(Traitors of Rome)

Любительский перевод

Над переводом работал: Нуржан «turk.legioner» (Астана)

«Изменники Рима» посвящены Анне и Мэлу Ричмонду, моим любимым теще и тестю. К сожалению, мы потеряли Мэла в те месяцы, когда писался этот роман. Нам не хватает его юмора и сердечной жизнерадостности каждого дня, которые ему подарила жизнь…

Действующие лица:

Квинт Лициний Катон: трибун, командующий Второй когортой преторианской гвардии

Луций Корнелий Макрон: старший центурион Второй когорты преторианской гвардии

Закаленный в боях легат-ветеран Гней Домиций Корбулон: командующий армиями восточной части Империи, которому поручена задача укротить Парфию, не имея для этого необходимых ресурсов

Аполлоний из Перги: агент командующего Корбулона и советник Катона. Очевидно проницательный и хитрый человек с непонятным прошлым

Луций: сын Катона, очаровательный мальчик, выросший среди солдат и, увы, усвоивший их язык…

Лициния Петронелла: невеста Макрона, ранее рабыня Катона. Крепко сложенная женщина с такими же твердыми взглядами

Кассий: одичавшая собака, спасенная в Армении, теперь преданная Катону и склонная пугать окружающих своей устрашающей внешностью

Вторая преторианская когорта

Центурионы: Игнаций, Николис, Плацин, Порцин, Метелл

Опционы: Пантелл, Пелий, Марцелл

Четвертая сирийская когорта

Префект Пакций Орфит: недавно назначен командиром подразделения

Страстный охотник за славой центурион: Мардоний

Опционы: Фокий, Лециний

Македонская кавалерийская когорта

Декурион: Спатос

Шестой Легион

Центурионы: Пуллин, Пизон

Опцион/и.о. центуриона: Марцин

Легионер: Пиндарий

Легионер Селен: неудачливый ветеран

Другие

Префект Клодий: энергичный командир Первой вспомогательной дакийской когорты, охраняющей границу в Бактрисе

Граникул: квартирмейстер в Бактрисе. Довольный садовод, надеющийся на мир

Царь Вологез: царь Парфии, «Царь царей», стремящийся внушить своим подданным, что цена предательства — мучительная смерть.

Хаграр из Дома Аттаран: принц Ихнэ, также известный как Ястреб пустыни, идущий деликатной поступью посреди смертоносного мира придворной политики Рамалан: капитан Царской дворцовой стражи

Демокл: капитан речного судна, который всегда ищет пути улучшить свое финансовое положение

Патракис: член экипажа речного судна

Перикл: трактирщик, желающий, чтобы его клиенты всегда оплачивали свои счета в полном объеме

Ордонес: представитель жителей Тапса

Центурион Муний: центурион во главе инженерного подразделения с неблагодарной задачей построить мост через бушующий поток

Мендасем Фарагей: профессиональный подстрекатель отребья

Легионер Борен: еще один подстрекатель отребья, который может оказаться не тем, кем кажется

— Вот они, — пробормотал центурион Макрон, глядя на дальнюю сторону тренировочного поля, где небольшое облако пыли указывало на приближение колонны солдат. Он закончил жевать конец веточки аниса и отбросил потрепанный кусок в сторону, а затем сплюнул, чтобы удалить волокнистую мякоть изо рта. Он повернулся и увидел своего командира, прислонившегося к стволу ближайшего кедра и дремлющего в тени. Трибун Катон был стройным мужчиной лет двадцати с небольшим. Его темные волосы накануне были коротко острижены, а щетина делала его похожим на новобранца. Во сне его лицо выглядело бы безмятежным и молодым, если бы не белый шрам, пересекающий поперек рваной диагональной линией лоб и правую щеку. Он был ветераном многих кампаний и выглядел соответствующим образом. Рядом с ним лежал его пес, Кассий, большое дикое с виду животное с жесткой коричневой шерстью. Одно из его ушей было искалечено в его прошлой жизни до того, как Катон спас животное годом ранее, когда они проводили кампанию в Армении. Он положил свою голову Катону на колени, и время от времени его хвост удовлетворенно взмахивал.

Макрон какое-то время молча смотрел на Катона. Хотя он отслужил вдвое дольше, чем молодой человек, он пришел к выводу, что опыт — это еще не все. У хорошего офицера также должны быть мозги. «И мускулы», — он мысленно добавил в свой список. Последнего Катону, возможно, не хватало, но он восполнил это смелостью и стойкостью. Что касается самого себя, Макрон с готовностью согласился с тем, что опыт и мускулистость были его главными качествами. Он улыбнулся, размышляя о причинах, по которым они с Катоном были близкими друзьями так долго. Каждый из них восполнял одно качество, которого не хватало другому. Это хорошо служило им почти пятнадцать лет, пока они сражались в кампаниях по всей Римской империи, от морозных берегов Рейна до жарких пустынь восточной границы. У этих двух офицеров был завидный послужной список и шрамы, свидетельствующие о том, что они проливали кровь за Рим.

Однако Макрон начал задаваться вопросом, сколько еще он сможет искушать богинь Судьбы. До сих пор они его щадили, но должно наступить время, когда даже их снисходительность иссякнет. Станет ли причиной его смерти удар вражеского меча, копья или стрелы, или что-то бесславное, вроде падения с лошади или болезни, но он чувствовал, что момент приближается. Еще больше он боялся калечащей травмы, которая оставит его неполноценным мужчиной до конца своих лет.

Он нахмурился при таких мрачных мыслях. Пять лет назад он бы никогда о таком и не подумал. Но теперь он чувствовал, что его мышцы были напряжены по утрам, а в конце тяжелого дневного марша у него возникала болезненная боль в коленях. Что еще хуже, он больше не двигался так быстро, как в расцвете лет. Это не должно вызывать удивления. «В конце концов», напомнил он себе, «он уже прослужил в армии более двадцати шести лет». Он имел право потребовать своего увольнения, получить награду и небольшой земельный надел, как причиталось ему, и выйти на пенсию. Но он решил не делать этого просто потому, что не мог представить себе жизнь вне армии. Это был его дом, а Катон и другие были его семьей.

Но теперь в его жизни появилась женщина.

Он улыбнулся, когда его разум наполнился образом Петронеллы: смелой, дерзкой и красивой — именно такую и ценил Макрон. Она была хорошо сложена, с темными глазами на круглом лице, и хотя ее язык мог быть острым, ее задушевный смех прогревал его сердце насквозь. Отчасти из-за нее, а отчасти из-за бремени своих лет Макрон все больше и больше думал об увольнении из армии. И все же он чувствовал себя виноватым, когда поймал себя на том, что подумывает подать прошение об отставке. Как если бы он предал людей под своим командованием и, что более важно, подвел своего друга, трибуна Катона.

Он бы еще обдумал это в деталях, но сейчас на это не было времени. Надо было работать.

Макрон прочистил горло, подходя к трибуну. — Господин, сирийские парни прибыли.

Катон открыл глаза и моргнул, увидев яркий солнечный свет прямо за ветвями кедра. Собака подняла голову и вопросительно посмотрела вверх. Катон коротко похлопал ее по шее, затем поднялся на ноги и расправил плечи, производя быстрый мысленный расчет. — Не очень то они торопились. Они должны были быть здесь в полдень, то-есть не меньше часа назад.

Оба офицера прищурились, глядя на сухую землю, простирающуюся от леса. Вспомогательная пехота Четвертой сирийской когорты шла по тропе, ведущей из города Тарс к тренировочному полю. Они были лишь одним из подразделений армии, которую собирал командующий Корбулон, чтобы вести войну с давним восточным врагом Рима, Парфией. Несколько вспомогательных когорт и два легиона находились в лагере под Тарсом, всего более двадцати тысяч человек. Катон подумал, что это была бы впечатляющая цифра, если бы не плохое качество подготовки большинства людей и их снаряжения. Следовательно, не могло быть и речи о начале кампании раньше весны. Тем временем Корбулон приказал своим людям усердно тренироваться, пока снаряжение и запасы продовольствия свозились для обеспечения армии в будущем походе.

Со своей стороны, сирийской когорте было приказано совершить шестнадцатикилометровый марш-бросок по местности, окружающей город, прежде чем отправиться на тренировочное поле, чтобы провести учебную атаку на линию укреплений, которую люди Катона возвели неподалеку от него справа. Она представляла собой дистанцию в сотню шагов от края до края с воротами по середине линии обороны. Преторианцы Второй когорты уже выходили из тени, чтобы занять свои позиции вдоль утрамбованного земляного вала, увенчанного деревянным частоколом. Перед ними был ров и предвратный мостик, завершавшие общую картину укреплений.

Катон окинул своих людей опытным взглядом и почувствовал знакомую волну гордости, захлестнувшую его сердце. Эти солдаты в своих выцветших белых туниках и пластинчатых доспехах, без сомнения, были лучшими людьми, служившими в армии командующего Корбулона. Они уже доказали свою ценность в боях в Испании и в кампании прошлого года в Армении. Мысль о последнем ослабила гордость Катона, когда он вспомнил о людях, которых он потерял, пытаясь посадить на армянский престол ставленника римлян. Триста выживших составляли чуть более половины того числа, которое вышло из своих казарм на окраине Рима, когда когорта была отправлена ​​на восток, чтобы действовать в качестве эскорта Корбулона. Когда они, в конце концов, вернутся в город, их семьи будут сильно опечалены, равно как и возникнет необходимость найти замену павшим для обучения.

«Надеюсь, — подумал Катон, — что процесс обучения пройдет быстрее, чем это было в случае с подразделениями с восточной части Империи». Слишком долго они служили гарнизонными войсками, поддерживая порядок среди местного населения и следя за сбором налогов. Очень немногие из них когда-либо участвовали в кампаниях, и им не хватало боевой подготовки и опыта. Корбулон провел последний год, собирая свои силы для предстоящего вторжения в Парфию, и многие из солдат были плохо экипированы и не были готовы к войне. Сирийские ауксилларии, наступавшие на преторианцев, были типичными для солдат низкого качества, бывших под командованием Корбулона.

Собака ткнулась носом в руку Катона, а затем вскочила, уперев длинные передние лапы ему в грудь, пытаясь лизнуть его лицо.

— Назад, Кассий! — Катон оттолкнул его. — Сидеть!

Тотчас же животное присело на задние лапы, все еще виляя кончиком хвоста.

— По крайней мере, хоть кого-то можно обучить, — сказал Макрон. — Я начинаю задумываться, не лучше ли нам иметь стаю собак, а не этих бездельников.

Офицер, ехавший во главе сирийской колонны, крикнул, когда он поднял руку, и солдаты остановились. Не дожидаясь разрешения, некоторые из мужчин опустили свои копья и щиты и склонились, задыхаясь. Командир развернул своего коня и поскакал обратно по колонне, ругая своих подчиненных и яростно жестикулируя.

Макрон покачал головой и сплюнул в сторону. — Тренировка сегодня — это очередное убожество, а?

Катон кивнул. Было достаточно легко представить себе хаос, который скоро накроет истощенных ауксиллариев. — Готовь наших людей. Я хочу, чтобы они максимально горячо встретили сирийцев, когда они пойдут в атаку. Им нужно понять, что мы не в войну играем. Лучше сейчас несколько ушибов и переломов, чем заставить их думать, что это будет легкая прогулка в Парфию.

Макрон ухмыльнулся и отдал римский салют, прежде чем зашагать прочь вдоль возведенного вала. Он остановился посередине и повернулся к преторианцам. Им было выдано учебное оружие: плетеные щиты, деревянные мечи и пилумы с тупыми деревянными концами. Хотя такое оружие предназначено для нанесения меньшего ущерба, чем настоящее, оно все же может наносить болезненные удары и травмы. Он поднял свой витис — трость из виноградной лозы — символ власти центуриона и похлопал головкой сучковатого жезла по ладони своей свободной руки, обращаясь к людям ясным, громким голосом, который он отработал до совершенства за долгие годы для обучения солдат и командования ими в бою.

— Время для небольшой тренировки, ребята! Там почти шестьсот ауксиллариев. В два раза больше, чем нас, но это все равно никчемные шансы для них, — он сделал паузу, чтобы позволить мужчинам усмехнуться и поскалиться. — Тем не менее, если хотя бы один из этих праздных ублюдков переберется через вал, то все центурии до последнего человека будут вычищать латрины в течение месяца. А поскольку остальных парней будут кормить сливами, вы так погрузитесь в дерьмо, что будете мечтать о свежем воздухе!

Преторианцы захохотали, и Макрон позволил им прочувствовать момент и в следующее мгновение взмахом витиса, он заставил их замолчать. — Никогда не забывайте, мы — Вторая преторианская когорта, лучшие парни во всей Императорской гвардии. А теперь давайте покажем этим сирийским бездельникам, почему!

Он с диким ревом рванул жезлом в ​​воздух, и преторианцы последовали его примеру, нанеся воображаемый удар закругленными наконечниками своих тренировочных пилумов в небо, проревев свой боевой клич. Макрон подбодривал их еще мгновение, прежде чем отвернулся и зашагал обратно, чтобы присоединиться к Катону и его собаке. Оставшееся ухо Кассия насторожилось при звуках криков, и теперь он снова встал на четыре лапы, его задняя часть покачивалась, а его пушистый хвост метался из стороны в сторону. Катон снял с пояса прочный кожаный поводок и привязал его к обшитому железом ошейнику собаки, пробормотав: — Ты не можешь есть сирийцев… Плохо для морального духа.

Крепко ухватив поводок, он выпрямился и посмотрел через открытое пространство на сирийцев. Центурионы и опционы были заняты выстраиванием своих людей в линию фронта напротив вала. Катон увидел, что шеренги были плохо выровнены, даже когда офицеры толкали и выстраивали вспомогательных пехотинцев на позицию.

Макрон стоял, положив конец трости себе на плечо, и глубоко вздохнул. — Трахни меня Марс, ты когда-нибудь видел такой поток дерьма? Я бы не стал ставить на то, что эти ребята смогут вырваться хотя бы из рулона мокрого папируса. Если они когда-нибудь выступят против парфян, им лучше молиться, чтобы враг покончил с собой смехом, иначе у них не будет и шанса. Металлический отблик на дороге позади сирийцев привлек внимание Катона, и он увидел несколько приближающихся всадников. Они были без головных уборов, но с блестящими нагрудниками. — Похоже, что Корбулон заинтересовался сегодняшними учениями.

Макрон стиснул зубы. — Тогда его ждет небольшое разочарование, господин.

Они наблюдали, как командующий и его штабные офицеры объезжают дальний фланг сирийской когорты, прежде чем отойти на небольшое расстояние для наблюдения. Катон взглянул на префекта, командовавшего ауксиллариями, и почувствовал краткий укол жалости к массивному и лысеющему мужчине. Пакций Орфит был достаточно приличным офицером. Он служил центурионом в легионе на границе с Рейном, прежде чем был назначен командиром сирийской когорты всего месяц назад, и только начал подготовку своих людей для предстоящей кампании. И теперь на него ложилось дополнительное бремя проведения боевых учений под пристальным вниманием своего командующего.

Когда когорта сформировалась в две линии по три центурии, Орфит спешился, снял свой щит и шлем с седельных лук и вооружился, чтобы возглавить строй. Как и преторианцы, ауксилларии были снабжены учебным оружием, которое было тяжелее их полевого снаряжения и, несомненно, только усиливало их очевидное истощение. Орфит подождал, пока штабная группа со знаменосцами и буцинаторами не займет свое место между двумя линиями, затем подошел к головной части своей когорты и отдал приказ наступать. Солнечные лучи на их шлемах поблескивали, когда строй двинулся вперед.

Макрон еще мгновение понаблюдал, прежде чем с неохотой отметить: — По крайней мере, они могут идти в ногу. Префект должен быть уже за это благодарен.

Катон кивнул и ткнул большим пальцем в сторону вала. — Лучше поднимайся туда с парнями.

— Ты не участвуешь в веселье, господин?

— Нет. Просто понаблюдаю.

Макрон пожал плечами, затем отсалютовал и побежал вдоль вала внизу, чтобы подобрать свое оружие и присоединиться к своим людям. Катон остался наедине с собакой. «Иногда», подумал он, «лучше было стоять в стороне от таких учебных тренировок, чтобы получить общее впечатление, так как было легко упустить важные детали, находясь в самой гуще событий». Он хотел увидеть со стороны, как его собственная когорта проявит себя во время учений.

Сирийские ауксилларии неуклонно сокращали дистанцию, а затем Орфит отдал приказ остановиться. Его люди подтянулись и выровняли свои шеренги под криками офицеров, прежде чем строй окончательно остановился и стал ждать следующей команды.

— Вторая центурия! Приготовиться к построению черепахой!

Кассий натянул поводок, и Катон оттащил его назад, наблюдая, как ауксилларии в центре линии фронта выстраиваются в колонну. Когда они были готовы, их командир выдвинулся в первый ряд и отдал приказ. — Построение черепаха!

То, что последовало за этим, было настолько плохо, как того и ожидал Катон. Те, кто стояли в первом ряду, должны были выставить свои щиты в сторону противника до того, как второй ряд поднимет их над головой, а затем каждый ряд по очереди. Вместо этого многие люди двинулись, чтобы поднять свои щиты, как только был отдан приказ, вызывая хаос, и врезаясь в людей вокруг них и сталкиваясь щитами с окружающими рядами. И снова воздух наполнился проклятиями и выкрикиванием инструкций младших офицеров, пытающихся восстановить порядок. В конце концов, Орфит был вынужден спуститься вниз по колонне, наблюдая за усилиями каждой шеренги по принятию строя. С вала донесся рваный хор насмешек и смеха, пока преторианцы наблюдали за ними.

Когда, наконец, последняя центурия была готова, Орфит вернулся на свое место и отдал приказ своей когорте продвигаться. Люди двух фланговых центурий начали расширять свои ряды, готовясь бросить свои тренировочные пилумы. В то же время они держали свои щиты так, чтобы их ободы закрывали большую часть их лиц. Оглянувшись на вал, Катон смог разглядеть гребень шлема Макрона, когда центурион поднял свое собственное копье и ждал, пока сирийцы подойдут на малую дистанцию. Насмешки и смех утихли, и на тренировочном поле воцарилась относительная тишина, когда люди с обеих сторон приготовились вступить в бой. Катон смотрел с профессиональным одобрением. Так и должно быть. Учения были серьезным делом. Именно качество их подготовки позволило армиям Рима доминировать на огромном пространстве Империи и побеждать варваров, которые смотрели на ее богатства с завистью.

— Готовьте пилумы! — проревел Макрон.

Мужчины на валу занесли назад руки и расставили ноги пошире, прежде чем метнуть пилумы. — «Они остановились, словно скульптуры атлетов», — подумал Катон, когда сирийцы подошли ближе, осторожно укрываясь за своими плетеными тренировочными щитами.

— Метай пилумы! — прокричал Макрон.

Преторианцы распрямили руки и бросили оружие в воздух с рваным хором кряхтения. Катон наблюдал за темными на фоне ясного неба «стрелами», направлявшимися к ауксиллариям. Солдаты в первом ряду остановились как вкопанные, вызвав нарушение строя, так как те, кто шел позади, врезались в передние ряды. Тем не менее, у них хватило времени нырнуть за свои щиты, пока тренировочные пилумы летели вниз. Их легкая конструкция и притупленные наконечники означали, что травм будет мало, но инстинкты ауксиллариев заставляли их колебаться и укрываться, как они это делали бы в реальном бою. Однако их офицеры должны были продолжать гнать их вперед.

— Не останавливаться! — проревел Орфит. — Продолжайте двигаться! Продвигайтесь!

Он высчитывал темп, пока черепаха продвигалась вперед, а фланговые центурии не отставали с обеих сторон. На валу новые пилумы передавались солдатам вдоль частокола, и преторианцы поднимали их, готовясь к новому залпу. Но нападавшие уже успели приблизиться к валу, их центурион справа от линии уже поднял меч и крикнул своим людям.

— Первая центурия! Стой! Пилумы на изготовку! Метай!

Поспешная последовательность приказов вызвала разрозненную реакцию сирийцев. Утомленные своим форсированным маршем, многие солдаты не могли бросить тренировочные пилумы достаточно далеко, и древки взрыхляли горсти земли у подножия вала или падали в ров. Катон решил, что меньше половины ударило по частоколу и по людям, стоящим за ним. Преторианцы подняли щиты, и древки с грохотом разлетелись в сторону, за исключением одного удачного броска, который попал одному из солдат в плечо. Он отступил на шаг, прежде чем потерять равновесие, и покатился по задней части вала в облаке пыли и рыхлой почвы.

Как только солдаты на другом фланге поняли, что их товарищи выпустили залп, они последовали их примеру с таким же небольшим эффектом. Напротив, второй бросок преторианцев был хорошо организован, и дротики с грохотом упали на щиты ауксиллариев с коротким грохочущим стаккато, в результате чего у некоторых из наиболее нервных людей щиты выпали из рук.

Орфит продолжал считать темп, пока вел черепаху к узкому мостику перед воротами, где стоял Макрон. По обе стороны единичные солдаты хватали тренировочные пилумы, лежавшие на земле в результате обмена залпами, и швыряли их обратно в противника, дополняя постоянный взаимный поток древков. Когда черепаха достигла мостика, Орфит приказал своим людям остановиться. И Катону стало интересно, что собирался делать префект дальше. Штурмовые лестницы находились в тылу среди резервной линии из трех центурий. Последовала короткая пауза, пока их вынесли вперед и пропустили через черепаху, готовые быть приставленными к валу для начала штурма. Тогда начнется схватка один на один между ауксиллариями и преторианцами, и он не сомневался, что его когорта, хотя и будет в меньшинстве, сможет удержать вал.

— Построиться в штурмовой пандус! — крикнул Орфит. Сразу же передовые ряды черепахи перебежали вперед и подняли щиты, упершись свободными руками в балки ворот. По мере того, как следующие ряды продвигались вверх, добавляя свои щиты и принимая более низкую позу, мост перекрывающихся щитов начал образовывать пандус, ведущий к частоколу.

Катон удивленно напрягся, а затем неохотно улыбнулся. Он не ожидал такого смелого маневра, особенно от подразделения, которому он был готов дать статус третьесортного. — «Ну-ну», — тихо подумал он, понимая, как долго они этому, должно быть, тренировались.

Некоторые преторианцы вдоль частокола были столь же удивлены и наклонились вперед, чтобы понаблюдать за Орфитом и его людьми, пока их офицеры не стали кричать, чтобы они не смотрели вниз.

— Похоже, наш друг Орфит более чем изобретателен. — Катон прищелкнул языком и погладил уши Кассия.

Собака повернула голову набок и быстро облизнула пальцы хозяина, а затем осторожно двинулась вперед, пока ее не задержал натянутый поводок.

— Не терпится вцепиться, а? Не в этот раз. Эти люди на нашей стороне, мальчик.

Катон снова сосредоточил свое внимание на валу. Новое построение было почти завершено, и центурия, которая следовала за черепахой, выдвинулась вперед, чтобы подняться по импровизированному штурмовому пандусу. Впереди их ждали преторианцы, нацелив тренировочные мечи через края плетеных щитов, готовые нанести удар. Но среди них не было и следа шлема с гребнем Макрона. Катон нахмурился, гадая, что случилось с его другом в тот момент, когда собака отвлекла его. Его сбили с ног? Или соскользнул с вала? В это было трудно поверить, так как Макрон обладал острым чувством опасности, свойственным ветерану, а также устойчивостью в пылу битвы. Так что же случилось?

Он заметил, что за воротами собралась группа солдат, в полцентурию или около того, плотным строем. А над ними их товарищи уже начали дуэль с первыми из ауксиллариев, которые достигли палисада, деревянные мечи ударяли по плетеным щитам, шлемам и обнаженным конечностям тупым деревянным «лезвием». Один из сирийцев уже пытался перелезть через частокол, чтобы закрепиться на проходе над воротами.

В этот же самый момент послышался рев, когда Макрон и преторианцы открыли ворота и устремились вперед, выкрикивая боевые кличи. Ауксилларии, составлявшие штурмовой пандус, расстроили свои ряды. Горстка мужчин, пробивавшихся наверх к битве, упала и скатилась в ров с обеих сторон, прежде чем строй рассыпался и превратился в смешавшуюся массу людей, изо всех сил пытавшихся удержаться на ногах. Затем Катон увидел, что ворота были открыты, и гребень Макрона покачивался над схваткой, в этот момент он и его люди двинулись вперед, отбрасывая нападавших и заставляя еще больше людей упасть в канаву. Префект Орфит попытался сплотить своих людей в конце дороги, но уже не было времени удержать их, поскольку преторианцы ворвались в их беспорядочные ряды. Катон в последний раз мельком увидел Орфита, прежде чем тот был сбит с ног, затем его люди развернулись и отступили перед натиском Макрона.

Кассий снова потянул за поводок. Он напрягся и жалобно посмотрел на Катона.

— Ты хочешь играть?

Собака завиляла хвостом, и Катон ослабил хватку. Кассий тут же рванулся вперед, поводок захлестал вслед из стороны в сторону.

Катон пожал плечами. — Какая случайность…

Многие преторианцы уже карабкались вниз оборонительных сооружений и устремились из ворот, преследуя отступающих сирийцев, грубо сбивая их с ног. Кассий мчался среди них, прыгая на людей с обеих сторон, пробираясь сквозь хаос. Катон смотрел еще мгновение, прежде чем двинуться вперед, прикрыв ладонями рот и глубоко вздохнув.

— Вторая преторианская! Стой! Довольно, парни!

Ближайший из его людей повернулся и послушно остановился. Те, кто находился дальше, должны были нанести последний удар своим противникам, прежде чем последовать их примеру, когда офицеры передали команду. Макрон отдал приказ центуриям строиться, затем с веселой усмешкой наблюдал, как сбитые ауксилларии с трудом поднимались на ноги, поднимая свое снаряжение и, спотыкаясь, поплелись через тренировочную площадку туда, где уже стояли остальные их товарищи, переводящие дыхание и с опаской поглядывавшие на преторианцев. Катон заметил гребень шлема префекта, когда Орфит сел и покачал головой. Он подошел к нему и, наклонившись, протянул руку. Орфит моргнул и прищурился, увидев нависшую над ним фигуру, прежде чем понял, что это был Катон.

— Похоже, твои люди не склонны брать пленных, трибун Катон, — выдохнул он, затем закашлялся, чтобы прочистить горло.

Катон усмехнулся. — О, они достаточно счастливы, чтобы брать пленных в качестве военных трофеев. Но, боюсь, было бесполезно щадить ваших ребят.

Они схватились за предплечья, и Катон поднял офицера на ноги. Орфит быстро отряхнулся, осматривая тренировочное поле и увидел, как последние из его людей похрамывают, чтобы присоединиться к остальным своим товарищам. Затем он взглянул на Корбулона и увидел, что командующий напряженно сидит в седле, а его офицеры с виду оживленно обмениваются комментариями в его сторону.

— Я не думаю, что командующий доволен тем, как прошла тренировка.

— Не воспринимай это слишком плохо, — ответил Катон. — Использование пандуса было изящным ходом. Я этого не ожидал.

— Но это не принесло нам много пользы, не так ли?

— Не в этот раз, — признал Катон. — Но вы выступили против моих преторианцев. И такие люди, как Макрон, знают почти все уловки из книги и знают, как им противостоять.

Раздался хор гневных криков с другой стороны тренировочного поля, и офицеры оглянулись и увидели, что Кассий оттеснил несколько человек в сторону и бегал вокруг них, покусывая любого, кто пытался вырваться.

— Не мог бы ты отозвать свою кавалерию, трибун? Я думаю, что он наделал достаточно хаоса.

Катон засунул два пальца в рот и пронзительно присвистнул. Кассий остановился и оглянулся. Катон снова присвистнул, и пес бросил на жертву последний взгляд полный тоски, а затем резко повернулся и бросился к своему хозяину.

— Я должен тебе выпивку, когда в следующий раз увижу тебя в офицерской столовой, — сказал Орфит. — Тебе и этому чертовому дикому человеку, центуриону Макрону.

Они обменялись кивками, прежде чем Орфит резко зашагал прочь, чтобы взять на себя командование своей когортой, пытаясь сохранить как можно больше достоинства. Кассий подбежал и резко остановился, его бока вздымались, когда его длинный язык высунулся из задыхающихся челюстей. Катон взял поводок и направился к Макрону, стоявшему перед преторианцами, выстроенными перед валом. Солдаты стояли непринужденно, плетеные щиты были составлены на землю, пока они смеялись и шутили.

— Хорошая работа, центурион. Это было быстрое решение.

Макрон ухмыльнулся. — Услышать такое из твоих уст, это безусловно похвала, господин. Конечно, мне и ребятам немного помогли. — Он похлопал Кассия по голове, за что был вознагражден лизанием рук.

— Есть травмы?

— Несколько синяков. Не о чем беспокоиться.

Катон удовлетворенно кивнул. — Хорошо.

Их прервал топот лошадиных копыт, когда командующий и его штаб подскакали и повернулись лицом к расстроенным рядам вспомогательной когорты. Корбулон выглядел старше своих сорока девяти лет: седой, с глубоко морщинистым лицом и широко опущенными уголками рта, из-за чего выражение его лица казалось кислым и суровым.

— Префект Орфит! — проревел он. — Собери своих чертовых людей! Я не допущу, чтобы они слонялись, как кучка зевак в праздничный день!

Несчастный префект отсалютовал, а затем приказал своим офицерам, чтобы солдаты выстроились. С громкими криками, щедрым использованием витисов и жезлов опционов, шаркая калигами, шесть центурий сирийской когорты заняли свои места и встали по стойке смирно под злобным взглядом их командующего. Когда, наконец, они выстроились, Корбулон щелкнул поводьями и направился на своем коне вперед строя. В его выражении лица можно было безошибочно определить, с каким презрением Корбулон смотрел на них. Он вернулся на свое прежнее место перед центром когорты, чтобы обратиться к ней.

— Это была самая нелепая демонстрация, которую я когда-либо видел от любого подразделения во всей римской армии, — объявил он резким, громогласным тоном. — Вы не только не смогли сохранить хоть какой-то приличный темп на марше, но и не смогли сохранить строй. О боги! Банда одноногих бродяг могла бы сделать это лучше. Если и это было не так уж плохо, то вы тащились на тренировочное поле, словно группа новобранцев в свой первый день. Насколько я могу судить, ваше снаряжение находится в плохом состоянии, и у некоторых из вас даже нет полного комплекта. Центурионы! Я хочу, чтобы вы занесли в списки имя каждого человека, который не явился в полном комплекте, положенном по уставу. Без исключений. Офицеров включая. Те, кто пришел не готовым к войне, будут спать под открытым небом до конца месяца, и им будут выдавать только ячменную кашу для питания. — Он повернулся в седле, показывая на вал. — Что же касается того, что со смехом можно назвать вашей атакой на подготовленную оборону, я клянусь перед Юпитером Наилучшим Величайшим, что стайка девственниц-весталок создала бы больше проблем врагу.

Некоторые из преторианцев рассмеялись, прежде чем резкие проклятия опциона не заставили их замолчать.

Корбулон на мгновение посмотрел на сирийцев, прежде чем продолжить их распекать. — Если это все, на что вы способны, выступая против парфян, я обещаю, что только один из десяти сможет пережить этот поход. Возможно, вы позабавили наших друзей-преторианцев, но могу вас заверить, что парфяне не будут смеяться, когда придут за вами. За вами и всеми остальными солдатами Восточной армии, которые всю жизнь сидели на своих толстых задницах в удобных гарнизонах.

— Жизнь была для вас слишком легкой, но теперь все изменилось, парни. Когда наступит весна, мы начнем вторжение в Парфянскую империю. Это будет величайшее испытание римской военной мощи на востоке со времен Марка Антония. Для тех, кто доживет до окончательной победы, добычи будет достаточно, чтобы сделать всех нас безмерно богатыми. Для тех, кто падет по пути, останется только безымянная могила на обочине пыльной дороги, которая скоро будет забыта. Такая судьба ожидает вас, если вы не сможете проявить себя намного лучше, чем вы только что это сделали.

— Слишком долго вы просто играли в солдат. Теперь вы должны отработать все полученные монеты Рима. Вы должны заработать их, проливая пот и кровь. Вы должны укрепить свое сердце и мышцы и упрочить свою решимость. Вы должны следить за своим снаряжением. Если ваши доспехи слабы и изношены, они вас не спасут. Если ваш клинок заржавел и затупился, он не убьет за вас. Если ваши калиги изношены, они не унесут вас далеко, и вы отстанете, чтобы враг схватил и прирезал вас. А противник, с которым мы сталкиваемся, возможно, самый грозный противник, с которым когда-либо сталкивался Рим. О, я знаю, некоторые говорят, что парфяне развращены и слабы, носятся в развевающихся одеждах и с накрашенными глазами, как женщины, но те, кто представляет их такими, глупы и станут легкой добычей врага. Не дайте себя обмануть: парфянин –

опытный воин. Он скачет так, как будто родился в седле. Он может стрелять верхом так же устойчиво и точно, как если бы он стоял на земле. Парфянская конница подобна течению реки. Она огибает препятствия и беспрепятственно движется дальше, пока ее путь не преграждает плотина. Мы будем этой плотиной. Мы будем линией скал, которую враг не сможет пройти. Даже мощь их закованных в доспехи катафрактов не сломит нас. На наших щитах, на наших копьях и мечах они разорвутся в клочья. И тогда мы одержим победу!

Корбулон сделал паузу, чтобы его слова проникли в сознание, прежде чем продолжить мрачным тоном. — Но этого никогда не случится, пока вы порочите репутацию Рима, как сегодня. Я не вижу перед собой солдат, достойных этого имени. Я вижу только ленивые ошметья некогда гордой когорты, люди которой чтили свое знамя и своего императора. Это должно измениться. Если этого не произойдет, вы все станете падалью для парфянских стервятников. Префект Орфит!

Командир когорты выступил вперед. — Господин!

— Это твои люди. Ты устанавливаешь стандарты. Если с этого момента они вновь потерпят неудачу, то это будет потому, что ты потерпел неудачу. А если ты подведешь меня, я тебя не пожалею. Я требую от своих офицеров самого лучшего. Если они не могут выкладываться на полную, им не место в моей армии. Это ясно?

— Да, господин!

— Тогда проследи, чтобы эти люди были обучены должным образом. Те, кто не соответствует требуемому стандарту, будут списаны без обычных отступных. Это касается всех остальных подразделений под моим командованием. Включая легионы, — он кивнул через плечо. — И преторианцев.

Катон и Макрон быстро переглянулись.

— Это заходит слишком далеко, — тихо сказал Макрон. — Это воспримут не особо-то благосклонно в наших рядах.

— И в Риме, как только об этом узнает Нерон, — добавил Катон. — Если есть один урок, который усвоил каждый император, так это то, что нельзя пренебрегать привилегиями преторианской гвардии.

— Тоже весьма верно подмечено, — с чувством ответил Макрон.

Корбулон бросил на когорту последний взгляд испепеляющего презрения, прежде чем крикнуть Орфиту: — Разойтись! — Затем, развернув лошадь, он ударил пятками, пустил ее в галоп и повел своих штабных офицеров обратно к главным воротам Тарса, пропав в вихре пыли.

Катон посмотрел вслед еще мгновение, прежде чем взглянуть на сирийцев. — Не совсем то вдохновляющее обращение, которое требовалось этим людям от своего командира.

— Это именно то, что им было нужно, — ответил Макрон. — Они — куча дерьма, и они это знают. Чем раньше Орфит придаст им форму, тем лучше.

Катон кивнул. — Корбулон был прав в одном. Если они не будут готовы, когда придет время встретиться с парфянами, то они уже почти мертвы.

Макрон хмыкнул. — На этой радостной ноте — каковы будут твои приказы, господин?

Катон ненадолго задумался. — Парням можно было бы заняться физической подготовкой. Прогони их вокруг города пару раз, прежде чем распустить.

— Да, господин.

— Увидимся, когда ты закончишь. И не жалей их, центурион.

— А разве можно по-другому?

Катон кивнул, дернул Кассия за поводок и направился к городским воротам с собакой, бегущей рядом с ним.

Макрон же повернулся к преторианцам, многие из которых все еще скалились по поводу учиненной сирийцам взбучке. То, что между подразделениями любой армии имелось конкурентное соперничество, было фактом. Легионеры чувствовали превосходство над ауксиллариями, вспомогательные когорты возмущались высокомерием легионов, и обе группы солдат ненавидели преторианцев. Если в ту ночь кто-нибудь из сирийцев столкнется с людьми Макрона в городских питейных заведениях, это неизбежно приведет к неприятностям. В этом случае единственное, что было важно для Макрона, это то, что преторианцы сегодня нанесли другой стороне чертовски хороший пинок под зад.

Он глубоко вздохнул, глядя на поредевшие ряды преторианской когорты, и, мрачно нахмурившись, проревел: — Чего вы, Плутон бы вас побрал, fellatores, ухмыляетесь? Вы не будете смеяться, когда узнаете, что вас ждет! Стройся! Щиты наверх! Готовься к маршу!

В то время как остальная часть армии жила в палатках в своих лагерях за пределами Тарса, Катон и его люди были расквартированы в городе, поскольку преторианцы были назначены личным эскортом командующего. Решение Корбулона отправить их в бой в прошлом году было рассчитанным политическим риском, а также военным, поскольку император весьма предсказуемо и нетривиально отнесся бы к потере одного из своих ценных гвардейских подразделений. Однако в то время в распоряжении командующего было так мало надежных людей, что такой шаг был вынужденным. Вторая когорта понесла много потерь, и не было никакой возможности заменить их новыми рекрутами, ввиду большой своей удаленности от Рима. Так что это было слабым утешением для Корбулона, узнать как мало людей осталось, готовых к дальнейшим боевым действиям. Поэтому он решил, что когорта будет участвовать в кампании рядом с ним и его штабом, вдали от непосредственного боя. Это могло расстроить центуриона Макрона, но было источником глубокого облегчения для его женщины, Петронеллы. Тем более, что она собиралась стать его женой.

Катон улыбнулся в ожидании свадебного торжества на следующий день. Это было бы достаточно мелкое дело. Помимо него и других офицеров когорты, было несколько человек из других подразделений, с которыми Макрон подружился, а также горстка местных жителей и пятилетний сын Катона, Луций.

Именно из-за Луция Макрон когда-то приехал на встречу со своей будущей невестой. Петронелла была нянькой мальчика, купленной для этой цели на невольничьем рынке в Риме. — «Свирепая и умная, она была именно той женщиной, которая нужна Макрону», — подумал Катон. Более того, она очень любила Луция, а он, в свою очередь, любил ее. Его мать умерла вскоре после его рождения, и, поскольку Катон отсутствовал в кампаниях большую часть жизни мальчика, между Луцием и его няней возникла прочная связь. Тем более, что она больше не была рабыней. Катон подарил ей свободу год назад, и они с Макроном жили вместе с ним в доме, который он снимал в Тарсе. И вот центурион наконец решил узаконить их отношения.

В течение последнего месяца Петронелла была занята радостной подготовкой к свадьбе, в то время как Макрон наблюдал за ней в состоянии замешательства, которое сменилось беспокойством, как только он оценил размер сумм, которые она тратила. Но, она объяснила, что такие вещи, как свадебная шелковая стола, цветы, пир, развлечения и благословение жреца императорского культа в Тарсе, стоили недешево, и тем более не были бесплатными. Катон с удивлением наблюдал, как его друг, бесстрашный ветеран стольких сражений, кротко пожал плечами и подчинился ее желанию. Казалось, что любовь смогла достичь того, чего так и не смогло ни вражеское оружие, ни варварские воины.

Катон свернул на улицу, ведущую с форума в сторону еврейского квартала и уютного дома, в котором его небольшое домохозяйство снимало комнаты. Полуденная жара была еще более утомительной в условиях города, и пот струился у него со лба, пока он шел, избегая небольших куч мусора и сточных вод, скопившихся на улице. Он обменялся приветствием с отрядом легионеров, которые обеспокоенно отпрянули в сторону, когда Кассий потянулся к ним. Пройдя через арку с вырезанным изображением меноры на лицевой стороне центральной глыбы, он вышел на небольшую площадь. Дом ювелира Юсефа находился с противоположной стороны, у входа располагались пекарня и магазин глиняной посуды. Подойдя ближе, он увидел, что Петронелла сидит на ступеньке недалеко от двери и пытается охладиться соломенным веером. Перед ней Луций играл со своими деревянными солдатами. Рядом с ним сидела маленькая темноволосая девочка в простой тунике. Катон узнал в ней дочь одного из соседей: девчушку, о которой Луций часто говорил как о своем друге, прежде чем он начал стесняться и стал отрицать, что не сам решил играть с девочкой, а это она сама за ним увязалась.

Петронелла встала, увидев своего бывшего хозяина, и махнула рукой в ​​знак приветствия. — Посмотри, кто здесь, Луций!

Мальчик поднял глаза и радостно улыбнулся, вскочив на ноги. — Кассий!

Кассий потянул за поводок, но Катон твердо удерживал его, пока он не остановился у дома серебряных дел мастера. Луций бросился обнимать собаку, длинный язык Кассия облизал все его лицо, а девочка же отпрянула. Катон хорошо понимал ее нервозность, учитывая размер и дикую внешность зверя.

— Ах, Кассий?! — театрально вздохнул он. — А как же поприветствовать своего отца?

Он склонился и взъерошил темные кудри Луция. Его сын небрежно обнял его, а затем продолжил гладить собаку по бокам. Катон взглянул на девочку. — А как сегодня маленькая Юнилла?

Она застенчиво улыбнулась в ответ, затем резко повернулась и поспешила прочь, бросившись в проход чуть дальше по улице.

— Что я сказал? — Катон нахмурился.

Петронелла засмеялась. — Это не ты, хозяин. Просто собака. Большинству горожан она сильно напоминает волка. Если бы я не знала его лучше, я бы также его опасалась. А теперь, Луций, собери свои игрушки. Пора зайти внутрь.

Мальчик в последний раз похлопал собаку по голове, а затем отпрянул, когда длинный язык снова скользнул к его лицу. Подняв свои деревянные фигурки, он последовал за остальными вверх по ступенькам к входной двери в дом ювелира.

Внутри был короткий коридор, ведущий в простой атриум, где неглубокий имплювий отражал часть света, исходящего из отверстия наверху. С четырех сторон располагались таблиний, жилые помещения и кухня хозяина. Комнаты, которые снимали Катон и Макрон, выходили окнами на небольшой сад во внутреннем дворике. Слабое журчание фонтана ласкало слух Катона, пока он шел в сад в перистиле, спускаясь по гравийной дорожке к имплювию, где плескалась вода. Он развязал поводок и опустился на одну из скамеек в тени увитой виноградной лозой решетки, окружавшей имплювий.

Луций поставил своих игрушечных солдатиков рядом с отцом, затем сел на мраморный край имплювия и закинул босые ноги в воду, слегка ими барахтая, чтобы остудить пальцы. Оглянувшись и с надеждой виляя хвостом, Кассий подождал, пока кто-нибудь с ним поиграет. Когда никто не оправдал его ожиданий, он тяжело сел у ног своего хозяина, затем опустил голову между лап и глубоко вздохнул.

— Как идут приготовления к большому дню? — спросил Катон.

Петронелла уселась на соседнюю скамейку и счастливо улыбнулась. — Думаю, все готово, господин.

— Ты думаешь? — Катон приподнял бровь и улыбнулся. — Лучше убедиться, пока центурион не вернулся. Как ты знаешь, он всегда любит точность и детали. Я бы не хотел повстречаться с этой стороной Макрона.

— О, он же кошечка, если ты знаешь, где его пощекотать. Кроме того, я думаю, что уже дала понять ему, кто в доме хозяин.

— Ты уверена, что сама не была центурионом в прошлой жизни? Либо им, либо префектом лагеря. Для красивой женщины и будущей жены ты, кажется, имеешь манеру поведения закаленного ветерана.

Выражение лица Петронеллы стало напряженным. — Проведя большую часть своей жизни в качестве рабыни, любой человек станет таким, хозяин.

— Но ты больше не рабыня. Ты свободна. Я больше не твой хозяин. Не называй меня так.

— Сила привычки, хозяин.

Они обменялись легкой улыбкой. Хотя она больше не была собственностью Катона, Петронелла, как и любой другой человек, который был освобожден, была вынуждена считать его своим покровителем на всю оставшуюся жизнь. В обмен на ее лояльность и периодические услуги он должен был обеспечить ее благополучие. «Конечно», размышлял он, «это был руководящий принцип. Многим это не удавалось. Некоторые хозяева относились к бывшим рабам как к ушедшим лишь на один шаг от их прежнего статуса. И многие рабы отплатили за доброту своего бывшего хозяина холодным презрением после того, как были освобождены. В некоторых случаях вольноотпущенники оказались настолько успешными в своих начинаниях, что накопили огромные состояния и стали намного богаче своих прежних владельцев. Тем не менее, они когда-то были рабами, и никакая красивая одежда или дорогие духи никогда не изменили бы их низкий статус в социальной иерархии Рима».

Если бы не императорское благоволение, которым пользовался его отец, Катона тоже постигла бы участь вольноотпущенника. А так он получил гражданство при условии, что он будет служить в армии. Но даже сейчас он задавался вопросом, сколько офицеров знали о его скромном происхождении и злословили по этому поводу за его спиной, несмотря на его вхождение в класс всадников. Не то чтобы у него было много причин беспокоиться о том, что о нем думают. Он заслужил свою репутацию, пройдя тяжелый путь, в отличие от тех, кто приобрел престиж просто фактом своего рождения. У него тоже была определенная степень богатства, поскольку он унаследовал поместье своего тестя, сенатора Семпрония. Был дом в Риме, фермерское поместье в Кампании и доход от аренды инсулы на Авентинском холме, до тех пор пока здание оставалось в строю.

И все же, несмотря на такое богатство, Катон не был доволен сравнительно роскошной жизнью в Риме. Хотя он родился и вырос в столице, он чувствовал себя подавленным после того, как вернулся после многолетних кампаний на границах империи. Зловоние миллиона людей и животных, живущих в такой близости, было невыносимым, и он был поражен самим собой, как он мог не осознавать этого раньше. Более того, на оживленных улицах он чувствовал себя зажатым, словно мешок с зерном, плотно уложенный в зловонный трюм старого грузового корабля. А потом возникла необходимость осторожно пробираться через лабиринт социальной и политической жизни Рима. Где непреднамеренное пренебрежение кем-то могло невольно сотворить врага на всю жизнь. А учитывая правильные связи во дворце или среди преступного мира Субуры, такой враг мог оказаться действительно смертельным. Катон мог быть зарезан на переполненной улице или отравлен на пиру, даже не зная, по какому поводу.

По всем этим причинам он предпочитал жизнь в армии, где человек знал, кто его враги, и мог рассчитывать на своих товарищей. По большей части, вынужденно признал он. Влияние Рима могло распространяться на самые дальние уголки империи до тех, чье влияние считалось угрозой императору и его советникам. Однако сейчас Катон был уверен, что он слишком незначителен, чтобы подвергаться риску из-за такого внимания. Этого нельзя было сказать о командующем Корбулоне. Он вполне мог быть прекрасным солдатом, хорошо служившим Риму и завоевавшим уважение тех, кем он командовал. Он мог даже быть совершенно преданным любому императору, восседающему на троне, но это не спасло бы его, если бы его сочли слишком успешным.

Катон горько улыбнулся про себя. Таков был парадокс Империи. Хорошие полководцы были необходимы для защиты Рима от его врагов, но если такие люди окажутся слишком хорошими, их легко могут посчитать за еще одного врага. В этом случае они будут лишены своего командования и проведут остаток своих дней в Италии под пристальным вниманием имперских шпионов. Если бы им повезло меньше, их бы обвинили в каком-нибудь преступлении, караемом смертной казнью, и казнили бы или предложили более достойный выход — покончить с собой.

— Тебя что-нибудь беспокоит, господин?

Катон поднял глаза и увидел, что Петронелла внимательно за ним наблюдает. Он выдавил улыбку и пожал плечами. — Ничего, кроме обычного бремени командования. Могу ли я еще чем-нибудь помочь тебе подготовиться к завтрашнему дню?

— Вы уже сделали более чем достаточно. Без вашей ссуды это не было бы большим праздником. Не то чтобы Макрон был против. Вы знаете, какой он, не ценит всей этой суеты. Просто я хотела подарить ему день, который бы он запомнил, господин. Я полагаю, что и твоя покойная жена хотела бы, чтобы ты получил такой же день.

Губы Катона сжались, когда он посмотрел мимо Петронеллы на сцену охоты, нарисованную на штукатурке стены позади нее. Он достаточно ясно вспомнил день своей свадьбы. Это было простое торжество, но в то время оно казалось идеальным. Только позже он обнаружил, что Юлия изменила ему, пока он воевал в Британии. Теперь воспоминания о свадьбе стали словно насмешкой для него.

Петронелла серьезно наклонилась вперед, неправильно уловив изменение выражения его лица. — Не волнуйтесь, господин. Я уверена, что Макрон и я сможем вернуть вам долг в ближайшее время. Он говорит, что у него есть много сбережений, хранящихся у банкира в Риме.

Катон улыбнулся. — Не беспокойся об этом. Ссуда ​​— это самое меньшее, что я могу сделать, чтобы помочь. Я предложил деньги в качестве подарка, но Макрон настоял на том, чтобы это была ссуда. Я должен вам обоим больше, чем кто-либо может когда-нибудь выплатить. Тебе за то, что вырастила Луция после смерти его матери. И Макрону за… что ж, за то, что сделал меня тем, кем я являюсь сегодня. Я обязан ему жизнью. Он помогал мне выбираться из более трудных ситуаций, чем я могу припомнить. Так что не беспокойтесь о том, чтобы вернуть деньги в спешке. Я могу выжить без этого.

— Возможно, господин. Но мы поступим как должно быть правильно с тобой и твоим сыном.

— Я знаю, что вы поступите именно так. Только не говори мне, что ты слишком утомилась подготовкой к завтрашнему дню, чтобы отказаться от того, чтобы приготовить нам что-нибудь вкусное на ужин. — Катон потер руки. — В конце концов, это будет последний пир Макрона в качестве холостяка.

Петронелла закатила глаза. — Не напоминай мне! Я все еще продолжаю слышать комментарии о том, что он отказался от своей свободы, был скован кандалами, отказался от других женщин…

— Поверь мне, в его глазах нет других женщин. Не сейчас, когда есть ты у него.

— Ой… — Она слегка покраснела и хлопнула руками. — В любом случае. Ужин. Да, я приготовлю что-нибудь особенное.

— Чертовски вкусно! — объявил Макрон, отодвигая тарелку из самосской глины и вытирая рот тыльной стороной ладони. Он посмотрел через садовый обеденный стол на Петронеллу с восхищением. Они ели в прохладе сумерек, в то время как стрижи метались по воздуху, питаясь насекомыми. — Что ж, сделка для меня решена. Я определенно женюсь на тебе.

— Как будто когда-либо было какое-то сомнение, — фыркнула она.

— Серьезно, — продолжил Макрон, — если ты можешь готовить ​​еду как эта…

— Мне немного помогли, — призналась Петронелла. — Один из ваших людей, Гирций. Он рассказал мне, что раньше он был поваром в доме сенатора.

Глаза Макрона слегка сузились. — Да что ты. И с каких это пор ты обмениваешься советами по стряпне с рядовыми легионерами?

— Тарс не такой уж и большой город. Я столкнулась с ним, когда покупала травы на рынке. Нечасто можно увидеть солдата, покупающего ингредиенты для готовки, так что мы поговорили. Он сказал мне, что в прошлогодней кампании тебе понравилось блюдо, и я попросила его поделиться рецептом.

— В прошлом году? — нахмурился Макрон.

— Блюдо из козлятины, — подсказал Катон. — Ночью произошла драка между одним из наших людей и армянином.

— Я помню… бедный Глабий. Он заслужил лучшую смерть.

— Верно, — печально кивнул Катон.

Наступило короткое молчание, пока они вспоминали человека, которого Катон был вынужден казнить за убийство одного из их союзников.

Петронелла откашлялась и помахала ложкой Луцию. — Я видела это, молодой человек!

Луций вздрогнул, а затем изобразил невинность широко раскрытыми глазами. — А что я сделал?

— Я уже говорила тебе, что не надо кормить этого паршивого зверя за столом. Я видела, как ты подсунул ему последний кусок мяса.

— Я не делал этого!

Она указала на собаку, сидящую на задних лапах рядом с мальчиком. Розовый язык Кассия скользнул по его морде, прежде чем он использовал его, чтобы ткнуть в Луция.

— Он голоден! — воскликнул Луций.

— Он всегда голоден. Он собака. Еда — единственное, о чем он когда-либо думает. — Петронелла сердито вздохнула и покачала головой. — В окружении людей и зверей, не такая уж большая разница. И что же делать бедной женщине? В любом случае, тебе пора спать, мой мальчик. Завтра будет напряженный день, и тебе нужно будет поспать. Более того, мне нужно, чтобы ты спал. Скажи спокойной ночи.

— Но еще рано! — возразил Луций. — А мне уже пять лет. Могу и не спать. Пожалуйста.

— Нет. Но если ты будешь хорошим мальчиком и будешь поступать так, как тебе говорят, я расскажу тебе историю после того, как укрою.

Луций перекинул ноги через скамейку и поспешил к Макрону, обняв его. — Спокойной ночи, дядя Макрон.

— Спи спокойно, солдат! — просиял Макрон, взъерошив мальчику волосы.

Луций вывернулся и подошел к отцу. Катон нежно улыбнулся — уже нельзя было ошибиться в изгибе челюсти, унаследованном его сыном от матери. Сердце Катона заболело от тоски, смешанной с чувством горького предательства. Он наклонился вперед, чтобы поцеловать Луция в макушку. — Иди спать. Будь добр к Петронелле, или я попрошу Макрона нагрузить тебя физическими упражнениями до конца месяца.

Луций радостно рассмеялся, увидев, что с ним обращаются как с одним из солдат своего отца. Он топнул ногами и отсалютовал. — Так точно, господин.

Катон изо всех сил пытался сохранить суровое выражение лица, отвечая на приветствие. — Разойтись!

Когда Петронелла увела мальчика от стола и оба офицера остались одни в саду, Макрон ухмыльнулся. — Он хороший мальчик. И однажды он станет прекрасным человеком, я в этом уверен.

— Я надеюсь, что это так. Было приятно провести с ним этот последний год. Как только Корбулон приведет нас в Парфию, я некоторое время больше не увижу Луция. То же самое касается тебя и Петронеллы. Катон потянулся к кувшину с вином и наполнил их чаши. — Она не сможет этому обрадоваться.

— Она выдержит, — ответил Макрон. — Если бы она так сильно настаивала на этом, я бы уже подал в отставку. Итак, я сказал ей, что это моя последняя кампания. — Он поднял чашу и сделал глоток. — Когда все закончится, я ухожу из армии.

— Я ожидал, что так оно и случится, — сказал Катон. — Мы с ребятами, конечно, будем по тебе скучать.

— Черт побери, они будут. Они будут чертовски довольны, если я наконец слезу с их спин.

— Ах да, ты же сторонник образцовой явки на парад и не упускаешь ни одной детали, это правда. Но они тебя уважают. Я знаю, что это так. А почему бы и нет? В армии не может быть много центурионов с таким послужным списком, как у тебя. Это дает ребятам уверенность следовать в бой за человеком, который, как они знают, первым вступит в битву и последним выйдет из нее.

Макрон пожал плечами. — Вокруг полно хороших центурионов. Ты легко найдешь кого-нибудь, кто заменит меня, парень.

— Я сомневаюсь в этом. Я прослужил достаточно долго, чтобы знать, что такие, как ты, действительно очень редкая порода, мой друг. Поистине, это будет печальный день, когда ты выйдешь в отставку.

Некоторое время они сидели тихо, пока последние лучи света не начали исчезать, а небо над черепицей не приобрело темно-бордовый оттенок. Одна звезда уже сияла над головой. Звуки голосов и грохот телеги на улице разносились в вечернем воздухе.

— Задумывались ли вы о том, что вы с Петронеллой будете делать, когда ты покинешь армию?

Макрон кивнул. — Мы говорили об этом. Я не смогу устроиться фермером на каком-нибудь участке болота, который мне выделит какой-нибудь клерк во дворце. Взамен возьму деньги. И тогда мы поедем в Британию.

— Я думал, что ты ненавидишь это место.

— Я ненавижу участвовать в тамошних походах, промерзая зимой и промокая до нитки в том, что они зовут летом. А туземцы — отвратительные проходимцы, которым я бы не стал доверять дальше моего плевка. Что до тех сумасшедших ублюдков-друидов… фанатики, большая их часть. Можно подумать, как будто они уже успели оценить преимущества принадлежности к империи.

Катон прищелкнул языком. — Что-то ты не преподносишь мне Британию как прекрасное место, где можно уйти на пенсию и провести остаток жизни со своей невестой.

— О, там достаточно мирно, где нам удалось усмирить местных мужеложцев и заставить их понять, что мы пришли сюда, чтобы остаться. Пока у нас за спиной есть верные племена, такие как атребаты, тринованты и ицены, мы в достаточной безопасности. И в Лондиниуме еще можно неплохо заработать, если мы быстро туда доберемся. Моя мать преуспевает в той гостинице, которую мы купили вместе, так что мы присоединимся к ней в бизнесе и сделаем все возможное. Пока у меня будет возможность потягивать вино и обмениваться историями с проходящими мимо солдатами, я буду достаточно счастлив.

— И ты серьезно так думаешь?

Макрон на мгновение задумался о своих перспективах, а затем осушил свою чашу. — Да. Обожаю армию. Это была моя жизнь. Но человек не может вечно оставаться солдатом. Нет, если он собирается делать эту работу должным образом. Я чувствую, как напрягаются мои конечности, парень. Я не такой быстрый и не такой сильный, как раньше, и с этого момента будет только хуже. Лучше я уйду, прежде чем подведу себя или парней. Я бы предпочел, чтобы меня запомнили таким, какой я сейчас, а не каким-то иссохшим старым горшком, который даже не может угнаться за долбанными новобранцами, отставшими на марше. Итак, одна последняя кампания, и тогда я закончу, и я и жена начнем новую жизнь в Лондиниуме. Предполагая, конечно, что они с моей матерью смогут подружиться.

Катон познакомился с матерью Макрона несколько лет назад. Действительно грозная женщина. Он криво улыбнулся. Теперь, когда он подумал об этом, он понял, что у них с Петронеллой было много общих качеств. Это может хорошо сработать для мечты Макрона о семейном счастье или в равной степени может стать причиной ожесточенного конфликта. Было бы интересно услышать, как две женщины всей его жизни поладят друг с другом. Или нет.

— Что ж, центурион, я искренне надеюсь, что ты обретешь мир и счастье, которых заслуживаете ты и Петронелла. Конечно, ей придется сообщить эту новость Луцию.

— Думаю, еще не в этот год или два. К тому времени он будет достаточно взрослым, чтобы справиться.

— Предполагаю, что так, — с сомнением ответил Катон. Петронелла была няней мальчика с первых месяцев его жизни. По правде говоря, она была ему даже ближе, чем мать. Расставание станет тяжелым испытанием для его сына.

— Кроме того, — продолжил Макрон, — Ты скоро найдешь себе другую женщину. Ты завидный жених.

Он поднял кувшин с вином и слегка покрутил его. Он был почти пуст. Поровну разделив то, что осталось, Макрон поднял чашу.

— Тост за нашу последнюю совместную кампанию. Пусть Марс сокрушит наших врагов, и пусть Фортуна наполнит наши сундуки добычей.

— Я выпью за это.

Они осушили свои чаши, но Катона не радовала перспектива конца предстоящей кампании. Луций мог потерять кого-то, кого он считал матерью, а Катон терял кого-то, кто был для него братом и отцом. И когда наступит момент, уже невозможно будет не горевать. Он попытался избавиться от мрачной мысли. Он не имел права обижаться на Макрона за его право на счастье, которое Петронелла привнесла в его жизнь. Это было недостойное чувство, и он решил в полной мере разделить радость своего друга, когда на следующий день пара поженилась.

С первых же лучей солнца дом был поглощен неистовой деятельностью. Петронелла проснулась и была одета в розовый цвет заката, раскинувшегося над восточным горизонтом. Быстрого тычка под ребра было достаточно, чтобы Макрон проснулся, хотя и не без угрюмого ворчания и трения глаз.

— Вставай, любовничек, — весело поприветствовала она его. — На кухне есть ячменная каша, чтобы подготовить тебя к работе на день. Первым делом спустись на форум и постригись, а затем возьми тунику и тогу у валяльщика напротив бани. Убедись, что он хорошо поработал, и заплати ему четыре сестерция, и ни ассом больше. Потом ты можешь заказать хлеб на обратном пути к дому. Скажи пекарю, что я хочу, чтобы он был доставлен сюда, не позднее полудня. О, и не забудь свинью!

— Свинью? — Макрон выглядел сбитым с толку.

— Для жертвоприношения. Она в списке. — Она протянула ему вощеную табличку со своим неуклюжим почерком с подробным описанием необходимых хлебов и выпечки, а также церемониального торта из полбы. Она приподняла бровь. — Какие-то вопросы?

Макрон расправил плечи и поморщился, когда хрустнул сустав. «Хрен тебе на, я думал, что я должен отдавать приказы». Он закашлялся, чтобы прочистить слизь из горла, затем встал и отсалютовал. — Нет, госпожа! Что-нибудь еще, госпожа?

Петронелла склонила голову набок и помахала пальцем. — Поменьше надувай щеки, мой друг. Или ты запомнишь свою первую брачную ночь по совершенно неправильным причинам, — она ​​сделала недвусмысленный жест, раздавив что-то воображаемое в руках.

Макрон поморщился. — Как прикажешь, моя возлюбленная.

— Вот так уже лучше. — Она наклонилась к нему и поцеловала его в лоб. Макрон нащупал ее зад, она отступила и отбросила его руку. — Нет времени на это. Есть работа, которую нужно сделать. Встать, солдат!

Макрон спустил ноги на пол и зевнул. — А что будет делать моя возлюбленная, пока я буду отрабатывать ее список, интересно?

Она стояла в дверном проеме, положив руки на бедра, и нахмурилась. — Твоя возлюбленная будет кормить господина Луция, мыть, расчесывать и одевать его. Затем она будет расставлять столы и скамейки в саду, печь пироги, пирожные и булочки с медом, жарить дюжину цыплят и несколько кусков баранины, а еще жарить сосиски. Затем она нарежет все приготовленное мясо и разложит по подносам и тарелкам. После этого она установит цветы и венки вокруг решеток, подметет плиты и счистит птичье дерьмо с края фонтана. И как только это будет сделано, она сможет сделать небольшую передышку перед тем, как принять ванну, причесать волосы к свадьбе и заставить себя сладко улыбнуться, когда гости начнут приходить. Доволен? — не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Макрон приподнял бровь. — Трахни меня Юпитер Наилучший Величайший, я всего-лишь только спросил…

Когда Катон поднялся немного позже, дом мастера серебряных дел наполнился грохотом посуды, скрипом переставляемой мебели, болтовней и смехом, перемежающихся громким голосом Петронеллы, которая давала указания и отвечала на вопросы. Было что-то в ее тоне, что указывало на то, что Катону, возможно, было бы лучше не ходить на кухню, чтобы попросить завтрак и свежевыстиранную тунику.

Вместо этого он надел свою вчерашнюю одежду и осторожно прошел мимо кухни в атриум. Там он нашел Луция, сидящего на краю имплювия, ногами топающего по мелководью. Он был одет в свою лучшую тунику — одежду из тонкого хлопка, окрашенного в темно-синий цвет. Его волосы были аккуратно причесаны и смазаны маслом, с локонами по краям. Он поднял руку, чтобы почесать голову, а затем резко убрал ее, услышав шаги отца.

— Следуешь приказу не трогать волосы, а? — усмехнулся Катон.

Луций возмущенно кивнул. — Петронелла сказала, что если я все испорчу, то прольется кровь. Я не люблю ее, когда она такая.

— Это пройдет. Ей сегодня нужно многое успеть организовать. Я обещаю, когда все будет готово, она снова станет милой Петронеллой.

Луций засомневался. — Она как фурия, отец. Ты знаешь, те женщины из истории, которую ты мне рассказал.

— Я должен быть осторожен с тем, какие истории я буду рассказывать тебе впредь, — Катон бросил на него быстрый взгляд. — Ты ей этого не говорил, правда?

Луций покачал головой, и Катон облегченно вздохнул.

— Я голоден, отец.

— Голоден? Ты не завтракал?

Мальчик покачал головой, и его маленькие плечи поникли. — Она забыла. И когда я начал спрашивать, она рассердилась и велела подождать здесь. Прошла уже уйма времени. Так что я все еще голоден.

— Я тоже, — Катон оглянулся. Голос Петронеллы превратился в вопль, когда она ругала одну из женщин, которых она наняла, чтобы помочь ей в этот день.

Он присел на корточки перед Луцием и тихо заговорил. — Думаю, было бы лучше, если бы мы вышли и позавтракали сами. Как тебе это?

Луций поднял глаза, его темные глаза светились от удовольствия. — Можем ли мы пойти в «Чашу Креза», отец?

Катон был поражен этим предложением. Дешевая забегаловка была излюбленным местом солдат, расквартированных в Тарсе, благодаря дешевой же еде и вину, более дешевым женщинам и шумной атмосфере. — Откуда ты знаешь об этом месте?

— Дядя Макрон и Петронелла водили меня туда.

— Это действительно так?

Мальчик кивнул. — Это было весело.

— Бьюсь об заклад.

— Пожалуйста, отец! — Луций потер живот. — Я так голоден.

— Ну, тогда хорошо. Пошли.

Они вышли из дома и тихо закрыли за собой дверь. Улица уже была заполнена людьми, в основном направлявшимися к главному рынку города. Несколько телег, запряженных мулами, грохотали среди пешеходов, и Катон взял сына за руку, чтобы убедиться, что он сможет безопасно вести его и не потерять в толпе. К счастью, Луций был все еще в том возрасте, чтобы не стесняться этого, и Катон почувствовал, как мальчик крепче сжал его руку, когда они двинулись в путь. Он улыбнулся, и его сердце переполнилось отцовской привязанностью.

По обе стороны улицы кричали зазывалы, рекламируя свои товары и пытаясь заманить покупателей в свои магазины. Кислый потный привкус человеческих тел смешался с успокаивающим запахом пекарен и чувственным соблазном ароматов духов и специй. Луций очарованно смотрел вокруг на бесчисленное множество цветов одежды, его взгляд задерживался на более экзотических людях, которые проходили мимо: в основном восточные люди были одеты в яркие одежды.

Когда они вдвоем вышли с затененной улицы на рыночную площадь, они были поражены ярким солнечным светом и шумом, исходившим от рядов торговых палаток. Ближе всего к ним была нижняя площадка, на которой слуги аукциониста расставляли группу людей для первого раунда торгов. Было две группы: первая состояла из нескольких хорошо сложенных мужчин в простых туниках и сандалиях. Вторая состояла из аккуратно одетых мужчин и женщин, предназначенных для богатых семей Тарса. Когда они с Луцием проходили мимо, Катон взглянул на первую группу. Двое из них были молоды и мускулисты, и их вполне можно было бы избавить от бесконечного труда в валяльной или каком-нибудь фермерском хозяйстве с цепом в руках, если бы им посчастливилось быть купленными одним из владельцев местных школ гладиаторов. Он собирался уходить, когда его внимание привлек последний человек в очереди.

Ему было лет пятьдесят, у него были вьющиеся серебристые волосы и морщинистые черты лица. У него было жилистое телосложение, он стоял, расправив плечи и расправив грудь, гордо выпячивая подбородок, и надменно смотрел на людей на улице. На правом предплечье у него была характерная татуировка в виде небольшого шлема. Знак посвященного третьей степени в культе Митры был достаточно распространен в легионах, и у этого человека, несомненно, была осанка солдата.

Катон остановился перед ним и оглядел его с головы до ног. Как только аукционист заметил римлянина, осматривающего его «товары», он подбежал и поклонился в знак приветствия, прежде чем заговорить на латыни с акцентом.

— Я вижу, ваше внимание привлек Фламиний, мой дорогой господин. Ясно, что вы человек превосходного и проницательного суждения. Он раб. Он может быть стар, но он крепок и в нем еще много лет хорошей службы, — он наклонился к рабу и похлопал его по твердому плечу. Мужчина не вздрогнул и никак не отреагировал. — Как солдат, стоящий по стойке смирно на плацу, — подумал Катон. Аукционист указал на ноги раба. — Как видите, мой дорогой господин, он в прекрасной форме и будет отличным подспорьем в поле. Или, возможно, как грузчик или носильщик. Да, и возможно, потому что как я полагаю, что вы один из прекрасных римских солдат, украшающих наш город своим присутствием… Или, может быть, телохранителем вашего дорогого маленького мальчика, — он лучезарно улыбнулся Луцию и протянул руку, чтобы взъерошить его волосы, но мальчик судорожно отодвинулся, представив острый язык Петронеллы, с которым ему совсем не хотелось бы столкнуться, в случае если ее аккуратная укладка будут испорчена.

— Какая у тебя история? — напрямую обратился Катон к рабу.

Прежде чем он успел ответить, аукционист быстро встал между ними. — Фламиний прибыл с остальным грузом из Вифинии, господин.

— Я сам поговорю с ним, — кратко прервал его Катон.

Аукционист на мгновение замолчал, а затем кивнул. — Если вам понадобится дополнительная информация об этом человеке или о ком-либо из других, для меня будет честью помочь вам, мой дорогой господин.

Он отступил на два шага, снова склонил голову и пересек помост к своему стулу недалеко от аукционного блока.

— Кто ты, Фламиний? — спросил Катон. — Думаю, у тебя выправка легионера.

Раб невозмутимо ответил на его взгляд, и Катон почувствовал, что человек его оценивает, прежде чем он ответил. — Я был легионером. Двадцать шесть лет в Четвертом скифском, прежде чем меня отправили в отставку. С честью.

— Так как же ты оказался рабом на аукционе?

— Потому что какой-то сенаторской сволочи приглянулась моя ферма. Я не стал продавать, поэтому он позаботился о том, чтобы дела у меня шли плохо. Я залез в долги, и моя семья разорилась. Я продался, чтобы погасить долг, так что, по крайней мере, моя жена и дети свободны. Насколько мне известно. Такова моя история, господин. Вот и все, — заключил он с понятной горечью.

Катон покачал головой. — Это печальная история, мой друг.

— Значит, и ты легионер?

— Мой отец — преторианец! — чирикнул Луций. И трибун.

Фламиний инстинктивно попытался встать смирно, и кандалы со стуком звучно ударились о его натертые лодыжки, заставив его вздрогнуть. — Простите, господин. Я не осознал этого. Думал, что ты штатский.

Катон печально покачал головой. — Это не способ для бывшего легионера закончить свои дни.

Фламиний пожал плечами. — Фортуна играет в свои игры, господин. У меня было несколько хороших лет в строю. Мне просто не повезло встретиться с какой-то высокомерной мокрой щелкой, которая хотела добавить мою землю к своим обширным угодьям.

Луций потянул отца за руку. — А кто такая высокомерная…

— Тот, кто должен знать, что нельзя обманывать старого солдата и лишать того, что он честно заработал, — поспешно сказал Катон. Он застыл на мгновение, сожалея о неудаче старого солдата. А состояние Фламиния, скорее всего, могло стать еще хуже. Он был слишком стар, чтобы его купил ланиста или чтобы быть хорошим телохранителем. У такого раба было мало перспектив. Он закончил бы свои дни, упорно работая до смерти. Если только его положение не изменится…

Катон резко повернулся к аукционисту.

— Ты! Подойди сюда!

Аукционист жевал булочку с семенами. Он быстро положил ее на табурет и смахнул крошки с передней части своей туники, поспешно пересекая помост. — Мой дорогой господин, чем я могу помочь?

— Этот мужчина. Какую цену он получит?

Аукционист поджал губы и приподнял бровь. — Кто может сказать, господин? В конце концов, это торги. Любой может сегодня назначить цену такому человеку в такой ситуации, мой дорогой господин!

Катон нахмурился. — Избавь меня от торговых трюков. Сколько?

Другой мужчина на мгновение заколебался, оценивая римлянина и пытаясь вычислить, сколько он может себе позволить. — Четыреста денариев были бы справедливой ценой за Фламиния, господин.

Катон в свою очередь насмешливо фыркнул. — Чепуха. Он и вполовину того не стоит. Еще несколько лет, и этот человек ни на что не сгодится. Он станет просто еще одним ртом, который нужно будет кормить вдвое дольше, прежде чем он, наконец, закончит. Я дам тебе за него сто пятьдесят. Это больше той цены, которую ты за него выручишь на торгах, и ты это знаешь.

Подобострастное выражение лица аукциониста исчезло. — Двести пятьдесят, и он твой.

Катон хмыкнул и повернулся, чтобы взвалить Луция на плечи. — Пошли, сынок. Этот толстый дурак зря тратит наше время. Пойдем.

— Двести двадцать пять, господин!

Катон заколебался. — Сто восемьдесят. И ни на один денарий больше.

— Да нет же, господин! Он точно стоит большего. Как минимум двести.

— По рукам! - Катон протянул ладонь и твердо схватил руку аукциониста. — Значит двести.

Аукционист стиснул зубы и кивнул. — Вы можете заплатить моему помощнику. Вон там, за помостом.

— Нет. Я хочу, чтобы он был доставлен в мой дом. Ты знаешь Юсефа, мастера по серебряным украшениям? — Катон указал на улицу, ведущую к дому.

— Я его знаю.

— Приведи раба завтра утром. Тогда я приготовлю деньги.

Аукционист потер руки. — Залог — это обычное дело, мой дорогой господин.

— Я командир преторианской когорты командующего Корбулона. Даю слово, деньги будут выплачены тебе, — Катон уставился на мужчину, осмелившегося бросить ему вызов. Другой мужчина сглотнул и неохотно кивнул.

— Слово римского офицера бесценно, дорогой господин. Как пожелаешь.

Катон взглянул на Фламиния и уловил проблеск чувства на лице мужчины. «Это могло означать благодарность», — подумал он. Или обиду. Сказать было невозможно. Он откашлялся и кивнул рабу. — Увидимся завтра.

— Да, господин.

Когда аукционист направил Фламиния к загонам за помостом, Катон отвернулся и продолжил свое продвижение по краю рынка, направляясь к «Чаше Креза» на перекрестке на дальней стороне. Он крепко держал Луция за щиколотки, а его сын сложил свои маленькие ручонки на макушке Катона, чтобы лучше держаться.

— Почему ты купил этого человека, отец?

Катон на мгновение задумался. На самом деле он был оскорблен перспективой продажи ветерана в рабство. Он прослужил достаточно долго, чтобы знать многих людей, которые рисковали своей жизнью ради Рима и своих товарищей. Именно последнее значило для него больше всего. Солдаты заботились друг о друге. Это были самые священные узы из всех. Лучше, если Фламиний будет взят на службу к Катону, чем если он будет работать до смерти на полях или в шахтах. Луций был слишком молод, чтобы все это понимать.

— Мне нужен кто-то, кто заменит Петронеллу теперь, когда она выходит замуж за Макрона.

— Она оставляет нас? — с тревогой спросил Луций.

— Нет, — заверил его Катон. — Но нам понадобится кто-то, кто позаботится о тебе и научит тебя тренироваться и сражаться. Старый солдат — лучший человек для этой работы.

— А что насчет дяди Макрона? Он же тоже старый.

Катон рассмеялся. — Я бы не стал это говорить ему в лицо, будь я на твоем месте.

— Это заставит его сердиться, отец?

— Ты даже и представить себе не можешь как…

Катон шагал следом за узкой телегой с мулом и проследовал за ней через толпу, пока они не достигли арочного входа в «Чашу Креза». Искусно нарисованное изображение улыбающегося человека, поднимающего огромную золотую чашу, украшало стену у арки. В дальней стороне был большой двор, заполненный столами и скамейками. Слуги суетились взад и вперед с кувшинами с вином и гроздьями дешевых чашек или подносами с тушеным мясом и буханками хлеба.

Большинство первых клиентов уже позавтракали, и за столиками было много места. Катон снял Луция с плеч и, понимающе улыбаясь, оглянулся, увидев знакомую фигуру, сидящую в самом дальнем от входа углу. На его столе рядом с большим кувшином с вином лежал аккуратно связанный узелок ткани. Катон увидел, что волосы мужчины были подстрижены и уложены так же аккуратно, как и у Луция, а утонченный вид дополняла только что выбритая челюсть. Рядом с ним, привязанная к ножке стола, сидела свинья, оглядывая людей во дворе со скучающим выражением на рыле.

— Давай присоединимся к дяде Макрону, ладно?

Пока они шли через двор, Макрон продолжал смотреть в свою чашку, с которой осторожно отпивал.

— Это новое домашнее животное, дядя Макрон?

Центурион вздрогнул и виновато поднял глаза и увидел, что мальчик указывает на свинью.

— Домашнее животное? — он взглянул на свинью, которая посмотрела на него и хрюкнула. — Э, нет. Не домашнее животное.

Луций вырвал руку из хватки отца и наклонился к свинье, похлопав ее между ушей. Свинья потерлась мордой о нижнюю сторону руки мальчика.

— Я ему нравлюсь!

— Это она, — сказал Макрон. — И я бы не стал с ней слишком дружить. Она не не останется с нами надолго.

— Ой, — разочарованно ответил Луций. — Разве мы не можем оставить ее?

— Думаю, это вопрос к Петронелле. В любом случае, что вы двое здесь делаете?

— Пришли на завтрак, — сказал Катон. Он взглянул на прилавок в задней части двора и жестом пригласил одну из служанок. — Сейчас мало надежды на то, что нам накроют дома. Не возражаешь, если мы присоединимся к тебе?

— Пожалуйста, вперед.

Катон присел на скамейку напротив Макрона, а Луций сел на краю и продолжал суетиться со свиньей.

Когда пришла служанка, Катон заказал хлеб, бараньи отбивные и немного разбавленного вина. Он указал на кувшин с вином Макрона. — Может еще один?

— Лучше не надо. Если она подумает, что я пьян, будет кровь.

Когда девушка поспешила обратно к стойке, Катон на мгновение взглянул на своего друга. — Есть сомнения?

Макрон нахмурился. — Нет. Никаких. Она женщина моей мечты. Просто… что ж, это большая перемена в моей жизни. Я не знаю, что и думать.

— Как бы то ни было, я думаю, что Петронелла идеально подходит для тебя. Ты счастливчик, друг мой.

— Я знаю.

Наступило короткое молчание, прежде чем Катон наклонился вперед на локтях и скрестил руки. — Так в чем проблема? Очевидно, что тебя что-то беспокоит.

Макрон вздохнул. — Ты видишь меня женатым человеком? Честно? Я солдат. Это все, что я когда-либо знал. Как будто я не могу вспомнить, кем был еще. А теперь я собираюсь провести свою последнюю кампанию, а затем бросить все, чтобы пойти и управлять той гостиницей в Лондиниуме. Это чертовски большая перемена в моей жизни, вот что это такое.

— С тобой все будет хорошо. Я уверен в этом. К тому же ты не можешь быть солдатом вечно. Лучше всего остановиться на пике, пока ты еще в хорошей форме и у тебя есть большая часть зубов… которых у тебя может и не стать, если ты будешь прятаться здесь, и не вернешься домой, чтобы помочь с приготовлениями.

— Я помогаю с подготовкой, тем что не слоняюсь под ногами, — улыбнулся Макрон. — Нет смысла предоставлять моей женщине еще одного человека, на которого можно орать.

Они вместе посмеялись, прежде чем служанка вернулась с подносом над головой, изо всех сил стараясь не быть ощупанной посетителями по пути. Она поставила его на стол, раскрыв содержимое деревянного блюда, заполненного жареными кусками баранины, и корзиной с маленькими буханками хлеба. Там был также кувшин с разбавленным вином и три чаши. Катон достал кошель и оплатил заказ, а так как это был праздничный день, он добавил денарий в качестве чаевых. Ее глаза расширились, и она пробормотала благодарность, прежде чем оглянуться и сунуть серебряную монету в маленький кошелек, висящий у нее на шее. Когда она поспешила прочь, Макрон прищелкнул языком.

— Щедро с твоей стороны… В последнее время ты был очень щедр к нам. Мы с Петронеллой недостаточно поблагодарили тебя за ссуду.

— Мне только в радость, — ответил Катон и понял, что он имел в виду именно это. У него не было стремления жить в бесполезной роскоши, и его принципам соответствовало использование его вновь обретенного богатства, чтобы время от времени помогать другим.

Он налил себе и Макрону полные чаши вина, затем налил маленько в чашу Луция, прежде чем передать ее своему сыну. — Убедись, что ты все выпил, — проинструктировал он. — Тогда тост. За центуриона Макрона, лучшего солдата римской армии и Петронеллу, лучшую жену, которую только может пожелать солдат. Желаю им долгой и счастливой жизни вместе!

Все трое подняли чаши и выпили. Затем они приступили к трапезе в том счастливом настроении, которое разделяют мужчины-заговорщики, когда знают, что вместо этого им следует заняться домашними делами. Когда еда была съедена и Луций использовал последний кусок хлеба, чтобы вытереть сок с тарелки, Катон откинулся на спинку кресла с довольным выражением лица.

— Думаю, пора идти. Прежде чем Петронелла пришлет кого-нибудь искать нас.

Они встали из-за стола, и Макрон отвязал свинью, прежде чем вывел небольшую группу со двора. Затем с Луцием посередине, сжимающим их руки, и Макроном, ведущим свинью на поводке, счастливая троица направилась обратно в дом ювелира.

Первосвященник храма культа императора отвернулся от небольшого факела, зажженного им на домашнем алтаре, и поднял руки. — Если пара преклонит колени, я буду молить богов о благословении…

Макрон опустился на маленькую подушку перед жрецом, в то время как Петронелла приподняла край своей столы так, чтобы она не зацепилась за ее колени, когда она опустилась на них. Когда оба встали на колени по своим местам, жрец возложил руки им на головы и подождал, пока все гости не успокоятся, и единственный шум исходил от слабых звуков улицы снаружи и довольного сопения свиньи, что совсем не соответствовало тому факту, что она наслаждалась своими последними мгновениями жизни.

— Могущественный Юпитер Наилучший Величайший — начал священник глубоким тоном и слегка нараспев, — мы собрались здесь в этот день, чтобы засвидетельствовать бракосочетание центуриона Луция Корнелия Макрона и Лицинии Петронеллы. Оба добровольно согласились вступить в этот брак, и патрон Петронеллы дал ей разрешение выйти замуж. Мы просим, ​​чтобы этот союз был счастливым и прочным, и во имя Цереры, для которой мы зажгли этот факел, плодородным.

Призывать таким образом благословение Цереры было обычным делом, но у Петронеллы до сих пор не было детей, и не было никаких оснований полагать, что сейчас это может измениться. «Какая жалость», — грустно подумал Катон, поскольку он был уверен, что ничто не доставило бы Макрону большего удовольствия, чем стать отцом. Он обожал Луция и был любимцем мальчика с младенчества. Тем не менее, Церера могла удивить их всех и дать центуриону то, чего он хотел.

— Пусть Фортуна будет относиться к ним великодушно, а Минерва одарит их своей мудростью. Да подарит им Венера любовь…

Жрец продолжал взывать к одному богу за другим, и вскоре Катон уже не слушал, его взгляд блуждал по саду. Под зорким руководством Петронеллы гирлянды были аккуратно развешены вокруг решеток, окружавших открытое пространство перед небольшим имплювием, к которому Кассий был прикован цепью, чтобы он мог пить воду. Несмотря на приезд гостей, собака свернулась клубочком и удовлетворенно дремала. В тени под решетками стояло несколько столов со скамейками по бокам. Мест хватило только для горстки лож, и они были зарезервированы для Макрона, Петронеллы и их самых почетных гостей, а именно Катона и Луция.

Центурионы и опционы из преторианской когорты выстроились слева, позади Макрона. Гостей Петронеллы было меньше: Юсеф и горстка подруг, которых она завела за год, пока жила в Тарсе. В их число входили две соседские женщины и их мужья, которые владели пекарнями и были скорее соперницами, чем друзьями. Был также греческий торговец вином с рынка, с которым она подружилась и с которым она договорилась об очень щедрой скидке на вино, которое было предоставлено для скромного банкета после церемонии.

В качестве представителя стороны Петронеллы, будучи ее патроном, Катон стоял рядом с гражданскими и Луцием. Он был немного разочарован тем, что приглашение, направленное командующему Корбулону, не было принято. Макрон считал своим долгом обратиться за благословением к своему полководцу, и со стороны старика было бы прилично ответить. Конечно, это приглашение могло никогда и не достичь Корбулона, поскольку его принял в обработку один из его клерков или штабных офицеров, которые не сочли его достойным внимания главнокомандующего. Тем не менее, это было досадно, хотя свадьба и не была светской.

Катон признал, что это было небольшое мероприятие, но тем лучше, что оно включало только тех, кого Макрон и Петронелла решили пригласить, а не толпу малознакомых халявщиков, которые были склонны приглашать сами себя, как это обычно случалось в Риме… «В любом случае», — подумал он, — «членов семьи, которых можно было бы пригласить, было мало». Мать Макрона жила в Британии. Его отец умер много лет назад, и Макрон был их единственным ребенком. Его единственный дядя был убит главарем преступной группировки, когда Макрон был молодым. Что касается Петронеллы, то у нее была только сестра, которая жила на ферме мужа недалеко от Рима. Родители Катона давно умерли, а после потери жены остался только Луций. Катон призадумался, когда ему пришло в голову, что Макрон и Петронелла были единственной настоящей семьей, которую он имел. Возможно, поэтому все они чувствовали себя настолько близкими друг к другу. Это будет тяжелое расставание, когда кампания закончится, и Макрон подаст заявление о его увольнении из армии и уедет в Британию со своей женой.

Он почувствовал резкий укол сожаления и горя по поводу такой перспективы и попытался выбросить эту мысль из головы, заставляя себя снова сосредоточить свое внимание на словах жреца, который закончил призывать богов и теперь повернулся, чтобы взять небольшой хлеб из полбы с жертвенника.

— Разделив этот хлеб, благословенный в храме нашего божественного императора, Макрон и Петронелла демонстрируют своим гостям и свидетелям, свою клятву делиться всем, что у них есть, и клянутся друг другу, что они будут оставаться вместе.

Жрец торжественно передал хлеб Макрону, который разломил буханку пополам и отдал половину Петронелле. Затем каждый отломил по маленькому кусочку, положив в рот, и начал жевать. Как только священник увидел, что они оба проглотили кусочки, он поднял руки и обратился ко всем в саду.

— С разделением этого хлеба мне только остается принести жертву Юпитеру Наилучшему Величайшему, чтобы подтвердить благодарность, которую Макрон и Петронелла выражают богам в надежде, что они и дальше будут благослонны этому браку.

Он повернулся к двум своим помощникам, которые стояли поодаль со свиньей. Крепко взявшись за поводок, один из них шагнул к переносному алтарю, установленному за фонтаном. Под ним стояла большая медная чаша, готовая собрать кровь, а сбоку дрожали тлеющие угли костра, зажженного несколько часов назад. Вскоре пламя поглотит плоть жертвы, и дым унесет жертву на небеса.

Но у свиньи были другие планы, она отказывалась двигаться и продолжала сидеть на заднице. Помощник напрягся, стиснул зубы и сильно потянул. Свинья взвизгнула и внезапно ринулась под углом, рысью обегая жреца с другой стороны, которому пришлось ловко подпрыгнуть, чтобы не опрокинуться. Прежде чем зверь успел добраться до супружеской пары, помощник включил весь свой вес в борьбу, и свинья остановилась. Тотчас же другой помощник бросился вперед и низко наклонился, чтобы схватить задние ноги. И с четким знанием своего дела он мощным рывком выдернул опору из под задних ног, перевернул свинью на спину и прижал ее к земле, пока она визжала от паники.

Двое мужчин крепко держали извивающуюся жертву, пока они несли ее к деревянной вершине переносного алтаря и клали на бок. Жрец был столь же ловок, очевидно, привык иметь дело с жертвенными животными, которые решили не смиренно подыгрывать отведенной им роли. Он вытащил из ножен на поясе тонкий изогнутый нож и ловким ударом перерезал зверю горло. Кровавая струя залила верх алтаря и пролилась в чашу внизу, пока животное дико корчилось в агонии. На мгновение Катон испугался, что помощники могут потерять хватку, и ему представился образ свиньи, мчащейся среди гостей и заливающей всех кровью. Но двое мужчин продержались до тех пор, пока силы их жертвы не стали иссякать, а жизнь не покинула ее тело.

— Бедная свинья, — грустно пробормотал Луций.

— Да, — согласился Катон и поспешно попытался придумать слова утешения для своего маленького сына. — Бедная свинья. Но удачливые боги, а? Бьюсь об заклад, им понравится запах жареной свинины.

Луций взглянул на него, его подбородок задрожал. — Она была бы хорошим питомцем, отец. Я бы позаботился о ней. Она должна была умереть?

— Боюсь, что так. Мы хотим, чтобы Макрон и Петронелла были счастливы, не так ли? Мы хотим, чтобы боги позаботились о них.

— Да… но…

— Тогда должно было быть совершено приношение богам. Вот как это работает. Ты видишь?

Луций печально вздохнул, но больше не протестовал.

Когда помощники бросили мертвую свинью в огонь со всем приличием, насколько позволяла задача, жрец запрокинул голову и протянул руки к небу в драматическом жесте.

— Жертва принесена. Боги довольны. Мы празднуем свадьбу Макрона и Петронеллы!

Из небольшой группы офицеров раздался прерывистый хор приветствий, и Катон от всей души присоединился к нему, когда Макрон помог своей жене подняться, а затем обнял ее и крепко поцеловал. Она была застигнута врасплох и на мгновение сопротивлялась, прежде чем схватить его за затылок обеими руками и прижать еще сильнее.

— Полегче, Петронелла! — засмеялся центурион Порцин. — Ты ведь не хочешь сломать его в первую же ночь!

Катон почувствовал, как его тянут за руку, и посмотрел на сына.

— Отец, они снова будут бороться?

— Похоже на то. Будем надеяться, что они смогут побороться попозже. Намного позже.

Макрон взял жену за руки, нежно обняв ее другой рукой за спину, и они прервали поцелуй, улыбаясь, словно юные влюбленные. Затем Петронелла застенчиво покраснела и вырвалась на свободу, повернувшись к гостям.

— Пора пиршествовать. Пожалуйста, займите свои места, пока вам принесут еду и питье. — Она взглянула мимо них туда, где управляющий Юсефа ждал у входа в дом, и подала ему знак.

Мгновение спустя ноты свирели в сопровождении арфы достигли ушей тех, кто был в саду, и два музыканта прошли по дорожке и заняли отведенное им место за ложами. Офицеры расположились за столом со стороны Макрона, а остальные гости сели напротив. Когда все были на своих местах, из кухни вышли первые слуги, неся подносы с блюдами с финиками и инжиром. Затем последовали кувшины с вином, тарелки с жареным мясом, выпечка, сыры и хлеб. Макрон с удовольствием прочувствовал ароматы.

— Настоящий банкет и без заминок, любовь моя.

Петронелла сияла от удовольствия и быстро сунула большую порцию глазированных бараньих отбивных в чашку для Луция.

— Ешь, молодой человек, и вырастешь таким же прекрасным сильным солдатом, как Макрон!

Пока тихо играла музыка, гости пили и наедались досыта, а солдаты обменивались грубыми шутками с Макроном и Катоном. Петронелла сделала вид, что выглядела потрясенной таким непристойным подшучиванием, отчасти из уважения к ее собственным гостям, которые не совсем понимали, как вести себя за свадебным столом и вели привычный для римских солдат застольный разговор. Она пыталась подать тонкие жесты своему мужу, чтобы намекнуть на юные уши Луция, но разговор, тем не менее, плыл над головой мальчика, пока он заканчивал трапезу, а затем принес своих игрушечных солдатиков, чтобы поиграть с ними на полу.

В середине послеобеденного дня управляющий поспешно вышел из дома и подошел к лежащим на диванах. Наклонившись вперед, он мягко заговорил с Макроном. — Центурион, у нас гость. Он утверждает, что является командующим Корбулоном, и желает поговорить с вами.

— Со мной? — Макрон удивленно приподнял бровь. — Ты, конечно, имеешь в виду трибуна.

— Нет, господин. Он спрашивал вас.

Макрон глубоко вдохнул. — Что, во имя Плутона, может понадобиться Корбулону от меня?

— Только один способ узнать, — ответил Катон.

Макрон спустил ноги с ложа и поцеловал Петронеллу в лоб. Затем он встал, смахнул крошки с передней части своей лучшей туники и последовал за управляющим ко входу в дом. Когда он скрылся из виду, Петронелла придвинулась ближе к Катону.

— Что здесь делает Корбулон?

— Ну, вы же его приглашали, не так ли?

— Да, но он не ответил. Я предполагала, что он не придет. Клянусь богами, я надеюсь, что Макрон не попал в беду, только не в этот день…

После яркого солнечного света в саду атриума дом ювелира казался мрачным, и только когда командующий Корбулон вышел из тени у входной двери, Макрон увидел, что он один. На нем была простая хлопчатобумажная туника и военные калиги, а под левой рукой он держал небольшую шкатулку, немногим более, чем котелок. Макрон встал по стойке смирно прямо перед ним.

— Вы посылали за мной, господин?

На лице полководца отразилось смущение. — На самом деле, это ты посылал за мной, центурион Макрон. Ты и твоя будущая жена. О вашем приглашении я узнал только в полдень от одного из моих клерков, который как раз сейчас начинает месяц дежурства в латринах. Я очень смиренно прошу прощения и надеюсь, что не пришел слишком поздно, чтобы разделить ваш праздник.

Макрон беспокойно заерзал. — Э… господин, церемония окончена. Но ты можешь присоединиться к нам на остаток праздника, если пожелаешь.

Это была неловкая ситуация, и Макрон надеялся, что главнокомандующий вежливо отклонит предложение и не нарушит теплую атмосферу, царившую на свадьбе, как обычно поступали поздно прибывшие высокопоставленные гости.

— Центурион, если предложение остается в силе, для меня будет большой честью присоединиться к вам.

— Да, господин, — автоматически сказал Макрон, затем коротко остановившись, повернулся и указал на сад. — Пожалуйста, следуйте за мной.

С сердцем, отягощенным опасениями, он вывел аристократа на солнечный свет, наполнявший сад вместе с музыкой и счастливыми звуками легкого разговора и смеха. Последний утих, когда гости узнали о присутствии Корбулона. Катон и другие офицеры немедленно поднялись со своих мест, в то время как гражданские гости беспокойно зашевелились, не совсем понимая, что им делать.

— Пожалуйста, господа, займите свои места, — махнул им в ответ Корбулон. — Сегодня я просто еще один гость на свадьбе нашего товарища.

Скамейки заскребли по плитам, когда офицеры снова расселись, хотя никто более не сказал ни слова, поскольку все с осторожностью смотрели на своего командира. Корбулон подошел к ложам, где Петронелла поспешно вскарабкалась и склонила голову.

— В этом нет необходимости, моя дорогая. Пожалуйста, относитесь ко мне, как к любому другому, кому выпала честь быть здесь, чтобы отпраздновать вашу свадьбу. — Улыбка скривила морщинистое лицо Корбулона. — Но сначала … у меня есть подарок для тебя и твоего мужа.

Он протянул шкатулку, и Макрон кивнул ему в ответ. — Благодарю, господин.

Не зная, что с ним делать, он указал на ложи. — Пожалуйста, господин, займите мое место.

— Я не буду делать ничего подобного. Я присоединюсь к этим ребятам. — Корбулон кивнул в сторону стола, за которым сидели центурионы. По протоколу старший из их числа сидел ближе всего к главному столу, в то время как остальные располагались в порядке убывания звания с опционами в конце. Теперь они все сместились, чтобы освободить место для командующего. Усевшись, он резко взглянул на Макрона и Петронеллу. — Ну, разве ты не собираешься его открывать?

— А, что? Ах, ну да. Конечно, господин!

Макрон отодвинул защелку и поднял крышку. Внутри была большая кожаная сумка, набитая монетами. Петронелла наклонилась, чтобы посмотреть, и легонько выдохнула. Пытаясь справиться с волнением, она разглядела, что монеты были серебряными.

— Две тысячи денариев, — улыбнулся Корбулон. — Думаю, достаточно, чтобы дать вам достойное начало супружеской жизни.

Макрон надул щеки. Сумма равнялась почти полугодовой оплате центуриона. — Это очень великодушно с вашей стороны, господин. Я… я не знаю, что сказать.

— Твоей простой благодарности вполне будет достаточно. Кроме того, Рим должен тебе гораздо больше, чем простое серебро может хоть как-то компенсировать. Ты много раз проливал кровь за Империю. Когда другие трусливо поворачивались и бежали, чтобы спасти свои жизни, ты стойко сражался. Мне хорошо известен твой послужной список, центурион Макрон. Прими это как знак уважения от того, кто знает твои качества и высоко их ценит. — Он оглянулся на других офицеров, у которых все еще было много еды. — Итак, если это не слишком большая проблема, что может голодный человек поесть в этом доме? Я надеюсь здесь насытиться, потому что вряд ли удастся повстречать такой же пир, когда кампания начнется всерьез.

Петронелла поспешно направилась на кухню, а Катон наполнил чашу из винного кувшина на главном столе и поставил ее перед командующим.

— Я полагаю, что официальные тосты уже сделаны, — сказал Корбулон, когда Петронелла вернулась и встала рядом с Макроном, взяв его за руку. — Итак, это мой личный тост за вас.

Он поднял чашу. — За центуриона Макрона и его прекрасную жену. Пусть боги присматривают за вами обоими. Пусть Марс охраняет тебя, Макрон, в грядущей войне с Парфией, и пусть ты благополучно вернешься домой в объятия Петронеллы. Пусть ты вернешься с такими военными трофеями, что на пенсии ты будешь жить богатым человеком.

Макрон засмеялся и взял свою чашу. — Я выпью за это не жалея вина, господин!

После того, как командующий произнес тост, атмосфера улеглась, и вскоре пиршество продолжилось весельем, а Корбулон присоединился к зачастую грубоватым разговорам между офицерами. Катон, который в любом случае не был пьяницей, позаботился о том, чтобы пить из очень сильно разбавленного водой кувшина Луция. Он считал, что старшие офицеры никогда не бывают настолько свободными от службы, как иногда это могло показаться. Слова и лица запомнятся. Все, что воспринимается как пренебрежительное отношение к личности Корбулона, вполне может быть использовано против этого офицера в определенный момент в будущем. По опыту Катона, доброжелательность старших офицеров — даже тех, которых он уважал, — нужно было приветствовать, но и относиться к этому с осторожностью. Высшие легаты всегда были бдительны, всегда учитывали достоинства тех, кто им служил. Разрыв между ними и их людьми был необходим и почти всегда непреодолим. Они стояли особняком от других, и только слова самых доверенных подчиненных имели для них какое-то значение. Так было и с Корбулоном, и Катон был насторожен в своих словах в течение всего вечера.

Наконец, когда все насытились и большинство из них были довольно пьяными, командущий осушил свою чашу и объявил: — Это был прекрасный пир и большая честь разделить ваш праздник, но теперь, боюсь, мне нужно вернуться в штаб.

— Уже? — Петронелла не скрывала своего разочарования. — Но я наняла жонглера на вечер. Он такие трюки творит.

— Я уверен, что он будет очень интересен, госпожа, но, к сожалению, мои обязанности требуют моего внимания. Так что остается поблагодарить тебя и твоего мужа за то, что вы пригласили меня.

— Это мы, кто должен поблагодарить вас, командующий, — проговорил Макрон немного заплетающимся языком. — Вы почтили нас. И ваш дар был самым… самым щедрым.

— Не больше, чем ты того заслуживаешь, центурион. — Корбулон встал, и другие офицеры тоже с трудом поднялись на ноги, кроме центуриона Николиса, который потерял сознание и повалился на стол, храпя. Порцин толкнул его.

— Вставай, дурак, — прошипел он.

Корбулон рассмеялся. — Ой, оставь его в покое. Прошу прощения за то, что ушел так скоро. Трибун Катон, будьте любезны проводить меня.

— Да, господин. Конечно!

Полководец, за которым проследовал Катон, кивнул в знак прощания и зашагал прочь от пирующих обратно через дом в атриум. Он остановился у входной двери и некоторое время смотрел на Катона, прежде чем заговорить. — Боюсь, что есть еще одна причина моего присутствия здесь сегодня.

Катон слабо улыбнулся. — Интересно, какая же.

— Не то чтобы я пришел сегодня только из-за нее, как ты понимаешь. Центурион Макрон — один из лучших, за его плечами долгая карьера. Одно это гарантирует признание и награду.

— Макрон действительно один из лучших, господин. Вот почему я буду скучать по нему, когда ему придет время подавать заявление об отставке.

Бровь Корбулона слегка приподнялась. — Он думает уйти из армии? Не сейчас, я полагаю. Не тогда, когда мне больше всего нужны люди его калибра, если у нас есть хоть какая-то надежда победить парфян.

— Он говорит, что хочет увидеть конец кампании, господин.

— Хорошо. Что об этом говорит его новая жена?

— Она не так довольна, как могла бы быть, конечно. Но она принимает Макрона таким, какой он есть. Она знает, что выходит замуж за армию.

Корбулон задумчиво кивнул. — Для некоторых из нас армия — это все, что мы знаем. Это вся наша жизнь. Надеюсь, центуриону удастся перейти к гражданской жизни — если он выживет в походе. Учитывая то, какое качество большинства подразделений под моим командованием я видел, я боюсь, что не дам больших шансов на то, что мы победим парфян при нынешних обстоятельствах.

Катона удивил мрачный тон командира. Но от правды о плачевном состоянии армии никуда не деться, даже сейчас, почти через год после того, как Корбулон принял на себя командование и начал готовить свои войска. Припасы и снаряжение доставлялись в Тарс медленно, и было набрано менее половины пополнений, необходимых для доведения легионов и вспомогательных подразделений до полной численности. Даже в этом случае тем, кто вступил в армию, нужно было еще завершить обучение, прежде чем их можно было вести в бой. Катон разглядел, к чему клонит его командир, и откашлялся.

— Я полагаю, вы обеспокоены тем, будет ли готова армия к кампании, когда придет весна, господин.

Корбулон на мгновение посмотрел на него, затем покачал головой. — Как я могу не волноваться? Только опрометчивый дурак может рисковать при нынешнем положении вещей. Мне нужно время, чтобы найти больше солдат и подготовить их к битвам. Время — это проблема, трибун Катон. Мне нужно больше времени, — он ненадолго замолчал. — И ты тот человек, который должен выиграть мне его.

— Я? — нахмурился Катон. — Как именно?

— Ты скоро узнаешь. Будь в штабе не позднее первого часа завтра. Тогда я объясню. А пока наслаждайся оставшейся частью пиршества.

Прежде чем Катон успел его расспросить, полководец повернулся, открыл дверь и вышел на улицу. Дверь за ним закрылась.

Катон поднял голову и уставился в небеса через небольшое отверстие над атриумом. Когда из сада донеслись веселые голоса и смех, он задумался, что Корбулон задумал для него.

В доме уже не было признаков жизни, когда Катон выскользнул за дверь сразу после рассвета. После того, как Корбулон ушел, пьянство продолжалось до поздней ночи, и большинство гостей присоединились к игре в кости, на которой настаивал Макрон, теперь, когда командующий предоставил ему солидное состояние, используя которое он мог сделать пару-тройку ставок. К счастью, Петронелла взяла у него шкатулку и отсчитала достаточно монет, чтобы позволить мужу развлечься без рисков легкомысленной глупости. Фортуна решила благословить молодоженов, и Макрон всю ночь неплохо возвращал свои ставки, опустошая кошельки большинства других офицеров, пока Катон не объявил о завершении игры, прежде чем кто-либо мог соблазниться начать делать ставки, используя расписки. По опыту он знал, что такого рода долги между солдатами порождает злобу и непрекращающееся негодование, чего он не потерпит в своей когорте. Итак, с центурионом Николисом, перекинутым через массивное плечо своего опциона, офицеры с шумом попрощались, прежде чем выбраться наружу и, при свете звезд, двинуться по улице обратно к своим жилищам. Последние штатские гости последовали за ними, жены раздраженно кудахтали, глядя на пьяное состояние своих мужей и ставшие более легкими кошельки.

Катон, все еще достаточно трезвый, чтобы взять на себя ответственность, закрыл за ними дверь, прежде чем вернуться в сад и обнаружил Макрона, крепко спящего на своем ложе, обвив одной рукой чашу с выигрышем. Сняв плащ с крючка в своей комнате, он накрыл друга и с улыбкой посмотрел на него сверху вниз.

— Это был прекрасный день, не так ли?

Обернувшись, Катон разглядел Петронеллу, стоящую у входа в коридор, ведущий обратно в дом. Он кивнул. — Так оно и есть. Ты хочешь, чтобы я перенес Макрона в вашу комнату?

Она вышла вперед, и он увидел, что она сняла платок со своей столы, так что он свисал прямо с ее плеч. Она остановилась рядом с ним и некоторое время смотрела на своего мужа, пока Макрон внезапно не фыркнул и причмокнул, прежде чем перекатиться на спину. Мгновение спустя он храпел глубоким, устойчивым носовым урчанием.

— Нет, я думаю, он может остаться здесь на ночь, в том состоянии, в котором он находится.

— Не совсем та первая брачная ночь, которую ты себе представляла, а?

Она добродушно усмехнулась. — Это именно та брачная ночь, которую я себе представляла, зная его, так как знаю я. Он наверстает упущенное, если он, конечно, в курсе, что для него хорошо.

Учитывая то, что сказал командующий, Катон не был уверен, насколько велик шанс того, что его друг успеет успокоить свою новоиспеченную жену, прежде чем буцина позовет его. Он решил, что лучше ничего не говорить, пока он не поговорит с Корбулоном. Пусть они насладяться тем временем, которое они смогут провести вместе, пока не наступит омрачающий момент разлуки.

— Он знает, как ты хороша для него, Петронелла. Поверь мне. Когда вы поселитесь в Британии, я уверен, ты не найдешь лучшего человека для общения. Катон прищелкнул языком. — С другой стороны, его мать…

Петронелла бросила на него проницательный взгляд. — Думаю, я справлюсь с ней.

— Я уверен, что ты сможешь, — засмеялся он. — Теперь я могу представить Макрона, застрявшего между вами двумя. При первой же возможности он побежит к ближайшему пункту набора в армию. Лучше орда варваров, чем колючие языки двух дорогих его сердцу женщин.

Петронелла не оценила его юмор. — Ты действительно так думаешь? Он действительно предпочел бы остаться в армии?

— Я пошутил. Он хочет быть с тобой больше всего на свете.

— А что насчет тебя? Он будет скучать по тебе, я это знаю.

Первым ответом Катона было пренебрежительное замечание, но потом он передумал. Он должен сказать Петронелле правду. Он мягко откашлялся, прежде чем ответить. — Если честно, нет другого солдата, которого я бы предпочел, чтобы он защищал мою спину. Макрон был со мной с того момента, как я впервые присоединился к армии. Если бы не он, я бы давно умер. Он научил меня почти всему, что я знаю о военном деле. Но теперь я справлюсь и без него. И я желаю вам обоим счастья, которое вы можете найти.

— Благодарю, хозяин.

Они обменялись быстрым взглядом по поводу того, как она обратилась к нему, а затем она покачала головой. — Я до сих пор не привыкла. И молодого Луция тоже будет трудно оставить.

— Он будет скучать по тебе.

— Надеюсь, ты на меня не сердишься…

— Сержусь? — покачал головой Катон. — Почему я должен сердиться?

Петронелла снова посмотрела на Макрона. — Я чувствую, что забираю его у тебя и у Луция. Забирая его с того места, которому он принадлежал.

— Теперь он принадлежит тебе. — Катон протянул руку и нежно сжал ее плечо. — Присмотри за ним, а?

Они обменялись улыбками, а затем Катон повернулся и пошел прочь. Достигнув двери своей комнаты, он остановился, чтобы оглянуться, и увидел, что Петронелла присела на ложу и нежно погладила Макрона по лбу. Он почувствовал укол вины, размышляя о том, что командующий Корбулон мог приготовить для них утром.

В доме торговца, который Корбулон использовал в качестве своей штаб-квартиры, было не так много писцов и штабных офицеров. Преторианцы из дежурной центурии Порцина вовремя обратили внимание на приближение Катона и обменялись приветствиями, когда он входил в здание.

Таблиний главнокомандующего находился на втором этаже с видом на сады в задней части дома. Катона попросили подождать снаружи, пока секретарь Корбулона объявит о его прибытии. В прихожей был еще один мужчина: жилистый на вид человек, совершенно лысый, одетый в простую черную тунику, который прислонился к стене у окна и рассматривал флейту. Катон принял его за какого-то артиста. Мужчина поднял глаза и ненадолго задержал взгляд на Катоне, прежде чем они обменялись кивками.

Личный помощник вышел из кабинета командующего и встал в стороне. — Гней Домиций Корбулон готов принять вас, господин.

Полководец сидел за своим столом и читал свиток. — Минутку, пожалуйста. — Он поднял палец, быстро дочитывая документ, а затем откинулся на спинку стула, сдвинув свиток в сторону. — Доброе утро, трибун. Садись. Надеюсь, ты не чувствуешь последствий вчерашней пьянки.

— Я в порядке, господин.

— Значит, у тебя более крепкое нутро, чем у меня, — улыбнулся Корбулон. — Но это, потому что на твоей стороне молодость.

Катон коротко кивнул, не желая признавать, что выпил немного. Ему не нравилось быть пьяным и терять контроль над своими способностями. Еще больше он не любил похмелье. Но он понимал, что самые закоренелые ветераны могут посчитать такие представления неуместными. Например, человек, сидящий напротив за столом.

— Ты, наверное, помнишь, что я сказал вчера вечером о том, что мне нужно выиграть еще немного времени.

— Да, господин.

— Армия не готова вторгнуться в Парфию, трибун. А точнее даже близко не готова. В некоторых подразделениях плохая дисциплина. Многие из солдат не годятся для активной кампании, — вздохнул Корбулон. — Похоже, когда придет зима, мне, возможно, придется снова взять их в горы, чтобы укрепить их. Я надеялся, что последнего раза будет достаточно, чтобы они были готовы. Ясно, что я ошибался. На этот раз я позабочусь о том, чтобы их сильно поприжали, чтобы отсеять слабаков и обеспечить соблюдение дисциплины железной волей. — Он сложил пальцы вместе и хрустнул костяшками пальцев. — Я не избавлю их от лишений. Я хочу знать, что люди, которых я веду на войну, будут такими же жесткими и безжалостными, как и человек, который ими командует.

Он пристально посмотрел на Катона. — Что подводит меня к твоей миссии. — Он протянул руку и постучал по свитку. — Были случаи, когда банды парфян двигались вверх по дальнему берегу Евфрата. Боюсь, они собираются собрать свои силы и атаковать нас до того, как армия будет готова встретить их в битве. Мне нужно время, чтобы подготовить своих людей. Было бы еще лучше, если бы можно было избежать войны даже на этом позднем этапе. Поэтому я решил послать к царю Вологезу посольство и дать ему последний шанс предотвратить войну между Парфией и Римом. Ты, трибун Катон, возглавишь это посольство.

— Я? — Катон покачал головой. — Но я не дипломат, господин. Я просто солдат.

— Я пришел к выводу, что ты больше, чем просто солдат. У тебя есть сообразительность и внимание к деталям, и я не могу придумать лучшего человека для той задачи, которую я задумал. Мне нужно, чтобы ты выиграл время, чтобы подготовить армию.

— Если парфяне заподозрят, что посольство используется просто как попытка отвоевать Риму передышку, то я осмелюсь сказать, что они не будут склонны рассматривать причину моего пребывания в Парфии как дипломатическую, господин. Я могу потерять голову. Я и ребята, которых я возьму с собой.

— Тогда тебе лучше убедиться, что ты эффективно занимаешься порученной тебе миссией. Основная цель вашего посольства к Вологезу — попытаться предотвратить войну, которая не принесет пользы ни одной из сторон, даже если эта перспектива и нравится горячим головам, жаждущим славы. Мне нужно, чтобы ты попытался убедить его, что война с Римом не в интересах Парфии. Учитывая, что он уже ведет войну на своей восточной границе, он может желать мира с Римом, чтобы повернуть все свои силы против Гиркании.

— Если я помню, гирканами руководит сын Вологеза Вардан.

— Верно, — кивнул Корбулон. — А Вардан и его последователи финансируются римским золотом. Мы не ожидаем, что он победит своего отца, хотя это приветствовалось бы, но он и его друзья — самое эффективное отвлечение сил Вологеза, с которым Риму приходится иметь дело.

Катон задумался на мгновение, прежде чем заговорить. — Что мне будет дозволено предлагать Вологезу, чтобы обеспечить Рим так нужным миром, господин? И от имени кого я должен говорить? Тебя или императора?

Губы Корбулона сжались в тонкую линию, когда он посмотрел в ответ. Затем он сделал долгий глубокий вдох. — Ты будешь действовать по моему приказу, но ты скажешь парфянам, что говоришь от имени Рима и императора. Я не могу позволить себе потерять несколько месяцев, пока я спрошу у Нерона разрешения отправить посольство. Кроме того, те советники, которыми он предпочитает окружать себя, не понимают ситуации, с которой я столкнулся. Итак, я отдаю тебе приказ, и я буду нести ответственность за последствия. Если Вологез выберет мир, мы избежим дорогостоящей войны, даже если это разочарует тех в Риме, кто хочет конфликта.

— Похоже, что я тоже могу нести ответственность за последствия, господин.

— Я понимаю… Ты хочешь, чтобы я передал тебе свои приказы в письменной форме и поставил на них свою печать. Это то, что тебе нужно, трибун?

Катон покачал головой. — В чем будет смысл? Если Нерон захочет, чтобы головы полетели, я сомневаюсь, что какой-либо документ спасет меня.

— Пожалуй, так. Если это хоть как-то утешит, знай, что если я пойду на дно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от последствий.

Корбулон поднялся со стула и подошел к окну с видом на сад. Он продолжал говорить спиной к Катону. — Чтобы не опозорить престиж Рима, тебе велено вести переговоры с Парфией в рамках следующих ограничений. Во-первых, мы не будем платить им ни золотом, ни серебром в качестве платы за мир. Во-вторых, мы не откажемся от претензий на Армению. В-третьих, и это наиболее важно, нельзя, чтобы сложилось впечатление, что Рим предлагает мир раньше, чем это сделают парфяне. Ты подчеркнешь, что, хотя мы будем довольны миром между нашими двумя империями, мы готовы начать масштабную и разрушительную войну, свидетелями которой они никогда раньше не были.

— Это может быть сложно, господин. Думаю, они не забыли свою победу над Крассом при Каррах. Любые мои угрозы могут показаться пустыми, учитывая, что парфяне практически уничтожили восемь наших легионов и забрали голову нашего триумвира в качестве трофея.

— Осмелюсь сказать, что ты не прав. Такие вещи не забывают. Тем не менее, для чести Рима и моего выживания жизненно важно, чтобы именно парфяне просили мира. И если они это сделают, ты должен настоять на том, чтобы они совершили безусловный жест примирения. Риму нужны заложники и дань, даже если это не более чем символическое пожертвование. Внешний вид — это все, что устроит императора и сенат.

— Это правда, господин. И я думаю, то же самое можно сказать о Вологезе и его вельможах. Они не захотят выглядеть слабыми.

— Ничего не могу поделать, — кратко ответил Корбулон. — Тебе придется делать все, что в твоих силах. Если они не станут удовлетворять мои официальные требования, я разрешаю дать понять парфянам, что наши просьбы носят формальный характер, чтобы удовлетворить императора и его прислужников. Важно то, что мы достигнем мира, приемлемого для Нерона. Вот что ты должен будешь донести до Вологеза. Он может быть готов согласиться на это при таких деталях. Хотя, скорее всего, нет. В любом случае, все, что дает мне время подготовить армию к предстоящей кампании, принесет пользу Риму.

— Тогда истинная цель посольства — выиграть отсрочку и добиться мира.

Сухость в тоне Катона не прошла мимо слуха главнокомандующего. — Полководец вынужден использовать людей, оружие и стратегии, доступные ему, трибун Катон. Если я смогу использовать посольство как уловку, чтобы получить преимущество над врагом, то я это сделаю, — он сделал паузу и внимательно посмотрел на Катона, прежде чем продолжить. — Несомненно, ты сомневаешься в целесообразности предложения заключить мир и одновременной подготовки к войне.

— Что-то в этом роде, да, господин.

Корбулон пожал плечами. — Что я могу сказать, трибун? Мы живем в тяжелые времена. Республика — не более чем далекое воспоминание. Любое чувство чести, которое могло существовать в какой-то золотой век, давно умерло и похоронено. Сейчас важна победа, и неважно как она будет достигнута. С победой приходит награда в виде возможности написать историю того, как была одержана эта победа. Неужели ты действительно думаешь, что, если нас заставят сражаться, кому-то в Риме будет не наплевать, как мы победили Парфию, когда триумфальное шествие уже будет идти по столице? Нет. Единственное, что будет иметь значение для толпы, Сената и Нерона, — это зрелище повозок, везущих военную добычу, вид пленных в цепях и увешанные гирляндами штандарты наших солдат, высоко поднятых на всеобщее обозрение. Так что избавь себя от благочестия. В результате ты будешь спать лучше. Я делаю так. Еще будут вопросы?

— Я думаю, вы ясно изложили цель моей миссии, господин. — Катон на мгновение задумался. Посольство, особенно посланное из Рима, обычно проводилось в масштабе, достаточном, чтобы произвести впечатление на другую сторону. Но задача, которую поручил ему Корбулон, была чревата опасностями. Полководец не мог не знать этого. Тогда было бы лучше убедиться, что цена, которую, возможно, придется заплатить, была как можно более ограниченной. — Господин, учитывая обстоятельства, я думаю, было бы лучше, если бы меня сопровождал только небольшой эскорт. Нет смысла терять больше парней, чем вы можете себе позволить.

Корбулон несколько мгновений гладил свой подбородок и затем кивнул. — Как бы я не хотел произвести впечатление на наших парфянских друзей демонстрацией пышности, я согласен. Кто знает, может, мы это даже хорошо разыграем. Они знакомы с аскетизмом греков. Давай дадим им то же самое. Покажем, что Рим не занимается фальшивкой. Мы подходим строго к делу. Попробуй впечатлить их этим, трибун.

— Я сделаю все, что в моих силах, господин.

— Не сомневаюсь, — Корбулон помолчал, прежде чем продолжить. — Ты возьмешь с собой одного из моих лучших людей в качестве советника. Аполлоний из Перги. Ты с ним встречался?

Катон покачал головой. — Не припомню.

— Как жалко. Он человек значительных способностей. Владеет многими восточными языками и хорошо знает регион. Именно такой человек будет рядом с тобой для решения поставленной задачи. Я уже проинформировал его о миссии. Фактически, он уже ждет снаружи. Думаю, вам двоим пора познакомиться. — Корбулон подошел к двери и открыл ее. — Аполлоний, пожалуйста, зайди.

Человек, которого Катон видел ранее, вошел в комнату и, не спросив, пододвинул табурет к краю стола. Он осторожно поставил флейту.

— Благодарю вас за это. Это как раз то, что мне было нужно.

— Я рад, — ответил Корбулон. — Хорошо за ней приглядывай.

— Я сделаю все возможное, чтобы однажды вернуть ее тебе, — улыбнулся Аполлоний. — Вам она еще может понадобиться.

Командующего, похоже, не задело несколько фамильярное отношение мужчины, когда он вернулся в свое кресло.

Катон заколебался. Он почувствовал волну раздражения от того, что с этим человеком, Аполлонием, имело место такое фамильярное общение. Как будто он был агентом полководца, а Катон — его помощником, а не наоборот.

Корбулон откинулся на спинку стула и продолжил. — Разреши представить Аполлония, сына Демиппа из Перги. Возможно, ты слышал о его отце.

Имя всколыхнуло далекие воспоминания. — Философ? Последователь школы циников, если я припоминаю.

— Действительно он был, — одобрительно кивнул Корбулон.

Катон приподнял бровь. — Был?

Аполлоний сел вперед, уперся локтями в колени и, сцепив руки, внимательно посмотрел на Катона. — Мой отец умер в ссылке несколько лет назад. Я удивлен, что ты о нем знаешь. Я думал, что его репутация ограничивается узким кругом ученых здесь, в восточной части Империи.

Хотя его голос был низким, с богатым тембром, Аполлоний говорил мягко, и в его речи была приятная мелодия и ритм, которые мгновенно расположили к себе Катона, прежде чем вмешалась его естественная осторожность. — Я признаю, что его работы нелегко найти в Риме, — ответил трибун. — Циники вышли из моды во время правления Августа, но в юности я нашел его «Эстетику бытия» в библиотеке Тиберия.

— И? — Аполлоний слегка склонил голову набок, его темные глаза не отрывались от Катона.

— Меня впечатлило многое из того, что он написал.

— Но…

Катона раздражало то, что другой человек так легко уловил его сомнения по поводу работы. Он тщательно составил свой ответ. — Хотя я восхищался его стилем и ясностью, с которой он передал свои мысли, большинство его идей были заимствованы из работ более ранних философов. В частности, Зенона. Не то чтобы нет ничего плохого в том, чтобы продвигать работы более ранних мыслителей на более высокий уровень, применяя диалектику. Но я счел его опору на эпихерейму неубедительной. Однако я всего лишь солдат. Тем более римский солдат.

Воцарилась тишина, пока Аполлоний смотрел прямо на него, словно призывая его продолжать. Затем он внезапно покачал головой и засмеялся, повернувшись к Корбулону. — Он хороший малый! Мне нравится этот парень.

— Я сказал вам, что у него задатки дипломата.

— О, он больше, чем дипломат, — продолжил Аполлоний. — Он упрямый интеллектуал, самый лучший. Мой старик, возможно, заткнул глаза большинству своих последователей, но трибун увидел его насквозь. — Он снова повернулся к Катону. — Как бы то ни было, мой отец был плагиатором. Вот почему я отказался последовать его примеру и применил свои таланты в другом месте, — он коротко понимающе улыбнулся, прежде чем снова обратиться к командующему. — Он прекрасно справится. Как раз то осознанное остроумие, которое ценит Вологез. Что еще более важно, он знает, когда это обуздать. Где вы нашли такого офицера? У меня создалось впечатление, что почти все римские аристократы, которые облачились в солдатские одежды, тихо подавляли те интеллектуальные страсти, которые у них были ранее.

— Обычно так и есть, — согласился Корбулон. — Но наш друг, трибун Катон другой. Не дайте себя обмануть качеством его одежды и развитым умом. Он не аристократ. Он поднялся по служебной лестнице и женился, добившись богатства и положения.

— Это меня нисколько не удивляет. Мне еще предстоит встретить традиционного римского аристократа, который не чувствовал бы желания дотянуться до меча всякий раз, когда кто-то упоминает культуру. — Аполлоний виновато развел руками. — Присутствующие здесь, естественно, исключение.

— Естественно, — холодно ответил Корбулон. Его сердечность исчезла, и выражение его лица снова приобрело твердый вид армейского командира. — У вас есть приказ, господа. Пусть боги благосклонно относятся к вашей миссии. Трибун, отбери десять хороших солдат в качестве личного эскорта. Им нужно быть опытными наездниками, имей в виду.

— Десять человек? — Катон тяжело вздохнул. Едва ли больше, чем нужно преторианцев, чтобы вести в самое сердце Парфянской империи. Это была действительно зловещая перспектива. — Я легко найду десять хороших людей, господин.

— Хорошо. Тогда пусть они будут готовы покинуть Тарс послезавтра, на рассвете. Я знаю, это короткий срок. Уже почти октябрь. Если все пойдет хорошо, вы должны вернуться до конца года. Однако было бы разумно убедиться, что твое завещание актуально, и ты со всеми попрощался. Больше нечего добавить. Можете быть свободны.

Катон ловко поднялся с табурета и, обменявшись приветствием с командующим, повернулся к Аполлонию. — Смею предположить, ты уже знаешь, где я живу.

— Конечно.

— Тогда я увижу тебя у моего дома, на рассвете через два дня.

— Как пожелаешь.

Он зашагал к двери и вышел из комнаты. Снаружи он издал долгий шипящий выдох гнева и разочарования, размышляя о своей миссии. Перспектива отправиться в самое сердце Парфии и заключить мир между двумя империями была устрашающей. Но приказы есть приказы, и он должен их выполнять. Один конкретный аспект беспокоил его больше всего: он понятия не имел, совпадали ли цели греческого агента с его собственными. Если это не так, то только боги знали, что его ждет.

— Что ты имеешь в виду, под тем, что я не поеду с тобой? — потребовал ответа Макрон, когда они сели за стол на кухне. — К черту. Если ты идешь навстречу опасности, мое место рядом с тобой.

— Не в этот раз, — твердо ответил Катон, гладя Кассия по голове. Собака прислонилась к его бедру, счастливо положив голову на колени хозяину. — Опасности быть не должно. Это только посольство, вот и все. Дипломатическая работа. Только разговоры и никаких боевых действий. Это не настоящая солдатская миссия, и если ты пойдешь, тебе будет до безумия скучно.

Макрон прищелкнул языком. — Кого ты обманываешь, мой мальчик? Ты перейдешь границу и ступишь на вражескую территорию. И боги знают, сколько сотен километров нужно проехать, прежде чем ты доберешься до столицы Парфии. Ты будешь отличной добычей для любых банд разбойников или местных князьков, которые решат добавить к своей коллекции красивый набор римских голов. Вам понадобится небольшая армия, чтобы пройти путь живыми. Даже если я и остальная когорта будем позади вас, я бы все равно не поставил на то, что ты благополучно доберешься.

Он остановился, чтобы проглотить ложку каши, которую Петронелла приготовила после того, как она наконец сбросила его с ложи в саду. Без каких-либо ласк между ними. Угрюмое рычание Макрона сменилось ухмылкой, когда он потянулся, чтобы поймать ее руку, но Петронелла, не обремененная похмельем, проворно отступила в сторону и сильно ударила его по щеке.

— Ничего из этого, и ты ничего более не съешь, пока ты не вымоешься, не побреешься и не переоденешь эти грязные тряпки.

— Что? — Макрон посмотрел вниз и увидел брызги засохшей рвоты на передней части своей туники. — Яйца Юпитера! Меня обрыгал какой-то ублюдок!

— Ха! — фыркнула Петронелла, отвернувшись и шагнув обратно к дому, Макрон с похотливой ухмылкой смотрел на ее мягко покачивающуюся задницу. Он улыбнулся этому воспоминанию, прежде чем его мысли вернулись к разговору с Катоном.

— И как ты думаешь, сколько парней тебе понадобится для этой работы, господин?

Катон вздохнул. — Я был бы счастливее, если бы за моей спиной была небольшая армия. А так, нас будет двенадцать, включая агента командующего.

— Двенадцать? — глаза Макрона расширились, и его ложка снова провалилась в миску. — Двенадцать? Ты верно с ума сошел?

— Не мое решение. Таков приказ Корбулона.

— Тогда он чертов сумасшедший. Послать вот так горстку римлян в Парфию. Скорее похоже на смертный приговор. — Макрон отпустил ложку и провел пальцами по своим редеющим волосам. «Там уже были отчетливые серые полосы», заметил Катон, когда его друг откашлялся и продолжил. — Не делай этого, господин. Это глупая затея. Парфяне воспримут его условия как оскорбление, и в качестве ответа они разрежут вас и других на мелкие кусочки и отправят их обратно к нему. Скажи ему, что ты отказываешься ехать.

— Я не могу. Я не вызывался добровольцем. Это был приказ.

— Приказ? — насмешливо фыркнул Макрон. — Это приказ о самоубийстве. Он самый и есть.

— Будем надеяться, что нет. Как посольству, нам должна быть предоставлена ​​защита по крайней мере до Ктесифона. После этого наша судьба будет в руках Вологеза.

— А что насчет этого другого персонажа? Человек Корбулона. Аполлоний? Что ты о нем думаешь? Можно ли ему доверять?

Катон задумался на мгновение, затем пожал плечами. — Еще не знаю. Он явно протеже Корбулона и отчитываться будет напрямую полководцу, прежде чем он будет отвечать передо мной, даже если он должен быть моим помощником. Придется присматривать за ним внимательно.

— Еще одна причина убедиться, чтобы я пошел с тобой, — настаивал Макрон. — Тебе нужно, чтобы я прикрыл твою задницу.

Катона тронула искренняя забота своего друга, и, по правде говоря, ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем то, что стойкий центурион присоединится к посольству. Но он уже подвергал риску свою жизнь и жизнь своих сопровождающих. Присутствие Макрона мало что изменит. А если дела пойдут плохо, то, по крайней мере, он сможет утешиться, зная, что Макрон останется в живых. Особенно теперь, когда он нашел Петронеллу. Если забрать его всего через два дня после свадьбы, это могло вызвать титаническую вспышку гнева у его жены. Это окончательно перевесило чашу весов Катона.

— Послушай, Макрон. Мне нужно, чтобы ты остался здесь. В когорте должен быть надежный человек, который возьмет командование на себя, пока меня не будет. Ты старший центурион, так что это твой долг. Командующему также нужны ты и остальные офицеры для обучения новобранцев, пополняющих ряды других отрядов. Так что береги ребят. Позаботься о своей жене и позаботься о Луции вместо меня. Я отлучусь не так уж надолго, но меня утешит то, что ты будешь вести дела здесь, в Тарсе. Кроме того, — он выдавил улыбку, — у звания есть свои преимущества. Корбулон приказал мне уйти, а теперь я приказываю тебе остаться, и на этом все.

Макрон выразил протест, но знал, что лучше не оспаривать приказ командира. Вместо этого он втянул воздух сквозь зубы. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Держи глаза открытыми, парень, и берегись этого Аполлония. Мне не нравится, то что я о нем услышал.

— Я буду. Я твердо намерен вернуться в целости и сохранности. — Катон кашлянул и вытянул шею к горшку на печи. — Что-нибудь осталось от этой каши?

— Тебе лучше попробовать, прежде чем Луций проснется. У этого мальчика на нее особенный аппетит. Ест как долбанный волк. Когда вырастет, он станет крепким парнем. Хорошим солдатом, как и его отец.

— Я позволю ему решить, что он хочет делать, когда придет время.

— О, да брось! — Макрон хлопнул себя ладонью по бедру. — Нет ничего лучше, чем жизнь в армии. Ты достаточно хорошо справлялся с этим.

Катон не был так уверен. Да, он добился повышения по службе и разбогател благодаря своей службе, но на его теле были многочисленные шрамы, и он никогда не сможет забыть то мрачное отчаяние, которое почти поглотило его во время их последнего похода в Армению. Воспоминания о том темном времени преследовали его. Если бы он мог уберечь своего сына от этого, он бы так и поступил. В то же время он был полон решимости, что Луций будет хозяином своей судьбы, независимо от того, выберет он военную карьеру или нет.

Их прервала Петронелла, когда она вошла на кухню, ведя Луция за руку. Мальчик зевал и выглядел сонным. Кассий вскочил и подбежал к нему, чтобы лизнуть.

— А вот и настоящий мужчина! — ухмыльнулся Макрон, взъерошив ребенку волосы, прежде чем взглянуть на жену. — Как сейчас себя чувствует моя любовь? Прощен ли я за то, что не смог исполнить твои самые сокровенные желания прошлой ночью?

— Нет, — коротко сказала она, а затем повернулась к Катону. — В дверях стоит мужчина. Он говорит, что ты купил себе раба.

Катон кивнул. — Это видимо Фламиний.

— Он выглядит способным не на многое. Худой и угрюмый.

— Но он служил в легионах. Он бы оказался в шахтах или на полях, если бы я его не выкупил. Ни один ветеран, попавший в тяжелую ситуацию, этого не заслуживает.

— А другие люди заслуживают, а? — бросила ему вызов Петронелла. — Хотя это твои деньги, хозяин Катон.

— Да, это так. — Он кивнул в сторону кастрюли на плите. — Спаси меня от этого.

Катон пошел в свою комнату и вытащил сейф из-под кровати. Взяв ключ с цепочки на шее, он открыл сундук и достал большой кожаный кошелек, набитый золотыми и серебряными монетами. Он подошел к входной двери и открыл ее. Сразу в помещение хлынул уличный свет и шум. Работорговец встал на нижней ступеньке и поклонился в знак приветствия.

— Трибун Катон, желаю вам доброго утра, господин. Как и было условлено, у меня есть твоя покупка со вчерашнего дня, — он повернулся и указал на Фламиния, стоящего позади него на улице, скрестив руки на груди и с суровым выражением лица.

— Хорошо, тогда заходи внутрь.

Работорговец отступил на шаг. — Есть, правда, небольшой вопрос по оплате, господин. Двести денариев и пять сестерциев за доставку.

— Плата за доставку?

— В самом деле, мой дорогой господин. Это услуга, которую я выполняю с минимальными затратами, так как я трачу свое время.

— Но невольничий рынок совсем рядом, — возразил Катон.

— Действительно, мой дорогой господин. Я считаю, что мои клиенты ценят личный подход, когда я доставляю их товары до двери и предлагаю любые советы, касающиеся права собственности на человека, о котором идет речь.

— Например, какие?

Работорговец быстро обдумал ответ. — Любые особые атрибуты, не оговоренные во время продажи. Или любые вопросы, касающиеся отношения к нему или здоровья раба, которые могут потребовать внимания.

— Я надеюсь, что ты не попытался продать мне больного раба.

Работорговец вознес руки. — О, дорогой господин, никогда бы и не помыслил о таком. Но болезнь приходит неожиданно. Или это могло быть скрыто от меня торговцем, у которого я купил свои товары. И, как я уверен, вы знаете, правовая ситуация в таких обстоятельствах позволяет покупателю осознавать все риски.

— Если ты продал мне больного раба, уверяю тебя, ситуация изменится как раз наоборот, и пусть уже продавец остерегается сопутствующих рисков… мой дорогой друг. Теперь деньги.

Работорговец отвязал крышку прочного кожаного мешочка, висевшего у него на шее, и Катон пересчитал монеты на сумму согласованной цены. Когда он стянул ремешки, чтобы закрыть сумочку, торговец слегка закашлялся.

— И стоимость доставки, пожалуйста, мой дорогой господин.

— Кажется, я мог не упомянуть и свою плату за прием, — ответил Катон. — Я обнаружил, что торговцы при доставке товаров в мой дом, ценят жест вежливости, когда я трачу свое время, чтобы принять их внутри, когда они решают доставить товары. Пять сестерциев.

Работорговец засмеялся, но увидев, что выражение лица Катона осталось неизменным, он фыркнул, попытался было заговорить, но передумал и махнул рукой в ​​знак прощания, повернулся и вышел на улицу, прежде чем поспешить прочь, не оглядываясь.

Катон удовлетворенно улыбнулся и жестом пригласил Фламиния войти в дом. Как только дверь была закрыта, он осмотрел своего раба на входе в атриум. Бывший солдат был весь в грязи. С него сняли тунику, которую он носил на помосте невольничьего рынка, и вместо этого одарили рваной одеждой из помойного сундука работорговца. Даже сандалии, которые он носил накануне, были отобраны у него охочим до сестерциев работорговцем.

— Ты голоден? — спросил Катон.

Фламиний кивнул. — Не было ни крохи во рту почти два дня… хозяин.

Неохотное звучание его последнего слова не прошло мимо ушей Катона, хотя он понял, что сказано это было так не намеренно. Было бы лучше, если бы его сразу поставили на место с самого начала.

— Слушай меня, Фламиний. Это не моя вина, что ты снизошел до своего такого нынешнего положения. Но я не хочу видеть, чтобы солдат, который служил Риму, закончил свои дни, работая до смерти в шахтах или на полях. Ты заслуживаешь чего-то лучшего, чем это, и именно поэтому я выкупил тебя. Ты сейчас являешься частью моего домохозяйства, и за тобой будут присматривать и относиться честно. В ответ я ожидаю того же послушания и лояльности от тебя, которого я ожидаю от каждого человека под моей командой. Служи мне хорошо и однажды ты, наверняка заработаешь свою свободу. Но если ты будешь относиться ко мне с обидой или вызовом, я продам тебя кому-то, как этот работорговец и умою свои руки. — Он посмотрел на Фламиния на мгновение, чтобы его слова были лучше усвоены. — Теперь все ясно?

— Да, хозяин.

— Так-то лучше. Теперь давай посмотрим тебе что-нибудь поесть, а затем найдем что-то получше этих обносок. Тебе понадобится походная одежда и хорошая пара калиг. Идем.

Он вернул свой кошель в сундук, а затем вернулся на кухню, где Макрон и остальные смотрели из-за стола, внимательно изучая новоприбывшего. Кассий издал легкое рычание, пока Макрон не взял его за ошейник и нежно не потянул его назад. Луций приветливо улыбнулся, и Фламиний кивнул ему в ответ, прежде чем переключить свое внимание на Макрона и Петронеллу.

— Это Фламиний, — заявил Катон. — Отныне он будет служить моим личным рабом. Это мой сын, Луций, которого ты помнишь с рынка; центурион Макрон, старший офицер в моей когорте, и Петронелла, его жена. Мой пес. Он в каком-то смысле был приручен. Ты можешь сесть в конце стола. Петронелла, этот человек нуждается в еде. Ты могла бы проследить за этим, пожалуйста?

Она поднялась со скамейки рядом с Луцием и отправилась в кладовую. Пока она приступила к обшариванию полок, Макрон обратился к Фламинию.

— Я слышал, что ты ветеран Четвертого скифского.

— Да, господин. Служил двадцать шесть лет.

— Понятно. — Макрон кивнул. — Не могу сказать, что я знаю много о Четвертом, за исключением того, что они довольно долго стоят в гарнизоне. Я думаю, тебе не доводилось видеть много битв.

— У нас время от времени были проблемы с бригантами с холмов, господин. Мы не проводили все наше время в попойках и в обнимку со шлюхами.

Петронелла вернулась с кладовой с хлебом, сыром и несколькими кусками мяса, оставшихся со свадебного стола. Кассий выжидательно сел, а затем выпустил мягкий скулеж, когда еда прошла мимо него. Глаза ветерана расширились, поскольку все это богатство опустилось на стол подле него. Он начал есть сразу, его челюсти работали с яростью, даже когда он пережевывал куски хлеба. Катон в это время расправлялся с тем, что осталось от каши. Он не чувствовал себя голодным. Его разум был поглощен мыслями о посольстве в Парфию: подготовка, которую ему нужно было провести для похода и распоряжения на случай, если он не вернется.

Когда Фламиний закончил есть, Катон отправил его в покои для рабов в задней части дома, где он мог вымыться под водным желобом. Тем временем Катон вытащил из своего сундука старую одежду и пару поношенных, но исправных армейских калиг. После того, как он передал их, он обнаружил, что Макрон ждал его в саду.

— Что случилось, мой друг?

— Я так понимаю, твой новый раб присоединится к тебе в твоей маленькой прогулке по Парфии.

— Да, он может быть полезен.

— И я бы также мог.

Катон вздохнул. — Макрон, я принял решение. Я был бы чертовски счастлив, зная, что ты здесь, чтобы позаботиться о когорте и моем сыне, если моя посольская миссия плохо закончится. Я бы больше никому не доверил воспитать мальчика, если я погибну. Кроме меня, у Луция нет семьи. Вы близки с ним, и я уверен, что вы с Петронеллой будете им гордиться. А еще ведь есть и собака.

— Ты не возьмешь с собой Кассия?

— Это дипломатическая миссия, Макрон, а не охотничья вылазка. Я не хочу, чтобы он вызвал дипломатический инцидент, укусив какого-нибудь парфянского придворного или попытавшись ткнуть кого-то лапой. Кассий остается здесь, чтобы избежать неприятностей.

— Я не уверен, что ему это удастся. Но моя возлюбленная будет держать его в узде.

Катон улыбнулся. Это правда, что зверь обожал Петронеллу и по какой-то причине подчинялся ей, как если бы она была самим Юпитером. Опять же, то же самое большую часть времени делал и Макрон.

— Макрон, не беспокойся обо мне. Раньше я бывал в худших местах и ​​выжил, чтобы поделиться интересными рассказами.

— Я знаю. Но Парфия это другое. Они были злейшими из наших врагов со времен Суллы. Я сомневаюсь, что они будут заинтересованы в мире. И уж точно не на тех условиях, которые предлагает Корбулон.

— Может быть, но если я не смогу заставить их согласиться на мир, то я надеюсь, что смогу хотя бы выиграть немного времени, чтобы подготовить армию к войне. Все возможно, Макрон.

— Но не все вероятно, парень.

Катон засмеялся и покачал головой. — Я все равно там окажусь! Ну что ж, мне нужно упаковать свои вещи и написать для тебя инструкции, пока меня не будет. — Его веселье угасло, и он на мгновение замолчал, а затем продолжил серьезным тоном. — Позаботься о моем сыне, мой друг. И хорошо позаботься о когорте.

Солнце еще не взошло, когда Катон и Макрон вышли из восточных ворот Тарса. Горы все еще были окружены тенями на фоне розового неба. Река, открывшая городу доступ к морской торговле, была скрыта туманом, и только высокий тростник, растущий на берегах, и мачты пришвартованных торговых судов указывали ее русло. Они вышли из дома, не разбудив Луция, поскольку Катон хотел избежать эмоциональной сцены. Петронелла поднялась с Макроном и обняла Катона, прежде чем засунуть аккуратный узелок ткани в его сумку.

— Полоски сушеной говядины, хозяин, — объяснила она. — Так, на всякий случай.

Катон кивнул в знак благодарности, прежде чем он и Макрон выскользнули из дома, а Петронелла тихо закрыла за ними дверь.

За городом было прохладно, и Катон был благодарен своему плащу. На небольшом расстоянии от дороги возле своих скакунов стояли солдаты эскорта вместе с Аполлонием и Фламинием. Соответствующее письмо и багаж Катона были отправлены вперед для обеспечения лошадьми, выделяемыми из армейского резерва, вдоль сдледуемого пути. Люди, выбранные для сопровождения, показали себя прекрасными солдатами с тех пор, как Катон принял командование когортой двумя годами ранее. Если дело доходило до драки, то лучших людей, чтобы прикрыть свою спину было и не найти.

Катон остановился и повернулся к Макрону. — Я прощаюсь здесь, мой друг.

Макрон кивнул, и они схватили друг друга за предплечья. — Пусть боги присматривают за тобой и защищают, господин.

Катон ослабил хватку, затем сунул руку в сумку и вытащил запечатанный воском свиток, заверенный его кольцом всадника. — Если со мной что-нибудь случится, этот свиток укажет тебе имя моего банкира в Риме и то, сколько он держит на моем счету. Еще есть дом. Приглашаю тебя жить там с Петронеллой, если вы решите не ехать в Лондиниум, пока Луций не станет достаточно взрослым, чтобы эффективно использовать свое наследство. Я положил свое новое завещание в сейф когорты, если оно понадобится.

— Будем надеяться, что оно не понадобится.

— В самом деле, — мрачно улыбнулся Катон и повернулся к ожидающим. Он снова застегнул пряжку седельной сумы, затем взял поводья, которые вручил ему Фламиний, и вскочил в седло своей лошади, каштановой кобылы, усевшись по удобнее для предстоящей поездки. Когда он был готов, он повернулся к остальным и увидел, что Аполлоний уже сел, не дожидаясь приказа. Он колебался, испытывая сильное искушение окрикнуть ему спешиться, но побоялся, что это может показаться мелочью и сорвать миссию с самого начала. Куда бы они ни направлялись, он не мог позволить, чтобы небольшая группа была расколота соперничеством и негодованием. Вместо этого он успокаивающе вздохнул.

— Посольский эскорт, по коням!

Мужчины забрались в седла, быстро устроились и взялись за поводья. Каждый нес личные вещи и походные пайки в крепких сумах, перекинутых через спины их кавалерийских лошадей. Поверх туник были надеты кольчужные доспехи, а шлемы, щиты и фляги свисали с лук седел. Непосредственно при них остались мечи и кинжалы. Один из мужчин нес знамя командующего Корбулона с изображением нападающего быка. Катон не хотел брать с собой штандарт, опасаясь, что он может стать трофеем для царя Вологеза, но Корбулон настаивал, утверждая, что это будет свидетельствовать о его добросовестности, а также доказывать, что Катон действовал от имени полководца.

Беглый взгляд на людей и их лошадей показал, что они были готовы, и Катон махнул рукой в сторону дороги впереди.

— Выдвигаемся!

Он ткнул коленями в бока лошади, и кобыла пошла вперед. Аполлоний двинул своего коня вперед рядом с Катоном, затем ехал Фламиний в сопровождении эскорта, в колонне по двое. Повернувшись в седле, Катон увидел Макрона прямо за воротами и поднял руку в знак приветствия. Макрон попрощался в ответ. Катон повернулся лицом к себе и заставил себя не думать о тех, кого он оставлял позади.

— Ты готов к этому, трибун? — спросил Аполлоний.

Катон взглянул на него и увидел расчетливое выражение в глазах собеседника. — Я всегда готов выполнить мои приказы в меру своих возможностей.

Грек посмотрел на него и цинично улыбнулся. — Стандартный ответ, какой я часто слышу. Тебе нужно будет постараться лучше, когда мы будем обращаться к парфянам. Я бы посоветовал тебе честно отвечать в таких вопросах и приберечь осторожные ответы на время, когда это будет более уместно. Это поможет тебе выглядеть порядочным человеком.

— Выглядеть? А что заставляет тебя думать, что я не порядочный человек?

— Я не говорил, что это не так. Но когда ты ведешь переговоры с парфянами, важно то, кем ты кажешься. Лучше быть интриганом и казаться честным, чем быть честным человеком, которого могут принять за заговорщика.

— И ты думаешь, что я такой?

Аполлоний на мгновение задумался, прежде чем ответить. — Мне сказали, что ты хороший офицер, и что ты столь же сообразителен, сколь и храбр. Однако я почти не знаю тебя, поэтому пока оставляю за собой суждение на потом.

— А как насчет тебя, Аполлоний? Какой ты человек? Мошенник? Шпион? Или дипломат?

Аполлоний усмехнулся. — Я — все это вместе, трибун. И даже больше. Просто будь благодарен за то, что я на твоей стороне. Пока что, — добавил он с задумчивым выражением лица.

Катон наклонился немного поближе и понизил голос, чтобы их не было слышно сквозь ровный топот копыт. — Я скажу это сейчас, грек. Если я хоть когда-нибудь подумаю, что ты обманываешь всех нас и заводишь нас в западню с какой бы то ни было целью, я сам перережу тебе глотку.

— Ты, конечно, можешь попробовать… Но полно, давай не будем начинать с плохого старта. Я работаю на Рим и твоего полководца. Корбулон полностью доверяет моему мнению и способностям, и ты тоже должен.

— Если я чему-то научился в жизни, так это то, что доверие нужно заслужить.

— Бесспорно, ценный урок. И, учитывая твой предыдущий опыт общения с покойной женой, я могу понять, почему ты так неохотно доверяешь людям.

Катон почувствовал холод в сердце. «Как во имя Плутона, этот человек узнал о предательстве Юлии?» Он чувствовал, что за ним внимательно наблюдают, пока он составлял свой ответ. Это вполне могло быть еще одной проверкой его способности справляться с неожиданностями. Или, возможно, грек просто подстрекал его для собственного удовольствия, хотя это было маловероятно. Аполлоний казался слишком самоуверенным и умным, чтобы получать удовольствие от таких дешевых уловок.

— Ты не мог знать о ней достаточно, чтобы судить о ней как о человеке, — сказал Катон с угрожающим оттенком. — Ты больше не будешь о ней говорить. И избавь меня от дальнейших разговоров. Нам предстоит долгий путь. Было бы лучше, если бы мы сосредоточились на том, что нас ждет впереди.

Аполлоний кивнул. — Как пожелаешь.

Катон прищелкнул пятками свою лошадь вперед и образовал разрыв примерно на два корпуса от остальных. Аполлоний не пытался угнаться за ним и слегка отступил, чтобы скакать рядом с Фламинием.

— Я так понимаю, ты слуга трибуна, — услышал его слова Катон.

— Я его раб, — категорично ответил Фламиний.

— Как долго ты служишь ему?

— Он является моим владельцем два дня.

— Два дня? Тогда ты его почти не знаешь. И что более важно, он почти не знает тебя. И я тоже. Но я уверен, что мы все будем иметь удовольствие пообщаться поближе в грядущие дни.

— Сомневаюсь, что это доставит много удовольствия, — ответил Фламиний и плюнул в сторону.

— Если ты прислушиваешься к каким-либо советам, мой друг, может быть, будет лучше, если ты будешь вести себя подобающе раболепно, обращаясь к свободному человеку?

Катон ускорил шаг своей лошади, пока не оказался вне пределов слышимости, а затем снова перешел на легкую рысь. Он подумал, что какой бы цели ни служило присутствие Аполлония в посольской миссии, одно казалось несомненным: он станет настоящей головной болью, если продолжит в том же духе. Если бы Катон не заботился о безопасности Макрона, его друг ехал бы рядом с ним. В грядущие дни он наверняка будет скучать по компании Макрона.

Аполлоний внезапно рассмеялся, но Катон не стал оглядываться, чтобы узнать причину. Вместо этого он сосредоточился на дороге впереди, а заостренные уши его кобылы мягко покачивались из стороны в сторону с каждым шагом животного. Путешествие в Ктесифон казалось долгим, как никогда, с сожалением понял он.

Посольство следовало по дороге на восток к реке Евфрат, которая знаменовала собой границу между Римской империей и Парфией. Они проезжали около 50 км в день, останавливаясь каждую ночь в ближайшем поселении или городе вдоль дороги, которые давали укрытие. Катон почти не пытался вовлечь Аполлония в обсуждение чего-либо, что не имело отношения к их миссии. Он с подозрением относился к намерениям этого человека, поскольку было ясно, что агент командующего Корбулона знал гораздо больше, чем он был готов поделиться с Катоном. Со своей стороны, Аполлоний, казалось, был доволен тем, как оно все было, и редко разговаривал с людьми из эскорта или Фламинием. Ветеран без труда стал ухаживать за лошадью и снаряжением Катона и следить за тем, чтобы у его нового хозяина не было причин для жалоб.

В сумерках на четвертый день после выхода из Тарса они вошли в город Долихе, где дорога пересекала главный торговый путь, соединявший Сирию и Каппадокию. Там они заняли одну из казарм, принадлежащих подразделению ауксиллариев, гарнизону который располагался в городе. Четвертая киликийская когорта была укомплектована менее чем наполовину в течение ряда лет из-за скупости имперского кошелька. Незаселенные бараки использовались под склады и пришли в негодность. Они кишели крысами, и Катон приказал эскорту обзавестись палками для борьбы с паразитами.

Пока Фламиний распаковывал свое снаряжение, Катон подошел к Аполлонию, которому удалось повесить гамак в углу одной из палаток в конце здания.

— Я полагаю, ты захочешь пойти со мной, чтобы поговорить с префектом.

Аполлоний покачал головой. — Я предоставлю это тебе. Если у него есть какие-нибудь интересные новости, я уверен, что ты поделишься ими со мной. Я буду собирать свою информацию. Я обнаружил, что при достаточном употреблении вина и определенном обаянии можно узнать много интересного от купцов и торговцев.

— Справедливо.

Катон остановился, чтобы осмотреть гамак. До сих пор он не знал, как устроен сон грека, так как держался отдельно от этого человека.

— Это то, в чем ты обычно спишь?

— Когда я путешествую, да. — Аполлоний легонько толкнул его, чтобы гамак раскачивался и не упирался в стену. — Это удерживает меня над землей, на расстоянии от паразитов и вшей. Я приобрел привычку пользоваться одним из них, когда был на море в юности.

Это было первая деталь о происхождения агента, и Катон стремился узнать побольше, не слишком явно давя на этого человека. — Значит, ты был моряком?

Аполлоний на мгновение взглянул на него, прежде чем он заговорил добродушным тоном. — Действительно. Пять лет на грузовых судах, курсирующих по морским путям от Испании до Александрии и выше до Вифинии. Вот почему я говорю на многих языках. Боги дали мне дар овладения языками. Нет лучшего места для изучения таких вещей, чем на палубе грузового корабля, на улицах и в гостиницах морских портов. Вот так я и пришел служить Риму, и особенно командующему Корбулону, вот уже последние несколько лет.

— Я понимаю.

— Понимаешь? — он склонил голову набок и лукаво улыбнулся. — И что заставляет тебя думать, что что-то из этого правда, трибун? Поскольку я ничего не сказал о своем прошлом за последние несколько дней, у тебя есть желание узнать побольше. И такой аппетит имеет тенденцию несколько подпитывать доверчивость человека. Почему ты должен верить тому, что я говорю?

Катон указал на гамак. — Похоже, это подтверждает твою историю о моряке.

— Разве? — Грек снова улыбнулся. — По правде говоря, однажды ночью в Александрии я выиграл его у моряка.

— А как ты объяснишь свои знания языков?

— А это благодаря долгим годам упорной работы в Александрийской библиотеке.

Некоторое время они смотрели друг на друга, прежде чем Катон спросил: — Это правда?

— Вполне может быть.

Он разочарованно вздохнул. — Ради Юпитера, дружище! Прекрати играть в свои долбанные игры, или помоги мне, я тебя награжу таким пинком, который ты не забудешь еще очень долго.

Веселое выражение на лице Аполлония исчезло. — Возможно, тебе стоит подумать об этом еще раз, трибун. Изучение языков, как бы я ни добился этого, — лишь один из навыков, которые я приобрел в юности. — Он замолчал и на мгновение огляделся, прежде чем указать в угол. — Там. Видишь эту крысу?

Катон оглянулся через плечо и увидел большого черного грызуна, сидящего в углу напротив стойла. Животное поднялось на задние лапы и понюхало воздух. В следующую секунду его сорвало с места и шлепнуло об стену позади него — острие тонкого кинжала пронзило его тело. Один из преторианцев, который чистил своего скакуна поблизости, восхищенно свистнул, когда Аполлоний подошел к нему и выдернул кинжал, вытирая кровь с лезвия, используя ткань мешка, лежавшего рядом с телом крысы. Удовлетворенный тем, что он очистил всю имевшуюся кровь, он сунул лезвие обратно в ножны, привязанные к его левому предплечью, и вернулся к стойлу. Закладывая седельные сумки в гамак, он заговорил, не встречаясь взглядом с Катоном.

— Я бы очень тщательно подумал перед тем, как снова угрожать мне, если бы я был на твоем месте, трибун.

Катон почувствовал себя явно неуютно и уязвимо. Ему не нравился оттенок угрозы в голосе агента, и демонстрация его смертоносного потенциала сильно нервировала. Если бы у него был выбор, он отправил бы человека обратно в Тарс, но не мог отменить приказ полководца. Хотя Аполлоний должен был служить его советником, Катон сразу заподозрил, что в посольской миссии он был с какой-то другой целью. Ему пришло в голову арестовать его под каким-то предлогом и держать здесь, в Зевгме, в то время как посольство продолжило бы путь в Парфию. Однако он опасался, что Аполлоний был достаточно изобретателен, чтобы организовать собственное освобождение и либо вернуться к Корбулону, чтобы обвинить Катона, либо вновь пойти за ним, чтобы присоединиться к посольской миссии. В этом случае они будут обременены взаимными обвинениями и подозрениями, когда они попытаются вести переговоры с парфянами. Возможно, подумал он, было бы лучше ранить Аполлония и оставить его дома. Это была недостойная мысль; кроме того, агент вполне мог ранить Катона и некоторых его людей в процессе. Он с горечью заключил, что прочно застрял с этим человеком.

Он покашлял и прочистил горло. — Хм. Сообщи мне, когда ты вернешься после разговора с этими твоими торговцами.

— Конечно, трибун.

Катон кивнул и отвернулся, шагая к другому концу барака, где Фламиний готовил ему место для сна. Он подошел к ветерану и оглянулся через плечо, прежде чем заговорить вполголоса. — Фламиний.

— Хозяин?

— Я хочу, чтобы ты приглядывал за нашим другом там. — Он кивнул в сторону Аполлония. — Он скоро выйдет из казармы и направится в город. Следуй за ним. Посмотри, с кем он повстречается. Если сможешь, подойди достаточно близко, чтобы подслушать их. Однако убедись, чтобы тебя не заметили. Думаешь, ты справишься?

Фламиний кивнул.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты делал то же самое, где бы мы ни останавливались на ночь. И если ты сможешь, попробуй вовлечь его в разговор, когда ты будешь рядом с ним в дороге и на марше. Мне нужно узнать о нем все, что только возможно.

— Да, хозяин, — Фламиний ненадолго замолчал, прежде чем продолжить. — Есть другой способ. Меня обучали как допрашивателя. Если вы дадите мне провести с ним несколько часов, он расскажет вам все, что вы хотите знать. Я это гарантирую. Я хорошо справлялся со своей работой.

Катон кратко обдумал предложение. — Нет. До этого еще не дошло. Давай пока воспользуемся более тонкими методами. Просто делай, как я говорю, и сообщай мне обо всем, что обнаружишь.

Фламиний поднял было руку в римском салюте и остановился на полпути. Вместо этого он поклонился. — Извини, хозяин. Я забыл, что я больше не легионер.

— Неважно. Так получилось, что я решил вооружить тебя на случай, если вдруг понадобится применить твои боевые навыки. Как только ты займешься делом с Аполлонием, найди квартирмейстера гарнизона и скажи ему, что я разрешил тебе выдать меч, кинжал и кольчужный доспех. Скажи ему, чтобы он выставил счет штаб-квартире командующего Корбулона на оплату.

На лице старого солдата появилась улыбка — впервые с тех пор, как Катон встретил его. — Спасибо, господин… Я имел в виду, хозяин.

— Отныне ты можешь обращаться ко мне «господин». Давай установим между нами военный протокол насколько это возможно. Думаю, это облегчит жизнь нам обоим. Так что продолжай в таком же духе, Фламиний.

Катон покинул казармы, чтобы найти командира киликийской когорты. Солнце уже село, и часовые зажигали жаровни на крыше четырех ворот бараков гарнизона. Вверху небо плавно переходило от тонкой красной полосы на западном горизонте до темно-фиолетовой на востоке. Крошечные темные фигурки стрижей метались во мраке, а мулы ржали из загона в конце одного из других блоков барака. Несмотря на то, что форт был построен из остатков более старого военного сооружения, предшествовавшего прибывшему римскому гарнизону, инженеры, ответственные за работы, старались соблюдать стандартную планировку, и помещения командира располагались в центре форта рядом с пересечением основных дорог внутри гарнизона.

У входа в здание дежурил только один ауксилларий, и, хотя его приветствие было искусно выполнено, его шлем был ржавым, а кожа его ремешка и перевязи была тусклой и сильно потертой. «Макрон никогда не потерпел бы такой неряшливости», — размышлял Катон, проходя через арку в скромный двор. Справа от него были кладовые, слева — камеры, а впереди — двухэтажное здание, служившее штабом и жилым помещением командира.

Писец, тот самый человек, которому Катон доложил по прибытии, работал при свете пары масляных ламп. Он встал, когда вошел Катон, и улыбнулся.

— Я надеюсь, что казармы вам понравились, господин.

— Блок грязный и кишит крысами. Осмелюсь сказать, что вы могли бы предложить что-нибудь получше, но это должно было быть сделано по-умолчанию. Парням понадобится еда. Я хочу, чтобы вы доложили командиру эскорта опциону Пелию. Отведите его на склад и выдайте ему все, что ему нужно.

Клерк, толстый мужчина лет сорока с редеющими волосами, неуверенно приподнял брови. — Мне нужно разрешение квартирмейстера, прежде чем я смогу выдать пайки, господин.

— Как трибун преторианской гвардии, я превосхожу в звании любого офицера в гарнизоне, — нетерпеливо ответил Катон. — Сделайте это и решите вопрос с квартирмейстером в удобное для вас время. Где командир когорты? Мне нужно поговорить с ним.

— Префект Секстилий обычно принимает ванну в это время дня, господин.

— В это время, говоришь? — сказал Катон сквозь стиснутые зубы. — Где?

— Терма находится за главными воротами, господин. Поверните направо, и по улице примерно пятьдесят шагов. Не пропустите, господин.

— Уж я постараюсь, — Катон повернулся и сделал несколько шагов к двери, затем остановился, чтобы оглянуться. — Ну, черт возьми, чего ты ждешь? Я сказал тебе доложить Пелию. Бегом!

Клерк выскочил из-за своего стола и пробежал мимо Катона, который последовал за ним до арки, прежде чем повернуть к главным воротам форта. Он прошел между двумя занятыми бараками, где колеблющийся свет освещал оконные рамы и двери, а также сидящих снаружи ауксиллариев, расслабляющихся в прохладном вечернем воздухе. Казалось, никто не обращал на него внимания, но Катон был слишком утомлен, чтобы обсуждать это с людьми, которые не находились под его командованием. Он видел много подобных примеров слабости в гарнизонах по всей империи. Даже если он поставит им сейчас задание и даст им взбучку, они вернутся к своему обычному образу жизни, как только Катон и его группа покинут город.

Дежурный опцион небрежно махнул ему через ворота на улицу, и Катон повернул в направлении, описанном клерком. По ширине улицы и выбоинам, перешедшим в мощеную поверхность, было ясно, что это одна из главных магистралей Долихе, и на маршруте следования все еще были открытые лавки. Запах испеченного хлеба сменился смесью специй, а затем резким привкусом мочи, когда он проходил мимо помещения валяльной. Он увидел вывеску термы, которая висела на железной скобе у входа. Она была освещена небольшими жаровнями с обеих сторон, и он мог легко разобрать название на греческом: «Дворец Дионисия — термы, гимнасий, хорошая еда и хорошие женщины. Удовольствия для любого бюджета — в наших пределах».

«Мне нравится», — подумал он с улыбкой.

Он поднялся по ступенькам между колоннами входа и вошел в холл. За выкрашенной в красный цвет стойкой сидел угрюмый мужчина, ковыряя в носу. Две женщины с мрачным макияжем, в одних набедренных повязках, сидели на табуретах в конце коридора с занавешенными кабинками по обе стороны. С противоположной стороны от входа находился еще один коридор, уставленный колышками и полками, где клиенты оставляли свои вещи, пока они испытывали все удовольствия, соответствующие их бюджету. Раб сидел на другом табурете рядом с колышками, с его пояса свисала короткая дубинка, чтобы отпугнуть воров. Несмотря на имя на вывеске снаружи, первое впечатление было более чем немного разочаровывающим, решил Катон, когда человек за прилавком оценил его.

— Могу я помочь вам, господин?

— Я ищу мужчину.

— Здесь мы обслуживаем любой вкус. Каких мужчин ты предпочитаешь?

— Таких, кто не делает поспешных выводов, — прорычал Катон. — Я ищу префекта Секстилия. Мне сказали, что это место, где его можно найти в это время.

— Зависит от того, для чего вы хотите его найти. Мы очень серьезно относимся к конфиденциальности наших клиентов, господин.

— Я здесь по имперскому делу. Скажи мне, где я могу его найти, прежде чем я прикажу своим солдатам войти сюда и разгромить это место в хлам. — Катон постучал пальцами по рукояти меча. — Если бы я был на твоем месте, я был бы немного более сговорчивым и менее дотошным к рабочим порядкам.

Мужчина поднял руки ладонями наружу. — Я не хотел вас обидеть, господин. Вы найдете префекта в кальдарии. Вы можете оставить свою одежду и оружие в раздевалке.

Катон не подумал, что его потребность во встрече с Секстилием может удачно совпасть с возможностью воспользоваться удобствами во Дворце Дионисия. — Какая плата?

— Для вас, господин, ничего. Ваше присутствие уже большая честь для нас. Пожалуйста, используйте все, что вам нужно или что вы пожелаете. Мужчина многозначительно кивнул на двух проституток. Катон проследил за его жестом и увидел, что женщины выглядят усталыми и скучающими.

— Может быть, в другой раз.

Он снял оружие, тунику и калиги и взял льняное полотенце, которое протянул ему охранник раздевалки. Обернув его вокруг талии, он прошел через отверстие в конце комнаты во влажную атмосферу тепидария. С одной его стороны мужчина втирал масло в кожу, а за другим ухаживал раб, который осторожно соскребал масло и грязь с помощью бронзового стригила. Они на мгновение взглянули вверх, когда Катон, проходя мимо, отдернул толстую льняную занавеску, отделяющую комнату от кальдария. Вырвался пар, и он моргнул, увидев волну тепла, ударившую по его лицу и телу, затем вошел внутрь и позволил занавеске вернуться на место.

Кальдарий был комнатой поменьше, футов двадцати в поперечнике. Вдоль стен стояли каменные скамейки, а в одном углу стояла большая железная чаша, вставленная в мраморное основание. Пар клубился изнутри, пока камин под полом нагревал воду. В другом углу, напротив входа, находилась жаровня, обеспечивающая освещение. В тусклом свете Катон мог различить двух других обитателей маленькой комнаты: стройного юношу с темными чертами лица и пухлого мужчину средних лет. Оба были обнажены, и последний гладил юношу по спине. Они посмотрели на Катона, когда он пересек комнату и сел рядом, накинув простыню на плечи.

— Префект Секстилий?

— Да, — осторожно ответил человек постарше, убирая руку от юноши. — Кто интересуется?

— Я трибун Квинт Лициний Катон. — Катон взглянул на юношу и заговорил по-гречески. — Оставь нас.

Юноша быстро оглянулся, прежде чем повернуться к Секстилию, который кивнул и похлопал мальчика по ноге, пробормотав: — Подожди меня снаружи.

Когда они остались вдвоем, префект повернулся, его живот лежал на дряблых бедрах. Он погрозил Катону пальцем. — К чему это? Месяц назад у меня уже был один имперский считатель бобов, который проверил все книги и записи когорты. Он ничего не нашел. Не говори мне, что это еще одно расследование!

— Нет. Ничего подобного. Мне не интересны твои счета. — Катон замолчал. Не было ничего страшного в том, чтобы сказать правду. — Я еду в Зевгму, а затем направляюсь в Парфию.

— Во имя Плутона, что ты там потерял? Долбанные парфяне грозят начать войну с нами.

— Это то, что я стремлюсь предотвратить, — ответил Катон. — Я возглавил посольство. Командующий Корбулон хочет предложить царю Вологезу возможность заключить мир.

Секстилий фыркнул. — Как-будто есть надежда на это! Эти ублюдки уже переходят границу и атакуют наши торговые пути и даже некоторые из наших форпостов. Я сомневаюсь, что это воспримут хорошо в Риме, когда император узнает об этом. Даже если ты каким-то чудом убедишь парфян принять мир, я готов поспорить, что мир будет последним, о чем думает Нерон. Ты зря теряешь время, трибун. И ты кладешь свою голову, как и головы остальных твоих людей под топор.

Пот уже выступал на лбу Катона, и он промокнул его краем полотенца, прежде чем ответить. — Может быть, но я выполню свой приказ.

— Тогда ты дурак.

Он проигнорировал оскорбление. Так как ему нужна была информация, не было смысла создавать между ними дальнейшее напряжение. — Так что именно ты слышал о парфянских нападениях?

Секстилий прислонился к стене и скрестил руки. — Я не знаю всех подробностей, только то, что я слышал от солдат, проходящих через город. Говорят, что из Карр действует какой-то военачальник. Он посылает конные колонны атаковать через границу, от Самосаты и почти до Суры. После того, как Корбулон отвел свою армию обратно в Тарс, чтобы обучить людей, враг осознал, что граница слабо защищена, это был лишь вопрос времени.

— У тебя есть какие-то предположения, какова цель этих рейдов?

— Судя по тому, что я слышал, похоже, они охотятся за добычей. Помимо атак на наши аванпосты, не было никаких попыток захватить какие-либо города. Что касается размера колонн, кто может сказать? Ты знаешь, как это бывает. Один человек будет клясться, что их тысячи, другой утверждать лишь часть от этого числа. В любом случае они запугали местных жителей. Караваны, идущие из Набатеи, остановились и повернули назад, и многие жители поселений бегут в города. Что касается военных, мы больше не патрулируем западный берег Евфрата, так как это слишком опасно. Известие было отправлено Квадрату, проконсулу и наместнику Сирии, но до сих пор мы ничего не слышали от него.

Катон снова вытер лицо и задумался над услышанным. Квадрат будет предупрежден об атаке первым и может не передать эту новость командующему Корбулону. Эти двое были непримиримыми соперниками, из-за чего Квадрат мог откладывать отправку сообщения в Тарс как можно дольше. Тем временем тем, кто живет на границе, придется искать в Сирии подкрепление, чтобы отогнать парфян. Учитывая, что лучшие подразделения губернатора были переброшены к Корбулону, любое подкрепление, которое все же достигнет границы, будет слишком слабым, чтобы принести какую-то пользу.

— Что ты знаешь о парфянском военачальнике? — спросил он.

— Немного. Говорят, его люди называют его Ястребом пустыни. — Секстилий зевнул и вытянул руки, затем скрестил руки за головой. — Для меня это звучит как имя, которое мог бы выбрать мужчина, если бы он пытался заработать себе репутацию. Ты знаешь почему — ястреб поражает свою неопомнившуюся жертву на ровном месте. Какая-то чепуха в этом роде.

— За исключением того, что это не чепуха, хоть он и наносит удары из пустыни, а не с небес.

— Что ж, он вряд ли будет называть себя чем-то вроде Пустынного верблюда, не так ли?

Катон взглянул на него. — Пожалуй.

— Тебе еще что-нибудь нужно? — раздраженно спросил префект.

Катон подумывал упомянуть о пайках и снаряжении, которые он потребовал из запасов гарнизона, но Секстилий казался из тех офицеров, которые откажут ему в том, что ему нужно, если он не предоставит письменное разрешение от проконсула Квадрата, которого у Катона не было. В любом случае, к тому времени, когда префект обнаружит то, что было заимствовано из его складов, Катон и его группа уже будут далеко по дороге в Зевгму.

— Нет. Это все, — улыбнулся он. — Большое спасибо за помощь.

Секстилий прищурился, не без сомнения подозревая, что над ним издеваются, и безмолвно ответил — Пожалуйста. Ты останешься ненадолго, чтобы принять ванну?

— Нет. Я охлажусь во фригидарии, и потом мне нужно вернуться к своим людям. — Катон поднялся со скамейки. — Мы уезжаем с первыми лучами солнца.

— Как жаль. Раз ты уже уходишь, пожалуйста, скажи моему юному другу, чтобы он присоединился ко мне.

К тому времени, когда он совершил омовение, оделся и вернулся в барак, выделенный для посольства, большинство мужчин уже спали, и звук храпа смешался со слабым писком крыс, сновавших по балкам крыши. Фламиний заложил несколько сеток под спальный мешок Катона, чтобы было удобнее для его хозяина, и Катон с благодарностью опустился на землю и снял калиги. Он посидел мгновение, сгорбившись вперед, подперев подбородок сложенными ладонями, и позволил своим мыслям обратиться к Луцию и остальным, оставшимся в Тарсе. Он понял, что его самый большой страх был не за себя, а за своего сына, и было чувство вины за то, что он мог не выжить, чтобы защитить и вырастить мальчика в мире, полном опасностей и предательства. Ни один мужчина, женщина или ребенок не были в безопасности, как бы далеко они ни пытались отстраниться от политики столицы. Даже если бы кто-то решил жить за пределами империи, это означало бы только обменять одни опасности на другие. Катон вознес молитву Минерве, чтобы Луций обрел мудрость, чтобы выжить, если с ним что-нибудь случится.

Его молитва была прервана ржавым скрипом петель, когда открылась дверь в конце барака. На фоне слабого сияния звезд была различима стройная фигура, затем дверь снова закрылась, и в темноте послышались шаги.

— Аполлоний? — мягко позвал Катон.

— Это я, — тихо ответил агент, приближаясь. Он остановился в конце угла Катона, едва заметный. — Как ты сладил с командиром гарнизона?

Катон кратко рассказал о своем предшествовавшем разговоре. — А ты? Твоим торговцам есть что добавить?

— Много, как только я напоил их достаточным количеством выпивки. Они сказали мне, что имя нашего Ястреба пустыни — Хаграр из Дома Аттаран. Он правитель Ихнэ и прилегающих территорий и, кажется, стремится завоевать влияние при дворе Вологеза.

— Значит, как и большинство придворных.

— Так оно и есть. Но совершает ли он свои набеги по приказу царя или преследует другую цель?

— Какая разница для Рима? Советники Нерона приписывают нападения Вологезу и нашептывают ему начать войну.

— Это очень важно, трибун. Давай попробуем продумать возможности. Возможно, Хаграр действует по приказу своего правителя. Если да, то чего добивается Вологез? Набеги на какое-то время нарушат торговлю, но добыча будет незначительной по сравнению с сокровищами, которыми он уже обладает. Он пытается спровоцировать Рим на преждевременное возмездие? Если да, то есть ли у него сведения о слабом состоянии армии Корбулона? И кто предоставляет эту информацию?

— С этим можно будет разобраться позже. Будем надеяться, что твой хозяин не проглотит наживку, если ты прав насчет набегов.

Аполлоний пошевелился и на мгновение замолчал. — Ни один человек не является моим хозяином. Я выбираю, на кого работаю. Насколько я знаю Корбулона, он не будет действовать, пока не убедится, что его армия готова к кампании.

— Я согласен. Ты говорил о других возможностях, — подсказал Катон.

— Действительно. Есть еще кое-что. Что, если Хаграр совершает эти набеги, чтобы спровоцировать своего царя?

Катон нахмурился. — Что ты имеешь в виду?

— Предположим на минуту, что Вологез настроен на мир с Римом. Мы знаем, что он ведет войну со своим сыном Варданом и гирканскими повстанцами на восточной границе Парфии.

— Те мятежники поддерживаются римским золотом, — отметил Катон.

— Это правда, — согласился Аполлоний терпеливым тоном, подтверждающим очевидное. — Отсюда следует, что Вологез не будет стремиться вести две войны одновременно. Но что, если при его дворе есть фракция, решившая атаковать Рим? Что, если Хаграр пытается форсировать проблему? Если бы Корбулону было приказано действовать немедленно, тогда Вологез должен был бы прийти на помощь Дому Аттарана, и провоенная фракция получила бы желаемое столкновение.

— Интересно, — ответил Катон. — Есть и другая возможность. Что, если настоящая цель этой фракции не сколько в том, чтобы спровоцировать войну, а сколько в том, чтобы свергнуть царя Вологеза?

— Как так?

— Подумай об этом. Царь уже ведет одну войну против гирканцев. Что, если ему будут угрожать еще одной? Если он откажется поддержать Дом Аттарана в битве против Рима, ближайшие вассалы к Каррам почувствуют себя брошенными и преданными и вполне могут восстать против него. Однако если он решит возглавить борьбу против Рима, он подвергнется нападению со стороны Вардана и гирканцев с востока. Словом, Вологез в любом случае теряет свою тиару.

— В случае если будет война с Римом.

— Совершенно верно, — зевнул Катон. Он устал, и ему было трудно мыслить ясно. — Тогда вопрос в том, какой результат больше всего принесет пользу Риму. Если будет война между Римом и Парфией и Вологез падет, то будет борьба за его трон, и Парфия будет ослаблена. Но если мы избежим дорогостоящей войны, и он останется у власти, он сможет собрать свои силы для будущих боевых действий против нас, если он выберет этот путь.

— Или если Нерон решит вести войну… Интересная загадка, не правда ли? — Аполлоний подошел ближе. — Что бы ты сделал, если бы был на месте Корбулона, трибун?

Катон попытался обдумать это, взвесив все, что он знал о состоянии армии полководца и местности, на которой она должна была сражаться, если собиралась вторгнуться на парфянскую территорию.

— На его месте я бы больше, чем когда-либо, хотел бы заключить мирный договор с Вологезом.

— Почему?

— Наша армия не будет в состоянии сражаться еще большую часть года. Если мы будем вынуждены сражаться сейчас, все может пойти по другому пути. Лучше сосредоточиться на удержании границы до тех пор, пока мы не будем готовы нанести удар, и не позволим себе быть втянутыми во вторжение, пока мы не подготовимся. Еще лучше, если мы сможем заключить договор, который положит конец набегам Хаграра. А без внешнего врага, занимающего их мысли, парфяне вполне могут повернуться друг к другу. А пока у Вологеза есть повод для беспокойства о войне против гирканцев. И все это прекрасно отвечает интересам Рима.

Последовала пауза, прежде чем Аполлоний заговорил. — Хорошо. Ты точно уловил нюансы ситуации. Тогда наступит мир. Конечно, все это зависит от войны с гирканцами. Если она закончится слишком быстро, Вологез сможет обратить всю свою мощь против нас, прежде чем мы будем готовы к бою. Мы очень надеемся, что гирканцы смогут продержаться как можно дольше, с любой помощью, которую мы можем им оказать.

Катон стиснул зубы, предположив, что Аполлоний все это уже хорошо продумал до него. — Уже поздно, и я устал, Аполлоний. Мне нужно поспать. Осмелюсь сказать, что тебе тоже.

— Как оказалось, я мало сплю.

— Тогда у тебя есть преимущество передо мной. Желаю тебе спокойной ночи. — Катон лег на бок лицом к открытой стороне стойла. Он наблюдал, как призрачная фигура Аполлония на мгновение осталась неподвижной, а затем двинулась в сторону своего гамака. Катон еще некоторое время держал глаза открытыми и напрягал слух, но больше не было слышно ни звука движения, кроме храпа спящих людей и шуршания крыс наверху. Наконец он позволил глазам закрыться. «Было неудобно находиться в присутствии человека, который был на шаг впереди него», — размышлял он. Интеллект Аполлония был столь же грозен, как и его умение обращаться с клинком, и Катон горячо надеялся, что агент будет на его стороне, а не будет сражаться против него или, что еще хуже, ударит его ножом в спину. Он еще не был уверен, является ли этот человек союзником, которого следует ценить, или врагом, которого следует опасаться.

Катона не было уже около четырех дней. В его отсутствие Макрон был вынужден исполнять не только свои обязанности, но и взять на себя обязанности командира когорты. «Совсем не тот опыт, который я бы хотел получить», сварливо размышлял он, проводя еще одно утро в штабе. Теперь он должен был не только обучать людей, но и вести учет заработной платы и сбережений, поскольку Катон настаивал на проверке расчетов своего старшего писаря. Работа с цифрами всегда была для Макрона чем-то вроде испытания, и ему приходилось усердно трудиться, проверяя баланс выплат и изъятий из сундука с казной когорты. Кроме того, существовали и другие записи, за которыми также следовало следить: инвентаризация квартирмейстера, запросы на отпуск, ежедневные отчеты о численности личного состава и подсчет тех, кто годен к работе, тех, кто лечился от болезни или травмы, и тех, кто находился при исполнении временно вне Тарса, такие как шесть человек во вглаве с центурионом Игнацием, которые были отправлены в Антиохию за партией новобранцев для преторианской когорты.

«Последние были чрезвычайно удачливыми молодыми людьми», размышлял Макрон, сидя за столом в кабинете трибуна. Обычно преторианские когорты размещались в лагере на окраине Рима, и была большая конкуренция за любые вакансии в подразделениях гвардии. Но с тех пор, как Вторая когорта была отправлена ​​на действительную службу под командованием полководца Корбулона, она потеряла почти половину своих людей и теперь была вынуждена восполнить это число из тех римских граждан в восточных провинциях, которые имели право присоединиться к легионам и когорте преторианцев. Когда его подразделение в конечном итоге будет отозвано в Рим, эти люди будут пользоваться всеми привилегиями, которыми наделен элитный корпус римской армии, которому доверена охрана безопасности императора, без необходимости бороться за вакансии с кандидатами, имеющими влиятельных патронов.

Тем не менее, новобранцам потребуются месяцы обучения, прежде чем им можно будет доверить сражаться вместе с остальными преторианцами. Чтобы подготовить людей к войне, нужно время, и им придется остаться в Тарсе, чтобы завершить обучение, если какой-либо конфликт начнется до весны. Макрон вспомнил день, когда Катон появился у лагерных стен Второго легиона на Рейне. В то время нынешний трибун был не более чем жалким салагой, промокшим насквозь и дрожащим, сжимающим свои скудные пожитки среди других новобранцев, прибывших маршем из Рима. Интеллект, который сделал его таким эффективным командиром, был положительным бременем тогда, когда другие новобранцы и ветераны безжалостно высмеивали то, что они считали его слабостью и неуклюжестью. Однажды ему почти удалось проткнуть Макрона плохо брошеным пилумом. Центурион улыбнулся, вспомнив тот момент. И все же с того самого, как казалось, бесперспективного начала Катон показал себя прекрасным солдатом и офицером, и Макрон испытывал неистовую гордость за то, каким на поверку оказался его протеже. Он задавался вопросом, добьется ли кто-нибудь из новобранцев такого успеха. «Никогда не предугадаешь», — подумал он. Суровые на вид люди иногда оказывались трусами, когда вступали в свой первый бой, а те, кого вы считали робкими, имели сердца львов.

Из коридора донесся поспешно сдавленный смех. С разочарованным вздохом он поднялся на ноги и подошел к окну, повернувшись спиной к куче вощеных дощечек, с которыми работал. Ему пришлось столкнуться с несколькими дисциплинарными обвинениями, прежде чем он смог выбросить из головы заботы ежедневного учета и вернуться к обучению солдат гарнизонных частей, которые были призваны для формирования армии Корбулона. Комната, назначенная Катону в качестве его таблиния, выходила на Большой рынок Тарса, и Макрон оперся руками на деревянную оконную раму и слегка наклонился вперед, чтобы лучше видеть город. Внизу, под рядами ярко раскрашенных навесов тянулись лавки с людьми и несколькими мулами, продвигающимися между ними, словно муравьи, переплетаясь из стороны в сторону, охотясь на выгодные покупки. Среди них он увидел туники солдат в увольнительной, и ему снова захотелось выбраться из душной атмосферы штабного здания.

Он еще на мгновение насладился видом. Если кого-то в Тарсе беспокоила перспектива войны между Римом и Парфией, они не выражали своих опасений очевидным путем. Жители города и проходившие купцы, казалось, не обращали внимания на любую опасность и спокойно продолжали свои дела. Несомненно, они рассчитывали на чванливую уверенность римских солдат, стоявших лагерем за городом. Если обучение армии достигло чего-то одного, так это внушить солдатам веру в то, что римляне были лучшими солдатами в мире. Макрон прищелкнул языком. Хотя он был склонен разделять эту точку зрения большую часть времени, он прекрасно понимал, что такая уверенность может оказаться хрупкой при испытании в суровых условиях кампании, особенно в труднопроходимой местности по другую сторону границы. Единственным решением было хорошее обучение, причем в больших объемах. Вот почему он был разочарован тем, что не мог сделать больше.

— Дерьмо, — горько пробормотал он, отвернувшись от окна. — Долбанная писанина стилусом сводит меня с ума.

Он подошел к двери и распахнул ее. Трое преторианцев прислонились к стене на противоположной стороне коридора и поспешно встали по стойке смирно. Макрон оглядел их по очереди, отмечая синяки на их лицах.

— Это вы — сраные fellatores, которые начали драку с ауксиллариями из сирийской когорты? Итак?

Он стоял перед ними, уперев руки в бедра. Трое мужчин продолжали смотреть прямо перед собой, но никто не сказал ни слова, поэтому Макрон выбрал мужчину посередине.

— Преторианец Сульпиций, что ты можешь сказать об этом?

Сульпиций был самым старшим из них на несколько лет, и на его лице были шрамы, на щеке и челюсти. Он был хорошо сложен, с морщинками вокруг его серых глаз.

— Прошу прощения, господин, но не мы начали драку.

— Это не то, о чем говорит в своем отчете префект Орфит. Он утверждает, что его люди сидели за столом, занимаясь своими делами и спокойно выпивая, когда вы трое заявились на порог трактира. Вы были пьяны, обменивались оскорблениями, а потом докопались до них. В результате двое из них находятся в армейском госпитале, и трактирщик требует, чтобы вы выплатили ему компенсацию в размере двухсот сестерциев за учиненный погром. Если бы городская стража не прибыла спасать ваши задницы, вы, без сомнения, тоже попали бы в больницу. Что вы на это скажете?

Губы Сульпиция презрительно скривились. — Ну, господин, может быть и так. Во-первых, если этот лоснящийся маслом мерзавец, владелец трактира, считает, что его жалкие столы и скамейки стоят хотя бы вдвое меньше от той суммы, что он назвал, то я гребаный дядя императора. Во-вторых, мы не были пьяны. К тому времени на нашем счету было только два кувшина вина, — он помолчал и взглянул на человека слева от него. — Разве не так, приятель?

Его товарищ неопределенно кивнул, не желая брать на себя ответственность за наглую ложь.

— Глаза вперед! — рявкнул Макрон. — Я обращаюсь к тебе, преторианец Сульпиций. А не к твоей гребаной ручной обезьянке.

Сульпиций тотчас же устремил взор вперед. — Да, господин.

— Продолжай.

— Да, господин. В-третьих, мы не начинали драку. Мы поздоровались, и один из ублюдков насмешливо фыркнул. На что я намекнул ему, что не стоит разговаривать своей задницей, господин. Затем он заявил, что преторианцы — это сборище переплачиваемых нахлебников, поднимающих тогу и служивших в качестве императорских мальчиков для некоторых услуг… или что-то в этом роде. Что ж, я подумал, что, должно быть, не расслышал его, поэтому подошел и попросил его повторить то, что он сказал погромче, чтобы не было риска неправильно понять его. И вот тогда я ударил его по голове кувшином с вином, господин. После этого ничего не могу вспомнить. Обменялись резкими бранными словами. Было нанесено несколько ударов. Такие вот дела. Пока городская стража не вмешалась в процесс.

Макрон кивнул. — Я понимаю. Так получилось, что у меня тоже есть их отчет. По их словам, вас троих загнали в угол и хорошо так прижали, когда они вошли в трактир.

— Их было в три раза больше, господин, — возразил человек справа от Сульпиция.

Макрон повернулся к нему. — Кто, черт возьми, сказал, что тебе разрешали говорить?

Преторианец застыл под свирепым взглядом своего командира. Макрон еще мгновение буравил его суровым взглядом, прежде чем сделать шаг назад, чтобы обратиться ко всем троим.

— Вторая преторианская — лучшая когорта имперской гвардии. Мы гордимся своим бравым видом. Нет солдат умнее нас. Мы гордимся своей дисциплиной. Нет приказа, который мы бы не исполнили, каков бы ни был горький финал. Но больше всего мы гордимся тем, что мы самые крутые ублюдки во всей армии. И вы трое позволили себя избить кучке сирийских ауксиллариев? Меня не волнует, сколько их было. Вы сраные позорники, — он глубоко вздохнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Поскольку я исполняю обязанности командира, я должен определить ваше наказание. Итак, за ущерб, нанесенный помещению, вы заплатите сто сестерциев. Трактирщик может требовать остальное у сирийцев для справедливости. Что касается драки и травм, причиненных другим солдатам, у меня это не является правонарушением. Разбивать чужие головы и преуспевать в этом — вот для чего существуют преторианцы.

Трое мужчин изо всех сил пытались сдержать ухмылки, но выражение лица Макрона оставалось жестким и бескомпромиссным, когда он продолжил. — Насколько я понимаю, настоящее преступление состоит в том, что вы позволили кучке кривоногих ауксиллариев взять над вами верх. За это каждый будет оштрафован на месячную зарплату и отправлен на месяц на уборку штабных конюшен. Это все. Разойтись.

Они обменялись салютом, прежде чем трое преторианцев повернулись и затопали по коридору к лестнице. Один из ординарцев из свиты Корбулона поспешил в противоположном направлении и ускорил шаг, увидев Макрона, который уже направился к двери в свой таблиний.

— Центурион, господин! Один момент!

Макрон остановился и раздраженно огляделся. — Что бы это ни было, говори кратко. Я занятой человек.

Мужчина остановился перед ним и отсалютовал. — Тебя приветствует Корбулон, господин. Он хочет, чтобы все командиры частей без промедления явились к нему.

— А? — Макро приподнял бровь. — Что-то случилось?

— Не могу знать, господин. Но около часа назад с севера приехал посыльный. Как мне кажется, весьма встревоженный.

Собравшиеся офицеры поднялись на ноги, когда Корбулон вошел в большой зал за пределами своего таблиния. Он остановился, затем быстро пробежался глазами по своим подчиненным, прежде чем заговорить. — Присаживайтесь, господа.

Макрон и остальные снова уселись на скамейки и табуреты. Помимо двух легатов, трибунов и старших центурионов из Третьего и Шестого легионов, также присутствовали командиры вспомогательных частей, всего около пятидесяти человек.

Корбулон повернулся к секретарю, который вошел в помещение вслед за ним. — Кто отсутствует?

Мужчина взглянул на свою вощеную табличку. — Трибун Максенций в госпитале с лихорадкой, а трибун Лукулл и центурион Ламиний уехали на охоту, господин.

— Пошлите кого-нибудь найти их, как только мы здесь закончим. Я хочу, чтобы все мои офицеры как можно скорее вернулись в Тарс.

— Да, господин.

Корбулон сложил руки за спиной, собираясь с мыслями, а затем начал свое обращение к офицерам. — Сегодня утром посланник прибыл с заставы на дороге в Тапсис. Для тех, кто только что прибыл в провинцию, это один из наших малых союзников в горах на севере, небольшое город-государство не более чем в 160 км от того места, где вы сидите. Командующий форпостом сообщает, что царь и его двор были убиты фракцией его знати, поддерживаемой Парфией. Тапсис теперь в их руках, и они заявили о своей верности царю Вологезу.

Он замолчал, и некоторые офицеры вокруг Макрона взволнованно забормотали, пока Корбулон не поднял руку, чтобы заставить их смолкнуть.

— Сам по себе Тапсис не имеет большого значения. Он не находится на каких-либо важных торговых путях и не пересекает какие-либо коммуникации. Он приносит очень мало доходов в имперскую казну и не имеет военного значения ни для одной из сторон. И все же мы не можем игнорировать такое развитие событий или позволить самозванцу оставаться на троне. Царь Тапсиса был союзником Рима, и поэтому на карту поставлена ​​наша репутация. Нет и речи о том, чтобы мы стояли в стороне и ничего не делали, или даже позволяли этому маленькому восстанию идти своим чередом. Наша власть должна быть восстановлена. Мы должны подавить восстание, наказать повстанцев и обеспечить тем самым, чтобы все другие наши союзные государства, большие и малые, понимали, что влечет за собой союзничество Рима и каковы последствия нарушения этого соглашения.

— Парфии тоже нужно преподать урок. Следовательно, я возглавлю экспедицию в Тапсис, чтобы подавить восстание. Достаточно скромной силы. Я возьму пять когорт Шестого легиона, сирийских ауксиллариев и Третью македонскую конную когорту. Вдобавок инженеров и обслугу с батареей онагров на случай, если повстанцы заставят нас осадить город. Всего около четырех тысяч человек.

Корбулон сделал паузу, показывая на офицера, сидящего в первом ряду, и Макрон вытянул шею, чтобы лучше видеть человека: высокого седого офицера, в котором он узнал легата Третьего легиона.

— Гней Помптилий возьмет на себя командование в мое отсутствие и получит приказ продолжить обучение и снабжение остальной армии. Вопросы?

Макрон встал. — А как насчет преторианцев, господин? Они остаются в Тарсе?

Корбулон улыбнулся. — Я не думаю, что могу позволить себе оставить твою шайку пьяных головорезов вне поля моего зрения, центурион Макрон. Немного тяжелого марша на свежем горном воздухе сотворит чудеса с их накопившейся энергией. Судя по тому, что я слышал, это также может быть некоторым облегчением для некоторых трактирщиков Тарса.

— Да, господин, — ухмыльнулся Макрон, присаживаясь обратно. Он почувствовал знакомую волну возбуждения от перспективы марша на войну, но почти сразу же его охватило чувство вины за то, что ему придется оставить Петронеллу позади. А еще немало чувство беспокойства по поводу того, как она воспримет эту новость.

— Еще кто-нибудь? — спросил Корбулон.

Префект Орфит, командир сирийской когорты, поднялся и откашлялся. — Господин, хватит ли для этой работы четырех тысяч человек?

— Абсолютно. Более чем достаточно демонстрации силы, чтобы напугать мятежников и их парфянских друзей и заставить их сдаться. Это будет хороший шанс испытать вспомогательные подразделения, и вряд ли что-то большее. За последние несколько лет они слишком привыкли сидеть на задницах в удобных условиях. Твоя когорта не исключение, Орфит. Ты и твои люди могли бы использовать некоторый опыт кампании в будущем.

— Да, господин. — Орфит остался на ногах.

— Есть ли еще что-нибудь, что ты хочешь спросить, префект?

Он сдвинулся. — Есть ли у нас какие-либо представления о силе врага или его составе, господин?

— Конечно, есть, — уверенно ответил Корбулон. — Один из сборщиков налогов здесь, в Тарсе, посетил Тапсис всего месяц назад. Я уже разговаривал с этим человеком, и он считает, что в городе не более десяти тысяч жителей. Ополчение, если предположить, что оно перешло на сторону повстанцев, насчитывает не более пятисот человек. Плюс любые парфяне, которые могли их усилить. Учитывая, что все имеющиеся у нас сообщения о переходе границы вражескими войсками относятся к небольшим набегам, я сомневаюсь, что мы говорим самое большее о нескольких сотнях парфян. И укрепления города вряд ли доставят нам много проблем. Мне сказали, что стены весьма старые и в плохом состоянии. Нашим осадным машинам будут по плечу, — он на мгновение замолчал.

— Это успокоит тебя?

— Да, господин, — смущенно ответил Орфит.

— Тогда садись. Кто-нибудь еще? Нет? Очень хорошо. Те из вас, кто участвует в операции, получат свои приказы сегодня же. Послезавтра колонна покинет Тарс. Остальные из вас будут продолжать свое обучение, но из соображений предосторожности, будьте готовы к маршу в любой день на случай, если мне понадобится подкрепление. Это маловероятно, но было бы глупо не быть готовым к любым неожиданностям. Все, господа. Разойтись.

— Так скоро? — беззвучно спросила Петронелла. — Но мы поженились всего как несколько дней.

— Ничего не поделаешь, любовь моя, — вздохнул Макрон. — Приказы есть приказы. В горах нужно подавить небольшое восстание. Все должно закончиться, прежде, чем ты услышишь об этом, и я снова буду здесь, в твоих объятиях.

Он протянул руку, чтобы обнять ее, но она быстро отпрянула и подняла палец, ее глаза подозрительно сузились. — Ты ведь не вызвался сам? Бьюсь об заклад, ты это сделал, ублюдок.

Макрон соорудил обиженный взгляд. — Любовь моя, зачем мне такое делать? Поверь, я лучше буду здесь с тобой каждую ночь, чем дрожать под какой-нибудь козьей палаткой в ​​долбанных горах. Мне нужно, чтобы ты согревала меня.

Ее губы на мгновение сжались в тонком горьком презрении, прежде чем она продолжила. — Ты солдат, Макрон, в первую очередь, и тебе просто нравится ходить в какой-нибудь ужасный поход. Я знаю это. Я знаю, что это всегда будет твоим призванием, и я знаю, что ничего не могу с этим поделать.

Она покачала головой и стояла, глядя на него, приглашая его объясниться. Но Макрон не мог придумать, что сказать. Петронелла была права. Он был солдатом прежде, чем стал кем-либо еще, даже ее мужем и любовником. Он отчаянно пытался придумать что-нибудь, что могло бы утешить ее или, по крайней мере, уменьшить гнев, накапливающийся в ней. Он знал ее достаточно долго, чтобы распознать признаки опасности: смягчение ее голоса — затишье перед бурей — легкий наклон головы вперед и сжатие губ, что нервировало больше, чем лев, изогнувшийся, чтобы прыгнуть на свою добычу… Но ни одна вдохновенная мысль не пришла ему на помощь, и он был вынужден предложить ей умоляющий взгляд, который собака предлагает своему хозяину после того, как совершила какую-то пакость, за которую, как она знает, будет наказана. «Похоже для Кассия это работает вполне хорошо», — промелькнула мысль у Макрона.

— О, ради Юпитера! Перестань так на меня смотреть! Она сжала кулак и ударила его в грудь, достаточно сильно, чтобы Макрон мельком подумал о тех деньгах, которые он мог бы смело поставить на нее в качестве гладиаторши.

— Тогда отправляйся. Посмотрим, волнует ли это меня, — вызывающе добавила она, хотя он заметил легкую дрожь в ее нижней губе. — Убирайся со своими солдатами и завоюй себе немного больше славы. Если мне повезет, тебе дадут еще одну из этих долбанных фалер на груди, которые я буду чистить вечерами.

Он хотел снова обнять ее, но она твердо оттолкнула его обеими руками. — Не смей!

Макрон отступил с обиженным взглядом, и сразу же Петронелла подалась вперед, обняла его и притянула к себе, прижимая его лицо к своему декольте, когда она издала глубокий стон разочарования и горя. — О, Макрон, любовь моя. Пообещай мне — поклянись всем, что ты считаешь священным, что ты вернешься ко мне невредимым.

«Это просто несправедливо», — подумал Макрон. «Как солдат может взять на себя тягость подобной клятвы? Неужели она действительно ожидала, что в пылу битвы он внезапно вспомнит об этом обещании и вежливо откажется от продолжения битвы на том основании, что он дал обещание своей жене вернуться невредимым? Если опыт чему-то его и научил, так это тому, что варвары не обращали внимания на такие домашние тонкости. Тем не менее, он должен был предложить ей немного утешения, прежде чем он задохнется между ее грудями. Какой бы восхитительной ни была такая кончина».

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться к тебе живым и здоровым, клянусь, — последовал приглушенный ответ.

Она отпустила его и подняла его лицо к себе, и когда она поцеловала его в губы, он почувствовал теплую влагу ее слез на своей щеке. Затем она отстранилась и быстро вытерла глаза кончиками пальцев. — Просто убедись, что ты это сделаешь. Теперь мне предстоит еще многое сделать, если я собираюсь вовремя подготовить твое снаряжение. Тебе понадобится теплая одежда для гор, рукавицы и много запасных носков, а я приготовлю небольшую корзину угощений, чтобы взять с собой. О, и собаке нужна прогулка. Лучше возьми с собой Луция, чтобы утомить его, иначе он не сможет лечь спать в разумный час. — Она остановилась и посмотрела на него. — О чем я думаю? У тебя должно быть уйма обязанностей по подготовке к походу, и вот я удерживаю тебя от твоих обязанностей, как старая рыдающая жена рыбака, уходящего в море. Тебе лучше вернуться к своим делам.

Он благодарно кивнул и ответил двумя самыми мудрыми словами, которые когда-либо произносили женатые мужчины: — Да, дорогая.

Они поцеловались, и Макрон вышел из дома, чтобы вернуться в штаб, довольный собой за то, что успокоил Петронеллу. После этого дела оставалась лишь немного менее сложная задача — подготовить Вторую преторианскую когорту к войне.

Когда Катон и его люди проезжали через город Зевгма, стоявший менее чем в дне пути от границы, там царила ощутимая атмосфера страха. Постоянный поток телег, людей и животных уходил через западные ворота, спасаясь от угрозы парфянского вторжения. Когда они проезжали мимо мирных жителей, Катон видел на их лицах смесь тревоги и враждебности. Один мужчина, неся на плечах маленькую девочку, остановился и сделал шаг к ним, обвиняюще ткнув пальцем своей свободной руки и крикнув по-гречески.

— Рим должен защищать нас! За это мы платим налоги, но парфяне переходят границу, и никто даже не пытается их остановить! Только глянь, — он махнул рукой в ​​сторону бегущей из города колонны. — Мы вынуждены покинуть нашу землю и дома, чтобы спасти наши жизни. Когда Рим собирается нам помочь? Когда?

— Хочешь, я разберусь с ним, господин? — спросил Фламиний. — Это не способ как правильно нужно обращаться к трибуну. Ублюдок должен держать свой штатский язык при себе.

— Нет, — тихо ответил Катон. — Он прав. Оставь его в покое.

Мужчина продолжал кричать, когда небольшая группа солдат проезжала мимо, ни Катон, ни кто-либо другой не ответил на его обвинения. Затем он плюнул в пыль и повернулся, чтобы присоединиться к колонне.

Аполлоний прищелкнул языком и поставил своего коня рядом с Катоном, когда они приблизились к парным аркам городских ворот. — Я бы не стал принимать это близко к сердцу, трибун. Этот человек дурак. Он был бы в большей безопасности, если бы остался в Зевгме. Я сомневаюсь, что у парфян есть осадные машины, и в любом случае они совершают набеги, а не вторжение.

— Это как посмотреть, — ответил Катон. — Но эти люди этого не знают. Они слышат рассказы о нападениях, которые в пересказе становятся преувеличенными и, несомненно, украшены рассказами о зверствах, и в результате возникает паника. Я видел это раньше, и с этим нельзя спорить. Кроме того, он прав. Мы заставляем их платить налоги в обмен на защиту, и мы не выполняем свою часть сделки в их отношении. Сейчас они кричат ​​о своем негодовании, но через год или два они будут дико приветствовать нас, как только мы победим парфян. Толпа непостоянна. То же самое по всей Империи.

— Тогда будем надеяться, что мы сможем дать им мир сейчас или скорую победу, если Вологез будет настаивать на войне, — сказал Аполлоний.

Они остановились, чтобы заявить о себе опциону, командующему стражей у ворот, и вошли в город. Такая же напряженная атмосфера наполняла улицы неприятным запахом, когда проходившие мимо смотрели на них с возмущением. Многие магазины на форуме были закрыты, и Катон заметил, что между группами уцелевших лавок остались большие открытые пространства. Они остановились и спешились у конюшни на краю рынка, чтобы отдохнуть и напоить лошадей. Некоторые из мужчин перешли улицу в гостиницу, чтобы пополнить свои меха и купить горячую еду, в то время как Аполлоний забрел на рынок, чтобы собрать информацию у проходивших мимо местных жителей и торговцев. Как только агент скрылся за пределами слышимости, Катон повернулся к Фламинию.

— Ты узнал о нем что-нибудь еще?

Ветеран слегка склонил голову набок. — Я не уверен, господин.

— Что ты имеешь в виду, ты не уверен? Либо у тебя что-то есть, либо нет.

— Это не так-то просто объяснить. Например, сегодня утром, когда я упаковывал наше снаряжение и загружал его на лошадей, мы обменялись парой слов о нашем прошлом. Он спросил меня, откуда я, какова моя семья и так далее. Я ему ответил, потом спросил то же самое. Он сказал, что его отец был крестьянином, пастухом с Крита, и что его мать умерла, родив его младшую сестру, которую затем продали сутенеру, когда отец больше не мог позволить себе кормить ее.

— Да, неужели? — цинично улыбнулся Катон.

— Да, хозяин. А потом он сказал что-то странное. Он сказал мне, что ничего этого не говорит римским офицерам или аристократам, которых встречает. Вместо этого он говорит им, что его отец был философом, чтобы они сочли его более подходящим их компании и были более склонны слушать и верить в то, что он им говорит.

Катон тяжело вздохнул. — Это так? Как интересно…

Он начинал чувствовать себя дураком. Аполлоний с ним играл и, возможно, с командующим Корбулоном, если только последний не знал правду о происхождении своего агента. А может, он просто развлекался за счет Фламиния.

Он пристально посмотрел на ветерана. — Как ты думаешь, он сказал тебе правду?

Фламиний на мгновение задумался и вздохнул. — Не знаю, господин. Он кажется достаточно убедительным, а потом ты ловишь выражение его лица и просто не знаешь. В любом случае, я думаю, что он скользкий ублюдок, и доверяю ему не больше, чем та кучка дерьма, которую я мог бы вывалить на него.

Катон приподнял бровь. — Даже так? Ладно, продолжай. Но не делай это слишком очевидным и дай мне знать, если он откроет что-нибудь еще.

— Да, господин.

Катон достал из сумочки сестерций и сунул Фламинию. — Пойди и купи себе чего-нибудь поесть.

Фламиний кивнул в знак благодарности и поспешил присоединиться к преторианцам, толпившимся у стойки гостиницы.

Катон замер, слегка почесывая щетину на шее, обдумывая то, что сказал ему ветеран. Хотя было невозможно сказать, какой из рассказов о происхождении Аполлония был правдой, одна эта двусмысленность уже предрасполагала его еще меньше доверять агенту командующего Корбулона. Выругавшись себе под нос, он подошел к рынку и посмотрел на ряд лавок в том направлении, куда направился Аполлоний. Он как раз успел увидеть, как агент исчез в конце последней лавки.

Катон увеличивал темп, перемещаясь между рядами лавок, многие из которых были заброшены их владельцами. На полпути он свернул в сторону и проскользнул между двумя торговцами тканью, чьи товары свисали с веревок, протянутых сзади и по бокам, обеспечивая хорошее укрытие, откуда можно было наблюдать за Аполлонием, пока он шел по второму ряду. Он осторожно выглянул из-за края большого полотна, украшенного яркими зигзагами, и посмотрел в том направлении, в котором ожидал увидеть агента. Но его нигде не было видно среди толпы, кишевшей вокруг прилавков, где еще продолжалась торговля. Катон подождал еще мгновение, пока не убедился, что Аполлония нет во втором ряду, затем он вышел из-за прилавков с тканью и вытянул шею, но этого человека по-прежнему не было видно, и он выругал себя за то, что потерял след агента так легко. Аполлоний в этот момент уже мог разговаривать с кем угодно. Кто знал, что он задумал? Или служил ли он вообще Риму.

— Трибун Катон, ищешь что-то особенное?

Голос раздался прямо позади него, и Катон развернулся, инстинктивно потянувшись за рукоятью меча. Аполлоний стоял не более чем в четырех футах от него, насмешливо улыбаясь.

— Прошу прощения, если я напугал тебя. Я случайно увидел, что ты восхищаешься товарами в этой лавке, и подумал, могу ли я тебе помочь. Я опытный торговец.

Катон успокаивающе вздохнул и убрал руку от меча, засунув большой палец за пояс. — Разве нет конца твоим талантам или твоим секретам?

Аполлоний изобразил скромную улыбку и провел пальцами по льняному полотну. — Хорошая работа. Прекрасное мастерство. Намного лучше, чем где-либо в Риме. Я понимаю, почему это привлекло твое внимание. Это тебе или, может быть, твоему сыну Луцию?

Степень его осведомленности о подробностях его жизни казалась слегка угрожающей, и Катон покачал головой. — Нет. Ни для кого из нас.

— Интересно, а для кого тогда? Есть ли в твоей жизни какая-нибудь прекрасная женщина, о которой ты мне еще не упомянул?

— Нет… Я думал об этом как о подарке жене моего друга.

— О, да. Прекрасная, хотя кое-кто может сказать крепкая, Петронелла. Смелый стиль, ей подойдет.

С Катона было достаточно. Он повернулся к торговцу, который наблюдал за обменом реплик и теперь с приветственной улыбкой двинулся вперед.

— Сколько за это?

— О, господин, у вас наметанный глаз на качество. Это лучший из моих товаров, и если бы мне не нужно было кормить своих детей, я бы приберег его для своей бедной больной матери, которая…

— Я не спрашивал твою долбанную историю жизни. Я спросил, сколько это стоит.

— Цена, господин, пятьдесят сестерциев.

Катон хотел было возразить, но Аполлоний осторожно взял его за руку и отвел на небольшое расстояние. — Господин, игра обычно ведется с предложением торговцу не более половины того, что он просит, а затем торгуясь по образовавшейся разнице. Но я уверен, что смогу добиться большего.

— Я прекрасно понимаю, как это работает, — раздраженно ответил Катон. Он вернулся к лавке и снова осмотрел ткань. — Двадцать сестерциев.

— Господин, это было бы оскорблением для мастеров, создавших это прекрасное произведение. Однако я могу предложить вам очень особую цену в сорок сестерциев, поскольку вы, несомненно, важный римский аристократ, который чтит меня своим присутствием.

— Тридцать, — возразил Катон.

— Тридцать пять.

— По рукам.

Торговец снял ткань и осторожно сложил ее, пока Катон вынул сумочку и пересчитал монеты, несколько удивленный и сердитый тем, что он поставил себя в положение, вынужденный купить дорогой предмет в свой багаж, когда он только лишь намеревался следовать и наблюдать за агентом Корбулона. Сунув под мышку перевязанную ткань, он повернулся к Аполлонию. — Пора нам снова отправиться в путь. Я хочу добраться до Бактриса к ночи.

— Так будет лучше, — согласился Аполлоний. — Так близко к границе было бы неразумно разбивать лагерь на ночь под открытым небом. Кроме того, это неудобно.

— Я думал, что сын пастуха привык спать на открытом воздухе.

Аполлоний прищелкнул языком. — Я вижу, что ты заставил Фламиния шпионить за мной. Интересно, сколько времени это займет. Мне показалось, его полностью убедили сцены сельской трагедии, которые я для него приготовил. На самом деле, если я могу на мгновение спеть себе дифирамбы, я был настолько искусен в этом, что почти убедил сам себя.

Выражение лица Катона оставалось невозмутимым. — Я не доверяю человеку, которого не знаю. И тебе в частности. Я был бы счастливее, если бы ты убедил меня, что ты на моей стороне.

— Командующий Корбулон доверяет мне, и этого должно быть достаточно для тебя, трибун.

Катон скрипнул зубами. — По крайней мере, пока…

К тому времени, когда они увидели пограничную заставу Бактриса, небольшого городка, построенного на невысоком обрыве, возвышающемся над полосой галечных берегов, служивших бродом через Евфрат, уже наступила ночь. Небольшая группа мерцающих факелов и жаровен выделяла линию городских стен и, на небольшом расстоянии, укрепленный лагерь вспомогательной когорты на фоне темных разрастаний скрывающегося во мраке ландшафта. Бархатная тьма над головой была усеяна звездами, и тонкие клубки серебристых облаков ползли по лику неба, пока группа спускалась с невысокого гребня и осторожно приближалась к городским воротам. В нынешней накаленной атмосфере нервный часовой вполне может выпустить стрелу или копье во всадников, приближающихся к городу в темноте, прежде чем он решит спросить пароль.

Катон прижал ладонь ко рту и крикнул: — Римская колонна приближается!

Мгновение спустя последовал ответ: — Продвигайтесь вперед и представьтесь!

Они продолжили путь к городу, в то время как темные фигуры выглядывали из-за стен над сторожкой.

— Стой! Ждите там.

Возникла задержка, прежде чем всадники услышали грохот отпираемого засова.

— Неужели это необходимо? — шутливо спросил Аполлоний. — Вряд ли наша маленькая группа собирается штурмовать город и превращать его в дымящиеся развалины.

— Ребята просто подчиняются приказам, — объяснил Фламиний. — Ты должен быть рад, что они настороже. Значит, мы сможем спокойно выспаться ночью.

— Я и не беспокоюсь. Только не с тобой и этими прекрасными преторианцами, готовыми защитить меня.

— Довольно, — прорычал Катон и повысил голос. — Спешиться!

Мужчины соскользнули со своих седел, некоторые со стоном потянулись и потерли себе зад. Калитка в воротах открылась с глухим визгом железных петель, и десяток солдат вышел вперед и выставил свои пилумы.

Офицер вышел вперед своих людей. — Кто вы?

— Трибун Квинт Лициний Катон, Вторая преторианская когорта императорской гвардии, возглавляю отряд, следующий по приказу командующего Корбулона. Мне нужен ночлег для меня и моих людей.

Офицер отдал честь. — Да, господин. Один момент.

Он оглянулся через плечо и приказал своим людям отойти и уступить дорогу всадникам. Катон передал поводья Фламинию и отошел в сторону, позволяя своей группе пройти впереди него, пока он разговаривал с офицером.

— Как тебя зовут?

— Опцион Альбан, господин. Первая дакийская.

— Первая дакийская? — задумался Катон. — Я не слышал о ней раньше.

— Мы только прибыли в Иудею, когда проконсул Квадрат послал нас сюда, чтобы укрепить гарнизон, господин. Пробыл здесь меньше месяца. Не могу сказать, что я счастлив быть здесь, господин. В полном одиночестве на границе, с противником на другой стороне реки.

— Вы в безопасности, — сказал Катон. — Бактрис может быть небольшим городком, но у него сильная защита.

— Надеюсь, господин.

Последний из всадников прошел через ворота, и опцион приказал своим людям следовать за ними внутрь, прежде чем он и Катон войдут. За ними закрыли ворота и вернули на место запорный засов.

— Вы еще не видели парфян? — спросил Катон.

— Мельком, — признал опцион. — И не с близкого расстояния. Всего несколько разведывательных отрядов. Время от времени они появляются на дальнем берегу. Я полагаю, что следят за нами.

— Не более того?

— Нет, господин.

— Хм. Очень хорошо. Мне нужна конюшня для лошадей и корм. Потом еда для меня и моих людей и место для ночлега.

Опцион указал на улицу в сторону центра города. — Штаб там, господин. Префект занял здание городского совета и большую часть форума. Там будет кто-то, кто сможет разобраться с вашими нуждами. Вы хотите, чтобы один из моих людей указал вам дорогу?

— Незачем. Я был здесь раньше, год назад.

Катон кивнул в знак благодарности и приказал своим людям следовать за ним, пока они шли по темной улице. Жизни почти не было. Тусклый отблеск свечей и ламп освещал края некоторых дверей и окон. Немногие жители города были все еще вне дома, и они миновали только одну открытую гостиницу, обслуживающую небольшую группу посетителей, большинство из которых были солдатами. Фламиний с тоской посмотрел на прилавок, прежде чем выйти из лужи света, проливаемого через дверной проем, обратно в тень.

Добравшись до скромного городского форума, они увидели, что большая часть рынка занята телегами и оборудованием, которые складывались для предстоящей кампании. Аукционный двор был переоборудован в конюшни, и Катон оставил остальных присматривать за лошадьми, а сам вошел в штаб, чтобы найти командира гарнизона. Писарь провел его в большую комнату с каменными скамьями вдоль стен по обе стороны от входа. Два стола, сдвинутые вместе, стояли в дальнем конце комнаты, и человек, одетый в тунику без ремня, склонился над ними, глядя на раскрытую дощечку, отрывал кусок мяса от куриной ножки и жевал.

— Господин, — объявил писарь. — Трибун Катон из Тарса.

Префект поспешно сглотнул и положил недоеденную ногу на столешницу, прежде чем вытер руку о тунику и протянул ее. — Префект Клодий, Первая дакийская когорта.

Катон шагнул вперед, и они ненадолго ухватились за руки в знак приветствия. Он чувствовал, что его туника и доспехи были в грязи, а открытые участки кожи в пыли. Клодий окинул его взглядом и кивнул. — Я полагаю, вы могли бы найти что-нибудь поесть и выпить. Если нужно, за форумом есть терма. Она все еще открыта, хотя почти никто из местных не пользуется ей в это время.

— Звучит неплохо. Возможно позже. И да, еда будет только приветствоваться.

Клодий отдал приказ своему писарю, а затем расправил плечи, прежде чем взять куриную ножку и откусить еще раз. — Итак, что привело вас в эту очаровательную маленькую дырочку в заднице Империи?

— Командующий Корбулон приказал мне возглавить посольство в Парфию для обеспечения мира.

Клодий какое-то время смотрел на него, затем внезапно рассмеялся, разбрызгивая кусочки курицы, прежде чем согнуться пополам и подавиться. Катон заколебался, гадая, стоит ли ему сильно хлопнуть префекта по спине, но Клодий закашлялся, чтобы прочистить горло, затем выпрямился, усмехаясь. Выражение его лица быстро изменилось, когда он увидел серьезный взгляд Катона.

— Вы же шутите, да?

— Вполне серьезно, — ответил Катон. — Мне нужно запастись провизией и кормом в Бактрисе. С рассветом мы пересечем Евфрат, а потом направимся к Ктесифону.

Префект покачал головой. — Вы действительно не шутите. С таким же успехом вы можете не заморачиваться с провизией, мой друг. Парфяне найдут вас, и к полудню вы все будете мертвы и предоставлены стервятникам на произвол судьбы.

— Что ж, это не совсем мой план. — Катон прошел в сторону комнаты и сел. — Мир был бы лучше и для Парфии, и для Рима.

— Конечно. Но вы предполагаете хотя бы на мгновение, что кто-то примет это? На карту поставлено слишком многое. Ни одна из сторон не отступит. Вас послали на идиотскую миссию, если вы не против, что я так сказал.

Катон слишком устал, чтобы заботиться о том, что сказал Клодий. Его приказы были ясны, и он принес клятву подчиняться тому, кто был назначен командовать им. На рассвете он поведет своих людей через брод на вражескую территорию. Ничто этого не изменит.

— Было бы неплохо, если бы у вас была информация о ситуации по ту сторону границы.

— Данные разведки? Этого добра много. — Клодий снова засмеялся. — С тех пор, как месяц назад я сменил последнего командира гарнизона, ни один путешественник не пересек реку. Мне сказали, что, когда Рим и Парфия довольствовались простым враждебным отношением друг к другу, через Евфрат было много движения. Я полагаю, именно так мы собирали информацию о том, что там есть. Теперь другой берег реки может быть концом света. Я отправил патруль через несколько дней после прибытия моей когорты. Они пошли вверх по берегу и через невысокий гребень на противоположной стороне, и с тех пор их больше не видели. Никого. Они просто исчезли. Однако враг был замечен. Я знаю, что они послали отряды для набегов через Евфрат к северу отсюда, но они не пытались перейти через мой брод. Тем не менее любой дурак знает, что если они действительно вторгнутся в Сирию с армией, Бактрис будет там, где они нанесут удар в первую очередь. И как вы думаете, как долго я и мои люди продержимся? — Он вздохнул. — Учитывая, что ваше посольство обречено на бесполезную трату усилий, вы могли бы с таким же успехом остаться здесь и помочь защитить Бактрис.

— В чем смысл? Если вы правы, то я умру либо на другом берегу реки, либо взаперти здесь. Все, что мне осталось сделать, это выбрать где. Если я останусь здесь и нападет Парфия, смерть неизбежна. Если я решу продолжить с посольством, по крайней мере, есть шанс, хотя он может быть и небольшой, что царь Вологез согласится на мир. Если это произойдет, тогда я выживу, как и вы, и ваши люди. Подумайте об этом и пожелайте мне всего наилучшего.

Клодий задумчиво закусил губу на мгновение, а затем пожал плечами. — Это ваши похороны, мой друг.

— Я надеюсь, что до этого не дойдет. Я не из тех солдат, которые живут в поисках славной смерти. Я бы предпочел сделать все возможное, чтобы сохранить мир и прожить долгую жизнь. Но если начнется война, то, конечно, я выполню свой долг, даже если это означает, что я отдам свою жизнь за Рим.

Префект задумался. — Чего бы это ни стоило, я надеюсь, вы заставите парфян сохранить мир.

Звуки шагов эхом разнеслись по стенам зала, и Катон обернулся и увидел, как писарь возвращается с хлебом, сыром и бараниной на большом блюде, балансирующем на его предплечье, и небольшим кувшином с вином в другой руке. Клодий указал на чистое место в конце одного из столов. — Наслаждайтесь едой, трибун Катон. Может статься, что это ваш последний ужин.

Катон коротко попрощался с префектом после того, как пообедал, а затем отправился на поиски квартирмейстера гарнизона, чтобы организовать снабжение себя и своих людей припасами. Хотя время было уже после наступления темноты, горстка чиновников все еще корпела над своими дощечками, работая при свете масляных ламп. Катон узнал худого мужчину с редеющими волосами, работавшего за самым большим столом, и улыбнулся, когда подошел к нему.

— Как дела, Граникул?

Квартирмейстер поднял глаза и на мгновение нахмурился, прежде чем на его морщинистом лице появилась улыбка. — Клянусь богами, трибун Катон!

Он опустил иглу и чопорно поднялся со стула, чтобы отдать честь. — Это сюрприз, господин. Я понятия не имел, что преторианцы были отправлены обратно на границу. Для некоторых это станет огромным облегчением, — он кивнул в том направлении, откуда только что пришел Катон. — Наш новый командир немного нервничает. То же самое и с его людьми.

— Эх, — прищелкнул языком Катон. — Увы, остальная когорта вернулась в Тарс. Я здесь с небольшой группой, только на ночь, прежде чем мы продолжим наш путь. Нам понадобятся припасы.

Проблеск надежды в глазах Граникула угас, когда он переварил причину присутствия Катона. Он выдавил улыбку. — Неважно. Я уверен, что мы еще сможем удерживать парфянских волков от дверей какое-то время.

— Вот это стержень!

— Что тебе нужно с наших складов, господин?

— Провизия и корм. Некоторые предметы снаряжения. Гарум, если есть, и вино, чтобы пополнить наши бурдюки.

— Считай это сделанным. И пока ты здесь, у меня есть еще несколько фляг фалернского, которые нужно израсходовать. Будь я проклят, если я помру и оставлю это какому-нибудь чертовому парфянину.

Катон рассмеялся. — Вот за что стоит выпить.

Граникул отпустил других писарей, прежде чем достать из-под стола кувшин с пробкой. — Боюсь, никаких чаш.

Вытащив пробку, он протянул кувшин Катону, который опустил голову, чтобы вдохнуть пряный аромат сладкого вина.

— Я не знаю, как ты это делаешь, Граникул. Откуда у тебя такое хорошее вино?

Пожилой мужчина постучал по носу. — Секреты торговли. Любой приличный квартирмейстер в армии может овладеть почти всем. Во всяком случае, в мирное время.

Катон приподнял кувшин и сделал глоток, затем вернул его обратно, задержав жидкость во рту, смакуя ее перед тем, как проглотить.

— Клянусь Вакхом, оно хорошо. У тебя есть лишнее?

Граникул помедлил секунду, прежде чем неохотно кивнул. — По разумной цене.

Они выпили еще немного, прежде чем Катон спросил квартирмейстера, слышал ли он что-нибудь о ситуации в Парфии от проходивших торговцев до того, как Клодий принял командование.

— Не за этот последний месяц или около того, пока не прибыли парни из дакийской, господин. До этого здесь изредка ходили торговые караваны. С момента начала конфликта в прошлом году все было относительно спокойно. Сначала казалось, что Корбулон пойдет прямо. Когда ты и этот армянский аристократ двинулись в путь, я подумал, что это будет только первая из колонн, посланных командующим. Как бы то ни было, несколько месяцев спустя он отозвал все подразделения от границы, и окромя когорты, посланной для прикрытия переправы, мы не видели никаких признаков нашей или их армии. — Он сделал еще один глубокий глоток перед тем как передать кувшин обратно Катону. — Как дела у твоего армянина, Радамиста? Ты вернул его на трон?

Катон приподнял бровь. — Ты хочешь сказать, что ничего не слышал?

— Новости медленно доходят до нас здесь, господин.

— Раз ты спрашиваешь, все закончилось плохо. Мы посадили его на трон, и он мог бы там остаться, если бы не оказался тираном.

— Не звездный час для Рима.

— Вполне.

Квартирмейстер задумчиво посмотрел на Катона. — Осмелюсь предположить, что были некоторые, кто пытался свалить вину на тебя. Вот так это обычно работает.

— Это еще может случиться. Между тем командующему еще нужно время, чтобы подготовить армию к войне. Вот почему он отправляет посольство в Парфию, чтобы попытаться убедить их принять мир.

Глаза Граникула расширились, когда он осознал суть сказанного. — Ты возглавляешь посольство?

— Боюсь, что так. Не по собственному выбору, уверяю тебя.

— Юпитер! Мне кажется, что Корбулон каждый раз выбирает тебя, чтобы счистить дерьмо с палки.

Катон вздохнул. — Так оно и есть, мой друг. Дай мне еще вина. Мне понадобится вся фризская храбрость, на которую я смогу рассчитывать, когда я переправлю своих людей через реку утром.

— В чем причина задержки? — спросил командующий Корбулон, едва сдерживая коня в вихре пыли и песка. Макрон и часть конных преторианцев, служивших его эскортом, остановились на небольшом расстоянии по дороге от своего командира.

Корбулон ткнул хлыстом, продолжая. — Арьергард должен был переправиться через долбанную реку несколько часов назад.

Центурион из Шестого легиона, который руководил инженерным отрядом, вытер лоб и указал обратно вниз по склону к реке, где быстрое течение проносилось между двумя берегами и уносило свой поток вокруг волноломов в двадцати шагах вверх по течению от моста.

— Они не смогли пройти, господин. Это центральная секция. Она начала сдавать, когда первый из тяжелых фургонов поехал по ней. Я приказал отвести фургон на дальний берег, пока мы ремонтируем повреждение.

Макрон посмотрел через реку и увидел длинную линию неподвижного обозного поезда, тянувшуюся вдоль дороги, следовавшей за рекой, прежде чем обогнуть извилистый поворот и исчезнуть из поля зрения. Мулы и волы стояли по его пути, лениво взмахивая хвостами, а погонщики сидели возле своих повозок и телег. Мост был разрушен повстанцами, как только они узнали о приближении римской колонны. Однако в восьми километрах ниже по течению был брод, где река спускалась с холмов и текла менее быстро, и конный авангард и основная колонна пехоты смогли переправиться через него. Инженерам было поручено соединить три оставшихся опоры моста, используя древесину, вырубленную из рощиц, растущих на склонах над рекой. «Секции, отходящие от каждого берега, выглядели достаточно крепкими», — подумал Макрон. Проблема была в средней части, где нужно было преодолеть тридцать футов.

Выше по течению были сооружены волноломы и сооружены эстакады для поддержки участка. Несколько больших бревен были снесены вниз по течению и ударились о груды эстакад, и теперь несколько человек висели на бревнах, поспешно привязывая новые веревки, чтобы закрепить неповрежденные секции. Многие другие по обе стороны реки держали канаты через воду, пытаясь зацепить бревна и вытащить их на берег. Даже пока они смотрели, Макрон мог видеть другое бревно, прыгающее через пороги в четырехстах метрах вверх по течению, и было очевидно, что инженеры не смогут вовремя справиться с остальными, пока новая опасность не обрушится на мост.

Корбулон вгляделся в происходящее и сразу понял, что происходит. — Это работа повстанцев.

Центурион кивнул. — Бревна, которые нам удалось выловить, были спилены и обрезаны до веток, чтобы они не застряли на мелководье. Враг знает, что делает, господин.

— Тогда мы должны выследить их и положить конец их играм. — командующий повернулся к одному из своих штабных офицеров. — Фабий!

— Господин?

— Вернись в авангард. Я хочу, чтобы конница двинулась вдоль берега и отогнала повстанцев.

Младший трибун отсалютовал и развернул своего коня, чтобы поскакать обратно по дороге в Тапсис, в то время как Корбулон снова обратил свое внимание на мост. — А теперь посмотрим, насколько серьезен ущерб.

Он приказал спешиться и зашагал к мосту в компании центуриона. Макрон передал поводья одному из своих людей, следуя за ним. По мере приближения шум стремительной воды нарастал, и офицерам, руководившим инженерами, приходилось выкрикивать приказы, борясь с грохотом. Командующий поднялся на ближайший участок отремонтированного моста. Свежесрезанный деревянный помост из стволов деревьев был дополнительно укреплен засыпанными щепками и землей и казался совершенно прочным, когда Макрон испытал на нем свой вес. Корбулон, не колеблясь, подошел к средней секции и остановился в центре, чтобы более внимательно изучить повреждения.

— Мы потеряли одну из свай выше по течению, — пояснил центурион. — Первое бревно ударило по ней и унесло, и оба куска попали в груду, расположенную ниже по течению, прежде чем мы завершили работу. Если будет еще один удар, я боюсь, что мы потеряем эту секцию, господин.

Корбулон хмыкнул и подошел к краю, глянув вниз на мгновение, прежде чем отступить и потер подбородок. — Мы постараемся переправить повозку.

Центурион выглядел встревоженным. — Это небезопасно, господин.

— Похоже, твои люди проделали достойную работу по укреплению оставшихся свай, — возразил Корбулон. — Давай проверим их. Если с первой повозкой проблем не будет, остальные смогут проезжать по очереди. Это займет времени до наступления темноты, но мы должны переправить обоз и арьергард, чтобы завтра продолжить наступление. Мы не можем больше откладывать.

Центурион закусил губу. — Господин, я должен возразить…

— Твой протест принят к сведению, — прервал его Корбулон. — А теперь иди туда и отправь первую повозку.

Центурион умоляюще посмотрел на Макрона, но приказ был отдан, и Макрон знал, что у командующего были веские причины рискнуть. Чем больше времени требовалось, чтобы разгромить повстанцев, тем больше вероятность того, что они спровоцируют дальнейшие восстания среди племен и городов в горах.

Центурион покорно покачал головой и призвал людей, все еще работающих на сваях, подняться наверх и вернуться на берег, прежде чем повернуться, чтобы пройти через пролет к ожидающей обозной процессии. Первая повозка была тяжелой четырехколесной, запряженной упряжкой из четырех быков и загруженной разобранным онагром. Возница и его помощник опирались на заднее колесо, пока центурион шагал и отдавал приказы. Макрон увидел, как возница покачал головой, и произошел раздраженный обмен мнениями, прежде чем центурион указал в сторону командующего, чтобы подчеркнуть авторитет отданного приказа.

Если это можно безопасно переправить, то все остальные тоже смогут, — размышлял Корбулон. — Тогда этот возница увидит, что беспокоиться не о чем.

Макрон уклончиво крякнул, и они перебрались в безопасное место, ведущее от переправы к берегу, чтобы наблюдать за происходящим. У него были серьезные опасения по поводу эксперимента Корбулона, и он приготовился обратиться к командующему.

— Господин, было бы неплохо снять груз и перенести его отдельно. Нам могут понадобиться все онагры, если повстанцы откажутся сдаться и заставят нас осадить Тапсис.

— Может быть, но если мы разгрузим все повозки и телеги, это займет слишком много времени. Мы продвигаемся слишком медленно, и у нас в повозках осталось провизии только на десять дней. Я знаю, что это риск, но если мост выдержит, через три дня мы будем за рекой и за стенами Тапсиса. — Корбулон строго взглянул на него. — Имей немного веры, центурион, и я буду признателен, если ты больше не будешь подвергать сомнению мои решения, если для этого нет более веской причины.

— Да, господин.

Они стояли в тишине, когда возница забрался на свою скамейку и поднял хлыст. Макрон почувствовал легкую дрожь в калигах и, глядя вниз, увидел, как инженеры работают над одним из захваченных повстанческих бревен возле одной из оставшихся секций. Мгновение спустя ниже по течению показалась темная блестящая полоса, вздымавшаяся над водой.

— Поехали! — объявил Корбулон.

Макрон повернулся и увидел, как волы двинулись вперед, а повозка, качнувшись, покатилась по короткому подъему к первому пролету отремонтированного моста. Возница попридержал вожжи, когда приблизился к центральному пролету, и волы медленно шагнули вперед, держась подальше от краев. Пара за парой звери двинулись к середине моста, и теперь Макрон мог видеть напряженное выражение на лице возницы, когда он смотрел на ущерб, нанесенный центральной секции внизу. Передние колеса прехали по пролету, и повозка покатилась вперед к небольшому склону, ведущему к дальнему берегу.

Корбулон с удовлетворением воскликнул. — Я говорил тебе…

Его прервал резкий треск из-под моста, за которым вскоре последовал всплеск. Возница инстинктивно заколебался и снова натянул поводья, останавливая повозку. Макрон увидел, как основа центральной секции задрожала, затем качнулась, и участок помоста позади повозки внезапно провалился, исчезнув из поля зрения.

— Продолжай двигаться, дурак! — крикнул Корбулон. — Вперед!

Возница вырвался из своего краткого транса и, крикнув, ударил кнутом по головам волов. — Герррон!

Повозка пришла в движение, а затем поверхность под задней осью вздрогнула и рухнула, в результате чего машина снова остановилась. Снизу раздалось еще несколько грохотов, и центральный пролет покачнулся, когда одна из сторон завалилась в водный поток, перевернув повозку и сильно встревожив волов, которые теперь ревели и натягивались изо всех сил в тщетной попытке удержаться.

— Повозка должна проехать! — крикнул Корбулон. — Макрон, за мной!

Полководец бросил хлыст и побежал вперед, уворачиваясь от испуганных зверей, и крикнув вознице: — Мы должны спасти волов!

Возница отбросил хлыст и спрыгнул со скамейки, и повернулся, чтобы сделать ноги, не обращая внимания на яростные крики Корбулона.

— Оставьте его, господин! — крикнул Макрон, подбегая к тяжелым железным стопорам, скреплявшим оглобли повозки. Он схватил первый и яростно выдернул его, крикнув командиру: — Снимите с них ярмо, господин!

Корбулон кивнул и протиснулся между первой парой, нащупывая стопорный болт, которым животные крепились к оглоблям повозки. Помощник возницы оказался зажат на мгновение между ведущей парой животных, прежде чем они разошлись, и он смог освободить засов и перейти на следующее ярмо. Тем временем Макрон нырнул под оглоблю, держась подальше от копыт заднего быка, и изо всех сил пытался ее высвободить, но она застряла. Стиснув зубы, он потянул изо всех сил, но железный стопор не сдвинулся с места под его напряженными пальцами.

Он выпустил его и резко выдохнул. — Дерьмо!

Вытащив кинжал, он поменял хватку и ударил рукоятью об стопор, зарычав: — Двигайся… ты… долбанная… маленькая… сволочь!

Внезапно стопор сместился, и мгновение спустя освободился, высвободив крепящую цепь, упавшую на мост. Он сразу повернулся и увидел, что полководец снял второе ярмо и держал цепи возле головы правого ведущего быка.

— Вот и все, господин! Заставьте их двигаться!

Когда повозка больше не была прикреплена к волам, передние колеса откатились назад, когда бревна под задними колесами подались, и повозка начала проскальзывать в щель, открывающуюся в центральном пролете. Корбулон вытащил свой меч и сильно ударил по крупу ведущего быка, так что он дернулся и побежал рысью к безопасному следующему пролету, увлекая за собой других зверей. Макрон поспешил за ними, и воздух наполнился новыми трескучими звуками и брызгами. Внезапно его бросило на колени, когда поверхность моста резко перекосилась, в центральном пролете образовались прорехи, и в воздух подлетели расколотые бревна, щепки и песок. С громким грохотом передняя часть повозки наклонилась и исчезла, и весь пролет задрожал, когда тяжелая повозка врезалась в то, что осталось от решетки внизу. Макрон понял, что оставалось всего несколько мгновений до того, как вся конструкция рухнет, вскочил на ноги и побежал за волами. Позади него обрушение центрального пролета наполнило его уши какофоническим ревом, а сердце наполнилось страхом и отчаянием.

На небольшом расстоянии впереди задняя пара волов добралась до безопасного места, и Корбулон бежал к нему, крича: — Беги, парень! Беги!

Макрону оставалось всего два шага, как он почувствовал, как земля ускользнула под ним. Он метнулся вперед, вокруг него разлетались осколки, но он уже падал. Он вскинул руки, и пальцы его правой руки зацепились за край бревна. На мгновение он ослабил хватку, а его левая рука отчаянно пыталась что-то ухватить и пальцы судорожно схватили лишь воздух. Он медленно повернулся на руке, чувствуя, как мышцы растягиваются и горят от усилия. Оглянувшись вокруг и вниз, он увидел, что весь центральный пролет ушел под воду, а последние бревна упали в реку двадцатью футами ниже. Он почувствовал, как его пальцы начали предательски соскальзывать под тяжестью его веса, и он знал, что если он упадет, то утонет или его размозжит об валуны ниже по течению.

— Еще нет! — прорычал он себе, найдя последний запас энергии. Он увидел поперечную балку, проходящую под концом бревна, которое он уже держал, и схватился за нее левой рукой, согнув пальцы на скользком краю. Однако он выиграл лишь короткую отсрочку, так как у него не было сил, чтобы добраться до безопасного места.

— Сюда! — крикнул он, стараясь быть услышанным сквозь натиск течения. — Здесь! Помогите мне, хрен бы вас побрал!

Его предплечья сильно дрожали, и он зажмурился, чтобы произнести последнюю молитву перед печальным концом сквозь стиснутые зубы. — Юпитер Наилучший Величайший, прошу тебя позаботиться о моей Петронелле. И Катоне, и его мальчике, и всех ребятах из когорты…

Он почувствовал, как чья-то рука сжала правое запястье, а затем другая схватила его за левое, и, моргнув, он увидел, как лицо Корбулона напрягается на фоне ясного неба.

— Держись, Макрон. Я схватил тебя.

Один из преторианцев появился рядом с командующим и взял Макрона за левую руку, и мгновением спустя веревка перекинулась через край разрушенного моста рядом с ним.

— Вставь ногу в петлю, — приказал Корбулон.

Макрон посмотрел вниз и увидел, что его калиги болтаются в воздухе. Он протянул руку к веревке и надежно вложил левую ногу в петлю.

— Тащим его!

Пока полководец и преторианец крепко держали Макрона за запястья, он был поднят над краем обломков. Он откатился от обрыва и какое-то время лежал, пытаясь перевести дыхание, его конечности дрожали, а сердце стучало по ребрам. Командующий опустился рядом с ним на колени и положил руку ему на плечо. — Ты все еще с нами, центурион. Перед тем, как попытаться встать, отдышись, а? — Он встал и поднял свой хлыст, прежде чем отойти, чтобы осмотреть повреждения.

Во рту Макрона пересохло, и он не решился связно ответить, поэтому просто кивнул. Через минуту он сел и наклонился вперед. Он почувствовал тошноту, и на мгновение он был уверен, что ему сейчас станет плохо. Однако после нескольких глубоких вдохов это чувство начало проходить, он поднялся на ноги и направился к своему командиру.

Промежуток между двумя оставшимися секциями моста широко зиял над потоком внизу. Большая часть свай и бревен проезжей части лежали запутанной грудой на камнях у подножия каменных опор вместе с разбитыми останками повозки и разобранного онагра. Центурион, отвечающий за инженеров, бросился вперед к дальней стороне пропасти и теперь прижал ладони ко рту, крича через него.

— Командир, господин! С вами все впорядке?

Корбулон кивнул, глядя поверх обломков, через реку в сторону обозного поезда, обдумывая свои следующие шаги. Неспособность отремонтировать мост разделила его армию. Хотя авангард и основная часть колонны были на пути к Тапсису, осадный эшелон, припасы и вспомогательная пехота сирийской когорты префекта Орфита были отрезаны на дальнем берегу реки. «Это была трудная ситуация», — подумал Макрон. «Корбулон стоял перед выбором: остановить наступление, чтобы остановиться и отремонтировать мост, одновременно отражая дальнейшие попытки повстанцев помешать работе; или продолжать наступление с войсками, которые уже переправились через реку, полагая, что они смогут найти свежие припасы по линии марша. Третий вариант был наименее приятным: переправить большую часть армии через брод, чтобы присоединиться к обозу перед тем, как отправиться гораздо более длинным маршрутом через горы к Тапсису. К тому времени, как он сможет атаковать повстанцев в городе, он может потерять целых полмесяца. А время, как он ясно дал понять с самого начала, непозволительно дорого, чтобы его терять».

Командующий наполнил свои легкие и громко позвал своего начальника инженеров. — Мы продолжим наступление. Я хочу, чтобы ты нашел префекта Орфита. Скажи ему, что он теперь командует обозным поездом. Он должен вернуться туда, где останавливалась колонна прошлой ночью, и ждать дальнейших приказов. Ты понял?

Центурион кивнул.

— Очень хорошо. Прикажи повозкам развернуться, а затем найди Орфита.

Мужчина отсалютовал и повернулся, чтобы вернуться к ожидающим повозкам и их возницам, и погонщикам мулов, которые вели свои небольшие группы животных, нагруженных мешками ячменя и свернутыми палатками. Корбулон повернулся спиной к пролому моста и встретился взглядом с Макроном.

— Не очень то хорошее положение вещей, Макрон.

— Не особо, господин.

— Что ж, нет смысла терять время зря. Поднимай эскорт: мы возвращаемся к основной колонне. Мы разобьем лагерь, как только догоним авангард.

— Да, господин, — ответил Макрон. Хотя легионеры несли кирки на маршевых ярмах, палатки и колья для частокола были на повозках. Ночь обещала быть неприятной, и мужчинам придется экономно расходовать свой рацион. Колонна уже была разделена, две трети ее численности не имели основного снаряжения, одновременно ступив на территорию противника.

Он отвернулся и зашагал выполнять приказ. Командующий Корбулон был прав: это не было счастливым положением дел. Если их судьба не изменится в ближайшее время, ситуация могла стать отчаянной.

Они пересекли Евфрат до рассвета, чтобы убедиться, что парфянские разведчики не увидят их, наблюдая за Бактрисом. Держась близко к реке, Катон ушел вниз по течению на пять километров, прежде чем они подошли к вади, врезавшемуся в крутой берег. Они свернули от Евфрата и последовали за высохшим водотоком, вьющимся вглубь парфянской земли. Тростник, трава и деревья, росшие вдоль великой реки, быстро уступили место бесплодному холмистому ландшафту, где низкорослые кусты усеивали каменистый ландшафт. Когда над пустыней взошел рассвет, они остановились у края вади и спешились. Катон взял Аполлония с собой к краю и осторожно поднялся, чтобы осмотреть окрестности.

Не было никаких признаков жизни, кроме далекой дымки на севере, в направлении Бактриса.

— Похоже на костры, — решил Катон. — Вероятно, парфянское прикрытие, охраняющее свою сторону брода.

Аполлоний кивнул, а затем указал на восток, щурясь на восходящее солнце, освещавшее безжизненную пустыню огненно-красным сиянием. — И это, кажется, дорога, которую мы ищем.

Катон прикрыл глаза и увидел отдаленное движение. Напрягшись, он смог различить верблюдов, движущихся вперед и назад. Некоторые из животных были оседланы, и среди них ходили погонщики, чтобы караван двигался в стабильном темпе и не допускал появления брешей.

— Как ты можешь быть уверен?

— Я уже путешествовал по ней раньше. Она следует по общему направлению Евфрата от Самосаты до Ктесифона. Это хорошо используемый торговый путь, который служит нашим целям. Мы можем ехать параллельно ему, не привлекая слишком много внимания со стороны тех, кто находится на дороге. Они решат, что мы парфянский патруль, прикрывающий реку. Мы будем в порядке. Пока мы не столкнемся с настоящим парфянским патрулем.

— Совершенно верно, — ответил Катон. — Но я хочу установить некоторое безопасное расстояние между нами и любыми нервозными парфянскими военными отрядами, охраняющими границу и охочими пустить стрелу, прежде чем я успею раскрыть наше присутствие и объявить, что мы — дипломатическая миссия, направленная командующим Корбулоном. Надеюсь, к нам будут относиться достаточно хорошо, пока нас будут сопровождать в Ктесифон.

— Безусловно, если, конечно, они не убьют нас на месте.

Катон посмотрел на него. — А такое вероятно?

— Если бы я так думал, меня бы здесь не было, трибун. Но я научился никогда не принимать вещи как должное. Из предыдущего опыта я знаю, что парфяне уважают дипломатические тонкости. Не только поэтому, конечно, но и потому что, если нам нанесут вред, царь Вологез не будет склонен проявить милосердие к тем, кто даст Риму еще один повод для войны с Парфией. — Аполлоний кивнул. — Сомневаюсь, что по дороге в Ктесифон мы пострадаем. Дальше все зависит от твоих дипломатических качеств и от того, как Вологез отреагирует на требования Корбулона.

— Это не очень обнадеживающая часть, — сказал Катон. — Ведь я солдат, а не дипломат.

— Просто будь собой. Будь честен и прямолинеен. И оставь обман и нанесение коварных ударов тем, кто лучше подготовлен для таких вещей.

— Таким как ты?

Аполлоний усмехнулся и кивнул. — Именно, таким как я. И что теперь, трибун? Выдвигаемся?

Катон колебался. Теперь они были на вражеской земле, и было искушение оставаться в укрытии как можно дольше. Но в то же время он понял, что его посольство должно заявить о себе, чтобы его не приняли за рейдерскую или разведывательную группу.

— Мы поедем по реке, держась между дорогой и Евфратом несколько дней. Это должно избавить нас от любых парфянских боевых отрядов.

— А если до этого мы встретим каких-нибудь солдат?

— Тогда мы объясним им нашу цель и попросим сопроводить нас к ближайшему командиру.

— А если они откажутся слушать? — Аполлоний испытующе посмотрел на него. — Что тогда?

— Затем мы вытаскиваем оружие, пробиваем путь к отступлению и спасаемся к границе.

— И завершаем нашу посольскую миссию?

Катон кивнул. — Я не поведу своих людей на бессмысленную смерть, если смогу ее избежать.

Аполлоний пожал плечами. — Я надеюсь, что командующий Корбулон разделяет эту точку зрения, если ты доживешь до момента ответить за провал посольства.

Катон соскользнул вниз по склону вади и отдал приказ всем выступать. Когда все мужчины снова сели в седла, он повернул коня к участку вади, где склон был менее крутым, и махнул рукой вперед.

Небольшая колонна вышла из вади на ровную площадку и двинулась на юг, держась на расстоянии полутора километров от каравана, двигавшегося по торговому пути. Обернувшись в седле, Катон увидел следы пыли, поднятые их лошадьми, и знал, что их легко заметит любой, кто посмотрит в их сторону. Однако, пока они держались на расстоянии, он сомневался, будет ли кто-нибудь в караване достаточно любопытным, чтобы выехать и исследовать небольшую группу людей, преследующих их. Они могли сообщить о своем появлении на ближайшем водопое или поселении, но к тому времени, когда информация дойдет до любого представителя власти, который мог быть склонен к действию, посольство уже давно уйдет вперед. Катон знал, что настоящая опасность — это случайная встреча с парфянским патрулем.

Они продвигались, пока солнце поднималось в чистое небо и безжалостно падало на иссушенный пейзаж. В полдень караван остановился, и Катон сделал то же самое, так как ему нужно было держать верблюдов у себя на виду, чтобы не сбиться с пути между дорогой и рекой. Как только лошади были привязаны, мужчины нашли какое-то укрытие в тени кустов с редкими листьями, усеивавшими местность. Аполлоний вытащил трость из одной из своих седельных сумок и использовал ее как палку для палатки под своим плащом, чтобы обеспечить тень. Лошади стояли, опустив головы, подергивая ушами и хвостами, пока вокруг них жужжали маленькие облака мух.

В течение первого часа шел приглушенный разговор, а затем наступила тишина, когда мужчины закрыли глаза от резкого солнечного света и мягко задышали через рот. Фламиний, сидевший ближе всех к Катону, продолжал стучать пальцами по стенке фляги в безжалостном стаккато, которое с течением времени становилось все более и более раздражающим. Раздражение Катона росло все больше, и он почувствовал побуждение крикнуть рабу, чтобы тот остановился, но не захотел отказываться от спокойной атмосферы, установишейся среди его подчиненных. Он считал жизненно важным, чтобы офицер выглядел невозмутимым.

Время от времени он открывал глаза и смотрел в горизонт, но единственное движение, которое он видел, — это горстка стервятников, нарезавших томные круги высоко над головой. Затем, убедившись, что никто не приближается, он посмотрел на своих людей. Он поймал взгляд Аполлония. Агент кивнул Фламинию и закатил глаза, затем вылез из-под своего укрытия, подошел к рабу и сел рядом с ним в тени низкорослого куста. Он предложил свой винный бурдюк Фламинию и вступил в тихую беседу, которую Катон не мог разобрать. Однако через короткое время Фламиний перестал барабанить по своей фляге, заулыбался и рассмеялся вместе с Аполлонием.

«Это было интересное упражнение в управлении людьми», — размышлял Катон, наблюдая за ними. Агент заметил нервное настроение Фламиния и этот изнашивающий эффект, который он оказывал на Катона своей дробью по фляге, и предпринял действия, чтобы положить этому конец, гораздо более эффективно, чем Катон планировал, просто отдав приказ, что вызвало бы еще более плохое натсроение. Он снова обнаружил, что задается вопросом об истинной природе и мотивах агента главнокомандующего. Он, несомненно, раздражал, как и большинство людей с нескрываемым интеллектом. В то же время он прекрасно понимал других мужчин и мог — когда хотел — говорить с ними на их собственном языке, тем самым завоевывая их доверие и готовность поделиться тем, что они знали. Неудивительно, что командующий Корбулон так ценил его.

С другой стороны, он не говорил ничего конкретного о своем прошлом и не хотел делиться своими мыслями. Инстинктивно Катон ему не доверял. Слишком много в этом человеке напоминало ему другого имперского агента, Нарцисса, который плел свои влиятельные интриги при императоре Клавдии. Перед смертью Нарцисс несколько раз вовлекал Катона и Макрона в свои темные делишки.

Катон потянулся к своей фляге и сделал небольшой глоток воды, осторожно ополоснув им рот, прежде чем проглотить. Он вставил пробку обратно во флягу и опустил ее на бок, когда его взгляд вернулся к Аполлонию.

Если бы он действительно был похож на Нарцисса, то наверняка слишком высоко ценил бы свою шкуру, чтобы отправиться в это опасное предприятие. Так почему он здесь? Катон на мгновение рассмотрел возможность того, что Аполлоний руководствовался альтруистическими представлениями о патриотизме, и сразу же отклонил эту идею. Судя по тому, что он раскрыл о себе до этого момента, агент казался скорее циником, чем идеалистом. И такие люди, хотя были в целом людьми открытых взглядов, в равной степени были не склонны ставить перед собой какие-либо сверхзадачи.

Катон прищурился в небо, затем подошел к дороге и увидел слабую дымку пыли, которая показала, что караван начал движение. Он резко встал и откашлялся.

— Подъем! По коням.

Они шли за караваном до сумерек, когда он снова остановился. С наступлением темноты Катон увидел сияние костров и приказал опциону Пелию и четырем своим людям покормить лошадей, а затем отвести их к реке, чтобы напоить. Двое солдат были на страже, пока остальные ели и готовили скатки на ночь. Катон приказал не разжигать огонь, хотя ночью в пустыне было холодно. Мужчины завернулись в свои плащи и легли спать.

Сам Катон еще некоторое время не спал, его беспокойный разум думал об опасностях, которые ожидают их. Слабый серебряный полумесяц луны и яркий отблеск звезд давали достаточно света, чтобы видеть на некоторое расстояние. Его глаза и уши напряглись, чтобы обнаружить любое подозрительное движение или звук. Наконец он услышал, как люди возвращаются с лошадьми. После того, как они привязали скакунов и завернулись в сагумы, он подождал еще немного, чтобы убедиться, что нет никаких признаков опасности, а затем направился к скатке, которую приготовил для него Фламиний. При этом он заметил, что Аполлоний в этот момент тихо ускользает от группы.

— Псссс! — прошипел он. Агент остановился и повернулся, когда Катон подошел к нему и заговорил вполголоса. — Куда это ты собрался?

— Куда идут все хорошие люди, когда им нужно сбросить дерьмо — подальше от своих товарищей.

Катон не был уверен, что верит этому человеку, но устраивать ему допрос по такому поводу казалось нелепым. — Не уходи далеко и не задерживайся слишком долго.

Губы Аполлония приоткрылись, открыв тусклый блеск его зубов, когда он тихо рассмеялся. — Это вопрос к моему кишечнику, трибун. Но я сделаю все, что в моих силах из-за того, что ты так беспокоишься обо мне.

Катон стиснул челюсти. — Просто иди!

Он вернулся к своей скатке и сел, плотно накинув складки сагума на плечи. Через некоторое время Аполлоний вернулся и улегся, и очень скоро Катон услышал, как он храпит в ровном ритме. Удовлетворенный тем, что человек спит, он в последний раз огляделся, убедившись, что двое часовых стоят рядом, затем лег на бок и закрыл глаза. Сначала он остро чувствовал холод, но вскоре его тело согрелось под плащом, и он погрузился в безмятежный сон.

— Господин!

Катон почувствовал, что его трясет, и удивился, как это могло происходить, когда он сидел в горячем пару термы на краю утеса во дворце на Капри…

— Господин! Вставай!

Его снова встряхнуло, и на этот раз он мгновенно очнулся от сна. Он сел, моргая. Опцион Пелий стоял над ним. Была еще ночь, но Катон мог различить тревожное выражение на лице мужчины.

— Что случилось?

— Это Фламиний, господин. Он ушел.

— Ушел? Катон встал, потер лицо, пытаясь очистить разум. Он посмотрел в сторону того места, где раньше спал его раб, а затем быстро оглядел тени, окружавшие его людей, но Фламиния не было видно. — Как, черт возьми, он ушел, и часовые не заметили его?

— Темно, господин. Это было возможно, — разумно ответил Пелий. — Ребята не спали на своем посту. Я только что проверил их обоих, а когда вернулся сюда, обнаружил, что его больше нет.

Катон посмотрел на него. — Прямо сейчас? Тогда он должен быть где-то рядом.

— Он может быть. Не знаю, возможно, он ушел раньше. Я только что заметил, когда вернулся.

— Дерьмо… Сейчас мы мало что можем сделать. Если мы попытаемся найти его, мы будем блуждать в темноте, ничего не добившись.

— Да, господин.

Катон на мгновение задумался и покачал головой. «Куда, по его мнению, он идет? Если парфяне поймают его одного, скорее всего, они примут его за шпиона и казнят на месте.

— Возможно, он направляется к реке, господин. Если он перейдет и продолжит идти, он может вернуться в Иудею.

— Что случилось? — перебил их Аполлоний. Катон повернулся и увидел, что агент встал и приближается к ним.

— Фламиний исчез.

— Его схватили или он убежал?

Пелий покачал головой. — Если бы там был кто-то, ребята узнали бы о них и забили тревогу.

— В самом деле? — пробормотал Катон. — Если они не заметили, как кто-то крадется из лагеря, возможно, они пропустили кого-то, крадущегося внутрь.

— Может быть, — неохотно уступил Пелий.

— В любом случае, он ушел.

Аполлоний хрустнул костяшками пальцев. — Как ты думаешь, что он задумал?

— Откуда мне знать, во имя Плутона? — ответил Катон.

— Он твой раб.

— Я купил его на невольничьем рынке всего за пару дней до того, как мы покинули Тарс.

— Так ты понятия не имеешь, откуда он? Или кто он? Он легко мог быть шпионом.

Катон подумал об этом. «Что, если Аполлоний был прав? Что, если то, что Фламиний был на рынке, когда Катон проходил мимо, не было случайностью? В конце концов, его печальная история должна была вызвать жалость у другого солдата. Но в это было трудно поверить. Как кто-то мог знать, что Катон будет там в то время? Мысль о том, что Фламиний был размещен, чтобы спровоцировать трибуна купить его, была слишком надуманной. Предположение Аполлония было маловероятным. В любом случае, подумал Катон, агент не может ставить под сомнение других».

— Не легче, чем и ты мог бы быть, — возразил он. — В конце концов, я ничего о тебе не знал, пока нас не представил командующий Корбулон. Я до сих пор не знаю ничего значительного, и твоя уклончивость не помогает. Я не уверен, что могу доверять тебе больше, чем я могу доверять Фламинию.

— Вот только я все еще рядом с тобой, а его нет, — многозначительно сказал Аполлоний. — Мне это не нравится. Я не могу поверить, что он взбунтовался против своего положения раба и убежал, чтобы обрести свободу. Не здесь, в темноте, на вражеской территории. Даже если ему не нравится быть частью посольства, он должен знать, что у него больше шансов, оставшись с нами, чем пытаться в одиночку вернуться на римскую территорию.

— Я бы не стал на это ставить. Он ветеран. Он знает, как о себе позаботиться.

Аполлоний ненадолго посмотрел в темноту. — Мы должны его найти.

— Будь моим гостем, — сухо ответил Катон. — Ты можешь пойти за ним, если хочешь, но я не буду тратить зря свое время и время своих людей. Посмотрим, сможем ли мы его найти с первыми лучами солнца. Он не брал лошадь, поэтому далеко не уйдет. Но если мы не сможем найти его в течение первого часа дня, мы откажемся от поисков и продолжим наш путь.

Аполлоний выглядел так, как будто собирался возразить, но затем заставил себя на мгновение замолчать, прежде чем кивнул. — Хорошо, трибун. Жалко терять солдата, но, полагаю, ты к этому привык. Тогда нам лучше поспать.

Катон кивнул, не решаясь ответить на очередной резкий комментарий. Он повернулся к Пелию. — Скажи часовым, чтобы они держали свои долбанные глаза и уши открытыми, пока ты не заявишься обратно. Я не хочу больше сюрпризов сегодня ночью.

— Да, господин.

Катон некоторое время лежал неподвижно, беспокоясь по поводу явного дезертирства Фламиния. Его беспокоило то, что он неверно оценил характер этого человека. В то же время он был достаточно человечен, чтобы посочувствовать затруднительному положению Фламиния и понять, как гордый ветеран будет раздражаться, если ему придется жить как рабу. Тем не менее, этот человек жил в условиях строгой дисциплины легионов и понимал связь между солдатами и обязанность подчиняться приказам вышестоящего офицера. Преторианцы, составлявшие эскорт Катона, не имели выбора в этом вопросе после того, как их выбрали для работы, и никто из них не дезертировал, поэтому Катон не мог найти приемлемого оправдания действиям Фламиния. Возможно, этот человек ценил свою свободу больше, чем верность товарищам, а может быть, он был просто трусом. В любом случае он должен быть наказан, если его поймают. Это была неприятная перспектива, и какая-то часть Катона надеялась, что Фламинию удастся сбежать и спасти его таким образом от необходимости отдать приказ забить его до смерти.

Он перевернулся и попытался выбросить из головы все подобные мысли. Он завидовал способности Макрона засыпать почти по своему желанию. Он заставил себя сосредоточиться на том, чтобы сосчитать каждый вдох до сотни, и после дюжины медленных, глубоких вдохов погрузился в сон без сновидений, не обращая внимания на холод.

Пелий разбудил его незадолго до рассвета, когда было достаточно светло, чтобы ясно видеть окружающий пейзаж. Остальные мужчины зашевелились и начали подъем, чтобы начать оседлывать лошадей и приторочить свое снаряжение к крепким лукам по обе стороны от седел. В отсутствие Фламиния Катон был вынужден подготовить своего собственного скакуна и поручил лошадь раба одному из преторианцев. Воздух все еще был холодным, и дыхание людей и лошадей клубилось тонкими облаками влаги, которые быстро исчезли. Когда на восточном горизонте начал брезжить рассвет, последний солдат эскорта был уже готов выступать.

Скорбный птичий крик раздался где-то вдалеке, и Аполлоний остановился, поправляя седельные сумки, и посмотрел в том направлении. Катон увидел, как тело агента на несколько мгновений застыло, а его зоркий взгляд скользнул по окружающему ландшафту.

Он мягко подошел к агенту. — Что-то случилось?

Аполлоний не ответил сразу, но продолжал смотреть, слегка наморщив лоб.

— Я не уверен, трибун… Я думал, что что-то там слышал.

Катон почувствовал, как холодок сжал его шею. — Где?

Аполлоний поднял руку и указал на заросшие восходящим солнцем кусты, находившиеся всего в ста шагах от них.

— Может быть, Фламиний?

— Может быть, но…

Вдруг Аполлоний обнажил меч и присел, крепче сжимая поводья левой рукой. Он выставил меч вперед. — Там!

Катон увидел вихрь пыли из-за кустов и мгновение спустя услышал безошибочный мягкий топот копыт.

— Преторианцы! — крикнул он остальным. — К оружию!

— Парфяне! — закричал Аполлоний, вскакивая в седло. Катон и его люди последовали его примеру. Схватившись за поводья, они с тревогой оглядывались, увидев как отряд всадников вырвался из укрытия и быстро поскакал к ним.

Катон вытянул шею и увидел небольшой холм в полутора километрах к югу.

— Преторианцы! Ко мне!

Натянув поводья, он развернул лошадь и пустил зверя в галоп, за ним последовали остальные его люди, мчась по ровной земле, отчаянно пытаясь вырваться из ловушки. Что бы Аполлоний ни сказал о парфянском уважении к посольству, инстинкты и опыт Катона научили его рассматривать приближение любого врага как угрозу, пока не будет доказано обратное. Оглянувшись через плечо, он увидел сквозь облако пыли ближавшихся парфян, наклонившихся вперед, пока они гнали своих скакунов за своей добычей. Были две группы врагов, одна прямо за ними, другая в четырехстах метрах восточнее. Катон мог легко различить их темные фигуры на фоне яркого солнца по тем мерцающим теням, которые задние всадники отбрасывали сквозь окружавшую их пыль. С рекой и еще более пересеченной местностью справа от них было только одно направление для Катона и его людей, и они помчались к гребню холма, который Катон заметил мгновением ранее.

Он почувствовал, как его сердце колотилось в груди, когда копыта лошади стучали по сухой земле под ним. Острый трепет возбуждения и ужаса пробежал по его венам, он стиснул зубы и прижался икрами к грубой материи седельной ткани. Еще один быстрый взгляд показал, что парфян слева от него насчитывалось не менее пятидесяти человек, но пыль, поднятая его собственными людьми, теперь заслоняла ближайших к ним вражеских всадников. При такой разнице шансов на победу не было. Их единственная надежда, какой бы слабой она ни была, заключалась в том, чтобы обогнать преследователей. Но Катон уже видел, что впереди них тянутся ведущие всадники группы слева от него. Он почувствовал, как его сердце ушло в пятки при мысли, что миссия на парфянскую территорию закончилась почти сразу же, как и началась.

Катон и его люди были уже близко к холму, и он решил, что если дойдет до боя, они воспользуются тем небольшим преимуществом, которое смогут получить с высоты. Он крепко натянул поводья, чтобы направить лошадь к гребню, и мгновение спустя достиг подножия склона. Его темп замедлился, поскольку склон быстро увеличивался. Склоны холма оказались круче, чем он думал. Он мрачно улыбнулся про себя. Тем лучше.

— Так держать, ребята! — крикнул он, прищелкивая лошадь вверх по усыпанной камнями земле. Его уши наполнились фырканьем и напряженным сопением других скакунов и ворчанием его людей, подгоняющих их.

Достигнув гребня, он увидел участок ровной земли около тридцати футов в поперечнике с несколькими большими валунами и кустарником, поднимающимся из песчаной почвы.

— Спешиться! — приказал он, перекинув левую ногу через луку седла и приготовившись соскочить. Он сразу же снял щит и обнажил меч, отступив от коня, а остальные последовали его примеру. Опцион Пелий приказал двум солдатам держать лошадей, а остальные образовали подобие заслона вокруг гребня. Аполлоний стоял за одним из валунов, приставив щит к бедру, пока он натягивал свой шлем.

— Как же хорошо, что я позаботился о том, чтобы у тебя было и такое снаряжение, — саркастично заметил Катон.

Он стоял у скалы и оглядывался на преследователей. Группа, которая гналась за ними, выстроилась на небольшом расстоянии от подножия холма, и их лошади цокали ногами и трясли головами, пока командир осматривал позицию, которую заняли римляне. По оценке Катона, их было не больше тридцати. Другая группа теперь двинулась к возвышающемуся холму, разделившись на две группы, чтобы отрезать их с востока и юга и закрыть ловушку. Вдалеке он мог видеть заднюю часть каравана, движущегося по дороге, по-видимому, не обращая внимания на действия, происходящие всего в полутора километрах от него. Его на короткое время позабавило представление о том, что даже если политика и война охватывали солдат царств и империй, многие аспекты повседневной жизни продолжали игнорировать такую ​​борьбу не на жизнь, а на смерть, в которой он и его люди теперь оказались. Торговцы и погонщики верблюдов казались всадниками, мчащимися по красному ландшафту. Затем его разум отбросил эти мысли, и он сосредоточился на ближайшем из врагов, когда их лидер повернулся и выкрикнул приказы своим людям.

Аполлоний смачно выругался, пока его пальцы возились с завязками шлема под подбородком.

— Давай сюда, — прорычал Катон. Он положил свой щит, вложил клинок в ножны и быстро выполнил работу за агента, затем отрегулировал шлем так, чтобы он плотно прилегал к голове его спутника.

— Спасибо. — Аполлоний поднял свой щит и приготовил меч. — Мне никогда раньше не приходилось драться в армейской форме.

— Тогда будем надеяться, что твой первый опыт в этом не станет последним.

— Я бы предпочел, чтобы нам вообще не приходилось сражаться. — Аполлоний посмотрел на парфян, когда они выстроились в две шеренги: первая вытащила мечи, а вторая вытащила луки из своих богато усыпанных узорами колчанов и начала натягивать тетиву.

— Если они жаждут нашей крови, мы не сдадимся без боя, — ответил Катон. — Будь я проклят, если мы просто бросим оружие и будем умолять о пощаде.

— Мы в посольской миссии, — терпеливо сказал Аполлоний. — Мы не должны провоцировать их на бой.

— Попробуй сказать им это.

— Так получилось, что это как раз то, что я имел в виду. — Аполлоний посмотрел на парфян. Передовые ряды продвигались вперед к склону, а их товарищи вытащили первые стрелы и наложили их на тетиву. — Если они только дадут мне шанс.

Он вложил свой меч в ножны и вышел на открытое пространство, поднял руку и обратился к парфянам на их собственном языке. Но прежде чем он произнес больше, чем несколько слов, вождь врага отдал приказ, и его люди быстро подняли луки и выпустили залп стрел в сторону гребня холма.

— Стрелы! — тут же крикнул Катон. — Укрыться!

Агент колебался, с выражением шока на лице при виде летящих стрел.

— Ты тоже! — Катон схватил его за руку и затащил за скалу.

В воздухе послышалось жужжание, а затем грохот стрел, ударяющих по камням, в то время как другие вонзились в землю. Раздалось визжащее ржание, и Катон оглянулся и увидел древко стрелы, торчащей из шеи одной из лошадей, ее оперенный хвост еще вибрировал. Зверь встал на дыбы и пнул передними копытами. Преторианец, держащий поводья, попытался дотянуться своей свободной рукой, но лошадь в ужасе отпрянула, а затем свернула в сторону, вырывая поводья из его рук. Беспрепятственно двигаясь, она рванулась вперед и вниз по склону прямо к парфянам, крутя головой из стороны в сторону, с ее морды стекала красная пена. Враг поспешно открыл ряды, чтобы пропустить обезумевшее животное, а затем бросился вверх по склону, ревя своим боевым кличем — пронзительным восторженным возгласом.

— Они идут, ребята! — крикнул Катон, а затем более спокойно: — Будьте готовы встретить конницу!

Был еще один залп стрел, точно рассчитанный, чтобы поразить цель на несколько ударов сердца впереди атакующих всадников. Еще одна лошадь была ранена в крестец, и стрела пронзила бицепс одного из преторианцев, державшего поводья. Прежде чем кто-либо смог прийти ему на помощь, парфянские всадники достигли гребня и ринулись к скале и кустарникам. Их поднятые мечи сверкали в свете восходящего солнца, и пыль и песок взорвались в прохладном утреннем воздухе.

— Вперед и на них! — прорычал Катон, подняв щит и меч. Всадник остановился у той самой части скалы, где укрывались они с Аполлонием, и Катон бросился вперед. Парфянин увидел его краем глаза и начал вертеться в седле, чтобы нанести удар мечом, но он был слишком медленным. Катон выпрямился, острие его гладия зацепило противника прямо под грудной клеткой, разорвав свободную ткань его мантии, затем плоть и мускулы, прежде чем воткнуться глубже. Край щита Катона ударился о бок лошади, и животное вздрогнуло мускулами, сдернув всадника с клинка. Он крякнул, затем сжал колени и повернул лошадь, яростно рубя нападавшего римлянина. Лезвие сверкнуло огненно, и Катон едва успел увести удар в сторону плоскостью своего собственного меча. На мгновение парфянин был на пороге потери равновесия, затем он стабилизировался. Но прежде чем он смог занять свое место, Аполлоний бросился вперед, схватил его за рукав руки с мечом и повернул в сторону. С потрясенным криком мужчина выпустил меч и упал с седла, тяжело приземлившись к ногам Катона. Катон инстинктивно занес меч вверх, чтобы ударить парфянина по открытой шее, но Аполлоний выставил свой щит, и клинок зазвенел, ударив обод, прежде чем отскочить в сторону.

— Предоставь его мне, — крикнул Аполлоний.

Не было времени для гнева на такое вмешательство, и Катон отвернулся и побежал на несколько шагов к другому всаднику, которого с другой стороны атаковал опцион Пелий. Один из его товарищей выкрикнул предупреждение, и всадник оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Катон приближается к нему. Он сделал ложный выпад на шлем опциона, вынудив Пелия поднять свой щит, а затем сильно натянул поводья, повернув коня лицом к Катону. При этом лошадь врезалась боком в опциона, сбив его с ног.

Круп лошади нарисовался прямо перед Катоном, ее ноздри раздувались, а вокруг удилов хлестала пена. Не раздумывая, он ударил зверя между глаз, рассекая там плоть и сотрясая, но не пробив тяжелую кость черепа зверя. Обезумев от шока и боли, животное злобно вздрогнуло, поднявшись на задние ноги. Всадник отчаянно пытался ухватиться за нее, но его отбросило вперед, и он рухнул на Катона, повалив его лицом на землю. Он сразу же выпустил свой щит и выпрямился, перекатываясь в сторону, пока задохнувшийся парфянин пытался восстановить дыхание. Рука Катона с мечом была не на той стороне, и вместо этого он ударил своим левым кулаком, ударив врага в горло под основание черепа. Раздался хруст, когда хрящ поддался удару, и челюсть мужчины яростно дрогнула, когда он попытался вдохнуть.

Катон вскочил на ноги, схватил щит и попятился к скале, куда Аполлоний вытащил раненого, которого он стащил из седла. Теперь он держал парфянина на острие меча, прикрывая их обоих своим щитом.

— Что, черт возьми, ты делаешь с ним? — спросил Катон. — Прикончи его и продолжай бой.

Аполлоний покачал головой. — Он мне нужен, если мы собираемся выбраться из этой заварушки живыми.

Прежде чем Катон успел ответить, другой всадник облетел скалу. Он вскочил, чтобы ударить его, но лошадь унесла парфянина за пределы досягаемости, и кончик меча Катона прорезал воздух мгновением позже. Он с досадой выругался, приподнявшись на носочках, оценивая развитие схватки. С того места, где он стоял, он мог видеть, что двое из его людей упали, один зажат под искалеченной лошадью, которая отчаянно пыталась подняться. Несколько парфян уже были повержены, и свободные лошади ускакали, перебежав за гребень. Людям, которым было поручено держать поводья, пришлось отпустить лошадей, чтобы защитить себя. На глазах у Катона преторианец с раненой рукой прислонился к скале, отчаянно отбиваясь от двух всадников. Удар первого глубоко вонзился ему в запястье, и когда его меч вывалился из пальцев, второй парфянин ударил его в горло, с глухим стуком отбив шлем назад к скале, из раны хлынула кровь.

— Ублюдки! — проревел Пелий, бросаясь вперед, ударив ободком своего щита в лицо ближайшему мужчине, раздавив ему нос, а затем повернувшись к другому, нанеся ему удар в бедро, а затем снова в руку. Оба парфянина ударили пятками и поскакали на своих лошадях вниз по склону к своим товарищам, ожидающим у подножия холма. Их бегство вызвало панику у горстки парфян, которые все еще сражались, и они поспешно выключились из боя и ускакали, оставив выживших преторианцев хозяевами холма.

— Пелий! — крикнул Катон опциону.

— Господин?

— Проверь людей и лошадей и доложи мне.

— Да, господин!

Катон тяжело дышал, а сердце бешено колотилось. Он глубоко вдохнул, прежде чем отойти от камней и осмотреть землю вокруг их позиции. Большая часть парфян теперь формировалась двумя группами к востоку и югу, уже натягивая свои луки, чтобы пролить дождь из стрел на гребень холма. Поодаль лошади без всадников — как раненые, так и невредимые — скакали во всех направлениях. Он прокрался обратно в укрытие и встретил вопрошающий взгляд Аполлония покачиванием головы.

— Нам конец. Они собираются поразить нас шквалом стрел, а затем атаковать и убить любого из нас, оставшихся в живых, — он направил свой меч на парфянина, который лежал, прислонившись к скале, с тревогой глядя на своих похитителей и прижимая свою руку к окровавленной ткани вокруг его раны. — А теперь скажи мне, почему он еще жив.

— Если мы не сможем договориться с ними, мы мертвы, — ответил Аполлоний.

— Я не думаю, что они в настроении говорить.

Короткий разговор был прерван, когда Пелий, задыхаясь от напряжения, подбежал к нему. — Господин, мы потеряли двоих. Еще двое ранены достаточно серьезно, чтобы выбыть из боя. И все лошади сбежали. Похоже, мы здесь застряли.

Катон мрачно кивнул. — Лучше скажи остальным, чтобы они готовились к новым стрелам. Они надеются уничтожить еще нескольких из нас, прежде чем они рискнут совершить еще одно нападение. Но в следующий раз они уже все разом придут за нами.

Опцион сразу уловил суть и твердо ответил. — Тогда последний бой. Я скажу нашим парням, чтобы они не забыли, что враг никогда не забудет, какую цену пришлось заплатить за нападение на ребят из Второй преторианской когорты, господин.

— Очень хорошо. Позаботься об этом.

Они торжественно отсалютовали друг другу, прежде чем Катон воткнул меч в землю и вытер лоб.

— Есть и другой путь, — сказал Аполлоний. — Позволь мне поговорить с ними.

Катон на мгновение задумался. — Было бы лучше, если бы ты сэкономил силы для последней атаки.

— Тогда какая разница? Я в любом случае мертв.

— Точно сказано… Ну, хорошо тогда. Как бы то ни было, попробуй.

Аполлоний ослабил хватку на щите и позволил ему упасть в сторону, схватив парфянина за складки ткани вокруг его шеи и подняв его на ноги одним мощным движением. Он заговорил с человеком резким тоном, жестикулируя мечом, чтобы подчеркнуть свои слова. Парфянин энергично кивнул, и Аполлоний остановился, затем медленно вложил меч в ножны и повернулся к Катону.

— Ну, мы пошли.

— Удачи, — равнодушно сказал Катон, ясно сознавая, что это будет последний обмен репликами между ними в этой жизни.

Толкая парфянина впереди себя, агент вышел из укрытия и отошел на несколько шагов от скал на гребне, чтобы противник мог ясно видеть его и пленника. Некоторые из нападавших на них людей приготовили свои луки, но резкий приказ их лидера заставил их опустить их и ослабить тетиву. Затем он направил свою лошадь вперед и крикнул Аполлонию. Агент ответил, и Катон уловил упоминание своего имени и имени Корбулона, после чего последовало долгое объяснение, прежде чем парфянин снова заговорил. В его тоне безошибочно можно было уловить нотки гнева.

Аполлоний снова посмотрел на Катона. — Он говорит, что не верит, что мы посольство.

— Тогда спроси его, по какой еще причине мы находимся по эту сторону долбанной границы.

Аполлоний повернулся, чтобы направить вопрос вниз по склону, и парфянин снова взорвался.

Он говорит, что мы шпионы, и его люди убьют нас, как собак.

Взгляд Катона привлекли два всадника, приближавшиеся с другой стороны. Их вел мужчина в ярких голубых одеждах. Позади него шел знаменосец с длинным развевающимся знаменем, похожим на змею. Они поскакали к человеку, обращавшемуся к Аполлонию, и произошла короткая беседа, прежде чем новоприбывший махнул рукой другому человеку в сторону и потрусил свою лошадь прямо вверх по склону, остановившись не более чем в десяти футах от агента. Он надменно смотрел на Аполлония, пока говорил.

— Он спрашивает, какие у нас есть доказательства того, что мы посольство.

— Это достаточно просто, — ответил Катон. Он прислонил щит к скале и полез в сумку за документом, в котором были указаны его полномочия, подписанные и скрепленные печатью командующего Корбулона. Держа его высоко над головой, он вышел на открытое место и пошел к всаднику. При этом он внезапно осознал, что все еще держит меч, залитый парфянской кровью. Понимая, что это может выглядеть не достаточно дипломатично, он медленно вложил лезвие в ножны, прежде чем поднял свиток с печатью командующего.

— Вот доказательство. А теперь скажи ему, что император Нерон будет рассержен, когда узнает, что его посольство подверглось нападению, прежде чем мы смогли заявить о цели нашей миссии в этих землях. Скажи ему, что я требую, чтобы нас отвезли в ближайший город, чтобы вылечить наших раненых и чтобы нам предоставили свежих лошадей, чтобы мы могли продолжить наше посольство к царю Вологезу.

Аполлоний перевел, и во время краткой молчаливой паузы парфянин обдумывал требование Катона. Затем он заговорил.

— Он говорит, что наши верительные грамоты будут представлены его господину, который затем решит нашу судьбу.

— Он назвал имя своего господина?

— Да. Хаграр.

— Хаграр?

— Он требует, чтобы мы сдали оружие его людям. Он говорит, что они сопроводят нас в город Ихнэ и что нам не будет причинен вред.

— Я понимаю. А что если мы откажемся сдать оружие?

Аполлоний передал вопрос, и губы парфянина приподнялись в насмешке, когда он указал на людей у ​​подножия склона и на остальных, окружающих холм.

— Он говорит, что если мы откажемся сложить оружие, он отдаст приказ своим людям выпустить на нас облако из стрел, прежде чем они подойдут сюда, чтобы забрать наши головы в качестве трофеев.

— Не могу сказать, что считаю такую ​​перспективу ужасно привлекательной. — Катон на мгновение замолчал, словно размышляя о требованиях другого человека. Но в конце концов дело сводилось к простому выбору: умереть под градом стрел или уступить требованиям парфян. Он глубоко вздохнул, затем положил документ обратно в сумку, перекинул кожаную портупею через голову и обернул вокруг ножен, прежде чем положить их на землю. Затем, повернувшись к гребню, он вздохнул и отдал приказ.

— Преторианцы! Бой окончен. Опустите оружие и выходите.

«Я думал, что это должно было быть легкой прогулкой для наших войск», — размышлял Макрон. Он стоял сбоку от дороги, прикрывая глаза от полуденного солнца, пока он внимательно изучал фортификации Тапсиса, в трех километрах от него, посреди небольшой равнины, окаймленной горами. Скромный город был построен на хребте, который возвышался над окружающей местностью, через которую протекала небольшая река. Один конец хребта плавно поднимался над равниной, а другой, в восьмистах метрах от него, заканчивался отвесными скалами. Невысокая стена окружала акрополь с видом на город.

Единственным подходящим подступом для штурмующих была более мягкая почва на дальнем конце гребня. И здесь находилась основная часть обороны. Крепкие на вид башни были соединены отрезками внушительной стены, перед которой лежал широкий ров, пересеченный единственным узким подвесным мостиком, ведущим к воротам Тапсиса. Кроме того, перед стенами был еще открытый участок земли для разросшегося количества зданий, где растущему населению города было разрешено расширить поселение. Колонна крошечных фигурок и повозок продвигалась к городу, в то время как другие колонны змеились по открытой местности к безопасным горам на противоположной стороне равнины.

Два других центуриона из когорты стояли вместе с Макроном, осматривая местность, в то время как остальные преторианцы маршировали мимо во главе сил командующего Корбулона. Полководец уехал вперед с кавалерийским эскортом для более тщательного осмотра оборонительных сооружений, и Макрон мог видеть их там, где они остановились, на возвышенности на полтора километра вперед дальше по дороге.

— Мне вот все было интересно, почему это повстанцы не прислали кого-то с просьбой об условиях капитуляции, — прокомментировал центурион Николис. — Теперь я понимаю почему. У нас нет шансов преодолеть эту оборону быстрой атакой. Единственная надежда, которая у нас есть, — это заткнуть их там и ждать, пока к нам присоединится осадный обоз, сколько бы времени на это не потребовалось.

— Даже в этом случае у нас почти не будет работы, — сказал Метелл. — У них преимущество высокой позиции. Если у повстанцев есть метательные машины, они легко пересилят дальность наших онагров, и это усложнит жизнь нашей обслуги, если они подойдут достаточно близко, чтобы попытаться разбить стены, — он на мгновение пососал щеку, прежде чем заключить. — Я бы сказал, что нам придется голодом выманивать этих ублюдков из-под их защиты.

— Если мы сами сперва не помрем с голоду, — кисло заметил Макрон. Прошло три дня с тех пор, как мост рухнул, и большая часть скромной армии Корбулона была отрезана от снабжения в обозе. С тех пор люди и лошади жили за счет скудного урожая, который можно было добыть с земли по обе стороны от дороги, петляющей через горы, прежде чем она выходила на равнину. Несколько стад коз были захвачены кавалерийскими разведчиками прежде, чем пастухи смогли прогнать их в горы, и армия реквизировала то немногое, что осталось в поселениях, мимо которых она проходила. Почти все жители ушли, взяв с собой всю еду, которую они могли унести, и приложили все усилия, чтобы уничтожить или испортить то, что они были вынуждены оставить. И теперь, когда Макрон лицезрел возделанную плодородную равнину вокруг Тапсиса, он увидел столбы дыма, поднимающиеся то тут, то там над фермами и небольшими полями, когда повстанцы сжигали большую часть своих зерновых складов и домов, чтобы лишить римлян пропитания или крова.

— И ты можешь смело поставить на то, что эти ублюдки запаслись припасами, пока ждали нашего появления, — добавил он.

Он повернулся, чтобы посмотреть, как мимо проходят последние преторианцы, а за ними — ведущая когорта выделенного отряда из Шестого легиона. У мужчин были мрачные выражения лиц, и не было никаких обычных шутливых разговоров и эпизодических всплесков пения, свидетелем которым Макрон часто становился во многих своих предыдущих кампаниях.

— Есть новости о мосте? — с надеждой спросил Николис.

Макрон откашлялся и сплюнул в сторону. — По словам посыльного, прибывшего в полдень, он все еще ремонтируется. По подсчетам префекта Орфита, не раньше, чем через два дня работа завершится. Потом четыре, может, и пять дней пройдет пока, нас догонит обозный поезд.

Николис поморщился. — Кажется, придется поголодать.

— Ты это сказал, мой друг, — вздохнул Макрон. — Я хочу, чтобы все наши люди передали все, что у них осталось, своим офицерам. Метелл, я поручаю тебе организовать выдачу урезанных рационов. Каждый солдат в когорте будет получать равную долю. Мы должны сделать так, чтобы этого хватило на достаточное время, так что урежем рацион до половины от нормы.

— Это добавит мне популярности среди парней, господин.

Прежде чем ответить, Макрон взглянул на проходящих легионеров. — Мне не нравится настроение солдат в некоторых других частях. Я не хочу, чтобы это распространилось на преторианцев. Держите уши открытыми. Слушайте, что говорят вокруг. Если они начнут роптать, нужно действовать жестко. Надо занять их работой. Лучше занять их, чем позволить им ворчать от безделья. Николис, твои ребята отправятся на поиски провианта, как только мы разобьем лагерь. Я хочу, чтобы они были там, прежде чем другие подразделения загребут в свои руки то, что оставили повстанцы. Но имей в виду, ты должен дадь им понять: все, что они найдут, нужно передать Метеллу. Любой солдат, пойманный за поеданием найденного или попыткой спрятать пищу, будет примерно наказан. Понял?

Николис поднял свой витис и кивнул. — Я прослежу, чтобы они сделали, как им сказали, господин.

— Хорошо. — Макрон ненадолго замолчал. — И посмотри, сможешь ли ты найти что-нибудь, что мы сможем использовать в качестве крова.

Поскольку палатки когорты вместе с палатками всех других солдат, шедших с Корбулоном, были загружены на обозные телеги, последние три ночи мужчины спали под открытым небом. Позавчера шел сильный дождь, и большую часть следующего дня им пришлось идти в промокшем снаряжении, что еще больше ухудшило их настроение. Тот же самый дождь, согласно посыльному, отправленному Орфитом, вызвал половодье в реке и унес одну из свай моста, что вызвало еще большую задержку с ремонтом. «То, что должно было быть простой карательной экспедицией, превратилось в разочаровывающее карающее испытание выносливости», подумал Макрон, кивая другим центурионам.

— Хорошо, ребята, у вас есть приказ. Давайте вернемся на дорогу.

Он пошел впереди группы, и они пристроились позади. Как только они догнали преторианцев, он добрался до головы когорты и дал команду увеличить темп, чтобы они подали пример остальной части колонны, а также впечатлили врага своей неутомимостью.

К тому времени, как они добрались до командующего и его эскорта, один из штабных офицеров выбрал место для лагеря: участок открытой местности в конце гребня, сразу за частью поселения, разросшегося вне городских стен. Это было недалеко от брода, где дорога пересекала реку, так чтобы людям и лошадям не пришлось далеко ходить за водой. Кроме того, это было далеко за пределами досягаемости любых метательных снарядов, которые могли быть выпущены со стен и башен Тапсиса.

Инженеры все еще отмечали землю длинными колышками, пока когорта преторианцев маршировала и направлялась к своим позициям недалеко от центра лагеря, где должен был располагаться штаб Корбулона. Макрон приказал солдатам спустить вьюки и взять свои кирки, прежде чем офицеры повели свои центурии к участку земли, отведенному им для строительства оборонительного рва и вала. Они сразу же приступили к работе, взрыв почву и раскопав землю, бросая грунт вдоль периметра, чтобы сложить и сформировать из него прочный фундамент для вала. Когда прибыли другие подразделения, они присоединились к работе, и звуки ударов кирок по земле и камням разнеслись по территории строящегося лагеря.

Удовлетворенный прогрессом, достигнутым его людьми, Макрон направился к тому месту, где штаб Корбулона устанавливал постройку из материалов, разграбленных в одном из поселений на холмах, через которые прошли римляне. Командущий сидел на табурете, разглядывая подход к воротам города. Небольшая группа штабных офицеров стояла за его спиной, обмениваясь наблюдениями по поводу обороны. Когда к ним присоединился Макрон, вперед вышел слуга с кувшином для вина и корзиной, наполненной хлебом, сыром и мясом.

Корбулон взглянул на содержимое корзины и повернулся к слуге. — Где ты все это нашел?

— В некоторых из этих зданий, господин, — объяснил слуга. — Осталось много еды. Похоже, они пытались это спрятать.

— Хорошая работа, — признал Корбулон. — А теперь убери это.

— Господин?

— Ты слышал меня. Отныне я буду питаться тем же, что и мои люди, также как и мои офицеры. Никаких исключений. Отнеси это квартирмейстеру и скажи, чтобы он добавил это к своим запасам. Затем попроси его отправить своих людей к этим зданиям на поиски оставшейся еды.

— Да, господин, — ответил слуга с разочарованным видом. Чувство, которое разделили штабные офицеры, обменявшиеся взглядами. Макрон невольно улыбнулся дискомфорту молодых людей из благородных семей, которые не скрывали, что имеют право на самые лучшие продукты. Он также восхищался полководцем. Корбулон верил в твердую дисциплину, но он был также готов разделить лишения своих людей. Этот пример будет ценен в будущем.

Когда он подошел, Корбулон поймал взгляд Макрона и одобрительно кивнул. — Твои преторианцы смотрелись весьма достойно, когда маршировали сюда, центурион Макрон.

— Да, господин. Благодарю, господин.

— Когда укрепления лагеря будут готовы, я возьму твою центурию со мной, когда мы подойдем к воротам и потребуем сдачи мятежников. Позволим им увидеть, с какими парнями они будут сражаться, если они думают продолжить борьбу.

— Да, господин. Я позабочусь о том, чтобы ребята устроили хорошее шоу.

— Надеюсь, что так они и сделают. Я хочу, чтобы это предприятие было завершено как можно скорее, чтобы мы могли преподать урок другим потенциальным повстанцам. И тогда мы сможем продолжить подготовку армии к вторжению в Парфию.

— Да, господин.

Корбулон на мгновение перевел взгляд на стены Тапсиса, прежде чем продолжить. — Если люди там одумаются, нам нужно будет казнить нескольких зачинщиков, взять заложников и оставить небольшой гарнизон. Если повезет, мы вернемся к мосту сразу после завершения ремонта, и жители Тапсиса будут рады, что Рим проявил к ним милосердие. Это должно ослабить любой аппетит к будушим восстаниям.

Какое-то время никто ничего не комментировал, затем Макрон мягко прокашлялся. — А если они не опомнятся, господин? Учитывая, что у нас будет нехватка припасов до прибытия осадного поезда, захват города представляется непростой задачей.

Корбулон повернулся к нему с кислым выражением лица. — Ты в некотором роде мастер искусства преуменьшения, центурион.

Макрон смущенно двинулся. — Да, господин. Простите, господин.

— Тем не менее, ты указал все в точности. Мы не в состоянии атаковать город напрямую. Поэтому я должен убедиться, что повстанцы понимают, с осадными машинами или нет, но я не позволю им бросить вызов Риму. Они должны знать о последствиях. Если они откажутся подчиниться, мы осадим Тапсис, пока голодом не заставим их сдаться. А потом мы убьем всех мужчин в городе и продадим в рабство женщин и детей, прежде чем сожжем это место дотла. Корбулон мрачно улыбнулся. — Когда я вылажу такие песпективы, они не усомнятся в мудрости положить конец этому восстанию и подтвердить свою верность императору.

Ближе к вечеру командующий Корбулон отдал приказ буцинаторам объявить о своем приближении. В чистом плаще ослепительно-алого цвета поверх отполированного нагрудника он повел небольшую группу штабных офицеров, столь же хорошо экипированных, от лагеря по дороге, которая проходила через поселение, к городским воротам. Сразу за ним двинулись четверо мужчин, выдувая серию медных нот из своих буцин, чтобы убедиться, что мятежники узнают об их приближении, и дать понять, что римляне не собирались хитрить. Затем шли знаменосцы с орлом Шестого легиона, личным знаменем полководца, изображением императора и знаменами других подразделений в лагере. Центурия Макрона из Второй преторианской когорты заняла пространство в арьергарде процессии, каждый из них выглядел с иголочки, насколько это было возможно, учитывая ограниченное время на подготовку. Макрон двинулся вперед, его портупеи с фалерами блестели поверх тусклых колец кольчужного доспеха.

Процессия уверенно поднималась по пологому склону и стала проходить через заброшенные постройки нижнего поселения. Большинство окон и дверей были распахнуты, а проезжая часть была усыпана брошенными корзинами, разбитыми кувшинами и другими предметами, которые были поспешно выброшены, как только римляне вошли в поле зрения. Десятки солдат все еще собирали еду, дрова и материалы для строительства крова. Они отошли в сторону, когда Корбулон и его небольшая колонна прошли мимо, а затем возобновили поиски. На противоположной стороне поселения стояла широкая линия пикетов, наблюдающих за городскими стенами в трехстах шагах от них. По обе стороны дороги лежали мертвые собаки, и Макрон предположил, что защитники убили их, чтобы не кормить их после начала осады.

Вблизи оборонительные укрепления Тапсиса казались более грозными, чем это представлялось изначально. Когда Макрон шел по дороге к сторожке, он заметил серию тонких столбиков, расположенных линиями на открытой местности, и понял, что защитники поместили их туда, чтобы пометить расстояние от стены. Самый дальний находился не более чем в двухстах шагах от внешнего рва. Он оценил, что это расстояние равнялось дистанции чуть более дальной, чем выстрел из лука, испытывая облегчение от перспективы того, что у повстанцев нет ничего более мощного, чем стрелы для отражения любой атаки.

Корбулон остановил колонну на безопасном расстоянии от крайних столбиков. Макрон выстроил свою центурию в линию сразу за группой людей из штабного эскорта и приказал людям встать по стойке смирно. Последний рев раздался от буцинаторов, и затем один из штабных трибунов направил свою лошадь к городу. Макрон мог видеть блеск шлемов и наконечников копий на зубчатых стенах сторожки, а также на стенах и башнях, пока повстанцы наблюдали, как приближается офицер.

Он остановился в тридцати шагах от ворот и обратился к защитникам по-гречески.

— Жители Тапсиса, полководец Гней Домиций Корбулон шлет вам привет от имени римского императора Нерона. Командущий желает провести с вами переговоры, чтобы обсудить условия вашей капитуляции. Он предлагает снисхождение ко всем, кроме виновных в нарушении договора с Римом, благодаря которому Тапсис наслаждался миром и процветанием. Каков будет ваш ответ?

Когда эхо его слов затихло, фигура взобралась на зубчатую стену над воротами и беспечно села, свесив ноги над обработанным камнем. Со своего места Макрон мог различить зеленую куртку и конический шлем мужчины, а также очертания бороды. Он оглядел римлян перед собой, затем лагерь, прежде чем он ответил на том же языке, крикнув достаточно громко, чтобы его можно было отчетливо услышать.

— Я говорю от имени патриотов Тапсиса. Меня зовут Ордонес, и я передаю вам привет. Договор с Римом был заключен деспотами, правившими здесь ранее. Теперь люди решили сбросить свои цепи и больше не платить налоги вашему императору. Сообщите Нерону, что мы больше не его вассалы. Возвращайтесь в Тарс с миром.

— Нет, ну какой наглец, — рявкнул Корбулон и пришпорил лошадь вперед, чтобы он мог поговорить напрямую с Ордонесом, невзирая на риск. Он остановил свою лошадь перед трибуном и посмотрел на мятежника. — Я не позволю вам нарушать условия договора. Тапсис подчинился Риму, и Рим не откажется от своей власти над этим городом. Вы сдадитесь или будете уничтожены, и через десять лет ни один человек не вспомнит, что Тапсис когда-либо существовал. Я дам тебе время сдаться до рассвета. Если ворота не откроются с восходом солнца, больше не будет возможности сдаться. Ты умрешь, Ордонес, вместе со всеми мужчинами за этими стенами.

— Прежде чем это произойдет, вам нужно взять город, — парировал мятежник. Он указал на римский лагерь. — Я не вижу осадных машин. А без них твоя полуголодная армия никогда не добьется успеха, сколько бы людей ты ни швырнул к нашим стенам.

— Осадный обоз нас скоро догонит. И когда это произойдет, мы разрушим ваши драгоценные стены в считанные дни. — Корбулон в отчаянии сжал кулаком рукоять своего меча. — Не будь дураком, парень! Спаси жизни своих людей и сдайся. Сделай это сейчас.

Ордонес засмеялся. — Я так не думаю. Здесь у нас есть все преимущества. Наши стены выдержат. Мы многим выдали оружие, и достаточно воды и еды, чтобы продержаться два года.

— Тогда моя армия возьмет Тапсис через два года и день. Рим никогда не признает поражения. Ты знаешь, что это правда. У вас нет выбора, кроме как сдаться.

— Мы уже сделали свой выбор, командующий Корбулон. — Ордонес приподнял ноги и полуобернулся, показывая рукой кому-то, скрывающемуся из поля зрения. — Вам не придется ждать до рассвета, чтобы принять наше решение. -

С этими словами он спустился за стену, и послышался приказ. Сразу же Макрон увидел, что на башнях появились лучники. Предупреждать Корбулона не было необходимости; полководец уже почувствовал опасность, развернул коня и помчался обратно по дороге, крича трибуну, чтобы он следовал за ним. Последний отреагировал медленнее и успел проскакать лишь небольшое расстояние, прежде чем были выпущены первые стрелы. Макрон увидел, как темные древки опускались вниз, а затем задребезжали, ударяясь о землю вокруг обоих всадников. Каким-то чудом ни одна стрела из первого залпа не поразила ни людей, ни их скакунов во время их бегства.

Второй залп, более плотный, чем первый, прошел по неглубокой дуге. Трибун внезапно выгнул спину и запрокинул голову от удара, но сумел остаться в седле. Когда он наклонился к крупу лошади, чтобы погнать ее сильнее, Макрон увидел древко, которое застряло в его правом плече. Мгновение спустя лошадь полководца встала на дыбы и пронзительно заржала. Две стрелы вонзились в ее круп. Животное снова опустилось на передние копыта и проскакало небольшое расстояние, а затем споткнулось из-за того, что задние ноги подкосились. В последний момент Корбулон отпустил поводья и бросился в сторону, когда лошадь упала и перевернулась. Она упала в небольшом облаке пыли, пиная передние копытами и взбрыкивая головой, пытаясь безуспешно подняться. Корбулон мгновенно вскочил на ноги и побежал вниз по склону, а раненый трибун проскакал мимо него.

— Дерьмо, — прорычал Макрон, уронив свой витис из виноградной лозы и бросившись к командующему. Последовала короткая передышка, затем из городских башен взметнулось еще больше стрел. Он поднял щит, взбираясь по склону, и стиснул зубы в нехорошем предчувствии. Мгновение спустя первая стрела попала в щит и отлетела от него. Еще несколько упало с обеих сторон, прежде чем он достиг Корбулона и прикрыл их обоих своим щитом, схватив полководца за руку и притянув к себе.

— Пойдемте, господин. Здесь слишком некомфортно оставаться.

Пока Макрон держал щит поднятым, они промчались мимо последних пристрелочных столбиков. Несколько преторианцев выступили с поднятыми щитами, чтобы проводить двух офицеров в безопасное место. Звуки насмешек доносились из стен, защитники размахивали луками и другим оружием. Макрон не обратил внимания, быстро осмотрев командующего на предмет ран.

— Вы в порядке, господин, — сказал он с облегчением, переводя дыхание.

Корбулон тяжело дышал и сумел кивнуть, прежде чем пробормотать: — Благодарю…

— Просто возвращаю долг, господин. — Макрон посмотрел туда, где еще двое из его людей помогали раненому трибуну спуститься с взбудораженного коня.

— Отведите его в лагерь! А ты возьми его лошадь.

Остальные штабные офицеры и знаменосцы поспешно отступили за центурию Макрона, пока не остались только Корбулон и сам Макрон. Командующий смотрел на стены Тапсиса с выражением холодной ярости. — Как они посмели? Теперь они узнают, что происходит с теми, кто нарушает правила переговоров.

Макрон кивнул. По его мнению, повстанцы совершили трусливое деяние и поэтому лишились всякого шанса договориться об условиях капитуляции. С этого момента народ Тапсиса ждали смерть или рабство.

Его мысли были прерваны приглушенным звуком нескольких щелчков, прозвучавших за один удар сердца, и когда он посмотрел на зубчатые стены, он увидел несколько темных точек, поднимающихся из-за городских стен и стремительно летящих в полуденное небо. Командующий увидел их в тот же момент и повернулся к ожидающим преторианцам.

— Назад! Возвращаться в лагерь! Отступаем!

Камни, выброшенные из метательных машин внутри Тапсиса, замедлились, когда достигли пика своей траектории, а затем рухнули вниз. Большинство преторианцев и других людей уже осознали надвигающуюся опасность и теперь бежали, чтобы избежать попадания снарядов. Некоторые, однако, не увидели камни или слишком медленно отреагировали, и заплатили за это цену. Первый камень ударил рядом с Макроном и его командиром, и земля содрогнулась под их калигами, когда песок и пыль взметнулись в воздух. Другой ударился о землю и отскочил прямо в ногу одного из буцинаторов, раздробив ему ногу, инерция понесла снаряд далее, чтобы сбить знаменосца позади него, врезавшись ему в бедро. Еще больше снарядов упало среди зданий на небольшом расстоянии ниже по склону.

Макрон выпрямился, когда упал последний валун, и посмотрел сквозь завихрения пыли, поднявшейся от ударов. — Отступать!

Людям не потребовалось дополнительной мотивации, чтобы спастись от угрозы дальнейших обстрелов, и они побежали обратно по улице к лагерю. Среди них были штабные офицеры, проталкивающие своих скакунов сквозь убегающую толпу. Макрон легонько толкнул полководца.

— Идите, господин.

Как только Корбулон двинулся в путь, Макрон призвал выживших из группы знаменосцев поднять раненых, а сам поднял знамя, упавшее на землю, когда его владелец был сбит. Сквозь грохот топчущихся калиг он уловил звук нового лязга, когда повстанцы готовились выпустить вторую волну камней. Он приказал последним из мужчин на склоне бежать, а затем отвернулся, чтобы последовать за ними через заброшенное поселение. Когда снаряды начали пробиваться сквозь здания и врезаться в улицы и переулки, люди, которые собирали провиант, также присоединились к отступлению, отчаянно пытаясь выбраться за пределы досягаемости метательных машин повстанцев.

Проходя через центр поселения, Макрон увидел изуродованные тела двух легионеров, которые, должно быть, стояли близко друг к другу, когда они были поражены валуном. Один был все еще жив, тяжело дышал и слабо корчился. Присев на корточки, Макрон увидел, что у этого человека разбиты челюсть и горло, и ему уже не помочь. Макрон побежал, когда очередной залп снарядов рухнул среди зданий. Следующий залп прошел на некотором расстоянии позади него. Понимая, что он находится вне зоны досягаемости, он замедлил шаг, поскольку его разум уловил все коварство уловки, которую враг приготовил для них. Столбики были расставлены только для лучников. Повстанцы использовали мертвых собак, чтобы обозначить пристреляные зоны для своих онагров.

— Умно, — пробормотал Макрон про себя. — Чертовски умно. Первый раунд за вами. Но вы заплатите за это, друзья мои. Клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим.

— Какой счет нам выставил сегодня мясник? — спросил Корбулон, стоя со своими штабными офицерами и глядя на город, вырисовывающийся над черепичными крышами и оштукатуренными стенами поселения, лежащего между Тапсисом и римским лагерем.

Макрон сверился со своей дощечкой. — Трое преторианцев убиты, пятеро ранены, трое из которых должны вернуться в строй. Восемь легионеров убиты, девятнадцать ранены. Хирург считает, что двенадцать человек должны полностью выздороветь. Два мула…

— Мулы? — повернулся к нему Корбулон.

— Да, господин. Они были запряжены в телегу, которую использовали фуражиры, когда здание над ними получило прямое попадание и рухнуло. Тем не менее, из них получится приличное рагу.

«Тушеное мясо, это чертовски досадно», — подумал Корбуло. — Нам нужны все мулы, которых мы сможем достать.

Макрон кивнул. Скромные вьючные животные были жизненно необходимы для перевозки припасов. Они и их погонщики были почти так же ценны, как и люди, участвовавшие в боях.

— А как насчет трибуна Лепида?

— Хирургу удалось удалить наконечник стрелы, но, по его словам, лопатка трибуна была сломана. Его рука будет почти бесполезна.

— Как в принципе и остальная его часть, — задумчиво заметил Корбулон. — В любом случае я собирался отправить его обратно в Рим, когда срок его службы закончится. Он может отправиться домой со своим боевым ранением, чтобы произвести впечатление на плебейских избирателей. Они ценят такие вещи гораздо больше, чем любую реальную компетенцию.

Макрон был склонен более сочувственно относиться к солдатам, которые были искалечены во время службы Риму и затем были вынуждены пристраиваться хоть как-то вновь на гражданке. Конечно, все было по-другому для таких, как Лепид, который происходил из привилегированной семьи. Ему никогда не придется заниматься физическим трудом или голодать, а его искалеченная рука станет почетным знаком и облегчит его политическую карьеру. «Он не будет чрезмерно страдать», — подумал Макрон, ответив же своему начальнику. — Пожалуй, это так, господин.

— Что-нибудь еще?

— Это все, господин.

Корбулон собрался с мыслями. — Завтра на рассвете похороним тех, кого мы потеряли сегодня. Я хочу, чтобы каждый из наших солдат был свидетелем. Наши товарищи погибли в результате отказа врага соблюдать обычаи войны. Повстанцы не имеют чести и не заслуживают пощады. Я хочу, чтобы вы объяснили это своим людям. Наша цель здесь более не в том, чтобы убедить народ Тапсиса прекратить восстание и снова занять свое место среди наших союзников. Теперь наша цель — уничтожить Тапсис и сделать показательный пример из этого человека, Ордонеса, и всех, кто следует за ним, независимо от того, делают они это добровольно или нет. Мы отомстим за наших мертвых, господа, самым безжалостным образом, чтобы никто не сомневался в последствиях предательства Рима. Когда мы вторгнемся в Парфию, что неизбежно произойдет, крайне важно, чтобы наши линии коммуникаций были безопасными. Мы не можем позволить, чтобы какие-либо повстанцы угрожали нашему тылу.

Он сделал паузу, чтобы убедиться, что его офицеры поняли ситуацию. — Чтобы обеспечить захват Тапсиса, предстоит проделать большую работу. Я хочу, чтобы город был взять в блокаду, чтобы никто не мог покинуть его или пробраться внутрь. Завтра мы начнем земляные работы от лагеря и полностью окружим холм. Я хочу ров и вал с башнями через каждые пятьдесят шагов. Для этого потребуется больше людей, больше труда и, прежде всего, больше припасов. С этой целью кавалерия завтра отправится в путь, прочесывать окрестности в поисках провианта. Крестьяне здесь ничем не отличаются от других; они наверняка спрятали запасы, которые не смогли уничтожить. Нам нужно найти эти припасы. Меня не волнует, кого нужно пытать, чтобы заставить их раскрыть, где спрятана их еда. Я считаю, что каждый мужчина, женщина и ребенок в этом жалком маленьком городе-государстве — допустимая потеря на пути к нашей цели.

— В то же время будет много людей, прячущихся в лесах и на холмах. Нам нужно собрать их, чтобы они работали на нас. Таким образом, если повстанцы почувствуют соблазн попробовать несколько дальних выстрелов, чтобы помешать нашей работе, они убьют только своих собственных людей и сократят дальность действия своих машин, пока они находятся среди наших. Соответственно, мы можем скорректировать ход земляных работ. Когда прибудет наш осадный обоз, мы установим батарею, чтобы пробить стену.

— Прошу прощения, господин.

Корбулон повернулся на голос и кивнул. — Что случилось, префект Косин?

— Если снаряды их машин смогут долетать до наших, то они смогут уничтожить батарею задолго до того, как она пробьет стену.

Корбулон нахмурился. — Хорошее замечание. Однако я не ожидаю, что у них будет что-нибудь в масштабе, сопоставимом с нашими онаграми.

— Не знаю, господин. В конце концов, они выше нас. Даже самый скромный онагр может превзойти все, что есть в осадном эшелоне.

— Мы скоро узнаем наверняка, — кратко ответил командующий. — А если нам понадобится оружие побольше, то, клянусь богами, я его сделаю. Между тем, нам нужно будет укрепить переправу через реку, чтобы не допустить повторения прежнего разгрома, и установить заставы для охраны дороги в Тарс.

Когда масштабы предприятия стали очевидны для офицеров, Макрон заметил, что некоторые из них обменялись тревожными взглядами. Их движение не осталось незамеченным и Корбулоном. Он откашлялся и продолжил командным тоном. — Эта экспедиция станет намного более сложной операцией, господа. Но это необходимо, если мы хотим войти в Парфию, не беспокоясь о том, что нас ударят кинжалом в спину. Это также будет для нас возможностью. Я уже планировал вывести армию в горы для тренировок и укрепления войск. Теперь это будет не просто упражнение. Им придется столкнуться с настоящим врагом и вынести лишения и дискомфорт настоящей кампании. Пора армии повоевать по-настоящему.

Макрон одобрительно кивнул, как и многие другие. Он почувствовал прилив профессионального волнения от этой перспективы, а затем и чувство вины за то, что ему пришлось отложить свое возвращение к Петронелле. Он сказал ей, что экспедиция Корбулона в горы будет быстрым делом, и теперь стало ясно, что это уже не так. Осада могла длиться несколько дней, месяцев и даже лет. Беглый осмотр естественной защиты Тапсиса и прочности стен и башен, защищающих единственную возможную линию атаки, показал, что командующий Корбулон и его армия столкнулись с серьезной проблемой. Тем не менее, взятие города всегда обещало добычу и рабов. Если Макрону повезет, его доля добычи зажжет блеск в глазах его жены, и она найдет в своем сердце желание простить его. Но сначала он должен сообщить ей эту новость. Его улыбка несколько померкла, когда он задумал написать необходимое письмо. Это потребовало бы тщательного рассмотрения, а он не умел писать. Если бы только Катон был здесь, чтобы дать ему совет. Он точно знал, что нужно было написать, чтобы успокоить Петронеллу.

— Вот дерьмо! — воскликнул один из центурионов и указал на город. В сгущающихся сумерках Макрон увидел огненный шар, поднявшийся над стеной и пролетевший курсом на фоне первых звезд, появившихся в ночном небе. Раздался слабый рев пламени, когда он рухнул в сторону поселения и пробил крышу со снопами искр и разбитой черепицей. Мгновение спустя на здания упали новые пылающие свертки, и колеблющееся свечение между группами домов показало, что начался пожар.

Макрон повернулся к полководцу. — Господин, мне следует взять несколько человек, чтобы потушить пожар?

Корбулон покачал головой. — Мы уже потеряли достаточно людей сегодня, центурион.

— Но там еще есть припасы и материалы, господин. Они нам понадобятся для укреплений и лагеря.

— Может быть, но это того не стоит. — Корбулон смотрел, как пламя лизало небо, и затем смиренно добавил: — Пусть горит.

Пока люди в лагере наблюдали за происходящим, на поселение обрушился непрекращающийся шквал зажигательных средств, вызвавший новые пожары, которые неуклонно распространялись по заброшенным зданиям, пока поселение не загорелось из конца в конец, и гигантские языки пламени не осыпали звездное небо, отбрасывая свои лучи на окружающую долину более чем на километр. Жар от пожара прогнал часовых с вала, обращенного к поселению, и даже там, где он стоял рядом с командующим, Макрон вздрогнул от вспыхнувшей волны жара, захлестнувшей лагерь. В его уши ударил шум ревущего пламени, пронзенный грохотом обрушений, когда бревна зданий рушились в самом сердце этого ада. Пространство вокруг поселения наполнилось крысами, собаками и кошками, когда огонь выгнал их из укрытий и заставил бежать в ночь.

Более часа Макрон и остальные мужчины в колонне стояли, завороженные зрелищем. Затем, наконец, он повернулся и направился к линиям палаток, обозначенным для преторианцев, хотя настоящих палаток там не было. Большинству мужчин приходилось лежать на импровизированных постельных принадлежностях из кустов и веток, покрытых запасными сагумами. Те, кто первыми попали в поселение, вернулись с набором кожаных чехлов для повозок и рулонов льняной ткани, из которых можно было сделать укрытия. Но большинство из них будет спать под открытым небом, как они это делали с тех пор, как переправились через реку три дня назад. По крайней мере, сегодня вечером они согреются у огня. Макрон мрачно улыбнулся про себя.

Он нашел центуриона Метелла сидящим на задней части небольшой повозки, которую вытащили из поселения и вручную потащили обратно в лагерь.

— Для чего это? — спросил Макрон.

— Припасы, господин. — Метелл приподнял кожаный полог, чтобы увидеть мешки с зерном, набор кувшинов, полосы соленой баранины и кружочки сыра. — Это то, что мы получили от добычи на марше, и то, что мы нашли в поселении. Я подумал, что будет лучше хранить все это в одном месте и под охраной.

— Отличная идея. Были ли проблемы с попытками солдат утаить еду?

— Нет, господин. По крайне мере мне не известно. Они подчиняются вашим приказам. То же самое и с офицерами.

Макрон весело склонил голову набок. — Обычно самый первый человек, который, как я подозреваю, помогает себе с припасами, является квартирмейстер, но, учитывая, что это ты…

Метелл улыбнулся в ответ. — Не волнуйтесь, господин. Если я поймаю себя на том, что краду что-нибудь из повозки, я себя побью так, что очень нескоро забуду.

— Вот это дух, — похлопал его Макрон по плечу. — Ладно, тебе лучше начать готовиться к выдаче сегодняшнего рациона. Я прослежу, чтобы за раз приходила одна центурия. Убедись, что все они получат справедливую долю. Я не хочу, чтобы вспыхивали ссоры или препирательства. Приступай.

Он отправился в шестую центурию и приказал центуриону Порцину прислать по одному человеку из каждого контуберния для сбора пайков, а затем провел обход других центурий когорты, чтобы разъяснить систему раздачи. В то время как Метелл тщательно отмерял припасы, некоторые из мужчин начали разводить костры, используя камни и землю, чтобы обеспечить основу для небольших железных решеток, на которых они готовили еду. У каждого контуберния был свой котел, в котором они варили зерно и мясо, из которых готовилась тушеная мясная похлебка, которую деканы разливали по личным котелкам. Вскоре успокаивающий запах древесного дыма и еды разнесся над рядами палаток, и люди собрались у костров, ожидая, когда их накормят.

Макрон прошелся по кругу, обмениваясь шутками и делая паузу для коротких обменов мнениями, пока он оценивал настроение когорты. Удовлетворенный состоянием духа преторианцев, он выдал пароль дежурной центурии, которой командовал Порцин, а затем присоединился к людям из штаба своей центурии: своему заместителю, опциону Пантеллу, четырем писцам, буцинатору, знаменосцу когорты и солдату, несущему изображение императора. Для него было оставлено место рядом с костром, и он с благодарностью присел на корточки, согретый огнем для готовки и жаром за спиной со стороны горящего поселения. Он ткнул большим пальцем через плечо.

— Лучше извлеките из этого максимум удовольствия, ребята. Когда эти развалины догорят, скоро снова станет холодно.

— И к этому нам нужно будет кажется привыкать, господин, — сказал Пантелл.

— Сплетни распространяются быстро, — заметил Макрон. — Но ты прав. И не говори мне, что ты действительно верил в эту чушь о том, что все это закончится в считанные дни, и мы сможем вернуться в таверны и кабаки Тарса.

Пантелл пожал плечами. — Я надеялся.

— Да брось, мы солдаты, это то, за что нам платят. И будет еще лучше, когда мы возьмем Тапсис, у нас будет много добычи. Мы все прекрасно справимся с этим. А тарсские шлюхи не любят никого более, чем римского солдата, отягощенного серебром.

— А за это я выпью. — Знаменосец поднял флягу и отхлебнул вина. Макрон поймал его взгляд и приподнял бровь. Мужчина передал флягу своему соседу, затем стал беспомощно наблюдать, как она пошла по кругу, пока не была возвращена ему почти пустой.

Вино не развеяло опасения Пантелла, и он смотрел на котел, обращаясь к своим товарищам. — Если мы не возьмем Тапсис в ближайшее время, мы все еще будем здесь, когда придет зима. Здесь, в горах, очень быстро станет намного холоднее. Запомните мои слова. А еще будет дождь. Много дождя.

В этот самый момент Макрон почувствовал, как что-то мягко ударило его по щеке. Он моргнул и посмотрел вверх, и на его обнаженный лоб упала еще одна капля дождя. Шум полившего на землю дождя и звон капель, падающих на броню, неуклонно перерастали в то, что, как он надеялся, не превратится в проливной дождь.

— А теперь посмотри, что ты сделал, — кисло сказал он, глядя на опциона. — Так искушать судьбу.

Пантелл робко посмотрел на остальных. — Я только сказал, ребята…, что боги повеселятся над нами.

— Ой, да пошел ты, — прорычал знаменосец, накидывая сагум на плечи и натягивая капюшон на голову. — В следующий раз держи это при себе, а?

Командир контуберния, старший писарь, наклонился над котлом и немного помешал его черпаком, чтобы проверить консистенцию тушеной похлебки. — Готово, парни. Пора нам навалиться.

Макрон получил котелок первым, убедившись, что писарь соскребает черпаком по дну котла, чтобы получить несколько кусков мяса, которые там плавали. Он быстро поел перед тем, как передать свой котелок одному из других писарей, чтобы тот почистил его и вернул в его походную сумку, затем встал и расправил плечи, возвращаясь к горящему поселению. Пламя уже начало угасать еще до того, как пошел дождь, и он надеялся, что оно погаснет, прежде чем оно сожрет всю оставшуюся еду и полезные материалы в зданиях. Словно в ответ на его молитвы, пламя начало уменьшаться и разделяться на несколько меньших очагов. Его люди, однако, стонали и жаловались, стараясь прикрыться плащами. Ветераны из их числа гидроизолировали свои сагумы с помощью заплат из животного жира и высмеивали дискомфорт тех товарищей, которые еще не научились выживать в горной кампании.

Макрон пожелал им спокойной ночи и поспешил к повозке, которую охраняли Метелл и двое его людей. Забравшись в заднюю часть фургона, он залез под кожаный полог и спрятался от дождя. Там, прислонившись к мешкам с зерном, он опустил подбородок на грудь и быстро погрузился в глубокий сон под аккомпанемент непрерывного звука дождя и далекого грома, когда молнии сверкали над горами, окружающими Тапсис.

Серое рассветное небо показало, что обширный лагерь, окружавший повозку, за ночь превратился в болото. Дорожки между рядами палаток были залиты грязью, а землю усеяли большие лужи. Многие из мужчин проснулись и обнаружили, что лежат в ледяной воде, их одежда промокла. Горстка небольших костров все еще горела в поселении, и тонкие столбы дыма клубились в воздухе. Большинство зданий превратились в почерневшие руины. Снаружи стены Тапсиса казались Макрону почти неприступными, когда он, глядя на них, вылезал из повозки, и потирая спину, зевал. Он был голоден и думал о том, чтобы что-нибудь поесть, когда один из писарей Корбулона, хлюпая сквозь грязь, подбежал к нему.

— Центурион Макрон, господин! Командующий шлет тебе свои приветствия и желает, чтобы ты присоединился к нему как можно скорее.

Макрон знал, что «как можно скорее» означало немедленно.

— Очень хорошо. — Он отломил кусок хлеба от буханки в одном из мешков в фургоне и откусил. Хлеб был черствым, но мучительный голод в желудке был таким, что даже самая простая еда казалась восхитительной. Пережевывая, он последовал за клерком обратно через лагерь, мимо промокших солдат, оживающих под свинцовыми облаками, которые грозили дальнейшим дождем. Воздух был прохладным, и он молился, чтобы осада не продлилась до зимы, как предположил Пантелл. Не потребовалось много усилий, чтобы вообразить резкий холод в гористой местности, окружавшей Тапсис. Любые припасы, доставленные из Тарса, должны будут пробиваться сквозь снег и лед горных дорог, и хотя командующий мог рассматривать такие условия как полезное средство для укрепления своей армии, это не сильно подбодрило бы моральный дух.

Штаб Корбулона был значительно в более хороших условиях за счет древесины, мебели и кожаных укрытий, которые были извлечены из поселения до того, как здания были подожжены повстанцами. Там была группа грубо скомпанованных палаток, и доски были уложены на грязь непосредственно вокруг них, а также внутри. Макрон отдал честь двум преторианцам из центурии Николиса, стоявшим на страже у входа в самую большую палатку, и нырнул сквозь створки полога. Посередине сооружение поддерживал большой столб, а задняя панель была удалена, обеспечивая свет для работы. Полководец сидел за столом и что-то писал на вощеных табличках. Сбоку стоял забрызганный грязью кавалерист.

Макрон подошел и прокашлялся. — Вы посылали за мной, господин.

Корбулон взглянул вверх. — Центурион Макрон, у меня для тебя есть работа. Этот человек только что принес известие от Орфита. Похоже, префект допросил одного из местных жителей, который обнаружил пригодный для использования брод в нескольких километрах вверх по течению от моста. Поэтому он предполагает повести обоз и арьергард к этому броду и пересечь реку, чтобы присоединиться к нам, пока продолжаются ремонтные работы на самом мосту.

— Это хорошие новости, господин.

— Что ж, я на это надеюсь. Но я не могу избавиться от некоторых опасений по поводу того, что Орфит будет бродить по горным тропам на вражеской территории. Мне нужен опытный офицер, который возьмет на себя командование арьергардом и позаботится о том, чтобы он благополучно достиг Тапсиса. Ты лучший офицер, которого я могу представить, поэтому я посылаю тебя.

Макрон не мог скрыть своего удивления. — Но господин, префект Орфит выше меня по званию.

Корбулон постучал концом стилуса по вощеной табличке. — Уже нет. Это твои полномочия принять командование, пока арьергард не достигнет лагеря. Как только я поставлю на него свою печать, ты будешь ответственным. Я также передал македонской когорте приказ, чтобы одна из ее турм была готова ехать с тобой, чтобы убедиться, что ты воссоединишься с арьергардом, — он сделал паузу, чтобы указать на человека, стоящего рядом с ним. — Это опцион Фокий из сирийской когорты. Он сможет предоставить подтверждение твоих полномочий, если это будет необходимо. Поскольку я понятия не имею о местонахождении этого брода, который, как утверждает Орфит, он нашел, я предлагаю тебе держаться как можно ближе к реке, пока ты будешь искать арьергард. Когда найдешь их, перехватывай командование у Орфита и как можно быстрее доставь сюда припасы и осадный поезд. Нам нужны припасы, и я хочу, чтобы это оружие было собрано и пробило стены Тапсиса. Не рискуй по пути. Каждую ночь ты будешь строить укрепленный лагерь. Я скорее предпочту прождать тебя ненамногим больше, чем буду рисковать. Это ясно?

— Да, господин.

— Хорошо. Кто после тебя старший центурион в преторианской когорте?

— Центурион Порцин, господин.

— Тогда скажи ему, что он командует во время твоего отсутствия, — коротко подумав Корбулон, затем кивнул. — Это все. Возьми любое снаряжение, которое тебе понадобится, а опцион найдет тебе лошадь. Я хочу, чтобы ты отправился в путь как можно скорее.

Корбулон поспешно закончил писать полномочия, затем прижал кольцо-печатку к воску, закрыл табличку и протянул ее Макрону.

— Итак. Пусть Фортуна сопутствует тебе, центурион, и да поможет доставить мне мои онагры в целости и сохранности.

Легкий дождь все еще падал, когда Макрон выводил свой небольшой отряд из лагеря. Ауксилларии из кавалерийской македонской когорты уложили свои длинные плащи, чтобы прикрыть седельные сумки, и как можно лучше повесили щиты на спины, защищая тем самым себя от ветра. Дорога, изношенная и сильно изрезанная, когда римляне подходили к городу, теперь была покрыта грязью и лужами. Макрон приказал сойти с нее и продвигаться по более твердой поверхности сбоку.

Незадолго до полудня они достигли точки, где дорога вела в горы, окружавшие равнину Тапсиса. Макрон снова посмотрел на город и очертания римского лагеря под ним. Если у командующего были опасения насчет Орфита, то у Макрона были опасения насчет самого себя. Хотя он был совершенно уверен и компетентен в своей роли офицера, сражающегося в непосредственном бою, и вполне мог взять на себя временное командование когортой, он беспокоился о возложенной на него задаче. Ставки были высоки. Без обоза колонна командующего должна была бы отказаться от осады и подарить повстанцам победу, которая могла бы спровоцировать новые восстания и поставить под угрозу стабильность восточной части Империи в то время, когда Рим столкнулся с угрозой войны с Парфией. Макрону казалось, что исход всего дела зависит от успеха посольства Катона и его собственного прохода с арьергардом к Тапсису. Если кто-то из них потерпит неудачу, Империя заплатит высокую цену.

— Они обращаются с нами хорошо, учитывая все обстоятельства, — сказал Аполлоний, отложив флейту и взяв еще один инжир.

— Ты когда-нибудь сыграешь на этой штуке? — спросил Катон.

Аполлоний засмеялся. — В один прекрасный день. На данный момент я предпочитаю практиковаться наедине, пока не смогу извлечь из нее приличную мелодию.

Выражение его лица стало серьезным. — Если со мной что-нибудь случится, я был бы признателен, если бы ты вернул эту флейту Корбулону.

Катон нахмурился. — Почему?

— Она имеет определенную сентиментальную ценность для полководца. Я знаю, он был бы благодарен.

— Что ж, очень хорошо. — Катон посмотрел через клумбы и фонтаны на стену, окружавшую дворец Хаграра в Ихнэ.

«Вдоль стены через равные промежутки стояли стройные башни, скорее для декоративных целей, чем для защиты», размышлял Катон, сидя на кушетке напротив агента. «Тонкие столбы, поддерживающие крышу, были покрыты рельефами с изображением виноградных лоз и мелких птиц. Они будут уничтожены самой первой ракетой, выпущенной из катапульты. Как и большая часть города, дворец был построен теми, кто не привык к мощным осадным машинам, имевшимся у Рима, как и у Греции до него». Со времен Александра Великого характер войны на землях, орошаемых Евфратом и Тигром, изменился, и неуклюжие ряды фаланг Александра в значительной степени уступили место отрядам всадников, стремительно движущихся по местности. «Тем не менее», размышлял Катон, «стены были достаточно высокими, чтобы служить тюрьмой, и бдительные часовые, патрулирующие между башнями, отбивали всякую мысль о побеге».

Аполлоний сглотнул и откашлялся. — Разве ты не согласен, что они хорошо с нами обращаются?

— Я так полагаю, — ответил Катон. В то время как за ним и Аполлонием хорошо ухаживали, остальные преторианцы содержались в одной из комнат казарм, примыкающих ко дворцу. Хотя их кормили и разрешали выходить во двор для занятий спортом в течение часа рано утром и снова вечером, на этом их свобода была ограничена. Тем не менее, заключил Катон, они были живы, и люди, раненые в стычке, выздоравливали благодаря умелой помощи дворцового лекаря. Единственный человек, в судьбе которого он сомневался, — это Фламиний. Парфяне не упомянули о нем, поэтому Катон предположил, что его раб сумел спастись. По той же причине он сказал своим людям не упоминать Фламиния, на случай, если он все еще был на свободе.

— Мне просто интересно, — продолжил он. — Мы гости, заложники или пленники? Или осужденные на казнь?

— Это зависит от того, как Вологез отреагирует на новости о нашем посольстве. Если он уже решил пойти войной на Рим, то наша маленькая группа будет не ко двору. В этом случае, если ему захочется, он может отправить наши головы обратно Корбулону в качестве заявления о своих намерениях. Я сомневаюсь, что мы были бы полезны ему как заложники, учитывая, что Рим имеет давнюю традицию требовать заложников, а не предоставлять их. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это остаться в живых для любого будущего обмена пленными. Но если Вологез стремится к миру, я уверен, что к нам будут относиться в соответствии с нашим дипломатическим статусом. А пока попробуй один из этих инжиров, он очень вкусный.

Аполлоний поднял серебряную чашу и протянул Катону. Вздохнув, он взял один инжир и осторожно оторвал кусочек сочного плода, задумчиво его пережевывая. Агент был прав, инжир был восхитителен. Так же приятен на вкус, как и остальная еда, которую им подали. Точно так же, как их комнаты были удобными, а одежда, которую им выдали, была качественно пошита. Но ничто из этого не изменило того факта, что они были пленниками в золотой клетке в ожидании суда царя Вологеза.

Катон был по натуре беспокойным и считал эту вынужденную жизнь в праздном ожидани чем-то вроде испытания, хотя прошло меньше месяца с тех пор, как они были вынуждены сдаться одному из боевых отрядов Хаграра. Он спросил у управляющего аристократа, можно ли ему что-нибудь почитать, но Хаграр строго приказал, чтобы большая часть его библиотеки была закрыта, чтобы римляне не использовали ее для сбора разведданных о землях Парфянской империи. Были доступны только полки с поэзией и философией.

— Что ты думаешь о нашем хозяине? — спросил Катон.

Они несколько раз встречались с Хаграром с тех пор, как прибыли в город и предстали перед ним. У придворного была гораздо более светлая кожа, чем у большинства парфян, которых видел Катон, и он обращался к ним на беглом греческом. Вполне вероятно, что он был прямым потомком одного из командиров Александра Великого, которые после его смерти разделили между собой великую империю. По мере того, как их влияние ослабевало, а влияние Парфии росло, некоторые из бывших греческих царств попали в орбиту новой власти в регионе. Хаграр выслушал объяснение Катона относительно своего присутствия на парфянской территории и изучил документ, подготовленный командующим Корбулоном, прежде чем объявить, что он задержит римлян в Ихнэ и отправит сообщение царю Вологезу с просьбой дать соответствующие инструкции. С тех пор они несколько раз встречали придворного, прогуливающегося по его садам. Каждый раз Хаграр просто вежливо справлялся об их здоровье и комфорте, прежде чем идти дальше по своим делам.

Аполлоний осторожно огляделся, чтобы убедиться, что их не услышат, но в пятидесяти футах от них был только раб, поливавший широколистные растения в больших украшенных горшках. Успокоившись, он взял еще один инжир и прожевал его, обдумывая свой ответ.

— Трудно сказать, учитывая, как мало мы его видели. Но мне интересно, что он чувствовал себя обязанным передать сообщение Вологезу, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Он даже опасается обращаться с нами слишком грубо или излишне сердечно. Как будто он знает, что за ним наблюдают и о нем докладывают. Аполлоний погладил верхнюю губу, глядя на миску с инжиром на маленьком столике между их кушетками. — Думаю, это многое говорит нам о том, как Вологез управляет своей империей.

Катон кивнул. — Возникает вопрос, не слишком ли запугана его знать, чтобы действовать независимо? Что, если они тайно хотят освободиться от такого тирана?

— Это уже два вопроса, — категорично заметил Аполлоний, не поднимая глаз.

Катон привык к некоторым особенностям своего спутника с тех пор, как они отправились из Тарса, и оставил подобный тон без комментариев.

— Интересно, — продолжил Аполлоний, — может ли наш хозяин быть из тех людей, которых можно убедить отделиться от такого сюзерена. Было бы интересно узнать, что можно сделать, чтобы настроить его против Вологеза.

— Понадобится больше, чем один придворный, чтобы подорвать власть царя.

— Верно, и если наш хозяин сомневается в своей лояльности Вологезу, он вполне мог бы послать гонцов другим, чтобы оценить их мысли по этому поводу. — Аполлоний вдруг посмотрел вверх и одарил Катона своей привычной снисходительной улыбкой, которая означала, что он был уже на два-три шага впереди трибуна. — Однако это всего лишь предположение. Не более чем выдавать желаемое за действительное, если мы не узнаем больше.

— Что ж, мы вряд ли в состоянии сделать это, не так ли? — заметил Катон.

— Нет, сейчас нет.

Катон сложил руки вместе и наклонился вперед, чтобы опереться на них подбородком, внимательно изучая агента.

— Что? — приподнял бровь Аполлоний.

— Я снова спрашивал себя, какова истинная цель твоей миссии в этом посольстве?

— Командующий уже сказал тебе. Я здесь, чтобы действовать как твой проводник и советник. Это все.

— Мне трудно в это поверить.

Аполлоний скривил обиженную гримасу. — Я надеялся, что ты будешь мне немного больше доверять после всего этого времени. Я не дал тебе повода подозревать меня в каком-либо проступке. И это я спас нам шеи, когда парфяне заманили нас в ловушку. Другой человек мог бы рассчитывать на небольшую благодарность за этот поступок. Я ничего не могу поделать с твоей подозрительной натурой, трибун Катон. Видимо твои циничные наклонности сослужили тебе хорошую службу в прошлом. Ты производишь впечатление человека, который очень мало что принимает за чистую монету и постоянно подвергает сомнению действия других, и больше всего подвергая сомнению себя. Это вполне может объяснить твой жизненный успех. Есть люди — которых возможно слишком много к несчастью Рима — которые полагают, что у них есть ответы просто потому, что им не хватает интеллекта, чтобы задавать уместные вопросы. Такие люди — дураки. Как и те, кто жаждет уверенно слепо следовать за такими дураками, — он ответил взглядом на проницательный взгляд Катон. — Но ты другой. Не так ли? Я вижу это, и я вижу, что ты знаешь, что это правда. Вот почему Корбулон выбрал тебя в посольство, и почему он выбрал меня, чтобы сопровождать тебя. Мы больше похожи, чем ты можешь себе представить.

Катон не ответил. Ему не нравилась идея, что кто-то может заглянуть в его мысли. Это заставляло его чувствовать себя уязвимым и открытым для манипуляций. Ему также не нравилось представление о том, что он был родственным по духу человеком Аполлонию. А затем, как будто чтобы подтвердить то, что только что сказал его спутник, он задумался, почему он может возмущаться таким сравнением. Ответ, который пришел к нему, столь же раздражающий, заключался в том, что он не любил этого человека именно потому, что узнавал в нем многое из того, что ему не нравилось в себе, а именно нетерпение к людям, менее способным, чем он сам, и было легче сосредоточить эту неприязнь на агенте вместо себя. Он разочарованно вздохнул.

Понимающая улыбка Аполлония снова появилась на его лице. — Я прав насчет тебя, не так ли? Не воспринимай это слишком близко к сердцу, трибун. Моя работа — заглядывать в сердца и умы людей. Иногда это немного сложно. Но не в твоем случае. Ты носишь свою порядочность и интеллект, как медали. Именно поэтому Корбулон выбрал тебя. Важно, чтобы парфяне верили в то, что ты говоришь, когда будешь вести переговоры с Вологезом.

— Если нам удастся договориться с ним.

— Да. Если. И пока ты будешь говорить, я буду наблюдать за другой стороной, как ястреб, и анализировать их реакцию. Тогда мы узнаем, какие люди стоят на стороне своего царя, и каких людей мы сможем привлечь на свою сторону. И это настоящая цель того, зачем меня отправили с тобой в Парфию. Теперь ты счастлив?

— Я вряд ли смогу быть счастливым, — ответил Катон. — Но лучше знать, чем не знать.

— Да будет так.

— Тогда давай просто надеяться, что у тебя появится возможность заглянуть в сердце и разум нашего хозяина, — заключил Катон, вставая с дивана. — Теперь мне нужно немного потренироваться. Наслаждайся инжиром.

Он зашагал прочь по одной из гравийных дорожек, которые пролегали среди аккуратно ухоженных рядов подстриженных цветущих кустов и ветвей деревьев, которые затеняли участки тропинок. Достигнув подножия стены, он пошел по тропинке, огибающей сад, и увеличил темп, заложив руки за спину в той позе, которую он обычно принимал, когда ему нужно было идти и думать. Отбросив раздражение на Аполлония, он задумался о возможных результатах своей миссии.

Если Вологез был готов обсудить мирный договор на условиях, приемлемых для Рима, то император мог принять это как достаточную победу, чтобы отменить свои планы войны с Парфией. Искатели славы вполне могут повыть в знак протеста, но будут спасены многие жизни и много серебра. Катон знал, насколько последнее соображение весило в умах ближайших к Нерону советников. Если, однако, Вологез откажется от условий Корбулона, что Катон полагал более вероятным, учитывая, что это были стандартные унизительные требования, на которых настаивал Рим, то реакцию парфянского царя могли сдержать другие факторы. Например, продолжающаяся война, которая ведется далеко на востоке против его сына Вардана и его гирканских союзников. Возможность недовольства среди его придворных или даже бегство одного или нескольких из них в Рим заставило бы Вологеза очень тщательно обдумать, прежде чем он откажется от требований Корбулона. В особенности такой человек, как Хаграр, который правил на самом важном участке границы Парфии с Римом. Если Ихнэ и прилегающие территории перейдут под римский контроль, то даже столица Ктесифон окажется в пределах легкой досягаемости легионов.

Такая перспектива будоражила воображение Катона, и хотя он изначально верил в то, что войны следует по возможности избегать, шанс нанести сокрушительный удар давнему врагу Рима был слишком заманчивым, чтобы его можно было легко проигнорировать.

Два дня спустя, когда на дворец сгустились сумерки и слуги начали зажигать факелы и жаровни, один парфянский офицер нашел Катона в своих покоях, где он читал том греческих стихов, которые ему разрешили взять в библиотеке Хаграра.

Катон опустил свиток. — Что, по какому поводу меня прерывают?

Парфянин нахмурился, столкнувшись с напористостью пленного. — Мой повелитель Хаграр приказывает тебе немедленно явиться к нему.

— Понятно, — Катон встал. — Мне нужно, чтобы со мной пошел мой советник.

— Нет. Мой повелитель послал за тобой одним.

Катон ненадолго задумался о том, чтобы настоять на том, чтобы присутствовал и Аполлоний, но было ясно, что парфянский офицер был из тех, кто строго подчинялся приказам и не был склонен отклоняться ни на фут от них.

— Что ж, очень хорошо. Отведи меня к нему.

Он последовал за парфянином из комнаты в коридор. Аполлоний уже стоял у входа в свою комнату. — Что происходит, господин?

— Хаграр послал за мной.

Аполлоний шагнул вперед, но парфянин протянул руку и указал на комнату. — Назад, внутрь.

Аполлоний не двинулся с места, но посмотрел на Катона. — И как нам быть?

— Он послал за мной. Не за тобой.

— Мне это не нравится. Было бы полезно, если бы я был там.

Катон слегка кивнул на парфянина. — Его приказы были конкретными. Только я.

Аполлоний погладил свой подбородок. — Дай мне знать, о чем вы будете говорить.

Парфянин указал на дальний конец коридора. — Мой повелитель ждет.

Он двинулся быстрым шагом, а Катон последовал за ним более степенно, так что парфянину пришлось в итоге замедлиться из-за этого. Они вышли из крыла, предназначенного для гостей и просителей, и прошли мимо банкетного зала и зала для аудиенций в личные покои Хаграра, где они прошли мимо двух пар стражников, стоящих в каждом конце другого коридора.

— Похоже, твой хозяин опасается за свою безопасность даже в своем собственном дворце, — прокомментировал Катон.

Парфянин холодно взглянул на него, но ничего не ответил, прежде чем они вошли в скромную комнату со скамейками по бокам.

— Подожди здесь, — приказал офицер и подошел к двери в дальнем конце комнаты. Он дважды постучал, прежде чем войти, затем скрылся из виду, и Катон услышал короткий обмен мнениями, прежде чем парфянин снова появился на пороге и с нетерпением поманил его.

— Мой повелитель готов вас принять.

Катона провели в маленькую комнату, не более двадцати футов в поперечнике. Напротив него был выход на узкий балкон с видом на дворцовые сады. Стены были увешаны гобеленами с изображением сказочных цветов и наземных и летающих животных, многих из которых он не мог опознать, например, черно-белое существо, похожее на медведя, жующее бамбук. Он задавался вопросом, были ли они мифическими или просто неизвестными Риму. Хаграр сидел на большом диване сбоку в черном шелковом халате с короткими рукавами и сандалиях. Его руки были мускулистыми, а по ширине плеч и толщине шеи Катон знал, что он обладает необычайно мощным телосложением. Его темные глаза выглядывали из-под тонко выщипанных бровей широкого лба, а его вьющиеся черные волосы были коротко острижены.

Некоторое время он молча смотрел на Катона, а затем повернулся и дал краткие инструкции сопровождавшему его офицеру. Мужчина низко поклонился и попятился к двери, прежде чем закрыть ее и оставить своего повелителя наедине с римлянином.

Хаграр убрал ноги с кушетки и наклонился вперед, прежде чем заговорить.

— Царь Вологез ответил на мое сообщение.

Повисло короткое молчание, пока он внимательно следил за реакцией, но Катон сохранил самообладание и промолчал.

— Царь сказал, что примет ваше посольство. Мне приказано как можно скорее доставить вас и ваших людей в Ктесифон. Мы уедем завтра и поплывем по реке.

Катон кивнул. — Это хорошие новости, повелитель.

— Я надеюсь, что это так. Я не уверен, что царь согласится принять условия, которых требует ваш командующий.

— Было бы очень жаль. Война между Римом и Парфией не будет в интересах ни одной из сторон.

— Разве? — цинично улыбнулся Хаграр. — Я не совсем уверен, что согласен с вами. Ваш император только недавно пришел к власти. Ему нужно заработать себе немного славы, чтобы укрепить свою репутацию и свою… Какой термин вы, римляне, используете? Ах да, империум. Со своей стороны, Вологез может решить, что война будет наиболее полезным средством объединения его знати и союзных царей против общего врага и прекращения их ссор и заговоров между собой.

— И, возможно, прекращения плетения заговора против их царя, — предположил Катон. — Не секрет, что его власть не так прочна, как ему хотелось бы.

Улыбка Хаграра исчезла. — Всегда есть люди, чья преданность своему государю развращена личными амбициями. Это так же верно для вашей империи, как и для нашей.

— Возможно, — признал Катон. — Но Нерон осуществляет гораздо более непосредственный контроль над своей империей, чем Вологез. Разве не так? То что Парфия называет своей империей, на самом деле больше похоже на свободный союз царств? Не все из которых готовы считать Вологеза своим безусловным правителем.

— Если вы имеете в виду гирканцев, они давно недовольны влиянием Парфии на их земли. Они не многим более, чем небольшое беспокойство.

Теперь настала очередь Катона цинично улыбнуться. — Думаю, это больше, чем просто маленькое беспокойство. Тем более, что собственный сын царя возглавляет их борьбу за освобождение от тирании Парфии.

— Борьба, которая была обеспечена римским серебром. И не секрет, что, когда Рим платит серебром, он требует выплаты бескомпромиссной лояльности и, в конечном итоге, отказа от суверенитета. Парфии не нужны римские лекции на тему тирании и скрытых средств, с помощью которых она может быть навязана другим.

Катон молчал, обдумывая слова и поведение своего пленителя. Трудно было определить степень преданности Хаграра своему царю. И все же было жизненно важно выманить это из него, чтобы лучше понять баланс сил в Парфии.

— Повелитель, я не могу отрицать правду того, что вы говорите. Но есть возможность и примирения. Рим и Парфия слишком долго были врагами, и с обеих сторон было пролито достаточно крови. Многие римляне устали от почти постоянной войны на восточной границе. И я уверен, что то же самое и в Парфии. Среди ее знати и вассальных царей должны быть некоторые, которые опасаются, что Вологез ведет их к дорогостоящей войне. Люди, которые предпочли бы, чтобы на престоле в Ктесифоне был новый человек, без необходимости рисковать дальнейшим конфликтом с Римом.

— В любой империи всегда есть недовольные, — признал Хаграр. — У Вологеза есть враги, как и у вашего императора Нерона.

— Полагаю, эти люди вам известны, повелитель? Вы не сочувствуете их помыслам? Ведь в случае войны ваши земли будут ближе всего к границе с Римской империей. Именно вы первыми будете держать удар сил, обрушившихся на Парфию. Я могу представить, что такая перспектива должна сильно давить на вас.

Хаграр сухо усмехнулся. — Вы можете себе это представить? Осмелюсь сказать, что можете. Но если вы на мгновение думаете, что я предам вам свои сокровенные мысли, то вы дурак, трибун Катон. Даже если бы я знал, кто из придворных является нелояльным — если они вообще есть, — я бы не назвал их вам. Тем более я бы не стал доверять вам в отношении собственной лояльности Вологезу.

Даю слово, что то, о чем мы говорим сейчас, не покинет пределы этой комнаты.

— Я вряд ли поверю слову римлянина, если я не могу даже доверять ни одному человеку среди моих слуг. Насколько я знаю, ваша цель здесь как в шпионаже, так и в заключении мира. Точно так же здесь, в моем дворце, есть много других, которые утверждают, что служат мне, передавая информацию своему хозяину в Ктесифон. О некоторых из них я знаю, и я удостоверяюсь, что они слышат именно то, что я хочу, чтобы они услышали и передали. Но я уверен, что мне еще предстоит открыть для себя множество других. Мужчины и женщины, которые мне очень близки. Так что вы поймете, почему я не хочу обсуждать какие-либо вопросы, касающиеся моей преданности царю.

— Я прекрасно понимаю, повелитель, — ответил Катон. — Итак, давайте поговорим более абстрактно. Если, скажем, Рим мог бы предложить союз с каким-либо конкретным парфянским правителем, который гарантировал бы его положение в качестве правителя его владений и избавил бы от опасений, какой бы то ни было судьбы, уготовленной для него Вологезом, я бы предположил, что заинтересованный человек был бы склонен очень внимательно рассмотреть подобное предложение.

Хаграр на несколько секунд пристально встретился с ним взглядом, прежде чем со смыслом ответил: — Я полагаю, что так. — Затем он откинулся на диване и скрестил руки. — Теперь я устал от ваших игр, мой римский друг. Оставьте меня. Идите и скажите своим людям готовиться к путешествию в Ктесифон.

— Хорошо, повелитель. — Катону было интересно, как Аполлоний отнесется к двойственным взглядам Хаграра, когда у них будет возможность обсудить этот вопрос. — Я уверен, что будет много возможностей возобновить нашу беседу во время нашего путешествия.

— Да. Это более чем вероятно. — Хаграр закрыл глаза и махнул рукой в ​​сторону двери. — Ступайте, трибун. Вы изрядно израсходовали мое терпение на сегодня.

Пять дней спустя на рассвете Катон с кормовой палубы наблюдал, как команда плоскодонной баржи своими шестами оттолкнуло судно от берега реки к течению реки. Накануне они проплыли мимо большого торгового города Дура-Европос и были почти на полпути к месту, где они должны были высадиться, и пересечь самую узкую точку между Евфратом и Тигром, прежде чем достичь парфянской столицы.

Все свободные члены экипажа и пассажиры были подведены капитаном к корме, чтобы поднять нос и облегчить работу людям, вытаскивающим корабль из илистого тростника. Тонкие стебли зелени зашуршали по деревянным стенкам, а затем высвободились и медленно заскользили на небольшом расстоянии от берега. Капитан прижал ладонь ко рту и выкрикнул еще один приказ, и люди экипажа побежали по местам, вставив длинные весла в штифты с обеих сторон, напрягаясь, пока они гребли, выводя судно с мелководья к середине реки.

Густой туман повис над водой, так что солнце было нечетким оранжевым шаром низко слева от них. Мгновение спустя камыши растворились в тумане, когда корабль двинулся дальше, и Катон почувствовал, как волосы на затылке у него защекотали, когда он оглядел гладкую поверхность воды, растянувшуюся вокруг них, прежде чем она растворилась в дымке. В этой сцене царила жуткая атмосфера, и ему пришло в голову, что именно так может выглядеть переход через Стикс, когда за ним придет смерть.

Он пробрался вперед и оперся на носовой поручень, глядя вниз на стеклянный водоворот воды вокруг форштевня, пока он неуклонно продвигал корабль вперед. Вперед смотрящий присоединился к нему, чтобы осмотреть поверхность мелководья и выкрикнуть корректировки курса моряку за рулевым колесом на корме.

— Какая-то жуткая обстановка, не так ли? — тихо сказал Аполлоний, присоединившись к Катону и глядя на туман.

И снова Катону показалось, что этот человек читал его мысли, и ему нужно было подавить раздражение, прежде чем он сможет ответить нейтральным тоном.

— Что случилось, Аполлоний? Теряешь самообладание?

— Отнюдь нет. Во всем этом есть что-то безмятежное. Как будто мы отброшены от реальности в некую вневременную пустоту, без направления, где все возможно. Во всяком случае, я воодушевлен.

— Воодушевлен? — Катон посмотрел на него, задаваясь вопросом, не сошел ли этот человек с ума. — Мы пленники в путешествии в самое сердце империи злейшего врага Рима. Я бы сказал, что наши шансы убедить Вологеза принять мир — не более одного к четырем. И если он выберет войну, я сомневаюсь, что мы когда-нибудь снова увидим свои дома. Даже если он позволит нам жить и будет держать нас в плену. Честно говоря, я не вижу в нашей ситуации особого повода для воодушевления.

— Нет? Я удивлен. Я ожидал, что солдат с твоим опытом упивается тем риском, на который мы идем. Ты ведь сталкивался с куда более серьезными опасностями, чем эта?

— Я сталкивался с опасностью в бою. Я сталкивался с опасностями вовлечения в большую политику. Но у меня всегда было ощущение определенной степени контроля над своими действиями. Но в этот раз? — Катон неопределенно указал на туман. — Я во власти событий и жив только по прихоти этих парфян. Меня это не воодушевляет. Я чувствую страх, Аполлоний. Страх, что я никогда больше не увижу своего сына и своих друзей. Страх, что они никогда не узнают, что с нами стало, если Вологез пожелает, чтобы мы просто исчезли. Я полагаю, что все по-другому для мужчины, у которого нет семьи. Нет друзей.

Это была хорошо рассчитанная ремарка, чтобы вновь прощупать прошлое агента. Аполлоний холодно взглянул в ответ.

— Откуда ты знаешь, что меня никто не ждет, трибун?

— Ниоткуда, но я думаю, что знаю тебя уже достаточно хорошо, чтобы поверить, что никого нет, о ком бы ты заботился или кто заботился бы о тебе. Все, для чего тебе нужно жить, — это азарт, связанный с риском для своей жизни, и, конечно же, высокомерное удовольствие считать себя несколько выше остальных с точки зрения интеллекта и расчета.

Губы Аполлония на мгновение сжались в плотную складку, и Катон удовлетворенно кивнул. — Это не очень приятно, когда кто-то заглядывает в твой разум, не так ли?

— Ты думаешь, что знаешь меня? Возможно, ты даже думаешь, что понимаешь меня.

— Да, думаю, что я начинаю.

— Тогда ты ошибаешься, трибун. Не обманывай себя, иначе для тебя это плохо кончится. Лучше, если бы ты не пытался понять природу моей личности или почему я предпочитаю быть таким, какой я есть.

Катон нахмурился. — Ты мне угрожаешь?

— Считай это предупреждением. Никогда не предполагай, что ты понимаешь человека, независимо от того, насколько он тебе близок, иначе ты рискуешь ослабить бдительность именно тогда, когда тебе это нужно больше всего. В ситуации, в которой мы находимся, это может стоить тебе жизни и жизней твоих людей, — он наполовину повернулся, чтобы указать на преторианцев, собравшихся у подножия мачты. Некоторые снова уснули, другие разговаривали тихо, как будто боялись, что их подслушают какие-нибудь опасные существа, прячущиеся в тумане. Двое раненых, Квинт и Грумион, лежали на циновках, прислонившись спинами к мачте. Без поясов с мечами и даже без кинжалов солдаты выглядели уязвимыми. Дальше на корме стояли парфяне, которым поручили охранять римлян. Они, напротив, были вооружены мечами, а их колчаны с луками лежали у подножия небольшой кормовой палубы, под рукой.

Пока Катон смотрел на них, дверь каюты под палубой открылась, и появился Хаграр. Он расправил плечи и зевнул, прежде чем повернуться и заговорить с капитаном. Последний довольно долго отвечал, склонив голову. Кажется, удовлетворенный ответом капитана, Хаграр коротко кивнул ему и пошел вперед. Его люди отступили с его пути, когда он проходил мимо, склонив головы. Преторианцы же не пошевелились, а просто спокойно проследили за ним.

— Доброго утречка, трибун.

— Господин, — Катон ненадолго поклонился в знак приветствия, когда Хаграр взглянул на Аполлония.

— И тебе, грек.

Аполлоний низко поклонился. — Мой повелитель. Надеюсь, ты хорошо выспался.

— Как и любой другой на этом кишащем комарами участке реки. Но капитан сказал мне, что мы скоро уйдем от камыша. Он говорит, что мы должны добраться до места назначения через три дня. Раньше, если через реку подует ветер. Хаграр взглянул на туман. — Я не буду сожалеть, когда это путешествие закончится. Я терпеть не могу путешествовать по воде. Это неестественно.

— Это ничто по сравнению с условиями в открытом море, — сказал Катон. — Вы когда-нибудь выходили в море, мой повелитель?

— Нет, — Хаграр погладил себя по подбородку. — Я никогда не видел моря.

Катон был удивлен. — Действительно?

— Зачем мне? Земля, которой я управляю, далеко от берега. Я был воспитан, чтобы быть ее владыкой с самой юности, и мой долг отнял почти все мое время и силы, — он помолчал. — Я хотел бы однажды побывать на побережье, прежде чем меня заберут из этого мира. Вы пересекали море, трибун?

— Да, господин. Много раз.

— На что это похоже? Я слышал, что он наполнен ужасными тварями и что, когда боги злятся, воды поднимаются до огромных волн, которые уничтожают многих из тех, кто осмеливается плыть. Это правда?

На мгновение Катон был поражен вопросами. Неужели Хаграр действительно так мало знает о море? Возможно, это было удивительно только потому, что обширный характер путешествий Катона уже давно приучил его к таким новинкам. Океаны больше не были для него загадкой. Тем не менее, это был шанс попытаться завоевать некоторое уважение к репутации Рима.

— Это правда, что в глубине живут чудовища. И что есть штормы, которые разрушают многие корабли и топят их экипажи. Но море за побережьем Сирии –

это владения Рима. Наш флот усмирил его. Власть Рима распространяется даже на океаны. Нет другого флота, который бросил бы нам вызов, и каждый корабль, пересекающий море, совершает путешествие под защитой и контролем римлян. Так же, как наши легионы контролируют землю.

Хаграр пристально посмотрел на него. — Не всю землю. Не Парфии. И никогда не будет. Вы забыли, что случилось с вашим полководцем Крассом при Каррах?

— Я не забыл, мой повелитель. Ни один римлянин никогда не забудет этого, поэтому всегда найдутся те, кто будет полон жажды отомстить за Красса. И они добьются своего, если мы не сможем достичь прочного мира.

Один из наблюдателей внезапно повернулся и крикнул на палубу. Капитан быстро вышел вперед, и последовал поспешный обмен тихими голосами, прежде чем дозорный протянул руку и указал вправо. Оба пристально смотрели в туман. Затем капитан повернулся и отдал приказ весельникам. Сразу же они подняли свои весла и удерживали их над поверхностью реки, пока корабль плыл.

— Что это? — мягко спросил Катон.

— Смотрящий говорит, что мельком увидел другое судно, — ответил Хаграр.

— Неужели это не удивительно? С тех пор, как вышли из Ихнэ, мы миновали множество судов.

— Они обычно не отходят от берега, когда туман такой густой. Мы здесь только потому, что мне не терпится попасть в Ктесифон как можно скорее.

— Так кто там может быть? — Катон кивнул в сторону тумана.

— Я не знаю.

— Шшш! — прошипел им капитан, не обращая внимания на разницу в положении между ним и парфянским сюзереном.

Все на палубе теперь стояли совершенно неподвижно, с тревогой глядя в окружающую молочную пелену. Катон напряг глаза, но ничего не мог разобрать, и все, что он услышал, был печальный крик какой-то болотной птицы вдалеке. Некоторое время корабль плыл по водной глади, а затем неподалеку послышались голоса. Он быстро повернулся на звук, но увидел только непроницаемый туман. А затем, всего на мгновение, клубок серого цвета раздвинулся, и он увидел очертания другого корабля с правого борта.

Трудно было определить точное расстояние, но они были близко, и теперь он мог различить призрачные очертания фигур, стоящих на носовой палубе. Крошечное мерцающее оранжевое свечение появилось и поднялось над людьми, а затем взлетело в воздух, вспыхивая, пока оно двигалось по дуге между двумя кораблями. Не было необходимости выкрикивать предупреждение, поскольку все на борту теперь смотрели в сторону другого судна. В любом случае было ясно, что огненный снаряд не долетит. Но ненамного. Он погрузился в воду на пятнадцати футах от борта с мягким всплеском. Сразу же послышался звуковой сигнал с другого судна, через мгновение к нему присоединились еще один впереди, а затем третий — с левого борта. Затем Катон услышал, как весла плещутся по воде, пока корабль, который он увидел, проносился сквозь туман, его черты быстро становились более отчетливыми, когда он приближался к ним.

— Смотрите! — закричал Аполлоний, указывая вперед, когда из тумана нарисовалось еще одно судно, которое гребцы гнали против течения. — Во имя Плутона, кто они?

— Пираты, — прорычал Хаграр.

— Пираты? — Катон скептически покачал головой. — На реке?

— Конечно, — сердито ответил Хаграр. — Разве у вас нет пиратов в море?

Прежде чем Катон успел ответить, Хаграр повернулся, чтобы отдать приказ своим людям. Они тут же расчехлили колчаны и начали натягивать луки. Капитан также выкрикивал инструкции, и его команда быстро погрузила весла. Те, у кого они были, приготовили свое оружие, а остальные схватили лодочные шесты и страховочные штифты.

Третья пиратская лодка появилась из тумана, и теперь все трое приближались к барже. Катон повернулся к Хаграру.

— А что насчет меня и моих людей? Вы не можете оставить нас беззащитными. Дайте нам оружие, и мы тоже сможем сражаться.

Парфянский аристократ заколебался, и Катон указал на ближайшую лодку, которая теперь была хорошо видна. Его палуба была забита людьми, размахивающими оружием и выкрикивающими боевые кличи, приближаясь к своей добыче. Хаграр стиснул зубы и кивнул. — Прекрасно. Принести им оружие!

Катон и Аполлоний бросились за ним к солдатам и команде вокруг мачты. Хаграр заговорил с одним из своих людей и указал на трюм, и парфянин перепрыгнул через открытый грузовой люк и полез между кувшинами с вином и гарумом, которые баржа везла в столицу. Катон подозвал к себе своих людей.

— Они собираются вернуть нам наши мечи, ребята. Убедитесь, что мы хорошо о себе заявим; давайте покажем этим парфянам, как сражаются настоящие солдаты.

— Как насчет нас, господин? — сказал Грумион. Я и Квинт можем внести свой вклад.

Катон взглянул на раненого и усмехнулся. — Нельзя же удержать от драки хорошего преторианца, а?

Парфянин вернулся и поднял на палубу небольшой сундук. Катон наклонился и откинул задвижку, распахнув крышку. Его гладий лежал сверху, он схватил его и вытащил лезвие, прежде чем уронить ножны подле сундука. Остальные мужчины поспешно достали свои мечи и передали раненым товарищам, лежавшим на палубе, их оружие, а затем образовали свободный строй вокруг мачты. Катон увидел, что Хаграр и его люди приготовили свои луки и уже накладывали стрелы, прицеливаясь в ближайшую пиратскую лодку.

В момент когда они спустили тетиву, противник также произвел свой первый залп. Стрелы с грохотом ударились в цель прежде, чем появилась возможность выкрикнуть предупреждение, пролетели мимо, впились в дерево и попали в двух парфян. Один из людей Хаграра развернулся, уронив свой лук на палубу и схватившись за древко стрелы, пробившее его бок. Другой пострадавший был матросом: стрела пронзила его левую руку, сжатую в кулак, и крепко пригвоздила ее к груди. Не было времени поинтересоваться состоянием раненых, так как остальные на палубе выстроились вдоль борта и приготовились защищать баржу.

Еще больше стрел полетело с лодки, приближавшейся с другой стороны. Катон крикнул своим людям, чтобы они спрятались, и повторил приказ по-гречески. Они нырнули за борт, когда борты ударились друг о друга и щепки пролетели над головой. Катон присел на корточки рядом с Аполлонием и смотрел, как Хаграр и его люди храбро выпускают стрелы так быстро, как только могли. Еще один парфянин был сбит, когда стрела пробила ему горло: он упал на спину и лежал, корчась, кровь скапливалась на палубе вокруг его головы.

С резким ударом, заставившим стоявших пошатнуться, первая из лодок врезалась в борт баржи. В отличие от морских судов, у речных судов были низкие надводные борта, и не нужно было подниматься по бортам. Вместо этого пираты перепрыгнули через перила и приземлились на палубу, готовые сразу же атаковать защитников. Хаграр отбросил лук и выхватил меч, а его люди последовали его примеру, присоединившись к корабельной команде, которая уже атаковала абордажную команду.

Катон перевел дух и вскочил с криком: — Вставайте, преторианцы, и вперед!

С ревом его люди вскочили на ноги и бросились на врага. Катон бросился на жилистого человека в поношенной и запятнанной льняной кирасе с бронзовыми пластинами, пришитыми спереди и сзади. У пирата был топор с длинным древком, он занес его назад и поднял щит в левой руке, готовый парировать удар Катона. Кровь стучала в ушах, каждый мускул и каждый инстинкт напрягся для немедленного действия. Катон бросился вперед, удерживая центр равновесия на низком уровне. Вместо того чтобы совершить ошибку новичка, ударив по щиту, он повернулся, схватился за край левой рукой и со всей силой дернул его на себя. В то же время он низко ударил своим мечом пирату в живот, прямо над тазом, где не было защиты. Удар заставил пирата качнуться в сторону, и его рука с топором на мгновение дрогнула, прежде чем он пришел в себя достаточно, чтобы попытаться нанести ответный удар. Угол удара был не совсем удобным, чтобы нанести смертельный удар, а Катон был одет только в тунику, и он знал, что почти любой нанесенный в ответ удар нанесет ужасную рану. Он уперся калигами и бросился вперед, в пределах досягаемости топора, толкнув человека спиной к поручням корабля. Туловище пирата ослабло, и Катон последним толчком перебросил его через борт, чтобы тот упал на палубу лодки нападавших.

Быстро оглянувшись вокруг, он увидел, что палуба баржи превратилась в поле битвы, на котором солдаты и члены экипажа сражались с пиратами, а прохладный влажный воздух был наполнен грохотом оружия и рычанием людей, борющихся за свою жизнь. Когда взгляд сфокусировался, он мельком увидел, как Грумион и Квинт рубят по ногам и пахам ближайших пиратов. Затем он заметил человека, перелезающего через край в двух шагах от него, и бросился к нему, ударив его мечом в ухо. Брызнула кровь, и полетели осколки костей. Пират содрогнулся, а затем рухнул на перила, уронив меч и круглый щит. Катон схватил его и прикрыл свое тело, когда он повернулся и увидел, что его люди сражаются прямо перед мачтой. Хаграр и его люди сражались ближе к корме, в то время как корабельная команда рассредоточилась по палубе, отсутствие доспехов и мечей отличало их от пиратов.

Когда лодка, идущая вверх по реке, ударилась о нос, раздался еще один толчок. Горстка мужчин упала, но остальным удалось сохранить равновесие и продолжить битву. Катон увидел, как Аполлоний бросился к носу, подзывая ближайших членов экипажа следовать за ним. Когда первая из новой волны пиратов перемахнула ногой через перила, агент взмахнул кинжалом так быстро, что Катон едва мог проследить за движением. Кровь хлынула из горла пирата, затем Аполлоний ударил его в челюсть своим мечом, и он упал обратно за борт.

Носовая часть третьей пиратской лодки врезалась в борт парфянской баржи, и на борт стали запрыгивать новые люди. Катон сразу понял, что Аполлонию нужна помощь, иначе его и двое присоединившихся к нему матросов грозили задавить числом. Врезавшись щитом в массу тел и нанося удары мечом, он пробивался вперед. Достигнув свободного места на палубе, он увидел, что на первой пиратской лодке был только лишь один человек, стоявший рядом с небольшой жаровней, все еще горящей. Он удерживал лодку у борта баржи при помощи лодочного крюка. Убрав меч в ножны, Катон вытащил кинжал из руки мертвого пирата на палубе, схватил пальцами за острие лезвия и поднял его над плечом, оценивая цель в пятнадцати футах от него. Пират был занят, ободряя своих товарищей, и увидел опасность только в самый последний момент. Его глаза расширились, когда Катон метнул кинжал. Он пролетел, стремительно вращаясь, и попал человеку в горло под углом, нанеся ему рану, прежде чем он упал на палубу. Но шока даже от не совсем точного попадания было достаточно, чтобы мужчина ослабил хватку, и древко багра упало в воду между двумя суднами, пока он, спотыкаясь, хватался за горло залитыми кровью пальцами, опрокинув при этом жаровню. Катон снова вытащил свой меч и острием толкнул меньшее судно, и промежуток между лодкой и баржей увеличился. Удовлетворенный, он поспешил вперед, когда один из пиратов заметил тревожный крик, увидев, как лодка отплывает.

Пробираясь между Аполлонием и находившимся рядом с ним матросом, Катон поднял щит, чтобы отразить удар копья, а затем злобно ударил по древку, расколов дерево так, что оно треснуло, отлетев в борт корабля. Прямо под ним он увидел, что около двадцати человек продвигалось вперед, пытаясь ворваться на борт баржи и сокрушить защитников. Член экипажа справа от него вооружился одним из шестов и отчаянно бился им, сбивая людей с ног, но, не причиняя им особого вреда. Тем не менее, подумал Катон, он неплохо срывал атаку. Слева от него Аполлоний умело использовал свой меч, парируя атаки и отвечая быстрыми, целенаправленными ударами, лишив глаза пирата, осмелившегося приблизиться к нему.

Катон понял, что на данный момент они могут продержаться без него, и отступил на шаг, чтобы кратко обозреть бой на главной палубе. Пираты, должно быть, слишком поздно осознали, что пассажиры баржи представляют собой серьезного противника. Некоторые из них уже пали, другие были ранены и вышли из боя. Казалось, что Хаграр потерял двух или трех своих людей, но преторианцы Катона твердо стояли вокруг мачты. За балкой мачты Катон мог видеть приближающуюся вторую лодку, все еще почти в ста футах от нее, двигаясь вперед на веслах. На борту было достаточно людей, чтобы перевесить чашу весов в пользу пиратов.

Хриплый крик снова привлек его внимание к палубе, и он увидел крупного бородатого человека в блестящем нагруднике и овальном щите, который сердито проревел что-то пиратам, прежде чем приблизиться к ближайшему преторианцу и сделать ложный выпад своим мечом. Римлянин двинулся, чтобы противостоять удару, но лидер пиратов быстро подсек его, и воткнул меч преторианцу в грудь, отбросив его назад и вниз на колени, прежде чем выдернуть клинок и двинуться к следующему противнику, в то время как ближайшие к нему соратники подбадривали его.

— Аполлоний!

Агент отошел от борта и взглянул на Катона, когда тот указал в сторону.

— Капитан пиратов. Видишь его?

— Бородатый болван?

— Да. Можешь его снять отсюда?

— Прикрой меня, трибун.

Когда Аполлоний отступил, Катон выступил вперед и резко рубанул мечом в воздухе, чтобы отогнать тех, кто двинулся было вперед. Он получил легкий удар топором по краю своего щита и чуть не потерял хватку.

— О, ты почти попал, не так ли? — прорычал он и ударил мечом по обуху топора, посылая искры в воздух.

Позади него Аполлоний вытер кровь с лезвия кинжала о край своей туники, прежде чем схватить лезвие и занести оружие назад. Он покосился вдоль палубы на капитана пиратов, который теперь стоял к нему спиной, когда он ударил своим щитом по Пелию и опрокинул опциона на колени. Пират поднял руку, чтобы нанести смертельный удар, и в этот момент Аполлоний метнул кинжал. Он пролетел сквозь людей, сражающихся на палубе, и попал прямо в основание шеи пирата, между его лопатками. Капитан издал яростный рев, когда он выпустил свой щит и нащупал рукоять ножа своей свободной рукой. Пелий быстро отреагировал и пронзил своим мечом левое колено капитана, разрезав мускулы и сломав кость. Пират повалился на бок, рядом с мачтой, и сразу же Грумион и Квинт бросились на него, яростно нанося удары по голове, рукам и груди. Аполлоний удовлетворенно кивнул и бросился в рукопашную.

Оставшиеся в живых пираты с первой лодки дружно охнули, увидев как их командир был убит, и Хаграр воспользовавшись моментом, приказал своим выжившим солдатам и членам экипажа добить нападавших. Они хлынули по палубе, к ним присоединились преторианцы, рубя своих противников со свежей решимостью. Некоторые из пиратов попятились в сторону только для того, чтобы обнаружить, что их лодка отошла на некоторое расстояние. С ее палубы лениво поднимался дым, и от перевернутой жаровни разгорался пожар. Пираты были вынуждены биться дальше, пока их не сражали удары перешедших в контрнаступление пассажиров баржи, либо бросали оружие и ныряли в реку. До лодки, правда, сумели добраться только хорошие пловцы; большинству же удалось лишь нанести несколько ударов по поверхности воды, прежде чем их снаряжение потянуло их вниз. Жалко взмахивая руками, они исчезли под водной гладью, оставляя лишь водовороты, а затем рябь, прежде чем от них не осталось и следа.

Когда последний из пиратов, оставшихся на барже, был уничтожен, Катон подозвал Хаграра.

— Мой повелитель, выводите вперед своих лучников. Поторопитесь!

Парфянин крикнул своим людям, ринувшись вперед и заняв место павшего матроса рядом с Катоном. Но как только Катон ранил одного из нападавших в руку, он был поражен ударом обода щита в бок, и тут же почувствовал ужасную боль в ребрах. Он упал назад, задыхаясь от агонии, пытаясь восстановить дыхание. Тотчас же ловкий молодой пират с третьей лодки перепрыгнул через борт, сжав в зубах кинжал и размахивая дубиной с шипами в правой руке. Он замахнулся на Аполлония, и грек был вынужден отпрянуть в сторону, чтобы избежать удара, оставив тем самым место для других пиратов, чтобы запрыгнуть на баржу.

Хаграр и оставшийся матрос боролись, чтобы удержать свои позиции, поскольку все больше пиратов начали перелезать через нос правого борта. Человек с дубинкой повернулся к Катону, когда тот пытался подняться с палубы. Он вынул кинжал из зубов и торжествующе усмехнулся, подняв дубинку, чтобы выбить римлянину мозги. Вдруг на его лице появилось выражение шока, когда наконечник стрелы, воткнувшись ему в лицо, пробил себе путь сквозь шею сзади. Он пошатнулся и упал рядом с Катоном. Даже тогда он все еще поднимал кинжал, чтобы нанести удар, и Катон отчаянно рубанул ему по запястью, так что нож безвредно упал на палубу, когда юноша, задыхаясь, перекатился на бок.

Еще несколько стрел поразили тех, кто пошел на абордаж, а затем лучники достигли носовой палубы и так быстро, как могли, осыпали залпами толпу на борту третьей пиратской лодки.

Катон указал на моряка с веслом и, изображая, что отталкивает что-то, прохрипел: — От … талкивай.

Матрос кивнул и приставил свой шест к форштевню пиратской лодки, толкая его изо всех сил, чтобы образовалась брешь. Один из пиратов, все еще достаточно смелый, чтобы попытаться подняться на борт баржи, был захвачен врасплох с ногами на палубах обоих суден и с громким всплеском рухнул в реку.

Лучники продолжали стрелять, почти каждый раз добиваясь попаданий, так что тела пиратов уже усеяли собой носовую часть, а промежуток между суднами увеличивался, но пираты начали стрелять в ответ по людям Хаграра, и первая же стрела сразила солдата, стоявшего рядом с парфянским лидером. Он махнул своим людям, чтобы они продолжили, коротко выглядывая, стрелять из укрытия, прежде чем нырнуть, чтобы подготовить следующую стрелу.

Тем временем Катон снова начал дышать, но каждый вдох сопровождался мучительно острой колющей болью в боку. Он переступал через тела, направляясь к Аполлонию и преторианцам, кивнув Пелию в знак приветствия.

— Как у нас дела, опцион? — спросил он, морщась.

— Вы ранены? — с тревогой спросил Пелий.

Катон покачал головой. — Просто выбили дыхание. Как парни?

— Двое раненых и еще двое убитых, господин. Цецилий и Грумион.

— Грумион?

Пелий направил свой меч туда, где преторианец лежал лицом вниз поперек тела пирата недалеко от мачты. Катон с сожалением покачал головой. Затем он заметил приближающуюся вторую лодку и собрался с силами, чтобы справиться с болью, указав на новую угрозу. — Преторианцы, к борту!

Его люди с окровавленными мечами бросились к бортовому ограждению и столкнулись со второй пиратской командой. Катон призвал нескольких матросов вслед за преторианцами, пока люди не выстроились непрерывным строем. На носу Хаграр также увидел новую опасность и приказал своим лучникам сместить цель, и теперь стрелы пронеслись через узкую щель между баржей и палубой оставшейся пиратской лодки.

Катон острожно схватился за ребра, оглядываясь. Пламя теперь распространялось по палубе первого нападавшего судна, и в воздухе клубился дым. Раздался крик команды на второй лодке, и весла упали в воду, гребцы удерживали их на месте, чтобы замедлить судно, пока вода стекала по лопастям. Лодка остановилась в пятнадцати футах от баржи, движение практически остановилось, пока гребцы полностью не поменяли курс. Выражения на лицах пиратов были мрачными, пока они смотрели на пламя на первой лодке.

— Трусы! — крикнул им Пелий, взмахнув мечом. — Придите и возьмите нас, собаки!

Но дух врага был сломлен, как понял Катон. Лодка неуклонно отплывала, пока не растворилась в тумане. Третье пиратское судно, атаковавшее нос корабля, теперь также отступало, палуба была усеяна телами и стонами, разносившимися далеко над водой. Катон направился к Хаграру.

— Мой повелитель, прикажите капитану продолжить путь. Прежде чем эти ублюдки опомнятся и не придут за нами вновь.

Хаграр крикнул капитану баржи. Последний кивнул и собрал несколько уцелевших членов экипажа, которые взялись за шесты, и вскоре баржа отошла от места засады. Вскоре все, что можно было увидеть от пиратов, было колеблющимся светом горящей лодки, сопровождаемым мучительными криками тех, кто пытался потушить пламя.

Катон прижался к краю грузового люка и сделал неглубокий вдох, чтобы удержать боль в ребрах на приемлемом уровне. Он смотрел через палубу, пока люди Хаграра ходили тел, разбросанных по палубе, наклоняясь, чтобы подобрать ценности или прикончить тех пиратов, которые были все еще живы: уколом клинка под подбородок и в череп. Некоторые из членов экипажа, не проводившие «уборку», стояли или сидели в оцепенении, наблюдая за бойней, в то время как другие оказывали помощь раненым, перевязывая порезы и колотые раны полосками ткани, оторванной от одежды убитых. Пелий приказал преторианцам начать перебрасывать мертвых через борт, пока он подлечивал собственных раненых. От падавших за борт трупов, последовала серия всплесков.

Аполлоний подошел и посмотрел на Катона с озабоченным выражением лица. — Трибун, позволь мне осмотреть тебя.

— Я полагаю, среди других твоих талантов оказалось и врачевание, — прорычал Катон.

— Что-то вроде того. Встань.

В его тоне чувстовался авторитет, и Катон решил не упрямиться. В конце концов, именно клинок Аполлония стал причиной смерти пиратского капитана, что привело к конечному истреблению его команды. Собравшись с силами, он поднялся на ноги, расстегнул пояс и приподнял край туники так, чтобы открыть ребра.

Аполлоний слегка присел, рассматривая широкую красную полосу, а затем взглянул на Катона. — Соберись, это будет больно.

Катон стиснул зубы и смотрел прямо перед собой, когда пальцы агента коснулись его бока, а затем надавили сильнее, прослеживая контуры его ребер. Жжение мучительно усиливалось, и у Катона болели челюсти, пока он пытался удержать их вместе. Наконец Аполлоний выпрямился и показал Катону, чтобы он опустил складки туники.

— Насколько я могу судить, ничего не сломано. В худшем случае у тебя сильный ушиб ребра. Но тебя ждут несколько дней боли, и тебе совсем невесело будет смеяться.

— Как раз и я не в том настроении, чтобы шутить, — Катон осторожно потянулся к своему поясу.

— Я бы не стал носить это какое-то время, — посоветовал Аполлоний, и Катон перекинул его через плечо с другой стороны тела.

— Как ты думаешь, эти пираты попытаются преследовать нас? — спросил агент.

— Я сомневаюсь в этом. Они потеряли слишком много людей и могут потерять одну из своих лодок. Осмелюсь сказать, что они вернутся в свое логово, чтобы зализать раны, и поклянутся более тщательно проверять свои цели, прежде чем нападать в следующий раз.

Аполлоний улыбнулся. — Мы устроили им неприятный сюрприз.

Катон какое-то время молча смотрел на него. — Ты хорошо сражался. Очевидно, что ты человек, с которым нужно считаться. Я бы дважды подумал, прежде чем связываться с тобой.

— Тогда молись, чтобы у тебя никогда не было причин для этого. Я посмотрю, что я могу сделать для раненых из команды и наших парфянских друзей.

Аполлоний пробрался на корму, туда, где один из матросов стоял, подперев бок, пытаясь одной рукой обвязать раненую руку повязкой. Катон задумчиво наблюдал за ним, гадая, каковы были бы его шансы, если бы у них когда-нибудь была причина для боя. Затем он увидел приближающегося к нему Хаграра. У придворного была повязана полоска ткани вокруг лба, и темное пятно уже просачивалось сквозь ткань на его виске. Он остановился перед Катоном и склонил голову.

— Я должен выразить свою благодарность вам и вашим людям, трибун. Если бы не вы, мы все были бы мертвы.

В ложной скромности не было смысла, поэтому Катон кивнул. — Римские солдаты упорно сражаются, мой повелитель. Вот почему их опасаются во всем известном мире.

Хаграр ненадолго подумал, прежде чем согласиться. — Верно сказано. Жаль, что ими так часто плохо командуют.

Катон начал было хихикать, затем болезненно поморщился.

— Вы ранены, трибун?

— Несколько синяков, вот и все, мой повелитель.

Он понял, что все еще держит меч, и что его люди все еще вооружены. Он перевернул оружие, схватил его за плоскость лезвия и протянул рукоять парфянскому дворянину. — Вы видимо захотите получить это обратно.

Хаграр на мгновение взглянул на меч, прежде чем покачал головой. — Вы и ваши люди можете оставить себе оружие. Я в долгу перед вами. При условии, что вы дадите мне слово, что не будете использовать их, пока я не дам команду.

— Вполне справедливо, — согласился Катон. Он поменял хватку обеими руками и позволил мечу опуститься лезвием вниз. — В конце концов, кто знает, какие дальнейшие опасности ждут нас впереди?

Хаграр пристально смотрел на него, ответив. — Хм, действительно кто?

Когда они достигли гребня хребта, выходящего на дорогу, ведущую непосредственно к мосту, Макрон остановился и осмотрел окрестности. Большинство людей, прикомандированных к инженерному отряду, были заняты забиванием свежих свай в русло реки недалеко вверх по реке. К столбам были прикреплены прочные экраны, похожие на наконечники стрел, и они были расположены в виде перекрывающегося шеврона, чтобы отводить бревна от моста к берегу, откуда их можно было вытащить. Еще больше легионеров было переброшено в фуражные отряды, вырубая сосны на склонах по обе стороны моста. Горстка солдат стояла на страже самого моста. Не было никаких следов ни фургонов из обозного поезда, ни сирийских ауксиллариев. Макрон наполовину надеялся, что Орфит, возможно, отказался от своего независимого наступления и вернулся к мосту, тем самым избавив его от бремени выслеживания.

Его внимание переключилось на сам мост. Одну из эстакад заменили, а второй все еще не было, а щель в среднем пролете перекрыли лишь узкой полосой досок с поручнями с обеих сторон. Может быть, достаточно широкой для человека или лошади, но определенно не способной выдержать вес повозки. Он вздохнул, когда понял, что пройдет много дней, прежде чем мост будет отремонтирован, и через него потекут припасы, чтобы достичь колонны, осаждающей Тапсис.

Он щелкнул языком и подпнул пятками лошадь, заставляя ее двинуться вперед, затем махнул рукой вперед, давая знак декуриону Спатосу и его кавалерийскому отряду следовать за ним. Опцион Фокий двинулся вперед, чтобы ехать рядом с ним, пока они спускались по дороге к мосту.

— Думаю, нам понадобится два или три дня, чтобы догнать префекта Орфита, господин.

— Я так себе представляю, — ответил Макрон. — Если предположить, что мы сможем переправить лошадей в целости и сохранности.

Фокий уставился на узкую дорожку, тянувшуюся через поток, несущийся под мостом. — Это будет нелегко.

— Ты думаешь? — скривился Макрон. — Спасибо, что указал мне на это, опцион.

— Простите, господин.

Когда склон выровнялся, и они приблизились к мосту, их встретил центурион, командовавший отрядом. Он отвернулся от походного стола, где он сложил восковые таблички со своими планами и расчетами.

— Центурион Макрон, не так ли?

— Все так. — Макрон перекинул ногу через седло и спрыгнул на землю, потирая ягодицы. — Как дела, Муний? Похоже, здесь ты не добился большого прогресса.

Улыбка исчезла, когда другой мужчина почесал затылок. — Возможно нет. Но эти ублюдки-мятежники делают все, чтобы нас замедлить.

— Да ну? И как же?

— Они все еще сплавляют бревна вниз по реке. Не все время. Проходит день или два, и тогда они обрушивают на нас поток. Я предполагаю, что у них есть небольшая группа, которая работает над рубкой бревен, до тех пор пока они не срубят достаточно древесины, чтобы сплавить весь груз сразу. Тем не менее, мы использовали перерывы, чтобы установить экраны и отвести бревна от моста. Как только эта работа будет завершена, мы сможем работать на эстакадах и заделать зазор в центральным пролете. — Муний быстро мысленно подсчитал. — Через четыре-пять дней это должно быть сделано. При условии, конечно, что рейдов больше не будет.

Макрон уставился на него. — Рейдов?

Инженер кивнул и указал на открытый участок земли в сотне шагов от реки. Большая часть земли была покрыта почерневшей массой обугленного дерева. Поодаль некоторое количество бревен и пиломатериалов было сложено на небольшом расстоянии. Несколько легионеров стояли на страже неповрежденных материалов.

— Что случилось?

— Они спустились с гребня три ночи назад, сразу после того, как Орфит вывел обозный поезд и взял с собой свою когорту. Мятежники перебили часовых, зажгли бревна и скрылись в ночи. У них были лучники на склоне, чтобы убрать людей, которых я послал тушить костры. После того, как мы потеряли первых двух человек, я отозвал остальных, и нам пришлось позволить всему запасу сгореть. Нам потребовалось два дня, чтобы распилить достаточно новой древесины, чтобы продолжить работу. Я послал несколько патрулей за повстанцами с первыми лучами солнца, но они хорошо знают горы и имеют легкую экипировку, так что они довольно легко ускользнули от нас. Но теперь, когда ты привел к нам кавалерию, мы сможем преследовать ублюдков, если они снова попробуют сунуться.

— Нас послали сюда не для того, чтобы подкрепить вас. У меня приказ найти префекта Орфита. Мы выйдем, как только сможем перейти реку. — Макрон указал на узкую дорожку на мосту. — Я надеюсь, что она выдержит вес лошади. Как ты думаешь?

Муний нервно рассмеялся, а затем остановился, увидев, что Макрон не присоединился к нему. — Подожди, ты серьезно?

— Весьма серьезно. У меня нет времени тратить время на то, чтобы спускаться вниз по течению, чтобы найти этот брод. Кроме того, уровень воды поднялся, и я сомневаюсь, что брод все еще безопасен. Мы должны перейти здесь. Пойдем, взглянем на эту дорожку, ладно?

Макрон повернулся, чтобы приказать декуриону Спатосу спешить турму и приказать людям снять с лошадей все, кроме поводьев. Затем он вышел на первый пролет и подошел к краю пропасти, где он чуть не сорвался навстречу смерти, если бы командующий Корбулон не спас его. Он притормозил, достигнув конца дорожки, и осмотрел хрупкую на вид конструкцию. Доски были не более шага в поперечнике, с натянутой веревкой по обеим сторонам, служившей поручнем. Заглянув под них, он увидел, что они были подперты с обоих концов деревянными балками, но десять футов посередине не имели поддержки, пересекая бушующий поток внизу.

Он сделал глубокий вдох и шагнул вперед, проверяя свой вес. Раздался легкий скрип, но под его калигами не было никакого ощутимого треска. Он продолжил, проверяя поверхность каждый шаг. Как только он добрался до участка без опоры, он почувствовал, как доски медленно поднимаются и опускаются с каждым его шагом, и внезапно веревочные перила, вдруг, перестали давать ощущение безопасности. В середине он остановился и сбалансировал свой вес, согнув колени. Доски тревожно шевелились и скрипели, но держались. Дорожка должна была выдержать человека, переходящего в одиночку, или даже нескольких за раз, но Макрон вполне мог представить себе, как трудно будет уговорить лошадь пересечь узкий пролет.

«Хм», — подумал он, повернувшись и возвращаясь туда, где ждал Муний. — Сойдет.

Они вернулись к македонцам, ожидающим возле лошадей. Седла, сумки и снаряжение каждого всадника были сложены поодаль. Макрон кивнул через плечо, обращаясь к ним.

— Ну ладно, ребята, вот и путь через реку. И вот как мы его пройдем. Первый человек поведет свою лошадь, а второй потом несет его экипировку. Потом второй человек возвращается за своей лошадью, а следующий несет его снаряжение и так далее. Я проверил дорожку, все в порядке. Просто убедитесь, что вы крепко держитесь за страховочные тросы, и делайте это медленно и осторожно. Вопросы?

Спатос покачал головой. — Это безумие, господин. Лошадям это не понравится. Если кто-нибудь из них запаникует, она свалится в реку и прихватит с собой всадника, если он не будет осторожен.

— Вот почему я сказал медленно и нежно и наденьте шоры на лошадей. Это поможет.

— Должен быть другой путь, господин, — возразил Спатос.

— Даже если он есть, мы не можем позволить себе тратить время на его поиски. — Макрон почувствовал, что дальнейшее обсуждение только расстроит людей. Гораздо лучше будет держать их в движении, чем давать им время подумать о риске. — Мы переходим здесь и делаем это сейчас. Я пойду первым.

Он указал на ближайшего ауксиллария. — Ты несешь мое седло и снаряжение. Подожди, пока я перейду, прежде чем идти самому дальше. Ясно? Спатос, надень шоры на мою лошадь.

В то время как декурион делал то, что ему было приказано, Макрон снял свой шлем, портупею с фалерами, кольчужный доспех и оружие, так что на нем остались только туника и калиги. Если он упадет и ему посчастливится не разбиться вдребезги о камни, он надеялся, что сможет пережить падение и доплыть до берега.

Когда шоры были надеты, Спатос передал поводья Макрону.

— Фортуна, да сохранит тебя, господин.

— Она всегда так делает, парень. Она ко мне неровно дышит. — Макрон подмигнул, а затем занял позицию рядом с головой лошади, удерживая ее на коротком поводе. Он нежно погладил кобылу по щеке и заговорил вполголоса. — Давай, девочка моя. Давай покажем этим испуганным мочепускателям, как это делается.

Он шагнул вперед, чтобы кобыла могла видеть его, но не более того, а затем щелкнул языком. — Иди, вперед.

Он медленно, неторопливо прошел через первый пролет в сторону пропасти и, не колеблясь, ступил на дорожку, удерживая лошадь как можно ближе к центру. Звук бурлящей воды заставил уши кобылы насторожиться, слегка подергиваясь, и Макрон успокаивающе заговорил. — Спокойно, девочка. Все хорошо.

Они продолжали идти ровно, копыта лошади громко цокали о деревянные доски. Достигнув самого слабого участка в середине, Макрон почувствовал, как сильно бьется его сердце, и немного заколебался, прежде чем заставил себя продолжить. Кобыла последовала за ним, раздувая ноздри, и Макрон крепко вцепился в поводья, чтобы животное не оглядывалось по сторонам. Доски зловеще скрипели под ними и опускались с каждым шагом к центру дорожки, а затем они миновали самую опасную точку, и обшивка стала более прочной. Затем, когда Макрон поставил ногу в последнем шаге на спасительную землю в дальнем конце дорожки, лошадь испуганно взвизгнула и слегка отошла в сторону, так что веревка прижалась к ее боку. Макрон крепче сжал поводья и осторожно потянул.

— Никаких глупостей, девочка. Давай же.

На мгновение лошадь замерла, а затем снова шагнула вперед, свернув с конца дорожки и спустившись по пролету к дальнему берегу. Макрон глубоко вздохнул, остановился и потянулся, чтобы снять шоры. — Спасибо.

Передав поводья одному из легионеров, он вернулся на мостик и поманил ауксиллария, который стоял с его седлом и снаряжением. — Твоя очередь!

Ауксилларий поднял седло на плечо, а другой рукой поднял связку седельных сумок. Как оказалось, он не мог нести еще и доспехи с оружием, поэтому Макрон решил отправить его за этим, как только он выполнит свое первое задание. Он видел, как остальная часть турмы пристально наблюдала, как их товарищ поднялся по дорожке и начал переходить дорогу. Когда он приблизился к центру, и доски начали изгибаться под ним, помощник заколебался и посмотрел вниз, но прежде чем Макрон смог вдохнуть, чтобы крикнуть ему, чтобы он двигался дальше, он внезапно ускорил шаг и поспешно прошел вперед последние несколько шагов.

— Ну вот, — ухмыльнулся Макрон. — Легко как пальцы обоссать, а?

Ауксилларий смущенно улыбнулся. — Если вы так говорите, господин.

— А так и есть. А теперь отложи эту партию и вернись за остальной частью моего снаряжения. Давай, парень.

Одна за другой по узкой дорожке проходили тридцать лошадей, за ними следовал один из груженых всадников турмы, прежде чем тот возвращался за своим конем. Лошади, обученные выдерживать шум битвы, были спокойны. Была только одна, более пугливая, чем остальные, которая отказалась переходить мостик, вскочив на дыбы и взбрыкнув передними копытами, когда всадник попытался подвести ее ближе. Макрон увидел, что зверь, скорее всего, потерпит поражение, и приказал ауксилларию отвести ее в тыл и попытаться снова, когда все остальные перейдут на другую сторону. Тем не менее животное отказывалось, и Макрон неохотно приказал человеку остаться с центурионом Мунием и его людьми. Остальная часть турмы и опцион Фокий вновь запрягли животных и нагрузили свое снаряжение в готовности следовать маршрутом, которым проследовал Орфит и обозный поезд.

Когда последний из кавалеристов закончил свои приготовления, Макрон отвел Муния в сторону, чтобы их не подслушивали.

— Корбулон и ребята под Тапсисом и так на скудном пайке. Если линия снабжения с Тарсом не будет установлена ​​в ближайшее время, все станет намного хуже. Особенно с приближением зимы. Когда пойдут дожди, а затем снег, у нас будут проблемы с доставкой припасов и подкреплений, — он ненадолго повернулся к мосту. — Смею предположить, что реки тоже раздуваются. Так что тебе лучше убедиться, что ремонт проводится максимально качественно, пока уровень воды еще низкий.

— Мы делаем качественную работу, — настаивал Муний. — И мы делаем это своевременно, учитывая обстоятельства.

— Я уверен, что это так. Но Корбулон может смотреть на вещи иначе. Он суровый любитель приказов и не потерпит никаких промедлений и оправданий в их исполнении. На твоем месте я бы сделал свою работу. Просто говорю тебе, мой друг.

Макрон вернулся к своей лошади и взобрался в седло. Оглянувшись, чтобы убедиться, что остальные люди, сопровождавшие его, были готовы, он поднял руку и махнул ею вперед, и они выехали из лагеря инженерного отряда на дорогу, которая шла вверх по течению реки в том направлении, в котором свернул Орфит.

Макрон стремился как можно быстрее догнать обозный поезд, и он вел турму изо всех сил, чередуя устойчивый галоп с часом или около того, пока люди выпасывали лошадей, чтобы те немного могли отдохнуть. Тропа шла недалеко от берега на несколько километров, прежде чем река вошла в ущелье, и маршрут резко повернул в сторону, следуя по дну долины, поднимающейся в горы. К ночи они прошли не менее 16 км по подсчетам Макрона, свернули с дороги и вышли на опушку леса на ночь на случай, если враг наблюдал за дорогой с высоты. Он не разрешал разводить огонь, и мужчины съели твердый хлеб и соленую баранину, прежде чем срубить с деревьев ветки для своего ночлега и накрыться сагумами, чтобы заснуть. Лошади были привязаны на небольшой поляне, достаточно большой, чтобы можно было пастись. С наступлением темноты Макрон первым принял деружство, охраняя лошадей, в то время как один из ауксиллариев забрался на дерево, наблюдая за дорогой.

Он все еще беспокоился по поводу роли, которую отводил ему командующий. Орфит скорее всего будет возражать, даже если он ничего и не мог поделать с полномочиями Макрона над ним, и перспектива командовать обозом, имея дело с обиженным вышестоящим подчиненным, беспокоила его. Что еще хуже, как только обоз снова присоединится к основной колонне, Орфит восстановит полномочия своего более старшего звания и вполне может воспользоваться этим, чтобы отомстить за свое унижение. Возможно, не только во время этой кампании, но и всякий раз, когда их пути будут пересекаться в будущем.

— Черт, — Макрон плотнее накинул плащ на плечи. Это была холодная ночь, и стальной отблеск лунного света только усиливал холод. Ему очень хотелось снова оказаться в теплой постели, прижатым к телу Петронеллы, и он обнаружил, что тоскует по тому дню, когда он уволится из армии, чтобы провести с ней остаток своей жизни.

— О чем, черт возьми, я думаю? — пробормотал он про себя. — Я долбанный солдат, а не какой-то старый пердун, проводящий дни в безделии и догадках о том, сколько ему еще осталось на этом свете.

Но он не мог избавиться от этого желания комфорта и женского присутствия, ожидавшихся с началом новой жизни с его новоиспеченной женой. Конечно, у него было много друзей в армии, многие из которых были почти как семья, насколько это было возможно, но почти все они были уже мертвы или давно на пенсии. Он достаточно хорошо ладил с другими центурионами преторианской когорты, но только Катон остался с прежних времен из Второго легиона на границе с Германией и вторжения в Британию. Возможно, этот интересный факт был доказательством того, что Макрон достаточно долго уже испытывал судьбу. Даже Фортуне он мог, наконец, надоесть настолько, чтобы она позволила ему погибнуть на поле битвы, или истощиться от болезни, или просто получить удар в спину на какой-нибудь темной улице в Тарсе или Риме. Он почувствовал на себе холодную руку смерти и понял, что еще больше хочет жить и провести эту жизнь с Петронеллой.

Ветка сломалась где-то на полпути, и Макрон в мгновение ока вскочил на ноги с обнаженным мечом, пока его глаза искали тени в поисках каких-либо признаков опасности. Что-то пошевелилось, и он пригнулся, мышцы напряглись и были готовы броситься в атаку. Затем олень осторожно пересек край поляны, остановился и посмотрел прямо на него, прежде чем скрыться из виду. Макрон глубоко вздохнул и вложил свой меч в ножны.

— Я определенно старею для этого…

На следующее утро они возобновили путь, преследуя обозный поезд. Маршрут вел по склону в конце долины, когда из железно-серых облаков пошел мелкий дождь. Здесь они наткнулись на троих солдат, которые ремонтировали фургон со сломанной осью. Сплошные колеса были сняты и лежали на обочине пути, где были сложены разгруженные сети с кормом и мешки с зерном. Группа волов жевала траву, растущую на склоне, и спокойно смотрела вверх на звук приближающихся всадников. Задняя часть вагона опиралась на деревянные пни, и на место была поставлена ​​новая ось. Когда Макрон подъезжал, люди поднимали одно из колес, готовые заменить его. Они остановили свою работу, и коренастый погонщик поднял руку в знак приветствия.

— Тебя оставили позади, чтобы разобраться с этим? — спросил Макрон.

— Все, верно. — Погонщик говорил с резким акцентом римской Субурры. — Префект сказал нам разобраться и наверстать их в пути, насколько это возможно.

— Немного рискованно, делать это на территории повстанцев.

— Это то, что я сказал ему, господин. — «Оставьте нам достаточно людей, чтобы мы были в безопасности», — сказал я. — Но он просто уехал и оставил нас на обочине дороги. Ублюдочные сопливые офицеры… не хотел вас оскорбить, господин.

— Никаких обид. Я честно поднялся из рядовых по служебной лестнице. Хорошо, давай разберемся с тобой.

Макрон приказал своим людям спешиться, и часть ауксиллариев помогла заменить колеса и поднять телегу, в то время как погонщик забивал стержни. Когда фургон перезагружали, он спросил: — Как давно вас тут бросили?

Погонщик расслабил живот и потер спину. — О, это было вчера около полудня. Трудно сказать точно из-за долбанных облаков. Но примерно тогда.

Макрон быстро подсчитал. — Если мы будем усердно скакать, мы должны догнать их до наступления темноты.

— Что ж, звучит неплохо для вас, — сказал погонщик с ноткой горечи. — Для меня и двух моих парней это займет больше времени. И мы будем легкой добычей для любых повстанцев.

— Без сомнения. — Макрон повернулся к Спатосу. — Декурион, пусть десять человек будут сопровождать фургон. С остальными мы поедем дальше. Вперед. В путь!

Погонщик встал между Макроном и его лошадью и взял его за руку. — Спасибо, господин.

Макрон ответил коротким кивком. — Просто верни свой фургон к остальному обозному поезду как можно быстрее, а?

— Мы сделаем все, что в наших силах, господин. Да благословят тебя боги.

Макрон почувствовал легкое замешательство от назойливой благодарности мужчины. — Ну все, хватит такого рода вещей.

Он поднял руку и подошел, чтобы взобраться на лошадь, прежде чем устроиться в седле и взяться за поводья. — Отряд! Вперед!

Перейдя на легкую рысь, он двинулся по дороге, и за короткое время они поднялись намного дальше фургона, который, казалось, полз. Изрезанная колеями дорога вскоре превратилась в не более чем колею, выходя на плато. Вдалеке, примерно в двух милях впереди, Макрон мог разглядеть еще одно доказательство того, что обозный поезд шел именно этим путем. Горстка отдельных солдат пробивалась по дороге.

— Отставшие? — предположил декурион Спатос.

— Похоже на то, — ответил Макрон. Если они были людьми из сирийской когорты, то это было плохим показателем, если они отстали от когорты, пройдя лишь до сюда, прежде чем отвалиться от темпа марша. «Префект Орфит не должен был этого терпеть», — подумал он. Он бы точно не стал.

Когда они догнали мужчин, пейзаж изменился. Деревьев было немного, а ровный пейзаж в основном был усыпан кустарником и камнями. Прохладный ветер подул на плато, когда пошел сильный дождь, жгучие капли почти горизонтально попадали на обнаженную плоть, под плащами и за гривами лошадей. Макрон не стал останавливаться из-за отставших из сирийской когорты, но, проезжая мимо, бросил на них иссушающе презрительный взгляд, игнорируя тех, кто умолял о помощи. Некоторые, как он заметил, уже отказались от части своего снаряжения, и им будет преподан отрезвляющий урок, когда они догонят свою когорту и им будут предъявлены соответствующие обвинения. Макрон решил, что поговорит с Орфитом наедине по этому поводу, когда доберется до обозного поезда. Это было неприемлемо. Даже во вспомогательном подразделении.

Когда они достигли дальнего конца плато, Макрон увидел, что тропа спускается в другую долину, плавно изгибаясь на несколько км в направлении реки, прежде чем исчезнуть за краем нескольких скал. И там, через полтора километра вниз по склону, он увидел обозный поезд, остановившийся у развилки дороги. Маршрут налево проходил через брешь в гребне, которая шла вдоль края долины, и, насколько Макрон мог сообразить на основании его воспоминаний о местности, казалась наиболее прямым путем к реке и, предположительно, к броду. Об этом сообщил Орфит. Так почему же остановился обоз? Еще более загадочным было то, что не было никаких признаков сирийской когорты, кроме двух полуцентурий, охранявших каждый конец вереницы повозок, а также горстки отставших, которые видимо изо всех сил старались догнать когорту. — Во имя Плутона, где остальные сирийцы? — поинтересовался Макрон.

— Я думал, что он должен был найти самый быстрый способ перебраться через реку, — сказал Спатос.

— Должен был, — ответил Макрон, прежде чем наброситься на опциона Фокия. — Это то, что он сказал тебе, верно?

— Да, господин.

— Тогда почему, во имя Дискордии, он не идет к долбанной реке?

Фокий беспомощно покачал головой. — Понятия не имею, господин.

Макрон фыркнул от разочарования. — Мне нужно разобраться в этом, прежде чем какой-нибудь дурак причинит еще больше вреда.

Когда всадники спустились в долину, ветер стих, и дождь прекратился. Деревья густо росли по обеим сторонам, и состояние трассы неуклонно улучшалось. Макрон почувствовал, как его настроение начало падать, пока они неслись вниз. Он был рад, что обнаружил обозный поезд целым и невредимым, но был уверен, что что-то не так. Ему нужно было как можно быстрее выследить Орфита.

Он увеличил темп до галопа, продолжая скакать по дороге во главе своих людей. Когда они добрались до сирийцев, стоявших на страже позади багажного поезда, он остановился и повернулся к Фокию.

— Как зовут ответственного опциона?

Фокий взглянул на ауксиллариев, которых едва было тридцать, выстроившихся в линию через дорогу. — Лецин, господин.

Макрон подвел лошадь к человеку, о котором шла речь. — Опцион Лецин?

— Да, господин, — ответил младший офицер со свежим лицом.

— Почему остановился обозный поезд?

— Приказ префекта, господин.

— А где сам префект Орфит? — с нетерпением спросил Макрон. — Где остальная когорта?

Опцион повернулся и указал на скалы. — Он повел остальных парней в том направлении, господин.

— Почему?

— Дальше в долине есть лагерь повстанцев. Орфит хочет атаковать его.

Макрон застонал. — Вот дерьмо.

Он закрыл рот и сжал губы в тонкую линию, быстро подумав. «Орфиту не следовало оставлять обоз так плохо защищенным, как бы ни было соблазнительно нанести неожиданный удар по врагу. Его единственной обязанностью было выполнить приказ, который Корбулон оставил ему, когда основная часть колонны двинулась на Тапсис». Он вытянул шею и оглядел долину. Именно тогда он увидел их, группу всадников на горизонте, наблюдающих за ними. Отвратительный страх наполнил его внутренности, и он быстро повернулся к Лецину.

— Мы должны переправить фургоны через реку.

— Но приказ префекта был таким…

— К черту префекта, теперь командую я. По приказу Корбулона. Я хочу, чтобы фургоны развернулись и двинулись по дороге, ведущей к реке. Начни с ближайшего из них. Фокий!

— Господин?

— Ты поедешь по колонне и прикажешь каждому погонщику повернуть свою повозку и поехать по другой развилке. Выполнять!

Он натянул поводья, чтобы направить свою лошадь к Спатосу и его оставшимся людям. — Сбросить седельные сумки и приготовить оружие, парни. Нам предстоит драка!

Прищелкнув пятками лошадь вперед, Макрон свернул с дороги и поскакал вдоль обозного поезда слева от него, в то время как стволы деревьев проносились примерно в двадцати футах справа от него. Когда он скакал, он заметил, что фургоны с припасами все еще находились в тылу колонны и что осадные орудия были загружены в передние фургоны. Он также видел, как возницы фургонов и их команды наблюдают за проносящимися мимо лошадьми, и задавался вопросом, знают ли они, в какой опасности они могут оказаться. Несомненно, они верили, что карательная экспедиция в Тапсис быстро закончится, и они получат неплохую прибыль от их контрактов на обеспечение солдат Корбулона. Вместо этого они сидели без дела в течение многих дней, а теперь были ужасно уязвимы для нападения повстанцев. Он не мог не задаться вопросом, были ли они больше озабочены перспективой остаться ни с чем, чем угрозой, исходящей от врага.

Остаток центурии, оставленный Орфитом, шел в передней части обоза, и Макрон снова остановил турму, чтобы расспросить ее командира.

— Твое имя?

— Центурион Мардоний, шестая центурия, Четвертая сирийская вспом…

— Мардоний, — перебил его Макрон. — Что тут происходит? Твой опцион говорит, что префект повел остальную когорту атаковать лагерь повстанцев.

— Да, господин. — Мардоний повернулся и указал на скалы, где дорога сворачивала из поля зрения. — Недалеко отсюда, господин. По словам Термона, шесть километров или около того.

— Термон? Кто это?

— Проводник, господин. Это он рассказал префекту о броде. Он вел разведку вверх по течению, когда увидел группу повстанцев и последовал за ними достаточно далеко, чтобы увидеть их лагерь. Затем он доложил Орфиту, а тот приказал когорте продвигаться и уничтожить.

— Полагаю, префект просто поверил ему на слово, — категорично сказал Макрон. — Так почему же обозный поезд не свернул на брод? Что делает Орфит?

— Термон доложил о вражеском лагере, прежде чем мы добрались до развилки, господин. Он также сказал, что сразу за ним есть еще один брод. Более безопасный переход, учитывая недавние дожди. Он сказал, что использовать упомянутый им переход может быть опасно. Поэтому префект приказал, чтобы обоз оставался на той же дороге, а затем остановил его, прежде чем мы достигли скал, пока он увел остальную когорту вперед, — объяснил Мардоний. — Он сказал, что отдаст приказ продолжить наступление, как только лагерь повстанцев будет взят штурмом.

— Он доверчивый человек, ваш префект.

— Кажется, не было никаких причин не доверять проводнику, господин. Он один из нас.

— Что ты имеешь в виду?

— Ветеран. Легионер в отставке.

— И вы ему поверили?

— Не было причин не делать этого, господин. Вы можете забрать человека из армии, но, как говорится, вы не можете забрать армию из человека.

— Я займусь этим Термоном позже, — сказал Макрон. — А пока разворачивай фургоны и направляйся к первоначальному броду.

Мардоний нахмурился. — Это не то, что приказал префект, господин.

— Неважно, что он тебе сказал. Командующий Корбулон поставил меня командовать обозом.

Мардоний сомневался.

— Ради всех богов, — прорычал Макрон, открывая сумку и вынимая полномочия Корбулона, сунув его другому офицеру. — Прочитай это.

Мардоний шагнул вперед и осмотрел восковую табличку и печать.

— Выглядит достаточно достоверно. Я поверну фургоны.

— Другое дело! Как только они начнут двигаться, жестко гони их и как можно быстрее доберись до брода и реки.

— Да, господин — Мардоний хотел отвернуться, но Макрон остановил его.

— Еще кое-что. Приготовь своих людей прикрыть заднюю часть багажного поезда.

Мардоний приподнял бровь. — Ты думаешь, что кто-то планирует напасть на нас?

— Лучше перестраховаться, чем облажаться по-полной, — ответил Макрон. — Пошевеливайся.

Когда центурион подбежал к ведущим фургонам, чтобы отдать приказ развернуться, Макрон повернул свою лошадь к скалам и пустил ее в галоп, приказав Спатосу и его людям следовать за ним. Он взглянул на гребень, где вдалеке увидел всадников, но они исчезли, и это усиливало его растущее беспокойство. Следуя по изгибу дороги, проходящей у подножия скал, ему пришло в голову, что если обозный поезд собирался попасть в засаду где-нибудь, то именно здесь он был бы наиболее уязвим. Горстка людей на высотах могла бы безнаказанно скатывать с них валуны или стрелять огненными стрелами. К счастью, префект остановил повозки еще до того, как они дошли до точки потенциальной бойни.

Далее за скалами долина начинала переходить в холмистую местность, поросшую кедровыми рощами и выступами других скал, через которые вилась дорога. С небольшой высоты Макрон смог разглядеть сирийскую вспомогательную когорту, марширующую чуть более чем на полтора километра впереди, и не более чем на 800 метров дальше располагался лагерь повстанцев. Он ожидал увидеть обычное импровизированное оборонительное сооружение, построенное нерегулярными бойцами, и был удивлен, увидев укрепленную позицию на гребне небольшого холма. Лагерь окружал частокол, за которым было построено около двадцати круглых хижин. Он даже мог различить фигуры защитников, которых было слишком мало, чтобы устоять против Орфита и его ауксиллариев. «Возможно, я неправильно оценил ситуацию», — подумал Макро. «Возможно, перспектива быть ответственным за обозный поезд заставляла меня излишне беспокоиться».

Он продолжил путь галопом, стремясь догнать сирийцев и разрешить ожидаемую конфронтацию с Орфитом. Вскоре он потерял из виду когорту и вражеский лагерь, и после этого видел их лишь мельком сквозь деревья, и когда дорога проходила по возвышенности. Затем, когда он выезжал из густой полосы кедровых деревьев, ему открылся более четкий вид на сцену всего происходящего в четырехстах метрах, когда когорта выстроилась в линию прямо за пределами досягаемости выстрела из лагеря. Повстанцы что-то дерзко улюлюкали и размахивали оружием из-за частокола. Макрон подсчитал, что их было не больше двадцати. Они не могли надеяться долго держаться против вспомогательных войск, и вскоре должны были расплатиться за свое неповиновение своими жизнями.

Префект Орфит сидел на своей лошади рядом со штабной группой, руководя приготовлениями к атаке, а Макрон повел своих людей по открытой местности к нему. Когда они узнали о приближении всадников, Орфит и его центурионы повернулись, чтобы посмотреть, как и некоторые из солдат, пока их опционы не прикрикнули на них смотреть лицом вперед.

— Да ведь это же центурион Макрон, — кивком приветствовал его Орфит. — Что, черт возьми, привело тебя сюда? Как оказалось, ты как раз успел вовремя стать свидетелем разрушения этого гнезда повстанцев. Надеюсь, тебе понравится зрелище, и Корбулону тоже, когда ты ему доложишь.

Макрон оглядел мужчин вокруг префекта. — Кто из вас Термон?

— Его здесь нет, — ответил Орфит. — Он ведет разведку дальше на местности, на случай, если там прячется еще какой-нибудь враг, у которого может возникнуть соблазн вмешаться в нашу атаку на их лагерь.

— Разведку? Надеюсь, ты прав, господин. Но я не уверен, что мы снова увидимся с Термоном.

— Почему? — на лице префекта промелькнуло подозрение. — Что ты имеешь в виду?

Макрон не хотел отвлекаться на этот вопрос. Позже будет время заняться проводником. Не было простого способа объявить цель своего присутствия, поэтому он просто вытащил свои полномочия и передал их. — От полководца, господин.

Орфит открыл восковую табличку и быстро прочитал содержимое, затем снова в более размеренном темпе, пока его лицо не застыло в хмуром изваянии. Он закрыл ее и посмотрел на Макрона, возвращая тому документ.

— Тебя ставят во главе моей когорты? Тебя?

— Да, господин.

— Но ты же долбанный центурион. Такого не может быть.

— Тем не менее, таковы приказы командующего, господин. Это может подтвердить опцион Фокий.

Орфит взглянул на опциона. — Это правда?

— Да, господин, — неловко ответил Фокий. — Он лично попросил меня подтвердить.

— Это сраное позорище, — покачал головой Орфит. — Я протестую. Я сообщу об этом самому императору.

— Сделай это, если желаешь, господин, но тем временем мы оба служим под командованием полководца Корбулона и обязаны подчиняться его приказам. Поэтому я беру когорту под свое командование.

— Нет … нет. Я отказываюсь ее передать.

— Господин, сейчас нет на это времени. Ты можешь подать жалобу позже, но с этого момента ты и твоя когорта под моим командованием.

Орфит впился взглядом, а затем рассмеялся. — Неслыханно!

Макрон откашлялся и заговорил громко и четко, чтобы его слышала вся когорта. — Я центурион Луций Корнелий Макрон. По приказу командующего Корбулона я теперь ваш командир. Декурион Спатос!

— Господин!

— Пусть двое из твоих людей сопроводят префекта обратно к обозному поезду.

Когда Спатос выбрал своих людей, и они двинулись вперед, Макрон тихо заговорил с Орфитом. — Пожалуйста, иди тихо, господин. Или я прикажу привязать тебе руки к седлу и заткнуть тебе рот.

Челюсть префекта яростно дрогнула, прежде чем он ответил сквозь стиснутые зубы. — Меня не волнует, сколько это займет времени, но ты заплатишь за это, Макрон. Никому, кто так меня унижает, не сойдет такое с рук. Клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим.

Макрон кивнул двум кавалеристам. — Уведите его отсюда.

Сидя неподвижно в седле, Орфит натянул поводья и пустил лошадь рысью, направляясь к дороге. Его сопровождающие поспешили за ним и заняли места по обе стороны. Макрон облегченно вздохнул, а затем обратил внимание на лагерь повстанцев. Крики стихли, и за частоколом остался только один человек. У него был штандарт, которым он медленно качал из стороны в сторону, так что красная лента, прикрепленная к хвосту красного льва, колыхалась на легком ветру, дующем с холмов. Затем он повернулся и исчез из поля зрения.

— Что теперь? — пробормотал Макрон.

Ответом на его вопрос стал слабый топот копыт, и опцион в крайнем правом углу строя ауксиллариев крикнул: — Они сбегают!

Макрон повернулся, чтобы посмотреть. Сначала он ничего не увидел. Затем знамя показалось за склоном ниже лагеря, за ним последовала группа всадников, скакавших к дороге, а затем улепетывающих по ней, прочь от римлян.

— Могу я догнать ублюдков, господин? — резво спросил Спатос.

— Нет, — ответил Макрон. — Их лошади свежие. Вы их никогда не поймаете. Нам придется отпустить их ради…

Его прервал слабый звук рога позади них, и он натянул поводья, чтобы повернуть лошадь навстречу звуку. — Это из обозного поезда.

Опцион Фокий посмотрел на него. — Что случилось, господин?

— Откуда мне знать, черт бы тебя опять побрал? — рявкнул Макрон. Он резко вздохнул и выкрикнул свои приказы. — Четвертая сирийская! Стройся в колонну на дороге! Быстрее! Спатос, возьми своих людей и возвращайся и сообщай о том, что ты видишь. Ах да, и приглядывай за Орфитом, когда догонишь его.

— Да, господин! — Спатос развернул своих людей, и турма помчалась назад по дороге к скалам.

Когда ауксилларии двинулись обратно к дороге, Макрон осмотрел долину и увидел, что за ними наблюдает группа всадников на гребне, недалеко от того места, где он видел предыдущую группу. «Те же люди», — рассудил он. Но больше никого не было, и единственным признаком беды был как бы случайный зов далекого рожка. У него не было характерного плоского рева римского инструмента, и это заставляло его опасаться худшего. Когда когорта была готова, у него возникло искушение отдать приказ пойти вверх на сближение, но необходимость вернуться к обозному поезду перевесила незначительное преимущество нахождения в плотном строю в случае внезапной засады.

— Четвертая сирийская… быстрым шагом вперед!

Они двинулись в путь, быстро возвращаясь к скалам, с Макроном во главе колонны, постоянно осматривающим деревья на предмет каких-либо признаков опасности, в беспокойстве о судьбе обоза. Они прошли почти два километра, когда он увидел Спатоса и его людей, вместе с Орфитом, которые скакали к ним. Позади темный столб дыма размазал серое небо за скалами. Все оставшиеся сомнения, имевшиеся до этого у Макрона по поводу ловушки, расставленной для префекта Орфита, рассеялись и умерли в тот момент. Мятежник, изображающий из себя проводника, отлично выполнил свою роль, уведя большую часть когорты и оставив повозки и их драгоценное содержимое уязвимыми для внезапной атаки. Макрон поклялся себе, что если они когда-нибудь схватят проводника и будет доказано, что он когда-то действительно был римским солдатом, то Термон умрет медленной смертью, достойной таких предателей.

— Продолжать марш! — крикнул он центуриону, возглавлявшему первую центурию когорты, а затем прищелкнул своего коня вперед, чтобы перехватить Спатоса. Они встретились на возвышении в вихре пыли, которую подняли лошади. Тут же декурион ткнул рукой в ​​сторону обоза. — На нас напали, господин! Их сотни!

— Сколько? — потребовал ответа Макрон. — Успокойся, парень! Во сколько ты оцениваешь их количество?

Спатос глубоко вздохнул, быстро подумав. — Не больше тысячи.

Орфит двинул лошадь вперед, обращаясь к Макрону. — Ты был прав, центурион. Я был обманут. Я…

— Оставь это на потом, господин. — Макрон снова повернулся к Спатосу.

— Есть кавалерия?

— Немного, наверное, пятьдесят конников. Остальные — пехота.

— Есть парфяне? Или регулярные части?

Спатос покачал головой. — Я никого подобного не увидел.

— Это хотя бы то, за что нам стоит быть благодарными. Какой ущерб на данный момент?

— Несколько фургонов горят. Большинство возниц и их помощников бросили остальные. Некоторые из них сражались бок о бок с группами ауксиллариев, но не многие из них остались вживых, насколько я могу понять.

— Ясно. — Макрон быстро обдумал то, что ему сказали. — Слушай, тебе нужно вернуться туда и сделать все возможное, чтобы сорвать атаку.

Глаза Спатоса тревожно расширились. — Что именно? С двадцатью солдатами? Нас сразу убьют, господин.

— Нет, если ты продолжишь двигаться. Атакуйте вдоль всей линии телег, сверху вниз. Зацепите столько врагов, сколько сможете, но не останавливайтесь и не застревайте в рукопашной, иначе вам конец. Вы должны отвлечь их на время, достаточное для прибытия сирийцев. Ты понимаешь?

Это был суровый приказ, и шансы на гибель македонских кавалеристов были огромны. Но это была необходимая жертва, и декурион мрачно кивнул. — Я понимаю, господин.

— Тогда да пребудут с тобой боги, мой друг. Выполнять!

Спатос повернулся к своим людям. — Давайте, парни! Рим достаточно долго нам платил. Пришло время отработать все это серебро! Ко мне!

Орфит помедлил мгновение, затем развернул лошадь и поскакал вслед за остальными. Спатос ускорил шаг в галоп, и его люди последовали за ним рваной колонной, направляясь к битве, которую они не могли выиграть. Макрон мельком взглянул на них, а затем поспешил обратно к сирийцам.

— Увеличьте темп, ребята! От этого зависят жизни наших товарищей!

Он повел лошадь быстрым шагом вперед, и ауксиларили удлинили шаг, чтобы быстрее добраться от скал. К этому времени в небо поднималось уже несколько столбов дыма, и темная пелена нависала над долиной на противоположной стороне скалистых утесов. Следуя по изгибу подножия скал, они ясно слышали звуки борьбы: резкие звуки рогов, хоры боевых кличей повстанцев, потрескивание и глухой рев пламени.

Впереди долина снова начала открываться, и Макрон увидел горящие повозки, ближайшие к нему, а те, что находились подальше, были еще неповрежденными и все еще в упряжке. Сзади образовалась брешь, где повернутые телеги направлялись к развилке, ведущей к переправе через реку. Вокруг обозного поезда толпились сотни мужчин, одетых в меха, с разными шлемами, нагрудниками и оружием. Турма Спатоса, в том числе Орфит, ринулась обратно по обе стороны дороги, все еще ведомая декурионом с фронта. Макрон нахмурился. Не было и следа вражеских всадников, о которых незадолго до этого сообщил Спатос.

Грохот и громкий треск, за которым последовал крик тревоги, раздался сзади, и Макрон повернулся, когда валун и ливень из более мелких камней и рыхлой почвы обрушились на ведущие ряды сирийской когорты, сокрушившие двух ауксиллариев. Ближайшие люди в шоке отшатнулись, и вся колонна остановилась.

— Смотрите! — крикнул голос, когда еще один, меньший по размеру камень упал с вершины утеса, и на этот раз у людей было достаточно предупреждений, чтобы разбежаться с его пути, когда он упал на дорогу. По мере того, как с обрыва падали новые камни разного размера, Макрон напряг шею, чтобы посмотреть вверх, и увидел фигуру высоко наверху, направляющую командами своих людей, скрывающихся из виду. Дернув поводья, он направил лошадь подальше от скал на открытую местность у дороги. Другой валун сбил трех солдат из одной из других центурий, которые не смогли среагировать достаточно быстро, поскольку он отклонился от траектории, отскочив от пригорка, и унес их прочь.

— Сойдите с долбанной дороги! — проревел Макрон. — С дороги, дураки!

Его приказу вторили центурионы и опционы, когда ауксилларии побежали от обрушившихся на них валунов. Макрон увидел по крайней мере десять тел в вихрях пыли, поверженных под ударами камней. К счастью, никто больше не был раздавлен, но реальный эффект был в другом — когорта была остановлена ​​и теперь дезорганизованной массой отступала от дороги.

Он указал на знаменосца. — Садись на меня и держи эту штуку как можно выше…. Четвертая сирийская! Перестроиться! Стройся за штандартом. Быстро, парни!

Осыпаемые приказами и проклятиями своих офицеров, ауксилларии снова начали формироваться по своим центуриям, многие люди с тревогой наблюдали, как падают новые камни. Но теперь они были вне зоны досягаемости, и как только мятежник, которого Макрон увидел ранее, понял, что потерь больше не было, он отдал приказ своим людям и скрылся из виду. Освободившись от страха быть раздавленными валунами, ауксилларии заняли свои места, хотя Макрон видел, что многие из них все еще были потрясены атакой.

Когда последние несколько человек встали в строй, он спокойно отдал приказ возобновить наступление, и колонна продолжила движение вперед, направляясь к горящим фургонам во главе обозного поезда. Лишь горстка мятежников осталась поблизости, грабя тела ауксиллариев и погонщиков и бросаясь к горящим фургонам, чтобы схватить все, что могло представлять ценность. Но как только они заметили приближение остальной когорты, они повернулись и побежали догонять своих товарищей, нападая на другие повозки и используя факелы, чтобы поджечь их.

Макрон миновал первое из тел, лежащих в высокой траве по обе стороны дороги, повстанцев и ауксиллариев с кровавыми ранами. Многие были живы, и в то время как повстанцы пытались убраться с пути приближающейся когорты, сирийские же раненые умоляли их о помощи.

— Оставьте их! — закричал Макрон, когда ауксилларий из первой центурии вышел из строя и бросился на помощь одному из своих товарищей. — Вернись в строй!

Некогда было останавливаться. Уничтожение багажного поезда необходимо было остановить. Он взглянул на ближайшую горящую повозку и среди голодного оранжевого пламени выделил раму онагра. Он почувствовал свинцовую тяжесть отчаяния при виде этого зрелища. От осадного поезда почти ничего не останется, даже если им удастся отбросить мятежников. А это будет означать, что Корбулон больше не сможет пробить брешь в стенах Тапсиса, чтобы его люди могли атаковать. Вместо этого он будет вынужден отказаться от осады или провести ближайшие зимние месяцы под стенами, голодом принуждая мятежный город к капитуляции.

Они приближались к массе повстанцев, окружавших уцелевшие повозки, и некоторые из их лидеров пытались выстроить своих людей в подобие линейного фронта, чтобы противостоять угрозе. Макрон приблизился к врагу на расстояние ста шагов, и в его направлении не было выпущено ни одной стрелы или рогатки. Затем он остановил когорту и приказал им выстроиться в линию через дорогу, в этот момент Спатос, Орфит и десять оставшихся всадников выскочили из роя повстанцев и поскакали, чтобы присоединиться к сирийцам. Макрон увидел, что их лошади тяжело дышат, и приказал им выстроиться позади вспомогательной пехоты, чтобы действовать в качестве последнего резерва. Опционы высчитывали темп, пока центурии чередоваяясь, поворачивали налево и направо. В центре осталась брешь, достаточно широкая, чтобы не соприкасаться с горящими фургонами. Когда последний человек занял позицию, Макрон занял свое место возле штабной группы. Он было подумал о том, чтобы спешиться, чтобы сразиться бок о бок со своими людьми, но он знал, что его место — в седле, где он мог наблюдать за происходящим и мог контролировать ход боя ауксиллариев.

— Четвертая сирийская! Мечи из ножен!

Послышался рваный скрежет и звон, пока ауксилларии вынимали свои гладии из ножен и держа их на уровне пояса, острия выступали перед линией овальных щитов, как стальные зубы. Ближайший из повстанцев замолчал при виде этого зрелища, и в этой части поля битвы воцарилась тишина, когда Макрон вытащил свой гладий и на мгновение высоко поднял его, прежде чем указать им на врага. — Наступать!

Пять центурий продвигались вперед, а опционы выкрикивали темп, выставляя свои жезлы, чтобы поддерживать линию. Глубиной в четыре человека, строй катился вперед, и лидеры повстанцев кричали своим последователям готовиться, толкая вперед тех, кто слишком нервничал или был ошеломлен перспективой кровавой битвы, чтобы достаточно быстро откликнуться на их приказы. Вскоре грубое подобие строя было готово встретить сирийцев.

С седла Макрон мог видеть, что происходит далее за врагами. Примерно в миле дальше двигалась последняя треть обозного поезда, которую прикрывали выжившие из шестой центурии и экипажи повозок, которые вооружились любым оружием, которое оказалось под рукой. Между двумя римскими отрядами другие повстанцы занимались грабежом брошенных повозок и отцепляли тягловых животных, прежде чем погнать их к ближайшим деревьям. Люди с факелами переходили от фургона к фургону, поджигая его содержимое, и в воздух поднимались новые столбы дыма. Макрон почувствовал тошноту, когда он наблюдал, как осадный поезд сгорает в огне. Теперь можно было спасти только то, что осталось от припасов.

Разрыв между двумя линиями сократился, и он мог видеть, как ауксилларии инстинктивно сгорбились за своими щитами, приближаясь к врагу. Один из повстанцев громко вскрикнул, поднял метательное копье и метнул его в римлян. Острие отскочило от щита и касательно задело бедро соседнего ауксиллария. Он ненадолго замедлился, прежде чем продолжить движение, кровь текла по его ноге. Было выпущено еще несколько копий, и двое сирийцев упали, их места поспешно заняли идущие позади них люди. В последний момент некоторые из наиболее отважных повстанцев с дикими криками ринулись вперед и бросились на линию римских щитов с серией глухих ударов. Больше не было необходимости поддерживать жесткую линию, да и это было невозможно, и опционы отступили за свой строй, чтобы убедиться, что никто из людей не пытался отступить, поскольку интенсивность событий начала нервировать наиболее обеспокоенных среди них.

Как всегда, безудержный пыл нерегулярных войск не мог сравниться с тренировкой и боевой тактикой даже вспомогательного подразделения, такого как Четвертая сирийская, и короткие гладии начали свою смертоносную работу в плотном строю тел вдоль линии боя. Различные копья, длинные мечи и дубины повстанцев было трудно эффективно использовать, и вскоре римская линия продолжила неуклонное продвижение вперед, оставляя за собой множество павших людей, раненых добивали задние ряды ауксиллариев, когда они проходили над ними. Несколько сирийцев также были убиты или ранены, и те, кто мог самостоятельно двигаться, следовали за ними, как могли. Остальным пришлось остаться позади, где они лежали, в надежде, что их товарищи вернутся за ними после окончания боя.

Довольно быстро боевой настрой противника дрогнул, когда его стали безжалостно теснить и крушить. Макрон увидел, как первые повстанцы начали выпадать из задних рядов, затем другие повернулись и начали отступать. Вдруг один человек перешел на бег, и сразу же другие последовали его примеру, а затем целые участки боевой линии мятежников отделились и обратились в бегство от вспомогательной когорты.

— Они бегут, ребята! — закричал Макрон, размахивая мечом. — Продолжать наступление! Отогнать ублюдков!

Когорта продвигалась вперед быстрее, и вот уже последний из повстанцев, все еще готовый стоять и сражаться, был сокрушен, получив удар гладия сбоку. Его тело дернулось, когда лезвие вырвалось наружу, и он рухнул на колени, и его ударили ногой по спине, когда римская линия прошла над ним. Они двинулись по открытой местности без какого-либо дальнейшего сопротивления, миновав первый из фургонов, который еще не был подожжен, хотя мулы были убиты прямо в их ярмах, так как уже не оставалось времени их отогнать. Чуть поодаль Макрон мог видеть, что некоторые из повозок все еще были с выжившими животными. Он проехал позади когорты к центурии, ближайшей к дороге, затем остановил ее и приказал центуриону распределить людей по каждой неповрежденной повозке с запряженными животными, мимо которых они проезжали, и проинструктировал их повернуть повозки, чтобы следовать за когортой к развилке дорог.

Основная масса повстанческих сил, все еще не оправившаяся от ошеломляющей атаки со стороны ауксиллариев, отступила к подножию склона, ведущего к гребню. Со своего безопасного места они наблюдали, как римский строй проходил почти в четырехстах метрах от них. Остальные все еще пытались забрать все, что могли, из брошенных фургонов и телег, прежде чем когорта приблизилась к ним, а другие продолжали угрожать остаткам обозного поезда, остававшегося в руках римлян, пока они с грохотом катились по дороге. Макрон увидел, как лидеры повстанцев, ехавшие впереди основных сил, собирали своих людей для новой атаки.

— Господин! Позади нас! — закричал Спатос.

Макрон повернулся в седле и оглянулся. Большая группа всадников спускалась по крутому склону у скал. Видимо те самые люди, которые обрушивали валуны на сирийскую когорту. Макрон понял, что их было не менее пятидесяти, более чем достаточно, чтобы представлять реальную угрозу для когорты в ее нынешнем составе. Если повезет, им не удастся спуститься достаточно быстро, чтобы вступить в бой, прежде чем люди Макрона достигнут безопасного ущелья. Строй выполнил свою задачу, и когорте нужно было двигаться быстрее, чтобы защитить то, что осталось от обоза.

— Четвертая сирийская! Стой! — рявкнул Макрон. — Стройся в колонну!

Офицеры осознали необходимость действовать быстро и ускоряли своих людей, чтобы быстрее пересечь открытую местность, пока вспомогательные войска перестраивались за своими штандартами на небольшом расстоянии от дороги. Макрон приказал Спатосу и остальным всадникам выстроиться позади него и направился к началу колонны. Пока они ждали завершения смены построения, Орфит придвинул своего коня ближе к Макрону.

— Это может стать одним из самых коротких сроков командования в истории Рима.

Макрон пристально посмотрел на него, но заметил мрачный юмор в лице собеседника и ответил кривой ухмылкой. — Еще рано, господин. Им пока еще не добраться до нас. Твои парни неплохо справляются.

— Они больше не мои парни, — признал Орфит. — И если они хорошо себя зарекомендовали, это все благодаря обучению, полученному от тебя в Тарсе.

Солдаты были готовы двинуться, и не было времени продолжать этот разговор. Макрон наполнил воздухом легкие и отдал приказ идти бегом. Он знал, что это утомит людей, но было жизненно важно, чтобы они приблизились к фургонам, направляющимся к переправе через реку. Воздух наполнился грохотом калиг, подбитых гвоздями и стучащих по камням и земле, ножны хлопали по бедрам на ходу. Вскоре они оставили последние горящие повозки позади, и когда они миновали те, которые все еще оставались целыми и запряженными упряжками быков или мулов, люди откалывались от строя, чтобы заставить их снова двинуться в путь. Кнуты свистели, когда ауксилларии гнали тяжелые телеги вперед, заставляя тягловых животных двигаться так быстро, как они могли, поскольку они изо всех сил старались не отставать от остальной когорты.

В сотне шагов от развилки Макрон приказал людям замедлиться, перейдя на шаг, завидев опциона Лецина и того, что осталось от его людей, которые образовали тонкую линию поперек дороги. За ними фургоны с припасами свернули направо на дорогу, ведущую к броду. Недалеко от развилки смыкались заросшие густым лесом склоны холмов. Макрон вздохнул с облегчением. Это означало бы, что когорта сможет прикрыть заднюю часть багажного поезда легче, чем на открытом пространстве.

— Ты молодец, Лецин, — сказал он. — Ты хорошо поработал, сохранив столько фургонов, сколько имеете.

Опцион вложил свой гладий в ножны и перевязывал полоской ткани свою рану на бедре. Он завязал узел перед тем, как отсалютовать. — Вы не видели моего центуриона, господин? Мардоний?

Макрон покачал головой. — Он погиб. Во главе колонны выживших не было. Теперь ты командуешь шестой центурией.

— Центурион, они снова в движении, — сказал Орфит.

Повстанцы рыхлой массой возвращались к дороге. Их лидеры кричали ободряющие призывы и размахивали оружием, в то время как рога звучали, бросая вызов римлянам. Теперь, когда у него была возможность увидеть все силы врага, Макрон понял, что быстрая оценка Спатоса была неверной. Повстанцев было не менее полутора тысяч, а может, и больше. Их было в три раза больше, чем мужчин в когорте. Он быстро огляделся, чтобы оценить ситуацию, и понял, что фургоны, управляемые ауксиллариями, не дойдут до развилки раньше врага. Повстанцев придется сдерживать достаточно долго, чтобы обоз въехал в ущелье за ​​развилкой.

— Четвертая сирийская! Стой! Налево!

Вспомогательная пехота развернулась к повстанцам, когда Макрон отдал приказ Спатосу. — Декурион, сделай все, что в твоих силах, чтобы прикрыть фургоны и обеспечить их движение.

— Да, господин.

— А что насчет меня? — спросил Орфит.

— Твой выбор, господин. Езжай со Спатосом или сражайся здесь со своими людьми.

— Иначе говоря, выбора нет, — ответил Орфит. Он перекинул ногу через луку седла, проворно спрыгнул на землю и передал поводья одному из людей Спатоса. Затем, увидев щит рядом с телом мятежника поблизости, он поднял его и проверил его вес.

— Сгодится, — пробормотал он и обнажил меч. Он обменялся кивком с Макроном, затем протолкнулся сквозь людей первой центурии и занял свое место в центре первого ряда.

— Ну, теперь, — задумчиво произнес Макрон. — У парня и впрямь железный хребет.

Один из рожков повстанцев издал громкий длинный звук, и остальные присоединились к нему. Отдельные боевые кличи врага переросли в бессвязный рев, когда повстанцы устремились по открытой местности к римлянам.

— Вы уже один раз наподдали этим ублюдкам, парни! — крикнул Макрон. — Дайте-ка им еще раз попробовать вкус римского железа, чтобы закончить нашу работу!

Вспомогательные пехотинцы приготовились встретить атаку: передняя нога впереди, задняя ступня поставлена ​​под углом, чтобы получить хороший упор для тела, а сами солдаты немного полусогнули колени, чтобы улучшить равновесие. Щиты развернулись, и промежутки между ними закрылись, так что оставалось ровно столько места, достаточного чтобы колоть своими гладиями, готовыми наносить удары по мятежникам. Макрон удовлетворенно кивнул. Ауксилларии никогда не были также хороши, как легионеры, тем более его преторианцы, но они были намного лучше, чем люди, которых он впервые встретил на тренировочном поле в Тарсе.

Мрачная тишина и спокойствие в рядах римлян редко не оказывали тревожного воздействия на врага, и Макрон мог видеть, как некоторые из повстанцев замедляются, позволяя своим более кровожадным товарищам первыми достичь сирийской стены щитов. Самый быстрый из повстанцев бросился в атаку, ударяя щитом о щит и нанося удары своим оружием. Как бы то ни было, он был быстро прикончен ауксиллариями, стоявшими по обе стороны от атакованного товарища. Все больше и больше повстанцев врезалось в когорту, пока линия сражения не стала непрерывной, и смертоносное дело рукопашного боя не началось всерьез.

Наблюдая из своего седла, Макрон почувствовал, как по его венам прокатилась горячая волна: желание броситься в бой. Если бы Катон был здесь и командовал, он бы так не колебался. Но сегодня ответственность легла на него, и он на мгновение почувствовал сочувствие к своему другу, которого так часто тяготило бремя командования. Одно дело быть офицером в первой линии боя; совсем другое — быть командиром, в руках которого находится судьба его людей.

Оглянувшись, он увидел, как позади когорты проносятся фургоны. Только последние четыре еще не дошли до развилки. Спатос и его люди, выполнив свою работу, развернулись и помчались к левому флангу, где мятежники уже начали обступать фланг в конце пятой центурии. Одного вида вспенившихся скакунов, на которых сидели окровавленные люди с длинными кавалерийскими мечами, было достаточно, чтобы повстанцы бросились бежать, и угроза открытому флангу была ликвидирована. Убедившись, что его люди держат свои позиции, Макрон прижал ладонь ко рту, чтобы убедиться, что его отчетливо слышно сквозь какофонию битвы.

— Четвертая сирийская! Приготовиться к отступлению под мой счет! — Какая-то пыль застряла у него в горле, он закашлялся, сплюнул, чтобы очистить дыхательные пути, и глубоко вздохнул. — Один! Два!

— Первый счет был указанием приготовиться, второй — отступить. Когда он крикнул, линия отошла от врага, и на мгновение образовалась брешь, прежде чем повстанцы ринулись вперед, чтобы возобновить борьбу, яростно нанося удары по щитам вспомогательной пехоты и нанося удары по любому из римских солдат, подставивших под них свои тела. По неизменному счету Макрона, когорта неуклонно отступала по развилке, а затем двинулась назад по маршруту, ведущему к броду, склоны долины смыкались с обеих сторон. Слишком поздно противник понял, что момент для закрепления победы был утерян. Их превосходящие силы больше не могли сыграть в их пользу, поскольку римские фланги были защищены густым подлеском.

По мере того, как промежуток между полосами деревьев сужался, Макрон стянул центурии с флангов, по одной за раз, пока только две центурии не протянулись между линией деревьев по обе стороны дороги. Оставив одну из высвободившихся центурий в резерве, он приказал остальным отступить на метров 800, прежде чем сформировать новую линию обороны. Когда они двинулись в путь, он обратил свое внимание на бушующую битву на узкой полоске земли между деревьями. Обе стороны были утомлены. Их удары наносились со все большим усилием, и люди явно неохотно ступали на место павшего товарища или возобновляли поединок после того, как отступили, чтобы избежать удара. Макрон решил, что пора нанести смертельный удар.

— Четвертая сирийская! Стой! Готовьтесь к атаке!

Некоторые из ауксиллариев в последних рядах посмотрели на него с удивлением и тревогой, но повиновались приказу. Он уже видел сомнение в выражениях лиц ближайших повстанцев и знал, что его инстинкт был правильным.

— В атаку!

Ауксилларии шагнули вперед, пробивая свои щитами дорогу и нанося удары по плотно сбитым телам врага. В тот момент страх повстанцев распространился по их рядам, как волна, и, как будто по одной воле, они прервали бой с сирийской когортой и отступили, быстро увеличивая разрыв между двумя сторонами. Вспомогательные пехотинцы продолжали наступать, перешагивая через лежащие перед ними тела, делая паузу, чтобы нанести удар раненым повстанцам. Макрон позволил им пройти двадцать шагов, прежде чем остановить атаку и приказать центурии, оставленной в запасе, развернуться и двинуться по дороге.

Когда звук их калиг, хрустящих о песок и утрамбованную землю, смолк, тихое спокойствие опустилось на обе противоборствующие стороны, все еще стоявшие лицом друг к другу через полосу сбитой травы, забрызганной кровью и усеянной телами и брошенными щитами. Макрон вполне ожидал, что противник протрубит в рожки и снова бросится в атаку, но они уже потеряли много людей, и в их рядах было мало решимости для продолжения битвы.

Однако у одного из их предводителей видимо все еще свербило в одном месте, и он вышел на открытое пространство, приблизившись к римской линии в пятнадцати шагах. Затем он широко раскинул руки, держа в одной руке копье, в другой — щит, бросая тем самым врагу вызов.

— Держать строй, — предупредил Макрон своих людей. — Никто не пойдет против этого ублюдка, пока я не скажу.

Мятежник направил острие копья в сторону Макрона и повторил свой вызов с явным презрением в голосе, но Макрон просто смотрел в ответ, зарычав.

— Не искушай меня…

Затем он откашлялся и крикнул хриплым голосом: — Вторая центурия, кругом и отступай!

Когда они отступили, затем сформировали колонну и двинулись прочь, Макрон приказал первой центурии тоже отступить, пока деревья не приблизились достаточно близко с обеих сторон, чтобы прикрыть их фланги. Затем они снова остановились. Но противник не попытался последовать за ними. Даже человек, бросивший вызов Макрону, не двинулся с места. Он просто стоял, глядя, как его враг уходил. Прежде чем деревья сомкнулись, Макрон бросил последний взгляд на дорогу. Горящие и брошенные фургоны выстроились в линию, тянувшуюся к далеким скалам. Повстанцы, возможно, потерпели неудачу в своих попытках уничтожить весь обоз и его эскорт, но они сильно подорвали шансы командующего Корбулона захватить Тапсис до того, как в горы придет зима.

— Первая центурия, стройся в колонну!

Шестьдесят с лишним выживших бойцов быстро перестроились из линии в колонну, прежде чем Макрон отдал приказ идти быстрым маршем по дороге. Когда Орфит проходил мимо, двое мужчин обменялись взглядами и короткими кивками в знак взаимного уважения. Префект проявил много смелости, подумал Макрон, но это мало что значит, когда ему придется отчитываться перед командующим Корбулоном за потерю осадного обоза и многих фургонов с припасами, и оба мужчины это знали.

Макрон на мгновение остался один, глядя на врага и ущерб, который он нанес. Затем он дернул поводья, осторожно развернул коня и поскакал за своими людьми.

— Ждите здесь, — приказал Хаграр, когда двое матросов съехали по трапу с борта баржи на набережную, протянувшуюся более чем на двести шагов вдоль берега Евфрата. Торговые суда всех размеров были пришвартованы к бортику причала, пока группы погрузчиков трудились, чтобы разгрузить и погрузить различные товары. На противоположной стороне набережной располагался ряд складов, примыкающих к стене города Танассур, который процветал за счет налогообложения торговли, которая протекала вверх и вниз по Евфрату, и караванов верблюдов, шедших из Селевкии на Тигре, с пряностями и шелком для рынков Римской империи.

При других обстоятельствах окружающие его виды, звуки и запахи возбудили бы чувства Катона, но он в значительной степени игнорировал их, когда ступил между парфянским аристократом и трапом для абордажа.

— Чего именно ждать?

— Инструкции от царя. Я поговорю с правителем города. Возможно, он получил инструкции от Вологеза.

— А если нет? Что тогда?

— Тогда вы будете ждать здесь, в Танассуре, пока я пошлю гонца в Ктесифон, чтобы попросить дальнейших инструкций.

— Как долго это займет?

— Максимум два дня.

Это было не так долго, как опасался Катон. — Очень хорошо.

— Вы не возражаете? — Хаграр указал на трап, и Катон отошел в сторону, позволяя парфянину сойти на берег. Он остановился на набережной, чтобы оглянуться. — У меня все еще есть ваше слово, что вы и ваши люди не покинете корабль? И не попытаетесь сбежать?

— Даю свое слово; кроме того, куда бы мы пошли? До границы сотни километров. Мы бы далеко не ушли, даже если бы попытались.

— Все-таки не сходите с корабля. Я приказал своим людям не допускать этого.

— Я дал тебе слово, — многозначительно напомнил ему Катон.

Хаграр кивнул и затем повернулся, чтобы пройти через набережную, уклоняясь от вереницы тяжело нагруженных верблюдов, прежде чем войти в городские ворота и скрыться из виду.

Приближался полдень, а толпа у пристани уже редела, люди уходили в поисках убежища от солнца. Катон двинулся к носу баржи, где между мачтой и форштевнем был установлен льняной навес, обеспечивающий тень для экипажа и пассажиров. Аполлоний и преторианцы сидели у борта, лицом к реке, так что им была хорошо видна пристань. Напротив сели парфяне и команда. Несмотря на то, что всего несколько дней назад они вместе отбивались от пиратов, эти две группы держались особняком и смотрели друг на друга с настороженным подозрением, такова была давняя вражда между Римом и Парфией.

Катон опустился на середину палубы и откинулся на большой моток веревки, заложив руки за голову.

— Я должен сказать, что, учитывая, что Хаграр вполне может вернуться от губернатора с приказом убить нас, ты выглядишь очень спокойным, — прокомментировал Аполлоний, вытирая пыль со своей флейты и подавая пробную ноту, которая не получилась.

— Тогда какая разница, если я не буду спокоен? — сухо ответил Катон. — Наша судьба в руках богов. Ну, во всяком случае, Вологеза. Мы скоро узнаем его решение.

— И как ты думаешь, каким будет его решение?

— Я думаю, он, по крайней мере, захочет услышать, что у нас есть сказать. Ему ничего не потеряет от этого.

— Интересно, подумает ли он, после того, как мы представим условия Корбулона, о том, будет ли от этого какая-то выгода? — Аполлоний ненадолго замолчал. — Поразмыслив, возможно, тебе стоит обдумать то, что ты будешь говорить, а также то, как ты это скажешь, если мы хотим иметь наилучшие шансы выжить в этой миссии.

Катон открыл глаза и повернулся к агенту. — Что ты предлагаешь?

Аполлоний расправил плечи и придвинулся ближе, понизив голос. — Я предлагаю тебе подумать о том, чтобы немного адаптировать то, что ты скажешь, к нашей аудитории. Приоритет — заключение мирного соглашения с Парфией. Мы оба знаем, что царь никогда не уступит всем требованиям Корбулона, поэтому решение очевидно. Выдвигай только те требования, на которые он согласится. Затем мы составляем и согласовываем договор и возвращаем его в Тарс.

— В чем смысл? — потребовал ответа Катон. — Ты чертовски хорошо знаешь, что Корбулон не примет договор, основанный на чем-либо меньшем, чем изложенные им условия. Даже если бы он это сделал, ему пришлось бы отослать это в Рим. Сенат и Нерон вряд ли согласятся с этим.

— Конечно, но к тому времени, когда Нерон ответит Корбулону, а полководец передаст ответ из Рима Вологезу, большая часть года пройдет. Год, в котором Корбулон получит возможность еще больше укрепить и вооружить армию для войны с Парфией. Трибун, ты знаешь, что пока существуют Рим и Парфия, между ними всегда будет конфликт. Но если Корбулон сможет решительно сокрушить Парфию, на восточной границе наступит мир.

— Так ты думаешь, я должен предать свою честь и солгать царю Вологезу, чтобы добиться мирного соглашения, которое, как я знаю, не будет принято Римом? Это то, что ты имеешь в виду?

Аполлоний слегка ухмыльнулся. — Я бы сказал, что это краткое изложение ситуации.

— О боги, — пробормотал Катон. — До какой глубины цинизма ты еще готов погрузиться? Вы, шпионы, так же коварны, как и самый подлый политик в Риме.

Ухмылка Аполлония исчезла. — Вы, солдаты, действительно думаете, что ваше дерьмо пахнет лучше, чем у других, не так ли? Что такое политика, как не продолжение войны другими способами? Мы сражаемся любым оружием, которое попадется под руку, но все мы служим интересам Рима. Для умного человека ты временами можешь быть ужасно близоруким, — сказал он резким тоном, которого Катон раньше не слышал. — Подумай, трибун. Мы не можем вести переговоры о мире с Парфией на условиях Корбулона. Он знал это, когда выставлял их. И он сможет представить эти условия Риму, чтобы доказать, что он не был слабым. Итак, он прикрыл свою спину, насколько это касается императора. Твоя настоящая цель здесь не в том, чтобы помириться, а в том, чтобы выиграть время. Ты должен продлить переговоры как можно дольше, а затем согласиться на договор, который, как ты знаешь, не будет принят. И если ты это сделаешь, то ты, я и люди из твоего эскорта останемся в живых. Однако, если ты повторишь требования Корбулона слово в слово, то переговоры быстро оборвутся, и Вологез насадит наши головы на пики.

— Значит, ты предлагаешь мне лгать.

— Как я уже сказал, мы используем все, что есть в наличии. Ложь — это еще одно оружие в нашем распоряжении. Ты сделаешь то, что должен, чтобы Вологез согласился на мирный договор, и ты выведешь нас из Парфии живыми. Это единственное, что имеет значение; это истина, и ты это знаешь.

Катон горько усмехнулся. — Истина? Это слово как-то плохо сочетается с тобой. Похоже, ты думаешь, что истина — это то же самое, что не попасться на лжи.

Глаза Аполлония слегка сузились. — Спустись с пьедестала, трибун. Несмотря на то, что ты думаешь, ты ничем не лучше любого другого человека, если позволяешь себе ослепнуть от уважения к тем принципам, которые, по твоему мнению, ты отстаиваешь.

Прежде чем Катон успел ответить, агент отошел к краю палубы и поднял бурдюк с вином, глотнул, прежде чем опустить голову и закрыть глаза, как будто в состоянии покоя.

Когда полуденное солнце начало свое снижение, набережная почти опустела. На борту баржи большинство людей под навесом спали, и воздух был наполнен глухим жужжанием мух и ритмичным хором из храпа. Однако, несмотря на то, что его глаза были закрыты, Катон не спал и обдумывал свой предыдущий разговор с Аполлонием. Как бы он не ненавидел признаваться в этом даже самому себе, в том, что сказал агент, была некоторая правда. Однако его беспокоило чувство, что настоящей целью посольства не было примирение с Парфией. Корбулон считал, что стоит попытаться заключить договор, и Катон ему поверил. В самом деле, он надеялся, что сможет успешно апеллировать к любому малейшему гуманному инстинкту, обитавшему в сердце царя Вологеза. В конце концов, какой здравомыслящий человек пожелал бы дорогостоящей войны с непредсказуемым исходом для своей империи, если бы ее можно было избежать? Катон прекрасно понимал, что он был чем-то вроде идеалиста, и что такая мысль была в лучшем случае абстракцией, а в худшем — опасным заблуждением. В реальной жизни люди, которым суждено было править империями, не придерживались того же набора ценностей, что и те, которыми они правили. Какое значение имела жизнь тысяч их подданных для таких, как Вологез или Нерон? Даже в этом случае он все еще верил, что сможет склонить парфянского царя к иному взгляду на отношения с Римом и убедить его, что мирное сосуществование возможно, по крайней мере, для рассмотрения.

— Какой я дурак, — прошептал он себе в порыве постыдного самосознания.

Он быстро открыл глаза, чтобы взглянуть по сторонам на случай, если его слова были услышаны, но никто не пошевелился. Единственным, кто проснулся, был один из парфян, темнокожий мужчина с желтыми глазами, который перебирал блестящие бусы на веревочке, чтобы помочь ему сконцентрироваться и предотвратить сонливость. Он кратко посмотрел на Катона, но не проявил никакой другой реакции, и Катон снова закрыл глаза, продолжая следить за ходом своих мыслей.

«Хорошо», подумал он, «посольская миссия была не более чем уловкой, чтобы выиграть для Рима больше времени для подготовки к войне. Однако всегда была возможность для хрупкого мира. В любом случае обязанностью Катона было благополучно вывести себя и своих людей из Парфии, как бы ни завершились переговоры».

Звук приближающихся шагов на набережной прервал его размышления; мгновение спустя он услышал шаги на сходном мостике и сел. Хаграр вернулся во главе отряда копьеносцев, одетых в развевающиеся зеленые одежды. Их офицер был вооружен мечом и носил блестящий черный нагрудник, инкрустированный серебряными звездами и изображением поднимающейся на дыбы лошади. Когда копейщики спрыгнули на палубу с серией глухих ударов, спящие под навесом зашевелились и моргнули, глядя на людей, рассыпавшихся по палубе веером. За последним из копейщиков последовали двое мужчин в зеленых туниках, несущих шипованный сундук. Хаграр и офицер вышли вперед, когда Катон и остальные под навесом вскочили на ноги.

— Что это значит? — спросил Катон, указывая на солдат. Он почувствовал холодный страх в животе, что их послали убить его и его людей.

— Трибун Катон, это Рамалан, капитан царской дворцовой стражи. — Хаграр указал на офицера. — Он ждал во дворце губернатора и получил приказ сопроводить посольство в столицу. Оседлали лошадей, чтобы отвезти нас к Тигру, где мы перейдем реку и достигнем Ктесифона.

Катон прищурился от яркого солнечного света. — Что? Сейчас?

— Немедленно, — вмешался Рамалан, обращаясь к Катону по-гречески. — Но сначала ты и твои люди сдадите свое оружие и все свое имущество. Вы можете оставить себе только одежду и обувь.

Катон нахмурился. — Мы — дипломатическая миссия. С нами не следует обращаться как с заключенными. Когда об этом узнает император Нерон…

— Вы должны сделать это немедленно, — сказал Рамаланес, не обращая внимания на протест Катона. — Все должно быть помещено в сундук. Сделайте это сейчас.

Он отдал приказ людям, несущим сундук, и они поставили его перед мачтой, открыли задвижку и подняли крышку, прежде чем встать с обеих сторон. На мгновение Катон был склонен отказаться, но его люди были в меньшинстве, и стычка оказалась бы весьма короткой, если бы парфяне применили силу.

— Сейчас, — настаивал Рамалан.

Катон вздохнул. — Делайте, как он говорит, ребята. Все мечи и другие личные вещи в сундук. Давайте поскорее.

Мужчины заколебались, и Катон увидел, что они ждут от него подсказки, как им поступить. Дотянувшись до ножен и пояса с мечом, которые он положил за свои седельные сумки рядом с бухтой свернутой веревки, он взял сумки другой рукой и подошел к сундуку, положив все внутрь. Один за другим его люди последовали его примеру, а затем вернулись на свои позиции под навесом. Последним был Аполлоний, отдавший все свое имущество, кроме флейты.

— Я хотел бы сохранить это, — сказал он.

— Все, — приказал Рамалан.

Аполлоний неохотно вложил флейту в сундук и попятился.

Рамалан осмотрел их и затем указал на кольцо всадника Катона. — Это тоже.

— Мое кольцо? — Катон поднял руку. — Это знак моего ранга.

— Меня это не беспокоит, римлянин. У меня есть приказы. Кольцо может скрывать яд, который может быть использован против моего царя или вас самих. Сними его и положи в сундук.

Катон покачал головой, но сделал, как ему сказали, прежде чем присоединиться к своим людям. Сундук был закрыт, и замок снова встал на место, затем Рамалан выкрикнул приказ над набережной, и еще несколько его людей вывели вереницу лошадей из тени между двумя складами. Он нетерпеливо поманил Катона.

— Выведи своих людей на берег, римлянин.

— Мой ранг — трибун, парфянин, и я возглавляю посольство от имени императора Нерона, — взорвался Катон. — Вы будете относиться ко мне с уважением, соответствующим моему положению.

Рамалан посмотрел на Хаграра, и тот деликатно кивнул.

— Хорошо, трибун, — сказал он с преувеличенным почтением. — Пожалуйста, выведите своих людей на берег.

Катон повернулся к своим людям, большинство из которых усмехались неудобству парфянского капитана; даже те, кто не говорил по-гречески, поняли суть разговора. — Пойдемте, мальчики. Обратно в седло. — Он потер ягодицы, и остальные, включая Аполлония, засмеялись, когда они вышли на трап и перешли на набережную.

Римлянам, включая раненых, пришлось сесть на коней, а их эскорт расположился с каждой стороны. Хаграр занял свое место во главе колонны вместе с Катоном и Рамаланом. Седло на лошади Катона было не таким грубым, как у римской кавалерии, а было более компактным и удобным, и он с благодарностью сел на него. Затем он увидел сундук, который выносили с баржи.

— Куда вы это несете?

Рамалан посмотрел в том направлении, которое указал Катон. — Его будет нести за нами мул, трибун. Ваше оружие и вещи будут возвращены вам, когда мой хозяин прикажет это сделать.

— Убедитесь, чтобы их вернули в целости. Я возложу на вас ответственность за все, чего не будет хватать.

Парфянский капитан нахмурился, затем рявкнул приказ своим людям и пришпорил лошадь в галоп. Колонна двинулась вдоль набережной и взобралась по короткому пандусу в дальнем конце на берег. Слева от них город окружала высокая стена, а впереди лежала дорога, пересекавшая хорошо орошаемое пространство с ровной поверхностью. Она заметно отличалась от преимущественно засушливого ландшафта верхнего Евфрата, и когда они проезжали мимо многочисленных ферм и деревень, Катон начал понимать, откуда берутся богатство и сила Парфии. Здесь должно быть были не только богатые сельскохозяйственные угодья, но и доходы от торговли, проходившей через владения Вологеза, и все это должно было приносить огромные суммы золота и серебра. В рассказах о парфянских сокровищах, которые ходили в Риме, была значительная правда.

Рамалан вел их ровным галопом километр за километром. Палящее солнце пересекало небо и сияло позади них, пока продолжался полдень. Затем, когда тени их верховых животных удлинились вперед на дороге, они достигли поста с большим комплексом, окруженным конюшнями. Напротив арочных ворот было длинное здание, построенное из сырцовых кирпичей, над которым была терраса, затененная крышей из рыхлых пальмовых листьев, которые Катон видел на берегу Нила несколько лет назад.

Как только они спешились, римляне вошли в большую комнату с грудой циновок для сна в углу; напротив, уборной служила простая скамейка над открытым стоком. Когда вошел последний римлянин, дверь была закрыта и заперта. Три окна высоко в стене обеспечивали свет. В окнах не было решеток, и хотя стены было достаточно легко пробить, Катон отверг любую мысль о побеге, поскольку они будут безоружными и одинокими в самом сердце Парфянской империи. Вместо этого он приказал спутникам вытащить циновки и отдохнуть.

Аполлоний отошел в дальний угол комнаты, сел, обняв колени, и с тревогой уставился в пространство. За все время, пока он был знаком с агентом, Катон никогда не видел его в таком подавленном настроении.

После того, как им принесли еду и воду, Катон обошел мужчин, обмениваясь комментариями и шутками, прежде чем направиться к Аполлонию.

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Я волнуюсь. Многое зависит от того, пойдет ли Вологез с тобой на переговоры.

— Да, на этом мы сошлись, тогда на корабле. Есть ли что-нибудь еще, что тебя беспокоит и о чем мне следует рассказать?

— Если да, то ты скоро узнаешь.

Катон присел на корточки. — Что это должно означать, во имя Плутона? Выкладывай это, агент, пока мне не пришлось выжать это из тебя.

Агент внимательно посмотрел на него, затем пожал плечами. — Да, ничего. Я просто не люблю, когда меня держат в плену. Плохие воспоминания. Но это уже другая история.

— Правдивая или ложная?

Аполлоний отодвинул недоеденную тарелку тушеного мяса в сторону и лег на бок. — Отдохни, трибун. Когда мы доберемся до Ктесифона, тебе понадобится свежий ум.

— Клянусь всеми богами, если бы ты не был на нашей стороне, я бы давно воткнул лезвие между твоими ребрами, — прорычал Катон, затем встал и вернулся к своей постели.

После ночей, проведенных на палубе торгового судна, в камере было душно, и большинству мужчин сон пришел не так легко. Катон притворился, что быстро засыпает, чтобы дать им понять, что их положение нисколько не беспокоит его. Некоторые из других посидели и немного поговорили; они не могли играть в кости, так как даже те были отобраны у них. Наконец, когда все преторианцы наконец заснули, Катон поднял голову, чтобы взглянуть на Аполлония, и увидел в слабом отблеске лунного света, пробивающемся через окно, что агент снова сидит, обнимая свои колени и медленно покачиваясь.

Их разбудили с первыми лучами солнца и проводили во двор, где каждому давали в руки лепешки и кусок холодной баранины, чтобы они поели, пока оседлывали лошадей. Затем Рамалан приказал римлянам и своим людям взобраться в седла и повел отряд из ворот и обратно на дорогу, поскакав на большой скорости.

Даже в удобном седле боль и нытье в паху Катона, оставшиеся от вчерашнего дня, становились все более неприятными с каждой милей. После остановки на другом посту в полдень их снова накормили и напоили, пока готовили свежих лошадей, а затем снова отправили в путь. В сумерках они впервые заметили издалека Селевкию. По оценке Катона, огромный город, раскинувшийся на берегу Тигра, был больше половины Рима. За городскими стенами он мог различить очертания крыш эллинистических храмов и общественных зданий, а в центре города — раскинувшийся акрополь, который затмевает афинский.

Когда они добрались до города, уже наступила ночь. Сторожа пропустили их через ворота, как только они разглядели доспехи стражников царского дворца. На улицах по-прежнему было много людей и повозок, и, хотя главная улица была шириной тридцать футов, Рамалан был вынужден замедлить свой отряд, пока они шли через город мимо надвигающейся массы акрополя и не вышли на огромное открытое пространство агоры, освещенное факелами и жаровнями. Толпы собирались вокруг уличных артистов — акробатов, мимистов, травников медведей и музыкантов — в то время как философы обращались к своим последователям, а потенциальные пророки изливали уговоры на более доверчивых и отчаявшихся жителей города. Как и всегда, заметил Катон, толпы, привлеченные лжепророками, были намного больше, чем те, кто придерживался мудрости философов. Когда всадники приблизились к дальней стороне агоры, один из пророков, человек с выпученными глазами и слабым подбородком, увидел их и, протянув руку, завыл на них по-гречески.

— Смотрите! Римляне! Пленненные храбрыми воинами нашего царя Вологеза. Это предзнаменование. Я, Мендасем Фарадж, предвижу великую победу нашего царя и светлое будущее Парфии!

Толпа повернулась и насмехалась над римлянами, а некоторые наклонились, чтобы найти комья грязи и фекалий, швырнув ими в них. Несколько дворцовых стражников также были поражены, и Рамалан обрушился на толпу и обнажил свой меч.

— Хватит, собаки! — крикнул он. — А ну стоять, или у меня окажется голова следующего дурака, который еще кинет хоть что-нибудь! — Он повернулся к пророку. — А ты, Фарадж, на один день извергнул достаточно дерьма. Прочь, пока я не бросил тебя в Тигр!

Фараджу не потребовалось еще одно предупреждение. Он спрыгнул со стула, собрал брошенные к его ногам монеты и поспешил прочь через агору. Рамалан вложил свой меч в ножны и направил свою лошадь назад к лошади Катона. — Мои извинения, трибун. В настоящий момент в городе идет засилье таких вот подстрекателей.

— К сожалению, у нас они тоже есть в Риме.

Они покинули агору и пошли по широкому проспекту к пристани, которая тянулась вдоль берега Тигра почти на километр. Сотни кораблей и малых судов были пришвартованы рядом, а за ним широкое пространство Тигра плавно текло мимо города. Полумесяц низко висел в небе, и рябь на поверхности великой реки мерцала, как косяк прыгающих сардин. Очертания дальнего берега были отчетливо видны в тусклом свете, и здесь и там по всей длине мерцали блики факелов.

Рамалан свернул вверх по реке, проехав еще двести метров, они прошли через стену, протянувшуюся через причал, и спешились. Каменная лестница вела к выходящему к реке пирсу, где была пришвартована большая баржа. Факел горел от кронштейна, закрепленного над носовой частью. При виде всадников экипаж зашевелился с того места, где они сидели вдоль причала, и занял свои места в широкоугольном судне.

— Там, внизу, — проинструктировал парфянский капитан. — В лодку.

Они сели на баржу, и команда оттолкнулась от причала и уселась на весла, пока течение не начало уносить судно вниз по реке. Затем, по команде, они опустили весла и начали грести в унисон, и баржа поплыла от западного берега в сторону более темной воды. Катон сидел рядом с Хаграром на скамейке лицом к корме, чтобы он мог видеть все больше и больше бескрайних просторов Селевкии, пока они отплывали.

— Прекрасный город, не правда ли? — сказал Хаграр. — Даже Рим не может сравниться с таким зрелищем и его богатством.

Катон ничего не сказал, но теперь он понял, почему его вели через город к пристани, а не вокруг стены. Маршрут был выбран, чтобы убедить его в могуществе и богатстве Парфии.

Шум Селевкии утих позади них, и вскоре послышался только скрип весел в уключинах и плеск лопастей, врезавшихся в поверхность Тигра. Катон вскоре заметил, что они не направляются к далекому отблеску Ктесифона, а вместо этого направляются к тому, что, казалось, было маленьким городком, немного дальше вниз по реке. Он наклонился ближе к Хаграру.

— Куда мы держим путь? Я думал, царь в Ктесифоне.

— У него там дворец, но большую часть времени он проводит в другом дворце на берегу реки. Вот куда нас везут.

Катон подсчитал, что переход через реку занял больше часа, и когда они подошли ближе к дальнему берегу, он начал различать некоторые детали дворца. Там был причал с еще несколькими баржами, а за ним — открытый павильон, в котором мерцали костры. Музыка и смех разносились по воде к тем, кто находился в лодке. На некотором расстоянии от берега возвышался силуэт огромной резиденции с множеством башен и куполов, темный на фоне звезд.

— Похоже, там идет настоящий пир. — Катон указал на павильон.

Хаграр хмыкнул. — Наш царь — человек плотских утех, трибун. Ему нравится вино, компания женщин и другие развлечения. Но не стоит недооценивать его. Его ум остер, как тончайшее острие меча.

— Я буду иметь это в виду.

Баржа с легким ударом ткнулась в причал, и два члена экипажа соскочили на берег, чтобы закрепить нос и корму, когда римляне и их парфянский эскорт вылезали наружу. Они прошли от пристани на берег, и Катон увидел, что широкая тропа ведет прямо ко дворцу. По обе стороны безукоризненно ухоженные сады простирались в самую ночь. В ста шагах слева от него находился павильон, и теперь он мог видеть помост с одной стороны, где золотой диван смотрел на ярко освещенных гостей, пока они пировали и наслаждались музыкой и артистами. На диване сидела фигура, балансируя в руке золотой чашей, и смотрела на происходящее.

— Я прощаюсь с вами здесь, трибун, — сказал Хаграр. — Я искренне надеюсь, что однажды мы снова встретимся. Как друзья.

Он протянул руку, и они ненадолго сцепили запястья.

— Возможно, я увижу вас во дворце в ближайшие несколько дней.

— Возможно. — Хаграр быстро улыбнулся и затем повернулся, чтобы зашагать к павильону.

— Пойдем, — приказал Рамалан, и группа зашагала по тропинке ко дворцу. Стена пятнадцати футов высотой показалась из мрака, протянувшись по обе стороны от арочных ворот. Пока они ждали входа, Катон оглянулся на павильон и увидел человека, взбирающегося на помост, чтобы склониться к уху царя. Вологез кивнул и поманил, а затем Хаграр вышел из толпы и низко поклонился своему господину, прежде чем подняться, чтобы поговорить и указать в сторону дворца. Вологез повернулся на диване и взглянул в сторону компании. Катон испытывал волнение и тревогу из-за того, что прибыл в присутствии царя Вологеза, правителя империи, которая была единственным оставшимся противником Риму в известном мире.

Ворота открылись со скрипучим грохотом, и Катон и его люди вошли во дворцовый комплекс. Он видел часовых, патрулирующих стену по периметру, и негде было спрятаться между этой стеной и внутренней, в пятидесяти футах от него. Любой, кто попытается сбежать через открытую местность, сразу будет замечен. Напротив стояли другие ворота, и как только они прошли через них, Рамалан остановился и указал на людей Катона, отдавая приказ стражникам. Их отвели в сторону на фоне проклятий и жалоб преторианцев.

— Что происходит? — спросил Катон.

— Твоих людей везут в один из кварталов бараков. Они будут находиться там на время пребывания посольства здесь.

— Если что-нибудь…

Рамалан поднял руку. — Они будут накормлены, и за ними будут хорошо ухаживать, трибун. Это приказал мой хозяин.

Беспокойство Катона улеглось. Приказ повелителя капитана был гораздо большей гарантией благополучия преторианцев, чем предостережение трибуна.

— А что насчет меня и моего советника?

— Я отведу вас в комнаты, приготовленные для вас во дворце.

Пока остальных уводили, Рамалан повел Катона и Аполлония ко входу в длинное крыло, где они поднялись по широкой лестнице в коридор, тянувшийся к сердцу дворца. Кроме охранников, выставленных через определенные промежутки по коридору, не было никаких других признаков жизни, и капитан провел их небольшое расстояние, прежде чем он остановился и указал на резные двери с обеих сторон.

— Ваши покои. Ваш советник слева, а вы справа, трибун.

Он махнул Аполлонию в сторону своей двери, агент открыл ее и остановился на пороге. — Поговорим позже, господин?

Катон кивнул. — После того, как мы помоемся и поедим.

— Это запрещено, — сказал Рамалан. — Вы не должны покидать свои покои, не спросив разрешения. Это приказ моего хозяина.

— А как вы думаете, когда я смогу получить аудиенцию у вашего хозяина?

— Это уже решено, трибун. Завтра во втором часу утра тебя проводят к нему.

В углу комнаты стояла инкрустированная слоновой костью ванна, наполненная теплой водой еще до того, как он вошел. Рядом стояла подставка с мраморной крышкой, на которой для него были расставлены кисть, бритва, зеркало и сосуды с ароматизаторами. На полке внизу лежала аккуратно сложенная одежда из тонкой шерсти. Когда Катон поднял ее, он увидел, что это была туника с длинными рукавами, спускавшаяся до его икр. Рядом на полу лежали сандалии. Он накинул тунику на край кровати и оглядел богато вышитые гобелены, висящие на стенах, кивнув самому себе, оценивая все это окружение. Вологез пока что относился к нему как к почетному гостю, но не было никаких гарантий, что такое гостеприимство переживет попытку Катона заключить мирный договор.

Как только он разделся и лег в ванну, раб проскользнул в комнату через секретную дверь за одним из гобеленов и, подняв одежду Катона, поспешил обратно тем же путем, которым пришел.

— Привет! Эй, ты! — крикнул ему вслед Катон. — Положи их, черт тебя побери!

Ему удалось вытащить только одну ногу из ванны, прежде чем раб скрылся за гобеленом. На мгновение он заколыхался, а затем все стихло, единственный звук — вода, плескавшаяся внутри ванны. Катон яростно посмотрел на гобелен на мгновение, прежде чем снова погрузиться в ванну.

Позже, когда вода остыла, он вышел и вытерся льняным полотенцем, оставленным для него на ближайшем табурете, затем оделся в тунику, предоставленную парфянами, и прошел через занавешенный дверной проем, чтобы оказаться на балконе с видом на сад во внутреннем дворе, подсвеченный немного лунным светом в серые цвета. Легкий звук заставил его обернуться, и он увидел охранника, стоявшего дальше по балкону и внимательно наблюдающего за ним.

— Вот вам и гостеприимство, — пробормотал Катон про себя. Вологез вполне мог приготовить ему тонко позолоченную клетку, но это все же была клетка.

— Хорошая ночь, — обратился Катон к мужчине по-гречески, но охранник постучал пальцами по губам и покачал головой. Катон не мог определить, приказали ли ему молчать или ему вырезали язык.

— Справедливо. Тогда никаких разговоров.

Опираясь руками на балюстраду, он вдыхал ароматы, исходящие из сада, пока он исследовал размеры дворца, который мог видеть. Он был построен в масштабах, которые унижали императорский дворец в Риме. Увидев улицы и постройки Селевкии, он мог только догадываться о потоках богатств, плывущих в казну царя Вологеза. Его предыдущий опыт в Парфии ограничивался кампаниями в пустынях и горах спорной границы между двумя империями, и ему было трудно приравнять неуловимые банды конных лучников к великолепию, которое можно было найти в самом сердце империи.

Сказочное богатство Вологеза не было мифом, и Катон мог представить себе алчный блеск в глазах римских государственных деятелей, после его доклада по завершении посольской миссии. В Парфии можно было захватить такие богатства, которые превзошли бы привезенные Помпеем Великим и Суллой до этого. Но это же богатство могло быть использовано Вологезом, чтобы купить лояльность и союз многих царей, возможно, даже тех, которые в настоящее время обязаны Риму. «В одном можно было быть уверенным», заключил Катон. «Любая война с Парфией была гораздо большим испытанием, чем могли себе представить императоры и те, кто им советовал».

Рамалан послал за ними одного из своих людей, когда солнце уже вовсю светило сквозь решетку высокого окна со ставнями в спальне Катона. Катон уже проснулся и лежал под шелковой простыней на самой удобной кровати, которую он когда-либо видел. Даже валик, также покрытый шелком, обладал достаточной мягкостью, чтобы позволить ему комфортно держать голову под удобным углом. Он пошевелился, когда охранник постучал в его дверь, и вошел в комнату, не дожидаясь ответа, положив свежую одежду на скамейку у изножья кровати, рядом с собственной одеждой Катона, которую выстирали и высушили перед тем, как положить туда, пока он спал.

— Ваше Превосходительство, вы должны немедленно одеться и сопровождать меня.

— Очень хорошо, — Катон сел. — Жди меня снаружи.

Охранник поклонился и закрыл за собой дверь. Катон спустил ноги с кровати и уставился на одежду на скамейке. Изящная одежда, принесенная охранником, делала его простую армейскую одежду тусклой функциональной атрибутикой крестьянина. И все же он почувствовал хитроумную манипуляцию своим разумом, которую пытался предпринять Вологез. Сначала демонстрация богатства в Селевкии, а затем демонстрация силы, когда они были введены во дворец. Теперь царь приглашал его отстаивать свое предложение о заключении договора в одежде знатного парфянского вельможи.

Он потянулся к набедренной повязке и надежно ее закрепил, прежде чем натянуть тунику через голову, затем сел, чтобы зашнуровать калиги. Быстро побрился, чтобы убрать выросшую за несколько дней щетину, и причесать волосы, чтобы укоротить кудри, затем он осмотрел себя в полированной бронзе зеркала. Никто не ошибется в момент его появления при дворе царя Вологеза. Он был с головы до пят римским солдатом и держался с присущей ему самоуверенностью и гордостью.

Выйдя в коридор, он увидел, что Аполлоний решил носить парфянские одежды. Агент пожал плечами. — Находясь в Парфии, делайте то же, что и парфяне.

Их отвели в прихожую, где они увидели Хаграра, сидящего на одной из скамеек вдоль стен. Напротив была пара дверей, сделанных из темного дерева и инкрустированных серебряными цветочными орнаментами. По бокам стояли двое вооруженных копьями стражников. Когда они подошли, Хаграр поднял глаза и поднял руку в знак приветствия.

— Надеюсь, ваше жилье было приемлемым, трибун.

— Очень, хотя я не могу отвечать за своих людей.

— За ними хорошо ухаживают, даю слово.

Катон указал на дверь. — Я так понимаю, что она ведет в зал для царских аудиенций?

Хаграр кивнул.

— Скоро ли мы увидим Вологеза?

— Трудно сказать. Это не единственная комната для ожидающих. Вокруг нее расположено еще больше. Царь будет иметь дело с нами в соответствии с графиком, установленным его камергером. Я понятия не имею, где мы сидим в этом расписании.

— Вас вызывали вместе с нами или по отдельности?

— Не имею представления.

Аполлоний сел на скамейку недалеко от парфянского вельможи, а Катон начал шагать через комнату, заложив руки за спину. Время от времени они слышали голоса из-за двери, но, не считая нескольких отрывков на греческом, остальное было на парфянском языке. Он задавался вопросом, что означает эта задержка встречи с ним.

Прошел час, в течение которого луч света, струившийся через окно высоко в стене, медленно наклонялся вниз и окутывал Катона золотым оттенком. Наконец он остановился и повернулся к Хаграру.

— Неужели посольства обычно так долго ждут? Вы сказали, что есть расписание.

— У царя свой график, — ответил Хаграр. — Все мы служим с учетом рабочего графика Его Величества.

— Я не служу Его Величеству, — заметил Катон.

— Я не думаю, что вы поняли меня, трибун. Здесь, в Парфии, царь считается абсолютным правителем всех людей. Всех. Включая римлян. Для парфян Рим — это просто земля, которую нам еще предстоит завоевать. В наших глазах это делает вас таким же просителем, как и любого другого.

— Правда? — Катон потянул за мочку уха. — Это действительно маленький мир. Именно так Рим относится к Парфии.

Хаграр грустно улыбнулся. — Ну, мы не можем быть оба правы.

— Нет. Но если начнется война, есть шанс узнать, кто из нас прав.

Когда ручка двери повернулась, раздался тихий царапающий звук, а затем ее открыл охранник с противоположной стороны, который коротко обратился к Хаграру.

— Пора, — сказал Хаграр Катону, вставая со скамейки. — Пусть боги дадут нам мудрость, чтобы найти способ избежать войны.

Он прошел через дверь в зал для аудиенций. Перед Катоном раскинулось огромное открытое пространство, не менее пятидесяти шагов в длину и столько же в поперечнике. Позолоченные колонны выстроились вдоль стен и спускались по центру зала. Высокий потолок был выкрашен в темно-синий цвет и украшен звездами и большим полумесяцем, так что он выглядел как ночное небо. Стены между колоннами были расписаны изображениями пышных садов и парков, как если бы зал был павильоном без стен в самом сердце какого-то идиллического пейзажа. Дворцовая стража стояла по краю комнаты, а в одном конце находился большой помост, покрытый мехами. На нем стоял золотой трон с сияющими павлиньими перьями, расходящимися сверху. На троне восседал Вологез в ярко-зеленом шелковом одеянии, с лентой из золота вокруг лба с большим изумрудом в оправе посередине. Он казался высоким, и безукоризненно подстриженная борода подчеркивала его сильную челюсть. Перед помостом было открытое пространство, вокруг которого стояли его придворные.

Когда Катон и остальные вошли в комнату, он не взглянул в их сторону, а направил взгляд на обнаженного до пояса человека, которого охранники с обеих сторон держали за руки. Когда они подошли ближе, Катон увидел, что на теле мужчины были сильные синяки, царапины и ожоги. Царь заговорил торжественно, и мужчина вскрикнул, прежде чем его заставил замолчать один из стражников, ударив того по голове. Вологез продолжал говорить, а потом презрительно отмахнулся от него. Охранники повернулись и утащили мужчину прочь, придворные расступились, пропуская их.

Внушительный мужчина с большими челюстями подошел к помосту и прочитал что-то с вощеной таблички, затем повернулся к Катону и поманил его. Охранник мягко подтолкнул Катона, и он шагнул вперед с Аполлонием сразу за ним. Когда Хаграр двинулся за ними, чиновник резко крикнул, и придворный отступил. Сознавая, что почти все в зале смотрят на него, Катон держал плечи опущенными, а спину прямой, когда он вышел на открытое пространство перед возвышением и повернулся лицом к Вологезу. Он пристально посмотрел в темные глаза царя с твердым взглядом на мгновение, прежде чем склонить голову.

Воцарилась тишина, когда парфянский правитель уставился на него задумчиво. Это продолжалось достаточно долго, чтобы некоторые придворные начали неловко переступать с ноги на ногу. Наконец Вологез наклонился и сложил руки.

— Ты — трибун Квинт Лициний Катон, не так ли? — Он обратился к Катону на беглом греческом языке без акцента.

— Да, Ваше Величество.

— А это твой советник, Аполлоний.

Агент в ответ низко поклонился, прежде чем царь продолжил.

— Вы представляете собой посольство, которое Рим отправил в мою столицу для обсуждения условий мирного договора между нашими двумя империями, чтобы положить конец давнему соперничеству, которое существует уже более ста лет. Соперничество, которое стоило Риму и Парфии большого количества крови и сокровищ, но не принесло каких-либо заметных результатов.

— Да, Ваше Величество.

— Тогда я должен сказать, что восхищаюсь твоими амбициями, трибун, — улыбнулся Вологез. — И я не могу не задаться вопросом, чего, по твоему мнению, ты можешь достичь, когда так много других пытались и не смогли договориться о мире. Ты предстал передо мной не в тонко сшитой тоге римского аристократа, а в простой тунике римского солдата. Интересно, как мог простой солдат обладать мудростью опытного дипломата, чтобы его послали с таким посольством? Я не слышал, чтобы римские солдаты обладали темпераментом для выполнения такой задачи. Скажи мне, трибун, почему тебя выбрали? Разве люди твоего ранга подходят для такой цели, или ты нечто большее, чем кажешься? Ты похож на солдата, но, может быть, это просто еще одна римская уловка. Итак?

— Ваше Величество, командующий Корбулон выбрал меня, чтобы передать его условия. Я, как видите, всего лишь солдат. Но я римский солдат и трибун. Я говорю то, что думаю, и держу слово. И поэтому я полагаю, что он доверил мне это посольство.

— Итак? — Вологез склонил голову. — Это все? Тебя выбрали ни по какой-то другой причине?

— Не по какой-либо другой из причин насколько я знаю, Ваше Величество.

— Я понимаю… — Вологез тяжело вздохнул, снова поудобнее усаживаясь на трон. — Тогда скажи нам, какие условия твой командующий приказал тебе представить?

Катон был готов к этому моменту. — Во-первых, это вопрос об Армении, Ваше Величество. Мой полководец говорит, что она подпадает под сферу влияния Рима. Все, что требует Рим, — это признание этого Парфией. В свою очередь, Рим обязуется не размещать гарнизоны на армянской земле и стремиться только к тому, чтобы любого нового армянского правителя утверждал чиновник, назначенный Римом. Если Парфия согласится с этим, то крупнейший вклад в конфликт между нашими двумя империями будет устранен одним махом.

Вологез поднял руку, чтобы заставить его замолчать. — Вопрос об Армении уже много лет является больным, трибун. Еще до того как Рим вмешался в ее дела, Армения была давним союзником Парфии и осталась бы таковой, если бы какой-нибудь несчастный царь не обратился к вашей империи за помощью и не вовлек ее в вашу сферу влияния. Так что позволь мне сделать встречное предложение. Если Парфия пообещает не размещать войска в Армении или возводить на трон армянских царей, откажется ли Рим от своих претензий на Армению? — Он сделал паузу и продолжил насмешливым тоном. — В конце концов, это, как ты говоришь, одним махом устранило бы главный источник трений между нашими империями.

— Ваше Величество, честно говоря, я не думаю, что это приемлемо для моего командующего или императора. Но мы говорим о содержании и внешнем виде. Обеим империям было бы выгодно относиться к Армении как к нейтральному царству. Если в этом суть дела, то вид того, какая империя утверждает, что Армения находится в ее сфере, не имеет значения.

— Итак, если это не имеет практического значения, почему Рим не может тогда позволить Парфии делать вид, что она имеет контроль над регионом? Позволь мне рассказать тебе, почему. Все сводится к упорной римской гордости. Ваш народ отказывается признать, что он делит мир с другими державами. Вы отказываетесь принимать других как равных, и как только вы заявите права хотя бы на клочок безводной пустыни, вы охотно пожертвуете океаном крови только для того, чтобы пронести над ним свое знамя. Но Армения наша. Парфянская кровь течет в жилах ее царей и знати. Она наша по праву, и Рим желает украсть ее у нас.

Катон неохотно кивнул. — Вы говорите правду, Ваше Величество. Римская гордость — упорное препятствие, но его можно обойти.

Брови парфянского правителя нахмурились. — Я Вологез, царь царей, и не крадусь мимо препятствий.

— Простите меня, Ваше Величество. Я смотрю на вещи с прагматической точки зрения, и мне не хватает позолоченного языка дипломата. Я не имел в виду никакой обиды.

Ноздри Вологеза на мгновение сердито раздулись, прежде чем он заговорил снова более спокойным тоном. — Какие еще условия предлагает нам твой командующий?

— Не более чем обычные формальности, Ваше Величество.

— И какие же?

Катон собрался с духом, прежде чем ответить. — Это обычай, что Рим никогда не просит мира, но дает его. Опять же, это вопрос формы, Ваше Величество, а не содержания.

— Продолжай. Что еще?

— Обмен заложниками и символическая уплата дани.

— Какую дань Рим может позволить мне заплатить, чего у меня еще нет? — спросил Вологез, и многие из его придворных слегка улыбнулись или посмеялись над его резким комментарием, прежде чем он продолжил: — Я предполагаю, что именно это ты имел ввиду, так как ты же не ждешь, что Парфия заплатит дань вам, римским выскочкам?

Катон нервно сглотнул. — Условия моего командующего в том, что Парфия должна заплатить дань, Ваше Величество.

Последний смех утих, и Катон опасался, что его хозяин разозлится из-за такого высокомерия. Вместо этого Вологез смотрел на него спокойно.

— Трибун, прости меня, но похоже, что твое посольство — не более чем пустой жест. С тобой прислали условия, которые, должно быть, твой полководец заранее ожидал, окажутся неприемлемыми. Циник может усомниться в мотивах его поступка. Неужели Корбулон надеется заманить меня на переговоры, которые он не собирается почитать ради того, чтобы выиграть немного времени и посеять раскол между Парфией и ее союзниками? Или он знал, что я категорически отвергну его условия, как я это делаю сейчас, и есть еще одна цель, с которой тебя послали глубоко в Парфию? Он снова наклонился вперед и указал пальцем на Катона. — Что ты скажешь?

— Меня послали с посольской миссией, Ваше Величество. Это правда, клянусь честью.

— Клянусь честью, — холодно повторил Вологез. Он повернулся к Рамалану и указал на помост прямо перед своими ногами. — Принеси этот сундук сюда.

Капитан поклонился и поспешил в конец зала. Катон почувствовал ледяное покалывание в шее. У него возникло искушение бросить вопросительный взгляд на Аполлония, но царь смотрел прямо на него, и он не осмеливался действовать так, чтобы это могло показаться подозрительным. Рамалан вернулся с двумя мужчинами, несущими сундук, в который было помещено оружие и личные вещи людей из посольства. Они поставили его перед троном и низко поклонились, отступая от своего повелителя.

— Узнаешь этот сундук? — спросил Вологез Катона.

— Да, Ваше Величество.

Царь потянулся к крышке и поднял ее, прежде чем позволить ей упасть на петли. — Ты узнаешь его содержание? Подойди ближе.

Катон сделал, как ему было приказано, и подошел к помосту, чтобы заглянуть внутрь. Там были мечи и связки кожаных сумок, которые они положили в сундук на борту баржи. Он задавался вопросом, что могло быть в них такого замечательного, что они были представлены парфянскому двору в такой драматической манере.

— Это твое имущество?

Катон пригляделся. — Я вижу свой меч и свои седельные сумки, а все остальное принадлежит моим людям, Ваше Величество.

— Да, — Вологез протянул руку и вынул флейту. — Ты узнаешь это?

— Да, Ваше Величество.

Взяв инструмент обеими руками, царь разобрал его. Мундштук находился в его левой руке, а в правой он держал секцию с отверстиями для пальцев. Он поднял его и быстро щелкнул, и из сломанного конца высунулся кусок папируса. Вологез вытащил его и поднял так, чтобы Катон мог видеть, что на самом деле это были несколько листов прекрасного папируса с крошечными пометками и схемами.

— Вы знаете, что это, трибун? — спросил он.

Катон в ужасе покачал головой.

— Тут зашифровано, — продолжил Вологез. — К счастью, у меня при дворе много ученых, и они смогли определить, что это был простой алфавитный замещающий шифр, который они начали расшифровывать вчера вечером и закончили сегодня утром. Результаты интересны для чтения. Специально для римского полководца, готовящегося вторгнуться в Парфию. Здесь есть описания местности, оценки расстояний между поселениями, карты и схема обороны в Ихнэ, а также другая полезная информация. — Он опустил свитки и с обвинением протянул их Катону. — Это шпионаж, римлянин! Твое посольство — подделка. Твоя истинная цель — приехать сюда, чтобы шпионить!

Когда его голос эхом отозвался от стен, в остальной комнате воцарилась полная тишина. Катон увидел, что ближайшие стражники крепче сжимают свои копья, словно ожидая приказа своего хозяина.

— Вам нечего сказать в свою защиту? — вопросил Вологез.

— Клянусь, я раньше не видел этих документов, Ваше Величество, — честно сказал Катон. Теперь для него все было пугающе ясно. Ему было приказано возглавить посольство в качестве прикрытия для шпионской деятельности Аполлония. Корбулон и его агент использовали его. Его выбрали на эту должность не потому, что он был наиболее вероятным кандидатом на пост главы успешного посольства, а потому, что он должен был выглядеть честным. И именно поэтому ему не сказали об истинной цели миссии из опасения, что он не сможет убедительно солгать. Все это пронеслось в его голове в мгновение ока.

— Лжец!

— Они не мои, — выпалил он прежде, чем успел остановиться. Затем он стиснул челюсть. Не было смысла говорить правду и опознавать владельца флейты, утверждая, что он сам невиновен. Ему не поверили бы ни сам Вологез, ни его придворные. И если бы их позиции поменялись местами, Катон тоже не поверил бы. Это просто сделало бы его трусом, пытающимся спасти свою жизнь, бросив подчиненного волкам. Его гордость не выносила такого, поэтому он замолчал.

— Не твоя? Ты хочешь, чтобы я этому поверил? — Голос Вологеза снова повысился. — У тебя там был твой помощник, который нес это для тебя. Без сомнения, чтобы позволить тебе отрицать, что это было не твое. Ты считаешь меня дураком, римский пес? Нет? Ответь мне!

— Нет, Ваше Величество, не считаю.

— Тогда не смей лгать мне в лицо. Ты шпион, и поэтому твоя жизнь и жизнь твоих людей станут расплатой за это. И не только ваши жизни. Есть еще одна… Царь поднял глаза и медленно оглядел окружающих придворных. — Среди нас есть человек, парфянский аристократ, который настолько унизил свою честь, что говорил о государственной измене с нашими римскими врагами. Он утверждал, что в моем дворе есть и другие, подобные ему, которые также являются предательскими собаками, сговорившимися против нас. Мы скоро узнаем их личности. Что касается указанного придворного, его арестуют и будут пытать, пока он не предоставит всю необходимую мне информацию. Только тогда он будет казнен, и его мучения продлятся несколько дней, прежде чем он будет удостоен милости смерти.

Его блуждающий взгляд остановился и остановился на лицах в рядах собравшейся знати и придворных. — Хаграр из дома Аттарана, сделай шаг вперед, предатель, и займи свое место рядом с этими римскими шпионами.

Катон оглянулся через плечо и увидел суматоху в толпе, когда двое стражников схватили Хаграра и вывели его на открытое пространство рядом с Катоном и Аполлонием. Хаграр не сопротивлялся и выпрямился, глядя на своего царя. — Я не предатель, мой повелитель. Клянусь честью.

— Молчать! — взревел Вологез. Он размахивал документами. — Эти документы доказывают, что твоя честь ничего не стоит. Они говорят о твоей нелояльности и о нелояльности других. Людей, которые хотели бы иметь другого царя Парфии.

— Ваше Величество, я…

— Ни слова, собака! — засмеялся Вологез. — Ты дурак! Ты действительно думал, что можешь доверять римлянам? Что трибун пообещал тебе в обмен на твоего царя? Было ли это золото и серебро? Или шанс сесть на трон в качестве одного из ставленников Рима? Ты бы продал и свою душу Риму, а вместе с ней и Парфию. Нет большего стыда, чем тот, который ты навлек на себя. Твоя семья погибнет вместе с тобой, и твое имя будет вычеркнуто из всех письменных записей и надписей. Было бы предательством даже упоминать его вслух.

— Ваше Величество, моя семья невиновна. Прошу вас пощадить их! Ради всех тех лет, которые я служил Вам и Вашему отцу до Вас.

— Все это стало бессмысленным из-за твоего предательства. Твоя семья должна погибнуть вместе с тобой. Я не оставлю в живых ни одного ребенка, который однажды сможет отомстить за своего отца. В любом случае предательство у вас в крови, а подобная гниль только лишь разводит вшей. Все должны умереть.

— Неееет! — простонал Хаграр.

— Молчать! — Вологез откинулся на спинку трона и погладил себя по подбородку, продолжая. — Мы считаем, что ты, Хаграр, виновен в государственной измене. А ты, трибун Катон, вместе со своими людьми виновны в шпионаже.

— Ваше Величество, мои люди просто солдаты, — возразил Катон. — Они не играли никакой роли в шпионаже.

— Они римляне, и этого достаточно, чтобы приговорить их к смертной казни. Теперь молчите, вы оба, или я вырежу вам языки здесь и сейчас. Вы признаны виновными в указанных преступлениях и приговорены к смертной казни. Через два дня будет праздник бога Ангра-Майнью. Хаграр будет привязан к кольям на большом рынке Ктесифона, и там его глаза будут вырваны, а органы вынуты из его живого тела и сожжены как жертва богу. Что касается трибуна Катона, то ты и твои люди не достойны такой жертвы. Вы умрете отдельно, когда я определюсь с характером вашей казни. Стража, отвести их в камеры!

Командующий Корбулон разглядывал двух офицеров, стоявших перед его походным столом, с ледяным презрением. Дождь барабанил по крыше шатра из козьей шкуры, и одна сторона вздулась там, где ветер дул с востока. Перед ним лежали вощеные таблички с отчетами, подготовленными двумя мужчинами, относительно засады на обозный поезд. Они сделали ему устные доклады после того, как достигли армейского лагеря у Тапсиса, и с тех пор Корбулон поговорил с рядом других офицеров и людей из сирийской когорты, македонской турмы и уцелевших возниц повозок, пытаясь понять, что произошло. Он потребовал письменные отчеты от двух задействованных старших офицеров, чтобы они были доступны ему для использования в качестве доказательства, если он будет призван к ответственности за инцидент по возвращении в Рим.

Он вызвал Макрона и Орфита в штаб, чтобы сообщить им о своих выводах и распределить вину за катастрофу. «И это была катастрофа», — подумал Корбулон. Был уничтожен весь осадный эшелон и половина фургонов с припасами. Ситуация усугублялась тем, что погонщики уцелевших телег сбрасывали припасы с телег, чтобы облегчить их при отступлении. Что касается сирийских вспомогательных сил, сопровождавших поезд, одна центурия была почти уничтожена, а другие потеряли в совокупности еще шестьдесят человек. С учетом еще тех, кто все еще болен или выздоравливает от ран, когорта потеряла треть своей силы.

Он прочистил горло. — Я не питаю себя иллюзиями, что мне придется в полной мере познать печальные последствия нападения на обозный поезд. Достаточно сказать, что без осадных машин я буду вынужден держать нашу колонну под Тапсисом до тех пор, пока не будет построено или закуплено дополнительное оружие, а это может отбросить нас на несколько месяцев. Из-за каменистой почвы невозможно копать мины под стенами врага, а любая лобовая атака имеет мало шансов на успех и в любом случае будет стоить слишком много жизней. Я не могу позволить себе потерять здесь людей, которые мне понадобятся, если я начну войну с Парфией весной. Итак, мы застряли здесь, пока у меня не появятся новые осадные орудия, чтобы прорвать оборону. И ответственность за эту прискорбную ситуацию лежит на тебе, префект Орфит. Во-первых, тебе не следовало доверять этому человеку Термону. Он мог казаться одним из нас, но события доказали обратное. Ты проявил непродуманность, приняв его слово за чистую монету.

— Сначала я опасался его, господин, но там был брод, как он и сказал, так что у меня были основания ему доверять.

— Я здесь говорю, префект. Не перебивай меня снова и не говори, пока не получишь специального разрешения.

— Да, господин, но я…

Корбулон бросил на него мрачный взгляд. — Я не буду предупреждать тебя снова.

Орфит кротко кивнул, когда его командир продолжил. — Если человек, называющий себя Термоном, будет схвачен, он встретит смерть за то, что предал нас врагу. Во-вторых, ты не удосужился убедиться, что этот брод можно безопасно пересечь фургонам, когда Термон сказал тебе иное и предложил сместиться к новому броду. Твоим приказом было присоединиться к основной колонне как можно быстрее и самым прямым путем. Вместо этого ты позволил Термону заманить тебя глубже на контролируемую повстанцами территорию. Это заставило тебя попасть в ловушку, расставленную для вас повстанцами. В-третьих, ты не выполнил свой основной долг по защите осадного и продовольственного обоза. Оставив повозки под защитой всего одной центурии, пока ты отправил свою когорту в какое-то приключение, ты подверг опасности жизненно важные припасы и осадные машины. Мы знаем, что в итоге вышло. Тебе есть что сказать в свою защиту?

Орфит нервно сглотнул, прежде чем ответить. — Господин, я увидел возможность нанести сильный удар по врагу. Если бы нам удалось окружить лагерь и заманить в ловушку повстанцев, мы бы одержали значительную победу. По моему мнению, я взял на себя инициативу и двинул своих людей вперед, чтобы атаковать лагерь противника.

— События показали, что твое суждение не стоит даже этого дешевого воска, на котором написан твой отчет. Что касается инициативы, я считаю, что тебя мотивировала исключительно перспектива личной славы. В любом случае лагерь просто использовался как приманка, чтобы выманить тебя подальше от повозок. И не было бы никакой значительной победы в любом случае. Или была бы?

— Нет, господин, — кротко ответил Орфит.

— Нет, господин, — передразнил Корбулон. Он глубоко вздохнул и нетерпеливо выдохнул через нос, прежде чем возобновить властным тоном: — Префект Орфит, я считаю, что ты подверг опасности людей, поставленных под твое командование, а также припасы и снаряжение, жизненно важные для действий армии в настоящей кампании. Я также нахожу очевидным, что ты не подчинился данному тебе приказу. Если бы центурион Макрон не доложил мне, что ты хорошо служил под его началом после того, как он принял командование, и проявил храбрость, сражаясь в первой линии своей когорты, я без колебаний лишил бы тебя командования и уволил тебя из армии. Смелость и дисциплина — вот две основы, на которых строится успех римской армии. Ты проявил себя в одном из этих качеств и потерпел неудачу в другом, и усугубил свою неудачу тем, что пренебрег здравым смыслом.

— Как ты знаешь, согласно традиции, неспособность подразделения выполнять свои приказы — это неспособность всех людей в этом подразделении. По этой причине тебе и твоей когорте будет отказано в пребывании в лагере, и вы будете спать под открытым небом, без палаток. Вам также откажут в пайках, кроме ячменя. Ваше наказание продлится четыре месяца. Четвертая сирийская когорта должна немедленно покинуть лагерь. Любой из ее людей, включая раненых, найденных здесь после полудня, будет забит камнями. Выполнять!

Орфит выпрямился, отсалютовал, а затем заколебался, как будто собирался что-то сказать. Однако он передумал и быстро повернулся, чтобы выйти из палатки полководца.

Корбулон проводил его взглядом, а затем обратил внимание на Макрона, который спокойно стоял во время унижения префекта. — Ты считаешь, что мое наказание Орфита и его людей слишком сурово, центурион?

— Не мне судить, господин. Это твоя работа.

— Но у тебя же есть мнение, не так ли?

— Конечно, господин. Но мнения подобны дыркам в заднице — они есть у всех нас. Вот почему я не сомневаюсь в вашем решении. Командующий должен отдавать приказы, и, как только они будут отданы, для меня вопросы на этом заканчиваются.

— И именно поэтому ты заслужил ранг центуриона. Но ты еще и человек, Макрон. Так что из любопытства прошу тебя уважить меня своим мнением.

Макрон осторожно посмотрел на него. — Это приказ, господин?

— Это должно быть приказом?

— Это поможет.

— Тогда да, это приказ. Выкладывай.

— Очень хорошо, господин. Я думаю, вы поступили правильно. Префект заслужил это, хотя для его людей это немного сурово. Они сражались достаточно хорошо, но центурионы не пытались подвергнуть сомнению его приказы. Они должны были что-то сказать. Другим подразделениям будет полезно увидеть, что случится с теми, кто облажается. Сирийским парням будет неуютно несколько месяцев, но они извлекут ценный урок. Возможно, это даже закалит парней и префекта. Я так думаю, господин.

Корбулон ухмыльнулся. — Значит, мы единомышленники, центурион Макрон. Конечно, в том, что касается осады, мы все еще находимся по-прежнему в самой заднице. Я послал людей обыскивать арсеналы провинции в поисках осадного снаряжения и попросил все, что губернатор Сирии может мне выделить.

— Удачи с этим, господин. Не секрет, что Квадрат уже приготовил это все для вас.

— Да уж, верно. А пока нам нужно будет построить все, что сможем, из подручных средств. Сложность будут составлять железные компоненты. Квартирмейстер говорит, что он может достаточно легко установить кузницу, но ему потребуются слитки и формы из Тарса. Нам также нужно будет начать добывать пищу дальше на случай, если дополнительные припасы все еще не дойдут до нас. Мы зачистили территорию вокруг Тапсиса, поэтому нам нужно отправить колонны в холмы. Я поручаю тебе это сделать. В рамках твоих полномочий исполняющего обязанности префекта лагеря.

— Префекта лагеря? — Макрон удивленно поднял брови. Этого поста удостаивались только самые высоко зарекомендовавшие себя и уважаемые центурионы. — Да, господин. Спасибо, господин.

— Ты доказал, что готов, центурион. Мне хорошо известен твой послужной список, но я оставляю за собой право не выносить окончательные суждения до тех пор, пока у меня не возникнет непосредственный опыт оценки способностей офицера. Ты оперативно среагировал и грамотно командовал, спасая обозный поезд. В ближайшие месяцы этой армии потребуются такие опытные участники кампании, как ты. Парням будет тяжело. И я позабочусь о том, чтобы офицерам было так же тяжело, — кивнул полководец сам себе. — Это могло оказаться чем-то вроде замаскированного благословения. Армии нужен вызов. Здесь нужна дисциплина. Ее нужно закалить перед тем, что ждет нас впереди. Больше не будет терпимости к мелким нарушениям или пренебрежению правилам. Со щитом иль на щите, а?

Макрон кивнул. — Со щитом иль на щите, господин.

Погода стала быстро меняться, когда октябрь сменился ноябрем. Дождь шел все чаще, и дороги с землей в лагере, сильно обожженные месяцем ранее, превратились в липкую трясину. Деревья вырубали в близлежащих лесах и с трудом перевозились, чтобы предоставить бревна для основных дорог в лагере и вокруг. Как только стало ясно, что армия будет зимовать у Тапсиса, солдаты начали строить более прочные укрытия, используя все материалы, оставшиеся от руин поселения между лагерем и городом, а также то, что можно было изыскать в окрестностях. В течение нескольких дней импровизированные укрытия из полос ткани и кожи, натянутые на наспех срезанные ветки, были заменены каменными ветрозащитными блоками, покрытыми деревянными черепицами, удерживаемыми сосновыми ветвями и небольшими камнями. Вскоре лагерь приобрел вид крестьянской деревни, но с несколько более упорядоченной планировкой.

Несмотря на то, что ремонт моста был завершен и конвои с припасами начали приходить в лагерь, смена сезона означала, что река становилась все более раздутой. Инженерам постоянно приходилось ремонтировать дальнейшие повреждения и одновременно пытаться укрепить мост. Подъем воды также означал, что броды, найденные римлянами, больше не использовались, и если мост снова рухнет, единственный альтернативный маршрут снабжения добавит почти 150 км к пути любого конвоя. Такое отклонение вызвало бы дальнейшие осложнения. Поскольку маршрут будет вести повозки через территорию, контролируемую повстанцами, им потребуется сильный эскорт, и этим людям, а также погонщикам и тягловым животным потребуются повозки для перевозки их пайков, тем самым уменьшив пространство для припасов, необходимых для армии, разбившей лагерь под Тапсисом. Даже при текущем положении дел, ухудшающаяся погода задерживала доставку припасов в лагерь. В результате солдаты в лагере были вынуждены голодать, так как по приказу командующего урезали рацион. При том, что фуражные группы Maкрона изо всех сил пытались найти достаточно провианта, чтобы восполнить дефицит.

Ближайшие деревни и фермы были сожжены повстанцами, прежде чем они отступили за стены Тапсиса, а поселения, находившиеся дальше от города, были вовремя предупреждены о приближении римлян и сделали все возможное, чтобы спрятать свои запасы еды или эвакуировать их, до прихода римлян. Время от времени Макрону удавалось застать жителей врасплох и захватить хороший улов зерна, сыра, вяленого мяса и даже немного вина, а также небольшие стада коз и случайных свиней или коров.

Те местные жители, которым не удалось спастись, были закованы в кандалы и отправлены обратно в лагерь для работы на осадных сооружениях, возвышающихся вокруг Тапсиса. В дневное время группы пленников трудились вместе с римскими солдатами, чтобы вырыть ров, выходящий из главного лагеря вокруг холма, на котором был построен город мятежников. Грунт был свален к краю рва и утрамбован, чтобы образовался вал. Сверху в него вбивали заостренные колья, образуя частокол, башни которого поднимались каждые сто шагов. В четырехстах метрах по обе стороны от главного лагеря были построены два небольших лагеря, в которых размещалось по когорте легионеров.

Спустя чуть больше месяца после прибытия колонны город был полностью изолирован, и не было ни возможности вырваться, ни надежды на спасение извне. Теперь начались земляные работы, чтобы новые осадные машины могли вступить в строй сразу после их прибытия. Мятежники уже раскрыли диапазон, на который может стрелять их оружие, поэтому Корбулон приказал своим инженерам спроектировать и начать строительство более мощной катапульты, которая могла бы метать снаряды в стены с безопасного расстояния.

Соответственно, перед лагерем, недалеко от почерневших руин поселения, была построена укрепленная оградка. Внутри была сложена куча камней, и люди использовали железные долота и молотки, чтобы придать камням примерно стандартную форму и размер.

Как только защита батареи была завершена, были вырыты первые штурмовые траншеи, зигзагообразно огибавшие поселение с каждой стороны, а оттуда вверх по склону в сторону города. Когда стена будет наконец прорвана, траншеи обеспечат солдатам укрытие, чтобы подобраться как можно ближе к Тапсису, прежде чем они бросятся в пролом. Несмотря на дождь, земля была твердой для обработки, и почва была заполнена камнями и валунами, которые приходилось выкорчевывать или раскалывать. По мере того, как траншеи приближались к стенам, метательные машины повстанцев время от времени выпускали залпы камней, чтобы запугать рабочих, но в траншеи практически не было попаданий, и никто не пострадал.

С наступлением ночи температура упала почти до нуля, и дежурным приходилось продолжать движение, пытаясь не замерзнуть и не уснуть. Решение командующего ввести строгую дисциплину было доведено до сведения всех в рядах осаждающих, и солдаты знали, что, если их обнаружат спящими при исполнении служебных обязанностей, они будут подвергнуты казни от рук своих товарищей в соответствии с правилами. «Пока еще не было казней», — размышлял Макрон, обходя лагерь однажды ночью, проверяя, правильно ли часовые задают вопрос и принимают верный пароль. Правда, несколько солдат были жестоко избиты за незначительные нарушения правил, такие как явка на утреннее построение с неполным комплектом снаряжения, несоблюдение требований по содержанию и чистке снаряжения в соответствии с применяемыми стандартами или пребывание за пределами лагеря без разрешения. Остальные быстро извлекли уроки из таких примеров и позаботились о том, чтобы нарушения не повторились.

Что действительно беспокоило Макрона, так это настроение парней. В рядах солдат всегда были ворчуны, но их присутствие, как правило, подпитывалось добрым юмором их товарищей. Однако сейчас в лагере царила напряженная атмосфера. Он заметил, что солдаты замолкали всякий раз, когда присутствовали офицеры, и исчезли обычные шутки, которыми он любил перекинуться с рядовыми. Вместо этого люди относились к его приближению настороженно и не встречали его взгляда, если он не обращался к ним напрямую. По опыту он знал, что длительный голод и холод плохо сказываются на моральном духе, но железная дисциплина, навязанная командующим, только усугубляла кислую атмосферу. Макрон больше не был уверен, что попытки Корбулона укрепить солдат приносят плоды. Хорошая дисциплина — это одно, но она должна укреплять уверенность, а не страх и негодование.

Он добрался до одной из сторожевых вышек на стороне лагеря, откуда открывался вид на сирийскую когорту, и поднялся по ступеням. Часовой не спал, и после короткого вопроса и ответа Макрон оперся на деревянные перила башни и посмотрел на канаву. В отличие от тех, кто находился в лагере, сирийцам было отказано в разрешении на строительство убежищ, и они были вынуждены продолжать спать на открытом воздухе. Пятеро мужчин уже умерли от воздействия все более суровой погоды, и еще больше будут потеряны с наступлением зимы. Костры мерцали на голом участке земли, на котором они переносили свое наказание, и люди собирались вокруг них, чтобы согреться от жгучих укусов ветра, который несся с гор на севере. Макрон пожалел их на минуту. К несчастью, они были наказаны за то, что в значительной степени было виной префекта Орфита, но их страдания послужили суровым предупреждением для людей из других частей о судьбе, которая ожидала тех, кто не выполнил свой долг.

Внезапный громкий крик из сердца лагеря привлек его внимание, он отвернулся и перешел на другую сторону башни. Вокруг костров и жаровен, горящих возле хижин штабов, были лужи света. По их сиянию он увидел небольшую группу мужчин, слоняющихся около квартирмейстерских складов. Пока он смотрел, толпа разошлась, и двое мужчин катались по земле и дрались. Остальные начали подключаться к драке.

— Вот дерьмо…

Макрон поспешил вниз по лестнице и как можно быстрее побежал навстречу драке. Приближаясь, он отчетливо слышал гневные крики, разносящиеся по лагерю. Обогнув линию укрытий, он увидел впереди бурлящую толпу, темную на фоне свечения жаровен. Он пробивался сквозь праздно стоявших людей в глубину толпы.

— А ну-ка организовали мне проход! — проревел он. — Офицер идет. А ну двигайтесь!

Некоторые мужчины оглянулись и поспешно отстранились, увидев гребень на его шлеме. Другие реагировали медленнее, словно бросая ему вызов, и Макрон отталкивал их со своего пути.

— Гребаные центурионы, — пробормотал голос поблизости.

Макрон резко остановился. — Кто это сказал? Кто из вас, ублюдки, долбанный трус, прячущийся в толпе? — Он медленно повернулся. — Я спрашиваю!?

Никто не осмеливался заговорить, пока они отстранялись от него.

— Пфф! — Макрон презрительно фыркнул, затем продолжил движение сквозь толпу, пока не вышел на открытую площадку между солдатами позади него и группой преторианцев, дежуривших на страже. Под остриями их копий лежали трое легионеров. Центурион Игнаций стоял сбоку с обнаженным гладием в одной руке и мешком в другой.

— Что, во имя Юпитера, здесь происходит? — спросил Макрон.

Некоторые голоса в толпе начали сердито выкрикивать, и Макрон вскинул руки вверх, повернувшись к ним. — Закройте свои долбанные рты! — проревел он. — Или я приду туда, и вырву ваши гребаные языки и использую их для выделки моих калиг! Я говорю с центурионом, а не с вами, придурки. Тишина там!

Толпа успокоилась, когда он посмотрел на них, и только когда он убедился, что разговор будет услышан всеми, он повернулся к Игнацию. — Что происходит?

Игнаций использовал свой меч, чтобы указать на легионеров на земле. — Мы поймали этих людей, выходящих из задней части одной из складских хижин. Они пытались убежать, но подошли люди из ближайших укрытий и задержали их. Как только они обнаружили, что грабят склады, они начали их избивать и драться из-за мешков, которые они успели прихватить с собой. Я позвал штабную стражу, чтобы они помогли мне разобраться с ними, увести этих троих подальше от толпы и прижать их. Потом явились вы, господин.

Макрон положил руки на бедра и повернулся лицом к толпе. — Вернитесь к своим обязанностям и по местам! Прямо сейчас. Исполнять!

Сначала реакция была незначительной; большинство мужчин вызывающе смотрели в ответ из мрака, их враждебные выражения лиц были видны только в свете жаровен.

— Я сказал, двигаться! — заорал Макрон. Последний человек, который повернется и вернется в свое укрытие, почувствует мою трость на своих плечах! Опционы! Приведите своих людей в движение!

Его приказы подхватывала горстка младших офицеров в толпе, которая быстро начала расходиться по мере того, как люди уходили в темноту, что-то бормоча друг другу. Макрон подождал секунду, затем снова повернулся к преторианцам. — Хорошо, поднимите этих троих на ноги.

Копья были подняты, и легионеры грубо поднялись с земли, чтобы встретиться взглядами. В свете пламени он увидел, что их лица в синяках и крови. Они смотрели на него настороженно.

— Значит, вы думали, что организуете себе дополнительные пайки, не так ли? — Макрон плюнул на землю. — Вы в полном дерьме, мальчики. Вас исхлестают, а затем я заставлю вас копать ямы под латрины до конца долбанной кампании.

— Что все это значит? — спросил его голос, и он повернулся в сторону штабного шатра и увидел шагающего к ним Корбулона в штанах и сандалиях с плащом на обнаженных плечах и груди. Преторианцы стояли прямо перед своим полководцем, и Макрон повернулся к нему и отсалютовал.

— Прошу прощения, господин, но эти люди были обнаружены при воровстве припасов. Их поймали парни из другой когорты. Центурион Игнаций внушил толпе немного здравого смысла, и теперь они возвращаются к своим позициям.

— Воровство, что? — Корбулон встал перед тремя мужчинами. — Были ли мы голодны? Значит, вы думали, что будете брать еду из уст товарищей…

Мародеры от стыда опустили головы, а командующий сделал шаг вперед и ударил человека по центру. — Смотреть вперед, когда с тобой разговаривает офицер, черт тебя побери!

Легионеры расправили плечи и вскинули головы, глядя прямо перед собой, в то время как Корбулон пристально смотрел на каждого из них по очереди. — У всех в этой армии одна и та же проблема на складах. Включая меня. Никто не получает особого отношения. Так скажите мне, почему эти трое думают, что они исключение?

Легионер слева, на несколько лет старше остальных, закашлялся. — Мы голодаем, господин. Еды хватает едва ли, чтобы поддерживать наши силы. Если это продолжится, то мы будем не в силах драться. Вот что я сказал парням. Это была моя идея, господин.

— Как тебя зовут?

— Легионер Гай Селен, господин. Вторая центурия, третья когорта, Шестой легион.

Корбулон повернулся к ближайшему преторианцу. — Найдите мне командира третьей когорты. Я хочу, чтобы он немедленно доложил мне здесь.

Преторианец отсалютовал и убежал в темноту, а Корбулон снова обратил внимание на легионера. — Похоже, ты прослужил с орлами больше нескольких лет.

— Да, господин. Девять лет.

— Девять лет? Тогда у тебя нет оправдания, чтобы не осознавать важность дисциплины и правил. Тебе также известно максимальное наказание за кражу во время активной кампании против врагов Рима.

— Да, господин.

— И каково наказание?

Селен заколебался, а затем взглянул на Макрона. — Пожалуйста, господин, центурион сказал, что нас должны избить и, мы будем рыть выгребные ямы.

— Да что ты? — Корбулон посмотрел на Макрона и приподнял бровь. — Это правда?

— Да, господин.

— Тогда, может быть, ты мог бы напомнить мне, каково максимальное наказание за кражу?

— Смерть, господин.

Корбулон кивнул. — Верно, смерть.

— Простите меня, господин, — прервал его Селен. — Как я уже сказал, это была моя идея. Эти двое из последнего набора. Они еще новенькие. Они не заслуживают смерти. Если вы собираетесь кого-нибудь казнить, казните меня, а этих парней побейте.

— Молчать! Не тебе решать, кого и как наказывать. Это моя прерогатива, легионер Селен. Ты переступил черту. Я принял решение. Все трое приговорены к смерти. Приговор должен быть подтвержден письменно вашему командиру и приведен в исполнение людьми вашей же центурии.

Макрон увидел, что нижняя губа одного из молодых людей дрожит, и почувствовал укол разочарования оттого, что легионер может показаться таким слабым. В то же время он чувствовал, что мог бы принять предложение Селена, будь он командующим. Одна смерть послужит примером, препятствующим дальнейшему воровству. Казнь всех троих была пустой тратой двух человек, которые, если бы у них была возможность, могли бы превратиться в достойных солдат, как только извлекут уроки из этого опыта.

Из темноты выбежала фигура. Старший центурион Третьей когорты. Он обменялся приветствием с командующим, прежде чем Корбулон указал на приговоренных.

— Центурион Пуллин, ты узнаешь этих троих?

Пуллин подошел ближе и кивнул. — Да, господин. На лицо. Но они не из моей центурии.

— Но они из твоей когорты?

— Да, господин.

— Их поймали на краже еды с продовольственного склада. Я приговорил их к казни.

— Казни? — удивился Пуллин, но в мгновение ока его самообладание восстановилось. — Да, господин.

— Ты возьмешь их под свою стражу и проведешь казнь с первыми лучами солнца. Они умрут от рук своих товарищей, как того требуют правила.

— Да, господин. Я позабочусь об этом.

— Еще кое-что, Пуллин. Там, где есть один человек, готовый украсть, будет больше. Поскольку трое из твоих солдат сговорились сделать это, я боюсь, что проблема может быть широко распространена в твоей когорте. Я объясняю это плохим руководством. Твоим руководством. Поэтому ты возьмешь свою когорту из этого лагеря и присоединишься к сирийским ауксиллариям. Ваши люди будут на таком же пайке, и вы, как сирийцы, будете спать под открытым небом. Кажется, что примера префекта Орфита и его людей было недостаточно для остальной армии. Возможно, они извлекут уроки из судьбы ваших людей. Я не допущу, чтобы хорошие солдаты жили рядом с ворами, центурион Пуллин. Ты понимаешь?

Центурион, казалось, собирался возразить, но потом передумал и кивнул.

— Да, господин. Я отдам приказы с первыми лучами солнца.

— Ничего подобного ты не сделаешь, — надменно возразил Корбулон. — Сделай это сейчас. Я хочу, чтобы твоя когорта вышла из этого лагеря, и ты немедленно отдашь приказ. И я знаю, к чему может привести неуместная преданность некоторых солдат своим товарищам. Если кто-либо из этих людей сбежит до того, как будет приведено в исполнение их наказание, то те кто их охранял, займут их же места.

Пуллин с отчаянием посмотрел на Макрона, но тот отказался показать какую-либо реакцию на судьбу другого офицера. Командующий сказал, и вопрос был решен.

Пуллин сглотнул и кивнул. — Да, господин. Немедленно.

На рассвете стоял сильный мороз, покрывающий пейзаж белым инеем, и первая стража дня топала ногами и сильно дула в руки, пытаясь согреться на сильном морозе. Некоторые из мужчин все еще поддерживали огни костров, и несколько столбов дыма мягко вились в чистое небо. Лагерь начинал шевелиться, люди вставали со своих спальных мест, потирая суставы, в то время как некоторые из их товарищей зевали и кашляли, слишком внезапно вдохнув холодный воздух. Центурионы и опционы ходили от хижины к хижине, пробуждая своих людей резкими криками и поторапливая их надеть доспехи и оружие для утреннего построения. Выйдя из своих хижин, они выстраивались по центуриям и стояли по стойке смирно, пока центурионы открывали свитки и вводили числа на вощеных таблицах, чтобы опционы отнесли их в штаб, так как писарь полководца должен был составить точный отчет о численности личного состава на сегодня.

Та же самая процедура выполнялась в каждой когорте армии по всей Империи, размышлял Макрон, когда преторианцы выстраивались перед своими укрытиями, недалеко от штабного шатра. Было ли это где было холодно, например, в горной местности или на границе вдоль Рейна, или же в жаркой бесплодной пустыне за тысячу километров отсюда, солдаты Рима поднимались, чтобы выполнить тот же распорядок, как они делали это более двухсот лет. Ему нравилось время от времени думать об этом. Чувствовать себя частью братства, которое охватывает весь известный мир и заставляет врагов Рима трепетать перед перспективой столкнуться с ними в битве. «Или нет», — улыбнулся он себе. «Некоторые из этих ублюдков-варваров просто не осознавали, когда их побили, и скорее пали бы, как бешеные псы, чем подчинились. Как те друиды в Британии. На данный момент они почти истреблены, и к тому времени, когда Макрон и Петронелла поселятся в Лондиниуме, в провинции будет мир, и друиды будут на пути к тому, чтобы стать простой деталью повествования истории завоевания острова.

Когда последний из преторианцев занял свое место, центурионы начали перекличку, делая отметки на своих восковых табличках для каждого имени. Как только Макрон завершил подсчет первой центурии, другие центурионы подходили один за другим и выкрикивали численность своих подразделений. Макрон подсчитал их и протянул свою вощеную табличку опциону Марцеллу. — Отнеси это в штаб.

Они обменялись салютом, прежде чем опцион побежал к хижине полководца, затем Макрон повернулся к преторианцам и втянул воздух.

— Вторая преторианская когорта! Смирно!

Сразу же мужчины встали, выпрямив грудь, расправив плечи, ловко глядя вправо, чтобы выровнять строй перед поворотом лиц вперед. — Это было еще одно хорошее построение, — одобрительно кивнул Макрон. Хотя лица мужчин выглядели немного истощенными, а их доспехи, казалось, висели на них более свободно, чем несколько месяцев назад.

— Сегодня состоится казнь. Как вы, возможно, слышали, вчера ночью трое солдат было поймано на краже со складов. Экзекуция будет за пределами лагеря, и мы будем сопровождать командующего. Это шанс для когорты сделать то, что у нее получается лучше всего — хорошо выглядеть на параде, — добавил он с натянутой иронией в адрес тех, кто мог обидеться на эту насмешку по поводу своих действий в бою. Казнь всегда была мрачным делом, и Макрон предпочитал отвлекаться от мрачного настроения. — Так что имейте в виду, что мы будем на виду перед теми, кто будет смотреть с вала, и нашими товарищами из сирийской когорты и третьей когорты Шестого легиона. Дадим убедиться, почему мы лучшие из солдат императора. Центурион Порцин!

— Господин?

— Возьми контуберний и получи восемьдесят черенков для кирок со склада. Положи их в повозку и приготовь, чтобы она последовала за когортой, когда мы выйдем с командующим.

— Да, господин.

Макрон остановился и снова оглядел своих людей, прежде чем закончить.

— Когда прозвучит второй час, когорта снова соберется за пределами штаба. Разойтись!

Командующий Корбулон вышел из своей хижины и надел шлем, надежно завязав ремни. Гребень был сделан из жесткого конского волоса, а не из плюмажных перьев, которые были в моде среди высших армейских офицеров, склонявшихся к показухе. Его посеребренный нагрудник блестел, а перевязанная через него лента и его военный плащ были очищены и прибраны его личным рабом. «Его полированные наголенники дополняли великолепный внешний вид, но его суровое выражение несколько подрывало эффект», подумал Макрон.

— Давай, центурион, — прорычал Корбулон, шагая к своей лошади, и один из преторианцев помог ему сесть в седло. Он взял поводья и вывел своего коня из огороженного тросами штабного комплекса на главную улицу, ведущую через лагерь к воротам. Макрон отдал приказ выступать, и преторианцы с группой знаменосцев армии во главе колонны последовали за полководцем. В задней части колонны двое мужчин тянули тележку с черенками для кирок, которые должны были быть использованы, чтобы забить осужденных до смерти. Дежурные солдаты выстроились вдоль маршрута, в угрюмом молчании наблюдая, как проходит процессия. Многие стояли вдоль вала, чтобы стать свидетелями казни. Обычный шум выкрикиваемых приказов и грохот инструментов отсутствовал, а тишина, которая царила над лагерем, была гнетущей.

Корбулон вывел преторианцев из ворот, через мостик над рвом и на открытую площадку с одной стороны от линий, занятых сирийцами и людьми из когорты легионеров. Последние уже были выстроены с трех сторон открытого квадрата. Центурион Пуллин стоял посередине с осужденными, которые были босиком в своих туниках со связанными за спиной руками. Корбулон повернул к ним свою лошадь, а Макрон повел преторианцев выстроиться вдоль открытой стороны площади. Как только они заняли позицию, он приказал людям с телегой перетащить ее к центуриону Пуллину.

Последовала тишина, нарушаемая лишь слабыми насмешками со стен Тапсиса, пока защитники города издевались над тем, что для них выглядело как еще один бестолковый парад римлян. Затем Корбулон заговорил громко и четко, чтобы люди на валу тоже услышали его слова.

— Мы здесь, чтобы засвидетельствовать наказание трех легионеров, которые опозорили себя, украв еду из общих складов. Эти люди решили поставить свой аппетит выше преданности своим братьям по оружию. Они стали стыдом людей своей когорты и посрамили легион, в котором им выпала честь служить.

— Мы голодали! — крикнул Селен, пока его молниеносно не ударил витисом по плечам центурион Пуллин.

— Вы не голодали, — ответил Корбулон. — Вы просто были голодны, как и все мы. Как и я. Тем не менее, только вы выбрали воровство. Голод и лишения — удел солдат в походе. Наш долг — выстоять в таких условиях и продолжить работу по разгрому врагов Рима. И когда мы одерживаем наши победы, мы получаем добычу, которую забираем у этих врагов, — он слегка повернулся в седле, чтобы указать на город. — Когда падет Тапсис, вы сможете обеспечить себя всей едой, вином и женщинами, которые лежат за этими стенами. Это наша награда, и пока она не станет нашей, мы должны мириться с голодом и холодом. Мы должны принять это, потому что это сделает нас сильнее. Нет таких высот, которых мы не сможем достичь, если мы сможем вытерпеть все невзгоды. Это то, что делает солдат Рима самыми опасными из всех людей в известном мире…

Его взгляд остановился на осужденной троице. — Что мы не можем терпеть, что делает нас слабыми, так это отсутствие дисциплины. Есть дисциплина, установленная военными уставами, но это только часть того, что формирует римского солдата. Более важна дисциплина, которую он сам применяет к себе. Римский солдат никогда не ставит себя перед своими братьями. Он делится с ними едой. Он разделяет их неудобства и в бою разделяет их риск. Он готов отдать свою жизнь не только за Рим, но и за людей по обе стороны от него. И именно поэтому мы не можем терпеть тех, кто бесчестит эту связь. У тех, кто это делает, судьба одна. Центурион Пуллин! Исполняй приговор.

— Да, господин! Вторая центурия, опустить щиты и копья и выйти вперед!

Товарищи осужденных сделали то, что им приказали, и остались без оружия.

— Переходим к тележке! Берем по одному черенку, а затем образовать колонну из двух, на расстоянии четырех футов друг от друга. Двигаться!

Легионеры выстроились в линию позади телеги, где преторианцы выдали им орудия казни: трехфутовые отрезки закаленного дерева, служившие дубинками. Когда они были экипированы, мужчины заняли свои позиции. Центурион взял Селена за плечо и собирался направить его к промежутку между линиями, когда Корбулон резко крикнул.

— Не он. Он идет последним. Если кража была его идеей, как он утверждает, то пусть он посмотрит, что случится с теми людьми, которых он убедил быть своими соучастниками в преступлении. Я хочу, чтобы у него была возможность испытать угрызения совести за смерть своих товарищей до того, как придет его очередь.

— Да, господин. — Пуллин оттолкнул легионера в сторону и схватил одного из молодых людей, который позволил без борьбы поставить себя на место, его лицо онемело от ужаса.

Пуллин обратился к двум шеренгам мужчин. — Если я увижу, что кто-то из вас наносит удары не в полную силу, вы будете привлечены к дисциплинарной ответственности за невыполнение своего долга. Приготовиться!

Две стороны смотрели друг на друга, и мужчины подняли дубинки. Насмешки Тапсиса утихли, когда защитники поняли, что это был необычный парад, и теперь они с болезненным благоговением молча наблюдали, как Пуллин встал позади первой жертвы и резко толкнул ее вперед. Молодой легионер споткнулся и упал на колени между первой парой в строю, и они хлестали своими дубинками, били его по рукам, не желая целиться ему в голову и брать на себя бремя тех, кто его забьет до смерти. Юноша вскрикнул, пытаясь подняться, затем уперся ногами и бросился дальше, опустив голову. Когда он проходил между линиями, посыпались новые удары. Он не прошел больше десяти шагов, когда его ударили по затылку и он снова упал. Когда оружие поднималось и опускалось, его череп раскололся с мягким треском, который достиг ушей всех собравшихся вокруг. Избиение продолжалось, и Макрон увидел, как кровь капает с головок дубинок, когда ими били снова и снова.

Пуллин, который следил за продвижением жертвы, проревел приказ прекратить, и ближайшие палачи отступили, грудь вздымалась от их усилий. Он наклонился, чтобы ткнуть тело концом своего витиса, затем приказал оттащить его в сторону, пока он возвращался за следующей жертвой. На этот раз произошла борьба: осужденный корчился в тисках центуриона и умолял о пощаде.

— Не причиняйте мне вреда, братья! — кричал он мужчинам своей центурии. — Помилуйте, ребята! Вы мои товарищи… Я голодал!

— Тихо, ты! — рявкнул Пуллин, повернулся позади него и схватил его за плечи.

Легионер попытался дать отпор, затем повернулся к полководцу. — Ублюдок! — выплюнул он. — Ты нас всех уморишь голодом, раньше чем это все закончится! Я проклинаю тебя!

Пуллин толкнул его между двумя шеренгами. Легионер не пытался бежать и уверенно зашагал вперед, как будто маршировал на параде. На этот раз первая пара не проявила пощады и набросилась на его голову. Первый удар попал ему в челюсть, кровь и зубы брызнули наружу от удара. Второй удар сломал ему шею, и он рухнул кучей между двумя мужчинами, которые, к счастью для него, ускорили его конец безжалостным шквалом ударов.

Тело оттащили в сторону, и центурион вернулся за Селеном, толкнув его на позицию. Затем, в последний момент, когда Пуллин собрался с силами, чтобы подтолкнуть осужденного к смерти, раздался голос Корбулона.

— Стой!

Первая пара легионеров уже была готова к нанесению удара, они опустили дубинки, но стояли наготове. Пуллин ослабил хватку и отступил на шаг. Селен стоял, дрожа, его тело напрягалось нервной энергией, когда полководец погнал лошадь вперед. Он остановился рядом с легионером и указал на него, обращаясь к остальной когорте.

— Я щажу этого человека не потому, что он заслуживает жизни, а потому, что он ее не стоит. Селен потратит то, что осталось от его жизни, как объект презрения. Каждый день его жизни будет напоминать ему о товарищах, которых он предал и стал виновником их смерти. Каждый день его жизни будет напоминанием остальным о судьбе, постигшей тех, кто подводит своих братьев по оружию. Он будет причиной ваших страданий, связанных со сном на открытом воздухе. С этого дня Селен останется не более чем ходячим смертным приговором. Его единственный шанс на искупление — смерть в бою.

Корбулон дал мужчинам немного подумать над его словами, прежде чем повернулся к Пуллину и издал тихий приказ. — Избавься от тел. Церемония казни окончена.

Затем он развернул своего коня и пустил его рысью, возвращаясь к воротам лагеря, не дожидаясь своего преторианского эскорта.

Макрон вышел и развернулся к своим людям.

— Вторая когорта! Направо! Марш!

Когда он увел их прочь, два последних преторианца собрали черенки от кирок и бросили их в заднюю часть тележки, чтобы вернуть их на склад.

Пуллин отпустил остальных легионеров своей когорты, затем перерезал веревки, связывающие Селена, прежде чем приказать легионеру перетащить избитые тела в яму, вырытую недалеко от отхожей канавы, где он был вынужден похоронить их без церемоний.

Той ночью легионеры Третьей когорты сгрудились вокруг своих костров, пытаясь согреться, пока холодный ветер несся по долине. После казни их товарищей мрачное настроение охватило их всех, пока они продолжали выполнять свой долг, удлиняя траншеи, все приближавшиеся к городским стенам. Каждая центурия по очереди проходила по тянувшемуся рву, минуя тех, кто возвращался уставшими и грязными со своей смены. Затем начался утомительный труд по взлому земли и поднятию отвалов, чтобы создать уступ, чтобы защитить их от стрел и камней, выпускаемых в них защитниками. Вернувшись на свои позиции, остаток дня был потрачен на копание укрытий в земле и сбор дров.

Когда сгустились сумерки, из ворот показалась телега с пайками для двух когорт, изгнанных из лагеря. Половина рациона ячменя вместе со всем остальным, что удалось собрать, добавлялась в каждый котел, чтобы получилась похлебка, которую затем разливали по личным котелкам. Ужин, каким бы он ни был, не помогал облегчить голод, разъедающий их кишки, и единственным настоящим утешением было временное тепло в животах. Все вылизали свои котелки и сели у костров в попытке согреться, разговаривая приглушенным тоном, или пели, пытаясь поднять настроение.

С наступлением ночи в их расположение вошла фигура: легионер с большой сумкой. Он откинул капюшон своего плаща, чтобы обнажить войлочную тюбетейку, которую он носил, чтобы согреть голову, затем направился к одному из костров, где остановился, чтобы подержать руки у огня.

— Это чертовски холодная ночь, братья.

— Да, — ответил один из сидящих. — Но не для этих мужеложцев в лагере. Пришел из лагеря, чтобы поглумиться над нами, а?

— Вовсе нет. — Человек сел немного в стороне от остальных. — Я пришел проявить немного солидарности, вот и все. И дать вам это.

Он открыл свою сумку и обнаружил, что она начинена хлебом и сыром, а остальные жадно наклонились вперед. Они взяли еду, которую он раздал, начали рвать хлеб и жадно жевать куски сыра. Посетитель выбрал себе небольшую буханку, и все они некоторое время ели в тишине, прежде чем один из мужчин из Третьей когорты с тревогой поднял глаза. — Где ты это взял?

— Парни моей центурии сделали все, что смогли. Они хотят, чтобы вы знали, что вы не одиноки в этом.

— Что ты имеешь в виду, брат? Я не хочу участвовать ни в чем, из-за чего мы попадем в беду. Я не пройду тот путь, как те парни сегодня утром, — мужчина поднял свой недоеденный хлеб. — Так что лучше не красть.

— Это не так. Как я уже говорил, это подарок от ваших друзей. Я клянусь. А теперь ешь.

Мужчина на мгновение оглянулся. — А что ты имел в виду, говоря, что ты не один? Не уверен, что мне это нравится.

— Ничего подобного. — Посетитель откусил кусок собственного хлеба и начал жевать. — Просто многие из нас думают, что Третья когорта получила дерьмово несправедливое наказание из-за дела о воровстве со склада. Ваш парень Селен был прав. Мы все начинаем голодать, черт возьми. И мне интересно, сколько из нас будет похоронено с вашими товарищами, прежде чем все это закончится. Я тебе еще кое-что скажу. У меня в штабе есть приятель, который клянется, что Корбулон живет не на том же пайке, что и все мы. У командующего личный склад лучших вещей, которые привозят фуражиры. Сохраняет его для себя. Лучшая еда и женщина, которую он держит в своей палатке, согревают его по ночам. — Он остановился и оторвал зубами еще один кусок хлеба, оглядывая собравшихся у костра лиц, чтобы оценить влияние своих слов.

— У него есть женщина? — Один из младших легионеров закусил губу.

— Да хрен с женщиной! — вмешался легионер постарше. — А как насчет этого личного склада? Что вообще он от нас там еще скрывает, а?

Незнакомец на мгновение замолчал, словно пытаясь вспомнить, что ему сказали. — Мой друг сказал, что видел ветчину, окорок оленины, выпечку и медовые торты.

Медовые торты… — пробормотал кто-то.

— Это чушь. — Другой мужчина плюнул в огонь. — Я не верю ни единому слову. Командующий — один из немногих аристократов, который держит себя прямо и честно со своими людьми. Он заботится о себе не лучше, чем о всех нас.

— Тогда почему мы отмораживаем здесь наши задницы, пока он лежит в своей красивой теплой постели с местным пирогом? — спросил человек, который спрашивал до этого о еде. — Если ты думаешь, что он живет здесь, как один из нас, то ты чертов дурак.

— Братья! — поднял руки незнакомец. — Послушайте, я пришел сюда не для того, чтобы создавать проблемы. Просто хотел поделиться с вами тем, что мы можем сэкономить. Это все. Может, мой друг ошибся.

— А может и нет, — сердито сказал мужчина. — В любом случае, спасибо за это. Нам это было нужно. И убедись, что ты поблагодаришь своих ребят за то, что помогли нам. Мы ответим вам одолжением, если у нас будет такая возможность.

Остальные тоже пробормотали свою благодарность, когда незнакомец встал. Он улыбнулся и кивнул на прощание. — Спокойной ночи, парни. Мне лучше пойти.

— Если есть еще запасы еды, ты знаешь, где мы находимся.

— Конечно. Я вернусь. — Он помахал рукой и отвернулся в темноту. Пока он шел, он слышал, как позади него бормочут люди, и легкая удовлетворенная улыбка приподняла уголки его рта.

Оказавшись на безопасном расстоянии, он изменил направление и двинулся вниз вдоль костров, пока не нашел то, что искал: легионера, сидящего в одиночестве на некотором расстоянии от своих товарищей. Он не разводил огонь и сидел, обняв колени, накинув плащ на дрожащее тело.

— Брат Селен, — приветствовал его незнакомец. Легионер осторожно огляделся.

— Кто ты, черт возьми?

— Борен. Из восьмой когорты.

— Я тебя не узнаю.

— Не удивлен. Меня перевели прямо перед тем, как мы покинули Тарс. Не возражаешь, если я посижу с тобой минутку?

— Зачем тебе это нужно? Ты знаешь, кто я и что я сделал.

— Я знаю. Мне есть чем поделиться. Комплименты от парней из моей центурии.

Селен сглотнул и кивнул. Его посетитель присел на корточки и порылся в сумке, затем протянул немного сыра и кусок хлеба. — Вот.

Селен заколебался. — Где ты это нашел?

— Это безопасно. Возьми это.

Селен нетерпеливо схватил еду и без лишних вопросов начал есть. Его сосед внимательно посмотрел на него, прежде чем снова заговорить.

— Селен, командующий поступил неправильно, сделав то, что сделал сегодня. Он, считай, что сам убил этих двух мальчиков. Только он, как и все эти аристократы, не хочет совершать подобные поступки лично, чтобы его руки не замарались в крови. Многие из нас в лагере думают, что Корбулон немногим лучше убийцы. И эти парни не будут последними его жертвами. Слушай…

Он наклонился ближе, чтобы продолжить говорить вполголоса. Время от времени Селен кивал и прекращал есть, чтобы сделать сердитый комментарий. Наконец другой мужчина похлопал его по плечу и встал.

— Скоро увидимся, брат.

Затем он ушел в ночь, пробираясь назад между линиями, прежде чем пересечь открытую площадку к ближайшему из костров сирийской когорты, где он улыбнулся и махнул рукой в ​​знак приветствия.

Невозможно было сказать, какое было время суток, сидя в камере. Ее размеры не превышали четыре на три метра, воздух был прохладным и влажным. Окна не было, и единственным отверстием, кроме низкой узкой двери, была зловонная канализация, которая проходила через стены и посреди комнаты. Предыдущие заключенные, похоже, использовали канализацию не только для омовения, и Катон убрал часть грязных тростников, чтобы сесть на грязные же плиты, чтобы не рисковать сидеть в чужом дерьме. В двери была небольшая решетка, через которую в камеру проникал очень слабый свет от пламени факела дальше по коридору, проходящему под конюшнями дворца. Пленных кормили дважды в день, насколько мог оценить Катон; он потерял чувство времени. Аполлоний находился в следующей камере, и они могли общаться друг с другом через канализацию. Однако, поскольку говорить было не о чем, а любой обмен мнениями требовал нагибаться над канализацией и выдерживать зловоние стекающих под ним стоков, оба мужчины предпочли ограничить свое общение.

Катон прислонился к стене и скрестил руки, размышляя об их ситуации. После того, как Вологез представил доказательства шпионажа агента, Хаграра выволокли через боковую дверь, а Катона и Аполлония вывели из зала для аудиенций. Их вывели из дворца в обширный комплекс конюшен, расположенный достаточно далеко от главного здания, чтобы запах не оскорблял носы царя и его двора. Там их вытолкали через охраняемый дверной проем и спустили по двум лестничным пролетам до конца длинного коридора, а затем затолкали в камеры и оставили там.

Сначала он ожидал, что их заточение будет недостаточно продолжительным, так как Вологезу нужно было только выбрать способ казни. Но часы растянулись на день, а затем и дальше, пока не стало трудно определить, как долго они там пробыли. Он не мог поверить, что о них забыли. Скорее, Вологез приберег их для какого-то публичного случая, чтобы устроить зрелище из их смерти, чтобы его люди могли увидеть, что случается с римскими шпионами. Он использовал пряжку на своем ремне, чтобы оставлять царапину на стене каждый раз, когда один из охранников приносил ему еду, а затем менял пустое ведро на ведро с солоноватой водой через небольшое отверстие в нижней части двери. Вода вызвала у него приступ диареи, прежде чем его тело привыкло к ней. Он продолжал засчитывать время приема пищи даже после того, как натолкнулся на аналогичный ход записи на стене. Почувствовав ряд зазубрин вдоль стены, он провел по ним пальцами, пока не нашел начало, а затем начал считать. Он сдался после четырехсот, но продолжал проводить кончиками пальцев по выемкам, пока они, наконец, не закончились. Аполлоний надолго замолчал после того, как Катон поделился своим открытием и перспективой того, что им, возможно, суждено прожить остаток жизни в своих мрачных, вонючих дырах вдали от солнечного света и внимания тех, кто занимается своими делами во дворце.

Время от времени двое мужчин стояли у дверей и разговаривали друг с другом через решетку, но, поскольку другие заключенные делали то же самое, или кричали охранникам — которые никогда не отвечали, — или просто безумно бормотали, приходилось повышать их голоса, чтобы их можно было услышать, и это было слишком тяжело, чтобы выдерживать это надолго. Им обоим было удобно думать, что пока они живы, была надежда, что парфяне могут включить их в обмен пленными или что полководец Корбулон может попытаться заплатить выкуп за их освобождение.

Катон цеплялся за эту мысль, так как он находил, что мысль о том, что он никогда больше не сможет увидеть своего сына, почти невыносимой. Даже если на их освобождение потребуются годы, он может вернуться в Рим лишь потерянной тенью того человека, которым когда-то был, и Луций может не узнать его. Это наполнило его сердце горем, и были моменты, когда он поддавался своим страданиям, сидя, обняв колени в углу своей камеры. Это никогда не длилось долго; когда он понимал, что настроение у него пропало, он заставлял себя вставать и делать все, что мог, в замкнутом пространстве. Он мог растягиваться, делать приседания, отжимания и ограниченное количество других упражнений, чтобы сохранять свое тело гибким и сильным, насколько это возможно. Но он уже чувствовал, как голод разъедает его, и был уверен, что кости его стройного тела становились все более и более заметными с течением времени.

Ему не нужно было убеждать Аполлония делать то же самое, поскольку агент был полон решимости быть готовым действовать, если когда-либо представится возможность побега, какой бы маловероятной она ни была из-за режима, который парфяне установили для своих пленников. Дверь в камеру открывали только тогда, когда охранники приходили забирать заключенного на смерть, или когда заключенный умер и тело извлекали.

Влажный воздух сильно повлиял на Катона, и его все чаще и чаще мучили приступы мучительного кашля. Он молился Асклепию, чтобы тот помог ему выздороветь и не умереть от изнурительной болезни в этом ужасном месте. Если такова его судьба, то он надеялся, что он достаточно хорошо послужил Риму, чтобы получить право войти на Поля Элизиума в загробной жизни.

Его мысли были прерваны голосом агента.

— Катон… Катон!

Катон встал и повернул плечи, чтобы уменьшить напряжение, которое возникло из-за того, что он прислонился к стене. Подойдя к двери, он наклонился и приложил рот к решетке. — Я здесь. Что?

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Так?

Последовала пауза, прежде чем Аполлоний продолжил. — Я хотел извиниться, трибун. Мне жаль, что я не мог сказать тебе истинную цель моей миссии.

— Да. Это жалость. Ты должен был мне доверять.

— Какая разница, даже если бы я сказал? Вологез все равно бы нашел мои заметки. Интересно, не приходило ли тебе в голову, что он мог пощадить нас, потому что посчитал бы твое удивление искренним?

— Нет. Я не думал об этом. Я сомневаюсь, что царя беспокоит представление о том, не невиновны ли вдруг те, кого он осуждает.

Аполлоний сухо усмехнулся. — Ты прав. Бедный Хаграр. Если бы я только не записал, что ты мне рассказал о разговоре с ним в Ихнэ, он мог бы быть еще жив. И, что более важно, продолжать думать о заговоре против своего царя. Говоря о Вологезе, мне интересно, какую судьбу он нам уготовил. Знаешь, мы еще можем выбраться из этого живыми.

— И как же?

— Моя миссия была успешной, насколько это было возможно. Я сделал подробные записи, чтобы помочь Корбулону спланировать свою кампанию.

— И они были взяты у тебя. Я как-то сомневаюсь, что в ближайшее время Вологез поделится ими с главнокомандующим.

— Ему и не обязательно. Я могу достаточно точно вспомнить большинство деталей.

— Тогда зачем, ради всего святого, ты записал все это на бумагу?

— На случай, если со мной что-нибудь случится. Вот почему я просил тебя вернуть флейту Корбулону.

— Что ж, он теперь не получит ее обратно, не так ли?

— Ему не нужна флейта, если я еще буду жив. Он может попытаться выкупить меня. И тебя, конечно, тоже, — быстро добавил агент.

Катон слышал эту аргументацию от Аполлония раньше и задавался вопросом, действительно ли агент этому верил, или он просто цеплялся за возможность предотвратить отчаяние. Он закашлялся и откашлялся. — Будем надеяться, что ты прав. Я уверен, что командующий не захочет потерять одного из своих лучших агентов.

— Одного из? — фыркнул Аполлоний. — Самого лучшего. Безусловно. Нет никого лучше, и командующий это знает.

— Я уверен, что знает.

Взрыв крика из дальней части коридора заглушил возможность дальнейшего обсуждения, и Катон снова рухнул на стену и закрыл глаза. Он решил скоротать время перед очередной выдачей еды и воды, вспоминая все возможные детали их миссии с того места, где они пересекли границу в Бактрисе. Кто знал, в конце концов, такая информация может пригодиться.

Примерно в то время, когда обычно доставляли пайки, Катон услышал лязг от двери в конце коридора и поднялся на ноги, чтобы размять плечи. Шаги эхом разносились по коридору, останавливаясь у каждой двери. Оранжевое сияние факела отражалось от каменной стены напротив камеры Катона, и затем он услышал мягкий голос.

— Римлянин… ты здесь?

Он почувствовал, как его пульс участился, когда он прижался к решетке и крикнул: — Да! Здесь!

— Шшш! Соблюдай тишину!

— Кто это? — спросил Аполлоний.

— Тихо, римлянин. Отойди!

Катон услышал скрежет засова и скрип петель из соседней камеры, а через несколько мгновений факел осветил знакомое лицо на решетке его собственной двери.

— Рамалан… — Он почувствовал волну беспокойства при мысли, что им пора умереть. — Что происходит?

— Назад, — приказал капитан.

Он сделал, как ему сказали, когда снаружи запротестовала задвижка, и дверь качнулась внутрь, обнажив офицера Вологеза в темном плаще с факелом в руке. Он указал на Катона. — Выходи, трибун. Сейчас.

Нерешительно Катон нырнул в узкую дверь и вышел в коридор, прищурившись от яркого пламени. Он увидел, как парфянин сморщился от отвращения, когда до него доносся зловонный запах камеры. Затем Рамалан протянул руку и закрыл дверь, вернув засов на место. Катон собирался снова заговорить, когда капитан мягко подтолкнул его к концу коридора.

— Наружу. Пошли.

Аполлоний шел впереди, за ним следовал Катон, замыкал троицу парфянин. У дверей камер, мимо которых они проходили, он заметил только одно лицо: мужчина с выпученными глазами и длинными спутанными седыми волосами. Рамалан направил к нему факел, и лицо исчезло во мраке. Когда они подошли к двери в конце и прошли внутрь, парфянин закрыл ее и запер ее на засов. Катон схватил его за руку.

— Что происходит?

— Я вытаскиваю тебя отсюда, трибун. Я не мог ничего сказать в камерах на случай, если заключенные раскроют то, что они подслушали.

— Я произнес твое имя…

— Да, — с горечью ответил Рамалан. — Надеюсь, тебя никто не слышал. В противном случае моя голова будет установлена ​​над воротами дворца вместе с головой Хаграра.

— Он мертв?

— Конечно, он мертв. Вот что происходит с теми, кто замышляет заговор против Вологеза.

— А ты являешься участником этого заговора?

— Я служу принцу Вардану и его окружению.

— Его окружению? — вмешался Аполлоний. — Много ли противников царя?

Рамаланес повернулся к нему. — Лучше всего, чтобы вы не знали больше, на случай, если вас схватят до того, как вы достигнете границы.

— Как долго нас продержали в темницах? — спросил агент.

— Почти месяц. Царь сохранял вас живыми, чтобы вас могли принести в жертву зимнему празднику через два месяца.

— Подожди, — сказал Катон. — Откуда Вардан мог знать, что мы здесь? Гиркания находится в сотнях километрах к востоку от Ктесифона. Он ничего не слышал.

— Он и не в курсе. Я действую по приказу одного из его союзников во дворце. Рим поддерживает борьбу Вардана, и поэтому услуга возвращается. Если вы доберетесь до безопасного места, убедитесь, чтобы вашему императору сказали, что Вардан подтверждает свое согласие помочь Риму. Поняли?

— Конечно. Я позабочусь о том, чтобы его преданность Риму была известна.

— Он не предан Риму, — с нажимом сказал Рамалан. — Он верен Парфии. Он предпочитает соблюдать договоренность с вашим императором, вот и все.

У Катона хватило ума не вдаваться в подробности. — Я все равно его благодарю.

— Каков план побега? — спросил Аполлоний.

— У пристани ждет лодка. Лодочник не один из нас, но ему достаточно хорошо заплатили, чтобы он мог перевезти вас через реку. Оттуда телега доставит вас к Евфрату, где будет баржа, которая доставит вас до Дура-Европоса. Когда вы покинете баржу, у капитана будет пара монет на покупку лошадей, и вы поедете через пустыню в Пальмиру. Этот город находится в союзе с Римом, так что там вы будете в безопасности. Но сначала мы должны доставить вас к лодке. Пойдем!

— Подожди! — Катон остановил руку. — А как насчет моих людей? Я не могу уехать без них.

— Ваши люди мертвы, трибун. Их казнили, как только Вологез отправил тебя в темницы.

— Мертвы?

Рамалан кивнул. — Их головы были помещены ниже головы Хаграра на воротах. У меня не было шанса спасти их.

Катон не был уверен, что этот человек говорит правду, но выяснить это было невозможно.

— Нам пора идти, — настаивал Рамалан. Он поднялся по лестнице и вышел во двор рядом с самым большим конюшенным блоком. Была ночь, и на безлунном небе сияли звезды. Двое дворцовых стражников полусидели, прислонившись по обе стороны двери, их копья лежали у их ног.

— Мертвы? — спросил Аполлоний.

— Пьяны, — ответил Рамалан. — Я удостоверился, чтобы у них было много выпивки, чтобы быть уверенным.

Он вставил факел в желоб сбоку от двери и поманил Катона и Аполлония следовать за ним, когда он пересек открытое пространство к воротам. На противоположной стороне было несколько телег, привязанных к упряжкам мулов. В пятидесяти шагах впереди рабы грузили большие кувшины и амфоры на помост ведущей телеги. Катон заметил, что остальные уже были нагружены амфорами и другими предметами. В самом последней, той что поближе к ним, было полно мотков шкур животных.

— Садитесь, — скомандовал Рамалан. — Прикройтесь и ждите, пока тележки не дойдут до служебного дока. Меха предназначены для губернатора Дура-Европоса. Подождите у пристани, пока за вами не придет лодочник. Он проведет вас через Тигр к тихой пристани недалеко от Селевкии.

Катон снова взял парфянина за руку. — Благодарю тебя.

— Просто иди. Сейчас. Прежде чем меня обнаружат с тобой. — Рамалан высвободил руку.

Катон и Аполлоний подбежали к задней части ближайшей телеги и забрались внутрь, натягивая на себя меха, а затем лежали неподвижно, ожидая начала движения конвоя. Несмотря на то, что ночной воздух был прохладным, вскоре стало душно под мехами, и запах выделанных шкур животных стал ощущаться в горле Катона, так что он опасался, что ему придется кашлять. Он закрыл глаза и напряг мускулы в горле, чтобы раздражение не сказалось на нем слишком сильно. Наконец он услышал голоса, и тележка двинулась с места, когда водитель забрался на свою скамейку, щелкнул кнутом и погнал своих мулов в дорогу.

Повозка прогрохотала по плитам, а затем покатилась по гравию. Катон почувствовал, что они спускаются, а затем послышался стук колес по дереву, прежде чем тележка покачнулась и остановилась. Голоса перекликались, и какое-то время он слышал топот ног на пристани, прежде чем другие телеги уехали. Когда звуки стихли, он услышал приближающиеся шаги, а затем меха отодвинул в сторону маленький человек, сморщенный, как обезьяна. Он ничего не сказал, но отмахнулся от телеги, а затем указал на меха и указал на небольшое судно, пришвартованное поблизости.

Они загрузили лодку, затем поднялись на борт, и человечек снял швартовные тросы и оттолкнул лодку от берега. Затем, стоя на центральной скамье, он взял длинные весла и погнал их через течение к западному берегу, вниз по реке от мерцающих огней Селевкии. Очевидно, он пересекал его очень много раз, как в темноте, так и при дневном свете, и вскоре они достигли противоположной стороны, ткнувшись в мелководье недалеко от берега реки, где его ждала фигура с повозкой, запряженной огромными фигурами быков. Катон и Аполлоний помогли перенести меха с лодки в повозку, прежде чем забраться в кузов. Когда погонщик закрыл створки обветренного чехла из козьей шкуры, Катон мог только разглядеть лодочника, прислонившегося к носу своего судна, когда он делал глоток из бурдюка. Мгновение спустя створка скользнула на место, и они с Аполлонием снова оказались отрезанными от любопытных взглядов из внешнего мира.

— До рассвета нам нужно спуститься по дороге к Евфрату, — тихо прокомментировал Аполлоний, когда повозка тронулась. — Как только они обнаружат этих охранников за пределами подземелий, вполне вероятно, что кто-то проверит камеры и поднимет тревогу.

— Будем надеяться, что они увидят, что наши двери все еще закрыты, и не заглянут внутрь.

Аполлоний с сомнением фыркнул. — Рано или поздно они сделают это. Тем не менее, мне бы хотелось видеть выражение лица Вологеза, когда ему сообщат, что мы сбежали. Это будет бесценно.

— Может быть, — мрачно ответил Катон. — Однако, если мы не перейдем границу, можешь быть уверен, что наши головы вместе с остальными окажутся на вершине ворот дворца. Тогда он будет смеяться последним.

Это было на следующее утро после того, как баржа отплыла из Танассура, направляясь вверх по реке, прежде чем пришвартоваться на ночь. Катон разделся догола и вошел в реку с палубной щеткой, которую нашел на борту. Он погрузился в прохладный поток настолько, насколько мог задержать дыхание, а затем вырвался на поверхность с взрывным вздохом и стряхнул воду со своих мокрых прядей волос. Он не стриг их с тех пор, как покинул Тарс, а из-за грязи и антисанитарии в камере они спутались и источали зловоние. Потом он стал чистить кожу головы до тех пор, пока она не заболела, чтобы удалить как можно больше грязи, затем принялся методично тереть свое тело, пока опять же кожа не начала болеть. Выйдя из реки, он увидел, что Аполлоний наблюдает за ним.

— Ты немного пропустил на спине, трибун.

Катон кинул ему кисть и повернулся, отдавая приказ. — Сотри это.

Стараясь не работать щетиной слишком сильно, Аполлоний очистил грязь между лопаток Катона и вниз по его позвоночнику до поясницы. — Вот так. Возможно, тебе захочется подстричься. Было бы неплохо не выглядеть как человек, только что сбежавший из темниц царского дворца. И побрейся заодно.

— Это довольно тонкая грань между тем, чтобы не выглядеть как беглый человек, и выглядеть скромным членом экипажа баржи. Я оставлю бороду, потому что это делает меня менее похожим на римлянина. Они уже наверняка за нами охотятся. Лучше всего выглядеть как можно ненавязчивее.

Аполлоний пожал плечами. — Тогда опасность будет заключаться в том, чтобы убедить людей, что ты действительно римлянин, если мы перейдем через границу.

— Я разберусь с этим, когда мы доберемся до этого.

— Ты сказал когда? Вот что мне в тебе нравится, трибун. Всегда оптимист.

— Хм, — уклончиво ответил Катон. Он поднял тунику, которую ему подарил капитан баржи, натянул ее на голову, затем повернулся и посмотрел на своего товарища. Омывания агента были минимальными, а его голова и щеки были покрыты щетиной. Он сбросил рваные остатки одежды, которую носил в зале для аудиенций, и теперь носил потрепанную тунику, которую вытащил с сундука баржи. Катон решил, что ему без труда удастся сойти за обычного члена экипажа.

Они вернулись вдоль берега реки к барже, которая была пришвартована к стволу дерева, растущего у воды. Капитан и двое мужчин из его команды сгрудились вокруг дымящегося котла и варили кашу на небольшом огне.

— Что ты думаешь о нашем капитане? — спросил Катон, когда они подошли.

Аполлоний взглянул на человека. — Я не знаю, сколько ему заплатили, чтобы отвезти нас вверх по реке, но я надеюсь, что этого достаточно, чтобы спасти Демокла от соблазна любой перспективы вознаграждения за то, что он нас сдаст.

— Греки, — пробормотал Катон. — Макрон прав, им нельзя доверять, не больше, чем ты можешь плюнуть. Он взглянул на своего собеседника. — Не имел в виду тебя.

— Никаких обид. Но я думаю, нам следует следить за капитаном Демоклом, пока мы на его барже.

— Согласен.

Капитан повернулся и улыбнулся зубастой улыбкой, когда увидел их.

— Садитесь, садитесь, друзья! Хотите что-нибудь поесть, наверное. Вы оба выглядите голодными.

— Вы не представляете как, — сухо сказал Катон, когда он опустился и сел, скрестив ноги. Аполлоний присел на корточки с другой стороны от капитана и взял деревянную чашу и ложку, предложенные ему одним из членов экипажа. Вскоре все они ели клейкую кашу, и Катон счел достаточно приятным получить вторую порцию. Он казался постоянно голодным после того, как голодал в камерах. Когда он закончил, он передал чашу младшему члену экипажа, чуть старше подростка, который отвечал за черную работу на борту баржи. Когда юноша собрал чаши и ложки и понес их ополоснуть в реке, Катон повернулся к Демоклу.

— Как скоро мы достигнем Дура-Европоса?

Капитан почесал в затылке. — Зима близко. Горные ручьи, впадающие в Евфрат, будут расширять реку и заставят ее течь быстрее. Но мы все равно сможем плыть против течения достаточно хорошо, так что. — Он сделал несколько мысленных расчетов. — Думаю, от восьми до десяти дней. Если все пойдет хорошо.

— Что это значит? — спросил Аполлоний.

— Зависит от ветра, не так ли? В большинстве случаев он довольно надежен, но бывают дни, когда он подводит или дует не в том направлении. Иногда это приносит песчаную бурю, и если это случается, мы должны добраться до берега и укрыться в трюме. Песок может быть тем еще ублюдком. Распространяется повсюду, и если ты оказался снаружи, то он как будто тебя царапает словно дешевая шлюха, которую обманули в цене.

Аполлоний приподнял бровь. — Похоже, ты говоришь о собственном опыте.

Демокл посмотрел на него и затем рассмеялся. — О да. Я знаю их всех от края до края реки. Если у вас есть время, я могу порекомендовать несколько мест в Дура-Европосе.

— Спасибо, — сказал Катон, — но мы отправимся в путь, как только у тебя будут для нас лошади.

— Я? — удивился капитан. — Что заставляет вас думать, что я за это в ответе? Я должен только доставить вас до Дура-Европоса. После этого все зависит только от вас.

Катон покачал головой. — Тебе дали монет на покупку лошадей. Верно?

— Я предполагаю. Но того, что они мне дали, едва хватило на то, чтобы покрыть расходы на эту поездку. Дополнительные рты для кормления и так далее.

— Тем не менее, тебе заплатили, чтобы ты отвез нас вверх по реке и обеспечил лошадьми. — Катон пристально посмотрел на него. — И ты будешь делать именно то, за что тебе заплатили. Понимаешь?

Грек ухмыльнулся. — Конечно я буду. Я человек слова, трибун.

— Откуда ты знаешь, чтобы так ко мне обращаться? — Катон наклонился вперед.

— Я слышал, как ты разговаривал с твоим другом вчера вечером. Но не волнуйся, господин. Я ничего не сказал своим мальчикам. Ваш секрет в безопасности со мной. Я доставлю тебя туда, куда ты собираешься. Даю слово.

Баржа, как и многие другие речные суда, имела широкие борта и небольшую осадку, а благодаря парусности была склонна к медленному движению, когда ей приходилось лавировать через широкую реку. Это было источником разочарования для Катона, который отчаянно хотел добраться до Дура-Европоса и как можно скорее вырваться в Пальмиру. Но он ничего не мог поделать со скоростью судна, пока оно продвигалось вверх по реке. Аполлоний, напротив, с готовностью принял ситуацию и провел большую часть своих дней, сидя на ступенях, ведущих к маленькой кормовой палубе, проводя рукой по воде и глядя на проходящий ландшафт орошаемых сельскохозяйственных угодий, изрезанных выступами скал. Время от времени они проезжали ориентир, знакомый по их предыдущему путешествию вниз по реке, и Катон замечал, как на лице агента фиксируется сосредоточенность, в тот момент, когда он восстанавливал в памяти свое восприятие местности.

Будучи более активным и прагматичным, Катон развлекался, изучая ремесло речного плавания, и Демокл был счастлив познакомить его с такелажем и рулевым управлением, а также найти лучший угол для установки паруса для максимально быстрого движения. Для Катона это стало интригующим упражнением в том, чтобы как можно эффективнее противопоставить скорость баржи, направленной против ветра, и через несколько дней греческий капитан объявил, что очень доволен успехами своего ученика. В конце большинства дней, когда солнце скользило к западному горизонту, и свет начинал слабеть, Демокл направлял баржу к защищенному участку берега, чтобы пришвартоваться на ночь. Экипаж и их пассажиры использовали меха в трюме в качестве матрасов и комфортно спали на палубе баржи, а один человек все время был на часах на случай нападения пиратов или грабителей, охотящихся на добычу на берегу реки. Иногда по ночам они швартовались в прибрежных деревнях или маленьких городках и выходили на берег, чтобы найти гостиницу. В некоторых заведениях были небольшие бордели сбоку, и Демокл и его команда исчезали вместе с сильно раскрашенными женщинами в кабинках, предназначенных для проституток. Катон сомневался в целесообразности сопровождения экипажа во время этих визитов, но он не доверял им настолько, чтобы выпускать их из поля зрения на какое-либо время.

Вечером шестого дня, когда закат отполировал небо до ярко-оранжевого цвета, который отражался от воды так, что поверхность выглядела как расплавленное золото, баржа направилась к пристани небольшого городка, окаймленного финиковыми пальмами на восточном берегу. Тонкие колючие сучья мягко покачивались на вечернем ветру, когда Демокл приказал двум своим членам экипажа спустить и сложить парус. Как всегда, он точно оценил оставшийся импульс, так что баржа едва толкнула пристань, когда он наклонился к румпелю и поднес его к борту. Катон, стоя на носу с мотком веревки, спрыгнул на берег и, обвив петлей швартовный столб, прикрепил его к крюку на небольшой носовой части. Корма была закреплена Демоклом, и через несколько секунд судно было надежно пришвартовано на ночь.

Посмотрев вдоль причала, Катон увидел, что рядом находятся по крайней мере двадцать других речных судов, и большая часть их экипажей, казалось, уже была на берегу. Напротив баржи стояло несколько небольших складов, а дальше — широкая пропасть, за которой находились еще сараи и склады. Звуки свирели, барабанов, тарелок и хриплого пения доносились над крышами городских зданий. Демокл повернулся к младшему матросу и приказал ему нести вахту на барже, пока остальные сошли на берег. Юноша выглядел разочарованным, но у него не было другого выбора, кроме как подчиниться приказу, и он сел на корму, излучая негодование.

— Пойдемте, мальчики! — весело сказал капитан, ступая на причал. — Похоже, на рынке идет вечеринка. Первая чаша за мой счет.

Когда они следовали за капитаном и другим его членом экипажа, Катон пробормотал Аполлонию: — Интересно, сколько щедрости нашего капитана финансируется монетами, которые он получил на покупку лошадей?

Агент бросил на него взгляд. — Хватает.

Маленькая группа двинулась вдоль пристани к тому, что оказалось открытой стороной большой площади, уставленной магазинами и гостиницами. Середину площади занимали рыночные прилавки, где продавались сельскохозяйственные продукты, одежда, керамика, кастрюли, безделушки и все другие товары, которые продавались вдоль великой реки. Демокл проигнорировал рынок и направился прямо к определенной гостинице на дальней стороне площади. Над арочным входом во внутренний двор висела табличка, и когда Катон остановился, чтобы взглянуть вверх, он увидел крылатый фаллос, преследующий полураздетую женщину с огромной грудью и румяными щеками над надписью на греческом языке: «Чаша Эроса».

— Хорошее произведение искусства.

Демокл засмеялся. — О, внутри выставлено полно произведений искусства!

Он провел их во двор, большое пространство примерно в пятнадцати шагах в поперечнике, освещенное светом факелов в желобах на трех стенах. Сзади было здание, перед которым стоял прилавок, а за ним на полках стояли кувшины. Несколько мужчин были заняты обслуживанием клиентов у прилавка или разносом напитков к своим столам. Справа от прилавка был арочный дверной проем, окружение которого было раскрашено так, чтобы оно выглядело как вульва. Три женщины стояли у двери, нерешительно принимая позы, соперничая за клиентов.

— Пожалуй, я возьму это, — сказал член экипажа.

— Полегче, Патракис. Сначала выпьем. — Капитан подвел их к столику у прилавка, и они сели на скамейки по бокам. Отсюда Катон мог видеть небольшую сцену в противоположном углу двора, где три музыканта делили кувшин с вином, отдыхая между выступлениями.

— Вы не найдете лучшего места для вина по эту сторону Дура-Европоса, — заявил Демокл. — И я получаю специальную скидку с женщинами, так как владелец — двоюродный брат. Раньше он был наемником, сражавшимся на стороне царя, прежде чем был ранен в ногу и списан. Он хороший человек.

— А, — понимающе кивнул Аполлоний. — Из всех народов в этом мире греки особенно наделены большим количеством двоюродных братьев и сестер.

Капитан мгновение смотрел на него, затем встряхнул головой. — Хорошо, тогда выпьем.

Он подозвал одного из слуг и заказал большой кувшин вина для всех за столом, вложив ему в руку то, что выглядело как только что отчеканенная монета. Когда принесли вино с подносом с деревянными кружками, Демокл налил всем по чаше, а затем поднял свою, чтобы произнести тост.

— За наших прекрасных пассажиров, которые стали частью экипажа!

Двое лодочников осушили свои кружки, и капитан сразу наполнил их. Катон был осторожен, сделал небольшой глоток и подержал его во рту, прежде чем проглотить. Это было ароматное вино, в которое были добавлены нотки специй. Аполлоний выпил половину чаши и одобрительно улыбнулся. — Это хорошее вино. Очень хорошее.

— Я же сказал тебе, — просиял Демокл. — Еще для вас, мальчики?

Аполлоний протянул чашу, но Катон покачал головой и поставил свою, наклонившись вперед, чтобы поговорить с капитаном.

— Я так понимаю, у тебя остались деньги на оплату наших лошадей, когда мы доберемся до Дура-Европоса?

Капитан снисходительно махнул рукой. — Их много. Ваши друзья щедро заплатили за ваш проезд…

— Я так понимаю, они также сказали тебе не задавать никаких вопросов о нас и о цели нашего путешествия, — мягко ответил Катон. — Так что давай просто выпьем и поговорим, а потом отправимся в путь. Мы не хотим, чтобы языки болтали почем зря.

Патракис ухмыльнулся, затем высунул язык и многозначительно облизнул палец. — Это основная причина, по которой мы здесь, друг. Вы должны увидеть трюки, на которые способны эти девушки.

Пухлый мужчина с круглым вспотевшим лицом, хромая, подошел к столу и хлопнул Демокла по спине. — Ты, мошенник! — воскликнул он. — Я не видел тебя несколько месяцев. И деньги, которые ты мне еще должен за последний визит.

Капитан повернулся и выдавил улыбку. — Почему, кузен Перикл! Я тоже рад тебя видеть. Это было слишком долго. Ты встречался с моим приятелем Патракисом?

Трактирщик нахмурился. — Я тебя помню. Моя девушка не могла нормально сидеть в течение недели после твоего посещения. А кто эти другие? Я их не узнаю.

Катон бросил на капитана предупреждающий взгляд, и тот спокойно солгал. — Я везу двух торговцев мехами с их запасами в Дура-Европос, — он указал на Катона. — Агистен и его друг Александрос.

Они обменялись формальным поклоном голов, прежде чем Перикл указал на пустое место на скамейке рядом с капитаном. — Могу я? Было бы хорошо наверстать упущенное.

— Будь моим гостем. Я бы предложил тебе нашего вина, но, увы, у нас всего четыре кружки.

— Нет проблем. — Трактирщик щелкнул пальцами одному из служащих, и через мгновение капитан неохотно наполнял чашу, принесенную его кузену. — Итак, какие новости с реки?

Демокл почесал бороду. — Не о чем рассказывать. В последнее время от пиратов было поменьше неприятностей. Я слышал, что одна из пиратских банд некоторое время назад получила хорошего пинка. Если я когда-нибудь встречу виновных в этом, я куплю им выпивки на всю ночь. Кроме того, ходят слухи, что война против Вардана идет плохо, и в Египте идет голод, поэтому умные головы скупают излишки зерна для продажи римлянам.

— Это полезно знать. Будет неплохо наброситься на местных торговцев зерном. Я совершу пару убийств, — ухмыльнулся Перикл.

— Если сделаешь это, просто вспомни, кто сказал тебе первым, а, кузен? — Демокл постучал пальцем по столу. — Так что же здесь происходит в последнее время?

Трактирщик осушил свою чашу и налил себе новую, и на лице капитана промелькнуло болезненное выражение. — Было довольно много волнений. Отряды дворцовой стражи мчались вверх и вниз по реке, а два дня назад через город прошел царский вестник. Он заявил, что царь объявил награду за поимку людей, сбежавших из дворцовых темниц в Ктесифоне. Ходят слухи, что они направляются к границе. И получите это, награда — пятьдесят тысяч драхм!

Демокл издал протяжный тихий свист и отказался встречаться взглядом с Катоном. — Пятьдесят тысяч драхм… Трахни меня.

— Что? — с отвращением посмотрел Перикл. — Пока на улице еще есть собаки?

Капитан на мгновение застыл, его глаза сузились от враждебного взгляда, затем ткнул трактирщика локтем в бок. — Старые — самые лучшие… Тем не менее, пятьдесят тысяч. Это могло обеспечить любого на всю жизнь. Есть какие-нибудь новости о том, что их схватили?

Перикл покачал тяжелыми щеками. — Нет, но могу поспорить, что они упадут на колени какому-нибудь удачливому ублюдку. Ну что ж, за работу, — он встал и указал пальцем на капитана. — Было приятно тебя увидеть, но не забывай, что на этот раз ты полностью оплатишь счет, прежде чем уехать. — Он похлопал по кошельку на своем поясе. — Я всегда могу использовать их в помощь для Эроса.

Демокл откинул плащ, обнажив куда более внушительных размеров кошель. — И я всегда рад заплатить, кузен.

Катон увидел, как глаза трактирщика расширились. Он слушал разговор между двумя греками с нарастающей тревогой, и потребовалось немало самообладания, чтобы сохранять нейтральное выражение лица.

Перикл кивнул товарищам капитана на прощание, затем повернулся, чтобы зашагать прочь через двор, крича музыкантам, чтобы те возвращались к работе. Катон внимательно следил за лицом Демокла и заметил расчетливый блеск в его глазах, когда он смотрел вниз, в свою кружку, болтая тем, что осталось от вина на дне. Барабанщик и человек с цимбалой завели быстрый ритм, а флейтист присоединился к простой мелодии.

Патракис рыгнул и встал. — Хорошая была капля. А теперь пора пойти и поднять мачту.

Он прокрался через столы к женщинам у входа в бордель, коротко поговорив с ними, прежде чем выбрать худощавую темноволосую женщину с короткими шрамами на ногах и последовать за ней внутрь. Демокл, который следил за сделкой своего члена экипажа, прищелкнул языком.

— Думаю, принимает все размеры, — пробормотал он.

Капитан заказал еще один кувшин вина, но Катон и Аполлоний пили умеренно, не решаясь слишком много баловаться, услышав, что сказал трактирщик. Со своей стороны, Демокл не упомянул награду, когда он рассказывал о жизни на реке, добавляя иногда неуклюжую шутку-другую, чтобы сохранить легкое настроение. Катона это не обмануло, и он уже задавался вопросом, сколько еще они смогут доверять капитану и его команде. Он надеялся, что слух об их побеге не распространился так быстро. А теперь была эта проклятая награда, назначенная на цифру, которая проверила бы лояльность даже самого принципиального человека. И у него сложилось впечатление, что Демокл далек от этого стандарта.

Когда Патракис вернулся из борделя с мутной улыбкой на лице, капитан допил вино. — У нас осталось кое-какое расстояние, которое необходимо наверстать, поэтому мы отчалим с первыми лучами солнца. Лучше вернуться на баржу и хорошо выспаться.

Катон кивнул. — Я думаю, это было бы мудро.

Перикл прихрамывал на максимальной скорости, чтобы удостовериться, что счет был полностью оплачен, а затем отправил их в путь с сердечным прощанием и надеждой, что они скоро снова посетят его заведение. Когда они вышли на площадь и направились к пристани, рыночные прилавки были пусты. Катон позволил капитану и Патракису немного вырваться вперед, и пошел в ногу с Аполлонием.

— Ты видел его, — пробормотал он. — Я не думаю, что мы можем ему больше доверять.

— Я согласен. Как ты думаешь, что нам следует делать?

Катон обдумал это. «Нам нужно, чтобы он максимально приблизил нас к Дура-Европосу, прежде чем мы освободимся. И нам нужны деньги, которые ему заплатили за лошадей и припасы. Я сомневаюсь, что он выполнит сделку, которую заключил с людьми Вардана.

— Верно, — кивнул Аполлоний. — Меня беспокоит то, что он уже обдумывает сделку с людьми Вологеза. Приятно иметь такую ​​цену за нашу голову, но это сделало ситуацию довольно неудобной.

Когда они подошли к барже, они достали несколько свернутых мехов, чтобы улечься спать, и Демокл заявил, что нет необходимости ставить вахту, так как они смогут спокойно спать у пристани. Катон и Аполлоний двинулись к носу баржи, а команда заняла заднюю палубу. На другом конце корабля произошел короткий разговор, но Катон не мог уловить ни одного слова, которым они обменивались. Через некоторое время пятеро мужчин уснули. Или притворились. Катон не спал, тихонько вынул из держателей два страховочных штифта, вложил один в руку Аполлония и прошептал: — Держи глаза и уши открытыми. Если они собираются предать нас, я думаю, они сделают это сегодня ночью.

— Я буду готов.

По прошествии самых темных часов в ночном небе поднялся тонкий полумесяц, и его отражение заколебалось и засверкало над рекой. Сова изредка ухала, охотясь за добычей дальше по берегу. Постепенно звуки музыки и голосов из города смолкли, и раздался случайный всплеск выпрыгивающей рыбы. — «При других обстоятельствах это была бы спокойная ночь», — подумал Катон. Но его чувства были начеку для любой потенциальной опасности, и он знал, что агент, лежащий на другой стороне палубы, тоже был в ожидании и готов к действиям.

Демокл и его товарищи двинулись в путь примерно через два часа после того, как город затих. Катон увидел, как их темные силуэты поднялись на корме и начали беззвучно ползти вперед. Он крепче сжал страховочный штифт, и его мускулы напряглись, готовые рвануть. Когда они подошли ближе, команда рассредоточилась: юноша слева, Демокл посередине и Патракис справа. Каждый приближающийся мужчина держал нож, стараясь не сделать резкого движения или шума, чтобы обнаружить свое предательство.

Катон подождал, пока они не оказались на расстоянии не более двух шагов, затем вскочил и прыгнул вперед, подняв страховочный штифт и приготовившись нанести удар. Мгновение спустя Аполлоний вскочил на ноги и бросился к Патракису, ударив его по руке с ножом, так что лезвие с грохотом упало на палубу. Член команды испустил крик боли, прежде чем он был прерван, когда Аполлоний жестко ударил его кулаком в горло. Он попятился, царапая шею и издавая булькающий звук.

Катон держал страховочный штифт поднятым и прорычал: — Бросьте ножи! Выполняйте.

— Бери их на хрен, — прорычал в ответ Демокл и толкнул оставшегося товарища в сторону Катона. — Вали его, мальчик!

Юноша бросился вперед, выставив перед собой нож. Катон наклонился в сторону и левой рукой схватил мальчика за запястье, ударив его штифтом по голове. Он упал на палубу, потеряв сознание.

За считанные секунды капитан потерял своих людей и теперь столкнулся с двумя пассажирами в одиночестве. Патракис упал на колени, задыхаясь с раздавленным горлом. Он упал на бок и начал метаться, издавая сухой скрипучий звук. Демокл отступил на пару шагов и поднял левую руку ладонью вперед.

— Успокойтесь, мальчики, мы не хотели причинить вам вреда. Просто хотел получить награду, вот и все. Вы можете взять мой кошель и найти другую лодку, чтобы перевезти вас. Как вам это звучит?

— Это похоже на план, — ровно ответил Аполлоний. Он выпрямился и протянул руку. — Тогда отдай мне кошелек.

Демокл заколебался, и агент шагнул к нему. — Сейчас. Или иначе…

— Хорошо, друг. Не нужно мне угрожать.

Атака была слишком быстрой, и Катон не смог за ней уследить. Аполлоний уронил штифт, схватил капитана за руку с ножом и поднял ее так, что острие вошло ему в подбородок и вонзилось в мозг. Он заставил его подняться еще выше и для большей верности дернул из стороны в сторону, прежде чем ослабить хватку и нанести Демоклу сильный толчок в грудь, заставив его полететь на спину, его череп треснул о палубу от мощного удара.

Катон посмотрел на три тела и снова вставил штифт в держатель.

— Мы не можем оставаться здесь. Мы должны идти.

— Ты так думаешь? — криво ответил Аполлоний. — Думаю, пешком далеко не уйдем.

— Тогда возьмем баржу.

— Думаешь, ты справишься с этим?

— Да. Но нам пора уходить. Ты сбрасываешь швартовные тросы.

Аполлоний кивнул и двинулся вперед к носу, чтобы развязать веревку на шкворне носовой палубы, а затем вытащить ее через причал на пристани. Когда он поспешил к корме, чтобы освободить кормовую швартовку, Катон взял одно из весел баржи и прижал лопасть к причалу, упираясь ногами в палубу, и оттолкнул судно. Показалась щель, и затем баржа медленно повернулась на корме, пока Аполлонию не удалось освободить веревку, которая с внезапным всплеском упала в воду. Оба мужчины замерли и поспешно огляделись на случай, если шум привлек хоть какое-то внимание, но на ближайших лодках не было никакого движения. Катон прокладывал себе путь на корму, оттолкиваясь рукоятью весла, и баржа медленно двинулась в открытую воду.

— Возьми другое весло, — тихо сказал он. — Помести его между этими двумя уключинами. Вот так.

Он продемонстрировал, и Аполлоний последовал его примеру на другой стороне. Затем Катон встал на широкую скамью, пересекавшую середину баржи сразу за мачтой, и взялся за обтянутые кожей ручки обоих весел. Он подумал уже начать герсти вместе, но мысль о двух сухопутных пассажирах, неуклюже пытающихся скоординировать свои удары и привлекающих нежелательное внимание, решила вопрос.

— Лучше иди на корму и возьми румпель, — приказал он. — Просто пока держи нас прямо на реке.

Когда Аполлоний поспешил к корме и занял свою позицию, Катон проверил вес и баланс весел, а затем двинул руками вперед и вниз, так что лопасти скользнули обратно по поверхности реки. Затем, стараясь не допустить, чтобы они слишком громко входили в воду, он плавным движением вытаскивал их обратно. Баржа отошла от другого судна вдоль пристани под углом, и, пока Катон продолжал грести, Аполлоний опустил румпель, так что баржа мягко развернулась и направилась прямо к дальнему берегу.

Когда они достигли середины реки, Катон погрузил весла и намочил палец, чтобы прочувствовать легкий ветерок. Он решил, что этого было достаточно, чтобы баржа поплыла. Он развязал парусные стяжки, а затем потянул за фал, чтобы поднять лонжерон, к которому был прикреплен парус. Обветренное льняное полотно мягко развевалось на ветру, прежде чем он подровнял парус на мачте. Когда со стороны портовых кварталов подул ветер, парус начал тянуть баржу вверх по течению, и он перехватил румпель у Аполлония.

Небо на востоке уже было окрашено более бледным оттенком бархата, предвещавшим рассвет, и он мог различить детали вдоль берега реки, а также более отчетливо рассмотреть три тела на палубе. — Нам лучше избавиться от них. За борт.

— Что, если их прибьет рядом с этим городом? Кто-то обязательно узнает их, и тогда они устроят наши поиски по всей реке.

— Если мы сбросим их здесь, посередине, их унесет далеко за город, прежде чем их прибьет или найдет другая лодка. Но лучше подстраховаться. Посмотри, есть ли в трюме балласт. Все, что угодно, чтобы утяжелить тела.

Аполлоний кивнул и подошел к комингсу люка. Он вытащил несколько тюков с мехом, а затем несколько кувшинов с вином, прежде чем он обнаружил камни, сложенные в трюме. — Это подойдет.

В носовом трюме было несколько пустых мешков, и он сложил камни в три из них, прежде чем привязать их к ногам Демокла и двух его членов экипажа. Он остановился, чтобы вытащить нож из горла капитана, и вытер его о тунику, прежде чем отложить его в сторону и вынуть кошель Демокла. Затем, приподняв тело под мышки, он поднял его на бок и вытолкнул за борт. Раздался всплеск и пошла большая рябь, и Катон успел смутно увидеть лицо капитана под водой, пока он погружался в глубину и исчез насовсем. Следующим был Патракис, а затем Аполлоний пошел поднять юношу. Когда он поднял его за плечи, мальчик со стоном пришел в себя, и его глаза открылись. Он тотчас повернул голову набок, и его судорожно вырвало.

— Очаровательно. — Аполлоний отступил и посмотрел на Катона. — Что ж, этот еще жив. Что нам с ним делать? Мы не можем держать его с собой. Он выдаст нас при первой же возможности.

— Свяжи его и положи в трюм.

Аполлоний вздохнул. — Я так не думаю.

Он взял нож, схватил мальчика за волосы и откинул его голову назад, резким движением лезвия перерезал ему горло. Кровь хлынула на палубу, юноша застонал и в панике уставился над собой.

— Опля, — пробормотал Аполлоний сквозь стиснутые зубы, поднимая извивающееся тело и наклоняя его через борт. — Это решило проблему.

Катон впился в него взглядом. — Я сказал тебе связать его.

— Да, ты сказал — просто сказал Аполлоний, затем указал на брызги и лужи крови на палубе. — Я лучше уберу это, пока не рассвело. Не хочу, чтобы мы выглядели как мясной квартал для лодок, видящих это, если они будут проходить рядом.

К тому времени, когда солнце поднялось над холмами на востоке и залило пейзаж по обе стороны реки красным светом, палуба была очищена от крови, и Аполлоний искал что-нибудь поесть и выпить. На палубе под рулевым постом капитана был шкафчик, и Катон отошел в сторону, чтобы агент мог его обыскать. Он наклонился и достал два маленьких кувшина с вином. Один был пуст, поэтому он выбросил его за борт. Второй был наполовину заполнен; он вынул пробку, понюхал, поморщился и отправил туда же, куда и первый.

— Значит, будет вода, — пробормотал он, продолжая поиски. Мгновение спустя он обнаружил большую колбасу, завернутую в тонкую ткань, и небольшой сундучок. — Ага!

Он открыл сундук и поднял его, чтобы Катон увидел. Внутри было небольшое состояние в серебряных монетах.

— Более чем достаточно для наших нужд, — кивнул Катон. — Интересно, сколько из этих денег Демокл собирался потратить на пару хромых кляч для нас.

Аполлоний закрыл сундук и положил его обратно в шкафчик. Он развернул колбасу и собирался разрезать на несколько толстых ломтиков, когда заметил, что по лезвию все еще стекает кровь мальчика. Из уважения к чувствительности своего спутника он перегнулся через борт, чтобы смыть кровь, прежде чем продолжить. Мгновение спустя двое мужчин удовлетворенно жевали куски мяса, жира и хрящей, пока баржа продолжала двигаться вверх по реке, а Катон положил свою свободную руку на румпель.

Со своего места на откосе высоко над рекой город-крепость Дура-Европос открывал прекрасные виды. Катон и Аполлоний смотрели на окружающий пейзаж, ненадолго отдохнув после отплытия с пристани далеко внизу по течению. Они пришвартовали баржу в дальнем конце и заплатили местному парню, чтобы тот заботился о ней до их возвращения, чтобы она не выглядела заброшенной, пока они не окажутся далеко от города. Они вытащили из сундука на барже два плаща и запасные туники, а монеты, которые Катон разделил между ними, надежно засунули в нижнюю часть боковых сумок, которые они несли. Со своей изношенной одеждой и неопрятными бородами они не привлекали внимания среди множества людей, проходящих через город. Они заплатили за проход у ворот и прошли через сторожку на узкую улицу за ней.

Город был обязан своим происхождением военным целям, и, поскольку первоначальные постройки определяли планировку, то, что теперь было процветающим рынком, когда-то было главным плацем крепости. Он занимал открытую площадь, ограниченную конюшнями крепости, которые теперь использовались в качестве складов купцами, торговавшими товарами из самых дальних уголков Ойкумены и вне его пределов. Люди многих рас заполняли узкие переулки между рыночными прилавками, одетые в убранства всех оттенков и стилей, и хотя большинство из них говорило на греческом или местном диалекте, было несколько языков, которые были совершенно неизвестны Катону.

Два римлянина закупились достаточным провиантом и запасными бурдюками для путешествия, прежде чем выйти из западных ворот города, которые выходили на плато, где стоял зверобойный рынок. С одной стороны арены, используемой для аукционов, были загоны для коз и свиней, ряды мулов и загоны для верблюдов и лошадей. Катон и Аполлоний подошли к одному из более мелких торговцев и осмотрели его лошадей. Пальмира находилась более чем в ста шестидесяти километрах по пустыне, и для путешествия по торговому пути, соединяющему два города, необходимо было выбрать надежных лошадей. Выбрали три, на случай, если одна захромает, и два седла. Затем, предоставив Аполлонию согласовывать цену, Катон пошел к ближайшему торговцу кормами, чтобы купить мешки с зерном.

Ожидая, пока Аполлоний присоединится к нему, он заметил группу парфянских солдат, пробирающихся через рынок, останавливающихся, чтобы допросить торговцев и случайных прохожих. Он переместил свои мешки с кормом в тень навеса сбоку от проезжей части и лег на них, притворившись спящим. Прищурившись, он наблюдал за приближением парфян. Один из них прошел рядом и остановился, чтобы взглянуть на него. Он театрально фыркнул и зевнул, прежде чем поковырять в носу и повернуться на бок. Губы парфянина скривились от отвращения, и он продолжил свой путь.

Как только солдаты оказались на безопасном отдалении, Катон встал и с тревогой посмотрел в сторону торговца лошадьми. К своему облегчению, он увидел Аполлония, ведущего трех скакунов. Агент радостно помахал ему рукой, но когда он увидел серьезное выражение лица Катона, его улыбка исчезла.

— Как дела?

Катон указал в сторону парфян. — Солдаты обыскивают толпу. Может, они и не ищут нас, но я готов поставить хорошую сумму на то, что именно этим они и занимаются.

— Их может быть больше по дороге в Пальмиру, — сказал Аполлоний, осматривая окружающее скопление торговцев и покупателей.

— Я так и полагаю. — Катон перекинул мешки с кормом через спину запасной лошади и привязал их к упряжи. — Чем раньше мы пойдем, тем лучше.

Они привели лошадей к краю зверобойного рынка и направились к месту, где собирались караваны, готовые начать переход через пустыню. Верблюды и лошади пили из ряда каменных корыт, питаемых каналом, ведущим назад в город, и воздух был наполнен звуками голосов и глубоким гортанным блеем и стоном верблюдов. Вода плескалась в небольшом нимфеуме, воздвигнутом в качестве благодарного подношения богам успешным торговцем, имя которого было вырезано на его черном каменном основании. Несколько мужчин наполняли там бурдюки. Аполлоний остался с лошадьми, пока Катон следил за их собственными мехами и удостоверился, что пробки надежно закреплены, прежде чем повесить их на луки седел.

— Ты видишь? — тихо сказал агент, кивая в сторону Пальмирской дороги. Недалеко от груженых верблюдов и их погонщиков Катон увидел, что парфяне установили блокпост и уже внимательно изучают голову каравана, движущегося по дороге. — Что нам делать, трибун?

— Они ищут двух мужчин, поэтому мы разделимся. Я пойду первым. Если они остановят меня, ты не вмешивайся и попытайся найти другой способ. Если я пойму, что они схватили меня, я протяну руки. Все понятно?

— Почему бы не пустить меня первым?

— Потому что ты тот, у кого все данные разведки хранятся в твоей голове. Это понадобится Корбулону для похода. Более важно, чтобы ты благополучно пересек границу.

— Ты прав, — признал Аполлоний. — Будь осторожен, трибун. Будучи хорошим солдатом, ты являешься никудышным шпионом.

Катон сухо рассмеялся. — Я сделаю все возможное, чтобы избежать неприятностей.

Он взял поводья одной из оседланных лошадей и повел ее от места сбора на дорогу за вереницей верблюдов, несущих большие тюки яркой ткани. Он остановился и приподнялся в седле, затем щелкнул поводьями и продолжил следовать за верблюдами, которые легко раскачивались из стороны в сторону, продвигаясь вперед на своих широких подбитых копытах. Контрольно-пропускной пункт находился всего в ста шагах от него, и он почувствовал, как его сердце забилось быстрее, когда он медленно приблизился к солдатам. Он решил, что если возникнут сложности, он сделает попытку прорыва. Лошадь была в хорошей форме и могла увести его на несколько километров от дороги, прежде чем он был бы вынужден дать ей отдых. Он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы оставить позади парфян. И если они ударятся в погоню за ним, это даст Аполлонию шанс пройти приличное расстояние по дороге, прежде чем они вернутся на свой контрольно-пропускной пункт.

Солдаты, казалось, поверхностно проверяли погонщиков верблюдов и сосредотачивали свое внимание на телегах и повозках, а также на конных путниках, едущих группами или путешествующих в одиночку. Когда Катон приблизился к ним, они остановили телегу, и офицер допрашивал возницу, который смотрел вниз, когда с ним говорили, и, казалось, нехотя отвечал. Офицер отдал приказ ближайшему из своих людей, и двое из них начали обыскивать повозку, а двое других встали по обе стороны от погонщика. Офицер внимательно наблюдал, как верблюды впереди Катона проезжали мимо, а затем выступил перед ним и поднял руку, отдавая команду.

Катон сдержал поводья, но покачал головой, отвечая по-гречески. — Я не понимаю.

— Как тебя зовут? — спросил парфянин на греческом с акцентом.

— Филон из Александрии, — ответил Катон.

— Откуда держишь путь? — спросил офицер. Он подошел ближе и похлопал лошадь по щеке, прежде чем взяться за уздечку. — И какое у тебя здесь дело?

Катон быстро подумал. У него возникло искушение использовать прикрытие торговца мехом, но вполне возможно, что тела экипажа баржи были найдены и установлена ​​связь с беглецами. — Я приехал из Селевкии, где продал свой последний груз духов из Александрии. Я возвращаюсь туда сейчас, чтобы забрать следующую партию.

— Торговец духами. — Офицер наклонился ближе и принюхался. — Либо ты врешь, либо твои ароматы настолько дешевы, что долго не хранятся.

Катон заставил себя рассмеяться. — Достаточно долго, чтобы получить прибыль и отправиться обратно, господин.

Парфянин с отвращением покачал головой. — Вы, греки… Вы никогда не перестанете обманывать своих клиентов? Такие люди, как ты, пересекают наши границы, берут наши деньги и смеются над нами за нашей спиной. Царь Вологез однажды выгонит всех вас. Есть человек, который искренне верит в Парфию для парфян. Он ослабил хватку на узде и отступил. — Уходи отсюда, пока я не бросил тебя в темницу.

— Да, господин, — Катон подобострастно склонил голову. — Спасибо, господин.

Он щелкнул языком и, не оглядываясь, пустил легкой рысцой свою лошадь через контрольно-пропускной пункт, продолжая так скакать еще сотню шагов, прежде чем перейти к шагу, опасаясь, что его могут остановить в любой момент. Но крика не последовало, и он вздохнул с облегчением. Метров через 800 по дороге он остановился и стал ждать Аполлония. Прошел час, прежде чем он увидел, как к нему едет агент, свободной рукой ведя запасную лошадь. Как только он увидел Катона, он замедлился, и Катон подтолкнул своего скакуна вперед и присоединился к своему спутнику.

— Какие-нибудь проблемы?

— Нет. Я немного подождал, чтобы дать тебе шанс сбежать, если меня схватят.

Катон благодарно кивнул. — Они тебя остановили?

— Коротко. Просто чтобы спросить мое имя и несколько других подробностей.

— Что ты им сказал?

— Я рассказал им ту же версию с Демоклом.

— Понятно.

Аполлоний уловил натянутый тон в замечании Катона. — Есть проблемы с этим?

— Будем надеяться, что нет. Давай. Я хочу добраться до головы каравана. А потом, завтра мы самостоятельно отправимся в путь и поскачем в Пальмиру.

Караван прошел около двадцати пяти километров по дороге в Пальмиру, прежде чем ведущий торговец и его вереница животных остановились лагерем на ночь. Солнце все еще стояло над горизонтом и отбрасывало длинные тени на бесплодный пейзаж. Безликая земля тянулась со всех сторон; песок и камни с низкорослыми кустами, усеивающими едва холмистую пустыню. Один за другим купцы и их погонщики съезжали с дороги, чтобы найти участок земли, на который можно было бы претендовать. Это было давнее соглашение, потому что только глупец мог преодолевать какие-либо расстояния, разбивая лагерь в одиночку. Безопасность была в количестве, особенно здесь, в пустыне, где банды разбойников часто высматривали легкую добычу. Пыль, поднятая верблюдами и лошадьми, висела в вечернем воздухе красным туманом, сквозь который люди и звери двигались, как призраки.

Катон и Аполлоний направились к месту перед караваном и спешились. Они освободили лошадей от их бремени, затем расстегнули седла и сбросили их, прежде чем надеть мешки с кормом животным на морды. Пока их лошади грызли ячмень, Аполлоний ножом срезал ближайший куст для костра.

Когда солнце скрылось за западным горизонтом, они сели по обе стороны от небольшого костра, разведенного агентом, прислонившись к своим седлам. Катон поделился их пайками, и они жевали закуску и полоски сушеной говядины, а затем финики, купленные на рынке в Дура-Европосе. Когда он пил из бурдюка, Аполлоний указал на один из больших лагерей, где небольшая толпа собралась вокруг костра.

— Должны ли мы присоединиться к ним? Чтобы мы не выделялись.

Катон оглянулся, прежде чем ответить. — На нас никто не обращает внимания. Лучше остаться здесь, чем рисковать, что нам зададут неловкие вопросы, ответы на которые могут вызвать подозрения. Можешь быть уверен, что в караване достаточно людей, которые слышали о награде.

— Если ты так скажешь, трибун, хотя я мог бы услышать кое-что, что могло бы быть полезно для командующего.

Катон тонко улыбнулся. — Все еще играешь роль шпиона Корбулона?

— Конечно. До самого конца.

— Надеюсь, оно того стоит. Учитывая, что это стоило жизни моим людям.

— Они умрут напрасно, если мы не доберемся до Пальмиры, — устало ответил Аполлоний. — И сейчас мы не так уж далеко оттуда. Между нами и безопасностью нет ничего, кроме этой пустыни.

— Надеюсь, ты прав. — Катон на мгновение замолчал, глядя на агента. — А что будет, когда мы вернемся к Корбулону? Ты останешься с армией, когда он начнет кампанию?

— Если он оплатит мне достаточно хорошо, чтобы окупить мои затраты, то да.

— Если нет, что ты будешь делать?

— К чему такой интерес к моей жизни, трибун?

— Ты грамотный человек. Сообразительный и хорош в драке. Я мог бы использовать кого-то вроде тебя в своей когорте.

Аполлоний запрокинул голову и засмеялся. — Мне? Стать солдатом? Зачем мне это нужно? Это означало бы подчиняться приказам людей, которых я не уважаю, и отдавать приказы людям, которых я уважаю еще меньше. И все это за малую часть того, что я зарабатываю сейчас. И у меня не было бы выбора в том деле, за которое я бы сражался. Чего уж говорить о том, согласен ли я вообще с целью войны, которая может унести мою жизнь. Какой дурак подпишется на это?

— Ясно, что ты не уважаешь…

— Прошу прощения, трибун. Ты хороший человек и хороший офицер. Я тебя уважаю. Верно. Но я должен спросить тебя, почему ты решил стать солдатом?

— А я и не решал, — просто ответил Катон.

— Как так?

— У меня не было другого выбора. Я был передан армии в качестве заслуги за преданную службу моего отца, когда он умер. Как оказалось, армия стала моей семьей. Полагаю, я привязался к армии, потому что это действительно единственная моя семья. Мужчины, с которыми я сражаюсь вместе, для меня больше похожи на братьев, как если бы у нас были одни и те же родители. Хотел бы я дать тебе пространное оправдание, которое удовлетворило бы твой интеллект. Немного о чести служить императору, защищать родину или бороться за цивилизованные ценности. Но я не могу. Я прожил достаточно долго, чтобы видеть в таких фразах пустую фальшивку. Я служу, потому что армия — моя семья. Вот так вот.

Аполлоний кивнул и посмотрел на первую из вечерних звезд. — Некоторые важные вещи в жизни просты, трибун. Нет нужды оправдываться за них.

— Я не оправдываюсь, — резко ответил Катон. — В любом случае, ты ясно изложил свою позицию. Я больше не буду тебя спрашивать. Пора спать. Я хочу отправиться в путь с рассветом.

Он развел огонь из остатков срубленного кустарника, затем откинулся на седло и накрылся плащом. Он закрыл глаза и медленно задышал, притворяясь спящим, и ждал, пока не услышал, как Аполлоний начал слегка храпеть. Затем он открыл глаза и увидел над собой полное великолепие ночного неба. Воздух был сухим и чистым, так что казалось, что здесь видно больше звезд, чем он когда-либо видел, и было что-то болезненно прекрасное в том, чтобы быть здесь, в пустыне, под такими изысканно безмятежными небесами. Казалось, что само время остановилось, и он был захвачен какой-то формой вечности, которая даровала ему абсолютный покой разума и души, как будто все его заботы и страхи были отложены для этого момента блаженства. Он задавался вопросом, было ли это доказательством того, что ему не суждено было быть солдатом. Или, возможно, солдаты не так уж сильно отличались от других людей, когда дело доходило до таких моментов. Поэты не обладали монополией ценить красоту, как и солдаты не обладали монополией на применение насилия. «Что Макрон подумает об этом опыте?» — подумал он. Он еще раз осознал, как сильно скучал по другу. Когда угрожала опасность, не было большей уверенности, чем знать, что Макрон был на его стороне, что бы ни случилось, до самого конца.

Катон повернулся на бок и закрыл глаза, придвигаясь поближе к огню, чтобы защитить себя от холода пустынной ночи. Его разум прояснился, и он медленно погрузился в сон.

Он проснулся, вздрогнув, когда Аполлоний потряс его за плечо. Было еще темно, и агент маячил на фоне звезд.

— Полегче, трибун. Нам нужно подготовиться. Рассвет не за горами. Смотри.

Катон повернулся на восток и, конечно же, смог разглядеть полоску более светлого неба вдоль горизонта. Было ужасно холодно, а его плащ был покрыт крошечными кристаллами льда. Он встал и энергично потер руки. Огонь погас несколько часов назад и не давал тепла.

Двое мужчин съели еще немного вяленого мяса и выпили немного воды, прежде чем накинуть на лошадей одеяла и седла и застегнуть ремни. К тому времени, как они загрузили корм, еду и воду, по пустыне расплылся тонкий свет, первые верблюды зашевелились и издавали свои характерные всхрапывания. Затем Катон оглянулся на дорогу и замер.

— Что это? — спросил Аполлоний.

Он указал на невысокий гребень в нескольких километрах отсюда. — Там. Видишь пыль?

Аполлоний на мгновение прищурился. — Теперь я вижу.

Предательский шлейф поднимался с края гребня, едва заметный неопытному глазу. Группа мужчин, возможно, верхом на лошади.

— Проблемы? — спросил Аполлоний. — Я не понимаю, как они могли сесть нам на хвост. Иначе бы нас остановили на блокпосту.

— Может, они поговорили с кем-то и нашли достаточно информации, чтобы еще раз подумать. В любом случае мы не можем позволить себе рисковать. Мы должны двигаться.

— Но разве они не заметят нас, едущих впереди, так же, как мы заметили их?

— Осмелюсь предположить. Это может нас выдать. Но у нас нет выбора.

Они забрались в седла, развернули скакунов к дороге и понесли их галопом в сторону Пальмиры. Катон увидел, как горстка фигур из каравана ненадолго поднялась, чтобы посмотреть, как они уезжают, без сомнения удивляясь глупости двух мужчин, идущих по дороге в одиночку. Это был риск, но они столкнулись с двумя опасностями, и выбор Катона казался наименее опасным.

Продолжая скакать по дороге, они время от времени оглядывались, чтобы проследить, как продвигались люди, направлявшиеся к каравану. Свет усилился, показывая, что пыль поднимала группа всадников, мчавшаяся галопом. Возможно, они уже видели двух мужчин за несколько километров впереди, но Катон надеялся, что они задержатся, остановившись, чтобы задать вопросы купцам. Кто-то должен был упомянуть, что два всадника и их запасное животное покинули лагерь с первыми лучами солнца. Одно это вызвало бы достаточно подозрений, чтобы за ними последовало преследование. Погоня началась.

Дорога следовала курсом почти напрямую через пустыню, отклоняясь только тогда, когда крутой склон или каменистый откос пересекал холмистое пространство из песка и камня. Несмотря на то, что это был ноябрь, воздух быстро нагрелся, когда солнце взошло в небо. В полдень они остановились у подножия крупных валунов и укрылись в тени. Катон расположился так, чтобы оглянуться на дорогу, и, когда они готовились снова подняться, он заметил облако пыли в девяти или десяти километрах позади.

— Дерьмо. Я надеялся, что они задержатся с караваном подольше.

— Должно быть, они ищут нас, — сказал Аполлоний, прикрыв глаза и прищурившись. — Я не могу придумать никакой другой причины, почему они так далеко углубились по дороге.

— Тогда нам придется опередить их. Пора в путь.

Они продолжали скакать по дороге и ближе к вечеру миновали караван поменьше, не обращая внимания на уговоры некоторых торговцев остановиться с ними на ночь и ознакомиться с некоторыми из их товаров. С наступлением темноты они укрылись под защитой другого скопления валунов, когда подул резкий ветер, унося мелкие песчинки, застрявшие у них в глазах и во рту. Когда они разгрузили и накормили их лошадей, Катон взобрался на скалы и увидел свет костров каравана в нескольких километрах позади, а затем еще один огонь на том же расстоянии и понял, что всадники также заняли какую-то позицию.

К концу следующего дня их лучше оседланные преследователи были еще ближе, и Катон знал, что, если они не найдут способ оторваться от них, всадники скоро их догонят. Он поделился своим беспокойством с Аполлонием, который закашлялся, прежде чем ответить.

— Если уж на то пошло, трибун, я не собираюсь возвращаться в Ктесифон в цепях, чтобы, после всех ужасов пыток, мою голову можно было использовать для украшения сторожки дворца Вологеза.

— Я разделяю это мнение, но поскольку единственное оружие, которое у нас есть, — это твой нож, вопрос о нашем последнем бое скорее философский. Если мы хотим избежать участи, о которой ты говоришь, есть только один способ сделать это.

Аполлоний вздохнул. — Я понимаю… Ты хочешь, чтобы я это сделал? Я могу сделать это быстро для тебя.

Катон на мгновение задумался. — Я хотел бы сказать что-нибудь благородное о римском офицере, избравшем смерть от собственной руки, но я видел, как ты использовал клинок. Лучше, если ты справишься с этим хорошо, чем я все испорчу.

— Тогда все в порядке. Я сначала позабочусь о тебе.

Катон кивнул. — А пока давай сделаем все возможное, чтобы добраться до Пальмиры раньше них. По моим оценкам, отсюда день езды.

— Значит, еще день…

Они вернулись на дорогу, как только стало достаточно света, чтобы увидеть дорогу впереди. И их преследователи тоже. Весь день они закрывали брешь, пока не оказались не более чем в трех километрах от них, и направились к складке земли под невысоким гребнем, на котором остановились Катон и Аполлоний. Сумерки начали падать на бесплодную местность, и через час станет темно. Парфяне были достаточно близко, чтобы Катон мог их сосчитать. Двенадцать солдат. Невозможно было повернуться, чтобы сразиться с ними, даже если бы они смогли создать какое-нибудь импровизированное оружие более эффективное, чем нож Аполлония.

Лошади были практически уже на пределе возможностей, и Аполлоний спешился, чтобы переложить седло на запасное животное, чтобы оно заняло свою очередь. Пока он это делал, Катон заметил кусты со злобно выглядящими иголками, растущими по краю древнего вади. Он приказал спутнику дать ему нож и поспешно начал вырезать сучья с кустов и связывать их веревкой.

— Что ты делаешь? — спросил Аполлоний.

— Продолжай седлать. У меня есть идея, которая поможет нам выиграть время.

Когда Аполлоний выполнил свою задачу, Катон подозвал его, чтобы он держал большую связку куста подальше от неоседланной лошади, и привязал веревку к каждой стороне сбруи, которая тянулась через спину животного. Затем он взял поводья и повернул зверя мордой к открытой пустыне.

— Отпускай!

Аполлоний ослабил хватку, и сверток рухнул вниз и приземлился прямо у задних копыт лошади, длинные колючие шипы проткнули тело животного на всем протяжении его ног до голени. Тотчас же оно издало болезненное ржание и покачнулось вперед, но шипы его снова поцарапали и укололи. Отчаявшись избавиться от боли в ногах, лошадь продолжила двигаться и поскакала в пустыню, направляясь на север, поднимая много пыли, пока шипы свисали прямо за ее задними ногами. Аполлоний сразу уловил идею.

— Умно. Будем надеяться, что это сработает.

— Спускайся в вади, — приказал Катон, вернув нож и повел лошадь к краю, примерно в тридцати шагах от него, а затем вниз по крутому склону за ним.

Аполлоний последовал за ним в укрытие. Пыль покружилась вокруг них на мгновение, прежде чем осесть, и они стояли у голов своих скакунов и гладили их, пытаясь успокоить лошадей перед приближением парфян. Пока они ждали, свет постепенно угас, а затем уши Катона уловили топот копыт по дороге, громкость быстро нарастала, когда их преследователи скакали к гребню. Затем раздался крик и неразбериха шумов, когда подошли всадники, после чего последовал поспешный обмен мнениями. Судя по тону голосов, казалось, что мнения расходятся, и Катон молился, чтобы они попались на его удочку.

Агент с тревогой смотрел на него, пока он слушал.

— Что они говорят? — прошептал Катон.

— Шшш! — Аполлоний склонил голову набок и нахмурился. Затем раздалось короткое слово команды, и всадники снова двинулись в путь, отходя от края вади. Он ухмыльнулся. — Они на это попались!

Они подождали, пока звуки утихли вдалеке, а затем вылезли из вади и увидели два облака пыли, несущихся прочь от дороги. Катон сообразил, что скоро стемнеет. Вскоре парфяне не смогут видеть свою добычу, и им придется замедлиться, опасаясь, что их лошади споткнутся и сломают ногу. Им может потребоваться несколько часов, чтобы догнать лошадь, волочащую колючий пучок кустов.

Аполлоний удовлетворенно и облегченно улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Отличная работа.

— У меня есть свои преимущества, — усмехнулся Катон. — Нам лучше извлечь из этого максимум пользы.

Они сели на лошадей и погнали их по дальнему склону хребта, не решаясь скакать быстрее, чтобы не поднять пыль, которая могла бы раскрыть их уловку. Когда последние лучи дневного света исчезли, они увеличили темп до устойчивой рыси, следуя по дороге к Пальмире и обещанному убежищу от своих парфянских преследователей. После этого оставалось не более двух дней, прежде чем они пересекут границу с Римской империей и направятся в Тарс, чтобы доложить командующему Корбулону. Хотя тщетная попытка Катона заключить договор провалилась, Аполлоний сможет изложить все подробности разведданных, которые он смог бы припомнить из их путешествия. Катон надеялся, что этого может быть достаточно, чтобы переломить хрупкое равновесие предстоящей войны в пользу Рима.

Наступил декабрь, и первый сильный зимний снегопад начался накануне ночью и продолжался несколько часов до рассвета. Теперь лагерь и окружающий ландшафт были покрыты сверкающим плащом безупречно белого цвета. Снег переносился сильным штормом, который завывал через валы, создавая сугробы с наветренной стороны частокола. Внутри лагеря мужчины выходили из своих укрытий, чтобы подготовиться к утреннему построению. Они топали ногами по снегу, чтобы не отмерзли ноги, выдыхая пар в руки, а затем растирали их. Невозможно было спутать их угрюмое настроение, когда они смотрели на двух проходящих центурионов. Несмотря на то, что Макрон верил в дисциплину со всем рвением религиозного фанатика, он в некоторой степени сочувствовал их обидам.

— Вы уверены, что он мертв? — спросил Макрон Манлия, дежурного центуриона, когда они шли через лагерь к южным воротам.

— Конечно. Когда за мной послали, тело уже было холодным.

Они по-прежнему питались половинным рационом и с каждым днем ​​становились все худее и слабее. Несмотря на то, что мост был отремонтирован, колоннам с припасами из Тарса потребовалось гораздо больше времени, чем предполагалось, из-за осенних дождей, превративших горную дорогу, связывающую город с Тапсисом, в болото. Теперь, когда в горах наступила зима, снег и лед еще больше усугубили положение фургонов с припасами, когда они изо всех сил пытались добраться до осадного лагеря, в то время как фуражным отрядам становилось все труднее пополнить истощающиеся запасы, хранившиеся в лагере в складских хижинах рядом со штабом.

Голод мог быть мрачной перспективой для легионеров и вспомогательных войск, но он стал ежедневным мучением для групп местных жителей, которые трудились, чтобы завершить строительство рва и вала, которые должны были окружить Тапсис. Более сотни из них уже погибли, их тела были сложены в могильной яме за пределами частокола, где они жили, когда не работали на осадных работах вместе с римскими солдатами.

Это были не единственные смерти за месяц с тех пор, как Третья когорта последовала за сирийцами в изгнание за пределы главного лагеря. Восемнадцать человек из двух частей уже погибли от воздействия суровой погоды, охватившей долину своей ледяной хваткой. Префект Орфит и центурион Пуллин умоляли командующего отправить еще тридцать человек обратно в лагерь для лечения в больничных убежищах. Но Корбулон отказался и предостерег двух офицеров не повторять просьбу под страхом дальнейшего сокращения их пайков. Соответственно, последовало больше смертей, так как умерли более старшие и более слабые из солдат. Хотя Макрон мог согласиться с тем, что суровые методы полководца могут привести к более жесткой армии, привыкшей к страданиям, он не мог не задаваться вопросом, будут ли понесенные потери приемлемой платой за это.

Однако было одно событие, которое обещало надежду людям, страдающим за пределами Тапсиса. Запасные осадные машины поступили в армию накануне и уже собирались за частоколом осадной батареи. Вскоре они добавят свой вес к обстрелу, производимому большим онагром, который инженерам удалось построить из местных ресурсов. Часть стены слева от ворот была выбрана в качестве цели, и зубцы на стенах уже были разрушены, а верхние восемь футов стены превратились в руины. С дополнительными снарядами и новыми онаграми Корбулон ожидал возможного прорыва в течение месяца. Но к тому времени половинный рацион и большее количество смертей могут оказаться невыносимыми для армии.

Мятеж витал в воздухе. До Макрона доходили слухи о том, что люди переходят из подразделения в подразделение, чтобы спровоцировать инакомыслие и враждебность по отношению к командующему Корбулону. У него даже было имя предполагаемого главаря: Борен, который утверждал, что он легионер Восьмой когорты Шестого легиона. Только в отряде такого человека не было. «Заговорщики осторожничают», — подумал он. «И они должны были, учитывая, что им грозит смертная казнь, если они будут идентифицированы. Когда их идентифицируют», — он поправился.

И теперь нужно было принять во внимание новое дело: обнаружение тела одного из центурионов из того же легиона. Было достаточно плохо потерять ценного офицера, но если его смерть окажется подозрительной, все будет бесконечно хуже. Если бы он был убит недовольным человеком или людьми под его командованием, это создало бы ужасный прецедент для остальной армии. «Если солдаты вынуждены убивать своих офицеров, падение дисциплины и последующий за этим хаос не заставят себя долго ждать», — подумал Макрон, глядя на людей, медленно выстраивающихся по обе стороны от прохода.

Тело центуриона Пизона лежало лицом вниз рядом с канализацией, которая проходила через латрины на низине в углу лагеря. Опцион и двое его людей стояли на страже, в то время как небольшая толпа любопытных легионеров и ауксиллариев собралась вокруг места происшествия.

Макрон, нахмурившись, повернулся к ним и помахал своим витисом. — Что вы здесь торчите? Либо ссыте, либо срите, либо валите и готовьтесь к утреннему построению. Прежде чем я решу набрать новую команду для чистки латрин…

Солдаты поспешно разошлись, и он наклонился над телом для более внимательного изучения. Ни на Пизоне, ни на земле вокруг него не было никаких следов крови и никаких явных следов колотых ран. На теле не было и снега, а значит он умер в течение последних двух-трех часов. Макрон взял его за руку и перевернул на спину. Глаза центуриона были широко открыты, челюсть отвисла, придавая лицу удивленное выражение. Прямо над складкой его шейного платка Макрон увидел участок кожи, синевато-пурпурный от кровоподтека. Он развязал свободный узел ткани и снял ее, обнажив четкую ярко-красную линию по окружности шеи офицера.

— Задушен, — заметил Манлий.

— И скорее удавкой. — Макрон выпрямился. — Кто его нашел?

Манлий указал на одного из легионеров, стоявших с опционом. — Пиндарий.

Макрон посмотрел на молодого человека. У него было прыщавое лицо и насморк, заставлявший его сопеть через каждые несколько вдохов. — Что за история, Пиндарий?

— История, господин?

— Расскажи мне, как ты его нашел, как можно подробнее, насколько ты можешь вспомнить, — терпеливо сказал Макрон.

Юноша собрался с мыслями. — Я дежурил на южной башне, когда прозвучала смена вахты. Мне действительно нужно было поссать, и я сбежал сюда, в канаву, и тут я нашел центуриона, господин.

— Что не так с писанием в латринах?

— Трудно увидеть свой путь в темноте, господин. Если вы войдете внутрь.

— Может быть, но это против правил ссать или срать за пределами латрин. Что, если бы все это делали? Представь себе, каким будет лагерь. Вот почему у нас есть долбанные правила. Вот почему ты будешь неделю дежурить в латринах. Продолжай.

— Я увидел, как он лежал там, господин. Я подумал, он может быть пьян. Такое случается иногда, когда кто-то отчаивается от тягот службы. Потом я понял, что это офицер. Я спросил его, что может быть что-то не так, и когда он не ответил мне, я пошел его перевернуть. Но было очевидно, что он мертв, господин. Я пошел и позвал опциона. Он увидел тело и послал за центурионом. — Пиндарий пожал плечами. — Это все.

— Когда ты нашел тело, был ли кто-нибудь поблизости?

— Нет, господин.

— Ты что-нибудь слышал? Что-нибудь необычное?

— Нет, господин.

— И ты это сделал? Ты убил его, Пиндарий?

Рот юноши отвис, и он покачал головой. — Нет, господин!

Макрон на мгновение посмотрел на него и кивнул. — Все в порядке. Годится. Ты и опцион держите тело под охраной.

Пиндарий отсалютовал, и Макрон приказал другому легионеру отправиться в штаб, чтобы сообщить полководцу о находке. Когда солдат убежал по снегу, Макрон снова посмотрел на тело и глубоко вздохнул.

— Корбулону это ни капельки не понравится…

— Ты говоришь, убит? — прорычал Корбулон, глядя на тело. Снова пошел снег, мелкие хлопья кружились на легком ветру, и Макрону пришлось стряхнуть тонкий слой, чтобы обнажить следы от удавки.

— Задушили удавкой, господин. Думаю, он только что вышел из туалета, когда убийца набросился на него сзади. Это было бы быстро, и в этот час было бы очень мало людей.

— А что насчет дежурных?

— Они склонны следить за подходами к лагерю, господин, а не за тем, что происходит внутри него.

— Был бы благодарен, если бы ты держал свои саркастические комментарии при себе, центурион. Кто-то, должно быть, что-то видел или слышал.

— Возможно, господин. Но пока никто не предоставил никакой информации.

Корбулон снова осмотрел тело и откашлялся. — Я хочу поговорить с центурионом Макроном наедине. Остальные, оставьте нас. И убедитесь, чтобы нас не беспокоили.

Манлий и другие зашагали на другую сторону открытой площадки между валом и рядами хижин, вокруг которых собирались люди, ожидая звука буцины, означающего утреннее построение.

— Как ты думаешь, кто это сделал? — спросил Корбулон. — Могли ли это быть повстанцы? — продолжил он с надеждой. Даже мысль о том, что мятежник проникнет в лагерь, чтобы убить Пизона, была предпочтительнее, чем перспектива убийства центуриона одним из его людей.

— Сомневаюсь, господин. Единственный возможный путь, чтобы часовые не увидели, — это отверстие, через которое сток из латрин проходит через вал. Но этому счастливчику пришлось бы сильно попотеть, чтобы протиснуться сквозь него. Кто бы это не сделал, он рискнул ради такого человека, как Пизон. Есть причина, по которой солдаты прозвали его Зверем. Конечно, есть и другие причины.

Корбулон приподнял бровь. — Другие причины?

— Насколько я понимаю, у Пизона была репутация человека, который более чем свободно применял свой витис. Похоже, Зверь любил поколотить ребят. Такие офицеры, как правило, наживают себе врагов.

— Ты говоришь, что его убил один из его парней?

Макрон склонил голову набок. — Я говорю, что это вероятно, особенно с учетом настроения в лагере. Ребята голодны, и им не нравятся постоянные наказания. Особенно в отношении солдат, которых заставили разбить лагерь за валом.

— Трудности — это образ жизни в армии, Макрон. Ты это понимаешь не хуже любого солдата. Но убить центуриона? Это возмутительно.

— Да, господин. Это так.

— Я не потерплю этого. Центурионы — это костяк армии. Они то, что скрепляет весь ее организм. Если люди начнут нападать на своих офицеров, то армия станет не чем иным, как мятежным сбродом. — Корбулон замолчал и оглянулся, чтобы убедиться, что его не подслушают. — Похоже, мы можем столкнуться с началом мятежа.

Макрон глубоко вздохнул и кивнул. — Да, господин. Боюсь что так.

— Знаем ли мы, кто главарь? Есть ли вообще какие-нибудь имена? После того, как они проведут несколько часов с дознавательной командой, мы узнаем подробности обо всех, кто причастен к этому.

— Есть имя, господин. По крайней мере, слух. Человек по имени Борен. Он должен быть легионером Восьмой когорты.

— Тогда арестуйте его.

Макрон покачал головой. — Это вымышленное имя, господин. Я проверил списки.

— Кто бы он ни был, как ты думаешь, он виноват в убийстве Пизона?

— Может быть. Или это может быть просто один из людей Пизона, который устал от побоев. — Макрон откашлялся. — Меня беспокоит то, что это может быть только начало. Если моральный дух не улучшится, ситуация может ухудшиться. И если парни, получающие половинный рацион, продолжат ворчать из-за этого, центурионам ничего не останется, кроме как прилагать все усилия, чтобы заставить их выполнять свой долг. Это только ухудшит настроение солдат. — Макрон пожал плечами и сделал круговой жест пальцем. — Порочный круг, господин.

Корбулон поморщился. — Что ж, при нынешнем положении вещей я мало что могу сделать с увеличением рациона. Так что единственный способ поддерживать порядок — это поддерживать железную дисциплину. Вот что поможет им пережить зимнюю осаду. Сейчас они могут ворчать, но потом поблагодарят меня за это.

Макрон сомнительно покачал головой. — Надеюсь, господин. Но я думаю, что дело вышло далеко за рамки ворчания, — он указал на тело.

Корбулон скривился. — Достаточно далеко.

На весь лагерь прозвучал плоский рев буцины, и люди начали выстраиваться между своими хижинами, прежде чем опционы начали выкрикивать их имена. Корбулон некоторое время смотрел на них, прежде чем принять решение. — Передай мой приказ. Я хочу, чтобы после переклички было общее собрание. Пора пресечь эту чушь о мятеже в зародыше.

Час спустя скромная армия численностью около четырех тысяч человек выстроилась на открытой местности за пределами лагеря среди случайных небольших снежных порывов. Командующий рассматривал их со своего места на смотровой площадке перед знаменами, в то время как преторианцы заняли свои позиции вокруг насыпи лицом к остальным солдатам. Макрон не мог избавиться от ощущения, что в подобном порядке построения было что-то вроде конфронтации, учитывая напряженность в лагере. В воздухе царила тревожная тишина. В основном из-за приглушающего эффекта снега, но также и из-за угрюмого молчания людей, ожидающих, пока заговорит их командир. Макрон неподвижно стоял на небольшом расстоянии от плеча полководца и старался не дрожать, пока Корбулон наполнял свои легкие, чтобы начать свою речь.

— Прошлой ночью центурион Пизон из Шестого легиона был убит возле латрин. Его убийца набросился сзади, как подлый трус, которым он, несомненно, является, и задушил его. Я хочу сообщить вам, что Пизон был человеком с долгой и выдающейся карьерой. Он пробился вверх по карьерной лестнице и несколько раз был награжден за храбрость. Поэтому возмутительно, что его жизнь оборвалась, когда ему еще оставалось много лет службы. Таких мужчин нелегко заменить. Такие люди играют ключевую роль в том, как идет строй, они твердо стоят в бою и последними покидают поле боя. Центурионы установили стандарт, на который простые солдаты должны равняться и подражать им. Поэтому убийство Пизона — потеря для всех нас. И я не успокоюсь, пока его убийца не будет идентифицирован, арестован, предан суду и казнен за убийство нашего товарища.

— Среди вас есть те, кто знает, кто виноват. Или кто хотя бы подозревает, кем он может быть. Я говорю им: ваш священный долг — сообщить начальству то, что вы знаете, и сделать это без промедления. Я почти не сомневаюсь, что убийца — человек из собственной же центурии Пизона или, возможно, его когорты. По обычаю, в отсутствие конкретного виновного, подразделение должно быть привлечено к ответственности, и поэтому я осуждаю людей центурии Пизона на изгнание из лагеря, начиная с этого момента.

Макрон услышал слабые стоны из рядов солдат, стоявших перед смотровой площадкой, и заорал им: — Тишина!

Когда все снова стихло, Корбулон продолжил. — Если я не узнаю имя убийцы в течение пяти дней, то остальная часть когорты разделит ту же судьбу. Такому человеку нет места в римской армии, равно как и тем, кто будет защищать его своим молчанием.

— Мне сказали, что есть некоторое недовольство лишениями, которые мы все вынуждены терпеть ради этой осады. Я слышал, что есть жалобы на нехватку пайков и жесткую дисциплину. Тем, кто жалуется на такие вещи, я говорю, что выбор за вами. Если вы не готовы выполнить свою клятву беспрекословно служить императору и офицерам, которых он ставит над вами, то я говорю, что вы можете оставить эту армию. Вы можете отвернуться от своих товарищей. Вы можете предать их. Но если вы это сделаете, вы оставите позади все, чем армия сочла нужным снабдить вас. Ваши доспехи, ваше оружие, ваша одежда, ваши калиги и любые припасы, которые вы смогли собрать. Это не ваши вещи, чтобы вы могли их сохранить. Итак, кто здесь хочет уйти?

Он позволил своему вызову укорениться в их головах и немного подождал, прежде чем заговорить снова. — Ни один. Никто? Никто из вас? Тогда это решено. Вы выбираете остаться, а это означает, что вы принимаете дисциплину, которую я налагаю на вас. Такова суть сделки между нами. Мне нечего обещать вам, кроме трудностей и целеустремленной преданности долгу. Награда, которая ждет вас там, наверху! — Он повернулся и ткнул рукой в ​​сторону Тапсиса. — Вся еда, которую вы сможете съесть. Всю добычу вы сможешь забрать в Тарс. Вино и женщины Тапсиса — ваши. Но вы должны все это заработать. И скоро эта награда станет вашей. Наша осадная батарея уже пробивает часть их стены. Вскоре произойдет прорыв, и в этот день я, Гней Домиций Корбулон, возглавлю атаку, которая захватит город! — Он вытащил свой меч и ударил им в воздух. — Кто со мной?

Макрон послушно последовал его примеру, как и почти все остальные офицеры, но их крики были заглушены снегом, а их люди стояли молча, не двигаясь и не желая разделять пыл своего командира. Корбулон медленно опустил руку с клинком, с презрением глядя на собравшихся людей.

— Пусть будет так. Вы разочаровываете меня и позорите честь Рима своим трусливым молчанием. Я этого не допущу. И я не позволю убийце Пизона уйти от правосудия. Солдаты! Смирно!

Приказ был повторен центурионами, и их подразделения вытянулись, глядя в падающий снег. Корбулон бросил на них последний испепеляющий взгляд, прежде чем крикнуть: — Общее построение…разойтись!

Пока людей распускали, по одному подразделению за раз, Корбулон повернулся к Макрону. — Мне совершенно не нравится их настроение. За ними нужно будет внимательно следить. Малейшее нарушение подлежит наказанию. Дисциплина — это все в армии, и я буду следить за ее соблюдением.

Макрон кивнул. В каком-то смысле командующий был прав. Но даже такая важная и необходимая вещь, как дисциплина, была проверена обстоятельствами и имела предел прочности. И когда она была близка к тому, чтобы сломаться, у командира было только два выбора: усилить ее еще более строго, чтобы довести ее до предела и в надежде даже превзойти его; или идти на компромисс и пойти на уступки. Проблема с последним курсом действий заключалась в том, что один компромисс неизбежно ведет к большему, что отдает слабостью. К тому же Корбулон не был полководцем, готовым показаться слабым.

— Твое молчание подобно грому, центурион Макрон. Полагаю, ты не одобряешь мою твердость в отношении наших парней?

— Нет, господин. Но было бы полезно найти способ облегчить некоторые их тяготы, сохранив при этом дисциплину.

— Если есть такой способ, я готов выслушать предложения.

— Они голодны, господин. На самом деле голодны.

— Как и все мы, — многозначительно ответил Корбулон. — Какие бы грязные слухи не ходили обо мне и других старших офицерах. Но поскольку конвои с припасами изо всех сил пытаются добраться до нас, а твои фуражиры истощили окружающие фермы и деревни, мы мало что можем с этим поделать.

— Может и нет, но в километрах пятнадцати к западу есть лес, господин. Рядом с дальним концом долины. Я остановился близко к краю, когда несколько дней назад вывел отряд фуражиров и увидел, как кабан убегал за листву деревьев. Такого большого кабана я никогда не видел, господин. Осмелюсь сказать, что там много дичи, и, пока на земле лежит снег, ее будет легко заметить. Если мы отправимся в охотничий поход и возьмем несколько повозок и несколько сотен человек, мы вернемся с хорошей добычей. Это будет означать свежее мясо в дополнение к пайку, и как только мужчины почувствуют запах жареного мяса и набьют желудок, это будет иметь большое значение для восстановления их морального духа.

Корбулон внимательно обдумал эту перспективу, но потом у него заурчало в животе, и оба мужчины невольно улыбнулись. — Хорошо, Макрон. Займись подготовкой. Пойдем завтра. Я сам поведу отряд. Ты останешься здесь, руководить лагерем. Будет лучше, если парни смогут быть благодарны мне за то, что я приготовил им прекрасное жаркое.

— Да, господин. — Макрон разочаровался в том, что не получил командование охотничим отрядом, учитывая, что это была его идея, но отсутствие Корбулона в лагере на пару дней могло помочь уменьшить напряженность между командующим и его людьми.

Корбулон оглянулся через плечо и прищурился. — Кто это?

Макрон повернулся и увидел небольшую группу всадников, темных на фоне снега, идущих по дороге из Тарса. Подойдя ближе, они пошли ровным галопом, их лошади вздымали припорошенный снег, пока всадники пробирались между колоннами солдат, марширующих обратно в лагерь. Во главе их ехал офицер, закутанный в толстый меховой плащ, а рядом — фигура в темном плаще с задранным капюшоном.

Макрон не мог удержаться от широкой улыбки. — Это трибун, господин. Катон вернулся.

— Значит, миссия была успешной, — заключил Корбулон после того, как Аполлоний и Катон представили свои устные отчеты позже в тот же день, и командующий прочитал обширные записи и карты, которые его агент подготовил после отъезда из Пальмиры. Они сидели вокруг жаровни в его хижине, и Корбулон потянулся в сторону, чтобы взять еще одно расколотое полено и бросить его в огонь, прежде чем продолжить. — Возможно, мы упустили шанс на заключение мирного договора, чтобы удержать парфян на какое-то время, но у меня есть кое-какие полезные сведения о местности и очень приятный бонус того, как Вологез расправился с одним из его самых могущественных придворных. Клан Хаграра не простит царю его поступок. При удаче и разумном подкупе у нас может случиться еще одно восстание, чтобы занять Вологеза на время.

— Мы не просто потеряли шанс заключить мирный договор, господин, — сказал Катон. — Мы потеряли всех людей моего эскорта. Они были лучшими в моей когорте.

— Превратности войны, трибун. Их жертва вполне может спасти жизни, когда Рим вторгнется в Парфию.

Губы Катона сжались в тонкую линию, и его неодобрение было ощутимым. Прежде чем заговорить, он подавил гнев. — Со всем уважением, господин. Вы использовали меня и моих людей. Вы отправили меня на переговоры с Вологезом без реальной надежды на установление мира.

— Я не согласен. Я искренне надеялся, что ты заключишь сделку, хотя бы для того, чтобы отсрочить войну. Я никогда не обещал, что это будут самые легкие переговоры в истории. Я также не сказал, что у нас есть все козыри. Любая сделка была бы лучше, чем отсутствие оной сейчас. И теперь у толпы в Риме будет еще одна война, чтобы сделать ее счастливой. Это дает им повод напиться и бродить по форуму, хвастаясь перед чужеземцами, с которыми они сталкиваются, тем, насколько велик Рим. — Уголки его рта коротко презрительно опустились при мысли о непостоянстве и мелочности политики плебса, перед тем как его внимание вновь сосредоточилось на Катоне. — Прошу прощения, если ты считаешь, что я ввел тебя в заблуждение. Иногда это необходимо в интересах Империи, которой мы оба служим. Но я рад, что тебе удалось сбежать из Парфии вместе с Аполлонием. Если бы тебя казнил Вологез, это было бы печальной потерей для Рима.

Катона не убедила озабоченность командующего. Он был утомлен долгим путешествием из Тарса через заснеженные горы в лагерь под Тапсисом. Более того, он не был уверен, что сможет удержаться, чтобы не брякнуть что-нибудь гневное своему командиру. — Господин, вы получили мой отчет. Если вам больше ничего не нужно, могу ли я быть свободен, чтобы найти немного еды и немного поспать?

Корбулон кивнул. — Отличная идея. Это освежит тебя к началу охоты, которую цетурион Макрон организует завтра.

— Охота?

— Он нашел лес, который, как он думает, может быть богат дичью. Если мы сможем привезти несколько телег с кабанами и оленями, это наполнит животы мужчин и согреет их сердца. Сейчас нам всем нужно немного повеселиться, — лоб Корбулона нахмурился. — Учитывая ситуацию.

— Какую ситуацию?

— Я позволю центуриону Макрону все объяснить. А пока рад видеть тебя снова, Катон. Действительно. При нынешних обстоятельствах мне понадобится каждый хороший человек, которого я найду, до того, как закончится эта зима.

Макрон вытащил свои вещи из хижины, которую использовал, чтобы уступить ее Катону.

— Это не дворец Мавсола, конечно. — Он пожал плечами. — Но она сухая и непродуваемая, и я прикажу одному из парней развести для тебя костер. Будет так же уютно, как дома. Кстати, — добавил он с надеждой, — ты случайно не останавливался в Тарсе по пути сюда?

— Очень ненадолго. Я видел Луция, Петронеллу и собаку.

— Как они?

— Кассий еще пока никого не съел. Мальчик простудился и весь в соплях. И Петронелла шлет тебе свою любовь и велела мне проследить, чтобы ты вернулся к ней живым и здоровым, иначе она сотворит мне большое насилие.

Макрон радостно улыбнулся. — Это моя девочка.

— Я думаю, она имела это в виду.

— Конечно, именно это, — ответил он, быстро дернув платок на шее. Он указал на кровать из груды сосновых веток. — Как я уже сказал, это не дом, но достаточно комфортно и так же хорошо, насколько это возможно тут в горах.

Катон устало кивнул. — Благодарю, мой друг. А где ты будешь спать?

— Я вытолкнул Порцина из его хижины. Он подселится к Николису. Он не слишком счастлив, но есть же все-таки привилегии в звании и все такое. В любом случае, хорошо, что ты вернулся, парень. Должен признаться, мне не очень нравилась идея, что ты бегаешь по Парфии. Думаю, у нас все сложилось хорошо, учитывая, что ты еще жив.

— Боюсь, что нет. — Катон кратко описал, что случилось с посольством, и Макрон грустно взмахнул плечами.

— Это была пустая трата хороших людей. Не так должны умирать солдаты. Не могу сказать, что мне нравится, как командующий использовал тебя и парней. Ты заслуживаешь лучшего обращения. Он предал твое доверие.

— Кажется, в наши дни совершается много предательства того или иного рода.

Макрон безрадостно усмехнулся. — Ты не знаешь и половины. У нас есть лагерь, полный голодающих, полководец, который думает, что его солдаты могут сражаться с желудком, приклеившимся к позвоночнику, пока они все еще могут быть загнаны в строй, предатели, бродящие по лагерю, разжигающие мятеж, а теперь еще один из них взял и убил центуриона. Мы сидим здесь на ящике с гадюками, парень.

— Похоже, я не могу спокойно оставить тебя командовать ни на минуту, — улыбнулся Катон. — Расскажи-ка лучше все в деталях.

Макрон рассказал печальную историю кампании, и когда он закончил, Катон покачал головой, глядя на длинный список катастроф, больших и малых. — В таком случае власть Рима станет предметом для насмешек на всем протяжении восточной границы, когда станет известно об этом. Единственная надежда для Корбулона сейчас в том, что мы возьмем Тапсис, прежде чем будем вынуждены отступить. Или прежде чем начнется мятеж, как бы маловероятен он ни был.

— Маловероятен? Я бы не был в этом уверен. Ты сам в этом убедишься, как только у тебя будет возможность походить среди солдат. Макрон шагнул к кожаному клапану, который служил дверью. — Мне надо идти. Мне нужно организовать завтрашнюю охоту. Не то чтобы я собирался участвовать во всем этом веселье, поскольку Корбулон назначил меня исполняющим обязанности префекта лагеря.

— Это могло быть шагом вперед. Хороший аккорд для завершения карьеры. Если продвижение утвердят в Риме.

Макрон покачал головой. — Ты можешь оставить себе доплату и льготы. Бумажная работа и часы корпения над просьбами и жалобами не стоят того. Я с радостью вернусь к ежедневному ритму центуриона. В любом случае, кузнецу придется всю ночь ковать кабаньи копья. Это добавит ему еще одной причины злиться. Ничего не поделаешь. Увидимся утром.

— Убедись, чтобы меня разбудили на рассвете.

— Да, господин. — Макрон кивнул и выскочил из укрытия, и кожаная занавеска снова встала на место позади него.

Дневного света все еще было достаточно, чтобы проникнуть в убежище через небольшие щели вокруг дверной рамы и щели в каменных стенах, чтобы Катон мог снять калиги, положив рядом с собой, и залезть под запасной плащ и меха, которые Макрон оставил для него. Он лежал на боку и подтянул колени, пытаясь согреться, насколько это возможно. За пределами хижины он мог слышать звуки лагерной жизни, такие, какие они были. Возможно, это был заглушающий эффект снега или мрачное настроение людей, но царила необычная тишина, как будто накануне бури. — «Это сравнение было неприятно неуместным», — подумал он.

Единственными другими звуками были случайный треск метающего снаряды осадного онагра, за которым следовал слабый удар камня, врезавшегося в оборонительные стены города. Судя по той активности в рядах осадной батареи, которую он успел увидеть ранее днем, городская стена вскоре подвергнется непрерывной бомбардировке из нескольких онагров. Как только это произойдет, оставалось всего несколько дней, прежде чем стена будет прорвана, и люди Корбулона возьмут штурмом город. И тогда проблемы армии будут решены. Возможно, опасения Макрона были менее оправданными, чем думал центурион. Катон утешил себя этим заключением и быстро погрузился в глубокий сон.

На следующий день солнце поднялось в чистое небо, и его лучи заставили снег засиять с почти ослепительной силой, пока Макрон наблюдал за финальными приготовлениями к охоте. Корбулон взял с собой офицеров своего штаба и некоторых командиров когорт, а также преторианцев, чтобы иметь достаточную силу на случай, если они столкнутся с бандой повстанцев. Восемь повозок было прицеплено к нескольким мулам. Первые две были загружены едой и крепкими восьмифутовыми копьями с широкими наконечниками, необходимыми, чтобы повалить кабана. Охота на таких зверей была опасным занятием. Особи, которые бродили по холмам и горам региона, были намного крупнее, чем те, что обитали в западных провинциях, со смертоносными бивнями до 30 см в длину. Можно было получить тяжелую травму или даже погибнуть. Но нельзя было упускать шанс обеспечить изголодавшиеся войска свежим мясом. Кроме того, это был хороший спорт, и Макрон был опечален тем фактом, что его оставили присматривать за лагерем.

— Мы вернемся к полудню через два дня, — сказал ему Корбулон, взбираясь в седло. — Что бы ни случилось. Если ясно, что дичи еще много, мы всегда можем вновь отправить охотничий отряд.

— Я думаю, что это будет популярный ход, господин. — Макрон показал большим пальцем через плечо в сторону солдат, наблюдающих за приготовлениями вокруг небольшой колонны повозок и запряженных мулов, выстроившихся в линию лицом к западным воротам лагеря. — Урчание в их кишках почти оглушительное.

Корбулон взглянул на них и вздохнул. — Для них будет приятной переменой, если на этот раз они взглянут на меня с благодарным выражением лиц, — он натянул поводья и повернул лошадь к воротам, отдавая приказ охотничьему отряду двинуться вперед, и повозки двинулись в путь, грохоча по слякоти и льду дороги, разделявшей лагерь.

Катон стоял рядом со своей лошадью, борясь с ремнями кожаной сбруи, и Макрон вздохнул и покачал головой, приближаясь к своему другу. — Давай, позволь мне помочь.

Катон протянул руки Макрону, чтобы он натянул и надежно застегнул пряжки. — Спасибо.

— Пожалуйста. Просто позаботься о себе. Было бы долбанным позором, если бы ты сбежал из Парфии только для того, чтобы позволить какому-нибудь толстозадому кабану завалить тебя в лесу.

— Я буду в порядке, — Катон кивнул в сторону молчаливых солдат, наблюдавших за отрядом, выходящим из лагеря. — Держите глаза и уши открытыми, пока нас не будет. Мне не нравится витающее в воздухе почти что осязаемое напряжение.

Макрон фыркнул. — Витающее что? Яйца Юпитера, ты говоришь как дешевый прорицатель. Нет ничего лучше, чем перспектива набить живот, чтобы поднять настроение солдату. Вот увидишь. Как только вы вернетесь с телегами, груженными свежим мясом, эти ребята снова выстроятся в очередь, кроткие, как ягнята. После этого пройдет всего несколько дней, прежде чем стена будет прорвана и кампанию можно будет завершить, чтобы мы могли вернуться в Тарс.

— Надеюсь, ты прав.

Катон приподнялся на луке седла, перекинул ногу и устроился на месте. Он взял поводья и кивнул Макрону на прощание. — Увидимся через два дня.

Затем он повел своего коня вдоль фургонов мимо колонны преторианцев и занял свое место вместе с другими офицерами, ехавшими за командующим.

Макрон некоторое время наблюдал за ними, прежде чем отвернулся и зашагал к северным воротам, направленным в сторону Тапсиса. Слева от заснеженных развалин поселения располагалась осадная батарея. Метательные рычаги большого онагра, сконструированного инженерами экспедиционной колонны, с постоянным лязгом оттягивались назад, замедляясь по мере того, как противовес отрывался от земли, а обслуга была вынуждена прикладывать каждый раз значительные усилия. Рамы онагров, прибывших на замену и доставленных из Тарса, были видны над валом, и когда Макрон приблизился, он услышал стук молотов, пока инженеры работали над завершением сборки.

Он пересек узкую дамбу над канавой и прошел через ворота. Внутри снег был утрамбован постоянными шагами тех, кто работал с осадными машинами. Метательные рычаги онагров теперь были отведены назад достаточно далеко, чтобы расчет мог загрузить следующий камень в большую канавку, проходящую вдоль ложа метательной машины. Макрон остановился, чтобы посмотреть. Командир расчета подождал, пока валун шириной около 30 см не будет надежно закреплен. Затем он крикнул: — Отойди! Готовься к стрельбе!

Легионер, стоявший рядом с рычагом для освобождения храповика, прикрепил небольшой железный крюк к концу веревки и присоединился к своему товарищу, готовый к приказу выпустить метательный снаряд. Опцион огляделся, чтобы убедиться, что каждый человек в его команде находится на безопасном расстоянии от онагра, и затем рявкнул. — Спускай!

Двое мужчин хмыкнули, дернув за веревку, потянув вверх храповик, и тут же метательный рычаг рванулся вперед. Камень выскочил из оружия и взлетел в небо. Макрон прикрыл глаза, чтобы наблюдать, как он замедлился на вершине своей траектории, а затем нырнул к стене, ударившись по трем курсам ниже неровного открытого пространства, где верхние части уже обрушились. Удар вызвал взрыв пыли и снега, а затем небольшая лавина камней и меньших осколков упала на обломки у подножия стены.

Макрон одобрительно кивнул, затем опустил руку и подошел к смотровой площадке в углу батареи. Наблюдая за происходящим и постукивая своим витисом о наголенники, стоял Тортилл, центурион, которому было поручено командовать осадной батареей.

— Похоже, остальное оружие будет скоро готово, — сказал Макрон, поднимаясь по короткой лестнице, и указал на людей, которые трудились над рамами, рычагами и торсионными механизмами других шести онагров.

Тортилл кивнул. — С такими темпами они будут готовы к закату. Должно было быть готово к полудню, но работа идет медленнее, чем мне хотелось бы.

— Проблемы?

— Ни разу с тех пор, как получили немного подбадривания от Лукреции. — Он поднял витис. — Они знают, что она олицетворяет собой работу. Но я должен постоянно за ними следить. В тот момент, когда они думают, что я не смотрю, они начинают расслабляться.

Макрон осмотрел батарею изнутри, наблюдая за людьми за работой. Опытному глазу было ясно, что многие из них делали не больше, чем просто выполняли движения; без энтузиазма размахивая молотками или медленно перенося бревна и инструменты взад и вперед. Голод мог их ослабить, но дело было не только в этом. Они вели себя как рабы, а не солдаты.

— Зайнимай их делом, Тортилл. Держи их достаточно занятыми, чтобы не создавать проблем, а?

Они обменялись настороженными взглядами, и Тортилл кивнул. — Слишком верно.

Макрон повернулся и посмотрел через частокол в сторону Тапсиса. Подъездные траншеи были закончены, и группы из местных реквизированных жителей работали, вычищая из них снег и укладывая его на защитные уступы, обращенные к городу. Неизбежно часть земли попадала вместе со снегом, и теперь зигзаг уступов был обозначен как пятнышки сажи на белом фоне. За защитными щитами в конце траншей была полоса открытого грунта не более чем в тридцати шагах от рва перед городской стеной. Макрон увидел, что онагр уже нанес значительный ущерб. Ниже уже пробитого участка виднелись трещины даже на расстоянии почти трехсот шагов. Обломки заполнили канаву, и к тому времени, когда появится фактически проходимая брешь, люди, атакующие город, смогут без особых трудностей пробраться сквозь нее. Защитники могли предпринять жесткую оборону, но они не продержались бы долго против людей легионов, особенно людей, движимых голодом и желанием прекратить осаду как можно быстрее и безжалостнее.

Он остался смотреть, как следующий выстрел поразит стену, затем повернулся к Тортиллу. — Очень хорошо. Держи их в этом темпе. Я хочу, чтобы последний онагр был собран и задействован до наступления темноты. Скажи парням, что я куплю им всем вина, если они это сделают. Если нет, то они получат пару лишних нарядов в латрины. Это должно сработать.

Тортилл ухмыльнулся. — Когда солдат не работал усерднее из-за перспективы бесплатной выпивки? И я позабочусь о том, чтобы Лукреция помогла донести суть дела.

— Может быть, мы избавим Лукрецию от забот и позволим вину говорить взамен, а? — задумчиво предположил Макрон, глядя на центуриона достаточно долго, чтобы убедиться, что он все понял.

— Да, господин.

— Хорошо. Тогда продолжай.

Макрон вернулся в штаб и провел остаток дня, разбираясь с чередой офицеров, каждый из которых был убежден, что их вопрос является наиболее важным, который должен решить исполняющий обязанности префекта лагеря. Первым был квартирмейстер, который был непреклонен в том, что солдатам придется выдавать пайки в четверть от нормы, если следующий конвой с припасами не прибудет в лагерь в течение трех дней, и предположил, что, возможно, было бы целесообразно сразу урезать пайки, просто на случай дальнейшей задержки. Макрон мягко указал, что сокращение рациона вполне может спровоцировать мятеж, и в этом случае не имело значения, сколько времени потребуется, чтобы следующий конвой с припасами достиг лагеря. Вторым был командир кавалерийской когорты, потребовавший для своих скакунов дополнительный корм. Макрон сказал ему, что единственный оставшийся корм должен быть разделен с тягловыми животными, и если дело доходит до выбора, то в их нынешних обстоятельствах мулы имеют приоритет. Он отослал его с приказом немедленно убить хромых и самых слабых лошадей, а туши разделить и раздать солдатам. Третьим был жрец культа императора, которому нужен был живой петушок или поросенок, чтобы принести их в жертву богам, чтобы добиться их благосклонности для охоты на кабана. Макрон заподозрил, что конечной целью любого такого жертвенного животного, скорее всего, будет котелок священника, а не его жертвенник, и резко отправил его восвояси. И так продолжалось, пока последний и самый младший проситель не подошел к столу, за которым сидел Макрон, сразу после того, как солнце село, и температура не начала резко падать.

— Кто ты? — устало спросил Макрон. — И что ты хочешь?

— Марцин, господин. Я опцион центуриона Пизона. Или я был им.

— О да. Что ж, ты теперь исполняющий обязанности центуриона, пока Корбулон не назначит замену, так что начни использовать звание прямо сейчас.

— Да, господин.

— Что я могу сделать для тебя, исполняющий обязанности центуриона Марцин?

— Это похоронный фонд, господин. Я попросил у ребят обычный взнос из фондов для покрытия стоимости надгробия, и они проголосовали против.

— Что? — Макрон почувствовал, как в сердце вспыхнула искра гнева. Был обычай голосовать за деньги, необходимые для оплаты надгробия товарища. Это должно было быть формальностью. Он впился взглядом в опциона и указал на него пальцем. — Что ж, ты вернешься к своим людям и скажешь им, что они передумают и проголосуют за необходимые средства. Достаточно, чтобы заплатить за надгробие, достойное центуриона.

— Да, господин.

— Также скажи им, что чтобы они ни думали о Пизоне, этот человек верно служил Риму с тех пор, как большинство из них еще сосали грудь своей матери. Если они по-прежнему будут отказываться раскошелиться, тогда скажи им, что я приду туда и покажу им, что именно происходит с любым человеком, который думает, что может помочиться на репутацию хорошего офицера. Учитывая, что ублюдок-убийца, который сделал это с Пизоном, более чем вероятно, кто-то из его центурии, я уже не очень-то к ним расположен. Самое меньшее, что они могут ожидать, если они перейдут мне дорогу, — это то, что весь следующий год они будут выковыривать дерьмо из выгребных ям. Понял?

Опцион нервно сглотнул. — Да, господин.

— Я хочу, чтобы ты подготовил его погребальный костер завтра на рассвете. Если его надгробие не будет готово в то же время, то первой задачей дня будет назначить нового исполняющего обязанности центуриона, а второй — найти нового исполняющего обязанности опциона. А теперь убирайся с глаз на хрен и пойди и разберись с этим.

На закате рев буцины обозначил смену караула. Запах древесного дыма и каши разносился по всему лагерю, пока неработающие солдаты готовили себе ужин. Со стороны ближайших хижин донеслись громкие голоса, затем гневные крики. Склока была непродолжительной, и такие всплески не были чем-то необычным, поэтому Макрон проигнорировал это и продолжил работу. Он почувствовал, как в животе заурчало от голода, и, как только он закончил составлять приказы на следующий день, он отложил свой медный стилус, расправил плечи и попросил дежурного принести ему котелок с кашей. Ответа не последовало, поэтому он скрипнул зубами и попробовал еще раз.

— Дежурный! Эй там! Дежурный, сюда!

Рядом раздались новые крики, и на этот раз он решил разобраться с этим лично. Быстро поднявшись со стула, он направился к кожаному клапану-двери импровизированной хижины. Но прежде чем он добрался до нее, кожаный занавес раздвинулся, и появился префект Орфит, а за ним двое его людей. Все трое обнажили мечи, и в свете жаровни в углу хижины Макрон увидел опасный блеск в их глазах.

— Что это значит? — спросил он.

Орфит быстро поднял меч, так что острие уже замерло у горла Макрона. — Закрой свой рот!

Макрон запротестовал, и Орфит покачал головой.

— Не стоит! Если знаешь, что для тебя хорошо, то замолчи. — Не сводя глаз с центуриона, он отдал приказ своим людям. — Свяжите ему руки, а затем отведите его к остальным.

Мгновение спустя Макрона вытолкнули из его хижины. В свете костров он видел, как вокруг толпятся сотни вооруженных людей, собирающих протестующих. Большинство молчало и просто с молчаливым соучастием наблюдали, как мятежники захватывают лагерь.

Макрон стоял с офицерами и людьми, загнанными в угол лагеря. У всех были связаны руки, и их охраняло не меньшее количество мятежников, вооруженных мечами и копьями. Он видел факелы поисковых отрядов, пробивающихся через ряды, пока они искали оставшихся людей. Насколько он мог понять, большинство офицеров не предали командующего; в толпе вокруг него было почти столько же префектов, центурионов и опционов, сколько обычных легионеров и ауксиллариев. Контуберний преторианцев, который остался охранять штаб, когда охотничий отряд отправился в путь, остался верен своей военной присяге. Единственным другим преторианским центурионом в лагере был Николис, который слег с лихорадкой в хижине, построенной в качестве армейского госпиталя. Его поддерживали двое из его людей, пока он пытался удержаться на ногах.

У хижин с припасами собиралась большая толпа, и время от времени раздавались громкие возгласы, пока открывался замок, и затем мятежные солдаты ворвались внутрь, чтобы разграбить то, что оставалось внутри.

— Дураки, — прорычал центурион Тортилл, пробираясь сквозь плотно согнанные ряды пленных, чтобы встать рядом с Макроном. — Что они думают, что они будут делать с пустыми желудками, когда они наедятся и выпьют последнюю каплю вина? Как только похмелье пройдет, им не на что будет жить. Тогда что?

Он глубоко вздохнул и крикнул: — Они едят наш паек! Один из вас, ублюдки, пойдите и остановите их, пока они не прикончили весь запас!

— Закрой свой рот! — отозвался голос из охранявшей их толпы. — Мы вам больше не подчиняемся!

— Ты будешь, дружище. И когда с этой ерундой будет покончено, я выслежу тебя, и моя Лукреция выбьет из тебя все дерьмо, которое польется через твой рот. Клянусь всем, что, черт побери, свято.

— Тихо там! — крикнул другой голос, и Макрон увидел, что мятежники расступились, чтобы пропустить небольшую группу людей, ведомую опционом-ауксилларием, несущим факел. За ним шагал префект Орфит. Он вложил свой гладий в ножны и теперь повернулся к пленным и осмотрел их.

— Тебе это не сойдет с рук! — бросил ему вызов Макрон. — Ты знаешь, как Рим наказывает мятеж. Если вы не сдадитесь и не освободите нас сейчас, вы подпишете себе смертный приговор. Будьте благоразумны и поступайте правильно, а я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить полководца проявить снисходительность.

— Снисходительность? — Орфит горько рассмеялся, и многие из его последователей присоединились к нему. — В теле Корбулона нет ни косточки снисходительности. Посмотри, как он наказал моих сирийских мальчиков и ребят из Шестого легиона. Обращался с нами не лучше, чем с собаками, когда выгнал нас из лагеря. Мы видели, как из-за него гибли наши товарищи. Замерзшие до смерти или измученные болезнью, пока они не захлебнулись в собственной крови от кашля. Так что избавьте нас от любых обещаний снисхождения нашего командующего.

Макрон протиснулся впереди толпы и выступил вперед, чтобы противостоять Орфиту. Один из мужчин, охранявших пленников, шагнул к нему, подняв меч и глядя на Орфита, ожидая приказов. Префект ауксиллариев покачал головой.

— Центурион Макрон, ты лучше большинства людей знаешь, что, если мы сделаем то, что ты говоришь, Корбулон не проявит к нам милосердия. Он не только распял бы всех зачинщиков, но и заставил бы всех нас погибнуть. — Он повернулся и крикнул людям, собравшимся вокруг пленников в темноте. — Братья! С этого момента, где мы сейчас находимся, назад дороги нет. Мы сбросили цепи угнетения, которые выковал вокруг нас Корбулон. Теперь мы свободны от его тирании и требуем справедливости для солдат этой армии. Корбулон убил более двадцати человек из моей когорты и почти вдвое меньше из когорты легионеров.

Некоторые из мужчин сердито закричали, а другие присоединились к ним. Орфит подождал, пока их ярость достигнет апогея, прежде чем он поднял руки и призвал их замолчать. Когда они смолкли, он снова заговорил. — Сделаем ли мы, как предлагает центурион Макрон? Сможем ли мы снова отдать себя на милость Корбулона? Сколько еще из нас он убьет, прежде чем эта кампания закончится? Сдадимся полководцу Корбулону, ребята? Я говорю — нет! Нет!

Толпа на мгновение взревела в знак согласия, затем шум стих, и Орфит снова повернулся к Макрону. — Понимаешь? Парни больше не признают твоего командующего своим командиром. Теперь, Макрон, отойди назад и больше не доставляй проблем. Если ты этого не сделаешь, я тебя раздену и выставлю из лагеря. Посмотрим, сколько ты продержишься этой ледяной ночью. А пока мы будем греться у костра, готовя всю еду, которую этот ублюдок скрывал от нас!

Мятежники насмехались над Макроном, и он глубоко вдохнул холодный воздух. — Чего вы, дураки, думаете, вы сможете добиться? — проревел он. — Что произойдет, если вы съедите то, что осталось от наших припасов? Вы будете голодать! По крайней мере, Корбулон поддерживал вас в живых.

— Едва! — крикнул в ответ Орфитус. — Ты называешь этот мороз и страдания поддерживать вживых? Некоторые из нас уже не более чем ходячие трупы. Говорю тебе, еще один месяц с Корбулоном во главе, и весь этот лагерь станет не чем иным, как кладбищем. Кроме того, у нас будет еда. Много еды, братья. Жители Тапсиса пообещали накормить нас, если мы прекратим осаду их города и демонтируем наши осадные машины в знак доброй воли.

— Ты имел дело с врагом? — Макрон сердито покачал головой. — Вы предатели! Все предатели!

— Тихо! — рявкнул Орфит. Он схватился за рукоять меча и тихо заговорил. — Прикуси свой язык, или я могу просто отрезать его сам.

— Делай свое подлое дело, ублюдок…

Без всякого предупреждения Орфит нанес жестокий удар слева, от которого голову Макрона резко развернуло, что заставило его замолчать. Он сразу почувствовал привкус крови во рту и сплюнул в сторону от болезненной пульсации в голове.

— Сегодня у нас обед со складов, в которых нам отказывал Корбулон. Но завтра люди Тапсиса откроют свои зернохранилища и пришлют хлеб, сыр, мясо и вино в обмен на мир между нами. Один из наших людей уже разговаривал с лидерами повстанцев несколько дней назад, и сделка согласована. Завтра пир!

Последователи Орфита лихорадочно приветствовали перспективу набить себе животы. Он снова призвал их к молчанию и повернулся к заключенным. — Братья, у вас есть выбор: присоединиться к нам или оставаться связанными, под охраной, пока наши условия не будут выполнены. Центурион Макрон говорит, что наше дело обречено на провал и что всех нас ждет жестокое наказание. Он не прав. У Корбулона нет другого выбора, кроме как уступить нашим требованиям. Особенно, когда охотничий отряд вернется в лагерь, и он попадает в наши руки. И что это за требования? Во-первых, он полностью прощает всех, кто встал на сторону мятежа. Во-вторых, он снимает осаду и ведет армию обратно на зимние квартиры в Тарс. В-третьих, он отправит в Рим список наших требований о полном рационе, полноценной оплате нашей службы и справедливой дисциплине, чтобы должным образом представить наше возмущение создавшимся положением.

— Это полная чушь! — перебил Тортилл. — Командующий никогда на это не согласится! Ни один римский полководец никогда бы не согласился.

— Но он это сделает. По одной очень простой причине. — Орфит наполовину повернулся и указал на восток. — В конце долины проходит дорога, ведущая в Армению и Парфию. Если Корбулон откажется согласиться с нашими требованиями, мы двинемся к границе и разобьем там новый лагерь. Если Рим пошлет за нами войска, мы перейдем в Парфию. Даже если Рим оставит нас в покое из-за страха перед нашим уходом, наше присутствие там послужит доказательством того, что Империя восстает против самой себя, и это только придаст смелости парфянам.

— Ты бы сделал это? — в ужасе спросил Тортилл. — Вы продадитесь врагам Рима?

— Нам не придется. Рим удовлетворит наши требования с гораздо большей готовностью, чем подвергнется унижению со стороны стольких своих солдат, переходящих на сторону врага. Поверьте мне, Корбулон не заставит нас предать Рим. Мы получим все, о чем просим. Итак, кто из вас присоединится к нам? Говорите, и ваши путы разорвутся, и вы сможете занять свое место вместе с нами. Там будет еда и теплая крыша над головой. Для тех, кто слишком глуп, чтобы принять правду о том, что я говорю, вы будете продолжать жить на четверти рациона, пока мятеж не закончится. Кто с нами? Говорите сейчас. Это будет ваш единственный шанс выбрать свою сторону. Выбирайте с умом, братья мои.

После небольшого колебания один из легионеров, стоявших рядом с Макроном, ответил: — Я с тобой! — Он выбрался на открытое место и перешел к мятежникам, и Орфит приказал одному из своих людей освободить его.

— И я, — сказал другой.

Еще больше мужчин покинули группу заключенных. Когда Макрон увидел проходящего мимо опциона Марцина, он покачал головой и пробормотал: — Не будь дураком, парень. Ты присоединишься к этой толпе сейчас и будешь сожалеть об этом до конца своей жизни.

Молодой офицер остановился, но не смог смотреть Макрону в глаза, а затем двинулся к Орфиту. Была еще горстка других, и префект немного подождал, прежде чем кивнул.

— Вот и все. Марцин!

— Господин?

— Возьми тридцать человек и проводи пленников в латрины. Помести их внутрь, а затем заблокируй дверной проем. Оставь достаточно места, чтобы передавать им пищу и воду. Освободи последнего человека, которого ты заведешь внутрь. Пусть он развяжет остальных. А теперь убери этих дураков из виду.

В течение следующего дня Макрон по очереди с некоторыми другими заключенными наблюдал за происходящим снаружи через щель между перемычкой и бортом телеги, которую перевернули на бок и прижали к дверному проему лагерных латрин, чтобы заблокировать его. Насколько он мог видеть, прямо у входа стояло шесть охранников, и еще двое патрулировали вдоль него. В полдень охрану сменили, и Марцин передал смену офицеру-ауксилларию и его людям. В лагере царила атмосфера настоящего общественного праздника: мужчины сидели у костров, ели и пили, смеялись и пели. Часовые стояли вдоль частокола, в основном на западной стороне лагеря, наблюдая за любыми признаками скорейшего возвращения охотничьего отряда, но не было никаких свидетельств обычного распорядка и никакого представления о целенаправленном ходе дел армейского лагеря. Немногие из солдат были в шлемах или доспехах, и никто не салютовал горстке офицеров, решивших следовать за Орфитом. Поскольку отхожее место использовалось в качестве тюрьмы, мужчины свободно справляли нужду у основания вала. За северной стеной Макрон мог видеть деревянные конечности самого большого онагра на фоне серого неба. Регулярных звуков буцины, объявляющих о смене караула и отсчете часов, не было. Кузнецы не стучали. Мятежники забросили осаду.

В отличие от настроения в остальной части лагеря, атмосфера внутри латрин была действительно мрачной. Воздух, и в самые лучшие времена зловонный, теперь отягощался людьми, набившимися внутри. Было не слишком холодно, благодаря теплу, исходящему от их тел. Единственное место для сидения было на деревянных досках с проделанными в них прорезями, установленными над ямами, которые проходили по всей длине каменной конструкции с деревянной крышей. В остальном была только холодная земля, которая теперь превратилась в грязь из-за топтания стольких калиг, поэтому большинство заключенных предпочитали стоять на ногах и прислоняться к стене, пока они ждали, когда одно из мест на скамейке освободится.

Первая еда и питье, которые им дали после заточения, были переданы им через щель незадолго до полудня. Две корзины с хлебом и несколько кувшинов с водой. К корзинам сразу же поспешно потянулись, прежде чем Макрон взял на себя ответственность за раздачу, чтобы гарантировать, что каждому заключенному выдали равную долю скудного пайка, разрешенного им мятежниками. Он взял себе последний кусок хлеба и, прислонившись к углу здания, безутешно жевал, обдумывая ситуацию. Когда он закончил и нашел один из кувшинов, чтобы утолить жажду, он отправился на поиски Тортилла.

— Мы должны предупредить Корбулона, — тихо сказал он.

— О да! — ответил центурион. — Как мы собираемся делать это отсюда, а?

— Очевидно, вытащив кого-нибудь отсюда. Я готов.

— Ты молодец. Но как?

Макрон указал на угол комнаты, где сточный канал проходил под стеной. — Пролезть через канализацию, под вал, затем бросок к ближайшему укрытию и вперед, доложиться командующему.

Тортилл покачал головой. — Ты безумен. Здесь разве что ребенок смог бы пролезть.

— Посмотрим, — Макрон пробрался в угол и ткнул большим пальцем в опциона, сидевшего там. — Подвинься.

Как только опцион неохотно уступил место, он стиснул зубы и наклонил голову, чтобы посмотреть в отверстие. Угол был узким, но он мог только различить отблеск дневного света и его отражение в сточных водах, медленно уходящих в канаву снаружи. Едкая вонь заполнила его ноздри, он выпрямился и посмотрел вдоль скамейки на сидящих рядом мужчин. — Все вы, двигайтесь!

Они встали, и Макрон схватил кусок дерева, приподнял его и потащил за собой. Внизу был провал высотой около 60 см в канал шириной в 30, ведущий к отверстию, где он сужался до половины. — «Тортилл ошибался», — подумал Макрон, — «Даже ребенок не сможет протиснуться через отверстие».

— Видишь!? — проворчал другой центурион.

Но Макрон не был готов сдаться. Он протянул руку и проверил почву и камни вокруг отверстия и обнаружил, что они не совсем замерзли. Прислонившись к стене, он расстегнул пряжки своих наголенников и снял их. Затем, взяв один из них, он схватился за конец и использовал изгиб, защищающий колено, чтобы врыться в землю и соскребать часть земли, останавливаясь, чтобы отодвинуть куски камня в сторону. Вскоре ему удалось выдолбить достаточно, чтобы расширить сток рядом с отверстием, и он сел, кивая. — Мы сможем сделать это. Выкопайте достаточно с этой стороны ямы, чтобы скрыть нашу работу, пока мы не вырвемся после наступления темноты.

— Что ты имеешь в виду под мы? — спросил Тортилл, наморщив нос.

Макрон тихо приказал нескольким другим заключенным встать у входа, чтобы закрыть вид в латрины для любого проходящего мимо охранника, а затем передал свою второй наголенник центуриону.

— Давай приступим к работе.

В течение следующих нескольких часов два центуриона и другие заключенные работали по очереди, чтобы выкопать достаточно места, чтобы человек мог поместиться в канализацию, а затем осторожно зачерпнули фундамент вокруг сточного отверстия, оставив тонкую оболочку, которая выглядела бы нетронутой снаружи. Затем они ждали наступления ночи. В сумерках им принесли еще хлеба и воды, так как караул сменился. Опцион Марцин подошел к дверному проему латрин и объявил новое предложение Орфита всем, кто присоединится к мятежу. Никто этого не сделал, и Марцин отвернулся и встал над своими людьми, пока они играли в кости рядом с жаровней и пили из кувшина вина, доставленного из офицерской столовой.

Как только Макрон убедился, что их внимание сосредоточено на игре в кости, он повернулся к Тортиллу. — Нам лучше приготовиться. Только туники и калиги, если мы собираемся пролезть в дыру. И нам нужно будет замаскироваться, чтобы не бросаться в глаза.

Он полез в канализацию, набрал пригоршню грязи и начал размазывать ею открытые участки кожи, в том числе лицо. Тортилл с отвращением нахмурился, прежде чем заставить себя последовать его примеру, и вскоре остальные заключенные встали подальше от двоих мужчин. Макрон посмотрел на себя. — Почему, во имя Юпитера, мне кажется, что я проживаю свою жизнь по горло в дерьме?

Тортилл пожал плечами. — Не знаю, господин. Может быть, в тебе есть что-то такое, что просто бесит Юпитера.

Макрон усмехнулся, а затем повернулся к одному из других офицеров. — Как только мы окажемся в канализации, снова установите доску и начинайте работу. Я хочу, чтобы вы привлекли их внимание к передней части уборной. Поняли?

Опцион кивнул, и Макрон сделал последний глубокий вдох, прежде чем залез в канализацию и улегся. Тортилл занял свое место позади него, затем над ними опустили доску, и несколько офицеров сели на нее для пущей надежности. Сразу же Макрон почувствовал себя неудобно сжатым, и зловоние стало невыносимым. Он схватил наголенник и стал ждать. Мгновение спустя чей-то голос сердито крикнул: — Эй, отдай мне этот хлеб, ублюдок!

— Пойди и возьми! — последовал ответ. Двое мужчин начали кричать друг на друга, и другие присоединились к ним.

— Поползли, — прошептал Макрон через плечо, вытаскивая наголенник, а затем ударил им по тому, что осталось от земли и камней вокруг дренажного отверстия. Комья земли и остатки камней рухнули в канаву снаружи, и вокруг него образовался водоворот сточных вод. Он быстро увеличил отверстие, затем пополз вперед и высунул голову наружу, глядя вдоль стены латрин. Стражник стоял в углу, опираясь на свой пилум, но когда крики внутри усилились, он поднял свое оружие и двинулся ко входу, скрывшись из виду. Сразу же Макрон потянулся вперед, вылезая из ямы в канаву, которая была достаточно широкой, чтобы в ней можно было лечь, и достаточно глубокой, чтобы спрятать его от всех, кто не находился поблизости. Он пополз вперед и услышал тихое ворчание Тортилла, когда он вылез из дренажного отверстия и последовал за ним.

Впереди, в тридцати шагах от них, был темный вход в канализацию, которая переходила под валом в канаву за ним. Они продолжали ползти к нему, пока Макрон не услышал приближающиеся голоса и пьяное пение. Он остановился, прижался и почувствовал, как Тортилл задел его калиги, прежде чем тоже остановиться. В десяти шагах впереди солдат рухнул на колени на краю канавы и его вырвало, содержимое его желудка разлетелось и выплеснулось в канаву. Он сделал паузу, его несколько раз вырвало, а затем он сел, раскачиваясь из стороны в сторону. Появился еще один мужчина и хлопнул его по спине.

— Если ты не можешь пить, Нусер, возможно, тебе стоило присоединиться к преторианцам. Я слышал, они кучка слабаков. Давай. Поднимайся.

Он поднял первого человека на ноги, обнял его за спину и почти отвел его прочь. Макрон немного подождал, пока солдата снова не одолеет тошнота, затем пополз дальше, наморщив нос, и пролез через рвоту. Позади него он услышал проклятие Тортилла себе под нос.

Было искушение двигаться быстрее, когда они приблизились к внешнему водостоку, но Макрон сумел сдержать побуждение и продолжал ползти осторожным темпом. Затем он оказался у подножия пандуса и двинулся в темноту. Как только он дополз до поворота от канализации, он снова услышал голос второго солдата.

— Черт возьми, Нусер! — чей-то стон от тошноты казался громким и близким, а затем раздался резкий возглас. — Что, черт возьми, ты делаешь? Эй, ты! Вставай.

— Макрон! — резко прошептал Тортилл. — Он видел меня! Ты иди. Я разберусь с этим.

Прежде чем Макрон успел ответить, тяжелое тело Тортилла вырвалось из канавы, когда он выскочил и бросился на ауксиллариев. — Я весь в чертовой рвоте, а? Вы, недомерки!

Макрон яростно работал локтями и коленями, пробираясь через оставшуюся часть водостока так быстро, как только мог, выходя на полпути по обратному склону внешней канавы. Он соскользнул по снегу в сугроб внизу с мягким рыхлым хрустом. Это была опасная точка. Грязь, которую он намазал, чтобы спрятать в канаве, теперь резко контрастировала с окружающей белизной. Он нанес снег на свое тело, а затем остановился, чтобы посмотреть на вал. В поле зрения был только один человек, дежуривший в угловой башне всего в двадцати шагах от него. Снова пошел снег, из темноты катились тусклые белые пятна. Рев Тортилла, когда он бросился на пьяных солдат, и более отдаленный шум со стороны латрин был отчетливо слышен в свежем ночном воздухе, и мгновение спустя часовой повернулся, чтобы посмотреть в лагерь, чтобы понаблюдать за столкновением у канализации.

Макрон присел и двинулся вдоль канавы, пока не оказался на полпути между угловой башней и сторожкой, затем поднялся по внешнему склону и побежал в ночь, опасаясь, что тревога может быть поднята в любой момент. Но Тортилл и другие офицеры хорошо справились со своей задачей, и никто не увидел одинокую фигуру, мчащуюся по гладкому снежному пространству, простирающемуся от лагеря. Нельзя было избежать оставления следов позади него, но Макрон надеялся, что снег будет идти достаточно долго, чтобы стереть их, прежде чем их заметят.

Теперь имело значение только найти охотничий отряд и сообщить о мятеже командующему Корбулону. Он знал, что шансы были против него. У него было лишь смутное представление о том, куда он идет. Если он перестанет двигаться, вполне вероятно, что он замерзнет и будет похоронен в снегу. И все же он знал, что должен найти Корбулона, прежде чем полководец, Катон и люди его когорты вернутся в лагерь, чтобы их застали врасплох. Без плаща, чтобы согреться, Макрон скрестил руки на груди и нырнул сквозь метель в ночь.

— Если я когда-нибудь выберусь… из этого, — пробормотал Макрон про себя, — клянусь всеми… богами, что я никогда больше не воспользусь вновь… фригидарием.

Насколько он мог оценить, прошло около двух часов с тех пор, как он потерял из виду факелы над воротами лагеря. С тех пор он продвигался по снегу, стараясь держать прямой курс на запад. Без ориентиров через некоторое время было невозможно узнать, куда он направляется, но он продолжал идти, надеясь, что метель пройдет и небо станет достаточно чистым, чтобы он смог разглядеть горы, тянувшиеся по северному и южному краям равнинной долины. Также было необходимо, чтобы его конечности двигались, чтобы избежать обморожения. Его туника пропиталась от ползания по водостоку и снега в канаве снаружи, и на его коже чувствовалось, что его остатки замерзли. Его единственное преимущество заключалось в том, что это служило своего рода защитой от пронизывающего ветра. Он начал терять чувствительность в пальцах ног и рук, и, продолжая засовывать руки в подмышки, брел по все более углубляющемуся снегу.

Около полуночи метель утихла, ветер также стих, хлопья снега больше не кружились в воздухе, а лениво дрейфовали, оседая на гладкой мантии, раскинувшейся перед ним. Видно было только свечение снега, и невозможно было определить его направление или даже расстояние до каких-либо заснеженных объектов вокруг него. Затем снег совсем прекратился, и небо начало очищаться с запада, открывая звезды и более широкий пейзаж. Макрон остановился, чтобы сориентироваться, и увидел, что он направляется к южному хребту гор, поэтому он слегка повернулся и продолжил, благодарный за то, что ветер полностью утих, и единственным звуком был устойчивый мягкий хруст снега под ногами и периодический глубокий выдох воздуха, когда он заставлял сделать себя особенно трудный шаг.

Впереди он увидел лес, а справа очертания нескольких разбросанных хижин и небольших построек. Он направился прямо к ним, надеясь найти еду и одежду. Так близко от лагеря вполне вероятно, что фуражные команды уже прошли через поселение, но была вероятность, что что-то было упущено, и что Макрону не с кем было бы иметь дело. Он был безоружен и устал и почти не сомневался, что шансы будут против него, если дойдет до драки. Подойдя к ближайшей хижине, он остановился и прислушался, но не было ни звука, пока где-то в лесу не завыл волк. Мысль о том, что он может стать жертвой стаи диких животных, подстегнула его, и он поспешил к низкому входу в хижину, откинул в сторону висевшую там кожаную занавеску и вошел внутрь. Внутри было темно, и можно было разглядеть только самые смутные детали, поэтому он сорвал кожаную обшивку с крючков, чтобы лучше видеть.

Хижина была лишена самых ценных вещей местными жителями, когда они бежали от римлян, вторгшихся в долину, а затем была разграблена фуражирами. Все, что осталось, — это несколько оборванных предметов одежды, свисающих с вешалок, прикрепленных к центральной стойке, и разбросанные корзины и фрагменты разбитых горшков и кувшинов. Макрон снял тунику, развязал и сбросил набедренную повязку. Затем, сняв детский плащ со столба, он энергично потер себя, чтобы высушить кожу и удалить как можно больше грязи из канализации и канавы. Он нашел мужскую тунику и натянул ее, а затем и плащ, прежде чем оторвать полоски ткани от другого потрепанного плаща, чтобы обернуть вокруг головы, ног и рук.

Он сделал паузу, чтобы снова прислушаться, на случай, если его усилия предупредили кого-нибудь, кто мог бы скрываться в хижинах поблизости, но не было слышно ни звука, кроме волка, к которому теперь присоединилась большая часть стаи. Он оглянулся и увидел сбоку от входа небольшую кучу шестов и тесло. Он попробовал несколько деревянных древков, прежде чем выбрать одно, которое было прочным и хорошо сбалансированным. Затем, застегнув широкий военный пояс, он засунул в него тесло и отправился обыскивать другие хижины.

Фуражиры поработали на совесть, и единственной пищей, которую он обнаружил, были полоски сушеной говядины под связкой старых тряпок, на которые римские солдаты не обратили внимания. Он попытался жевать конец одной из полосок, но тот был сильно заморожен, поэтому он завернул их все в ткань и засунул узел под тунику у груди в надежде, что они достаточно оттают, чтобы поесть позднее.

Вернувшись на открытое место, он увидел, что с запада приближались новые облака. Он снова взглянул на горы, чтобы определить направление, в котором ушел охотничий отряд, затем снова двинулся в путь. Ему пришло в голову, что он полностью потеряет любой возможный след от отряда, так как теперь все следы будут лежать под снегом, но все же были некоторые детали на местности, которые он узнавал с тех времен, когда выводил отряды на сбор фуража по долине. «Однако это было днем», напомнил он себе. Ночью и под снегом долина представляла собой совершенно другой пейзаж.

Последовала новая серия волчьих завываний, гораздо более близких, чем прежде, и он повернулся, чтобы оглянуться на поселение в 800 метрах позади. Темные фигуры порхали по снегу между хижинами, а затем собрались в разрозненную стаю, когда они пошли по оставленному им следу.

— О, замечательно, — прорычал он. — Благодарю вас, боги. Зачем ставить одно препятствие на пути человека, если вы можете сбросить ему несколько препятствий?

Он увеличил темп, используя шест как посох, пока облака ползли к нему, медленно окутывая звезды. Рваная одежда, которую он взял из хижины, вскоре доказала свою ценность, поскольку она удерживала тепло от его тела и защищала от холода. Однако он все еще был голоден. С тех пор, как мятежники захватили лагерь, он ничего не ел, кроме куска черствого хлеба. Он надеялся, что полоски замороженного мяса внутри его туники скоро станут достаточно мягкими, чтобы их можно было жевать.

Легконогие волки быстро догнали его. Большая часть стаи замедлилась, чтобы не отставать от него на 10 или 15 метров. Достаточно далеко, чтобы легко убежать, если он повернется, чтобы противостоять им, но достаточно близко, чтобы прыгнуть вперед и атаковать, если он упадет или споткнется. По обе стороны от него, на одинаковом расстоянии, двинулись другие волки, внимательно наблюдая за ним, пока они шли параллельно его шагам. Они не издавали ни звука, и Макрон мог слышать, несмотря на его затрудненное дыхание, скрипящий снег под ногами. Это было почти как если бы они были злыми духами, а не настоящими животными. Он много раз видел волков и знал, что они редко осмеливаются нападать на людей. Если была возможность, они утаскивали маленьких детей, но опасались взрослых мужчин. Тем не менее, для них не было ничего удивительного в том, чтобы напасть на человека, движимые голодом, или если они чувствовали, что их жертва слаба. Если они вдруг думали о втором, он решил доказать, что они неправы.

В течение следующего часа они оставались с ним и не пытались подойти поближе, и нервы Макрона были напряжены из-за постоянной необходимости проверять свой тыл и фланги. Над головой исчезли звезды, и тьма нависла над ним, продолжая пожирать небеса. Земля перед ним начала наклоняться, и он увидел группу больших валунов на гребне холма и изменил курс на них. Он мог сделать паузу, чтобы отдохнуть, прислонившись спиной к камню, пока он проверял мясо, чтобы убедиться, что оно достаточно мягкое, чтобы его можно было есть.

По мере того, как он приближался к валунам, волки начали приближаться. Это происходило так постепенно, что он сначала не заметил этого, а затем был шокирован, когда понял, что они были не более чем в трех метрах от него; достаточно близко, чтобы броситься к нему в мгновение ока. Он вытащил тесло левой рукой и приготовил шест в правой, готовый нанести удар при первых признаках опасности.

Достигнув гребня, он обнаружил, что смотрит вниз в поросшую деревьями долину, которую он узнал по опыту вылазок за стены лагеря с некоторыми отрядами, которые он возглавлял. До леса и охотничьего отряда оставалось не более 16 км. Почти сразу его глаза привлекли мерцание света недалеко от линии деревьев всего в трех с половиной километрах от него. Затем он увидел другое и понял, что смотрит на костры. С такого расстояния нельзя было сказать, принадлежали ли они повстанцам или отряду охотников, уже возвращающемуся в осадный лагерь. Он должен подойти поближе, чтобы узнать; если это был противник, то ему пришлось бы уйти от них и продолжить свой путь.

На кончике носа что-то кольнуло, и он взглянул вверх и увидел, что снова пошел снег. В считанные минуты далекие костры потухли, но он был уверен в том, в каком направлении должен двигаться, и продолжал двигаться, с каждым шагом погружаясь в снег, доходивший до его громоздких икр. Подставив шест под левую руку, он потянулся за связкой полосок мяса внутри туники и швырнул ее в сторону. Последовала пауза, прежде чем первый из волков подошел к свертку, чтобы осмотреть сверток, затем он с жадностью рванул его, когда остальная стая бросилась сражаться за свою долю. Макрон воспользовался отвлекающим маневром, чтобы поспешить на небольшое расстояние вниз по склону, но то была лишь кратчайшая передышка, прежде чем волки снова продолжили атаку. Слева от него прозвучало тихое рычание, когда четверо зверей ринулись вперед среди снежных брызг и пронеслись на небольшое расстояние впереди него, прежде чем развернуться, чтобы преградить ему путь. Опустив головы и скрестив ноги, они раскрыли пасти в хищном оскале. Макрон осторожно двинулся к ним, готовый нанести удар.

— Ну давайте, сволочи. Кто из вас считает себя достаточно сильным?

Он услышал позади себя легкий шум, перекрывающий рычание, инстинктивно шагнул и наклонился в сторону. Тело волка расплылось у него за плечом и тяжело приземлилось в снег прямо перед тем местом, где он был мгновение назад. Он злобно рубанул теслом, и лезвие вонзилось волку в спину. Он содрогнулся и упал на живот, щелкнув челюстями, когда кровь хлынула из раны, окрашивая снег в черный цвет. Сразу же Макрон присел на корточки, вызывая нападение других зверей. Один придвинулся ближе, покачиваясь задними конечностями, и он ударил посохом, чтобы поймать его морду, прежде чем он ускользнет из досягаемости. Это был сильный удар, и волк отпрыгнул и перевернулся, прежде чем вскочить на ноги и броситься прочь к ближайшей лесной полосе. Макрон почувствовал возможность и бросился на других волков, нанося удары своим посохом и теслом, ревя во весь голос. Они повернулись и побежали, убегая вслед за зверем, которого он ударил по морде. Он преследовал их несколько шагов, прежде чем остановился и заорал им вслед.

— Кто здесь центурион? А? Отвратительные волосатые ублюдки!

Волки продолжили бежать и исчезли между деревьями. Макрон выпрямился, грудь вздымалась, когда он глубоко вдохнул и позволил напряжению в мускулах ослабнуть. Затем он повернул обратно в сторону костров и двинулся дальше.

Вокруг него падали большие снежинки. Он держал свой курс настолько прямо, насколько мог, но когда легкий ветерок подул и усилился, снег ударил ему в лицо, и было почти невозможно смотреть вперед или сохранять какое-либо ощущение направления или того, какое расстояние он преодолел с тех пор, как заметил костры.

Затем, во время кратковременного затишья метели, он заметил свет справа от себя, повернулся и ускорил шаг. Подойдя ближе, он мог ясно видеть пламя, и в свете, который оно отбрасывало, он мог различить сидящие рядом фигуры, а сбоку темные очертания повозок и мулов, стоящих задними конечностями против ветра. Его сердце согрелось от этого зрелища, прежде чем осторожность взяла верх и заставила его замедлиться. Лучше быть уверенным, чем наткнуться на врага и лишиться жизни, не предупредив Корбулона и остальных о мятеже. На карту было поставлено слишком многое. Поэтому он покружил к фургонам, их грузы были засыпаны снегом, и проложил себе путь между ними, пока не увидел людей у ​​костров. Один уже шагал к нему, черная фигура на фоне пламени, и Макрон нырнул обратно за фургон. Когда этого человека больше не было видно, он подался вперед и увидел, что тот повернулся, чтобы помочиться. Когда моча вылилась ручьем, мужчина удовлетворенно вздохнул. Его профиль нельзя было спутать ни с чем, и Макрон появился из-под фургона и подошел к нему.

— Командующий Корбулон, — спокойно обратился он к своему начальнику. — Добрый вечер, господин.

Корбулон резко повернулся, все еще мочась, и Макрон шагнул в сторону, чтобы его не окатило брызгами. Глаза полководца расширились от тревоги, затем от шока узнавания, когда он различил скулистые черты лица под полосой ткани, которую Макрон обмотал вокруг его головы.

— Центурион Макрон… Что, во имя долбанного Плутона, ты здесь делаешь? — И тогда до командующего дошло, что присутствие и внешний вид Макрона были зловещими. — Что случилось в лагере?

Когда Макрон закончил свой рассказ о мятеже Корбулону, Катону и Аполлонию, греясь у одного из костров, воцарилось короткое молчание, пока полководец размышлял над опасной ситуацией, с которой он и его армия теперь столкнулись.

— Я должен был отправить Орфита обратно в Тарс с позором, когда у меня был шанс. Теперь некомпетентный дурак поставил под угрозу осаду Тапсиса. Когда слухи о мятеже разойдутся, можете быть уверены, что парфяне воспользуются нашей слабостью. Они будут пытаться поднять восстание по всей границе. Клянусь богами, они могут даже нанести удар первыми и вторгнуться в восточные провинции, в то время как я изо всех сил пытаюсь сдержать мятеж и новые восстания.

Корбулон схватился за подбородок и посмотрел в огонь, когда один из преторианцев добавил еще одну сухую сосновую ветку, принесенную из ближайшего леса. Высохшие иглы ненадолго вспыхнули, прежде чем огонь лизнул древесину.

— Мы должны как можно скорее положить конец мятежу, — заключил он. — Как бы я ни ненавидел эту идею, мне придется договориться с Орфитом и убедить его отказаться от мятежа.

— Но вы слышали, что сказал центурион Макрон, — возразил Аполлоний. — Мятежники требуют, чтобы вы прекратили осаду и отступили. Если вы сделаете это, повстанцы Тапсиса одержат победу. Кто знает, какой город или провинция будет следующим?

— Довольно. Поэтому о снятии осады не может быть и речи. Я могу достаточно легко удовлетворить большинство их других требований, а затем мы сможем разобраться с главарями, когда я вызову достаточное подкрепление, чтобы подавить мятеж. Но пока я должен держать людей в лагере и продолжать осаду, чего бы это ни стоило.

— Вы можете быть уверены, что Орфит и другие предъявят невыполнимые требования, господин, — сказал Катон. — С такими вещами не мог бы согласиться ни один римский полководец.

— Я знаю. Но какой у меня выбор? Если я откажусь, они возьмут нас всех в заложники вместе с остальными пленниками и передадут свои требования ближайшему высокопоставленному римскому чиновнику. И это будет Квадрат, наместник Сирии. Можете быть уверены, что этот ублюдок воспользуется возможностью навсегда разрушить мою карьеру.

Катон кивнул. С самого первого момента, когда Корбулон прибыл, чтобы взять на себя командование войсками Рима на востоке, правитель Сирии попытался бросить ему вызов. Он задумался над тем, что Макрон рассказал им о событиях в лагере.

— Ты говоришь, что мятежники открыли хижины с припасами?

Макрон кивнул. — Общипали до зернышка и набили свои рты всем, что они смогли найти. Включая то, что осталось в офицерской столовой и в запасах командующего.

— Хорошо, — Катон потер руки вместе, а затем поднес ладони к огню. — Тогда в лагере почти не останется припасов. Хорошо, что мы закончили охоту и повернули назад, когда пошел снег, но давайте не будем слишком торопиться, чтобы вернуться и начать переговоры с Орфитом. Завтра к полудню мы сможем добраться до лагеря. Если мы дадим ему еще один день, мужчины снова начнут голодать с замаячевшей перспективой голодной смерти. Они будут жаждать еды. Катон кивнул в сторону повозок. — И у нас есть много этого прямо здесь, и мы можем выбрать, предоставить ли солдатам ее или нет, как мы посчитаем нужным.

— А как насчет конвоя с припасами? — спросил Корбулон. — Он должен прибыть в лагерь в ближайшие пару дней. Мятежники знают, что он уже в пути. Они могут легко продержаться, пока он не прибудет.

Катон пожал плечами. — Если бы мы послали человека, чтобы остановить конвой, с приказом сжечь его, и не дать ему попасть в руки мятежников, тогда угроза голодной смерти будет вполне реальной. Я бы сказал, что у нас сильная позиция. Сейчас мы контролируем единственное, чего они хотят больше всего на свете: еду. Мы говорим им об этом, и они скоро забудут большинство своих требований.

— Ты кажется невнимательно слушал? — вмешался Аполлоний. — Макрон сказал нам, что повстанцы в Тапсисе пообещали накормить мятежников, если они снимут осаду.

— Я подозреваю, что это обещание было дано исключительно для того, чтобы спровоцировать мятеж. Теперь, когда это достигнуто, какой у повстанцев стимул сдержать свое обещание? Вы бы на их месте сделали это?

— Я, конечно, не стал бы, но я склонен занимать более циничную позицию, чем большинство людей.

— Я заметил это. Даже с учетом этого, я думаю, мы столкнемся с тем, что повстанцы будут ставить прагматизм выше принципов. — Катон повернулся к командующему. — Господин, я предлагаю остаться здесь еще на день перед тем, как отправиться в лагерь. Если мы сможем приехать к раннему утру, когда мужчинам будет холодно и голодно, я думаю, что именно тогда ваше предложение окажет наибольший эффект.

Корбулон задумался на мгновение, пока другие офицеры выжидающе смотрели на него. Потом кивнул. — Очень хорошо. Мы остаемся здесь. Первым делом нужно найти немного еды для центуриона Макрона, а затем нам всем отдохнуть. Думаю, в ближайшие несколько дней нам понадобятся бдительные тела и умы. Ставки высоки, господа. Будьте уверены, что мы выполним свой долг перед Римом. Он никогда не простит нам, если мы этого не сделаем.

Два дня спустя, когда рассвет забрезжил над горами на востоке, часовой у западных ворот лагеря прищурился в темноту, затем повернулся, чтобы поднять тревогу. Мгновение спустя буцина подала сигнал готовности, и люди дежурной когорты неохотно вышли из своих хижин, подняли свои дротики и щиты, прежде чем поспешить к своим позициям на валу. К тому времени, когда Орфит проснулся, оделся и направился к башне над воротами, линия фургонов была отчетливо видна не более чем в двухстах шагах от внешнего рва.

Сосновые ветки были сложены под фургонами и вокруг них под покровом темноты, и теперь позади них горел огонь, а преторианцы с факелами спешили по местам рядом с каждой из повозок. Остальные преторианцы под командованием Макрона выстроились в линию перед фургонами, с щитами и копьями, воткнутыми в снег. Командующий Корбулон медленно подошел к воротам и остановился в тридцати шагах от них, опередив Катона, Аполлония и его штабных офицеров. Катон посмотрел на лица вдоль вала, затем взглянул налево и увидел, что осадная батарея выглядела безлюдной, а деревянные рамы онагров возвышались над полевыми укреплениями, неподвижно и резко выделяясь на фоне неба, в то время когда они должны были бить по стенам Тапсиса.

— Кто утверждает, что командует этой мятежной толпой? — потребовал ответа Корбулон, пробегая взглядом по линии вала, прежде чем устремить взгляд на одного из мужчин на вершине башни. — Это ты, Орфит?

— Да, легат! Так ты знаешь о мятеже? Я так понимаю, тебе сообщил центурион Макрон?

— Он сделал это. И он говорит мне, что он не единственный офицер, который отказался присоединиться к твоей банде предателей. Освободи их и положи конец этому предательству, и я клянусь, что выслушаю твои обиды и сделаю все, что в моих силах, для их решения.

— Если Макрон с тобой, значит, ты уже знаешь о наших жалобах. Согласись с нашими требованиями и поклянись всем, что для тебя свято, что ты их выполнишь, и что не будет возмездия для тех, кто вовлечен в мятеж, и мы откроем ворота и позволим тебе и фургонам войти в лагерь.

— Я думаю, ты переоцениваешь свое положение, Орфит. Ты и остальные солдаты голодаете. Единственная еда, непосредственно доступная вам, находится в этих повозках. — Корбулон повернулся в седле и указал на преторианцев, охранявших груды туш кабанов и оленей. — Ты и твои заговорщики должны немедленно сдаться центуриону Макрону. Остальные должны принести новую клятву верности мне как представителю императора, действующего от имени Рима. Для этого они должны идти сюда, центурия за центурией. Если кто-то из вас откажется, я прикажу поджечь фургоны. Мясо в них превратится в дым, и мы все умрем с голоду.

— Сожги их, легат! — насмешливо ответил Орфит. — Мы сделаны из более прочного материала, чем ты думаешь. Мы можем подождать, пока не прибудет конвой с припасами, или получить необходимое нам продовольствие из других источников.

— Ты верно имеешь в виду мятежников? — презрительно засмеялся Корбулон. — Они уже принесли вам хоть один кусок пищи? Нет? Я думаю, что нет. И от конвоя с припасами ты ничего не получишь. Я приказал им остановиться и сжечь свои фургоны, если завтра к полуночи они не получат приказа об обратном. — он остановился, затем сделав глубокий вдох, повысил свой голос насколько мог, чтобы максимально большее число людей на валу могло его расслышать. — Единственная еда, которая может спасти вас от голода, — это та, что в этих повозках, которые стоят прямо за мной. Давайте, ребята. Положите конец этой чепухе, и мы все сможем наполнить желудки свежим жареным мясом. Теперь я почти чувствую его запах.

— Довольно твоей лжи! — крикнул Орфит. — Ты не посмеешь сжечь припасы. Вы будете голодать вместе с остальными из нас. И все мы знаем, как сильно легат любит свою еду, не так ли, мальчики?

Некоторые из мужчин на валу начали насмехаться над Корбулоном, а затем Орфит с вызовом протянул руку в сторону полководца. — Ты не посмеешь сжечь фургоны. И ты не посмеешь уничтожить конвой. Ты лжец!

— Ты говоришь, я лжец? — Корбулон повернулся к преторианцам и поднял руку вверх. — Центурион Макрон! Когда я опущу руку, приказываю поджечь первую повозку.

Когда люди на частоколе услышали его слова, многие испустили мучительные крики. Некоторые умоляли его не отдавать приказ. Другие повернулись к Орфиту, чтобы потребовать, чтобы он открыл ворота и принял условия командующего. Катон видел, как префект оглянулся по сторонам, его лицо было испуганным, когда он почувствовал, что его авторитет начал таять.

— Давайте возьмем эти фургоны силой! — крикнул он. — Это мясо наше, ребята! За мной!

Он повернулся и исчез из поля зрения. Мгновение спустя Катон увидел, как ворота открываются, и появляется Орфит во главе своей вспомогательной когорты.

Катон потянулся за мечом, но не вытащил его. Он отчаянно надеялся, что командующий найдет слова, чтобы победить мятежников. Когда сирийцы вышли из лагеря к нему, Корбулон держался и держал руку поднятой.

— Это мое последнее предупреждение! Немедленно остановитесь, или телеги сгорят!

— Не обращайте на него внимания, парни! — крикнул в ответ Орфит. — Ублюдок не посмеет!

Ясные звуки буцины пронеслись по лагерю, забили тревогу, и ауксилларии дрогнули и остановились прямо за канавой. Далекие крики и шум привлекли внимание Катона к Тапсису, и он увидел, что городские ворота открыты, и люди бросились вниз по склону к земляным валам, окружавшим осадную батарею. Остальные повстанцы достигли начала подходной траншеи и уже крушили защитные щиты и разрывали плетеные конструкции фашин на куски, чтобы земля и камни просыпались в траншею. Было ясно, что повстанцы видели фургоны и намечавшееся по этому поводу столкновение и осознали возможность нанести удар по своему врагу. Если бы они смогли уничтожить участки траншей и осадные орудия, они бы вновь продлили осаду на много месяцев дальше. С моральным духом римских солдат, уже подорванным голодом и мятежом, это вполне могло стать решающим действием, которое полностью сломило бы дух армии Корбулона.

— Господин, это повстанцы! — крикнул Катон Корбулону достаточно громко, чтобы Орфит и мятежники тоже его услышали. — Они атакуют осадную батарею. Если мы не сможем их остановить, все потеряно!

Корбулон повернулся, чтобы посмотреть на город, затем снова на мятежников. Орфит замер, не зная, идти ли ему за повозками или реагировать на новую опасность. Катон отреагировал первым. Он развернул лошадь и прижал ладонь ко рту, выкрикивая приказ своим людям.

— Преторианцы! Ко мне!

Люди у фургонов бросили свои факелы в снег и, схватив оружие, двинулись вперед, чтобы присоединиться к своему командиру. Катон быстро оценивал, что происходило и что нужно было сделать, чтобы противостоять атаке повстанцев. Он повернулся к Корбулону и, настойчиво заговорив, указал в сторону латрин.

— Господин, мы должны освободить заключенных. Солдатам нужны их офицеры. Вы должны принять командование. Прежде, чем это сделает Орфит.

Корбулон стиснул челюсти и кивнул. — Я разберусь с этим. Подведи преторианцев к батарее и удерживай ее любой ценой. Мы не можем позволить себе потерять и эти онагры.

— Да, господин. Я понимаю.

Когда Катон крепко сжал поводья и повернул лошадь, он услышал последний комментарий Корбулона.

— Аполлоний, держись рядом со мной, — приказал полководец. — У меня для тебя есть особая работа…

Катон пришпорил своего коня к углу лагеря и, приблизившись, увидел повстанцев, устремившихся вниз по склону к осадной батарее. Во главе их шла группа конных парфян, и было ясно, что они собираются первыми добраться до земляных валов, окружающих онагры. Из горстки людей, которым Орфит приказал защищать батарею, несколько покинули свой пост и бежали в сторону лагеря. Те немногие, что остались, уже закрывали ворота, но Катон знал, что их не хватит, чтобы покрыть всю длину вала. При нормальных обстоятельствах батарея была бы должным образом укомплектована гарнизоном, и дежурная когорта уже строилась, чтобы противостоять угрозе со стороны повстанцев. Но мятеж лишил армию большинства ее офицеров, и без лидеров у людей не было сплоченности или целеноправленности, чтобы направить свои усилия. Десятки защитников из них стояли и с тревогой наблюдали со стен лагеря, как приближались повстанцы.

Катон оглянулся и увидел, что преторианцы двинулись к нему по снегу, ведомые Макроном. Его друг был одет в запасную тунику и плащ, позаимствованные у одного из солдат, и держал в руках кабанье копье. Даже без шлема и доспехов Макрон был силой, с которой нужно было считаться, и Катон не мог удержаться от ухмылки при его виде. За воротами лагеря конфронтация между Корбулоном и сирийской когортой, казалось, была разрешена, когда командущий взял на себя командование, отдавая приказы и направляя людей вытянутой рукой. Орфит встал в стороне, затем отсалютовал и повернулся, чтобы махнуть своим людям вперед, чтобы строиться за воротами. Затем командующий с Аполлонием за плечом въехал в лагерь и скрылся из виду.

Когда Макрон и преторианцы приблизились, Катон перекинул ногу через луку седла и спрыгнул в снег. Он обнажил гладий, затем расстегнул застежку на плече и позволил плащу спасть. Были некоторые солдаты, которые считали, что тяжелые складки военного сагума обеспечивают некоторую защиту от скользящих ударов, но Катон предпочитал не обременять себя, когда вступал в бой. Макрон замедлил шаг, завитки горячего дыхания кружились вокруг его лица в горько-холодном утреннем воздухе.

— Мы продвинемся плотным строем, — объявил Катон. — Быстрым шагом.

Макрон проревел приказы, и преторианцы сомкнулись, подняв щиты, перепроверяя, что их подзамерзшие пальцы крепко держат копья. Катон занял свое место рядом с центурионом в первом ряду, и, как только последний из солдат занял свое место в строю, он поднял свой гладий и глубоко вздохнул.

— Вторая преторианская! Быстрым шагом… вперед!

Небольшая колонна из двухсот пятидесяти человек двинулась по снегу, их калиги поднимали ослепительные брызги белого порошка и комья уплотненного льда. Струи выдыхаемого воздуха кружились вокруг их шлемов, а их незакрепленное снаряжение звенело и скрипело. Заглянув вперед, Катон увидел, что ворота батареи, обращенные к лагерю, были в двухстах шагах от них. Оставшимся внутри мужчинам удалось закрыть его незадолго до того, как до них добрался первый из парфян. Теперь некоторые враги подняли луки и стреляли в любого римлянина, который осмеливался показаться над частоколом. На глазах у Катона один из легионеров получил попадание стрелой в щеку и скрылся из виду. Пока их товарищи были заняты защитниками, многие парфяне спешились и пересекли ров, чтобы взобраться на валы, повернувшись, чтобы поднять тех, кто находился позади них, чтобы они могли перелезть через деревянные колья и забраться на батарею.

Первый из пеших мятежников тоже подошли к батарее, и Катон видел, как они прошли по сторонам, в то время как другие помчались к лагерю. Ворота, выходящие на город, были открыты, и горстка легионеров встала между мятежниками и остальной частью лагеря. Несмотря на то, что враг не мог насчитывать более двух тысяч — больше, чем первоначально предполагал полководец, — у них было преимущество внезапности перед мятежными римлянами, а моральный дух осаждающих был хрупким, как тонкий лед. Если он сломается сейчас, они окажутся во власти мятежников и их парфянских союзников.

Медная нота пронеслась сквозь резкий зимний рассвет, отчетливо слышимый сквозь шум ликующих нападающих. У кого-то хватило духа призвать всех к оружию, и Катон горячо надеялся, что обучение и привычки тех, кто много лет служил в армии, будут определять действия остальных людей. Сигнал прозвучал снова, и люди, стоявшие за частоколом лагеря, которые мгновение назад мерзли в нерешительности, начали отворачиваться и спешить обратно в свои хижины, чтобы взяться за оружие и строиться по своим подразделениям.

— Они внутри! — сказал Макрон.

Катон оглянулся и увидел, что ворота батареи начинают открываться. Сразу же собравшиеся парфяне ринулись вперед, распахивая ворота и прорываясь за укрепленные земляные валы. Катон почувствовал, как его внутренности дрогнули при этом зрелище. Легионеры внутри отдали свои жизни, чтобы купить самую короткую из задержек, и теперь враг мог свободно атаковать онагры и нанести им как можно больший ущерб, прежде чем отступить за безопасные стены Тапсиса.

Преторианцы приблизились к батарее и были уже в сотне шагов, и Катон вздохнул, чтобы отдать новый приказ.

— Вторая преторианская! Двойным шагом!

Колонна набрала темп, земля под ними начала свой плавный уклон к осадной батарее. Впереди первые из парфян, все еще верхом на лошадях перед воротами, повернулись к преторианцам, подняли луки и потянулись за свежими стрелами из колчанов.

— Поднять щиты! — предупредил Катон, затем приказал двум мужчинам позади него и Макрона занять их места во главе колонны.

Руки ближайшего парфянина спустили тетиву лука, когда стрела была выпущена. Темное древко пронеслось по воздуху по неглубокой дуге и приземлилась в снегу справа от головы колонны, на мгновение задрожав на фоне безупречной белизны. В сторону преторианцев летели все новые стрелы, некоторые с грохотом разлетались по их щитам, а острия других пробивали острые трещины. Человек прямо перед Катоном вздрогнул и остановился, когда наконечник стрелы пробил его щит и засыпал его лицо осколками. Катон толкнул его в спину.

— Продолжай двигаться! — он повысил голос, чтобы другие могли услышать его команду. — Не останавливаться! Продолжайте идти вперед!

Конные парфяне продолжали осыпать их стрелами, отступая на фланги по мере приближения колонны. Вдоль частокола батареи появилось больше лучников, чтобы усилить постоянную стрельбу. Первый из римлян упал, когда древко попало человеку в бедро на открытой правой стороне колонны. Стиснув зубы, он отступил в сторону и упал на одно колено за щитом. Он прокричал несколько последних слов ободрения своим товарищам, прежде чем положить копье, чтобы попытаться осмотреть рану.

Еще двое мужчин упало замертво, когда когорта приблизилась к батарее. Они были всего в двадцати шагах от нее, когда ближайший от Тапсиса мятежный ополченец атаковал их. Враг был вооружен разнообразными доспехами и оружием, некоторые из которых, казалось, датируются временами Александра Македонского, но от этого были не менее смертоносными. Когда повстанцы устремились вперед, парфяне перестали стрелять, опасаясь поразить своих союзников, и вернули свои луки в колчаны, прежде чем обнажили свои копья и мечи.

— Вторая когорта! Стой!

Колонна резко остановилась, и Катон прижал ладонь ко рту, чтобы его было слышно сквозь грохот атакующих повстанцев.

— Встретить атаку!

Преторианцы по обе стороны повернулись, чтобы выставить вперед свои щиты и копья, и мгновение спустя первые из повстанцев ударились о стену из щитов, в то время как другие были ранены копьями преторианцев. Воздух звенел грохотом оружия и грохотом ударов по щитам. Подбадривания и боевые кличи раздавались от повстанцев в тылу, в то время как те, кто непосредственно сражался с римлянами, сражались в тишине, как и их противники, за исключением хрюканья, когда они наносили удары, и криков раненых. Макрон крепко схватил древко кабаньего копья обеими руками и пробил его между щитами солдат в первом ряду, ударив одного из повстанцев в живот и прорвав зияющую рану. Он вырвал острие и приготовился к следующему удару.

Катон, не вступая в бой, пытался оценить ситуацию. Его люди достаточно хорошо держали строй.

— Вторая преторианская! Продвигаться медленным шагом! Один! Два!

При каждом счете противник отступал к воротам батареи, колонна неуклонно продвигалась сквозь кружащиеся ряды повстанцев, в то время как преторианцы продолжали рубить людей с обеих сторон, а яркая кровь брызгала на взбитый снег. Катон не мог видеть за узкими рамками ожесточенной борьбы, бушевавшей вокруг него, что происходит за ним. Он понятия не имел, удалось ли Корбулону убедить мятежников вступить в бой, или же враг ворвался в лагерь и разбил тех немногих людей, которые сплотились, когда прозвучал предыдущий сигнал. Все, что для него было важно, — это спасти осадные орудия.

Он вытянул шею, чтобы посмотреть на передний ряд колонны, и увидел, что они почти достигли мощеной дороги через ров. Несколько парфян стояли за частоколом по обе стороны от ворот, намеренно прицеливаясь, когда они выпускали стрелы в сердце преторианской когорты, неуклонно убивая или раня людей. Но Катон понял, что с ними ничего нельзя было поделать, пока преторианцы не овладели внутренней частью батареи.

Даже когда эта мысль проносилась у него в голове, он увидел, как один из лучников прицелился в него, привлеченный видом гребня на его шлеме. Одним плавным движением парфянин вытащил стрелу, слегка прищурился и спустил тетиву. В то же мгновение Катон пригнулся. Он услышал свист стрелы и увидел мерцание проходящей тени, когда древко, пронесшись над его шлемом, пролетело между его людьми позади него и пронзило ногу одного из мятежников. Не в первый раз он сожалел о том, что офицеру необходимо выделяться среди своих людей, чтобы его можно было легко увидеть в бою. Это могло упростить сплочение солдат и воодушевление их своими офицерами, но в равной степени это делало тех же офицеров главными целями для врага.

— Почти готово, ребята! — крикнул Макрон. — Продолжаем двигаться!

Постепенно преторианцы перебрались через мостовую к открытым воротам. Разрыв между прочными столбами был заполнен повстанцами, стремившимися напасть на римлян, и никто из врагов, похоже, не осознавал необходимости закрыть ворота. Даже если бы они это сделали, было бы невозможно закрыть их, пока бурлящая масса преграждала путь. Колонна прошла через проем, и рукопашный бой начал распространяться по внутренней части батареи. Катон видел, как десятки повстанцев под руководством парфян взламывали тросы и торсионные крепления онагров. Другие складывали горючие материалы на и вокруг осадных машин, в то время как двое мужчин были заняты раздуванием пламени сторожевой жаровни, тлеющей в дальнем углу. На спасение осадных машин оставалось мало времени.

— Макрон, возьми десять человек и очисти частокол. Когда люди Порцина пройдут ворота, пусть он их придержит.

— Да, господин.

Пока Катон вводил людей через ворота на батарейные укрепления, Макрон собрал небольшой отряд преторианцев и повел их по деревянным ступеням на дорожку, которая шла за частоколом. Ближайший из парфянских лучников впереди него повернулся и быстро поднял лук. Каким бы тяжелым ни было кабанье копье, оно все еще оставалось копьем, и Макрон метнул его в своего врага со всей мощью своей метательной руки. Лезвие ударило парфянина в плечо и развернуло его, так что он выпустил лук из рук через частокол и в открытое пространство за ним.

Макрон подскочил вперед и схватил копье, пока парфянин корчился под ним. Он вырвал его, затем снова выровнял, крикнув своим людям позади себя: — Пора поохотиться на парфян, мальчики! — Затем он издал рев и бросился вперед со своим копьем. Следующий враг повернулся, чтобы бежать, но столкнулся с человеком за ним, и Макрон пронзил его низко в спину, вонзив копье в обоих, пока они не столкнулись со стоявшими сзади, и заставили его остановиться. Поворачивая кабанье копье из стороны в сторону, пытаясь освободить его, он через плечо крикнул преторианцам.

— На меня преторианцы! Закончите работу.

Один за другим они протискивались мимо и ринулись по дорожке, сражая парфян.

Как только Макрон сумел вытащить свое копье, он остановился, чтобы посмотреть на частокол. Хвост когорты достиг ворот, и он крикнул Порцину: — Центурион Порцин! Здесь!

— Господин?

— Ты и твои парни должны держать ворота. Уберите ублюдков и закройте их.

Порцин кивнул и снова сосредоточил свое внимание на сражении вокруг него, а Макрон повернулся, чтобы осмотреть внутреннюю часть батареи, чтобы увидеть, как поживает Катон.

На заснеженной земле внутри крепостных валов шла борьба за осадные орудия. Группы повстанцев сгруппировались вокруг онагров, изо всех сил стараясь нанести как можно больший урон. Три из них уже горели, чему способствовали кувшины со смолой, которые некоторые из повстанцев притащили с собой из города. Снег вокруг них тускло поблескивал в сиянии ревущего пламени, когда они пожирали бревна, снасти и торсионные канаты. Остальные три машины, доставленные из Тарса, были изрублены, но преторианцы успели добраться до них, прежде чем они могли быть подожжены. Самый большой онагр, возвышавшийся над остальными, не была поврежден, и Катон приказал Плацину и его центурии охранять его, в то время как он сам выстроил центурии Игнация и Метелла в линию, чтобы охватить внутреннюю часть батареи и захватить в ловушку оставшихся внутри повстанцев и парфян, оказавшихся напротив дальнего вала.

Когда они были готовы, Катон взял щит, лежавший рядом с телом одного из преторианцев, и занял свое место справа от шеренги. Небо над головой, незаметное для бойцов, потемнело, и снег снова начал падать; большие белые хлопья, разносящиеся по воздуху на освежающем ветерке. Катон пробормотал короткую благодарственную молитву Юпитеру в надежде, что сильный снегопад затушит пламя, прежде чем три пылающих онагра будут безвозвратно повреждены и не будут подлежать ремонту. Затем он поднял гладий и откашлялся.

— Вторая и четвертая центурии! Вперед!

Линия была волнообразна, когда люди выстроились и выставили щиты вперед, копья опущены и готовы нанести удар. Горстка более разъяренных повстанцев атаковала линию атаки и была быстро перерезана. Остальные отступили к валу и приготовились к отчаянной битве. К ним присоединились те, кто окружил горящие онагры.

Когда преторианцы приблизились, Катон увидел, что Порцину и его людям удалось закрыть ворота. Выбор, стоящий перед сотней повстанцев, все еще находящихся внутри батареи, был прост: сражаться или бежать. Некоторые выбрали последнее, взобравшись на невысокий вал и перелезая через частокол, чтобы упасть в канаву за ним. Один из парфян призвал своих людей окружить его, а затем втиснулся в угол батареи, недалеко от ближайшего горящего онагра.

Катон поспешно приказал двум контуберниям отделиться от строя и попытаться потушить огонь, в то время как остальные преторианцы приближались к врагу. Когда две стороны разделяло не более десяти шагов, он увидел суматоху в тылу изогнутой формации, ожидающую, пока римляне приблизятся. На валу Макрон остановился и крикнул своим товарищам.

— Смотрите! Огонь!

Три или четыре маленьких глиняных горшка с пылающими фитилями полетели по открытой местности между двумя маленькими противоброствующими силами. Один из них разбился о голову преторианца, стоявшего близко к Катону, заливая его маслянистой жидкостью, которая мгновенно воспламенилась, охватив его огненным одеялом. Он отшатнулся, его товарищи бросились в стороны в ужасе, затем бросился в снег и начал вертеться, чтобы потушить пламя. Еще пятеро людей Катона загорелись и представляли собой ужасное зрелище, пока они метались, как человеческие костры, выли от паники и били пламя среди кружащихся снежинок. Преторианцы заколебались, и Катон понял, что они предоставят новые цели только в том случае, если не нападут сразу.

— Преторианцы! В атаку!

Он рванулся вперед, устремившись к мужчине в конце линии врага, к большому парфянину, держащему изящный изогнутый клинок и черный щит, украшенный посеребренными узорами. Слева от него остальные преторианцы ринулись вперед и врезались в мятежников, ударяя щитами вперед и нанося удары остриями копий, в то время как их противники пытались парировать удары и наносить удар на достаточно близком расстоянии, чтобы использовать свои мечи, топоры, дубинки и копья. Парфянин поднял щит и ударил им сбоку от щита Катона, чтобы ослабить силу атаки, затем рубанул мечом под углом к ​​его шее. Катон пригнулся и парировал удар так, что лезвие меча скользнуло по кромке его щита. Мгновением спустя он ударил своим мечом в торс парфянина, но тот сделал гибкий шаг в сторону, и меч не попал в цель. Парфянин ухмыльнулся и сильно ударил Катона острием щита по предплечью. Он отдернул руку, едва удерживая рукоять меча.

Парфянин закружил вправо на фоне пламени ближайшего онагра. Катон вздрогнул от яркого света и жара пламени, но ухватился за возможность, невольно предоставленную ему врагом. Размахивая щитом перед собой, он рванул вперед, устремившись в зону досягаемости парфянского меча, откинувшись всем весом за щит, когда тот ударил его противника в грудь, затем рванулся вперед и со всей силы отбросил его назад. Парфянин отчаянно пытался удержаться на ногах и не осознавал истинной опасности, пока не стало слишком поздно. Он ударился о горящую раму онагра, и пламя нетерпеливо охватило складки его мантии и плаща, поджигая их.

Сила атаки Катона была исчерпана, и парфянин отбросил его на два шага, когда он поднял свой щит и меч и снова приготовился к бою, хотя его одежда начала сильно гореть. Он резко ударил Катона, и вновь Катон заблокировал его своим щитом, прежде чем нанести собственный удар. Парфянин выставил свой меч вперед, чтобы парировать его, но Катон быстро сместил направление удар превратив его в тычок и воткнул лезвие в основание горла своего противника. Острие гладия пронзило плоть и хрящи и перерезало яремную вену. Его противник уронил щит и приложил руку к ране, пытаясь остановить поток крови, его меч дрожал в другой руке. Катон подошел, заблокировал неуклюжий удар, а затем снова нанес удар, на этот раз парфянину в пах. Мужчина согнулся пополам, отшатываясь, затем споткнулся о край основания онагра и с жалобным бульканьем ужаса упал в самое сердце пламени.

Катон тут же повернулся с поднятым щитом и мечом наготове, но увидел, что битва почти окончена. Земля была покрыта телами повстанцев, безжалостно изрубленных преторианцами, когда они загнали их в угол, где у них не было возможности использовать свое оружие, и они могли только ждать своей очереди умерать. Теперь преторианцы обходили груду тел, чтобы прикончить раненых, в то время как другие помогали оттащить своих раненых товарищей на безопасное расстояние от горящих онагров.

Катон повернулся к костру и увидел, что шансов спасти что-нибудь полезное оставалось мало. Но преторианцы спасли четыре из семи метательных единиц. При необходимости, хватит, чтобы продолжить осаду. Когда он стоял, тяжело дыша, он слышал потрескивание пламени, а затем приглушенные крики сражения, все еще продолжающегося за пределами батареи. Он поспешил к ступеням у ворот и взобрался на частокол.

Основные силы повстанцев пытались войти в лагерь через трое ближайших ворот. Справа от Катона сирийские ауксилларии сдерживали атаку врага и теперь неуклонно оттесняли их вдоль стены лагеря. Конфликт на противоположной стороне не был виден с батареи, но уже был виден устойчивый обратный поток раненых повстанцев и тех, у кого не выдержали нервы, они возвращались вверх по склону к городу. Несколько сотен боролись за контроль над северными воротами и валом лагеря. Катон наблюдал, как отряды легионеров продирались вдоль вала с каждого фланга. Он чувствовал, что битва подходит к концу. Первоначальное преимущество внезапности, которым обладал противник, было исчерпано, и теперь римляне отыгрывали позиции, поскольку моральный дух повстанцев начал падать. Он решил, что они скоро сломаются, а затем побегут обратно за стены Тапсиса. Если большая часть осадных машин будет сохранена, пролом в стене продержится всего несколько дней. Если мятеж будет подавлен, последний штурм наверняка принесет победу. Или же…

Ход мыслей Катона был прерван новой возможностью, и он быстро осмотрел местность и взаимное расположение сил, прежде чем улыбнуться самому себе и повернуться, чтобы выкрикнуть приказ.

— Центурионы! Ко мне.

Они прибежали и поднялись, чтобы присоединиться к нему. Игнаций был ранен в руку, и один из его людей последовал за ним, чтобы перевязать рану, пока Катон разговаривал с офицерами.

— Игнаций, я хочу, чтобы ты и твои люди охраняли батарею. Не подпускайте повстанцев и делайте все возможное, чтобы тушить пожары.

Игнаций кивнул, а затем поморщился, когда преторианец завязал повязку крепким узлом.

— Что касается остальных из вас, то вот мой план. — Катон усмехнулся, указывая на Тапсис, теперь едва видимый сквозь метель. — У Второй когорты есть шанс закончить осаду сегодня, но нам нужно действовать быстро. Пурга почти накрыла нас, и скоро будет сложно отличить друга от врага на любом расстоянии. Ворота города открыты для нашей атаки.

Теперь он полностью привлек их внимание и быстро отдавал приказы, прежде чем распустить своих офицеров. Когда они поспешили обратно к своим людям и приказали им сбросить свои щиты и шлемы, Макрон щелкнул языком.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, господин. Если что-то пойдет не так, мы все умрем задолго до того, как полководец сможет действовать.

Вскоре человек, решивший передать послание Корбулону, чтобы сообщить ему о плане Катона, сбросил свое снаряжение и остался в одной тунике. Он мчался по снегу по широкой дуге вокруг рукопашной схватки между повстанцами и сирийскими ауксиллариями. Катон смотрел ему вслед, а затем повернулся к мужчинам, ожидавшим за открытыми воротами и одетым в плащи и меха, снятые с тел их врагов, павших в борю за батарею. Он снял шлем и заговорил с Макроном.

— Трудно представить себе более пестрое собрание субурских прощелыг.

— Да, — признал Макрон. — Если когда-нибудь эта история дойдет до других преторианцев, мы никогда не услышим ее конца.

— Я думаю, что они не скоро ее забудут, если мы добьемся успеха. Вперед.

Катон указал на первую группу солдат и махнул им сквозь ворота. Они пробежали мимо, затем обогнули батарею и направились вверх по склону. Вторая группа из десяти человек последовала за ними и рассредоточилась, также как их товарищи. Катон приготовился присоединиться к третьей группе.

— Держитесь, Макрон, и увидимся у ворот.

— Да, господин. Да сопутствуют тебе боги.

— И тебе, мой друг. — Катон кивнул и похлопал своего друга по плечу, прежде чем отвернуться и поманил группу мужчин, ожидающих прямо у ворот, среди которых был и буцинатор когорты. — Вперед, парни!

Он вывел их и повернул в направлении, противоположном предыдущей группе, обогнув другую сторону батареи, прежде чем повернуть через склон, показывая своим людям, чтобы они разбились поодиночке и парами, пока они продвигались вверх по направлению к краю города. Буцинатор последовал за Катоном, как мог, прикрывая свой медный инструмент. Метель уже скрыла из виду лагерь, и шум битвы заглушался падающим снегом. Катон мог видеть рядом фигуры повстанцев, многие из которых были ранены, направляясь в безопасное место. Но все они держали головы опущенными, пытаясь пробиться сквозь бурлящую массу белых хлопьев.

Он скорректировал свой темп, чтобы двигаться чуть быстрее, чем они, продолжая подниматься по склону. Справа он увидел разрушенное поселение неправильной формы, его почерневшие останки были покрыты девственно снежной пеленой, а за ним — линию осадной траншеи, разрушенную или засыпанную в тех местах, где повстанцы атаковали постройки уже достигнутого прогресса осаждающих. Он прошел рядом с одним из раненых повстанцев, который протянул руку и умоляюще заговорил на своем родном языке. Катон опустил голову и двинулся дальше, игнорируя крики мужчины, которые продолжались, пока они не потеряли друг друга из виду. Время от времени он видел другие фигуры, которые, по его мнению, были преторианцами, но не осмеливался рискнуть окликнуть их, опасаясь разоблачения своей уловки. При близком взгляде можно было разглядеть ни с чем не спутываемые белые туники преторианцев под заимствованными одеяниями, но он надеялся, что беглый взгляд сквозь снег не выдаст их настоящую личность. Время от времени он оглядывался назад, чтобы удостовериться, что буцинатор был все еще с ним.

Когда он уже поднимался по склону, ветер усилился и резко ударил его в лицо, так что ему пришлось поднять руку, чтобы прикрыть глаза и видеть, куда он направляется. Наконец он заметил серую массу стен, вырисовывающуюся сквозь метель, и замедлил шаг, чтобы позволить как можно большему количеству своих людей его догнать. Он заметил, что другие вокруг него остановились и начали приближаться друг к другу, а повстанцы продолжали идти, шатаясь. Он подошел к самой большой группе и увидел собравшиеся вокруг несколько знакомых лиц. Их было не больше двадцати, и он говорил так громко, как только осмеливался. — Мы подождем еще немного, пока к нам не добавятся еще несколько человек. Тогда мы нанесем удар. Подготовиться…

К ним приблизились новые преторианцы. Но Макрона и большинства других пока не было видно, и Катон опасался, что они сбились с пути в метель. Затем среди них начал бродить один из раненых мятежников. Ужас озарил его лицо, и преторианец позади него зажал ему рот рукой, прежде чем нанести ему несколько ударов ножом в спину. Он уложил его в снег, и мятежник задохнулся и истек кровью.

Большая часть врага отступала к Тапсису, и Катон понял, что он должен нанести удар сейчас, пока у него еще было численное преимущество, несмотря на небольшую штурмовую группу. Он указал своим людям выступать, и группа рассыпалась веером по склону, направляясь к городским воротам, некоторые из них притворились ранеными, пока они подбирались поближе. Линия внешнего рва была почти невидима под снегом, и Катон смог ясно разглядеть ее только когда они приблизились к мосту прямо перед воротами. Он вытащил свой меч и опустил руку, когда он приблизился к воротам, наклонившись вперед.

Ворота были все еще открыты, и горстка встревоженных мирных жителей высматривала знакомые лица среди тех, кто возвращался с поля битвы. На зубчатых стенах выше было еще больше горожан. Когда Катон и первый из преторианцев вошли в город, вперед вышла женщина с корзиной перевязок. Катон опустил голову и отмахнулся от нее, и вместо этого она направилась к раненому мятежнику.

Примерно пятнадцать его людей стояли у внутренних ворот, когда парфянский офицер вышел из двери в нижней части сторожки и подошел к нему, выкрикивая приказ одному из преторианцев. Когда мужчина не отреагировал, он схватил его за плечи и встряхнул. И замер. Катон увидел удивление на его лице, которое быстро сменилось ужасом, а затем гримасой боли, когда преторианец ударил его кинжалом в живот. Парфянин застонал, и ближайшие мирные жители и раненые повстанцы повернулись к нему, когда он отшатнулся, сложив руки на брюхе.

Катон отбросил плащ мятежника и выпрямился. — За Рим! — крикнул он.

Его люди повторили крик как можно громче, прежде чем броситься на ближайших повстанцев. Не было различия между ранеными и не пострадавшими, а также между вооруженными повстанцами и ни в чем не повинными гражданскими лицами. Цель состояла в том, чтобы вызвать как можно больше паники, прежде чем кто-либо подумает оспаривать контроль над сторожкой. Буцинатор побежал обратно через ворота, вынул свой изогнутый инструмент и прижал мундштук к губам. Он выдал слабую ноту, и Катон крикнул ему: — Сплюнь, парень! Сплюнь!

Преторианец кивнул, прочистил рот и горло и попытался снова. На этот раз по склону разнеслась четкая нота. Мгновение спустя из метели выскочили фигуры, и Катон повернулся, чтобы перейти на открытую площадку внутри города. Небольшая толпа в панике отступала по главной улице, другие бежали в переулки, когда преторианцы сбивали всех вокруг, оставляя тела разбросанными на покрытой слякотью брусчатке. Некоторые мятежники и парфяне пытались сопротивляться, но их было слишком мало, и они были быстро перебиты. Все время из густо валящего снега появлялось все больше преторианцев, чтобы присоединиться к тем, кто уже был у ворот.

Катон приказал человеку с буциной следовать за ним, и они вошли в дверь у подножия сторожки. На полу лежало несколько циновок, на одной из которых лежал раненый, свернувшийся калачиком на боку и стонущий. Они проигнорировали его и поднялись на вершину, где человек с буциной продолжал подавать сигнал, чтобы призвать остальных преторианцев и дать ориентир остальным людям Корбулона сквозь метель. С одной стороны башни горела жаровня, и Катон сложил еще несколько бревен из ближайшей кучи, разжигая пламя так, чтобы оно могло служить маяком. Затем он посмотрел вниз по склону в сторону лагеря. Из мрака показалось еще больше фигур, и он понял, что повстанцы полностью отказались от своей неудавшейся попытки уничтожить осадные машины и разгромить римские войска в лагере. Пришло время закрыть ловушку врагу.

Он подошел к задней части башни и посмотрел вниз. Макрон ухмылялся ему, его бочкообразная грудь вздымалась от напряжения, которое он испытывал, пробираясь сквозь снег и сражаясь за ворота.

— Центурион Макрон, закрой ворота!

Улыбка Макрона исчезла. — Но, господин, там еще много наших людей.

— Тогда им придется отступить к остальной армии. Мы должны закрыть ворота сейчас, прежде чем повстанцы смогут добраться до города. Выполняй!

Макрон кивнул и окликнул ближайших людей, и мгновение спустя Катон услышал скрип петель, когда массивные деревянные ворота сдвинулись вместе, а запорный стержень вставили в железные скобы, прикрепленные к их задней части. Как только задача была выполнена, центурион сформировал преторианцев, чтобы защитить ворота на случай, если кто-либо из врагов внутри Тапсиса попытается отбить сторожку. Беглого взгляда на главную улицу и у входов в ближайшие переулки было достаточно, чтобы убедить Катона в том, что с этой стороны нет никаких признаков опасности.

Перед стенами повстанческие силы все еще устремлялись вверх по склону. Крики боли и отчаяния доносились снизу, когда первые прибывшие стучали по бревнам закрытых ворот. Другие остановились и со страхом оглядывались вниз по склону. Вскоре земля перед воротами была заполнена повстанцами и их парфянскими союзниками, и лишь горстки отставших и раненых все еще появлялись сквозь снежинки, кружащиеся на ветру, стонущем над гребнем.

Катон напряг глаза, смахивая хлопья, летевшие на его лицо. Наконец он увидел то, что искал: регулярные ровные линии римских когорт, когда они вышли из мрака и приблизились к врагу, оказавшемуся в ловушке против ворот и стен своего собственного города.

— Командующий здесь, парни! — крикнул он Макрону и остальным. — Полководец и все кто был в долбанном лагере! Мы сделали это!

Крики страха, паники и отчаяния вырвались из глоток повстанцев, когда они осознали, что их поражение неизбежно. Римские солдаты остановились в пятидесяти шагах от них, и когда повстанцы повернулись к ним лицом, их крики стихли, и единственным шумом стал ветер. Затем подошла фигура верхом на лошади. Катон увидел, что это Аполлоний. Он остановил своего коня на небольшом расстоянии от врага и крикнул им на их языке. Его объявление было кратким, и последовала короткая пауза, прежде чем первый из повстанцев бросил свой меч и щит в снег и осторожно двинулся в сторону римской линии. Другой последовал его примеру, а затем все больше, пока вся масса не признала, что нет другого выбора, кроме как сдаться или встретить верную смерть.

На вершине башни Катон рухнул на локти, внезапно почувствовав себя измученным и замерзшим. Сбоку все еще звучала буцина, пока преторианец продолжал выполнять свой приказ. Катон повернулся к нему. — Хорошо, парень. Теперь все кончено. Все кончено…

Двумя днями позже командующий Корбулон грелся перед камином в холле самого большого дома в Тапсисе. Он принадлежал одному из самых богатых торговцев города, одному из лидеров восстания против римской власти. Торговец заплатил высокую цену за свое предательство и был закован вместе с почти двумя тысячами других людей в том, что раньше было осадным лагерем, который теперь служил загоном для тех, кто был захвачен армией Корбулона. Предполагая, что они смогут пережить зиму, им была уготована жизнь в рабстве.

Продовольствие больше не было проблемой ни для римлян, ни для тех, кого они победили. Сдача Тапсиса выявила огромные запасы зерна и других припасов в залах, высеченных в скале под городом. Корбулон разрешил своим людям грабить город в течение дня после сдачи, и его солдаты утолили их голод и жажду вина, а также их плотские аппетиты. Охотничьи повозки предоставили мяса для жарки, и аппетитный аромат все еще висел над городом. Осталось даже достаточно, чтобы добавить к жидкой каше, приготовленной для пленников, которые, тем не менее, кормились лучше, чем их бывшие враги в последний месяц осады.

По какому-то божественно вдохновленному чувству иронии, конвой с припасами прибыл на второе утро после битвы, слишком поздно, чтобы утолить голод, который был причиной мятежа, его припасы больше не требовались. Их прежние ужасные условия жизни оставались смутным воспоминанием, поскольку мужчины наслаждались комфортом проживания в городе. Согретые, сухие, сытые и победоносные, они оставили мятеж позади, и моральный дух был на высоте, как никогда. Таково было непостоянство солдат, которые проклинали своего командующего на рассвете и провозглашали его героем еще до того, как окончился тот же день.

Наибольшая часть потерь была понесена преторианцами: едва ли уцелело сто пятьдесят человек из пятисот, которые покинули Рим с Корбулоном менее двух лет назад. Пятнадцать из этого числа выздоравливали в одной из городских бань, которая теперь служила армейским госпиталем. Один из трибунов Шестого легиона погиб, удерживая северные ворота; единственной другой жертвой среди высокопоставленных офицеров был префект Орфит, убитый в первый вечер грабежей. Его тело было обнаружено в переулке с горлом, перерезанным от уха до уха. Аполлоний настаивал на том, что это, должно быть, дело рук мятежников, и тело было подготовлено к похоронам на следующее утро.

Это была очень удобная смерть, как тихо признало большинство солдат. Даже если сирийская когорта и ее командир хорошо сражались, не могло быть и речи о том, чтобы командующий Корбулон мог упустить из виду тот немаловажный факт, что Орфит спровоцировал мятеж и угрожал перейти в Парфию, если его условия будут отклонены. Остальных главарей схватили, их наказания варьировались от понижения в звании до позорного увольнения из действующей армии. Мягкие приговоры за подобное преступление, но Корбулон не хотел давать своим людям повод для недовольства, по крайней мере, в ближайшее время.

У полководца были все основания радоваться исходу осады. Повстанцы были разгромлены, и из них был сделан пример, который послужит суровым предупреждением другим приграничным городам и второстепенным царствам о цене, которую придется заплатить за предательство союза с Римом. Он удовлетворенно вздохнул, глядя на огонь и чувствуя, как его теплое сияние обволакивает его тело.

Его задумчивость была прервана стуком в дверь.

— Войдите!

Дверь открылась, и в комнату вошел трибун Катон. — Вы посылали за мной, господин.

— Действительно. Подойди погреться у огня.

Катон сделал, как ему сказали, и полководец крикнул через открытую дверь своему рабу, чтобы он принес им вина. Он снова повернулся к Катону. — Надеюсь, ты разделишь чашу со мной.

— Почту за честь, господин, — ответил Катон, придвигая стул и присоединяясь к своему командиру.

Когда он устроился, и двое мужчин выпили по чаше вина, Корбулон откашлялся и взглянул на своего гостя. — Я позвал тебя сюда по двум причинам. Первая касается довольно неприятного вопроса, касающегося предательства Рима и тебя.

Катон нахмурился. — Не уверен, что понимаю, господин.

— Скоро ты поймешь. Один из пленных был признан легионером одним из зачинщиков мятежа. Судя по всему, его несколько раз видели в лагере, что и спровоцировало недовольство среди солдат. Он скрывался под вымышленным именем. Его также несколько раз видели в компании Орфита. Оказывается, он был на жаловании повстанцев и их парфянских друзей. Как только он был идентифицирован, я попросил Аполлония допросить его. Он, знаешь ли, обладает талантом точно определить способ, как лучше всего развязать языки шпионов и предателей. В любом случае, ты узнаешь все подробности сам, когда он прибудет с заключенным. После того, как человек был … ну, после того как его ополоснули и привели в относительно приличный вид.

Катон кивнул, еще не зная, какое отношение заключенный имел к нему, хотя он начинал подозревать правду. Но не менее его заинтриговал и другой вопрос, упомянутый командующим. — Вы упомянули две причины, господин.

— Действительно, — ответил Корбулон с ноткой печали в голосе. — Среди писем и документов, доставленных из Тарса конвоем с припасами, была депеша из Рима. Мне больно это говорить, но…

Его прервал звук шагов и звяканье цепей за пределами комнаты. Мгновение спустя вошел Аполлоний, ведя еще одного человека. Заключенный был босиком и в рваной тунике. На руках и ногах были синяки, а на шее был закреплен железный ошейник с длинной цепью. Аполлоний приветливо кивнул Катону, прежде чем он указал на пленника и дернул цепь.

— Ты достаточно хорошо знаешь его.

Он подвел человека к краю камина, затем отпустил цепь и сел на край стола Корбулона. Голова заключенного опустилась, а его грудь устало поднималась и опускалась.

— Смотри вверх! — рявкнул Корбулон, и пленник сделал то, что ему было приказано.

— Что? Во имя Плутона! — пробормотал Катон, увидев лицо человека. Несмотря на синяки и порезы, нельзя было ошибиться в том, кто это был. — Фламиний…

— Наш добрый друг Фламиний, — повторил Аполлоний с легкой насмешкой. — Которого мы в последний раз видели вскоре после того, как пересекли границу.

— Я думал, он бежал из рабства, — сказал Катон. — Как он вообще сюда попал?

— Это настоящая история. — Аполлоний кивнул в сторону пленника. — Почему бы тебе не рассказать своему бывшему хозяину то, что ты сказал мне раньше? Ты можешь начать с первого акта предательства. Когда ты был схвачен парфянами вскоре после того, как убежал от нас. Ты сказал им, что если они тебя пощадят, ты скажешь им, где мы разбили лагерь. Верно?

Фламиний кивнул.

Аполлоний склонил голову набок и приложил ладонь к уху. — Извините, я не расслышал. Ты хочешь, чтобы я тебя убедительнее попросил говорить громче?

На лице мужчины отразился ужас, и он покачал головой. — Нет, господин! Я скажу ему. Я ему все расскажу.

— Хорошо. Следи за тем, что ты говоришь.

Фламиний перевел взгляд на Катона. — Господин, вы знаете мою историю. Я был хорошим солдатом. Настали тяжелые времена, как я уже говорил. Я был доволен, когда ты меня купил. Я бы преданно служил тебе в обмен на уютный дом. Потом ты заставил меня пойти с тобой в Парфию. Я знал, что это опасно, и не хотел никак в этом участвовать. После того, как мы пересекли границу, я решил бежать, первый шанс, который у меня был. Только я почти сразу же наткнулся на парфянский патруль. Все они были за то, чтобы убить меня на месте, но я променял свою жизнь на информацию о том, где тебя найти.

— А мне все было интересно, откуда они узнали, где мы находимся, — размышлял Катон. — Продолжай.

— Одна их группа отвезла меня в Карры, а остальные выследили тебя. Там мне парфянский офицер предложил за деньги служить Вологезу. Он сказал мне, что в Тапсисе назревает бунт и что он хотел бы использовать человека, который мог бы сойти за солдата. Я сказал, что возьму его серебро и сделаю работу. — Фламиний от стыда опустил голову.

— Смотри вверх! — рявкнул Аполлоний, и пленник вздрогнул. — Продолжай.

— Меня увезли на север в составе парфянского отряда, посланного на помощь повстанцам. Я давал им советы по поводу методов ведения войны римской армии. А потом … а потом …

— Не притворяйся, что тебе стыдно, — небрежно сказал Аполлоний. — Слишком поздно, мой коварный друг.

Фламиний сглотнул, прежде чем продолжить. — Это я завел префекта Орфита в ловушку, господин.

— Термон, — фыркнул Корбулон. — Всего лишь одна из твоих ролей, а?

— Да, господин. И после этого они отправили меня к римским линиям осадного лагеря, чтобы сеять инакомыслие. Когда вспыхнул мятеж, мне было приказано заключить сделку с Орфитом за еду в обмен на то, что он положит конец осаде… Вот и все, господин.

Катон почувствовал волну отвращения к признанию мужчины. В то же время он был достаточно человечным, чтобы понять, насколько Фламиний негодовал на то, чтобы быть рабом. Он по собственному опыту знал, какое клеймо приписывают рабству. Но предательство такого масштаба не подлежало прощению. Предательство Фламиния стоило многих жизней. Жизней людей, с которыми он когда-то сражался вместе.

— Предатель…

— Совершенно верно, — кивнул Корбулон. — Если не в чем больше признаваться, ты можешь забрать эту падаль, Аполлоний. Я нахожу неприятным быть с ним в одной компании.

— Да, господин. — Аполлоний оттолкнулся от стола и взялся за конец цепи. — Пошел в камеру. Последняя остановка для тебя, Фламиний.

Он увел другого мужчину прочь, закрыв дверь, выйдя из зала.

Катон повернулся к Корбулону. — Что с ним будет, господин?

— Завтра утром его должны распять за городскими воротами. Я подумал, что ты, возможно, захочешь увидеть это перед своим отъездом.

— Отъездом, господин?

Корбулон кивнул. — Это еще одна причина, по которой я послал за тобой. Я получил приказ от Нерона, чтобы ты и твои люди возвращались в Рим. Я не могу отложить отправку тебя обратно. Не спровоцировав раздражение императора. Какая жалость. Ты прекрасный офицер, и для меня было бы честью, если бы ты продолжил служить со мной, когда вспыхнет война с Парфией. Но мы слуги Нерона. Его воля абсолютна, как бы мы ни предпочитали порой не подчиняться ей.

Они соучастно улыбнулись.

— Когда моя когорта отправляется? — спросил Катон.

— Без промедления, так сказано в приказе. Значит завтра утром. Аполлоний присоединится к тебе, чтобы сделать доклад императору.

— Вот как, — пробормотал Катон, не зная, насколько ему понравится компания агента во время путешествия в Рим.

— Будут ли твои люди готовы выступить за такое короткое время?

Катон задумался на мгновение. Ему понадобится пара повозок для раненых и походные припасы, чтобы доставить их обратно в Тарс. Оттуда он мог реквизировать три или четыре корабля для отплытия в Рим. У когорты не было причин не быть готовой покинуть Тапсис на следующий день.

— Они будут готовы. Мне просто нужно оговорить детали с Макроном, — он осушил чашу и встал. — Если вы меня извините, господин?

— Конечно. Мой помощник выдаст все полномочия реквизировать любые припасы и все, что вам понадобится в пути.

— Благодарю, господин.

Корбулон поднялся на ноги, и они сцепили руки. Полководец не отрывал взгляда, и Катон неотрывно смотрел в ответ.

— Я еще попрощаюсь завтра, трибун. Конечно, я твердо надеюсь, что когда-нибудь мы снова будем вместе служить.

Корбулон ослабил хватку, и они обменялись салютом, затем Катон повернулся, чтобы отправиться на поиски Макрона, чтобы передать новости и отдать приказ оставшимся вживых преторианцам когорты приготовиться к походу обратно в Тарс.

— Назад в Рим? — Макрон приподнял бровь, отодвигая недоеденное блюдо из холодного жареного кабана в сторону. Он щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание одной из служанок гостиницы, которую он выбрал для своих покоев. Она убрала его тарелку и, робко улыбнувшись, поспешила прочь. — Что ж, я уверен, что ребята будут рады вернуться в свои бараки. Но мы обязательно получим долю от продажи заключенных?

— Я позабочусь об этом, — сказал Катон. — Мы заслужили это. И семьи людей, которых мы потеряли, тоже получат свою справедливую долю. Это будет приличная сумма денег в любом случае.

Макрон радостно улыбнулся. — Именно то, что мне нужно, чтобы увидеть сразу после того, как я подам заявление о моей отставке.

Катон почувствовал мучительную боль в животе. — Значит, ты решился?

— Да, решение принято. Я отслужил двадцать восемь лет. Через несколько лет мне исполнится пятьдесят. Я хочу состариться со своей женщиной и наслаждаться жизнью, пока могу. Рим у меня в долгу. Я придерживался своей части сделки и преданно служил. Пришло время получить удовольствие от награды.

— Я не могу представить себе человека, более достойного долгой и счастливой пенсии, мой друг.

Макрон улыбнулся. — Спасибо, господин. Исходя от тебя, эти слова очень много значат.

— Будем надеяться, что они быстро одобрят увольнение, прежде чем кто-то найдет для нас другую кампанию, в которой можно застрять. Ты знаешь, как это бывает. Катон покачал головой. — Что я говорю? Уверен, проблем не будет.

Наступила тишина, прежде чем Макрон почесал нос. — Это будет к лучшему для всех нас. Ты сможешь забрать Луция в его дом и вырастить его с миром. Я знаю, что Петронелла будет рада снова увидеть свою сестру. Как только меня уволят, у нас будет более чем достаточно моей выплаты за выслугу лет, моей доли добычи из этого места и сбережений, хранящихся у моего банкира, чтобы обеспечить нам счастливую старость. Если мы будем придерживаться плана, который я обсуждал с ней, мы попробуем отправиться в Британию. Начать бизнес с моей мамой.

— Это я бы хотел увидеть, — засмеялся Катон.

Выражение лица Макрона было серьезным. — Ты думаешь, между ней и Петронеллой возникнут проблемы?

— Учитывая то, что я знаю о них обеих, я был бы лжецом, если бы сказал, что не ожидаю ничего, кроме гармонии и взаимной привязанности. Но ты будешь там, чтобы обеспечить мир между ними.

— Война с Парфией звучит как легкая прогулка.

— Эх, я шучу, мой друг. Вам там будет хорошо. У нас все будет хорошо. Наконец-то мы едем домой, где бы ни был дом. Но сейчас это Рим.

Катон взял кувшин с вином, наполнил чашу, из которой пил Макрон, и протянул кувшин своему другу. — Тост. За Рим!

Макрон взял кувшин обеими руками и, ухмыльнувшись, ткнул ею в стенку чаши Катона. — За Рим!