В просторном кабинете, наполненном ярким светом, тихо играла классическая музыка и пахло лавандой. По мнению Кураторов, цветочные ароматы, как и звуки оркестра, приводили в гармонию душевное состояние граждан, но Германа вот уже которую неделю тошнило от приторного душка, а от пиликанья скрипок и фортепиано раскалывалась голова. Он работал в организации, где с навязчивой предупредительностью следили за соблюдением базовых принципов Селекции. Создание трудовой атмосферы, наполненной музыкой и ароматами, было одним из таких условий, и Герман удивлялся, почему раньше они его не раздражали?

— Боюсь, в этом году вы не прошли Диагностику, — вкрадчивый голос Куратора отвлек от размышлений.

Герман перевел взгляд со своих давно не чищеных ботинок на собеседника. Напротив него за широком столом сидел подтянутый мужчина с зачесанными назад седыми волосами и лицом, которое, казалось, светилось изнутри благодушием и участием. Но Герману хотелось вскочить и разбить в кровь эту фальшивую морду. Он сжал кулаки — так, что побелели костяшки, и едва сдержался, чтобы не наброситься на Куратора. Интересно, слышал ли он, как скрипнули зубы Германа?

— Результаты видеонаблюдения и психологического тестирования, а также анализ вашего гормонального фона и мозговой активности показали, что вы находитесь на грани агрессивного поведения, — доверительным тоном продолжал Куратор, поглядывая на встроенный в столешницу дисплей, куда выводилась информация о пройденной Германом Диагностике.

— Я такого за собой не замечал, — стараясь скрыть раздражение в голосе, буркнул Герман. Он знал, к чему клонил Куратор, но признать себя агрессором значило расписаться в собственной непригодности для этого мира.

Куратор улыбнулся уголком губ и, сложив ухоженные ладони на столе, вкрадчиво заглянул в глаза Герману. Взгляд мужчины был ледяным и тусклым, как и свет, лившийся из широкого окна за его спиной. Герман поежился и вновь удивился: почему он не замечал раньше, насколько холоден и неуютен их идеальный мир?

— Герман, посмотрите на себя, — проговорил Куратор. — За последние полгода вы стали носить одежду в темных тонах. В вашей речи появилось больше негативных слов.

— Нет, это не так, — попытался возразить Герман, но тут же осекся, поймав многозначительный взгляд собеседника: Куратор блистал в безупречно выглаженной нежно-голубой рубашке и светлом костюме, Герман же притащился на беседу в темно-серой застиранной футболке и черных джинсах.

— Я закрывал на это глаза и вел дальнейшее наблюдение, — оценив замешательство Германа, с самодовольной улыбкой продолжил Куратор. — В конце концов, выбор гардероба и речевые особенности граждан являются лишь косвенными критериями Селекции. Куда более серьезными оказались отклонения в ежегодной Диагностике: у вас значительно повысился уровень гормонов стресса, а при сканировании мозга я обнаружил критическую активизацию зон, отвечающих за агрессивное поведение. Я уже молчу про чудовищные результаты психологического тестирования.

Герман сглотнул горькую слюну, руки его похолодели, а в груди противно заныло: слова Куратора означали, что он являлся неприемлемым сбоем в программе Селекции.

— Герман, вы находитесь на грани срыва. Уровень вашей агрессии таков, что вы становитесь потенциально опасным для общества. Как вы понимаете, Селекция не может такого допустить. И прежде, чем мы перейдем к решению проблемы, я хочу узнать, что могло стать причиной вашего раздражения?

— Наверное, маленькая зарплата, — огрызнулся Герман.

Куратор приподнял бровь и сухо возразил:

— Ваша должность — одна из самых высокооплачиваемых в обществе.

Это было правдой, и Герман горько усмехнулся: похоже, Куратор даже не уловил сарказма в его словах. Впрочем, настоящая ирония заключалась в том, что сам Герман едва ли понимал причины тоски, раздражения и тихого гнева, омрачавших его существование в последние месяцы. Ему казалось, будто на белоснежную, без единой складки простыню его жизни кто-то капнул чернил, и с каждым днем пятно из тревоги и злости расширялось в размерах, поглощая собою все то, что раньше приносило удовольствие и радость. Безмятежное существование осталось в прошлом, и теперь каждый поступок Германа вызывал в нем волну сомнений и внутреннего протеста. В его работе, которая еще недавно служила для него образцом важного для общества дела, было что-то неправильное, что-то гнилое и низкое, и осознание этого факта отравляло Герману жизнь.

Куратор подался вперед и вкрадчиво сказал:

— Я хочу, чтобы вы поняли простую вещь, Герман. Вы — один из нас, результат многолетней Селекции. И я, будучи вашим Куратором, не могу позволить, чтобы труды сотен гениальных врачей и ученых оказались напрасными. Вам ли этого не понимать? Селекция безупречна, но иногда в ней могут случаться сбои. Любой из них поправим.

Германа раздражал этот разговор: зачем ходить вокруг да около, когда и так понятно, на что намекал Куратор?

— Мне предстоит пройти Коррекцию, — кивнул Герман.

— Я рад, что у нас возникло взаимопонимание по этому вопросу. — Куратор расплылся в притворной улыбке и откинулся на спинку стула, не сводя с Германа холодных глаз. — Коррекция поможет вам вернуться в былое состояние гармонии и умиротворения. Вы снова почувствуете радость и вкус жизни — все то, ради чего мы пришли в этот мир благодаря Селекции.

— А если я откажусь?

Куратор развел руками и состроил скорбную гримасу:

— Тогда вас ждет полное Стирание.

* * *

Коррекционный центр «Атараксия» располагался в живописной долине в ста километрах от города, вдали от его шума и суеты. Перед Германом предстали двухэтажные жилые и лечебные корпуса из светлого камня, залитые солнцем площадки для медитации, тихие аллеи и сверкающее синей гладью озеро — казалось, сама обстановка в клинике способствовала скорейшему выздоровлению.

— Вы проведете здесь месяц, — сообщил Корректор, когда Герман, разложив вещи в своем номере, встретился с ним для беседы.

Они шли вдоль раскидистых сосен по тропинке, посыпанной мягкими опилками; сквозь листву пробивались косые лучи солнца, а воздух благоухал разнотравьем. Но несмотря на безмятежную атмосферу, внутри Германа растекалась черная клякса тоски. Он глянул на Корректора, бодро шагавшего рядом. Это был невысокий мужчина с аккуратными усиками и бородкой, с прищуренным взглядом и легкой улыбкой, которая будто навечно застыла на его благодушном лице. Герман ожидал, что сотрудники «Атараксии» встретят его в медицинских робах, но Корректор, как и его коллеги, носил льняные брюки и светлую рубашку-поло.

— Я вернусь обратно здоровым? — осторожно спросил Герман, когда впереди показалась их цель — лечебный корпус, окруженный высокими конусами кипарисов.

— Безусловно! — Корректор ободряюще похлопал Германа по плечу. — У нас большой процент полного выздоровления, и другие центры Коррекции берут наши методы на вооружение. Вы пройдете несколько сеансов электрической стимуляции мозга, а также специальные курсы гормональной и психологической терапии. Все самые последние достижения науки служат у нас во благо Селекции!

Они подошли к раздвижным дверям корпуса, куда не спеша стекались другие обитатели «Атараксии». Герман с удивлением отметил, насколько разительно отличались их физиономии от лиц людей, которых он привык видеть в городе: нахмуренные брови, тяжелые взгляды, сжатые в нить губы. Неужели и он последние недели ходил с такой же угрюмой миной?

— Как и все новоприбывшие, вначале вы пройдете первичное введение в программу Коррекции, — сообщил спутник Германа, пропуская его в помещение. — Наши ассистенты вам помогут.

Корректор махнул рукой на прощание и оставил Германа в компании других пациентов в обширном зале со множеством кресел, возле которых высились стойки с инфузоматами и переплетенными проводами. Ряды кресел были обращены к огромному панорамному окну; за ним убегали вдаль лавандовые поля под лазурным безоблачным небом.

К Герману подошел Ассистент — моложавый мужчина с беззаботной улыбкой на румяном лице — и жестом указал на кресло.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал он.

Кожаная обивка приятно холодила кожу, и Герман постарался расслабиться, ощущая, как кресло автоматически принимает удобную для него форму. В конце концов, он добровольно пришел в центр Коррекции, чтобы избавиться от разъедающей душу тоски, так почему бы не довериться знающим свое дело специалистам? Селекция совершила в его случае сбой, но уже через месяц он вернется в общество прежним — умиротворенным и безмятежным.

Герман не успел развить мысль: локтевой сгиб левой руки кольнуло, и тонкая игла вошла в вену.

— Мы начнем пробный курс инъекционной терапии прямо сейчас, — сообщил Ассистент, нажимая кнопки на инфузомате.

Лиловая жидкость из флакона, висевшего на стойке, заструилась по прозрачной трубке и спустя мгновение, проскочив по игле, влилась в кровоток. Герман замер в предвкушении эффекта: накроет ли его волной эйфории, или же он просто превратится в зомби?

Ассистент, заметив растерянность Германа, пояснил:

— Не стоит ожидать мгновенного результата. Коррекция — это комплексный метод, поэтому сегодня мы заодно попробуем короткий сеанс электрической стимуляции мозга. Первичное введение напомнит вам о программе Селекции, а ваше тело и разум постепенно начнут перестройку.

Ассистент снял со стойки связку проводов с электродами и, увлажнив лоб и виски Германа гелем, прикрепил их к его голове. Стараясь отвлечься от манипуляций Ассистента, Герман скосил взгляд. Справа от него протянулась цепочка кресел с развалившимися в них пациентами, возле которых хлопотали другие Ассистенты. В ближайшем к Герману кресле замерла худенькая как тростинка девушка с волосами пшеничного цвета.

Герман поймал ее испуганный взгляд и ободряюще улыбнулся. Ответную реакцию он не увидел: свет в зале погас, и вид за окном — лавандовые поля, лазурное небо — сменился чернотой, пронзаемой хаотичными вспышками ярких точек, будто на угольном небосводе загорались и гасли сотни звезд.

В висках и во лбу загудело, словно к ним подвели напряжение, и череп превратился в трансформаторную будку.

— Добро пожаловать в программу Коррекции, — раздался низкий женский голос, и Герману показалось, что исходил он не из динамиков, расположенных по периметру зала, а звучал внутри его головы. — Коррекция вернет вас в общество восстановленными и обновленными — как и было задумано Селекцией.

Разноцветные всполохи на окне-экране замерцали чаще, сливаясь друг с другом, словно взрывы далеких галактик. Закружилась голова, к горлу подкатила тошнота, и Герман попытался отвести взгляд от пульсирующего калейдоскопа, но не смог: фантастическое сияние на экране гипнотизировало его, затягивало в себя будто бесконечная воронка с вибрирующими краями. А голос в голове звенел фразами, знакомыми Герману с детства:

— После бесконечной Череды Войн человечество, опустошенное разрухой, голодом и болезнями, оказалось на грани вымирания. От нашего вида осталось несколько тысяч особей, разрозненных по уцелевшим поселениям. Но среди них выжили светлые умы — врачи, ученые и психологи, которые предложили раз и навсегда покончить с главной причиной всех бед цивилизации — агрессией, вшитой в геном человека. Вооружившись знаниями и наукой, они разработали программу Селекции — искусственное выведение Нового Человека путем постепенного отбора наиболее миролюбивых, послушных и спокойных особей. Люди договорились: из поколения в поколение мы будем дарить жизнь только неагрессивным индивидам, остальных же подвергнем элиминации во имя будущего процветания мира. Ученые выработали четкие критерии отбора, благодаря которым Селекция достигла успехов, каких не смогли добиться ни одна религия и ни одна форма политического устройства. В руках человечества оказался инструмент, с помощью которого мы обеспечили Эру Процветания себе и нашим потомкам. Мы забыли, что такое войны и вражда. За последние двадцать семь лет в мире не произошло ни одного убийства, улицы наших городов тихи и безопасны. Зло, насилие и страдания полностью искоренены. Мы спокойны и счастливы, потому что знаем, каждый из нас — результат многолетней Селе…

— Это ложь! — резкий крик заглушил голос из динамиков.

В следующий миг экран с треском раскололся вдребезги — в него влетела стойка от капельницы, и погруженное в полумрак помещение взорвалось от яркого света с улицы. Герман заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Он приподнялся в кресле, когда перед ним появилась худенькая девушка с пшеничными волосами, которую он заметил до начала сеанса. Она сдернула с головы электроды и, сотрясая ими в тонкой руке, громко закричала — так, чтобы ее слышали все пациенты центра, развалившиеся в креслах.

— Это ложь! — повторила она с полыхающим взглядом. — Нам промывают мозги! Неужели вы не видите, что все это время нам врали?! Очнитесь!

Гул взволнованных голосов захлестнул помещение. По боковому проходу к девушке заспешили сотрудники «Атараксии», и среди них Герман заметил Корректора с инъекционным пистолетом в руке. Повинуясь смутному порыву, Герман вскочил с кресла и подошел к бунтарке. Гневно сверкая глазами, она выставила вперед кулак с зажатой в нем иглой от капельницы и прорычала:

— Не подходи!

— Я просто хочу помочь, — заторопился Герман, глянув в сторону: к ним приближался Корректор с пистолетом наизготове. — Если ты не успокоишься, они тебя ликвидируют!

— Может быть, я этого и хочу? — с вызовом бросила девушка — и в тот же миг, покачнувшись, медленно осела.

Она обмякла на полу, уставившись неподвижным взором в потолок; из ее шеи торчал инъекционный дротик. Корректор, опустив пистолет, присел возле бунтарки и пощупал пульс. По залу метался тревожный шепот. За спиной Германа сгрудились пациенты, оторопело наблюдавшие за действиями Корректора. Он высунул дротик из шеи девушки и с добродушной улыбкой сказал:

— Такое случается, но крайне редко. Все под контролем. Пожалуйста, пройдите в зоны рекреации, где с вами встретятся Ассистенты. Сеанс введения мы продолжим завтра.

* * *

Прошло две недели с того момента, как Герман оказался в «Атараксии». Когда-то давно он слышал, что на Земле существовали тюрьмы, где содержались опасные для общества индивиды, но можно ли было сравнить «Атараксию» с таким местом — он не знал. Тюрьмы остались в далеком прошлом, а жестокие преступники обитали только в древних книгах и фильмах, чудом уцелевших после Череды Войн.

Герман жил в просторном номере на втором этаже одного из корпусов. С балкона его комнаты открывался упоительный вид на лавандовые поля и озеро, сверкавшее золотом на ярком солнце. Поначалу такая пастораль и безмятежность раздражали Германа: все казалось ему фальшивым, и в голове постоянно звенели слова Тростинки — так он про себя называл хрупкую девушку, сорвавшую сеанс введения. «Это ложь!» — кричала она каждый раз, когда Герман закрывал глаза перед сном. Но спустя несколько процедур электростимуляции мозга и инъекционной терапии Герман отметил, что к нему постепенно — робко, но неуклонно — возвращался вкус к жизни, а голос Тростинки с каждой ночью звучал все тише.

Теперь Герман улыбался, когда легкий бриз ласкал гладко выбритую кожу лица, а глаза щурились от яркого, всепобеждающего солнца. Запахи цветов и трав, блеск озерной глади, щебетание птиц, вкусная еда, улыбки Ассистентов и обитателей «Атараксии», идущих на поправку, — все это дарило ему надежду на скорое возвращение в общество.

Пока он вновь не встретил Тростинку.

Случилось это на пятнадцатый день пребывания в «Атараксии». Герман прогуливался по одной из аллей, как вдруг заметил сидящую на берегу озера Тростинку. Как и в первую встречу, она показалась ему болезненно хрупкой и беззащитной: тонкая, бледная, с взъерошенными волосами. Он подошел ближе и уселся рядом с девушкой на узкой полоске песка. Солнце слепило глаза, и легкий ветер, наполненный свежим, пронзительным запахом с озера, ерошил волосы. Герман украдкой взглянул на Тростинку. На ее красивом лице застыл отпечаток тоски и растерянности, и Герману впервые за бесконечно долгое время, счет которому он давно потерял, захотелось обнять другую душу — такую же измученную и разбитую, как и он сам. Вместо этого он сказал:

— Я думал, что больше вас не увижу.

Тростинка улыбнулась и посмотрела на Германа:

— Они две недели промывали мне мозги. Сказали, что безнадежных случаев не бывает и каждому можно помочь.

— И как, помогли?

Девушка пожала плечами.

— По крайней мере сегодня меня выпустили погулять без сопровождения Ассистента. Правда, с этой штукой.

Тростинка продемонстрировала Герману металлический браслет на тонком запястье.

— Он контролирует мое состояние, — пояснила девушка. — Малейший признак агрессии или раздражения — и меня тут же вырубит током.

Герман кивнул и перевел взгляд на серебристую даль озера, над которой медленной процессией тянулись пухлые облака. Идиллию нарушали крики чаек — отчаянные и резкие, как и тот возглас, с которым Тростинка две недели назад сорвала сеанс введения.

— Я думаю, все будет хорошо, — проговорил Герман, не зная, как еще подбодрить девушку. — Коррекция поможет нам всем.

Тростинка усмехнулась и покачала головой. Казалось, слова Германа позабавили ее.

— Нельзя помочь человеку, если он сам того не хочет, — сказала она. — Иногда я удивляюсь, почему они просто не убьют нас — агрессивных, опасных и депрессивных? Зачем нас корректировать?

— Убийство людей, рожденных в рамках программы Селекции, означало бы ее несостоятельность, — пояснил Герман. — Если Селекция допускает рождение агрессивных индивидов, то в ней что-то не так. Сама мысль об этом противна обществу, поэтому единственный путь для таких, как мы — это Коррекция или…

— Стирание, — закончила Тростинка, а затем пристально взглянула на Германа. — Вы так спокойно обо всем рассуждаете, будто Коррекция уже пошла вам на пользу.

Герман развел руками:

— Последние дни я действительно чувствую себя спокойнее, — признался он.

— Рада за вас. — Тростинка опустила голову, и Герман не увидел, какие эмоции отразились на ее лице.

В следующий миг браслет на руке девушки запищал и зажегся лиловым светом. Тростинка резко вскочила с места.

— Мне пора, — сказала она, кивнув в сторону жилых корпусов. — Время прогулки вышло. Если я опоздаю, меня снова посадят взаперти.

Герман поднялся и, отряхнув руки от песка, протянул ладонь.

— Герман.

— Агния.

Тростинка пожала руку — ее ладонь была холодной и твердой — и, улыбнувшись на прощание, оставила Германа одного на берегу озера. Он проводил ее взглядом: тонкая фигурка уходила прочь по тропе в зарослях вереска.

* * *

Герман встречался с Агнией каждый день — там же, на берегу озера. Робкие улыбки, радость в глазах, разговоры ни о чем и обо всем — так проходили их короткие встречи.

Герман посещал сеансы терапии, и Корректор радовался его успехам. Герман и сам понимал, что идет на поправку: улучшился сон, исчезла раздражительность, и та черная клякса из негодования и злобы, расползавшаяся у него внутри, постепенно испарилась. Но Герман сомневался, что причиной его медленного выздоровления стала Коррекция. Встречи и общение с Агнией — вот, что наполняло его существование смыслом, радостью и томительным ожиданием нового дня.

Чего нельзя было сказать об Агнии. Корректор разрешал ей два часа свободных прогулок, все остальное время занимали индивидуальные сеансы Коррекции. Агния не любила о них распространяться. Из коротких обрывков фраз Герман понял, что основу лечения Агнии составляла усиленная электростимуляция мозга. Когда ветер взъерошивал волосы девушки, Герман замечал следы от электродов на ее висках — круглые пунцовые подпалины на бледной коже, похожие на поцелуи неведомого монстра, пищей которому служили чувства и воспоминания Агнии.

С каждой новой встречей она словно таяла, истончалась, ускользала от Германа. Лицо ее заострилось и осунулось, кожа приобрела сероватый оттенок, а голубые глаза помутнели и превратились в темные тусклые камни, омытые холодной водой. Во время совместных прогулок на берегу озера или в парке Герман с болью в сердце замечал, что мысли Агнии витали где-то далеко. Тростинка, и раньше не отличавшаяся особой жизнерадостностью, перестала смеяться над его неловкими шутками, а их беседы, не успев начаться, заканчивались молчаливым созерцанием чаек на озере.

Однажды, когда они неспешно гуляли по пирсу, Герман не выдержал и завел разговор на единственную тему, которую они с самого начала старательно избегали в беседах.

— Почему ты попала сюда? — спросил он.

Агния остановилась на краю пирса и задумчиво посмотрела на горизонт, где смыкалась с тусклым небом серебристая озерная гладь, словно за этой линией мог скрываться ответ на вопрос Германа.

— Три года назад у меня родился сын, — тихо сказала она. — Беременность не была согласована с Селекционерами, поэтому до родов у меня брали анализы, чтобы выяснить, насколько агрессивным может стать ребенок. Пренатальное исследование генотипа показало, что у малыша был минимальный риск агрессивного поведения в будущем, поэтому Селекционеры разрешили роды.

Агния замолчала. Ее губы задрожали, а на глазах блеснули слезы. Казалось, каждое слово давалось ей с трудом, и она едва находила силы продолжать свою исповедь. Герман пожалел, что завел этот разговор, но отступать не было смысла: как и любая рана, нарыв в душе Агнии рано или поздно вскрылся бы сам. Смахнув слезу, Тростинка заговорила вновь:

— У меня отобрали малыша спустя месяц после рождения. Согласно правилам Селекции, незапланированному ребенку предстояло пройти постнатальное исследование — сканирование мозга и специальные тесты.

У Германа перехватило дыхание: он уже знал, чем закончится рассказ Агнии.

— Таков порядок… — проговорил он неуверенно.

— Это ненормальный порядок! — Тростинка обожгла его взглядом. — Какой-то Селекционер решал, имеет мой малыш право на жизнь или нет!

Агния судорожно вздохнула, и Герман приобнял ее за плечо. Девушку трясло, тело ее превратилось в комок из острых костей и вибрирующих нервов.

— Исследование выявило три процента вероятности агрессивного поведения, — сказала Агния. — Селекционер вынес заключение: «Полная элиминация». Я даже не могла посмотреть в глаза этому ублюдку, потому что Селекционеры скрывают свои личности!

Она отстранилась от Германа и сдавленным голосом продолжила:

— После того, как у меня отобрали сына, я не находила места. Жизнь превратилась в череду тоскливых дней с этим чертовым запахом лаванды. Но самой чудовищной оказалась реакция близких: муж и родители даже не вспоминали о ребенке, они будто вычеркнули его из памяти. Продолжали жить как ни в чем не бывало. Говорили мне, что горевать не стоит и следующую беременность надо согласовать с Селекционерами. Но я не могла забыть Артура, понимаешь?

Агния посмотрела на Германа влажными от слез глазами, и он с горечью осознал, какую ошибку совершила Тростинка: она срослась с сыном, стала с ним единым целым, хотя Селекционеры настоятельно советовали не привязываться к незапланированным детям и не давать им имен, пока те не пройдут окончательное постнатальное исследование.

— Месяц он был рядом со мной, — голос Агнии упал до шепота. — Пил мое молоко, засыпал под боком, внимательно меня разглядывал. В тот день, когда его забрали, Артур впервые мне улыбнулся. А потом его просто усыпили.

Тростинка замолчала. Герман не знал, что сказать: горло сдавило, и в груди заныла тоска. Свежий, бодрящий ветер с озера холодил кожу, трепал рубашку и брюки, и Герман понял, что дрожит от холода. Он посмотрел на Агнию: обхватив себя руками, с опустошенным видом она следила, как по тусклому серому небу плывут тяжелые облака.

— Мне предстоит Стирание, — тихо обронила Агния.

— Что? — Германа словно дернуло током от слов Тростинки. — Но как же Коррекция?

— Я ее провалила. — Агния с печальной улыбкой посмотрела на Германа. — Корректор сказал, что у меня безнадежный случай. Я не способна забыть сына, и память о нем отравляет мое существование, делает меня нестабильной и опасной для общества. Поэтому вариант только один — полное Стирание памяти. Я стану человеком без прошлого. Без чувств и эмоций.

Внутренности сжались в холодном спазме, и Германа затошнило от слов, которые он произнес:

— Может быть, так будет лучше? Ты сможешь начать жизнь с нуля.

— Я хочу помнить. — Агния убрала прядь волос с лица, и ее глаза поранили Германа ледяным блеском. — Я хочу помнить каждую минуту, проведенную с Артуром.

— Но ты не можешь отказаться от Стирания, — со сдавленным отчаянием в голосе пробормотал Герман. — Альтернативы не существует. Общество не потерпит человека с потенциально опасным поведением. Нас хотят видеть мягкими и послушными, но для этого мы должны быть счастливыми. Селекция для того и была введена, чтобы мы жили в безопасном мире без боли и страданий. И ты тоже этого достойна, Агния.

— Я смотрю, тебе хорошо промыли мозги, — Тростинка усмехнулась. — Но мне кажется, Герман, ты сам не веришь в эти слова.

Она развернулась и застучала каблуками по деревянному настилу пирса. На берегу ее ждал Корректор. Улыбнувшись, он взял Агнию за руку и, приветливо кивнув Герману, увел девушку прочь от озера.

* * *

Небо вспенилось серыми облаками, угрожая обрушить дождь на взволнованную поверхность озера. Ветер гнул к земле кустарники на берегу и разносил по сырому воздуху истошные крики чаек.

Герман, поеживаясь от холода, замер у пирса. Прошло уже два часа с того момента, как Агния должна была пройти сеанс Стирания. Ему представлялось, как Корректор увлажняет гелем мраморный лоб и виски Тростинки, накладывает на них электроды, блестящие после обработки антисептиком, и нажимает на сенсорные кнопки прибора, готового сжечь дотла память Агнии. Конечно же, она не вспомнит, что Герман ждет ее на берегу озера в условленном месте — как забудет и его самого. Но Герман надеялся, что внутренний порыв направит Тростинку к озеру, где он станет первым другом в новом для нее мире. Возможно, тогда бы ему удалось искупить свою вину…

Агния не пришла. Герман еще раз посмотрел на часы и, вздохнув, направился к лечебному корпусу.

В холле у широкого панорамного окна сидел Корректор и задумчиво смотрел, как мир снаружи полыхает грозой. Капли дождя струились по стеклу, и казалось, что это были слезы небес.

— Где Агния? — спросил Герман. Он намок под ливнем и дрожал от холода; вода стекала с одежды и собиралась лужицами у ног.

— Мне очень жаль. — Корректор состроил печальную мину. — Сегодня утром, когда я собирался отвести Агнию на Стирание, я обнаружил ее мертвой в своем номере. Она покончила с собой.

* * *

В просторном кабинете, наполненном ярким светом, приятно играла классическая музыка и упоительно пахло лавандой. Напротив Германа сидел Куратор — во всяком случае, так этот человек попросил к нему обращаться — и читал информацию на встроенном в столешницу дисплее.

— Я рад вашему возвращению, Герман. — Куратор поднял взгляд и расплылся в улыбке. — В материалах «Атараксии» говорится, что вы близились к успешному завершению программы Коррекции, но затем у вас случился небольшой срыв, вызванный одним досадным инцидентом. После этого вы добровольно согласились на процедуру Стирания.

Герман развел руками и неловко улыбнулся. Вчера его выпустили из «Атараксии» — без единого воспоминания о том, кто он такой. Теперь ему предстояло возвращение в общество под чутким контролем Куратора, который с радушным выражением на лице продолжал свою восторженную речь:

— Результаты вашей Диагностики безупречны! Я рад, что вы с новыми силами возобновите службу во благо общества. Идемте, я провожу вас на рабочее место. Не переживайте, через пару дней вы вернетесь в форму. Стирание ликвидировало негативные воспоминания и эмоции, но ваши навыки быстро восстановятся.

— А чем я занимаюсь? — растерянно поинтересовался Герман, когда Куратор встал из-за стола и подошел к нему ближе.

— У вас, Герман, важная и почетная профессия, — Куратор, похлопав его по плечу, ободряюще улыбнулся.

* * *

Спустя неделю после Стирания Герман полностью втянулся в работу. Говорят, когда-то он был мрачным и раздражительным, но Герман пожимал плечами, когда слышал от коллег истории о своем недавнем срыве: сейчас он жил в абсолютной гармонии с мыслями и поступками.

Он посмотрел на часы, висевшие на стене кабинета. До конца рабочего дня оставалось пять минут. Если он поторопится, то успеет вынести еще одно заключение. Герман потер глаза и уставился на дисплей, где высветились результаты постнатального исследования очередного незапланированного ребенка.

Население годами предупреждали о необходимости согласования беременностей с Селекционерами, но работы у Германа все равно не убавлялось: каждый день он просматривал десятки карт недозволенных детей и принимал решение, кого из них оставить в обществе, а кого — убрать навсегда.

Герман пробежал глазами по столбикам цифр. Риск возможного агрессивного поведения субъекта НР-1103 составил три процента, и Герман, зевнув, напечатал заключение: «Полная элиминация».