Альфред Кларендон, гениальный бактериолог, знает в жизни единственную цель — служение науке. Дни и ночи он посвящает разработкам универсального антитоксина, который позволит человечеству раз и навсегда избавиться от всех видов лихорадки. Но как далеко способен он зайти в погоне за результатом? Так ли чисты его мотивы? И почему повсюду его сопровождают жуткий слуга Сурама, похожий на мумию, и восемь молчаливых тибетцев?
Калифорнийцам предстоит узнать ответы на эти вопросы, когда Кларендона назначат руководителем тюремной больницы в Сан-Франциско… и правда окажется ужасающей.
1.0 — создание файла
Немногим известна подоплека истории Кларендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть подоплека, до которой так и не добрались газеты. Незадолго до пожара Сан-Франциско эта история стала настоящей сенсацией в городе — как из-за паники и сопутствовавших ей волнений, так и вследствие причастности к ней губернатора штата. Губернатор Дальтон, следует припомнить, был лучшим другом Кларендона и впоследствии женился на его сестре. Ни сам Дальтон, ни его жена никогда публично не обсуждали эту тягостную историю, но факты каким-то образом стали известны ограниченному кругу людей. Но именно поэтому, а также ввиду всех прошедших лет, придавших ее участникам некую безликость и неопределенность, приходится помедлить, прежде чем пускаться в исследование тайн, столь тщательно сокрытых в свое время.
Приглашение доктора Альфреда Кларендона на должность руководителя тюремной больницы в Сан-Квентине (это случилось в 189… году) было встречено в Калифорнии с живейшим энтузиазмом. Наконец-то Сан-Франциско удостоился чести принимать одного из величайших биологов и врачей того времени, и можно было ожидать, что ведущие специалисты медицины со всего мира начнут стекаться сюда, чтобы изучать его методы, пользоваться его советами и методами исследований, а так же помогать справляться с местными проблемами. Калифорния буквально за одну ночь превратилась в центр медицинской науки с мировой репутацией и влиянием.
Губернатор Дальтон, стремясь распространить эту важную новость, позаботился о том, чтобы пресса поместила подробные и достойные сообщения о вновь назначенном лице. Фотографии доктора Кларендона и его дома, расположенного неподалеку от старого Козлиного холма, описания его карьеры и многочисленных заслуг, доходчивые изложения его выдающихся научных открытий — все это печаталось в самых популярных калифорнийских газетах до тех пор, пока публика не прониклась некой отраженной гордостью за человека, чьи исследования пиемии в Индии, чумы в Китае и прочих родственных заболеваний в других местах вскоре обогатят медицину антитоксином, имеющим революционное значение — универсальным антитоксином, который будет подавлять лихорадку в самом зародыше и обеспечит ее полное уничтожение во всех формах.
За этим приглашением стояла длинная и довольно романтическая история ранней дружбы, долгой разлуки и драматически возобновленного знакомства. Десять лет назад в Нью-Йорке Джеймс Дальтон и Кларендоны были друзьями — и даже больше, чем просто друзьями, так как единственная сестра доктора, Джорджина, в юности была возлюбленной Дальтона, а сам доктор — его ближайшим приятелем и протеже в годы учебы в школе и колледже. Отец Альфреда и Джорджины, акула Уолл-стрита из безжалостного старшего поколения, хорошо знал отца Дальтона, настолько хорошо, что в конце концов обобрал его до нитки в день памятной схватки на фондовой бирже. Дальтон-старший, не надеясь поправить свое положение и стремясь обеспечить своего единственного и обожаемого сына с помощью страховки, немедленно пустил себе пулю в лоб; но Джеймс не стремился отомстить. Таковы были правила игры, считал он, и не желал зла ни отцу девушки, на которой собирался жениться, ни многообещающему молодому ученому, чьим поклонником и защитником он был в годы их учебы и дружбы. Вместо этого он сосредоточился на изучении юриспруденции, понемногу упрочил свое положение и через соответствующее время попросил у «старого Кларендона» руки Джорджины.
Старый Кларендон отказал ему твердо и публично, торжественно заявив, что нищий и самонадеянный выскочка-юрист не годится ему в зятья. Последовала бурная сцена. Джеймс, высказав наконец морщинистому флибустьеру то, что следовало сказать давным-давно, в гневе покинул его дом и сам город и окунулся в политическую жизнь Калифорнии, надеясь после множества схваток прийти к должности губернатора. Его прощание с Альфредом и Джорджиной было кратким, и он никогда не узнал о последствиях сцены в библиотеке Кларендонов. Лишь на день разминулся он с известием о смерти старого Кларендона от апоплексического удара, и, таким образом, изменил весь ход своей карьеры. Он не писал Джорджине все последующие десять лет, зная о ее преданности отцу и ожидая, пока его собственное состояние и положение смогут устранить все препятствия к браку. Не посылал он весточек и Альфреду, который относился ко всему происшедшему с холодным безразличием, так свойственным гениям, осознающим свое предназначение в этом мире. Храня постоянство, редкое даже в те времена, он упорно поднимался по служебной лестнице, думая лишь о будущем, оставаясь холостяком и интуитивно веря, что Джорджина тоже ждет его.
И Дальтон не обманулся. Возможно, недоумевая, почему от него нет никаких известий, Джорджина не обрела иной любви, кроме той, что жила в ее мечтах и ожиданиях, и со временем занялась новыми обязанностями, которые принесло ей восхождение брата к славе. Альфред не обманул возлагавшихся на него в юности ожиданий — этот стройный мальчик неуклонно возносился по ступеням науки, и притом с ошеломляющей скоростью. Худой и аскетичный, с пенсне в стальной оправе и острой каштановой бородкой, доктор Кларендон в 25 лет был крупным специалистом, а в 30 — мировым авторитетом в своей области. С безразличием гения пренебрегая житейскими делами, он целиком зависел от заботы и попечения своей сестры и втайне был рад, что память о Джеймсе удерживала ее от других, более реальных союзов.
Джорджина ведала делами и хозяйством великого бактериолога и гордилась его успехами в покорении лихорадки. Она терпеливо сносила его странности, успокаивала во время случавшихся у него иногда вспышек фанатизма и улаживала его размолвки с друзьями, которые время от времени происходили из-за открытого пренебрежения брата ко всему менее значительному, чем целеустремленная преданность чистой науке. Несомненно, Кларендон временами вызывал раздражение у обычных людей, так как никогда не уставал умалять служение личному в противовес служению человечеству в целом и осуждать тех ученых, которые смешивали семейную жизнь или житейские интересы с занятиями абстрактной наукой. Его враги называли его утомительным человеком, но его почитатели, замирая перед накалом исступления, до которого он доводил себя работой, почти стыдились того, что имеют какие-то иные интересы или устремления за пределами божественной сферы чистого знания.
Доктор много путешествовал, и Джорджина обычно сопровождала его в коротких поездках. Однако трижды он предпринимал долгие одинокие путешествия в странные и удаленные места, исследуя экзотические лихорадки и полумифические виды чумы, потому что знал, что именно из неизведанных земель таинственной древней Азии происходило большинство болезней на земле. В каждом из этих случаев он привозил с собой экзотические сувениры, которые добавляли эксцентричности его дому, и без того прослывшему странным ввиду неоправданно большого штата слуг-тибетцев, подобранных где-то в Учане в период эпидемии, о которой так никогда и не узнали в мире, но во время которой Кларендон обнаружил и выделил возбудителя черной лихорадки. Эти люди были выше ростом, чем большинство тибетцев и явно принадлежали к племени, малоизученному во внешнем мире. Они были худыми, как скелеты, что наводило на мысль о том, что таким образом доктор пытался воплотить в жизнь анатомические модели своих студенческих лет. В свободных черных шелковых одеяниях жрецов религии бон, которые он выбрал для них, они выглядели в высшей степени гротескно, а какое-то холодное безмолвие и жесткость их движений усиливали окутывавшую их завесу таинственности и внушали Джорджине странное и тревожное ощущение, что она ступила на страницы «Ватека» или «1001 ночи».
Но самым необычным из челяди был главный доверенный слуга, или ассистент Сурама. Кларендон привез его с собой после долгого пребывания в Северной Африке, во время которого он изучал некоторые непонятные случаи перемежающейся лихорадки загадочных туарегов Сахары, о происхождении которых от главного племени исчезнувшей Атлантиды давно ходили слухи среди археологов. Сурама, человек огромного ума и, по-видимому, необъятной эрудиции, был таким же патологически худым, как тибетские слуги — его смуглая, похожая на пергамент кожа так плотно обтягивала оголенную макушку и безволосое лицо, что все линии черепа выступали чрезвычайно рельефно. Эффект «мертвой головы» усиливали тускло горящие глаза, посаженные так глубоко, что видны были только темные пустые глазницы. В отличие от идеального слуги он, несмотря на внешнюю бесстрастность, казалось, не прилагал усилий, чтобы скрывать свои эмоции. Напротив, его окружала неуловимая атмосфера иронии или веселья, сопровождавшаяся иногда глубоким гортанным смехом — так могла бы смеяться гигантская черепаха, только что разорвавшая на куски какого-то пушистого зверька и теперь направлявшаяся к морю. Некоторые друзья Кларендона считали, что Сурама похож на индуса высокой касты, но многие соглашались с Джорджиной (он ей не нравился), когда она говорила, что мумия фараона, если бы ее каким-то чудом оживить, была бы подходящей парой этому сардоническому скелету.
Дальтон, погруженный в тяжелые политические сражения и отделенный от интересов Востока особой независимостью старого Запада, не следил за головокружительным взлетом своего бывшего товарища; Кларендон же и подавно ничего не слыхал о губернаторе, который был так далек от мира науки. Обладая независимым, даже избыточным, состоянием, Кларендоны много лет оставались верны своему старому дому в Манхэттене на 19-й Восточной улице, где духи предков, должно быть, косо смотрели на Сураму и тибетцев. Потом доктор пожелал сменить базу своих медицинских исследований, и наступили большие перемены: они пересекли континент, чтобы продолжить уединенную жизнь в Сан-Франциско, и купили мрачную старую усадьбу Бэннистер возле Козлиной горы, выходившую на залив. Там они и разместили свое странное хозяйство — в эклектичном пережитке средне-викторианского дизайна и вульгарного щегольства времен золотой лихорадки с мансардной крышей и высокими стенами.
Хотя доктору Кларендону здесь нравилось больше, чем в Нью-Йорке, его все же стесняла невозможность применять и проверять свои теории на практике. Так как он не был человеком светским, ему и в голову не приходила мысль использовать свою репутацию для получения должности, хотя он все яснее видел, что только руководство государственным или благотворительным учреждением — тюрьмой, больницей или богадельней — предоставит ему достаточно широкое поле для того, чтобы завершить исследования и сделать открытия, которые принесут величайшее благо человечеству и науке в целом.
Однажды днем он совершенно случайно столкнулся с Джеймсом Дальтоном на Маркет-стрит, когда губернатор выходил из отеля «Ройал». Джорджина была с доктором. Это неожиданное и мгновенное узнавание только усилило драму воссоединения. Взаимное неведение об успехах друг друга породило долгие рассказы и объяснения, и Кларендон с радостью узнал, что его друг стал важным чиновником. Дальтон и Джорджина, обменявшись взглядами, почувствовали нечто большее, чем простой отголосок юношеской нежности; их дружба возобновилась, что привело к частым визитам и постепенно возраставшему взаимному доверию.
Джеймс Дальтон узнал, что его старому приятелю необходима должность, и, вспомнив свою роль защитника в школьные и студенческие годы, стал обдумывать способ предоставить «маленькому Элфи» необходимое положение и свободу действий. Правда, он обладал широкими полномочиями в отношении назначений, но постоянные нападки и посягательства со стороны законодательной власти заставляли его пользоваться ими с крайней осмотрительностью. Однако, не прошло и трех месяцев после неожиданного воссоединения, как освободился главный медицинский пост в лечебном учреждении штата. Тщательно взвесив все и убедившись, что репутация и достижения его друга достойны самых существенных наград, губернатор наконец почувствовал, что может действовать. Формальностей было немного, и 8 ноября 189… года доктор Альфред Шуйлер Кларендон стал начальником больницы тюрьмы штата Калифорния в Сан-Квентине.
Менее чем через месяц надежды почитателей доктора Кларендона вполне сбылись. Радикальные изменения методов лечения внесли в болото тюремной медицины эффективность, о какой никогда прежде и не мечталось, и хотя, естественно, не обошлось без зависти и интриг подчиненные были вынуждены признать, что руководство действительно великого человека дало чудесные результаты. Затем пришло время, когда простая признательность сменилась искренней благодарностью за то, что судьбе было угодно так удачно совместить место и человека, так как однажды утром доктор Джоунз явился к своему новому начальнику мрачный и объявил, что заметил случай заболевания, которое не мог определить иначе, как ту самую черную лихорадку, возбудителя которой обнаружил и классифицировал Кларендон.
Доктор Кларендон не выказал никакого удивления и продолжал писать.
— Я знаю, — спокойно сказал он. — Я видел его вчера. Рад, что вы распознали это. Поместите больного в отдельную палату, хотя я не считаю эту лихорадку заразной.
Доктор Джоунз, имевший свое мнение насчет заразности заболевания, был обрадован такой предусмотрительностью и поспешил выполнить указание. Когда он вернулся, Кларендон собрался идти, заявив, что сам займется этим. Разочарованный в мечтах изучить методы и приемы великого человека, младший врач смотрел, как начальник направился к отдельной палате, куда положили больного. В этот момент он был недоволен новыми порядками больше, чем за все время, прошедшее с тех пор, как восхищение сменило первые приступы зависти.
Поспешно войдя в палату, Кларендон бросил взгляд на кровать и отступил назад — проверить, как далеко может завести доктора Джоунза его любопытство. Убедившись, что коридор пуст, он закрыл дверь и обернулся к больному. Это был заключенный особенно отталкивающего вида. Казалось, он корчился в жесточайших предсмертных судорогах. Черты его лица были страшно искажены в немом отчаянии. Кларендон внимательно осмотрел больного, приподнял крепко сжатые веки, измерил пульс и температуру и, наконец, растворив в воде таблетку, влил раствор в рот страдальца. Вскоре острота приступа ослабела, лицо приобрело нормальное выражение, и дыхание стало легче. Затем, слегка потерев его уши, доктор добился того, что больной открыл глаза. В них была жизнь, они двигались из стороны в сторону, хотя им недоставало того дивного огня, который мы обыкновенно считаем отражением души. Кларендон улыбнулся, видя, какое облегчение принесла его помощь и чувствуя за собой силу всемогущей науки. Он давно знал об этом случае и вырвал жертву у смерти в одно мгновение. Еще час — и этот человек умер бы, хотя Джоунз видел симптомы задолго до того, как различил их, а различив, не знал, что делать.
Однако, победа человека над болезнью никогда не может быть совершенной. Кларендон заверил сиделок, что лихорадка не заразна, пациента вымыли, протерли спиртом и уложили в постель, но на следующее утро доктору сообщили, что больной скончался. Он умер после полуночи в жесточайших мучениях, с такими воплями и в таких корчах, что сиделки чуть не сошли с ума от страха. Доктор принял это известие с обычным спокойствием, каковы бы ни были его чувства как ученого, и приказал захоронить тело в негашеной извести. Затем он совершил обычный обход.
Через два дня тюрьму вновь поразила та же болезнь. На этот раз одновременно свалились трое мужчин, и уже невозможно было отрицать, что началась эпидемия черной лихорадки. Кларендон, так твердо придерживавшийся теории о незаразности этого страшного недуга, явно терял авторитет и был поставлен в затруднительное положение отказом сиделок ухаживать за больными. Ими двигала не добровольная преданность тех, кто жертвует собой ради науки и человечества. Это были заключенные, работавшие лишь из-за привилегий, которых они не могли получить иным путем, но когда цена стала слишком высока, они предпочли отказаться от этих привилегий.
Но доктор все еще был хозяином положения. Посоветовавшись с начальником тюрьмы и отправив срочное сообщение своему другу губернатору, он проследил за тем, чтобы заключенным предложили специальное денежное вознаграждение и сокращение сроков за опасную работу сиделок, и таким образом сумел набрать вполне достаточно добровольцев. Теперь он был настроен твердо, и ничто не могло поколебать его самообладания и решимости. Известия о новых случаях вызывали у него лишь отрывистый кивок головы. Казалось, усталость была незнакома ему, когда он спешил от койки к койке по всей огромной каменной обители скорби и несчастья.
На следующей неделе заболело более сорока человек, и пришлось приглашать сиделок из города. В это время Кларендон очень редко уходил домой и часто спал на койке в конторе начальника тюрьмы, с типичной самоотверженностью отдаваясь служению медицине и человечеству.
Затем появились первые глухие предвестники той бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом, как туман с залива. Репортеры, для которых сенсация была прежде всего, давали волю воображению и торжествовали, когда наконец смогли отыскать в мексиканском квартале больного, у которого местный врач, возможно, любивший деньги больше, чем истину, определил черную лихорадку.
Это стало последней каплей. При мысли о том, что смерть подкралась к ним так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот исторический исход, весть о котором вскоре должен был разнести по всей стране перегруженный телеграф. Паромы и гребные шлюпки, экскурсионные пароходы и катера, железные дороги и вагончики фуникулера, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки — все это спешно приспосабливалось для немедленного использования. Сосалито и Тамальпаис, находившиеся на пути в Сан-Квентин, тоже включились в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль перегруженных дорог к югу от Миллбрэ вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, могли обеспечивать лишь самые основные потребности почти вымершего, парализованного страхом города.
Деловая жизнь — исключение составляли конторы докторов-мошенников, торговавших «верными средствами» и «профилактическими лекарствами» против лихорадки — быстро угасала. Поначалу в барах предлагали «лекарственные напитки», но вскоре оказалось, что население предпочитает, чтобы его дурачили более профессиональные шарлатаны. На непривычно тихих улицах люди вглядывались в лица друг друга, пытаясь распознать симптомы чумы, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом потенциальную угрозу. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как юристы и служащие окружного суда один за другим поддавались искушению спасаться бегством. Даже доктора бежали в большом количестве — многие из них ссылались на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары постепенно закрывались, и за одну неделю Сан-Франциско превратился в тихий и обескровленный город, где свет, энергия и водопровод действовали едва ли вполсилы, газеты дышали на ладан, а конные повозки и вагончики канатной дороги служили жалкой пародией на транспорт.
Это было время всеобщего упадка. Долго так продолжаться не могло, поскольку нельзя было не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась, несмотря на несколько случаев заболевания тифом в антисанитарных условиях палаточных пригородных поселков. Руководители общества и прессы посовещались и начали действовать, используя тех же самых журналистов, которые приложили немало сил для возбуждения паники, но теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло. Появились редакционные статьи и вымышленные интервью, в которых говорилось, что д-р Кларендон полностью контролирует распространение болезни и что совершенно исключено ее проникновение за пределы тюрьмы. Эти сообщения хотя и медленно, но делали свое дело, и постепенно возник тонкий ручеек возвращавшихся горожан, который вскоре принял вид мощного потока. Одним из первых здоровых симптомов было начало газетной полемики в испытанном язвительном тоне, пытавшейся перенести вину за случившееся на того, кто, по мнению участников дискуссии, все это вызвал. Возвращавшиеся в город врачи, терзаемые завистью, начали атаку на Кларендона, заверяя общественность, что они точно так же могли бы сдержать лихорадку и что доктор не сделал того, что должен был сделать.
Кларендон, говорили они, допустил гораздо больше смертных случаев, чем их должно было быть. Даже новичок в медицине знает, что тут нужно делать; и если прославленный ученый этого не знает, то здесь дело нечисто. Он явно желал изучать конечные результаты болезни и потому не прописывал лекарства, необходимые для того, чтобы спасти жертву. Такая политика, намекали они, может и хороша для осужденных убийц, но не годится для всего Сан-Франциско, где жизнь пока еще остается неприкосновенной и священной. Газеты охотно печатали все, что позволяло сгладить воцарившееся смятение и восстановить умиротворение среди людей.
Кларендон на эти выпады не отвечал. Он только улыбался, а его единственный помощник Сурама смеялся своим беззвучным черепашьим смехом. Доктор теперь все чаще просиживал дома, так как репортеры начали осаждать ворота в огромной стене, которую он возвел вокруг своего жилища. Правда, они так и не могли добиться своего, поскольку Сурама следил за неприкосновенностью преграды между доктором и внешним миром. Газетчики, которым удавалось пробраться в переднюю, мельком видели странное окружение Кларендона и старались, как могли, описать Сураму и загадочных, похожих на скелеты тибетцев. В каждой новой заметке, естественно, все это приобретало преувеличенный вид, и результат такой рекламы оказался неблагоприятен для великого врача. Большинство людей со страхом относится ко всему необычному, и сотни тех, кто мог бы простить бессердечие и некомпетентность, никогда не простят хихикающего помощника и восемь азиатов в черных одеждах.
В начале января один особенно настойчивый молодой человек из «Обсервера» взобрался на восьмифутовую стену из кирпича, окруженную рвом, в задней части поместья Кларендона, и стал осматривать внутреннее строение усадьбы, невидимое за деревьями с центральной аллеи. Ловкий и сметливый, он подмечал все — живую беседку из роз, вольеры, в которых можно было увидеть все виды млекопитающих от обезьян до морских свинок и прочное, деревянное здание клиники с зарешеченными окнами в северо-западном углу двора. Его пытливый взгляд пытался отыскать тайну, заключенную в этих тысячах квадратных футов, обнесенных стеной. Замышлялась большая статья, и он бы ушел невредимым, если бы не лай Дика, огромного сенбернара, любимца Джорджины Кларендон. Сурама схватил юношу за воротник прежде, чем тот успел выразить протест, и, встряхивая его, как терьер крысу, понес между деревьев на передний двор к воротам.
Торопливое объяснение и требование увидеть д-ра Кларендона были оставлены без внимания. Сурама только хихикал и тащил свою жертву дальше. Внезапно настоящий страх охватил ловкого журналиста, и он страстно захотел, чтобы это таинственное существо заговорило — хотя бы для того, чтобы доказать, что действительно состоит из плоти и крови и является жителем нашей планеты. Он почувствовал ужасную слабость и старался не смотреть в глаза, которые, как он знал, должны находиться на дне этих зияющих черных глазниц. Вскоре он услышал, как открылись ворота, и почувствовал, как его резко выпихнули наружу; через мгновение он вернулся к грубой реальности, приземлившись в грязь канавы, которую Кларендон приказал вырыть вдоль всей стены. Страх уступил место ярости, когда он услышал стук закрывшихся массивных ворот, и он встал, весь мокрый, чтобы погрозить им кулаком. Когда он повернулся, собираясь уходить, сквозь маленькое окошко его ушей достиг приглушенный раскат низкого, леденящего душу смеха Сурамы.
Этот молодой человек решил — и может быть, вполне справедливо, — что с ним обошлись грубее, чем он того заслуживал, и решил отомстить. Он подготовил фиктивное интервью с доктором Кларендоном, якобы проведенное в здании больницы, в котором тщательно описал агонию дюжины больных черной лихорадкой. Завершающим штрихом было изображение одного особенно трогательного пациента, который, задыхаясь, просил воды, в то время, как доктор держал стакан со сверкающей влагой так, чтобы больной не мог до него дотянуться, и внимательно изучал страдания своего подопечного. При этом статья была написана в пародийно-уважительном тоне, что заключало в себе двойной яд. Доктор Кларендон, говорилось в ней, несомненно является величайшим и самым целеустремленным ученым в мире; но наука — это не служанка какой бы то ни было личности, и едва ли справедливо продлевать чужие страдания в целях каких-то научных опытов. Для этого наша жизнь слишком коротка.
В целом статья была написана довольно искусно и сумела настроить 9 из 10 читателей против д-ра Кларендона и его методов. Другие газеты ее быстро перепечатали, расшифровав имевшиеся в ней намеки, и вскоре были опубликованы уже десятки поддельных интервью со всеми соответствующими домыслами. Но ни одно из них доктор не удостоил опровержения. У него было слишком мало времени, чтобы замечать дураков и лжецов, и его мало заботило мнение невежественной толпы, которую он презирал. Когда Джеймс Дальтон по телеграфу передал ему свои сожаления и предложил помощь, Кларендон ответил ему с почти грубой краткостью: он не обращает внимания на собачий лай, и считает ниже своего достоинства предпринимать что-либо для того, чтобы заставить их замолчать. Кроме того, вряд ли он поблагодарит кого-либо за вмешательство в дело, которое его лично совершенно не интересует. Молчаливый и высокомерный, он продолжал делать дело со спокойной размеренностью автомата.
Но искра, пущенная молодым репортером, сделала свое. Сан-Франциско снова обезумел, и на этот раз не только от ярости, но и от страха. У людей пропал здравый смысл, и хотя второго исхода не случилось, повсюду воцарилось безрассудство, рожденное отчаянием, как это бывало во время эпидемий в средние века. Бушевала ненависть против человека, который обнаружил болезнь и боролся, чтобы обуздать ее, и легкомысленный народ забыл о его заслугах перед наукой. Казалось, что в своей слепоте они ненавидели его больше, чем лихорадку, которая пришла в их овеваемый здоровым морским ветром город.
Затем молодой репортер, обуреваемый нероновым огнем ненависти, добавил к истории новый штрих. Вспомнив унижение, которое он испытал от рук похожего на мертвеца помощника, он написал мастерскую статью о доме и окружении доктора Кларендона. И то, и другое, как он объявил, способно испугать самого здорового человека до степени лихорадки. Он попытался представить костлявого помощника одновременно смешным и ужасным, и, пожалуй, последнее удалось ему несколько больше, так как волна ужаса всегда поднималась в нем, когда он вспоминал о своем кратком знакомстве с этим существом. Он собрал все слухи, которые ходили о нем, тщательно развил мысль о нечистом источнике его предполагаемой учености и туманно намекнул о той дьявольщине, которая царит в Африке, где и нашел его доктор Кларендон.
Джорджину, которая читала газеты, эти слухи оскорбляли и причиняли ей страдания. Джеймс Дальтон, часто к ней заходивший, как мог, пытался утешить ее. Он был искренен и сердечен, ибо не только хотел успокоить женщину, которую любил, но и в какой-то степени выразить уважение, которое он всегда испытывал к неземному гению — ближайшему товарищу его юности. Он говорил Джорджине, что настоящее величие никогда не свободно от стрел зависти, и приводил длинный печальный перечень блестящих умов, раздавленных пятою черни. Нападки, говорил он, служат только подтверждением гения. «Но они причиняют боль, — возражала она, — и тем больше, что я знаю, как Эл страдает от них, несмотря на все свое деланное равнодушие».
Дальтон поцеловал ей руку в манере, тогда еще не утраченной людьми хорошего происхождения.
— А для меня в тысячу раз больнее знать, что это причиняет боль тебе. Но ничего, Джорджина, мы выдержим и вместе пройдем через это.
Так случилось, что Джорджина все более и более полагалась на силу твердого по характеру губернатора, который в молодости был ее поклонником, и все больше поверяла ему свои опасения. Нападки прессы и эпидемия — это еще далеко не все. Были некоторые сложности с хозяйством. Сурама, одинаково жестокий к людям и животным, вызывал у нее невыразимое отвращение, и она не могла не чувствовать, что он представлял для Альфреда какое-то не поддающееся определению зло. Ей не нравились и тибетцы и казалось очень странным, что Сурама мог говорить с ними. Альфред не захотел сказать ей, кем или чем на самом деле является Сурама, но однажды очень неохотно объяснил, что он гораздо старше, чем обычно считается возможным, и что он овладел такими тайнами и прошел через такие испытания, которые сделали его феноменом величайшей ценности для любого ученого, исследующего скрытые загадки природы.
Взволнованный ее беспокойством Дальтон стал еще более частым гостем в доме Кларендонов, хотя и замечал, что его присутствие глубоко возмущало Сураму. Костлявый слуга странно посматривал на него своими пустыми глазницами и, встречая его или закрывая за ним дверь, часто хихикал так зловеще, что у Дальтона мурашки бегали по спине. Между тем, доктор Кларендон, казалось, забыл обо всем, что не касалось его работы в Сан-Квентине, куда он каждый день отправлялся на своей моторной лодке в сопровождении одного Сурамы, который правил рулем пока доктор читал или просматривал свои записи. Дальтон приветствовал эти регулярные отлучки, поскольку они позволяли ему вновь добиваться руки Джорджины. Когда он засиживался и встречался с Альфредом, тот неизменно дружелюбно приветствовал его, несмотря на привычную сдержанность. Со временем помолвка Джеймса и Джорджины стала делом решенным, и они ждали лишь подходящего случая, чтобы поговорить с Альфредом.
Губернатор, благородный и твердый человек, не жалел сил, чтобы повернуть настроение прессы в сторону своего давнего друга. Вскоре уже и пресса, и чиновники ощутили его нажим. Ему даже удалось заинтересовать ученых с востока, которые приехали в Калифорнию, чтобы изучать лихорадку и исследовать анти-бациллу, которую вывел и усовершенствовал Кларендон. Эти медики и биологи, однако, не получили желаемых сведений, и многие из них уехали весьма рассерженными. Они напечатали враждебные Кларендону статьи, обвиняя его в популизме и нечестной игре, намекая на то, что он скрывает свои методы из недостойного для профессионала стремления извлечь из них выгоду.
К счастью, другие были более благожелательны в оценках и с энтузиазмом писали о Кларендоне и его работе. Они видели пациентов и смогли оценить, как великолепно он держал в узде ужасную болезнь. Его скрытность в отношении антитоксина они сочли совершенно оправданной, поскольку слишком раннее распространение несовершенного препарата могло бы нанести больше вреда, чем пользы. Сам Кларендон произвел на них сильное впечатление, и они, не колеблясь, сравнивали его с Дженнером, Листером, Кохом, Пастером, Мечниковым и другими великими людьми, чья жизнь была непрерывным служением медицине и человечеству. Дальтон аккуратно собирал для Альфреда все статьи, где о нем говорилось хорошо, и лично приносил их как предлог, чтобы увидеться с Джорджиной. Они, однако, не производили на ученого впечатления, вызывая лишь презрительную улыбку, и он, как правило, бросал их для ознакомления Сураме, чей глубокий раздражающий смех во время чтения доставлял доктору огромное удовольствие.
Однажды в начале февраля, в понедельник вечером, Дальтон пришел с твердым намерением просить у Кларендона руки его сестры. Дверь ему открыла сама Джорджина, и когда они направились к дому, он остановился приласкать огромную собаку, которая подбежала к нему и дружелюбно прыгнула на грудь. Это был Дик, любимый сенбернар Джорджины, и Дальтон вновь порадовался, что его любит существо, которое так много значит для нее.
Дик был рад встрече — своим энергичным натиском он развернул губернатора почти на 180 градусов, тихо тявкнул и кинулся бежать между деревьями по направлению к клинике. Но вскоре он остановился и обернулся, как бы приглашая Дальтона последовать за ним. Дальтон так и сделал. Джорджина, которая всегда считалась с прихотями своего огромного любимца, знаком показала Дальтону, чтобы он посмотрел, чего хочет собака, и они медленно направились за псом, а тот с готовностью пустился вглубь западной части двора, где на фоне звезд над огромной кирпичной стеной вырисовывалась остроконечная крыша клиники.
По краям темных штор пробивался свет, — Альфред и Сурама еще работали. Внезапно изнутри раздался слабый приглушенный звук, похожий на плач ребенка — печальный призыв «Мама! Мама!». Дик залаял, а Джеймс и Джорджина вздрогнули. Потом Джорджина улыбнулась, вспомнив о попугаях, которых Кларендон всегда держал для экспериментов, и потрепала Дика по голове, то ли в знак прощения за то, что он ввел ее и Дальтона в заблуждение, то ли желая убедить его, что он обманулся сам.
Когда они неспешно повернули к дому, Дальтон сказал, что хочет этим вечером поговорить с Альфредом об их помолвке. Джорджина не возражала. Она знала, что брат едва ли захочет терять в ее лице преданного управляющего, но верила, что он не будет препятствовать их счастью.
Позже в дом бодрым шагом вошел Кларендон. На лице его было написано менее угрюмое выражение, чем обычно. Дальтон, увидев в этом добрый знак, приободрился. Доктор крепко пожал ему руку и, как обычно, весело спросил: «А, Джимми, ну как поживает политика в этом году?» Он взглянул на Джорджину, и она под каким-то предлогом ушла, а двое мужчин сели и заговорили на общие темы. Понемногу, через воспоминания об их прежней юности, Дальтон шел к своей цели, пока наконец не задал вопрос прямо: «Элфи, я хочу жениться на Джорджине. Ты благословишь нас?»
Внимательно глядя на старого друга, Дальтон увидел, как на его лицо легла тень. Темные глаза на секунду вспыхнули, а потом потухли, и в них вернулось привычное спокойствие. Итак, наука — или эгоизм — взяли верх!
— Ты просишь невозможного, Джеймс. Джорджина уже не беспечный мотылек, каким она была годы назад. У нее теперь есть место на службе истине и человечеству, и это место здесь. Она решила посвятить свою жизнь моей работе — хозяйству, которое делает возможным мою работу, и здесь не может быть дезертирства и потакания личным прихотям.
Дальтон ждал, когда он закончит. Все тот же старый фанатизм — человечество против личности. Доктор явно хотел испортить жизнь своей сестре! Потом он попытался ответить.
— Но послушай, Элфи, неужели ты хочешь сказать, что Джорджина так необходима для твоей работы, что ее надо превратить в рабыню и мученицу? Где же твое чувство меры, мой милый? Если бы речь шла о Сураме или о ком-то еще, без кого твои эксперименты невозможны — это другое дело; но Джорджина всего лишь управляет домом. Она обещала стать моей женой и говорит, что любит меня. Разве ты имеешь право распоряжаться жизнью, которая принадлежит ей? Разве ты имеешь право?
— Хватит, Джеймс! — лицо Кларендона было каменным и бледным. — Имею я право или нет распоряжаться своей собственной семьей, это посторонних не касается.
— Посторонних!.. И ты можешь это говорить человеку, который!.. — Дальтон чуть не задохнулся от гнева. Стальной голос доктора снова прервал его.
— Посторонний для моей семьи, а с этого момента и для моего дома. Дальтон, ваша наглость заходит слишком далеко! Прощайте, губернатор!
И Кларендон вышел из комнаты, не подав на прощанье руки.
Дальтон сидел в оцепенении, не зная, что делать, когда вошла Джорджина. По ее лицу было видно, что она говорила с братом. Дальтон порывисто схватил ее за руки.
— Ну, Джорджи, что ты скажешь? Боюсь, тебе предстоит сделать выбор между Элфи и мной. Ты знаешь, что я чувствую — знаешь, каково мне было тогда, когда я бросил вызов твоему отцу. Что ты ответишь на этот раз?
Он замолчал, и она медленно сказала:
— Джеймс, ты веришь, что я люблю тебя?
Он кивнул и с надеждой сжал ее руки.
— Тогда, если ты меня любишь, ты немного подождешь. Не обращай внимания на грубость Альфа. Его стоит пожалеть. Я не могу сейчас рассказать тебе обо всем, но ты ведь знаешь, как я беспокоюсь. Эта его напряженная работа, ругань вокруг нее и это ужасное создание Сурама с его глазами и смехом. Я боюсь, что он не выдержит — он переутомлен больше, чем кажется со стороны. Я это вижу, потому что знаю его всю жизнь. Он меняется — медленно сгибается под своей ношей, — и он прячет это за своей резкостью. Ты понимаешь, что я хочу сказать, правда, дорогой?
Она остановилась, и Джеймс снова кивнул, прижимая ее руку к своей груди. Потом она закончила:
— Обещай же мне, дорогой, быть терпеливым. Я должна остаться с ним. Должна!
Дальтон какое-то время молчал, но голова его склонилась в почти священном поклоне. В этой преданной женщине было больше от Христа, чем в любом другом человеке, и перед лицом такой любви и верности он не мог больше настаивать.
Слова печали и расставания были коротки, и Джеймс, чьи голубые глаза были полны слез, едва видел сухопарого слугу, когда тот открывал перед ним ворота. Но когда они с шумом захлопнулись, он услышал тот леденящий душу смех, который так хорошо знал, и понял, что это был Сурама — Сурама, которого Джорджина называла злым гением своего брата. Удаляясь твердыми шагами, Дальтон принял решение быть настороже и немедленно предпринять решительные действия при первых же признаках беды.
Тем временем, эпидемия еще была у всех на устах, и Сан-Франциско охватила глубокая неприязнь к Кларендону. На самом деле случаев заболевания вне стен тюрьмы было очень мало, и почти все они приходились на беднейшие слои мексиканского населения, которое, вследствие жизни в антисанитарных условиях, являлось постоянным источником всевозможных недугов, но политикам и обывателям этого было достаточно, чтобы поддержать нападки на доктора. Видя, что Дальтон непоколебим, защищая Кларендона, оппозиционеры, догматики от медицины и политиканы переключили внимание на законодательную власть; расчетливо объединив противников Кларендона и старых врагов губернатора, они готовились большинством голосов запустить в действие закон, по которому право назначения в лечебные заведения передавалось от главы исполнительной власти в различные заинтересованные комитеты или комиссии.
Ни один лоббист так активно не поддерживал эту идею, как главный помощник Кларендона, доктор Джоунз. С самого начала завидуя своему начальнику, он усмотрел в этом возможность обернуть дело в свою пользу и благодарил судьбу за то обстоятельство (из-за которого он и занимал свое нынешнее положение), что приходится родственником председателю попечительского совета тюрьмы. Если бы новый закон был принят, это, естественным образом вылилось бы в смещение Кларендона и назначение на его место самого доктора Джоунза, а потому он развил бурную деятельность, заботясь о собственных интересах. Джоунз воплощал в себе все те черты, которых не было у Кларендона: интриган по натуре, льстивый оппортунист, служивший прежде всего своей карьере, а науке — лишь между прочим. Он был беден и жаждал занять должность с твердым окладом в противоположность богатому и независимому ученому, которого хотел вытеснить. Итак, с крысиным коварством и упорством он подкапывался под великого биолога и однажды был вознагражден радостным известием о том, что долгожданный закон прошел. С этого момента губернатор больше не мог производить назначения в государственных заведениях, и медицинское руководство Сан-Квентином определялось советом тюрьмы.
Кларендон был единственным, кто не замечал всей этой законодательной суматохи. Полностью поглощенный своими делами и исследованиями, он оставался слеп к предательству «этого осла Джоунза», который работал рядом с ним, и глух ко всем сплетням в конторе начальника тюрьмы. Он никогда в жизни не читал газет, а изгнание Дальтона из его дома оборвало последнюю реальную нить, связывавшую его с событиями внешнего мира. С наивностью отшельника он никогда не задумывался о непрочности своего положения. Принимая во внимание преданность Дальтона и то, что он прощал даже самые большие обиды (как показывало его поведение в случае со старым Кларендоном, раздавившим его отца на фондовой бирже), разумеется, не было и речи о том, чтобы губернатор мог сместить доктора; политическое невежество Кларендона не могло предвидеть внезапного поворота событий, когда право назначения и смещения переходило бы в совершенно иные руки. Поэтому, когда Дальтон уехал в Сакраменто, он лишь удовлетворенно улыбнулся, убежденный, что его место в Сан-Квентине и место его сестры в доме одинаково надежно защищены от посягательств. Он привык получать то, что хотел, и воображал, что удача все еще сопутствует ему.
В первую неделю марта, через день-два после принятия закона, председатель совета тюрьмы прибыл в Сан-Квентин. Кларендона не было, но доктор Джоунз с радостью провел важного посетителя (между прочим, своего собственного дядю) по огромному лазарету, включая палату для больных лихорадкой, получившей печальную известность благодаря страху и усилиям прессы. К этому времени, невольно убежденный уверенностью Кларендона, что лихорадка не заразна, Джоунз с улыбкой объяснил дяде, что бояться нечего, и предложил внимательно осмотреть пациентов и особенно жуткий скелет, который некогда был настоящим гигантом, полным сил и энергии, а теперь, как он намекнул, медленно и мучительно умирал из-за того, что Кларендон не хотел давать ему необходимого лекарства.
— Вы хотите сказать, — воскликнул председатель, — что доктор Кларендон отказывается дать этому человеку то, что необходимо, зная, что его можно спасти?
— Именно так, — подхватил доктор Джоунз и замолчал, так как дверь открылась и вошел сам Кларендон. Он холодно кивнул Джоунзу и с неодобрением поглядел на незнакомого посетителя.
— Доктор Джоунз, мне казалось, вы знаете, что этого больного вообще нельзя беспокоить. И разве я не говорил вам, чтобы посетителей не впускали без специального разрешения?
Но председатель вмешался, прежде чем его племянник смог представить его.
— Простите, доктор Кларендон, но правильно ли я понял, что вы отказываетесь дать этому человеку лекарство, которое спасло бы его?
Кларендон холодно взглянул на него и ответил с металлом в голосе:
— Это неуместный вопрос, сэр. Я здесь начальник, и посетители не допускаются. Пожалуйста, немедленно покиньте помещение.
Председатель совета, втайне обладавший немалым актерским дарованием, ответил с большим высокомерием, чем было необходимо.
— Вы меня неправильно поняли, сэр! Я, а не вы, здесь хозяин. Вы разговариваете с председателем совета тюрьмы, Более того, должен сказать, что считаю вашу деятельность угрозой благополучию заключенных и должен сделать предложение о вашей отставке. С этого момента руководить будет доктор Джоунз, а если вы намерены оставаться здесь до официального решения, то будете вынуждены подчиняться ему.
Это был великий миг в жизни Уилфреда Джоунза. Больше ни разу в жизни не довелось ему пережить момента такого торжества, а потому не будем питать к нему недобрые чувства. В конце концов, он был не столько плохим, сколько мелким человеком, и мог следовать лишь кодексу мелкого человека — заботиться о себе любой ценой. Кларендон застыл, уставившись на говорившего, будто соображая, не сошел ли тот с ума, но в следующий миг торжествующее выражение на лице доктора Джоунза убедило его, что происходит действительно нечто важное. Он ответил с ледяной вежливостью.
— Вы, несомненно, именно тот, кем себя называете, сэр. Но, к счастью, меня назначил губернатор штата, и, таким образом, только он и может это назначение отменить.
Председатель и его племянник смотрели на него в недоумении, не понимая, до какой степени может доходить невежество этого человека в светских делах. Затем старший, уяснив положение, рассказал ему все подробно.
— Если бы я нашел, что поступающие сигналы несправедливы к вам, — заключил он, — я бы отложил принятие решения, но случай с этим несчастным и ваше собственное заносчивое поведение не оставляют мне выбора. Итак…
Но доктор Кларендон перебил его резким тоном.
— Итак, в настоящее время я здесь начальник, и прошу вас немедленно покинуть это помещение.
Председатель побагровел и взорвался:
— Послушайте, да вы понимаете, с кем вы разговариваете? Я вас выставлю отсюда, черт бы побрал вашу наглость!
Но ему едва удалось закончить эту фразу. Внезапно превращенный оскорблением в сгусток ненависти, великий ученый нанес двойной удар обоими кулаками с такой сверхъестественной силой, какой никто бы в нем не заподозрил. И если необычной была сила, то не менее исключительной оказалась и точность этого удара: даже чемпион ринга не мог бы добиться лучшего результата. Оба — и председатель, и доктор Джоунз — были сражены наповал, один — в лицо, другой — в подбородок. Свалившись, как срубленные деревья, они неподвижно лежали на полу без сознания. Кларендон, успокоившись и совершенно овладев собой, взял шляпу и трость и вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в лодке Сураме. Лишь когда они тронулись, доктор наконец дал словесный выход снедавшей его ужасной ярости. Затем, с перекошенным от ненависти лицом, он призвал на головы своих врагов проклятия звезд и надзвездных бездн, так что даже Сурама содрогнулся, сотворил древний знак, который не описан ни в одной книге по истории, и впервые забыл рассмеяться.
Джорджина старалась, как могла, смягчить нанесенный брату удар. Он вернулся домой, истощенный морально и физически, и бросился в кресло в библиотеке. В этой сумрачной комнате его преданная сестра мало-помалу узнала почти невероятную новость. Она сразу же принялась нежно утешать его и заставила понять, какой огромный, хотя и невольный, вклад в его величие внесли все эти нападки, преследования и даже само смещение с должности. Он пытался отнестись к этому с присущим ему равнодушием, и, пожалуй, смог бы добиться этого, если бы дело касалось лишь его личного достоинства. Но потерять возможность заниматься научными исследованиями — этого он был не в силах перенести, и, вздыхая, снова и снова повторял, что еще три месяца работы в тюрьме могли бы наконец дать ему столь долго искомую бациллу, которая сделала бы любую лихорадку достоянием прошлого.
Тогда Джорджина прибегла к другому способу ободрения и сказала, что, разумеется, тюремный совет снова пошлет за ним, если лихорадка не закончится или, наоборот, вспыхнет с новой силой. Но даже это не подействовало, и Кларендон отвечал лишь короткими, горькими, ироническими и малопонятными фразами, всем тоном показывая, как глубоко укоренились в нем отчаяние и обида.
— Закончится? Снова вспыхнет? О, разумеется, закончится! По крайней мере, они так подумают. Они будут думать что угодно, независимо от событий! Невежественные глаза не видят ничего, и плохие работники никогда не делают открытий. Наука никогда не поворачивается лицом к таким людям. И они еще называют себя врачами! Ты только представь этого осла Джоунза моим начальником!
Ухмыльнувшись, он разразился таким дьявольским хохотом, что Джорджина вздрогнула.
Все последовавшие дни уныние безраздельно царило в доме Кларендонов. Неутомимый ум доктора погрузился в полную и безысходную депрессию, и он наверняка отказался бы от еды, если бы Джорджина силой не заставляла его принимать пищу. Большая тетрадь с наблюдениями в закрытом виде лежала на столе в библиотеке, а маленький золотой шприц с сывороткой против лихорадки — его собственное искусное приспособление с запасным резервуаром, прикрепленным к широкому золотому кольцу на пальце, — праздно покоился в маленьком кожаном футляре рядом с ней. Энергия, честолюбивые замыслы и неутолимое желание наблюдать и исследовать, казалось, умерли в нем; он ничего не спрашивал о своей клинике, где сотни пробирок с культурой вируса выстроились в ряд, напрасно ожидая его.
Бесчисленные животные, которых держали для опытов, резвились, живые и хорошо откормленные, под ранним весенним солнцем, и когда Джорджина, прогуливаясь между рядами роз, подходила к клеткам, она испытывала какое-то неуместное счастье. При этом она понимала, как трагически мимолетно оно — ведь начало новой работы вскоре сделало бы всех этих маленьких созданий невольными жертвами науки. Зная это, она усматривала в бездействии своего брата некое благо, и поощряла его отдых, в котором он так отчаянно нуждался. Восемь слуг-тибетцев бесшумно двигались по дому, как обычно, безукоризненно исполняя свои обязанности, и Джорджина следила, чтобы заведенный в доме распорядок не нарушался из-за того, что хозяин отдыхает.
Равнодушно оставив науку и стремление к успеху ради халата и комнатных шлепанцев, Кларендон позволял Джорджине обращаться с собой, как с ребенком. Он встречал ее материнские хлопоты тихой печальной улыбкой и неизменно подчинялся ее указаниям и распоряжениям. Дом окутала смутная атмосфера апатии и мечтательного блаженства. Единственный диссонанс в нее вносил Сурама. Он был по-настоящему несчастен и часто угрюмо и негодующе смотрел на светлое безмятежное лицо Джорджины. Эксперименты были его единственной радостью, и он тосковал без привычных занятий — ему нравилось хватать обреченных животных, тащить их, стиснув в руках, в клинику, и, зловеще смеясь, наблюдать горящим застывшим взглядом, как они постепенно погружаются в окончательную кому, широко раскрыв воспаленные глаза и высунув изо рта распухший, покрытый пеной язык.
Сейчас он явно приходил в отчаяние при виде беззаботных животных в клетках и часто спрашивал у Кларендона, нет ли у того каких распоряжений. Обнаружив, что доктор безучастен ко всему на свете и не желает начинать работу, он удалялся, бормоча себе под нос проклятья, и по-кошачьи прокрадывался в свою комнату в подвале, где его голос иногда звучал в странных глубоких ритмах, неприятно напоминавших какой-то обряд.
Все это действовало Джорджине на нервы, но не так сильно, как продолжительная апатия брата. Ее тревожило, что это состояние затягивается, и понемногу ее покинуло радостное настроение, которое так раздражало Сураму. Она сама разбиралась в медицине, и с точки зрения психиатра находила состояние доктора весьма неудовлетворительным; теперь ее так же пугало отсутствие у него интереса и энергии, как прежде — его фанатический пыл и переутомление. Неужели затянувшаяся меланхолия превратит человека некогда блестящего ума в безнадежного идиота?
Однако к концу мая произошла внезапная перемена. Потом Джорджина часто вспоминала мельчайшие детали, связанные с ней — такие незначительные, как присланная Сураме накануне коробка с алжирским почтовым штемпелем, от которой шел ужасно неприятный запах, и внезапная сильная гроза — крайне редкое для Калифорнии явление, — разразившаяся в ту ночь, когда Сурама пел свои монотонные молитвы за запертой дверью в подвале громче и напряженнее обычного.
А потом был солнечный день, и она собирала в саду цветы для столовой. Войдя в дом, она мельком увидела своего брата в библиотеке: полностью одетый, он сидел за столом, попеременно сверяясь с заметками в своей толстой тетради для наблюдений и делая новые записи уверенными росчерками пера. Он был бодр и энергичен, и в его движениях чувствовалась живость, когда он переворачивал страницу за страницей или брал книгу из стопки на другом конце стола. Джорджина с радостью и облегчением поспешила поставить цветы, но когда она вернулась в библиотеку, то обнаружила, что брата там уже не было.
Она, конечно, решила, что ее брат, должно быть, работает в клинике и обрадовалась при мысли, что его прежний ум и целеустремленность вернулись к нему. Понимая, что бесполезно из-за него откладывать завтрак, она поела одна и отложила немного еды на случай, если он неожиданно вернется. Но он все не приходил. Он наверстывал потерянное время, и когда она вышла погулять среди роз, все еще трудился в большой, обшитой прочными досками клинике.
Бродя среди благоухающих цветов, она увидела, как Сурама отбирал животных для опытов. Она хотела бы реже встречаться с ним, ибо при одном его виде ее всегда охватывала дрожь, но именно этот страх обострял ее слух и зрение, когда дело касалось Сурамы. Во дворе он всегда ходил с непокрытой головой, и полное отсутствие волос на черепе жутко усиливало его сходство со скелетом. Она услышала легкий смешок, когда он взял из клетки маленькую обезьянку и понес в клинику, с такою силой впившись длинными костлявыми пальцами в пушистые бока, что она заверещала от испуга и боли. От этого зрелища Джорджине стало дурно, и на том ее прогулка закончилась. Все ее существо протестовало против того неодолимого влияния на ее брата, которое приобрел этот человек, и она с горечью подумала о том, что теперь не могла бы с уверенностью сказать, кто из них был слугой, а кто — господином.
Наступил вечер, а Кларендон все не возвращался, и Джорджина заключила, что он поглощен одним из самых долгих своих опытов, а значит, полностью потерял контроль над временем. Ей очень не хотелось ложиться спать, не поговорив с ним о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов, чувствуя, что дожидаться бесполезно, она написала бодрую записку, положила ее на стол в библиотеке, а затем решительно отправилась к себе.
Она еще не совсем заснула, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Значит, опыт все же длился не всю ночь! Решив убедиться, что брат поел перед сном, она встала, накинула одежду и спустилась к библиотеке, остановившись, лишь когда услышала голоса из-за приоткрытой двери. Разговаривали Кларендон и Сурама, и она ждала, когда слуга уйдет.
Однако Сурама вовсе не собирался уходить; напряженный тон и содержание разговора показывали, что он обещает быть долгим. Хотя Джорджина не собиралась слушать, она невольно улавливала то одну, то другую фразу и вскоре разобрала некий зловещий подтекст, который, будучи не до конца понятен ей, сильно испугал ее. Голос брата, резкий и нервный, с тревожной настойчивостью приковывал ее внимание.
— Во всяком случае, — говорил он, — нам не хватит животных на следующий день, а ты знаешь, как трудно достать приличную партию по первому требованию. Глупо тратить так много сил на всякую ерунду, когда можно получить человеческие экземпляры, приложив немного дополнительных усилий.
От возможного смысла этих слов Джорджине стало плохо, и она ухватилась за вешалку в холле, чтобы удержаться на ногах. Сурама отвечал тем низким загробным голосом, в котором, казалось, отражалось зло тысяч веков и тысяч планет.
— Спокойней, спокойней! Что за ребяческая спешка и нетерпение! Ты все сваливаешь в одну кучу! Если бы ты жил так, как я, когда целая жизнь кажется одним часом, ты бы не волновался из-за одного лишнего дня, недели или месяца! Ты действуешь слишком быстро. Животных в клетках хватит на целую неделю, если только ты будешь двигаться разумными темпами. Ты мог бы даже начать с более старого материала, если бы только был уверен, что не переусердствуешь.
— Не приставай ко мне со своим деланым благоразумием! — Грубо и резко прозвучал ответ. — У меня свои методы. Я не хочу использовать наш материал, если без этого можно обойтись, потому что предпочитаю их такими, какие они есть. Во всяком случае тебе бы лучше быть с ними поосторожнее — ты же знаешь, что у этих хитрых собак есть ножи.
Раздался низкий смех Сурамы.
— Об этом не беспокойся. Эти твари едят, верно? Что ж, я могу доставить тебе одного, когда понадобится. Но не торопись — мальчишка умер, и их осталось только восемь, а теперь, когда ты потерял Сан-Квентин, будет трудно достать новых. Я бы посоветовал тебе начать с Тсанпо, он тебе меньше всех полезен, и…
Но это было все, что услышала Джорджина. Пронзенная жутким страхом от мыслей, на которые наводил этот разговор, она чуть не упала на пол там, где стояла, и лишь с трудом сумела взобраться по лестнице и дотащиться до своей комнаты. Что замышляет это зловредное чудовище Сурама? Во что он втягивает ее брата? Что за ужасные события скрываются за этими загадочными фразами? В ее голове кружились мрачные и угрожающие видения, и она бросилась на кровать, уже не надеясь заснуть. Одна и та же мысль с жестокой отчетливостью выделялась на фоне остальных, и она чуть не вскрикнула, когда эта мысль с новой силой вспыхнула у нее в мозгу. Затем, наконец, вмешалась природа, которая, против ожидания, на этот раз оказалась более милосердной. Закрыв глаза и погрузившись в глубокое забытье, она не просыпалась до самого утра. Ни один новый кошмар не добавился к тому, что был вызван подслушанным разговором.
С восходом солнца напряжение спало. Ночью усталое человеческое сознание воспринимает все в искаженном виде, и Джорджина решила, что ее мозг, видимо, не совсем правильно воспринял обрывки обычного медицинского разговора. Заподозрить своего брата, единственного сына благородного Франсиса Шуйлера Кларендона, в варварском жертвоприношении во имя науки значило бы проявить несправедливость по отношению к собственной крови, и она решила не говорить никому о случайно услышанном разговоре, чтобы Альфред не высмеял ее фантастические догадки.
Когда она спустилась завтракать, то обнаружила, что Кларендон уже ушел и пожалела о том, что и в это второе утро не может поздравить его с возобновлением работы. Не спеша съев завтрак, поданный ей старой Маргаритой, совершенно глухой кухаркой мексиканского происхождения, она прочла утреннюю газету и уселась с каким-то шитьем возле окна в гостиной, выходившей на широкий двор. Там все было тихо, и она видела, что последняя из клеток с животными опустела. Наука была удовлетворена, и все, что осталось от некогда милых живых созданий пошло в яму. Эта бойня всегда огорчала ее, но она не возражала, ибо знала, что это делается для блага человечества. Быть сестрой ученого, повторяла она себе, все равно что быть сестрой солдата, который убивает, чтобы спасти соотечественников от врагов.
После ленча Джорджина снова заняла свое место у окна и занималась шитьем — до тех пор, пока звук раздавшегося на дворе выстрела не заставил ее в тревоге выглянуть наружу. Там, недалеко от здания клиники, она увидела фигуру Сурамы с пистолетом в руке. Его похожее на череп лицо искривилось в странной гримасе, — он хохотал над сползавшей по стене фигурой в черном шелке с длинным тибетским ножом в руке. Это был слуга Тсанпо, и она, узнав его сморщенное лицо, с ужасом вспомнила о том, что слышала прошлой ночью. Солнце сверкнуло на отполированном лезвии, и вдруг пистолет выстрелил еще раз. На этот раз нож выпал из руки монгола, и Сурама с жадностью уставился на свою дрожащую жертву.
Затем Тсампо, быстро взглянув на свою невредимую руку и на упавший нож, быстро отскочил от потихоньку приближающегося Сурамы и бросился к дому. Однако Сурама оказался проворнее и настиг его одним прыжком, схватив за плечо и чуть не расплющив о стену. Некоторое время монгол пытался сопротивляться, но Сурама ухватил его за шиворот, как животное, и потащил в клинику. Джорджина слышала, как он смеялся и издевался над слугой на своем языке, и видела, как желтое лицо жертвы затряслось от страха. Она вдруг против воли поняла, что происходит. Глубокий ужас охватил ее, и она потеряла сознание — второй раз за сутки.
Когда она пришла в себя, комнату заливал золотой свет заката. Джорджина, подняв упавшую корзинку и разбросанные принадлежности, погрузилась в тягостные мысли, и наконец пришла к убеждению, что все, что она видела, представляет из себя трагическую реальность. Значит, ее худшие опасения подтверждались. Что ей делать, она не знала. Она была вдвойне благодарна тому, что ее брат все еще не появлялся. Ей нужно было поговорить с ним, но не сейчас. Сейчас она не могла говорить ни с кем. И, с содроганием подумав о том, что происходит за зарешеченными окнами клиники, она забралась в постель, чтобы провести ночь в мучительной бессоннице.
Встав на следующее утро совершенно измученной, Джорджина впервые после выздоровления увидела доктора. Он озабоченно сновал между домом и клиникой, и, кроме работы, мало на что обращал внимание. Не было никакой возможности завести с ним волновавший ее разговор, а Кларендон даже не заметил изможденного вида сестры.
Вечером она услышала, как он разговаривает сам с собой в библиотеке. Это было абсолютно необычно для него, и она поняла, что ее брат находится в чудовищном напряжении, которое может закончиться новым приступом апатии. Войдя в комнату, она попыталась успокоить его, не касаясь опасной темы, и заставила выпить чашку укрепляющего бульона. Наконец она мягко спросила, что его беспокоит, и с тревогой ждала ответа, надеясь услышать, что поступок Сурамы по отношению к бедному тибетцу ужаснул и оскорбил его.
В его голосе звучало раздражение.
— Что меня беспокоит? Боже правый, Джорджина, ты лучше спроси, что меня не беспокоит! Посмотри на клетки и подумай, надо ли о чем-нибудь спрашивать! У меня не осталось ни одного проклятого экземпляра, и важнейшие культуры бактерий выращиваются в пробирках без малейшего шанса принести пользу! Труд целого дня насмарку, вся программа экспериментов встала — этого вполне достаточно, что сойти с ума! Как я вообще чего-то добьюсь, если не могу наскрести порядочного материала для опытов?
Джорджина погладила его по голове.
— Я думаю, тебе следует немного отдохнуть, Эл, дорогой.
Он отодвинулся от нее.
— Отдохнуть? Прекрасно! Чертовски замечательно! Да что же я делал, если не отдыхал, прозябал и тупо пялился в пространство все последние 50 или 100, или 1000 лет? Как раз тогда, когда я стал близок к победе, у меня кончается материал, и мне снова предлагают погрузиться в бессмысленное оцепенение! Боже! И в это время какой-то подлый вор пользуется моими результатами и готовится обойти меня, присвоив себе весь мой труд. Стоит мне отстать от него на голову, и этот идиот со всеми необходимыми средствами получит выигрыш. А ведь мне нужна была всего лишь неделя и хотя бы половина подходящих средств — и я бы победил!
Он раздраженно повысил голос, в котором угадывалось душевное напряжение, что очень не понравилось Джорджине. Она отвечала мягко, но не настолько, чтобы он решил, что она успокаивает психопата.
— Но ведь ты убиваешь себя своим беспокойством и напряжением — а если ты умрешь, как же ты сможешь доделать свою работу?
Его улыбка скорее напоминала презрительную ухмылку.
— Я полагаю, неделя или месяц — все, что мне нужно — не совсем доконают меня, и, кроме того, не имеет особого значения, что в конце концов станет со мной или любой другой конкретной личностью. Наука — вот то, чему нужно служить; наука — вот цель нашего существования. Я подобен тем обезьянам, птицам и морским свинкам, которых использую для опытов. Я всего лишь винтик в машине, которая служит вечному. Они должны погибнуть, я, возможно, тоже должен умереть — но что из того? Разве цель, которой мы служим, не стоит всего этого и даже больше?
Джорджина вздохнула. На мгновенье она усомнилась в том, действительно ли вся эта бойня чего-то стоит.
— Но ты абсолютно уверен, что твое открытие будет достаточным благом для человечества, чтобы оправдать такие жертвы?
Глаза Кларендона угрожающе сверкнули.
— Человечество! Что такое человечество, черт его побери? Наука! Болваны! Снова и снова все толкуют об отдельных людях! Человечество придумано для проповедников, для которых оно означает совокупность слепо верующих. Человечество сделано для хищных богачей, которые говорят с ним на языке доллара. Человечество сделано для политиков, для которых оно значит коллективную мощь, употребленную ради собственной выгоды. Что есть человечество? Ничто! Слава Богу, это грубое заблуждение больше никого не собьет с толку! Взрослый человек преклоняется перед истиной — знанием — наукой — светом — срыванием покровов и отодвиганием занавесов. Знание — это колесница Джаггернаута. Смерть заключена в наших действиях. Мы должны убивать, вскрывать, уничтожать — и все это во имя открытия и поклонения невыразимому свету. Богиня Наука требует этого от нас. Убивая, мы пробуем сомнительный яд. Нам нужно узнать его действие.
Его голос сорвался, словно выдохся, и Джорджина слегка вздрогнула.
— Но это ужасно, Эл! Ты не должен так думать!
Кларендон язвительно расхохотался, и это что-то
напомнило его сестре.
— Ужасно? Ты считаешь, то, что говорю я, ужасно? Тебе бы послушать Сураму! Я тебе говорю, жрецам Атлантиды было доступно такое знание, что ты бы умерла со страху при одном упоминании о нем. Знание это существовало уже сотни тысяч лет назад, когда наши предки бродили по Азии в виде бессловесных полуобезьян! Отдельные слухи о нем ходят в безлюдных нагорьях Тибета, кое-что можно встретить в районе Хоггара, а однажды я слышал, как один старик в Китае призывал Йог-Сотота…
Он побледнел и сделал в воздухе странный знак вытянутым указательным пальцем. Джорджина по-настоящему встревожилась, но когда речь брата приняла менее возбужденные формы, она немного успокоилась.
— Да, это, может быть, ужасно, но и великолепно тоже. Я имею в виду поиски знания. Разумеется, тут нет никаких меркантильных чувств. Разве Природа не убивает постоянно и беспощадно, и разве кто-нибудь, кроме глупцов, страшится борьбы? Убийства необходимы для славы науки. Мы чему-то учимся через них, и мы не можем пожертвовать знанием ради наших чувств. Послушай только, как сентиментальные люди вопят о вреде вакцинации. Они боятся, что она убьет ребенка.
Ну и что же, если убьет? А как еще можно обнаружить законы этого заболевания? Как сестре ученого, тебе бы следовало лучше знать все это, и не думать о чувствах. Тебе бы следовало помогать моей работе, а не мешать ей!
— Но, Эл, — запротестовала Джорджина, — я нисколько не собираюсь мешать твоей работе. Разве я не старалась всегда помочь, сколько было в моих силах? Я невежественна, знаю, и не могу помогать тебе по-настоящему, но, по крайней мере, я горжусь тобой и всегда старалась облегчить тебе жизнь и ради себя, и ради нашей семьи. Ты не раз говорил о моих заслугах.
Кларендон внимательно посмотрел на нее.
— Да, — сказал он отрывисто, вставая и выходя из комнаты, — ты права. Ты всегда старалась помочь, как могла. Возможно, еще будет необходимость в твоей помощи другого рода.
Джорджина последовала за ним во двор. Вдалеке за деревьями горел фонарь, и подойдя, они заметили Сураму, склонившегося над каким-то большим предметом, распростертым на земле. Кларендон коротко хмыкнул, но когда Джорджина разглядела, что это такое, она, вскрикнув, бросилась к нему. Это был Дик, огромный сенбернар, лежавший неподвижно на гравиевой дорожке, раскрыв воспаленные глаза и высунув язык.
— Он болен, Эл! — воскликнула она. — Пожалуйста, сделай же что-нибудь! Скорее!
Доктор взглянул на Сураму, который пробормотал что-то на непонятном Джорджине языке.
— Отнеси его в клинику, — велел Кларендон. — Боюсь, Дик подхватил лихорадку.
Сурама взял Дика точно так же, как днем раньше беднягу Тсанпо, и молча потащил к зданию близ аллеи. На этот раз он не засмеялся, а посмотрел на Кларендона с настоящей тревогой. Джорджине даже показалось, что Сурама просит доктора спасти ее любимца.
Кларендон, однако, не последовал за ним, а минуту стоял на месте, затем, не торопясь, зашагал к дому. Джорджина, изумленная такой бесчувственностью, продолжала осыпать его горячими и настойчивыми мольбами, но бесполезно. Не обращая на нее ни малейшего внимания, он пошел прямо в библиотеку и принялся читать что-то в большой старой книге, лежавшей на столе названием вниз. Она положила руку ему на плечо, но он не обернулся и не заговорил. Он продолжал читать, и Джорджина, с любопытством заглянув через его плечо, удивилась странности алфавита, каким был исписан том в медном переплете.
Четверть часа спустя, сидя в одиночестве в темной комнате по другую сторону холла, Джорджина приняла решение. Что-то было не так — что именно и до какой степени, она не осмеливалась признаться даже себе, — и пришло время призвать на помощь кого-нибудь посильнее. Конечно, это мог быть только Джеймс. Он силен и умен, а его любовь и сочувствие подскажут ему правильный выход. Он знает Элфи всю жизнь и все поймет.
Было уже довольно поздно, но Джорджина решила действовать немедленно. На другом конце холла, в библиотеке, все еще горел свет, и она с тоской взглянула на эту дверь, надевая шляпу и покидая дом. От мрачного особняка и всего исполненного ощущением угрозы поместья было совсем недалеко до Джексон-стрит, где, по счастью, ей попался экипаж, который отвез ее на телеграф Вестерн Юнион. Там она написала Джеймсу Дальтону в Сакраменто, прося его немедленно вернуться в Сан-Франциско по делу, представлявшему для всех них огромную важность.
Дальтон был откровенно озадачен посланием Джорджины. Он не имел никаких известий от Кларендонов с того бурного февральского вечера, когда Альфред объявил, что он стал посторонним в его доме, и он, в свою очередь, старательно воздерживался от контактов, даже когда ему страстно хотелось выразить Элфи сочувствие по поводу его скоропалительного смещения. Губернатор вел упорную борьбу, чтобы расстроить политические интриги и сохранить за собой право производить назначения, и горько сожалел об устранении человека, который, несмотря на недавний разрыв, все еще представлялся ему идеалом научной компетенции.
Сейчас, читая этот явно испуганный призыв, он не мог представить себе, что случилось. Однако Дальтон знал, что Джорджина не из тех, кто теряет голову или поднимает напрасную тревогу; поэтому, не теряя времени, он сел на поезд, уходивший в этот час из Сакраменто. Прибыв в город, он сразу же поехал в свой клуб и отправил к Джорджине посыльного с сообщением, что он полностью в ее распоряжении.
Тем временем в доме Кларендонов все застыло. Доктор по-прежнему отказывался разговаривать с сестрой и сообщать о состоянии собаки. Тени зла, казалось, постепенно сгущались над крышей усадьбы, но в какой-то момент наступило временное затишье. Джорджина немного успокоилась, получив известие от Джеймса, и ответила, что позовет его, когда в том возникнет необходимость. Напряженная атмосфера, похоже, немного разрядилась, и Джорджина в конце концов решила, что это произошло из-за исчезновения тощих тибетцев, чьи вкрадчивые плавные движения и экзотический вид всегда раздражали ее. Они пропали все разом, и старая Маргарита, единственная оставшаяся в доме служанка, сказала ей, что они помогают хозяину и Сураме в клинике.
Утро следующего дня, 28 мая, которому суждено было надолго сохраниться в памяти людей, выдалось хмурым и пасмурным, и Джорджина почувствовала, как тает непрочное спокойствие. Она совсем не видела брата, но знала, что он погружен в работу в клинике, несмотря на отсутствие экземпляров для опытов, на которое он сетовал. Она думала, как там бедняга Тсанпо, — неужели его действительно подвергли какой-то серьезной операции, но надо признать, что больше всего ее интересовал Дик. Ей страстно хотелось узнать, сделал ли что-нибудь Сурама для верного пса в то время, пока его хозяин сохранял странное безразличие. Очевидная озабоченность Сурамы в ту ночь, когда заболел Дик, произвела на нее огромное впечатление, и она, быть может, впервые испытала доброе чувство к ненавистному ассистенту. По мере того, как день клонился к вечеру, она неожиданно для себя все больше и больше стала думала о Дике. Это длилось до тех пор, пока наконец весь ужас, царивший в доме, не воплотился в одной этой мысли, и ее расстроенные нервы не могли дольше выносить обуревавших ее подозрений.
До этого она всегда уважала категорическое требование Альфреда никогда не приближаться к клинике и не беспокоить его во время работы, но в тот роковой день решимость нарушить запрет стала попросту невыносимой. В конце концов, она пересекла двор и вошла в вестибюль запретного здания с твердым намерением выяснить судьбу собаки и причину скрытности брата.
Внутренняя дверь, как обычно, была заперта, и за ней она услышала возбужденные голоса. Когда на ее стук никто не отозвался, она изо всех сил загремела дверной ручкой, но за дверью продолжали спорить, не обращая на нее никакого внимания. Голоса принадлежали, разумеется, Сураме и ее брату, и пока Джорджина стояла там, пытаясь достучаться, она невольно уловила смысл их разговора. Судьба вторично сделала ее невольным слушателем, и опять то, что она услышала, подвергло испытанию ее душевное равновесие и прочность нервов. Альфред и Сурама явно вели ожесточенную перепалку. Одних отголосков этой ссоры было достаточно, чтобы возбудить самые фантастические опасения и подтвердить самые мрачные предположения. Джорджина вздрогнула, когда в голосе брата послышались резкие, пронзительные ноты фанатического исступления.
— Ты, черт побери, ты говоришь мне о поражении и смирении?! Да кто же, если не ты, заварил всю эту кашу? Разве имел я хоть малейшее представление о ваших проклятых дьяволах-богах и о древнем мире? Разве я когда-нибудь думал о ваших проклятых надзвездных безднах и ползучем хаосе Ньярлатхотеп? Я был обыкновенным ученым, будь ты проклят, пока не оказался настолько глуп, что вытащил из пещеры тебя и твои дьявольские тайны Атлантиды. Ты подстрекал меня, а теперь хочешь разделаться со мной! Ты слоняешься здесь без дела и твердишь мне «Не торопись!», когда с таким же успехом мог бы пойти и достать материал. Ты же прекрасно понимаешь, что я не знаю, что делать, а у тебя, должно быть, по этой части был большой опыт еще до появления Земли. Это похоже на тебя, ты, проклятый ходячий труп, — начать что-нибудь, что ты не хочешь или не можешь закончить!
Раздался зловещий смех Сурамы.
— Ты безумен, Кларендон. Это единственная причина, почему я позволяю тебе нести этот бред, хотя мог бы отправить тебя к чертям одним движением пальца. Достаточно и есть достаточно, а у тебя действительно было достаточно материала для любого новичка на твоей стадии. Во всяком случае, у тебя было все, что я мог тебе достать. Ты же всего лишь маньяк. Что за дешевая, безумная идея — пожертвовать даже бедным псом, любимцем твоей сестры, хотя ты прекрасно мог бы обойтись и без него! Ты не можешь взглянуть спокойно ни на одно живое существо без желания воткнуть в него этот золотой шприц. Нет, Дик должен был отправиться туда, куда ушел мексиканский мальчик, куда ушли Тсанпо и остальные, куда ушли все животные! Ничего себе, ученик! Ты уже не забавляешься больше — нервишки не выдержали. Ты собирался управлять событиями, а теперь они управляют тобой. Я намерен развязаться с тобой, Кларендон. Я думал, у тебя есть характер, но я ошибся. Пора мне попробовать с кем-нибудь другим. Боюсь, тебе придется уйти!
В ответе доктора прозвучали страх и ярость.
— Осторожней, ты!.. Есть силы и побольше твоей! Я не зря ездил в Китай — в «Азифе» Аль-Хазреда есть такое, чего не знали в твоей Атлантиде! Мы оба впутались в опасную игру, но нечего воображать, что ты знаешь все, на что я способен. А как насчет Огненного Возмездия? В Йемене я разговаривал с одним стариком, который вернулся живым из Багровой пустыни; он видел Ирем, Город столпов, и в подземных святилищах поклонялся Нугу и Йебу! Иэ! Шуб-Ниггурат!
Сквозь срывающийся фальцет Кларендона послышался низкий смех Сурамы.
— Заткнись, ты, идиот! Неужели ты думаешь, что для меня что-то значит твой нелепый вздор? Слова и формулы, формулы и слова — что все это тому, чья сущность лежит вне их! Мы сейчас находимся в материальном мире и подчиняемся законам материи. У тебя есть твоя лихорадка, а у меня револьвер. У тебя нет материала для опытов, а у меня — лихорадки, пока я держу тебя перед собой, а это оружие — между нами!
Это было все, что смогла услышать Джорджина. Она почувствовала, как все поплыло перед ней, и, шатаясь, выбралась из вестибюля наружу за спасительным глотком воздуха. Она понимала, что кризис, наконец, наступил, и что теперь, чтобы спасти брата от неведомых глубин безумия и тайны, ей срочно нужна помощь. Собрав остаток сил, она сумела добраться до библиотеки, где торопливо нацарапала записку, которую Маргарита должна была немедленно отнести Джеймсу Дальтону.
Когда старуха ушла, Джорджине едва хватило сил добраться до кресла. Упав в него, она застыла в оцепенении. Так она пролежала, казалось, вечность, замечая лишь, как из углов огромной угрюмой комнаты причудливо расползается полумрак. Ее мучили ужасные, смутные видения, которые одно за другим, как бесформенные призраки, проплывали в ее измученном затухающем сознании. Сумерки сгустились в темноту, но оцепенение не проходило. Затем в холле раздались твердые шаги, и она услышала, как кто-то вошел в комнату и достал коробку со спичками. Сердце ее почти замерло, когда один за другим в люстре загорелись газовые рожки, но тут она увидела, что вошедший — ее брат. Невольный вздох облегчения, что он еще жив, вырвался у нее — глубокий, долгий и трепетный, — после чего она впала в спасительное забытье.
При этом звуке Кларендон в тревоге обернулся к креслу и был несказанно поражен, увидев свою сестру — бледную и без сознания. Ее помертвевшее лицо потрясло его, он бросился рядом с ней на колени, внезапно осознав, что значила бы для него ее смерть. Давно отвыкнув в своих бесконечных поисках истины от практической работы, он утратил навыки первой помощи и мог только звать ее по имени и машинально растирать запястья, погружаясь в печаль и отчаяние. Затем он вспомнил о воде и побежал в столовую за графином. Спотыкаясь и натыкаясь на мебель в темноте, где, казалось, гнездился ужас, он потратил изрядное количество времени, чтобы найти то, что искал, но наконец, схватил графин трясущимися руками и, поспешив обратно, плеснул холодную влагу в лицо Джорджине. Способ был грубым, но действенным. Она шевельнулась, еще раз вздохнула и открыла глаза.
— Жива! — воскликнул он и прижался щекой к ее щеке. Она по-матерински гладила его голову. Она была почти рада, что потеряла сознание, потому что из-за этого странный, чужой Альфред исчез, и на его место вернулся ее собственный брат. Она медленно села и попыталась успокоить его.
— Все в порядке, Эл. Дай мне только стакан воды. Грешно расходовать ее таким образом, уж не говоря о том, чтобы портить мне блузку! Не стоит вести себя так каждый раз, когда сестра немножко вздремнет. Не стоит также думать, что я заболела — у меня нет времени на такие пустяки!
По глазам Альфреда было видно, что ее спокойная рассудительная речь возымела благотворное действие.
Его страх мгновенно исчез, и на лице появилось какое-то неопределенное выражение, как будто его только что осенила какая-то великолепная идея, и он что-то прикидывал в уме. Наблюдая, как менялось его лицо, едва заметно выдавая хитрость и расчет, Джорджина засомневалась, что выбрала лучший способ утешения. Прежде чем он заговорил, она почувствовала, что дрожит от чего-то такого, что она не могла определить. Медицинский инстинкт подсказывал ей, что момент просветления рассудка у него миновал и что теперь он опять стал неудержимым фанатиком науки. Было что-то ужасное в том, как быстро сузились его глаза, когда она упомянула о своем великолепном здоровье. О чем он думал? До какой неестественной степени доходила его страсть к опытами? Почему такую важность имела ее здоровая кровь и абсолютно безупречное состояние организма? Но ни одно из этих дурных предчувствий, однако, не тревожило Джорджину более секунды, и она вела себя вполне естественно, когда пальцы брата уверенно легли на ее пульс.
— Тебя немного лихорадит, Джорджи, — сказал он отчетливым, искусно сдержанным голосом, профессионально вглядываясь в ее глаза.
— Вот глупости, я здорова! — ответила она. — Можно подумать, ты так и ищешь больных лихорадкой лишь для того, чтобы продемонстрировать свое открытие! Конечно, было бы очень возвышенно и поэтично, если бы в качестве решающего доказательства ты вылечил собственную сестру!
Кларендон отпрянул резко и виновато. Заподозрила ли она его желание? Произнес ли он что-нибудь вслух? Он посмотрел на нее и понял, что она не имеет ни малейшего представления об истине. Она улыбалась и гладила его по руке. Затем он достал из кармана пиджака небольшой продолговатый кожаный футляр и, вынув маленький золотой шприц, начал задумчиво вертеть его в руках, то нажимая на поршень, то вытягивая его из пустого цилиндра.
— Интересно, — начал он вкрадчиво, — ты хотела бы действительно помочь науке каким-нибудь… образом, если бы возникла необходимость? Хватило бы у тебя преданности, чтобы пожертвовать собой, как дочь Иеффая, для медицины, если бы ты знала, что это послужит полному завершению моей работы?
Джорджина, уловив отчетливый блеск в глазах брата, наконец поняла, что ее худшие опасения были оправданы. Теперь ничего нельзя было сделать — ей оставалось лишь всеми силами успокаивать его и молиться, чтобы Маргарита застала Джеймса Дальтона в его клубе.
— Ты выглядишь усталым, Элфи, дорогой, — мягко сказала она. — Почему бы тебе не принять немного морфия и не поспать? Ты так нуждаешься в этом!
Он ответил с какой-то хитрой осмотрительностью.
— Да, ты права. Я утомлен, да и ты тоже. Нам обоим надо выспаться. Морфий — именно то, что нужно. Подожди, я схожу приготовлю инъекцию, и мы оба примем дозу.
Все еще вертя пустой шприц в руках, он тихо вышел из комнаты. Джорджина огляделась в бессильном отчаянии, настороженно ожидая услышать шаги, предвещающие помощь. Ей показалось, что Маргарита снова возится внизу на кухне, и она позвонила, чтобы узнать о судьбе своего письма. Старая служанка тут же отозвалась и сказала, что давным-давно отнесла его в клуб. Губернатора Дальтона там не было, но служащий обещал вручить записку, как только он появится.
Маргарита снова проковыляла вниз, но Кларендон так и не возвращался. Что он делал? Что замышлял? Она слышала, как за ним захлопнулась входная дверь, и знала, что теперь он находится в клинике. Позабыл ли он о своем первоначальном намерении в шатком состоянии безумия? Тревога ожидания становилась почти невыносимой, и Джорджине пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не закричать.
Входной звонок, одновременно зазвеневший в доме и в клинике, наконец, нарушил напряжение. Она услышала кошачью поступь Сурамы, вышедшего из клиники, чтобы открыть калитку, а затем почти с истерическим вздохом облегчения узнала знакомый твердый голос Дальтона, который разговаривал со зловещим помощником. Вскочив с места, она неуверенной походкой пошла навстречу, когда он возник в дверях библиотеки; не было сказано ни слова, пока он целовал ей руку в своей изысканной старомодной манере. Затем Джорджина принялась торопливо объяснять все, что произошло, все, что она мельком увидела и подслушала, все, чего она боялась и о чем подозревала.
Дальтон слушал хмуро и понимающе. Его первоначальное замешательство постепенно сменилось изумлением, сочувствием и решимостью. Записка, задержанная небрежным клерком, немного запоздала и застала его в комнате отдыха в разгар спора о Кларендоне. Его коллега по клубу, доктор Макнейл, принес с собой медицинский журнал со статьей, способной вывести любого ученого из равновесия, и Дальтон как раз попросил разрешения взять ее, чтобы потом показать Альфреду, когда ему наконец вручили записку. Отбросив возникший было план посвятить доктора Макнейла в то, что касалось Альфреда, он тотчас пошел за шляпой и тростью, и, не теряя ни минуты, взял кеб и поехал к Кларендонам.
Он подумал, что Сурама выглядел встревоженным, когда увидел его, хотя он и смеялся, как обычно, направляясь в клинику. Дальтон навсегда запомнил походку и смех Сурамы в тот зловещий вечер, ибо ему не суждено было вновь увидеть это таинственное существо. Когда насмешник вошел в вестибюль клиники, эти низкие булькающие звуки как бы слились с глухими раскатами грома на горизонте.
Когда Дальтон выслушал все, что должна была рассказать Джорджина, и узнал, что Альфред может вернуться в любую минуту с дозой морфия в шприце, он решил, что ему лучше поговорить с доктором наедине. Посоветовав Джорджине уйти в свою комнату и подождать развития событий, он стал расхаживать по мрачной библиотеке, разглядывая книги на полках и прислушиваясь к тому, не раздаются ли нервные шаги Кларендона на дорожке к клинике. В углах огромной комнаты, несмотря на свет люстры, было темно, и чем внимательнее смотрел Дальтон на книги своего друга, тем меньше они ему нравились. Это не было похоже на тщательно подобранную коллекцию книг обыкновенного врача, биолога или человека с широким кругозором. Здесь было слишком много томов на сомнительные пограничные темы, вроде темных гипотез и ритуалов Средних веков, и необычных экзотических книг, написанных иностранными алфавитами, одновременно знакомыми и незнакомыми.
Толстая тетрадь с научными наблюдениями, лежавшая на столе, тоже оставляла неприятный осадок. Почерк носил невротический отпечаток, а смысл заметок неприятно поражал. Длинные отрывки были написаны неразборчивыми греческими буквами, и когда Дальтон вспомнил все свои лингвистические познания, чтобы перевести записи, он внезапно вздрогнул и пожалел, что в колледже не так добросовестно штудировал Ксенофонта и Гомера. Здесь было что-то не так, наличествовали какие-то чудовищные ошибки, и губернатор плюхнулся в кресло возле стола, все внимательнее вчитываясь в варварский греческий язык доктора. Вдруг очень близко от него раздался шорох, на плечо ему резко легла рука, и он нервно подскочил в кресле.
— Что, позвольте узнать, явилось причиной этого вторжения? Вам нужно было изложить цель своего визита Сураме.
Кларендон с холодным видом стоял возле кресла с маленьким золотым шприцем в руках. Он был внешне очень спокоен и рассудителен, и Дальтон на мгновение подумал, что Джорджина преувеличила свои страхи. И как мог он, плохо знающий греческий, выражать какие-то сомнения по поводу этих отрывков? Губернатор решил быть очень осторожным в разговоре и благодарил счастливый случай, который поместил благовидный предлог в карман его пиджака. Он был очень спокоен, когда встал, чтобы начать разговор.
— Я не думаю, чтобы ты захотел раскрывать это перед своим подчиненным, а потому решил, что ты должен сам посмотреть эту статью.
Он вынул журнал, который ему дал д-р Макнейл, и протянул его Кларендону.
— Как видишь, на странице 542 имеется заголовок «Черная лихорадка побеждена новой вакциной». Это статья д-ра Миллера из Филадельфии, и он считает, что обошел тебя с твоим лекарством. Это обсуждалось в клубе, и д-р Макнейл полагает, что аргументы статьи весьма убедительны. Я, как юрист, не могу претендовать на роль судьи, но во всяком случае я подумал, что тебе не следует упускать возможность познакомиться с этим материалом, пока он еще свеж. Конечно, если ты занят, я не буду отвлекать…
Кларендон резко прервал его.
— Я собираюсь сделать сестре укол — она не совсем здорова, но когда вернусь, я гляну, что там пишет этот шарлатан. Я знаю Миллера. Это проклятый подхалим и неуч, я не думаю, что у него хватит мозгов украсть мое открытие из того немногого, что он видел.
Дальтон внезапно понял, что он не должен допустить, чтобы Джорджине сделали укол. Во всем этом было что-то зловещее. Судя по ее словам, Альфред слишком долго возился для того, чтобы развести обычную таблетку морфия. Он решил как можно дольше задержать доктора и тем временем как можно осторожнее все выяснить.
— Мне жаль, что Джорджина нездорова. Ты уверен, что инъекция ей поможет? Что она ей не повредит?
То, как судорожно дернулся Кларендон, доказывало, что его вопрос попал в цель.
— Повредит? — воскликнул он. — Что за чушь! Ты же знаешь, что Джорджина должна чувствовать себя отлично, чтобы служить науке, как все Кларендоны. Она, во всяком случае, гордится тем, что она моя сестра. Она считает, что нет таких жертв, которые она не могла бы мне принести. Она такая же жрица истины и всего нового в науке, как и я сам.
Почти задохнувшись, он прервал свою визгливую тираду. Взор его был явно безумен. Дальтон заметил, что его внимание переключилось на что-то новое.
— Впрочем, дай-ка мне взглянуть на то, что там пишет этот мошенник, — продолжал он. — Если он думает, что его псевдомедицинская риторика может провести настоящего врача, то он еще больший дурак, чем я думал.
Кларендон нервно отыскал нужную страницу и начал читать стоя, стиснув в руке шприц. Дальтон снова задал себе вопрос о том, как же обстоит дело в действительности. Макнейл уверял его, что автор статьи является медиком высшего ранга и что, какие бы ошибки ни заключались в его статье, ум, ее создавший, был мощным, эрудированным и абсолютно честным.
Наблюдая за доктором, Дальтон видел, как его бородатое лицо побледнело. Большие глаза засверкали, и страницы захрустели в напрягшихся длинных тонких пальцах. Пот выступил на высоком, цвета слоновой кости лбу, над которым волосы уже начинали редеть. Наконец читавший, задыхаясь, повалился в кресло, которое только что освободил его гость, продолжая поглощать текст. Затем раздался дикий вопль, словно кричал загнанный зверь, и Кларендон повалился вперед на стол, сметая вытянутыми руками книги и бумаги, пока сознание его не померкло, как пламя свечи, потушенное ветром.
Дальтон вскочил, чтобы помочь другу, подхватил его худое длинное тело и откинул обратно в кресло. Заметив рядом на полу графин, он плеснул воды в искаженное лицо, и большие глаза медленно открылись. Теперь это был взгляд вполне разумного существа. На Дальтона смотрели глубокие, печальные и, безусловно, нормальные глаза, и он почувствовал себя неловко перед лицом трагедии, глубину которой он никогда не надеялся и не осмеливался полностью постичь.
Золотой шприц все еще был зажат в тонкой левой руке, и когда Кларендон издал глубокий дрожащий вздох, он разжал пальцы и внимательно посмотрел на блестящую вещицу, перекатывающуюся на ладони. Потом он заговорил — медленно, печально, голосом, полным невыразимого отчаяния.
— Спасибо, Джимми, я в полном порядке. Но я должен еще многое сделать. Ты недавно спрашивал меня, не повредит ли Джорджи этот укол морфия. Теперь я могу сказать тебе, что не повредит.
Он повернул маленький винтик в шприце и положил палец на поршень, одновременно ухватив левой рукой кожу у себя на шее. Дальтон тревожно вскрикнул, когда увидел, как Кларендон стремительным движением правой руки ввел содержимое цилиндра под кожу.
— Боже мой, Эл, что ты наделал?
Кларендон мягко улыбнулся — улыбкой почти покойной и смиренной, так не похожей на его сардонические усмешки последних недель.
— Тебе следует узнать все, Джимми, если тебя еще не оставил здравый смысл, благодаря которому ты стал губернатором. Наверное, ты кое-что понял из моих записей, чтобы прийти к выводу, что мне ничего больше не остается делать. С твоими оценками по греческому, какие ты получал в Колумбии, я думаю, ты немногое упустил. Я могу только подтвердить, что все правда. Джеймс, я не хочу перекладывать свою вину на чужие плечи, и лишь справедливости ради говорю, что это Сурама втянул меня. Не могу тебе объяснить, кто он, или что он такое, потому что сам не знаю до конца, а то, что знаю, едва ли полезно знать человеку в здравом уме; скажу лишь, что он не является человеческим существом в полном смысле слова. Более того, я не уверен в том, что он вообще живой.
Ты думаешь, что я несу вздор. Хотел бы я, чтобы это было так, но все это до ужаса реально. Я начинал жизнь с чистой совестью и благородной целью. Я хотел избавить мир от лихорадки. Я сделал попытку — и провалился, и Боже мой, если бы я был достаточно честен, чтобы признать поражение! Не верь моим разговорам о науке, Джеймс, я
Не смотри на меня так изумленно, старина. Такой опытный политический боец, как ты, должно быть, навидался всякого. Говорю тебе, я никогда и не начинал работу над лекарством. Но мои исследования привели меня в некоторые загадочные области, и так сложилась моя проклятая судьба, что мне довелось наслушаться рассказов некоторых еще более странных людей. Джеймс, если ты когда-нибудь захочешь сделать человеку добро, посоветуй ему остерегаться древних, таинственных мест, что еще существуют на нашей Земле. Старые тихие заводи опасны — там происходят такие вещи, от которых нормальным людям не поздоровится. Я слишком много беседовал со старыми жрецами и мистиками и понадеялся, что смогу достичь темными путями того, чего не смог достичь законными.
Не стану тебе объяснять, что именно имею в виду, потому что я причинил бы тебе этим такое же зло, как и те жрецы, что погубили меня. Могу лишь сказать, что с тех пор, как я узнал это, я содрогаюсь при мысли о мире и его судьбе. Мир дьявольски стар, Джеймс, в его истории были целые главы еще до появления органической жизни и связанных с ней геологических эпох. Жутко сказать — целые забытые циклы эволюции, живые существа и расы, их мудрость, их болезни — все это жило и исчезало до того, как первая амеба зашевелилась в тропических морях, о чем толкует нам геология.
Я сказал исчезли, но это не совсем так. Хотя было бы лучше, чтобы это было так. Кое-где сохранилась традиция — не могу сказать тебе, каким образом, — и некоторые архаические формы жизни сумели в потайных местах пробиться сквозь века. Знаешь, в землях, сейчас погребенных в море, существовали жуткие культы, отправляемые целыми толпами жрецов зла. Атлантида была их очагом. Это было жуткое место. Бог даст, никто никогда не поднимет этот ужас из глубины.
Однако, одна колония жрецов зла не утонула, и если близко сойтись с одним из африканских туарегских шаманов, он, возможно, и расскажет о ней дикие истории, которые ходят среди безумных лам и полоумных погонщиков яков на азиатских плато. Я все это слышал и в конце концов узнал главное. Ты никогда не узнаешь, что это было, но это имело отношение к кому-то или чему-то, что пришло из невыразимо далеких времен и снова может быть вызвано к жизни — или казаться снова живым — при помощи некоторых приемов, которые были не слишком понятны человеку, рассказавшему мне все это.
Ну вот, Джеймс, несмотря на мое признание по поводу лихорадки, ты знаешь, что я неплохой врач. Я усердно занимался медициной и постиг в ней почти столько, сколько вообще возможно — может быть, даже чуточку больше, потому что там, в стране Хоггар, я сделал то, что никогда не удавалось ни одному жрецу. Они привели меня с завязанными глазами в место, которое было запечатано в течение многих поколений — и я вернулся назад с Сурамой.
Спокойно, Джеймс! Я знаю, что ты хочешь сказать. Откуда он знает все то, что знает? Почему он говорит по-английски или на любом другом языке без акцента? Почему он пошел со мной и так далее? Я не могу тебе обо всем рассказать, но могу лишь поведать, что он воспринимает идеи, образы и впечатления чем-то помимо мозга и чувств. Он использовал меня и мои знания. Он многое рассказывал мне. Он учил меня поклоняться древним, изначальным и нечистым богам и наметил путь к чудовищной цели, о которой я даже намекнуть тебе не могу. Не заставляй меня, Джеймс, ради твоего же рассудка и разума мира!
Для этого существа нет пределов. Он состоит в союзе со звездами и всеми силами природы. Это не бред сумасшедшего, Джеймс, клянусь, что нет! Я слишком много видел, чтобы сомневаться. Он подарил мне много новых наслаждений, происходящих из его древнего культа, и самым большим из них была черная лихорадка.
Господи, Джеймс! Ты все еще не понимаешь? Неужели ты еще веришь, что черная лихорадка пришла из Тибета и что я там узнал о ней? Пошевели мозгами, дружище! Посмотри сюда, на статью Миллера! Он нашел основной антитоксин, который за полвека покончит со всеми лихорадками, когда его научатся применять для различных форм. Он выбил из-под меня почву, сделал то, чему я отдал мою жизнь, убрал ветер из всех парусов, на которых я когда-либо плыл под бризом науки! Тебя удивляет, что эта статья так подействовала на меня? Тебя удивляет, что она потрясла меня и вернула из безумия к давним мечтам юности? Слишком поздно! Слишком поздно! Но не поздно спасти других!
Я думаю, что сейчас немного заговариваюсь, старина. Это, знаешь, от укола. Я тебе сказал, что ты так ничего и не понял насчет черной лихорадки. Но как бы ты смог? Разве Миллер не пишет, что вылечил семь больных своей сывороткой? Все дело в диагнозе, Джеймс. Он лишь думает, что это черная лихорадка. Я же читаю у него между строк. Вот здесь, старина, на странице 551, ключ ко всему. Прочти снова.
Видишь, да? Больные
Почему я так уверен в этом?
Голос Кларендона прервался, и он заметно согнулся в своем кресле.
— Вот… вот, Джеймс… такова… была моя жизнь. Сурама сделал ее такой, он учил меня и поддерживал в этом, пока наконец я уже сам не мог остановиться. Потом… потом это стало слишком
Жестокие судороги скрутили доктора, и Дальтон, оцепенев от ужаса, переживал, что не может по-настоящему пожалеть его. Насколько рассказ Альфреда был вздором, а насколько кошмарной правдой, он не мог сказать. Но в любом случае он чувствовал, что этот человек был скорее жертвой, чем преступником, и, кроме того, он был другом детства и братом Джорджины. Мысли о прошлом мелькали в его голове. «Маленький Элфи — площадка в Эксетере — четырехугольный двор в Колумбии — драка с Томом Кортландом, когда он спас Элфи от побоев…»
Он посадил Кларендона в кресло и тихо спросил, что он может сделать. Ничего. Альфред теперь мог лишь шептать, но он попросил прощения за все оскорбления и поручил свою сестру заботам друга.
— Ты… ты… сделаешь ее счастливой, — выговорил он задыхаясь. — Она заслужила это. Мученица… мифа! Придумай что-нибудь, Джеймс. Не… давай ей… узнать… больше… чем нужно!
Его голос упал до невнятного бормотания, и он потерял сознание. Дальтон позвонил, но Маргарита уже спала, поэтому он отправился по лестнице за Джорджиной. Она держалась уверенно, но лицо ее было бледным. Крик Альфреда напугал ее, но она доверяла Джеймсу. Она верила ему и в тот момент, когда он указал ей на фигуру, лежавшую без сознания в кресле, и попросил вернуться в свою комнату и не волноваться, какие бы звуки она ни услышала. Он не хотел, чтобы она присутствовала при страшной картине бреда, который неизбежно должен был наступить. Он попросил ее поцеловать брата на прощанье, пока он лежал тихо и неподвижно, совсем как хрупкий мальчик, каким он когда-то был. Таким она и оставила его — странного, помешанного, читавшего по звездам гения, которого она так долго лелеяла, и образ, который она унесла с собой, был мил ее сердцу.
Дальтон же, вероятно, унесет с собой в могилу более жестокое воспоминание. Его опасения насчет бреда подтвердились, и все ночные часы он с трудом сдерживал судороги безумного страдальца. То, что он слышал из этих распухших, почерневших уст, он не повторит никогда. С тех пор он уже не был прежним Джеймсом. Он уверен, что никто, услышав такое, не сможет остаться таким, как был. Поэтому ради всего мира он не осмелился рассказать об этом и благодарил Всевышнего, что его невежество в некоторых научных областях, сделало многие из этих откровений загадочными и бессмысленными для него.
К утру Кларендон внезапно пришел в себя и заговорил твердым голосом:
— Джеймс, я не сказал тебе, что нужно сделать со всем этим. Вычеркни все греческие записи и отошли мою тетрадь доктору Миллеру. И все остальные мои записи, какие найдешь. Он — крупный специалист, и его статья лишь подтверждает это. Твой друг в клубе был прав.
Но все, что есть в клинике, нужно уничтожить.
Доктор приподнялся на локте, и его голос сорвался на пронзительный крик. Усилие, однако, оказалось чрезмерным, и он внезапно впал в глубокую неподвижность. Дальтон, не боясь лихорадки, так как знал, что ужасная болезнь незаразна, положил Альфреда на кресло и набросил на его тело легкий шерстяной плед. В конце концов, может быть, все это только преувеличение и бред? Возможно, старина док Макнейл сумеет вылечить его? Губернатор боролся со сном и быстро ходил по комнате взад и вперед, но это оказалось слишком большим испытанием для его сил. Он присел в кресло у стола отдохнуть на минуту и вскоре уже крепко спал.
Дальтон вскочил, когда в глаза ему ударил ослепительный свет. На секунду он подумал, что рассвело. Но это было не утро, и, потерев тяжелые веки, он увидел, что резкий свет исходит от горящей клиники во дворе. Прочные доски строения пылали, гудели и трещали в самом громадном костре, какой ему приходилось когда-либо видеть. Это действительно было «огненное возмездие», которого так желал Кларендон, и Дальтон подумал, что какое-то необычное горючее вещество должно было способствовать этому пожару — настолько бурному, что причиной его не могла быть обычная сосна или красное дерево. Он с тревогой взглянул на кресло, но Альфреда там не было. Вздрогнув, он пошел позвать Джорджину, но встретил ее в холле, разбуженную, как и он, заревом пожара.
— Клиника горит! — воскликнула она. — Как Альфред?
— Он исчез, пока я спал! — ответил Дальтон и протянул руку, чтобы поддержать ее.
Осторожно проведя ее в ее комнату, он пообещал немедленно найти Альфреда, но Джорджина только покачала головой, а бушевавшее снаружи пламя бросало через окно причудливый отсвет на лестничную площадку.
— Я думаю, он мертв, Джеймс. Он бы не смог оставаться в здравом уме, сознавая, что он сделал. Я слышала, как он ссорился с Сурамой, и знаю, что здесь творились ужасные вещи. Он мой брат, но… так лучше.
Ее голос упал до шепота.
Вдруг через открытое окно донесся звук низкого, отвратительного смеха, и пламя от горящей клиники приняло новые очертания, в которых наполовину обозначились какие-то гигантские, кошмарные образы. Джеймс и Джорджина замерли в нерешительности, всматриваясь в окно и затаив дыхание. Затем в небе прозвучал громовой раскат, и зигзагообразная стрела молнии с ужасной точностью ударила в самую середину пылающих развалин. Смех замер, и вместо него раздался неистовый, завывающий вопль, как будто в муках кричали тысячи вампиров и оборотней. Он затихал с долгими отзвуками, и через некоторое время пламя обрело обычные формы.
Наблюдавшие стояли не шевелясь, и ждали, пока столб огня не стал затухать. Они были рады, что пожарные не приехали вовремя, а стена отгородила происходившее от любопытных взоров. То, что произошло, не предназначалось для толпы — слишком уж много вселенских тайн было заключено в этой истории.
В бледном свете утра Джеймс мягко сказал Джорджине, которая плакала, склонив голову ему на грудь:
— Любимая, я думаю, он искупил свою вину. Видимо, он устроил пожар, пока я спал. Он говорил мне, что нужно сжечь клинику и все внутри, Сураму тоже. Это единственный способ спасти мир от неведомых ужасов, которые он пробудил к жизни. Он сделал так, как лучше. Он был великим человеком, Джорджи, не будем забывать об этом. Мы должны гордиться им, потому что он начал с желания помочь человечеству и был титаном даже в своих грехах. Когда-нибудь я расскажу тебе о нем. То, что он сделал, хорошо это или плохо, до него не делал ни один человек. Он первым и последним проник сквозь таинственные преграды, и даже Аполлоний Тианский идет на втором месте после него. Но мы должны молчать об этом. Мы должны помнить лишь маленького Элфи, которого мы знали ребенком и который хотел быть врачом и победить лихорадку.
Днем нерасторопные пожарные разобрали руины и нашли два скелета с клочками почерневшей плоти — лишь два, так как остальные были уничтожены в известковых ямах. Один скелет был человеческий, о принадлежности второго все еще спорят биологи побережья. Этот скелет не принадлежал ни обезьяне, ни ископаемому ящеру. Он возбуждал тревожные предположения о линиях эволюции, еще не известных палеонтологии. Обугленный череп, как ни странно, был вполне человеческой формы и, видимо, принадлежал Сураме; но остальные кости разрушали привычные биологические представления. Только хорошо скроенная одежда могла бы сделать это тело похожим на человеческое.
Человеческий скелет принадлежал Кларендону. Никто не спорил с этим, и весь мир до сих пор оплакивает безвременную кончину величайшего врача своего времени, бактериолога, чья универсальная сыворотка далеко бы превзошла антитоксин доктора Миллера, проживи он достаточно, чтобы довести ее до совершенства. Последующие успехи Миллера в большой степени приписываются тем заметкам, которые достались ему от жертвы пожара. Ушли былые соперничество и ненависть, и даже доктор Уилфред Джоунз теперь гордится своим знакомством с погибшим.
Джеймс Дальтон и его жена Джорджина хранили молчание, которое вполне можно было объяснить скромностью и семейным горем. Они опубликовали кое-что, как дань памяти великого человека, но никогда не подтверждали и не оспаривали ни расхожих мнений, ни редких намеков на нечто удивительное, которые шепотом высказывали догадливые умы. Факты просачивались наружу очень медленно и тихо. Возможно, Дальтон о чем-то намекнул доктору Макнейлу, а у этой доброй души не было секретов от сына.
Дальтоны, в общем, жили очень счастливо, так как все ужасные события остались на заднем плане, а глубокая взаимная любовь сохраняла мир вечно юным для них. Но есть вещи, которые странным образом волнуют их — мелочи, на которые другие не обращают внимания. Они не выносят худых людей и людей с очень низкими голосами, ниже определенного уровня, а Джорджина бледнеет при звуке гортанного смеха. Сенатор Дальтон испытывает смешанный страх перед оккультизмом, путешествиями, подкожными инъекциями и незнакомыми алфавитами, что как будто сложно объединить, и некоторые обвиняют его в том, что он тщательно уничтожил обширную часть библиотеки погибшего доктора.
Хотя Макнейл, видимо, его понял. Он был человеком простым и произнес молитву, когда последняя из странных книг Альфреда Кларендона превратилась в пепел. И никто из тех, кому довелось бы заглянуть внутрь этих книг, не пожелал бы, чтобы хотя бы одно слово из этой молитвы осталось непроизнесенным.