Я уже в таком возрасте и вдобавок таком состоянии, что перед сном мне непременно следует хорошенько вымыть ноги – на случай, если Ночью заберет «скорая».

Справься я в тот вечер в «Эфемеридах», чтó происходит на небе, вообще бы не ложилась спать. А я заснула очень крепко; прибегла к помощи чая с хмелем да еще приняла две таблетки валерьянки. Поэтому, когда посреди Ночи меня разбудил стук в дверь – внезапный, оглушительный и потому зловещий, – я не сразу пришла в себя. Вскочила с кровати и замерла, нетвердо стоя на ногах, – заспанному, напуганному телу никак не давался прыжок от невинности сна к яви. Я почувствовала головокружение, пошатнулась, точно вот-вот потеряю сознание. В последнее время такое со мной, к сожалению, случается, это связано с моими Недугами. Пришлось сесть и несколько раз повторить себе: я дома, Ночь, кто-то колотит в дверь – лишь тогда мне удалось взять себя в руки. Нашаривая впотьмах тапочки, я услышала, как стучавший обходит дом вокруг и что-то бормочет. Внизу, в нише для электросчетчика, я держу газовый баллончик, который дал мне Дионисий на случай встречи с браконьерами – и я подумала, что этот момент настал. В темноте мне удалось нащупать знакомую холодную поверхность, и теперь, вооружившись, я зажгла свет на крыльце. Выглянула в боковое окошко. Снег заскрипел, и в поле моего зрения появился сосед, которого я зову Матохой[1]. Матоха придерживал руками полы старого тулупа – я иногда видела, как сосед возится в нем по хозяйству возле дома. Из-под тулупа торчали ноги в полосатых пижамных штанах и тяжелых горных ботинках.

– Открой, – сказал он.

Матоха с нескрываемым удивлением взглянул на мой летний льняной костюм (я сплю в той одежде, которую летом собирались выбросить Профессор с женой и которая напоминает мне о моде былых времен и годах юности, – это позволяет совместить Полезное с Сентиментальным) и бесцеремонно вошел в дом.

– Оденься, пожалуйста – Большая Ступня умер.

Потрясенная, я на мгновение утратила дар речи, молча надела высокие ботинки и сняла с вешалки первую попавшуюся флисовую куртку. Снег перед крыльцом в светлом пятне фонаря превращался в медленный, сонный душ. Матоха безмолвно стоял рядом со мной – высокий, худой, костлявый, точно фигура, намеченная несколькими штрихами карандаша. При каждом движении с него осыпался снег, будто сахарная пудра с «хвороста».

– Как это «умер»? – наконец выдавила я из себя, открывая дверь, но Матоха не ответил.

Он вообще неразговорчив. Наверное, у него Меркурий в молчаливом знаке, полагаю, что в Козероге, а может, в конъюнкции, квадрате или же оппозиции к Сатурну. Возможен также ретроградный Меркурий – тогда он предопределяет скрытность.

Мы вышли из дома, и нас сразу окутал хорошо знакомый холодный и влажный воздух, который каждую зиму напоминает о том, что мир не был создан для Человека, и по меньшей мере на протяжении полугода демонстрирует нам свою неприязнь. Мороз нещадно атаковал наши щеки, изо рта поплыли белые облачка пара. Свет на крыльце погас автоматически, и мы шли по скрипучему снегу в абсолютной темени, если не считать налобного фонарика Матохи, дырявившего эту темень в одной-единственной точке, которая передвигалась вместе с ним. Я семенила во Тьме за спиной Матохи.

– У тебя нет фонаря? – спросил он.

Был, конечно, но где именно, я смогу узнать лишь утром, при дневном свете. С фонариками всегда так – их видно только днем.

Дом Большой Ступни стоял несколько в стороне, выше других. Он был одним из трех, обитаемых круглый год. Только Большая Ступня, Матоха и я жили здесь, не боясь зимы; остальные закупоривали свои дома уже в октябре, сливали воду из труб и возвращались в города.

Теперь мы свернули с более-менее расчищенной дороги, которая проходит через наш поселок и разделяется на дорожки к отдельным домам. К Большой Ступне вела тропинка, протоптанная в глубоком снегу, такая узкая, что ноги приходилось ставить одну перед другой, то и дело рискуя потерять равновесие.

– Зрелище малоприятное, – предупредил Матоха, обернувшись и на мгновение полностью ослепив меня своим налобным фонарем.

Ничего другого я и не ожидала. Он мгновение помолчал, потом сказал, будто бы оправдываясь:

– Меня насторожил свет у него на кухне и лай собаки, такой отчаянный. Ты ничего не слышала?

Нет, не слышала. Я спала, одурманенная хмелем и валерьянкой.

– А где она сейчас, эта Собака?

– Я забрал ее оттуда, отвел к себе, накормил – вроде успокоилась.

Мы снова помолчали.

– Он всегда ложился рано и выключал свет, экономил, а в этот раз свет все горел да горел. Такая светлая полоса на снегу. Ее видно из окна моей комнаты. Я и пошел, думал, может, он напился или собаку мучает – чего она так воет.

Мы миновали разрушенный сарай, и в следующее мгновение фонарик Матохи выхватил из темноты две пары глаз, мерцавших зеленоватым светом.

– Смотри-ка, Косули, – прошептала я возбужденно и схватила его за рукав тулупа. – Так близко к дому подошли. Не боятся?

Косули стояли в снегу почти по брюхо. Спокойно смотрели на нас, словно мы застали их за каким-то ритуалом, смысл которого нам недоступен. Было темно, и я не могла разглядеть – это те же Девы, которые приходили сюда осенью из Чехии, или какие-то другие? И почему, собственно, их только две? Тех было по меньшей мере четыре.

– Идите домой, – сказала я и замахала на них руками.

Они встрепенулись, но не сдвинулись с места. Спокойно проводили нас взглядом до самой двери. Меня пробрала дрожь.

Между тем Матоха топал перед дверью неухоженного домика, отряхивая снег с ботинок. Маленькие окошки были законопачены фольгой и бумагой, деревянная дверь покрыта черным рубероидом.

Стены в сенях были обложены дровами, неровными поленьями. Неприятное место, что и говорить. Грязное и неуютное. Всюду ощущался запах сырости, древесины и земли – мокрой, алчной. Многолетняя вонючая копоть осела на стенах толстым слоем.

Дверь на кухню была приоткрыта, и я сразу увидела распростертое на полу тело Большой Ступни. Мой взгляд едва скользнул по нему и тут же отшатнулся. Только через некоторое время я решилась снова посмотреть туда. Зрелище было ужасное.

Большая Ступня лежал скорчившись, в странной позе, руки у самой шеи, точно он пытался сорвать слишком тесный воротник. Медленно, словно загипнотизированная, я подходила ближе. Увидела открытые глаза, уставившиеся куда-то под стол. Грязная майка разорвана у горла. Такое впечатление, будто тело боролось с самим собой и – поверженное – пало. Я похолодела от Ужаса, кровь застыла в жилах и, казалось, отхлынула куда-то вглубь меня. Еще вчера я видела это тело живым.

– Боже мой, – пробормотала я. – Что случилось?

Матоха пожал плечами.

– Не могу дозвониться до Полиции, телефон снова ловит чешскую сеть.

Я вытащила из кармана мобильник, набрала номер, который запомнила из телепередач, – 997, и через мгновение отозвался чешский автоответчик. Вечно здесь так. Сети блуждают, невзирая на государственные границы. Иногда граница между операторами проходит через мою кухню, бывало, что она на несколько дней замирала возле дома Матохи или на террасе, но предсказать ее причудливое поведение трудно.

– Надо подняться повыше, за домом, на горку, – дала я запоздалый совет.

– Пока они приедут, тело полностью окоченеет, – сказал Матоха тоном, который я у него особенно не любила – этакого всезнайки. Он снял тулуп и повесил на спинку стула. – Не годится так его оставлять. Выглядит он ужасно, а был, как ни крути, нашим соседом.

Я смотрела на несчастное скрюченное тело Большой Ступни, и трудно было поверить, что еще вчера я боялась этого Человека. Он мне не нравился. Пожалуй, это даже мягко сказано – не нравился. Точнее было бы: казался отвратительным, ужасным. Собственно говоря, я вообще не считала его человеческим Существом. Теперь Большая Ступня лежал на заляпанном полу, в грязном белье, маленький и худой, бессильный и безвредный. Просто кусок материи, обратившийся вследствие непостижимых метаморфоз в самодостаточное и хрупкое бытие. Меня охватила печаль, пронзительная печаль, потому что даже такой дрянной человек, как он, не заслуживает смерти. А кто заслуживает? Меня ждет то же самое, и Матоху, и этих Косуль; все мы рано или поздно станем просто мертвой материей.

Я посмотрела на Матоху в поисках хоть какого-то утешения, но он уже начал застилать раскиданную постель – мышиное гнездо на сломанном диване, поэтому я попыталась мысленно утешить себя сама. Тогда мне пришло в голову, что в определенном смысле смерть Большой Ступни была благом. Она освободила нашего соседа от хаоса, каким являлась его жизнь. А других живых Существ освободила от него самого. Я вдруг осознала, насколько добра может быть смерть, насколько справедлива – будто дезинфицирующее средство, будто пылесос. О да, признаюсь, я об этом подумала и, если честно, продолжаю так думать и поныне.

Он был моим соседом, наши дома разделяет метров пятьсот, не больше, но я редко имела дело с Большой Ступней. К счастью. Видела его, как правило, издалека – передвигавшуюся на фоне пейзажа невысокую жилистую фигуру, всегда не очень твердо стоявшую на ногах. На ходу он бормотал что-то себе под нос, и порой ветер, эта акустическая система Плоскогорья, доносил до меня обрывки монолога, примитивного и однообразного. Лексикон Большой Ступни состоял преимущественно из ругательств, к которым он просто прибавлял имена.

Он знал здесь каждый клочок земли, поскольку, кажется, здесь родился и никогда не бывал дальше Клодзко. Большая Ступня разбирался в древесине – на чем можно заработать, кому что продать. Грибы, ягоды, ворованные дрова, сушняк на розжиг, силки, ежегодные ралли на джипах, охота. Лес кормил этого гнома. Так что ему следовало бы уважать лес, но он не уважал. Как-то в августе, во время засухи, поджег целый черничник. Я вызвала пожарных, но спасти мало что удалось. Я так и не смогла выяснить, зачем он это сделал. Летом бродил по окрестностям с пилой и валил деревья в самом соку. Когда я вежливо, с трудом сдерживая Гнев, сделала ему замечание, он со всей прямотой ответил: «Да пошла ты, старая перечница». Только более грубо. Вечно норовил что-нибудь украсть, стянуть, свистнуть; стоило кому-то из дачников оставить во дворе фонарик или секатор – Большая Ступня был тут как тут и моментально подбирал: все пригодится – можно потом продать в городе. Как по мне, он уже не раз заслужил какую-нибудь Кару или даже тюремное заключение. Не знаю, почему ему вечно все сходило с рук. Может, какие-то ангелы его охраняли; иногда случается, что они защищают не того, кого следует.

Еще я знала, что он браконьерствует всеми возможными способами. К лесу Большая Ступня относился как к своей вотчине – все, мол, тут его. По натуре это был типичный хищник.

Ему я обязана многими бессонными Ночами. От бессилия. Несколько раз я звонила в Полицию – если там и брали трубку, то вежливо выслушивали мое сообщение и ничего не предпринимали. Большая Ступня снова отправлялся в свой поход, забросив за плечо связку силков и издавая зловещие возгласы. Маленький злобный божок. Зловредный и непредсказуемый. Он всегда был в легком подпитии и от этого, видимо, всегда в таком раздраженном состоянии. Что-то бормотал себе под нос, палкой лупил по стволам деревьев, словно требуя, чтобы они расступились перед ним; казалось, он уже родился слегка причумленным. Не раз я ходила за соседом по пятам и подбирала примитивные проволочные силки – петли, привязанные к молодым согнутым деревцам так, что попавшееся в ловушку Животное взметывалось, точно выпущенное из пращи, и повисало в воздухе. Иногда мне попадались мертвые Животные – Зайцы, Барсуки и Косули.

– Надо перенести его на кровать, – сказал Матоха.

Мне не понравилась эта идея. Не понравилось, что придется к нему прикасаться.

– Думаю, надо подождать Полицию, – возразила я.

Но Матоха уже приготовил место на диване и засучил рукава свитера. Внимательно посмотрел на меня своими светлыми глазами.

– Ты бы небось не хотела, чтоб тебя нашли в таком виде. В таком состоянии. Не по-людски это.

О да, безусловно, человеческое тело выглядит не по-людски. Особенно мертвое.

Разве не заключен в этом некий мрачный парадокс – что именно мы должны возиться с телом Большой Ступни, что именно нам он предоставил заниматься этими последними хлопотами? Нам, соседям, которых он не уважал, не любил и презирал.

Как по мне, после Смерти должна происходить аннигиляция материи. Это было бы идеальным способом избавления от тела. Таким образом аннигилированные тела возвращались бы прямиком в черные дыры, из которых явились. Души со скоростью света неслись бы к свету. Если такая штука, как Душа, вообще существует.

Преодолевая невероятное отвращение, я делала то, что велел Матоха. Мы подняли тело за руки и за ноги и перенесли на диван. К своему удивлению, я ощутила, что оно тяжелое и ничуть не кажется безвольным, скорее упорно неподатливым, неприятным, точно накрахмаленное белье после прачечной. Еще я увидела носки, вернее то, что их заменяло, – грязные тряпки, портянки, сделанные из разорванной на полосы простыни, серой и покрытой пятнами. Не знаю, почему вид этих портянок заставил меня содрогнуться – грудь, диафрагму, все тело, так, что я не смогла сдержать рыдания. Матоха взглянул на меня холодно, вскользь и явно укоризненно.

– Надо его одеть, пока они не приехали, – сказал он, и я видела, что у соседа тоже дрожит подбородок при виде этого человеческого убожества (хотя он по каким-то причинам не желает в этом признаться).

Сначала мы попытались стащить майку, грязную и вонючую, но и думать было нечего снять ее через голову, так что Матоха извлек из кармана какой-то хитроумный нож и разрезал ткань на груди. Теперь Большая Ступня лежал перед нами на диване полуголый, волосатый, словно тролль, со шрамами на груди и руках, с полустертыми татуировками, ни одной из которых я не сумела разобрать. Он насмешливо щурился, а мы искали в его полуразвалившемся шкафу какую-нибудь приличную одежду, пока тело не окоченело окончательно и снова не превратилось в то, чем, собственно, являлось – кусок материи. Рваные трусы торчали над поясом новеньких серебристых спортивных штанов.

Я осторожно размотала отвратительные портянки и увидела его ступни. Они меня потрясли. Мне всегда казалось, что ступни – наша наиболее интимная, наиболее личная часть тела, вовсе не гениталии, не сердце и даже не мозг, несущественные органы, значение которых все так переоценивают. Именно в ступнях сосредоточено все знание о Человеке, туда стекает с тела глубокий смысл – кто мы на самом деле такие и каково наше место на земле. В соприкосновении с землей, там, где она граничит с телом, заключена вся тайна – что мы сконструированы из элементов материи и одновременно отчуждены от нее, отделены. Ступни – наша вилка в розетку. И теперь эти ступни стали для меня доказательством его иного происхождения. Он не мог быть Человеком. Наверное, какая-нибудь безымянная тварь, одна из тех, что – как утверждал наш Блейк, – отливают из расплавленного металла бесконечность, обращают порядок в хаос. Может, Большая Ступня был чем-то вроде демона. Демоническое существо всегда узнаешь по ступням, они оставляют на земле особые следы.

Его ступни – очень длинные и узкие, с худыми пальцами и черными, бесформенными ногтями, казалось, были созданы, чтобы хватать. Большой палец немного отстоял от остальных, как на руках. И еще эти ступни поросли густыми черными волосами. Неужели такое бывает? Мы с Матохой переглянулись.

В почти пустом шкафу мы отыскали костюм кофейного цвета, немного заляпанный, но, в общем, почти не ношенный. Я соседа никогда в нем не видела. Большая Ступня всегда ходил в валенках и вытертых штанах, а к ним надевал клетчатую рубашку и стеганую безрукавку вне зависимости от времени года.

Я была ему благодарна за приглашение зайти выпить горячего чая. Чувствовала себя совершенно разбитой, и от мысли, что придется возвращаться в свой пустой, холодный дом, мне стало грустно.

Я поздоровалась с Собакой Большой Ступни, которая уже несколько часов проживала у Матохи. Она узнала меня и явно обрадовалась. Виляла хвостом и, похоже, уже не помнила, что когда-то убежала из моего дома. Бывают на свете простодушные Псы – точно так же, как и люди, и эта Собака явно относилась к их числу.

Мы сели в кухне за деревянный стол, настолько чистый, что хоть ложись на него щекой, словно на подушку. Я так и сделала.

– Устала? – спросил Матоха.

Все здесь было светлым и чистым, теплым и уютным. Какое это счастье, если у тебя есть чистая и теплая кухня. Со мной такого никогда не случалось. Я не умела соблюдать вокруг себя порядок. И смирилась с этим. Ничего не поделаешь.

Не успела я оглянуться, как передо мной уже стоял стакан чая. На подставке, в красивом металлическом подстаканнике с круглой ручкой. Сахар в сахарнице был кусковой – эта картина напомнила мне о сладких временах детства и действительно улучшила довольно-таки дрянное настроение.

– Может, и в самом деле не стоило его трогать, – сказал Матоха и открыл ящик стола, чтобы достать чайные ложечки.

Собака крутилась под ногами, будто не желая выпускать его из орбиты своего маленького худосочного тельца.

– Ты меня уронишь, – сказал Матоха с неуклюжей нежностью. Я сразу поняла, что у него никогда раньше не было Собаки и сосед не очень знает, как с ней обращаться.

– Как ты ее назовешь? – спросила я, когда первые глотки чая согрели нутро и стоявший в горле клубок переживаний слегка подтаял.

Матоха пожал плечами.

– Не знаю, может, будет Муха или Шарик.

Я ничего не ответила, но мне не понравилось. Это не те имена, которые подходят этой Собаке, учитывая ее историю. Надо подумать.

До чего же нетворческий характер носят официальные имена и фамилии. Никто их не помнит, они настолько оторваны от человека и банальны, что ничем его не напоминают. К тому же у каждого поколения своя мода, и вдруг оказывается, что всех вокруг зовут Малгожата, Патрик или, не дай бог, Янина. Поэтому я стараюсь вообще не пользоваться именами и фамилиями – только прозвищами, которые приходят в голову самопроизвольно, когда видишь кого-нибудь в первый раз. Я уверена, что это самый правильный способ обращения с языком в отличие от жонглирования утратившими смысл словами. Например, фамилия Матохи – Сверщиньский, так значится у него на двери, и еще инициал «С» – есть какие-нибудь имена на букву «С»? Он всегда представлялся Сверщиньским, но это же не значит, что мы станем ломать себе язык, выговаривая такое. Мне кажется, все мы видим других Людей по-своему, поэтому имеем право давать им те имена, которые полагаем уместными и подходящими. Так что мы многоименны. У нас столько имен, сколько вокруг людей, с которыми мы вступили в какие-либо отношения. Я назвала Сверщиньского Матохой и думаю, это прозвище точно отражает его Свойства.

Но сейчас, когда я посмотрела на Собаку, мне в голову сразу пришло человеческое имя – Марыся. Может, по ассоциации с сироткой Марысей из сказки – собака была такой же несчастной.

– Ее случайно не Марыся зовут? – поинтересовалась я.

– Возможно, – ответил Матоха. – Да, пожалуй, что да. Ее зовут Марыся.

Подобным образом появилось и прозвище Большая Ступня. Это было несложно, имя пришло само, когда я увидела следы на снегу. Матоха поначалу именовал его Мохнатым, но потом перенял от меня Большую Ступню. Это лишь доказывает, что имя я выбрала правильно.

К сожалению, для себя самой мне не удавалось подобрать никакого приличного имени. То, которое указано в документах, я считаю ужасно неподходящим и оскорбительным – Янина. Думаю, на самом деле меня зовут Эмилия или Иоанна. Иногда, правда, я склоняюсь к Ирмтруд или вроде того. Или Божигневе. Или Навойе.

Вот Матоха как огня избегает обращаться ко мне по имени. Это тоже что-нибудь да значит. Он всегда ухитряется обойтись без него.

– Подождешь со мной, пока они приедут? – спросил он.

– Конечно, – охотно согласилась я и осознала, что не смогла бы назвать его в лицо Матохой. Близкие соседи не нуждаются в именах, чтобы общаться друг с другом. Когда я прохожу мимо его дома и вижу, как он пропалывает огород, мне не требуется имя, чтобы обратиться к нему. Это особый вид близости.

Когда я вернулась домой, было уже светло, и я совсем утратила ощущение реальности, потому что мне снова казалось, что я слышу топот Девочек по полу в сенях, вижу их вопросительные взгляды, морщинки на лбу, улыбку. И тело уже приготовилось к ритуалу приветствия, к нежности.

Но дома было совершенно пусто. Холодная белизна втекала в окна мягкими волнами, и огромное открытое пространство Плоскогорья настойчиво просилось внутрь. Я спрятала голову Косули в гараже, где было холодно, подбросила в печь дров. Легла в чем была и заснула мертвым сном.

Голову Косули я похоронила на следующий день на своем кладбище возле дома. Опустила в землю почти все, что взяла из дома Большой Ступни. Пакет, на котором остались пятна крови, повесила на ветку сливы, как дань памяти. Туда сразу нападал снег, который ночной мороз превратил в лед. Мне пришлось потрудиться, чтобы выкопать в мерзлой каменистой почве эту яму. Слезы застывали на моих щеках.

На могилу я, как обычно, положила камень. На моем кладбище уже немало подобных надгробий. Здесь покоились некий старый Кот, чей истлевший труп я нашла в погребе, когда купила этот дом, и Кошка, полудикая, которая умерла после родов вместе со своими Малышами; Лис, которого убили лесорубы, утверждая, что он был бешеный, несколько Кротов и Косуля, которую прошлой зимой загрызли Псы. Это лишь некоторые Животные. Найденных в лесу, в силках Большой Ступни, мертвыми я просто переносила на другое место, чтобы они, по крайней мере, пошли кому-нибудь в пищу.

С этого маленького кладбища, расположенного в красивом месте, на пологом склоне над прудом, было видно, наверное, все Плоскогорье. Я бы тоже хотела здесь лежать и отсюда заботиться обо всем – всегда.

Удар, приглушенный хлопóк, словно в соседней комнате кто-то лопнул надутый бумажный пакет.

Я села на кровати с ужасным предчувствием, что происходит что-то плохое и что этот звук – возможно, чей-то смертный приговор. Послышались еще хлопки, и я, еще не совсем проснувшись, начала торопливо одеваться. Остановилась посреди комнаты, запутавшись в свитере, внезапно обессилев – что делать? Погода, как всегда в такие дни, стояла отличная, бог погоды, видимо, на стороне охотников. Солнце ослепительно сияло, оно только взошло и, еще красное от усилий, бросало длинные сонные тени. Я вышла из дома, и снова показалось, что вот сейчас Девочки меня обгонят, выбегут на снег, радуясь наступившему дню, и станут демонстрировать свою радость так откровенно и бесстыдно, что она передастся и мне. Я брошу в них снежком, и они воспримут это как приглашение к шалостям и начнут свои беспорядочные догонялки, в которых преследовательница вдруг становится преследуемой, причина беготни ежесекундно меняется, а радость в конце концов делается такой огромной, что нет другого способа ее выразить, кроме как бешено носиться вокруг дома.

Я снова почувствовала на щеках слезы – может, надо обратиться к врачу Али, который, правда, дерматолог, но во всем разбирается и все понимает. Похоже, мои глаза серьезно больны.

Поспешно направляясь к Самураю, я сняла со сливы наполненный льдом полиэтиленовый пакет и взвесила его в руке. «Die kalte Teufelshand», всплыло в памяти из глубины, из прошлого. «Фауст»? Ледяной чертов кулак. Самурай завелся с первого раза и послушно, словно понимая мое состояние, двинулся по снегу. В багажнике загремели лопаты и запасное колесо. Трудно было установить, откуда доносятся выстрелы; они отражались от стены леса, множились. Я поехала в направлении пограничного перехода и километра через два увидела их автомобили – навороченные джипы и небольшой грузовик. Какой-то Человек стоял рядом и курил. Я прибавила скорость и проехала совсем рядом с этой стоянкой. Самурай, очевидно, понимал, чтó от него требуется, и энергично разбрызгивал вокруг мокрый снег. Человек пробежал за мной несколько метров, размахивая руками, видимо, пытался остановить. Но я не обращала на него внимания.

Я увидела, как они идут неплотной цепью. Два или три десятка мужчин в зеленых охотничьих костюмах, пятнистых ветровках защитного цвета и этих идиотских шляпах с перьями. Я остановила машину и побежала к ним. Некоторых я знала. Они тоже меня заметили. Смотрели с удивлением и весело переглядывались.

– Что, черт возьми, происходит? – крикнула я.

Подошел один из них, загонщик. Это был тот самый усатый мужчина, который заходил за мной на следующий день после смерти Большой Ступни.

– Пани Душейко, не приближайтесь, пожалуйста, это опасно. Пожалуйста, идите отсюда. Мы стреляем.

Я помахала руками перед его лицом.

– Это вы убирайтесь прочь. Или я звоню в Полицию.

К нам подошел еще один мужчина, отделившийся от остальных, я его не знала. Он был одет в классический охотничий костюм со шляпой. Цепь двинулась вперед; они держали перед собой ружья.

– В этом нет необходимости, поверьте, – вежливо сказал он. – Полиция уже здесь. – Мужчина снисходительно улыбнулся.

Вдалеке я действительно разглядела пузатого Коменданта Полиции.

– В чем дело? – крикнул кто-то.

– Ничего, ничего, это та пожилая дама из Люфцига. Полицию хочет вызвать. – В его голосе послышалась ирония.

Я возненавидела его.

– Пани Душейко, не дурите, – примирительно сказал Усач. – Мы ведь здесь правда стреляем.

– Вы не имеете права убивать живых Существ! – закричала я что было сил. Ветер выхватил эти слова прямо у меня изо рта и понес по всему Плоскогорью.

– Все в порядке, будьте добры, поезжайте домой. Мы стреляем по фазанам, – успокаивал меня Усач, словно не понимая причины моего протеста. А другой заметил елейным тоном:

– Не спорь с ней, она сумасшедшая.

И тогда меня охватил Гнев, настоящий, можно сказать Праведный. Плеснул где-то внутри горячей волной. Действие этой энергии было приятным, казалось, она поднимает меня в воздух – маленький большой взрыв во вселенной моего тела. Во мне пылал огонь, нейтронная звезда. Я бросилась вперед и толкнула мужчину в дурацкой шляпе с такой силой, что он – чрезвычайно удивленный – упал на снег. А когда Усач кинулся ему на помощь, напала и на Усача – изо всех сил ударила по плечу. Тот вскрикнул от боли. Я вам не нежная девочка.

– Э-э-э, дама, это еще что за фокусы? – Его лицо исказилось, он пытался поймать меня за руку.

Тогда подбежал тот, что стоял возле машин – видимо, ехал следом, – и крепко обхватил меня сзади.

– Я вас провожу, – сказал он мне на ухо, но отнюдь не провожал, а тянул назад так, что я упала.

Усач помог мне встать, но я с отвращением оттолкнула его. Мне с ними не справиться.

– Не волнуйтесь, прошу вас. Мы здесь законно.

Он так и сказал: «Законно». Я отряхнула снег и направилась к машине. Меня трясло от волнения, я спотыкалась. Между тем цепь охотников скрылась в низких зарослях молодого ивняка на заболоченных лугах. Через мгновение снова зазвучали выстрелы; они убивали Птиц. Я села в машину и сидела неподвижно, положив руки на руль, но пришлось немного подождать, прежде чем я смогла тронуться с места.

Я ехала домой, плача от бессилия. У меня дрожали руки, и я уже знала, что добром это не кончится. Самурай, облегченно вздохнув, остановился перед домом, и мне показалось, что он полностью на моей стороне. Я прижалась лицом к рулю. Печально отозвался клаксон – словно призыв. Словно траурный вопль.

Мои Недуги появляются вероломно, никогда неизвестно, в какой момент это случится. Тогда в моем теле что-то происходит, у меня начинают болеть кости. Это боль неприятная, томительная, как я ее называю. Она не делает пауз, не прекращается часами, иногда целыми днями. От этой боли невозможно спрятаться, от нее нет таблеток или уколов. Болит – как река течет, как горит огонь. Боль ехидно напоминает о том, что я состою из материальных частиц, ежесекундно разрушающихся. Может, попытаться привыкнуть? Жить с этой болью так, как люди живут в Освенциме или в Хиросиме, – совершенно не задумываясь о том, чтó здесь в свое время произошло. Просто живут.

Однако после боли в костях начинается боль в животе, внутренностях, печени, всем том, что есть у нас там, внутри, бесконечная. На некоторое время ее можно заглушить глюкозой, флакончик которой я всегда ношу в кармане. Никогда не знаешь, в какой момент произойдет Приступ, в какой момент состояние ухудшится. Иногда мне кажется, что на самом деле я состою из одних только симптомов болезни, что я фантом, сконструированный из боли. Когда уже совсем невозможно найти себе место, я воображаю, что на животе, от шеи до лобка у меня есть замок-молния, и я медленно ее расстегиваю, сверху вниз. А потом вытаскиваю руки из рук, а ноги из ног и вылущиваю голову из головы. Выскальзываю из собственного тела, и оно падает с меня, точно старая одежда. Я становлюсь меньше, хрупкая, почти прозрачная. Мое тело подобно Медузе, белое, молочное, мерцающее.

Только эта фантазия приносит мне облегчение. О да, тогда я оказываюсь свободна.

В конце недели, в пятницу, мы договорились с Дионисием, что он приедет позже, чем обычно, – мне было так плохо, что я решила сходить к врачу.

Я сидела в коридоре в очереди, и мне вспомнилось наше знакомство с доктором Али.

В прошлом году меня снова обожгло Солнце. Должно быть, я выглядела довольно жалко, раз испуганные медсестры из приемного покоя сразу повели меня в отделение. Велели подождать; проголодавшись, я вытащила из сумки печенье, посыпанное кокосовой стружкой, и принялась его уплетать. Врач появился через несколько минут. Он был светло-коричневым, словно грецкий орех. Посмотрел на меня и сказал:

– Я тоже люблю кокосовую стрижку.

Это меня покорило. Оказалось, он обладал таким Свойством – как бывает у людей, выучивших язык уже во взрослом возрасте, – иногда заменять одни слова совсем другими.

– Сейчас погрожу, что с вами такое, – сказал Али в тот раз.

Этот Человек очень серьезно занялся моими Недугами, не только кожными. Его темное лицо всегда оставалось спокойным. Он неторопливо рассказывал мне какие-то запутанные байки, между делом измеряя пульс и давление. О да, он, видимо, был далеко не только дерматологом. Али, родом с Ближнего Востока, применял чрезвычайно традиционные и почтенные методы лечения кожных болезней – заставлял провизоров делать очень сложные мази и кремы, состоящие из множества компонентов и очень трудоемкие в приготовлении. Подозреваю, что аптекарей это к нему не слишком располагало. Его микстуры имели поразительные цвета и сногсшибательно пахли. Возможно, Али был убежден, что лечение аллергической сыпи должно быть не менее зрелищным, чем сама сыпь.

Сегодня он внимательно разглядывал также синяки на моих плечах.

– Откуда это у вас?

Я не придавала им значения. Всегда было достаточно легкого ушиба, чтобы я потом месяц ходила с красным пятном. Еще доктор Али заглянул мне в горло, пощупал лимфоузлы и послушал легкие.

– Пожалуйста, выпишите что-нибудь обезболивающее, – сказала я. – Ведь наверняка есть такие лекарства. Вот чего мне хотелось бы. Не чувствовать, не беспокоиться, спать. Это возможно?

Он стал выписывать рецепты. Над каждым долго размышлял, грызя кончик ручки, наконец вручил мне стопку бумажек, причем все лекарства надо было делать на заказ.

Вернулась я домой поздно. Уже давно стемнело, а со вчерашнего дня дул хальный[4], так что таяло на глазах и валил мокрый снег. К счастью, огонь в печи не погас. Дэн тоже опоздал, потому что из-за липкого, скользкого снега по нашей дороге снова невозможно было проехать. Он оставил свой маленький «Фиат» на шоссе и пришел пешком, взмокший и замерзший.

Дэн – Дионисий – появлялся у меня каждую пятницу, а поскольку он приезжал сразу после работы, я в этот день готовила обед. Раз в неделю – для себя-то я варю по воскресеньям большую кастрюлю супа, который потом только разогреваю. Обычно хватает примерно до среды. В четверг я ем всухомятку – таскаю что-нибудь из буфета – или съедаю в городе пиццу «Маргарита».

У Дэна ужасная аллергия, поэтому я не могу дать волю своей кулинарной фантазии. Ему нельзя молочных продуктов, орехов, перца, яиц, пшеничной муки, а это весьма ограничивает наше меню. Тем более что мясо мы не едим. Бывало, он легкомысленно соблазнялся чем-нибудь запретным, тогда кожа покрывалась зудящей сыпью, а маленькие пузырьки наполнялись жидкостью. Дэн начинал чесаться как безумный, царапины превращались в кровоточащие раны. Так что лучше не экспериментировать. Даже Али не сумел унять аллергию Дэна своими микстурами. Ее природа таинственна и коварна, а симптомы изменчивы. Ни разу не удалось поймать ее с поличным при помощи какого-нибудь анализа.

Дэн вытащил из потрепанного рюкзака черновик и кучу цветных ручек, на которые нетерпеливо поглядывал во время еды, а потом, когда мы съели все без остатка и пили черный чай (другого мы не признаем), принялся рассказывать о том, чтó ему удалось сделать на этой неделе. Дэн переводил Блейка. Такое решение он принял несколько лет назад и до сих пор строго его придерживался.

Когда-то давно он у меня учился. Сейчас ему за тридцать, но, в сущности, он ничем не отличается от того Дэна, у которого во время выпускного экзамена по английскому заело замок в школьном туалете и он получил двойку. Постеснялся позвать на помощь. Он всегда был худощав, мальчишеская, а может, даже девчачья, фигура, небольшие ладони и мягкие волосы.

Неудивительно, что судьба вновь свела нас спустя много лет после этого злосчастного экзамена здесь, на рыночной площади. Я увидела его однажды, когда выходила из здания почты. Дэн пришел получать книги, которые заказал через интернет. К сожалению, я, видимо, очень изменилась, потому что он не сразу меня узнал и вытаращил глаза, открыв рот и хлопая ресницами.

– Это вы? – прошептал он наконец изумленно.

– Дионисий?

– Что вы здесь делаете?

– Живу неподалеку. А ты?

– Я тоже.

И тогда мы не сговариваясь кинулись друг другу в объятия. Оказалось, что он работал во Вроцлаве, в Полиции, компьютерщиком, но подпал под какую-то реорганизацию и реструктуризацию. Ему предложили место в провинции и даже временно обеспечили общежитием, пока он не подыщет нормальное жилье. Однако квартиру себе Дэн так и не нашел и продолжал жить в этом рабочем общежитии – огромной, отвратительной бетонной коробке, где останавливались по дороге в Чехию все шумные экскурсии, а фирмы устраивали корпоративы с пьянками до утра. У него была просторная комната с прихожей, а кухня – на этаже, общая.

Сейчас Дэн трудился над «Первой книгой Уризена» – задача, по-моему, намного более сложная, чем перевод «Пословиц Ада» и «Песен невинности», с которыми я ему до сих пор самоотверженно помогала. Мне действительно приходилось нелегко, поскольку я ничего не понимала в этих великолепных драматических картинах, которые Блейк наколдовывал при помощи слов. Неужто он в самом деле так думал? Что он описывал? Где? Где это происходит и когда? Это легенда или миф? Я спрашивала у Дэна.

– Это происходит всегда и везде, – отвечал тот, сверкая глазами.

Матоха, похоже, был создан для жизни в одиночестве, как и я, но наши отдельные одиночества никоим образом не удавалось объединить. После этих драматических событий жизнь вернулась на круги своя. Приближалась весна, поэтому Матоха с энтузиазмом принялся наводить порядок и наверняка в тиши своей мастерской уже готовил различные Орудия, которыми летом станет отравлять мое существование – вроде электропилы, секатора и самого ненавистного для меня устройства – газонокосилки.

Порой во время своих ежедневных ритуальных обходов я видела его худую, сутулую фигуру, однако всегда издали. Как-то раз даже помахала ему с горки, но он не ответил. Возможно, не заметил меня.

В начале марта случился очередной Приступ, очень сильный, и на мгновение у меня мелькнула мысль позвонить Матохе или доковылять до него и постучать в дверь. В печи погас огонь, а я даже не в силах была спуститься вниз. Поход в котельную никогда не относился к моим любимым занятиям. Я пообещала себе, что, когда летом мои клиенты вернутся в свои дома, я скажу им, что, к сожалению, в будущем году уже не возьмусь за эту работу. И что, возможно, это последний год моей жизни здесь. Не исключено, что к следующей зиме мне придется вернуться в свою маленькую квартирку на улице Тюремной во Вроцлаве, возле самого университета, откуда можно часами наблюдать, как Одра с гипнотическим упорством катит свои воды на север.

Хорошо, что меня навещал Дэн и топил эту старую печь. На тачке возил от поленницы дрова, пропитанные мартовской сыростью, дававшие много дыма и мало тепла. Из банки соленых огурцов и остатков овощей умел сварить отличный суп.

Несколько дней я лежала, подчиняясь своему взбунтовавшемуся телу. Терпеливо пережидала приступы онемения ног и это невыносимое ощущение, будто они горят огнем. Мочилась красным и уверяю вас, что унитаз, заполненный красной жидкостью, производит жуткое впечатление. Занавешивала окна, не в состоянии терпеть отражавшийся от снега яркий мартовский свет. Боль терзала мой мозг.

У меня есть одна Теория. А именно: произошла ужасная вещь, человеческий мозжечок оказался неправильно подсоединен к мозгу. Возможно, это крупнейший сбой в нашем программном обеспечении. Неудачное решение конструктора. А следовательно, мы – как модель – подлежим замене. Будь наш мозжечок соединен с мозгом, мы бы обладали исчерпывающими знаниями о собственной анатомии, о том, чтó происходит внутри нашего тела. Ага, говорили бы мы себе, упал уровень калия в крови. В третьем шейном позвонке ощущается напряжение. Периферическое кровяное давление сейчас низкое, надо подвигаться, а после вчерашних яиц под майонезом уровень холестерина достиг верхней границы, поэтому – следим за питанием.

У нас есть тело, этот обременительный груз, мы, в сущности, ничего о нем не знаем и нуждаемся в различных Орудиях, чтобы узнавать о самых естественных процессах. Разве это не возмутительно, что в прошлый раз, желая проверить, чтó происходит в моем желудке, врач назначил гастроскопию? Пришлось глотать толстенную трубку, и только с помощью камеры удалось разглядеть мое нутро. Единственное грубое и примитивное орудие, которым нас одарили в качестве компенсации, – боль. Ангелы, если они существуют, животики надорвали со смеху. Получить тело и ничего о нем не знать. Без инструкции по эксплуатации.

К сожалению, эта ошибка была допущена в самом начале, как и все прочие.

Хорошо, что у меня снова изменился режим сна; я засыпала на рассвете и просыпалась после полудня, может, интуитивно защищаясь от дневного света и вообще от дня, всего, что с ним связано. Я просыпалась, а может, все это происходило во сне, и часто слышала шаги Девочек на крыльце, их топот, и мне казалось, что все случившееся в последнее время было мучительным бредом, вызванным лихорадкой. Это были прекрасные мгновения.

В полусне я также думала о Чехии. Перед моими глазами возникала граница, а за ней эта замечательная, ласковая страна. Все там озарено солнцем, позолочено светом. Поля дышат спокойствием у подножия Столовых гор, которые, казалось, выросли только ради красоты этой картины. Дороги прямые, ручьи чистые, в загонах возле домов пасутся Олени и Муфлоны; во ржи носятся Зайчата, а к комбайнам привязывают колокольчики, чтобы осторожно отгонять их на безопасное расстояние. Люди не торопятся и не пытаются во всем друг друга переплюнуть. Не строят воздушных замков. Им хорошо такими, какие они есть, и с тем, что имеют.

Недавно Дэн рассказал мне, что в маленьком магазине в чешском городе Наход обнаружил неплохое издание Блейка, и теперь мы представляем себе, как эти добрые люди, живущие по ту сторону границы и общающиеся на ласковом, детском языке, по вечерам, после работы, растапливают камин и читают Блейка. И возможно, сам Блейк, будь он жив, увидев все это, сказал бы, что есть во Вселенной такие места, где Падения не случилось, мир не перевернулся с ног на голову и остался Эдемом. Человек здесь руководствуется уже не законами разума, глупыми и негибкими, но сердцем и интуицией. Люди не переливают из пустого в порожнее, щеголяя своими познаниями, а, пользуясь воображением, создают удивительные вещи. Государство перестает быть оковами, ежедневным бременем и помогает людям воплотить их мечты и надежды. А Человек является не винтиком в системе, функцией, но свободным Существом. Так мне мечталось, и это делало мое лежание даже приятным.

Иногда мне кажется, что лишь больной действительно здоров.

Полиция терзала нас еще не однажды. Мы дисциплинированно являлись на допросы, попутно улаживая в городе разные дела – покупка семян, получение евросоюзовских дотаций, – а как-то даже в кино сходили. Потому что мы всегда ездили вместе, даже если вызывали только одного из нас. Матоха признался в Полиции, что слышал, как в тот день после обеда автомобиль Коменданта с ревом промчался мимо наших домов. Он говорил, что, напившись, Комендант всегда гонял по проселочным дорогам, так что это его не слишком удивило. Полицейские, слушавшие его показания, вероятно, чувствовали себя неловко.

К сожалению, я не могла подтвердить то, что сказал Матоха, хоть мне и очень хотелось.

– Я была дома, не слышала никаких машин и не видела Коменданта. Наверное, я подбрасывала дрова в печь, а в котельную никакие звуки с дороги не долетают.

И меня это быстро перестало интересовать, хотя в последние недели окружающие не говорили ни о чем другом, выдвигая самые невероятные предположения. Я просто старалась отгонять от себя любые мысли на эту тему – разве мало смертей вокруг, чтобы с маниакальным упорством заниматься исключительно этой?

Я вернулась к одному из своих Изысканий. На сей раз я тщательно анализировала распечатку с полной программой телепередач и устанавливала зависимость между содержанием фильмов, показанных в тот или иной день, и расположением планет. Обнаружить взаимосвязи было нетрудно, и они казались очевидными. Я часто задумывалась, не пытается ли составитель программы, там, на телевидении, продемонстрировать нам свои глубокие астрологические познания. А может, он, не владея этим огромным пластом информации, делает это неосознанно? Ведь не исключено, что взаимосвязи существуют вовне нас, а мы просто невольно их улавливаем. Свои исследования я решила пока ограничить скромными рамками и занялась лишь несколькими позициями. Так, например, я заметила, что фильм под названием «Медиум», очень трогательный и необычный, показывали по телевидению, когда транзитное Солнце входило в какой-либо аспект к Плутону и планетам в Скорпионе. Фильм рассказывал о жажде бессмертия и о том, как подчинить себе человеческую волю. Еще в нем говорилось о состояниях на грани смерти, сексуальных маниях и прочих плутонических делах.

Подобную зависимость мне удалось выявить и в случае с серией фильмов о Чужом, том, что с космического корабля. Здесь обнаружились едва заметные корреляции между Плутоном, Нептуном и Марсом. Когда Марс находился в аспекте одновременно к этим двум медленным Планетам, по телевидению в очередной раз показывали серию «Чужого». Разве это не поразительно?

Такие совпадения просто удивительны. У меня достаточно эмпирического материала, чтобы написать об этом целую книгу. Однако пока я ограничилась небольшим количеством примеров и отослала результаты в несколько журналов. Не думаю, что кто-то это напечатает, но, может, кто-нибудь Задумается.

Понятно, что первый Гороскоп, который Человек составляет, – всегда его собственный, так случилось и со мной. Тогда у меня получилась конструкция, в основе которой лежит круг. Я удивленно рассматривала ее: это – я? Передо мной был проект меня самой, самый простой и вместе с тем самый сложный из возможных, мое обобщенное «я». Зеркало, которое превращает выражение живого лица в примитивный график. То, что казалось мне в собственной внешности знакомым и очевидным, исчезло; осталась характерная конфигурация точек, символизирующих планеты на небесном своде. Ничто не стареет, ничто не меняется, точки на небесах постоянны и неизменны. Время рождения разделило это пространство круга на дома, и график стал по сути неповторимым, уникальным, словно папиллярные линии.

Думаю, каждый из нас, глядя на свой Гороскоп, испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, можно гордиться, что на твоей индивидуальной жизни стоит отпечаток неба, точно почтовый штемпель с датой на конверте, таким образом ты выделен из толпы, единственен и неповторим. Однако одновременно это и лишение свободы, вытатуированный лагерный номер. От этого не убежишь. Нельзя быть кем-то другим, не тем, кто ты есть. Это ужасно. Нам бы хотелось думать, что мы свободны и в любой момент можем создать себя заново. И что наша жизнь полностью зависит от нас. Связь с такой огромной и монументальной штукой, как небо, подавляет. Лучше бы мы были маленькими, тогда бы и грешки наши были простительны.

Поэтому я убеждена, что следует тщательно изучать нашу тюрьму.

Весна начинается в мае, а извещает об этом, сам того не ведая, Стоматолог, который выносит и ставит перед домом старую бормашину и такое же допотопное стоматологическое кресло. Обмахивает их тряпкой – раз, другой, стряхивает паутину и сено – оба предмета зимовали в сарае, их вытаскивали лишь время от времени, в случае крайней необходимости. Зимой Стоматолог, как правило, отдыхает; зимой здесь много не наработаешь, люди утрачивают интерес к собственному здоровью, кроме того, зимой темно, а он плохо видит. Ему требуется яркое солнце, майское, июньское, чтобы светило прямо в рот пациентам, среди которых – лесорубы, а также усатые мужчины, что целыми днями простаивают на деревенском мостике, а потому зовутся работниками «Мостостоя».

Когда подсыхала апрельская грязь, мои прогулки по окрестностям под видом обходов делались все смелее. В это время года я охотно навещала Ахтозию, маленький поселок у самой каменоломни, где жил Стоматолог. Как и каждый год, меня ждала потрясающая картина – на ярко-зеленой траве, под голубым платом неба стояло белое стоматологическое кресло, а на нем полулежал кто-то с неизменно открытым Солнцу ртом. Над пациентом склонялся Стоматолог с бором в руке. Его нога выполняла едва заметное с такого расстояния монотонное движение, ритмично нажимая на педаль бормашины. В нескольких метрах стояли еще двое или трое мужчин – потягивая пиво, они в сосредоточенном молчании наблюдали за процессом.

Главным занятием Стоматолога было удаление больных зубов. Иногда, значительно реже – лечение. Он также изготовлял протезы. Когда я еще не подозревала о его существовании, долго не могла понять, чтó за порода людей обитает в этих краях. Зубы у многих из них были схожи, словно все жители находились в родстве друг с другом и имели один и тот же ген или одинаковое расположение планет в Гороскопе. Особенно пожилые: их зубы были продолговатыми, узкими, сизоватыми. Странные зубы. У меня возникла еще одна Гипотеза – я слышала, что глубоко под Плоскогорьем находятся залежи урана, которые, как известно, порождают различные Аномалии.

Теперь я уже знала, что это просто протезы Стоматолога, его фирменный знак, автограф. Как всякий художник, он был уникален.

С моей точки зрения, работай он легально, стал бы главной достопримечательностью для посещающих Клодзкую котловину туристов. К сожалению, Стоматолога давно лишили права заниматься профессиональной деятельностью по причине злоупотребления алкоголем. Странно, почему людей не лишают права заниматься профессиональной деятельностью по причине плохого зрения. Этот Недуг может представлять для пациента гораздо бóльшую опасность. А Стоматолог носил толстые очки, в которых одно стеклышко было скреплено скотчем.

В тот день он сверлил зуб какому-то мужчине. Трудно было разглядеть черты лица, искаженного болью и слегка отупевшего от водки, которую Стоматолог использовал в качестве анестезии. Пронзительный звук бормашины ввинчивался в мозг и пробуждал самые жуткие детские воспоминания.

– Как жизнь? – поздоровалась я.

– Терпимо, – ответил Стоматолог с широкой улыбкой, которая заставляла вспомнить древнее высказывание: «Врачу, исцелися сам». – Давно я вас не видел. В последний раз, кажется, когда вы здесь искали своих…

– Да-да, – перебила я его. – Зимой трудно ходить так далеко. Пока проберешься через сугробы, уже стемнеет.

Он вернулся к своему пациенту, а я присоединилась к группе зевак и глубокомысленно наблюдала за манипуляциями бормашины в человеческом рту.

– А вы видели белых лис? – спросил меня один из мужчин. У него было красивое лицо. Сложись его жизнь иначе, наверняка стал бы киноактером, героем-любовником. Однако сейчас его красота меркла под сетью морщин и борозд.

– Говорят, Нутряк выпустил их, прежде чем сбежать, – добавил другой.

– Может, совесть мучила, – заключила я. – Может, эти Лисы его и загрызли.

Стоматолог взглянул на меня с интересом. Покачал головой и опустил бор в зуб. Бедный пациент подпрыгнул на кресле.

– Неужели нельзя запломбировать зуб без этого сверления? – спросила я.

Однако похоже, что судьба больного никого особо не интересовала.

– Сначала Большая Ступня, потом Комендант, теперь вот Нутряк… – вздохнул Красивый Мужчина. – Страх из дому выйти. Как стемнеет, я, если что во дворе надо, жену посылаю.

– Это вы здорово придумали, – бросила я, а потом медленно произнесла: – Животные им мстят за то, что они охотились.

– Да ладно… Большая Ступня не охотился, – усомнился Красавчик.

– Зато силки ставил, – возразил другой мужчина. – Пани Душейко права. Кто здесь больше него браконьерствовал?

Стоматолог растер на блюдечке немного белой массы и принялся лопаточкой накладывать на рассверленный зуб.

– Да, это возможно, – бормотал он себе под нос. – Это действительно возможно, должна же быть какая-то справедливость. Да-да. Животные.

Пациент жалобно застонал.

– Вы верите в божье провидение? – вдруг спросил меня Стоматолог, застыв над креслом; голос у него был такой, словно он на что-то намекал.

Мужчины захихикали, будто он сказал глупость. Я задумалась.

– А я вот верю, – заявил Стоматолог, не дожидаясь ответа. Дружески хлопнул пациента по спине, и тот радостно вскочил. – Следующий, – пригласил он.

От кучки зевак отделился один и неохотно сел в кресло.

– Что беспокоит? – спросил Стоматолог.

Вместо ответа тот раскрыл рот, и Стоматолог туда заглянул. Но тут же отпрянул, пробормотав «Мать твою», что, очевидно, являлось лаконичной оценкой состояния ротовой полости пациента. Пальцами проверил, не шатаются ли зубы, потом потянулся за бутылкой водки, стоявшей за его спиной.

– На вот, выпей. Будем рвать.

Мужчина что-то невнятно пробормотал, вконец подавленный неожиданным приговором. Он взял из рук Стоматолога почти доверху наполненный водкой стакан и залпом выпил. Я была уверена, что после такого наркоза боли он не почувствует.

Дожидаясь, пока алкоголь подействует, мужчины принялись возбужденно обсуждать каменоломню – мол, скоро ее снова откроют. Год за годом она станет поглощать Плоскогорье, пока не сожрет полностью. Придется отсюда переселяться. Если она действительно заработает, поселок Стоматолога ликвидируют первым.

– Нет, не верю я в божье провидение. Организуйте комитет сопротивления, – посоветовала я им. – Устройте демонстрацию.

– Апре ну делиж[13], – сказал Стоматолог и сунул пальцы в рот пациента, который находился в полуобморочном состоянии. И легко, безо всяких усилий вытащил оттуда почерневший зуб. Послышался разве что легкий хруст. Меня затошнило.

– Они должны отомстить, – сказал Стоматолог. – Животные должны разнести все это к чертовой матери.

– Именно так. Расхреначить в пень, – подхватила я, и мужчины посмотрели на меня удивленно и уважительно.

Я возвращалась окольными путями, день клонился к вечеру. На опушке увидела белых Лис, двух. Они шли медленно, одна за другой. Их белизна на фоне зеленого луга казалась неземной. Казалось, это дипломатическая миссия Животного Королевства, прибывшая сюда, чтобы разобраться в сложившейся ситуации.

В начале июня, когда дома́, во всяком случае по выходным, уже были обитаемы, я продолжала со всем тщанием исполнять свои обязанности. Например, хотя бы раз в день поднималась на горку и в бинокль наблюдала за территорией. Сначала, конечно, осматривала сами дома. Ведь в определенном смысле это живые существа, которые сосуществуют с Человеком, образуя идеальный симбиоз. Сердце радовалось, потому что теперь вид домов со всей очевидностью свидетельствовал о том, что их симбионты вернулись. Заполнили пустые помещения суетой, теплом тела, мыслями. Их небольшие руки ликвидировали образовавшиеся за зиму ранки и повреждения, сушили влажные стены, мыли окна и ремонтировали бачки в туалетах. И дома выглядели так, словно очнулись от тяжелого сна, в который погружается никем не тревожимая материя. Во дворы уже вынесены пластиковые столы и стулья, раскрыты деревянные ставни, наконец-то в комнаты сможет заглянуть Солнце. По выходным из труб поднимался дым. Все чаще приезжали Профессор с женой, непременно с друзьями. Они гуляли по дороге, никогда не заходили на межи. Ежедневно отправлялись на послеобеденную прогулку в часовню и обратно, время от времени останавливаясь и что-то живо обсуждая. Иногда, если ветер дул с их стороны, до меня доносились отдельные слова: Каналетто, светотень, тенебризм.

По пятницам начали приезжать и Колодяжные. Эти принялись дружно вырывать растения, прежде росшие возле дома, чтобы посадить другие – купленные в магазине. Трудно было понять, какой логикой они руководствуются. Чем им не нравилась черная бузина, которой они предпочли глицинию. Как-то, привстав на цыпочки, чтобы видеть за высоким забором лица, я сказала, что глициния вряд ли выдержит здешние февральские морозы, но они покачали головами, улыбнулись и продолжали делать по-своему. Выкорчевали замечательный куст шиповника и выдрали кучу душицы. Перед домом сложили из камней причудливую горку и посадили вокруг нее, как они их называли, хвойные: тую, ель, кипарисы и сосенки. По-моему, полнейший абсурд.

На подольше приезжала уже и Пепельная, я видела, как она неспешно ходит по межам, прямая точно палка. Как-то вечером я отправилась к ней с ключами и счетами. Она угостила меня травяным чаем. Я из вежливости выпила. А когда мы рассчитались, решилась спросить:

– Вот если бы мне захотелось написать воспоминания, то как за это лучше взяться? – я говорила довольно смущенно.

– Надо сесть за стол и заставить себя писать. Дальше само пойдет. Нельзя себя останавливать. Надо записывать все, что приходит в голову.

Странный совет. Я бы не хотела писать «все». Только то, что кажется мне хорошим и полезным. Я думала, Пепельная скажет еще что-нибудь, но она молчала. Я ощутила разочарование.

– Разочарованы? – спросила она, словно читая мои мысли.

– Да.

– Когда нельзя говорить, надо писать, – сказала Пепельная. – Это очень помогает, – добавила она спустя мгновение и умолкла. Ветер усилился, и теперь мы видели, как деревья за окном равномерно раскачиваются в такт неслышной музыке, точно слушатели на концерте в амфитеатре. Где-то наверху сквозняк хлопнул дверью. Словно кто-то выстрелил. Пепельная вздрогнула.

– Меня пугает этот шум, тут все как живое!

– Ветер всегда так шумит. Я уже привыкла, – отозвалась я.

Я поинтересовалась, какие книги она пишет, Пепельная ответила, что триллеры. Это меня обрадовало. Надо их обязательно познакомить – Пепельную и Благую Весть, им наверняка будет о чем поговорить. Они – звенья одной цепи. Тот, кто умеет писать о таких вещах, – наверняка Человек смелый.

– И в конце зло непременно бывает наказано? – спросила я.

– Меня это не интересует. Не интересует наказание. Мне просто нравится писать о страшных вещах. Может, потому что сама я трусиха. Мне это помогает.

– Как это случилось? – спросила я, осмелев от наступающей Тьмы, и указала пальцем на ее ортопедический воротник.

– Дегенерация шейных позвонков, – пояснила Пепельная таким тоном, словно речь шла об испорченной бытовой технике. – Наверное, голова у меня слишком тяжелая. Так мне кажется. Слишком тяжелая голова. Позвонки не выдерживают нагрузки и – хрусть-хрусть – дегенерируют.

Пепельная улыбнулась и подлила мне своего ужасного чая.

– А вы не чувствуете себя одинокой? – спросила она у меня.

– Иногда.

– Я вами восхищаюсь. Я бы хотела быть такой, как вы. Вы мужественная.

– Ой нет, я совсем не мужественная. Хорошо, здесь есть чем заняться.

– Мне без Агаты тоже не по себе. Мир тут такой огромный, такой необъятный, – она подняла глаза и несколько секунд испытующе смотрела на меня. – Агата – моя жена.

Я заморгала. Никогда раньше не слышала, чтобы одна женщина говорила о другой – «моя жена». Но мне это понравилось.

– Вы удивлены, да?

Я на мгновение задумалась.

– У меня тоже могла бы быть жена, – убежденно ответила я. – Лучше жить с кем-то, чем в одиночестве. Легче идти вместе, чем поодиночке.

Пепельная не ответила. Разговаривать с ней было трудно. Наконец я попросила дать мне почитать одну из ее книг. Какая пострашнее. Она пообещала, что попросит Агату привезти. Опускалась Тьма, свет Пепельная не зажигала. Когда мы обе совсем утонули в потемках, я попрощалась и вернулась домой. 

Теперь, зная, что домами снова занимаются их хозяева, я с удовольствием уходила все дальше и дальше, продолжая называть эти вылазки обходами. Расширяла свои владения, точно одинокая Волчица. С облегчением оставляла позади дома и дорогу. Углублялась в лес и могла бродить по нему бесконечно. Звуки отступали, лес казался огромным уютным омутом, в котором можно укрыться. Он убаюкивал мои мысли. Там мне не приходилось стесняться наиболее досаждавшего мне Недуга – плача. В лесу слезы могли течь, промывая глаза и улучшая зрение. Вероятно, поэтому я видела больше, чем те, у кого глаза сухие.

Сперва я заметила отсутствие Косуль – они исчезли. А может, трава была такой высокой, что скрывала их рыжие, дивной красоты спины? Это означало, что Косули уже принесли потомство.

В тот же день, когда я впервые наткнулась на Деву с малышом, красивым пятнистым Козленком, я заметила в лесу Человека. Довольно близко, хотя он меня не видел. У него был рюкзак, зеленый, с внутренней рамой – такие делали в семидесятые, и я подумала, что это Человек примерно моего возраста. Собственно, так он и выглядел – старым. Лысый, а на лице седая щетина, короткая, наверное подстриженная при помощи дешевого китайского триммера, какие продаются на рынках. Слишком просторные вылинявшие джинсы некрасиво обвисли сзади.

Человек шагал по дороге вдоль леса – осторожно, глядя себе под ноги. Видимо, поэтому к нему удалось подкрасться так близко. Дойдя до перекрестка, куда стаскивали срубленные ели, он снял рюкзак, прислонил его к дереву, а сам углубился в лес. Картинка в бинокле была размытой, нечеткой, поэтому я могла только догадываться, чтó он там делает. А он склонялся к земле, ковырялся в лесной подстилке. Можно было бы подумать, что это грибник, но для грибов еще рано. Я наблюдала за ним около часа. Мужчина сидел на траве, ел бутерброды и что-то записывал в тетрадь. Потом примерно полчаса лежал навзничь, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Затем подхватил свой рюкзак и скрылся в чаще.

На третий или четвертый день пребывания у меня Бороса притащился Матоха, что также следует считать событием из ряда вон выходящим, поскольку он почти никогда меня не навещает. Мне показалось, что сосед несколько встревожен присутствием чужого мужчины в моем доме и пришел на разведку. Передвигался Матоха, согнувшись пополам и положив руку на поясницу, лицо искажала гримаса боли. Испустив тяжелый вздох, он сел.

– Поясницу схватило, – сообщил Матоха вместо приветствия.

Выяснилось, что он замесил в ведрах цементный раствор и собрался было делать новую прочную дорожку к дому со стороны двора, но едва наклонился над ведром, как в спине что-то хрустнуло. Поэтому Матоха застыл в этой неудобной позе, с протянутой вперед рукой – боль не позволяла распрямиться даже на миллиметр. Только сейчас его немного отпустило, и он пришел ко мне за помощью – знает, что я разбираюсь в строительстве, да и сам видел, как в прошлом году я делала похожую цементную дорожку. Матоха посмотрел на Бороса исподлобья и очень неприветливо, особенно на его косичку – наверняка счел, что тот попросту выпендривается.

Я познакомила их. Матоха, явно поколебавшись, протянул руку.

– Опасно вот так шататься по здешним местам, тут происходят странные вещи, – угрожающе сказал он, но Борос пренебрег его предостережением.

Поэтому мы отправились спасать цемент, пока тот не застыл в ведрах. Работали мы с Боросом, а Матоха сел на стул и отдавал распоряжения, которые облекал в форму рекомендаций, начиная каждую фразу словами: «Мой вам совет…»

– Мой вам совет – лейте понемногу, в одном месте, в другом, а как растечется – дольете. Мой вам совет – подождите, пока не осядет. Мой вам совет – не мешайте друг другу, не суетитесь.

Это изрядно выводило нас из себя. Но потом, закончив работу, мы уселись в теплом солнечном пятне перед домом Матохи, где неторопливо готовились расцвести пионы, и весь мир, казалось, был покрыт тоненьким слоем позолоты.

– А чем вы вообще в жизни занимались? – спросил вдруг Борос.

Его слова прозвучали так неожиданно, что я моментально погрузилась в воспоминания. Они поплыли перед моими глазами, и, как это часто случается с воспоминаниями, все в них казалось лучше, привлекательнее, радостнее, чем было на самом деле. Удивительно, но мы замолчали.

Для людей моего возраста нет уже мест, которые ты действительно любил и частью которых являлся. Перестают существовать места детства и молодости, деревни, куда мы ездили на каникулы, парки с неудобными скамейками, где расцветала первая любовь, былые города, кафе, дома. Даже если сохранилась их внешняя оболочка, это тем более болезненно, потому что напоминает скорлупу, под которой ничего нет. Мне некуда возвращаться. Это сродни заключению. Стены камеры – горизонт видимого. За ними существует мир, который мне чужд и который мне не принадлежит. Поэтому для таких, как я, возможно только здесь и сейчас, ибо любое потом сомнительно, любое будущее едва намечено и туманно, напоминает мираж, готовый рассеяться от малейшего дуновения ветра. Так я размышляла, пока мы сидели и молчали. Это было лучше, чем разговор. Понятия не имею, о чем думали мужчины. Может, о том же самом.

В конце июня полили дожди. Летом здесь такое часто случается. Тогда слышно, как в этой вездесущей сырости шуршат, прорастая, травы, как плющ ползет по стене, как землю снизу распирает грибница. После дождя, когда Солнце на миг пробьется сквозь облака, все приобретает такую глубину, что глаза наполняются слезами.

Теперь я несколько раз в день ходила проверять мостик через ручей – не подмыло ли его поднявшейся водой.

Матоха явился в теплый день после грозы с робкой просьбой. А именно – не помогу ли я ему смастерить маскарадный костюм для бала, устраиваемого в ночь Ивана Купалы Обществом грибников «Боровик», где он, как я с удивлением узнала, состоял казначеем.

– Да ведь сезон еще не начался, – неуверенно начала я, не зная, что и думать.

– Ошибаешься. Сезон начинается вместе с первыми маслятами и шампиньонами, а это обычно происходит в середине июня. Потом уже не до балов, все будут грибы собирать. – В подтверждение своих слов он протянул ладонь, на которой лежали два отличных красных подберезовика.

Я как раз сидела на террасе под крышей и занималась своими астрологическими исследованиями. С середины мая Нептун благотворно аспектировал мой Асцендент, и это – я заметила – меня вдохновляло.

Матоха уговаривал меня пойти с ним на собрание, возможно он даже хотел, чтобы я немедленно вступила в Общество грибников и уплатила взносы. Но мне не нравится состоять в каких бы то ни было обществах. Я быстренько заглянула в гороскоп Матохи, и оказалось, что у него тоже Нептун благотворно аспектирует Венеру. Может, это и в самом деле неплохая идея – пойти на бал грибников? Я посмотрела на соседа. Он сидел передо мной в серой вылинявшей рубашке, на коленях держал корзину с клубникой. Я пошла на кухню и принесла миску. Мы начали чистить клубнику – следовало поспешить, ягоды немного перезрели. Матоха, конечно, пользовался своими щипчиками. Я тоже попыталась отрывать хвостики с их помощью, но оказалось, что пальцами это делать удобнее.

– Как тебя, собственно говоря, зовут? – спросила я. – Что означает это «С» перед твоей фамилией?

– Святополк, – ответил он после паузы, не глядя на меня.

– Не может быть! – воскликнула я, однако потом подумала, что, кто бы ни выбрал для него это имя, попал в десятку. Святополк. Мне показалось, что, признавшись в этом, Матоха испытал облегчение. Он положил в рот ягоду и сказал:

– Папа назвал меня так назло матери.

Отец Матохи был горным инженером. После войны он стал одним из тех польских специалистов, которых направили восстанавливать бывшую немецкую угольную шахту в Вальденбурге, позже превратившемся в Валбжих. У него работал один пожилой немец, технический директор шахты, которому не разрешали выехать, пока техника не заработает[18]. Город был тогда совершенно безлюден, поезда ежедневно привозили новых рабочих, но те селились в одном месте, в одном районе, словно пустой город пугал их своими масштабами. Немец прилагал все усилия, чтобы как можно быстрее сделать все необходимое и уехать в какую-нибудь Швабию или Гессен. Он приглашал отца Матохи к себе обедать, и вскоре оказалось, что инженеру приглянулась дочь директора, красавица. Собственно, это был бы идеальный выход – чтобы молодые поженились. И для предприятия, и для директора, и для народной власти, которая таким образом получала немецкую дочь вроде как в заложницы. Но брак с самого начала оказался неудачным. Отец Матохи много времени проводил на работе, часто спускался в шахту, поскольку предприятие было очень непростым – антрацит добывали на огромной глубине. В конце концов, он стал лучше чувствовать себя под землей, чем на ее поверхности, хоть это и трудно себе представить. Когда все работы были благополучно завершены и шахта заработала, в семье родился первый ребенок. Девочку назвали Живией, знаменуя, таким образом, воссоединение Возвращенных территорий с отчизной. Однако становилось все более очевидно, что ужиться супруги не в состоянии. Сверщиньский начал пользоваться отдельным входом и перебрался в подвальные помещения. Там он оборудовал себе кабинет и спальню. Тогда у них и родился сын, то есть Матоха, возможно, плод последних, прощальных любовных ласк. И именно тогда, зная, что жене-немке сложно произносить свою новую фамилию, инженер, руководствуясь каким-то непостижимым уже сегодня чувством мести, назвал сына Святополком. Мать, не умевшая выговорить имена собственных детей, умерла, едва те закончили школу. А отец совсем тронулся рассудком и провел остаток своей жизни в подземелье, продолжая устраивать под виллой все новые комнаты и коридоры.

– И пожалуй, я унаследовал от отца эти странности, – закончил свой рассказ Матоха.

Я была искренне тронута этой историей и тем, что никогда прежде (а также после) сосед не произносил столь длинных монологов. Я бы с радостью послушала о дальнейшей его жизни, например, мне было любопытно, кем была мать Черного Пальто, но Матоха выглядел опустошенным и печальным. К тому же оказалось, что мы незаметно съели всю клубнику.

Теперь, когда он открыл мне свое настоящее имя, я не могла ему отказать. После полудня мы отправились на собрание. Когда Самурай тронулся, в багажнике загремели Орудия, которые я там держала.

– Что ты там возишь, в этой машине? – спросил Святополк. – Зачем тебе все это? Туристический холодильник… Канистра… Лопаты…

Будто он не знает, что, если живешь один в горах, следует быть готовым ко всему?

Мы приехали, когда все уже сидели за столом и пили крепкий, заваренный прямо в стаканах, кофе. Я с удивлением увидела, что среди членов Общества грибников «Боровик» – множество людей, с которыми я хорошо знакома по встречам в магазинах, у киосков, на улице, а также те, кого я просто знаю в лицо. То есть это занятие – сбор грибов – способно объединять людей. Инициативой в разговоре с самого начала завладели двое – мужчины из породы Глухарей, наперебой повествовавшие о своих малоинтересных приключениях; оба называли это «байками». Несколько других тщетно пытались их унять. От соседки слева я узнала, что бал должен состояться в здании склада, который находится неподалеку от Лисьей фермы, рядом с Поворотом Воловьего Сердца, но часть членов Общества была против.

– Не очень-то приятно развлекаться рядом с тем местом, где погиб человек, которого мы знали, – сказал председательствующий, я с радостью узнала в нем школьного историка. Я и не подозревала, что он увлекается грибами.

– Это во-первых, – сказала сидевшая напротив меня пани Гражина, продавщица из киоска, которая часто оставляла для меня свежую газету. – Кроме того, там, возможно, до сих пор небезопасно, а кто-то из собравшихся, например, курит и захочет выйти на свежий воздух…

– Напоминаю, что курить в помещении запрещено, зато алкоголь можно пить только внутри, такое мы получили распоряжение. Иначе это подпадает под статью «Потребление алкоголя в общественном месте», что незаконно.

Собравшиеся зашептались.

– Как это? – воскликнул какой-то человек в жилете цвета хаки. – Я, например, курю, когда пью. И наоборот. Что же мне делать?

Председательствующий на собрании учитель истории явно расстроился, поднялся шум, все начали предлагать свои варианты решения проблемы.

– Можно стоять в дверях, рука с рюмкой – в помещении, а рука с сигаретой – на улице, – крикнул кто-то в конце зала.

– Дым все равно пойдет внутрь…

– Там есть крытая веранда. Веранда – это помещение или улица? – резонно поинтересовался кто-то еще.

Председательствующий громко постучал по столу, и в этот самый момент вошел опоздавший Председатель Общества, являвшийся также его почетным членом. Все умолкли. Председатель относился к числу тех людей, которые привыкли быть в центре внимания. С ранней юности он всегда входил в какое-нибудь правление: школьной организации, Харцерства Народной Польши, Совета гмины, Общества каменотесов, всевозможных попечительских советов. И хотя даже был избран на один срок депутатом, все продолжали называть его Председателем. Привыкший командовать, он моментально нашел выход.

– В самом деле, поставим на веранде столы и объявим эту территорию буферной зоной, – мило пошутил он, но почти никто не засмеялся.

Должна сказать, что Председатель был человеком статным, хоть его и портил большой живот. Уверенный в себе, обаятельный, а будившая доверие внушительность производила весьма положительное впечатление. О да, этот Человек родился, чтобы командовать. И ничего другого делать не умел.

Довольный собой Председатель произнес короткую речь о том, что даже после величайших трагедий жизнь должна идти вперед. Он все время шутил и постоянно обращался к «нашим очаровательным дамам». А также имел достаточно распространенное обыкновение злоупотреблять каким-нибудь выражением. В данном случае это были слова «в самом деле».

У меня имеется своя Теория насчет такого рода вкраплений: у каждого Человека есть слова, которые он употребляет слишком часто. Или неправильно. И такое выражение является ключом к его мыслям. Пан «Как бы», пан «В общем и целом», пан «Вроде как», пан «Блин», пани «А что – нет, что ли?», пан «Так сказать». Председатель был – пан «В самом деле». Случается, конечно, и мода на какое-нибудь выражение – точно так же, как, охваченные внезапным помешательством, люди бросаются носить одинаковые ботинки или одежду, они вдруг начинают массово употреблять какое-нибудь выражение. Недавно модным было «в общем и целом», а сейчас лидирует «актуальный».

– Светлой памяти покойный, в самом деле, – тут Председатель сделал такой жест, словно собирался перекреститься, – был моим другом, нас многое связывало. Он также был страстным грибником и в этом году непременно присоединился бы к нам. Это был, в самом деле, очень порядочный человек, очень многогранный. Давал людям работу, поэтому мы, в самом деле, должны чтить его память. Работа на улице не валяется. Он погиб при таинственных обстоятельствах, но Полиция, в самом деле, вскоре раскроет это дело. Однако мы не позволим себя запугать, в самом деле, не будем паниковать. Жизнь идет дальше, и мы не можем ее остановить. Мужайтесь, мои дорогие, наши очаровательные дамы, я за то, чтобы, в самом деле, положить конец сплетням и прекратить необоснованную истерию. Надо, в самом деле, доверять власти и придерживаться принципов. – Он сказал это так, словно вел предвыборную кампанию.

После чего покинул собрание. Присутствующие были в восторге.

Я не могла отделаться от впечатления, что человек, злоупотребляющий выражением «в самом деле», врет.

Участники собрания продолжили беспорядочную дискуссию. Кто-то снова вспомнил о прошлогоднем монстре из-под Кракова. Можно ли считать бал в здании склада, стоящего на опушке крупнейшего в округе лесного массива, безопасным мероприятием?

– Помните, в сентябре по телевидению показывали облаву, которую Полиция устроила на таинственное животное где-то под Краковом? Кто-то из жителей случайно снял на видео, как тот хищник бежит, кажется, это был молодой лев, – возбужденно рассказывал молодой человек. Мне показалось, что я видела его в доме Большой Ступни.

– Ты, наверное, что-то напутал. Лев? Здесь? – удивился человек в костюме защитного цвета.

– Это был не лев, а молодой тигр, – возразила пани Мэрифифа; я назвала ее так, поскольку она была высокой и нервной и шила для местных женщин причудливые платья, так что это имя очень ей подходило. – Я видела фотографию по телевизору.

– Не мешай ему, все он правильно говорит, – возмутились женщины.

– Два дня его разыскивала полиция, этого льва или тигра, в общем зверя, вызвали вертолеты и антитеррористическую бригаду, помните? Потратили полмиллиона, но не нашли.

– Может, он сюда перебрался?

– Говорят, убивал одним ударом лапы.

– Голову отгрызал.

– Душемор, – сказала я.

На мгновение воцарилась тишина. Даже оба Глухаря уставились на меня.

– Что такое душемор? – обеспокоенно спросила Мэрифифа.

– Это как раз и есть такое таинственное и неуловимое Животное. Животное-мститель.

Теперь все заговорили одновременно. Я заметила, что Матоха занервничал. Потирал ладони, будто собирался встать и придушить первого, кто попадется ему под руку. Было понятно, что собрание подошло к концу и никому уже не под силу навести тут порядок. Я чувствовала себя немного виноватой, что вообще вспомнила об этом Душеморе, но что поделаешь, у меня тоже есть своя миссия.

Нет, люди в нашей стране не умеют объединяться и действовать сообща, даже под флагом боровика. Мы – страна индивидуалистов-невротиков, каждый из которых, едва оказавшись среди прочих, принимается всех поучать, критиковать, оскорблять и демонстрировать свое несомненное превосходство.

Думаю, в Чехии все совсем иначе. Там люди умеют спокойно обсуждать проблемы, и никто ни с кем не спорит. Даже захоти они, ничего бы не получилось, ведь их язык не подходит для ссор. 

Мы вернулись домой поздно, раздраженные. На обратном пути Матоха со мной не заговаривал. Я вела Самурая напрямик, по ухабам, и получала удовольствие, когда он швырял нас из стороны в сторону, преодолевая одну лужу за другой. Попрощались мы коротким: «Пока».

Я стояла в пустой темной кухне и чувствовала приближение уже привычного состояния – плача. Поэтому подумала, что будет лучше, если я перестану думать и чем-нибудь займусь.

Тогда я села к столу и написала это письмо: 

Я поехала на почту на следующий день с самого утра. Хотела отправить письмо заказным, чтобы у меня была квитанция. Однако потом подумала, что все это без толку, ведь здание Полиции расположено прямо напротив почты, только дорогу перейти.

Когда я выходила, возле меня остановился автомобиль, из которого выглянул Стоматолог. Напившись, он вызывает такси и катается по округе, спуская заработанные на вырванных зубах деньги.

– Эй, пани Душенька, – воскликнул он. Лицо у него было красное, взгляд мутный.

– Душейко, – поправила я.

– День мести уже недалек. Полки ада на подходе, – крикнул он и помахал мне. Машина с визгом шин сорвалась с места и поехала в сторону Кудовы.

За две недели до бала грибников я пришла к Благой Вести, и в подсобке мы вместе пересмотрели кучу шмоток, подбирая что-нибудь подходящее для маскарадного костюма. К сожалению, выбор для взрослых оказался невелик. Большей частью попадались детские вещи, и здесь поводов для радости было хоть отбавляй; ребенок мог превратиться в кого угодно – в Жабу, в Зорро, в Бэтмена, в Тигра. Однако нам удалось найти вполне приличную волчью маску. Остальное мы смастерили сами – я решила нарядиться Волком. Костюм сидел на мне идеально и состоял из мехового комбинезона с лапами из вывернутых перчаток и маски. Все происходящее можно было отлично видеть через волчью пасть.

Хуже, увы, обстояло дело с Матохой. На такого крупного мужчину нам ничего не удалось подыскать. Все было малó. Наконец у Благой Вести родилась простая, но гениальная идея. Раз у нас уже имеется Волк… Оставалось только убедить в этом Матоху.

В день бала, с самого утра, оценивая урон, нанесенный моему подопытному горошку ночным ливнем, я заметила на дороге машину лесника и махнула ему, чтобы остановился. Это был приятный молодой человек, которого я мысленно называла Волчье Око, ибо, даю руку на отсечение, с его зрачками что-то не так – они всегда казались мне удлиненными и необычными. Он тоже приехал из-за грозы – подсчитывал по всей округе сломанные высокие ели.

– Вы знакомы с Плоскотелкой Красной? – спросила я у него, переходя от приветствия к сути дела.

– Знаком, – сказал он. – В общих чертах.

– А вам известно, что она откладывает яйца в стволы деревьев?

– К сожалению, известно. – Я видела, что он изо всех сил пытается понять, куда я клоню. – И таким образом уничтожает здоровые экземпляры. Но почему вы спрашиваете?

Я коротко осветила проблему. Рассказала почти все, что услышала от Бороса. Однако, встретив взгляд Волчьего Ока, поняла, что он принимает меня за сумасшедшую. Лесник снисходительно улыбнулся и заговорил со мной как с ребенком:

– Пани Душенька…

– Душейко, – поправила я.

– Вы такая добрая женщина. Обо всем переживаете. Но вы же не думаете, что ради Плоскотелки мы прекратим вырубку деревьев? У вас чего-нибудь холодненького попить не найдется?

Я вдруг ощутила полный упадок сил. Волчье Око не воспринимал меня всерьез. Будь я Боросом или Черным Пальто, он бы, возможно, выслушал, пытался что-то доказывать, спорил. Но я была для него старухой, вконец спятившей в этой глуши. Бесполезной и ничтожной. Хотя нельзя сказать, что он плохо ко мне относился. Даже с симпатией, я чувствовала.

Я побрела домой, он следом. Уселся на террасе и выпил пол-литра компота. Глядя, как он пьет, я подумала, что могла бы добавить в этот компот сока ландыша или снотворного порошка, который выписал мне Али. А когда лесник заснет – запереть его в котельной и подержать там некоторое время на хлебе и воде. Или, наоборот, откармливать и ежедневно проверять по толщине пальца – годится ли уже на жаркое. Пускай поучится смирению.

– Нет больше дикой природы, – говорил он, и я вдруг поняла, кто он такой на самом деле, этот лесник – чиновник. – Слишком поздно. Природные механизмы нарушены и приходится всё контролировать, чтобы не произошла катастрофа.

– Нам грозит катастрофа из-за Плоскотелки?

– Разумеется, нет. Нам нужна древесина для лестниц, полов, мебели, бумаги. Как вы себе это представляете? Что мы станем ходить по лесу на цыпочках, потому что там размножается Плоскотелка Красная? Надо отстреливать лис, потому что иначе их популяция возрастет настолько, что это будет угрожать другим видам. Несколько лет назад зайцев развелось слишком много, они уничтожали посевы…

– Можно было бы разбрасывать контрацептивные средства, чтобы Животные перестали размножаться, а не убивать их.

– Ну-у, знаете, сколько это будет стоить, да и неэффективно. Один съест слишком мало, другой – слишком много. Нужно как-то все упорядочить, раз уж природа больше этим не занимается.

– Лисы… – начала было я, вспомнив почтенного Консула, прогуливавшегося в Чехию и обратно.

– Вот-вот, – перебил он меня. – Вы можете себе представить, какую угрозу представляют, например, лисы, выпущенные с фермы на волю? К счастью, часть из них уже переловили и отвезли на другую ферму.

– О нет, – застонала я. Мне трудно было смириться с этой мыслью, но я утешила себя, что они по крайней мере немного побыли свободными.

– Эти лисы уже не могли жить на воле, пани Душейко. Они бы погибли. Охотиться не умели, у них изменилось пищеварение, ослабли мышцы. Что им с их великолепного меха на свободе?

Волчье Око посмотрел на меня, и я заметила, что его радужка имеет очень неоднородную пигментацию. Зрачки же были самые обычные – круглые, как у всех.

– Не расстраивайтесь так. Не переживайте за судьбу всего мира. Все будет хорошо. – Он вскочил со стула. – Ну, за работу. Мы будем собирать эти ели. Не желаете купить немного дров на зиму? Дешевле обойдется.

Я не желала. Когда он уехал, я ощутила болезненную тяжесть собственного тела, мне действительно совершенно не хотелось идти ни на какой бал, да еще к занудным грибникам. Люди, которые целыми днями бродят по лесу в поисках грибов, не могут не быть жуткими занудами. 

Мне было жарко и неудобно в моем костюме; хвост волочился по земле, и приходилось следить, чтобы на него не наступить. Я подъехала на Самурае к дому Матохи и в ожидании его любовалась пионами. Через некоторое время он появился на пороге. От восторга я потеряла дар речи. Матоха был в черных ботинках, белых чулках и прелестном цветастом платье с фартучком. На голове – красная шапочка, завязывавшаяся под подбородком лентами.

Он злился. Сел на переднее сиденье и до самого склада не сказал ни слова. Свой красный головной убор держал на коленях и надел лишь тогда, когда мы остановились у входа.

– Как видишь, у меня напрочь отсутствует чувство юмора, – заявил он.

Народ стал съезжаться сразу после службы за здравие грибников, как раз начинались тосты. Их с энтузиазмом подхватывал Председатель, настолько уверенный в собственном обаянии, что пришел в обычной одежде, изображая, таким образом, самого себя. Большинство гостей еще переодевались в туалете; видимо, не посмели явиться в костел в маскарадных костюмах. Но был здесь и ксендз Шелест, в своей черной сутане, с нездоровым цветом лица он тоже напоминал человека, только что нарядившегося ксендзом. Приглашенный Ансамбль деревенских домохозяек спел несколько народных песен, потом заиграл оркестр, состоявший из одного человека, который ловко управлялся с клавишными; он довольно удачно наигрывал разные хиты.

Так все это выглядело. Громкая и навязчивая музыка. Разговаривать под нее было трудно, так что все занялись салатами, бигосом и мясной нарезкой. В плетеных корзинах, имевших форму различных грибов, стояли бутылки водки. Поев и опрокинув пару рюмок, Шелест встал и попрощался. Лишь после этого люди пошли танцевать, будто присутствие ксендза их смущало. Звуки отражались от высокого потолка старого здания и с грохотом валились на танцующие пары.

Неподалеку от меня сидела, застыв в напряженной позе, миниатюрная женщина в белой блузке. Она напоминала мне Собаку Матохи, Марысю – такая была нервная и возбужденная. До этого я видела, как она подошла к подвыпившему Председателю и несколько секунд разговаривала с ним. Он наклонился к женщине, потом раздраженно поморщился. Схватил ее за плечо и, видимо, слишком сильно сжал, потому что она дернулась. Потом махнул рукой, словно отгоняя надоедливое Насекомое, и исчез среди танцующих пар. Поэтому я подумала, что это, наверное, его жена. Она вернулась к столу и теперь ковыряла вилкой бигос. А поскольку Матоха в костюме Красной Шапочки отнюдь не скучал, я подсела к ней и представилась.

– А, это вы, – сказала она, и на ее печальном лице возникла тень улыбки.

Мы попытались поговорить, но к громкой музыке прибавился еще и топот танцоров по деревянному полу. Бум-бум-бум. Чтобы разобрать, чтó она говорит, мне приходилось внимательно вглядываться в ее губы. Я поняла, что она хотела бы пораньше увезти мужа домой. Все знали, что Председатель если гуляет, то с поистине сарматским размахом и может навредить как себе, так и окружающим. Приходится потом заглаживать его выходки. А еще оказалось, что я учила их младшую дочь английскому, поэтому разговор пошел живее, тем более что девочка считала меня «cool»[19]. Очень приятный комплимент.

– Это правда, что именно вы нашли тело нашего Коменданта? – спросила меня женщина, отыскивая глазами высокую фигуру мужа.

Я подтвердила.

– И вы не испугались?

– Разумеется, испугалась.

– Знаете, все это друзья моего мужа. У них были очень близкие отношения. Муж, видимо, тоже испугался, хотя я не знаю точно, какие именно дела их связывали. Меня только одно беспокоит… – Она заколебалась и замолчала. Я посмотрела на нее, ожидая окончания фразы, но женщина лишь покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.

Музыка стала еще более оглушительной и лихой – заиграли «Эй, сокóлы»[20]. Все, кто еще сидел, как ошпаренные повскакали со своих мест и пустились в пляс. Я не собиралась перекрикивать человека-оркестр.

Когда ее муж на мгновение вынырнул из толпы с какой-то красивой Цыганкой, жена дернула меня за волчью лапу.

– Пойдемте покурим.

Она сказала это так, что стало совершенно не важно, курят здесь или нет. Поэтому я не возразила, хоть и бросила курить лет десять назад.

Мы пробрались через толпу, нас толкали и тянули танцевать. Бал грибников обратился в дионисийскую оргию. Мы с облегчением остановились на свежем воздухе, в пятне света, падавшего из окон склада. Был мокрый июньский вечер, пахло жасмином. Только что прошел теплый дождь, но небо ничуть не прояснилось. Казалось, вот-вот польет снова. Я вспомнила такие вечера из своего детства и вдруг загрустила. Я не была уверена, что хочу разговаривать с этой встревоженной, растерянной женщиной. Она нервно закурила, глубоко затянулась и сказала:

– Я не могу об этом не думать. Мертвые тела. Знаете, вернувшись с охоты, он швыряет на кухне четверть косули. Они обычно делят ее на четверых. Темная кровь растекается по столу. Затем он режет тушу на куски и кладет в морозилку. Проходя мимо холодильника, я каждый раз думаю, что там лежит расчлененное тело. – Она снова затянулась. – Или зимой подвешивает мертвых зайцев на балконе, чтобы мясо стало мягче, и они висят там с открытыми глазами и запекшейся на носу кровью. Знаю, знаю, это все нервы, я слишком впечатлительная, и мне надо лечиться.

Женщина посмотрела на меня с внезапной надеждой, будто ждала с моей стороны возражений, а я подумала, что в этом мире еще остались нормальные люди.

Но даже не успела ответить, потому что она заговорила снова:

– Помню, я, когда была маленькой, слышала рассказы о Ночном Охотнике. Знаете?

Я покачала головой.

– Это местная легенда, кажется, еще немецкая. Будто по ночам тут рыскал Ночной Охотник, преследовавший плохих людей. Он летал на черном аисте в сопровождении собак. Люди его боялись, ночью запирались на все замки. И вот какой-то парень, местный или, может, из Новой Руды или Клодзко, крикнул в печную трубу: мол, давай, Ночной Охотник, подстрели кого-нибудь для меня. Несколько дней спустя к парню в дымоход упала четверть человеческого тела, и так происходило еще трижды, пока останки не сложили вместе и не похоронили. Охотник с тех пор не появлялся, а его собаки превратились в мох.

Я вздрогнула от холода, которым вдруг пахнуло из леса. Эта картинка – превращающиеся в мох Собаки – все еще стояла у меня перед глазами. Я поморгала.

– Странная байка, как ночной кошмар, верно? – Женщина снова закурила, и теперь я заметила, что у нее дрожат руки.

Мне хотелось как-то ее успокоить, но я понятия не имела как. Я никогда в жизни не видела человека на грани нервного срыва, поэтому положила волчью лапу ей на плечо и легонько погладила.

– Вы хороший Человек, – сказала я, а она посмотрела на меня глазами Марыси и вдруг заплакала. Она плакала тихонько, как маленькая девочка, только плечи вздрагивали. Это продолжалось долго, видимо, ей много всего надо было выплакать. Мне пришлось стать свидетелем этого, стоять рядом и смотреть. Кажется, она ничего другого от меня и не ждала. Я обняла ее, и мы стояли так вместе – ненастоящий Волк и хрупкая женщина – в пятне света. По нашим фигурам мелькали тени танцоров.

– Поеду домой. Сил больше нет, – жалобно сказала она.

Из клуба доносился громкий топот. Опять танцевали под «Эй, соколы», в версии диско, видимо, эта песня имела больший успех, чем другие, поэтому до нас то и дело доносилось: «Эй! Эй!» Словно пушечные залпы. Я на мгновение задумалась.

– Поезжай, – решила я. Оттого, что мы перешли на ты, я испытала облегчение. – Подожду твоего мужа и отвезу его. Я готова. Все равно соседа ждать. Где вы живете?

Она назвала одну из улиц за Поворотом Воловьего Сердца. Я знала, где это.

– Ни о чем не беспокойся, – сказала я. – Сделай себе ванну и отдохни.

Женщина достала из сумки ключи и засомневалась:

– Иногда я думаю, что можно совсем не знать человека, с которым прожил столько лет. – Она смотрела мне в глаза с таким ужасом, что я замерла. Я поняла, чтó она имеет в виду.

– Нет, это не он. Точно не он. Я уверена, – ответила я.

Теперь уже женщина взглянула на меня вопросительно. Я засомневалась, стоит ли вообще говорить ей об этом.

– Когда-то у меня жили две Собаки, они очень следили, чтобы все было поделено поровну, честно – еда, ласки, привилегии. У Животных вообще очень сильно развито чувство справедливости. Помню их взгляд, когда я была неправа, например, ругала их понапрасну или не держала слово. Тогда они смотрели с таким укором, словно не понимали, как я могла нарушить священный уговор. Я училась у них азам справедливости. – Я на мгновение умолкла, а потом добавила: – У нас есть мировоззрение, а у Животных – мироощущение, понимаешь?

Она снова закурила.

– И что с ними случилось?

– Умерли.

Я поплотнее натянула на лицо волчью маску.

– У них были собственные игры, они могли друг друга обмануть забавы ради. Стоило одной найти какую-нибудь старую кость, другая, не зная, как ее отобрать, делала вид, будто по дороге едет машина, которую надо облаять. Тогда первая бросала кость и неслась к обочине, не догадываясь, что тревога ложная.

– В самом деле? Как люди.

– Они даже больше походили на людей, чем люди. Были ласковее, мудрее, радостнее… А людям кажется, будто с Животными можно сделать что угодно, что они – как вещи. Думаю, что моих Собак застрелили охотники.

– Да нет, зачем бы они стали это делать? – обеспокоенно спросила жена Председателя.

– Они говорят, что убивают только одичавших Собак, которые угрожают диким Животным, но это вранье. Охотники подходят к самым домам.

Я хотела еще сказать о мести Животных, но вспомнила предостережения Дэна, который просил не распространяться о моих Теориях. В темноте наши лица сделались неразличимы.

– Глупости, – сказала она. – Никогда не поверю, что он застрелил собаку.

– А разве такая уж большая разница между Зайцем, Собакой и Свиньей? – спросила я, но она не ответила.

Села в машину и резко тронулась с места. Это был большой, навороченный «Джип чероки». Давний знакомец. Интересно, как такая маленькая, хрупкая женщина справляется с таким огромным автомобилем, подумала я и вернулась к грибникам, потому что в этот момент снова пошел дождь.

Матоха, у которого забавно алели щеки, танцевал с пышнотелой краковянкой и выглядел вполне довольным жизнью. Я смотрела на него. Он двигался грациозно, без нарочитости, уверенно вел партнершу. Наверное, заметил, что я за ним наблюдаю, и вдруг причудливо ею крутанул. Он явно забыл, как выглядит, поэтому зрелище было смешное – две танцующие женщины, одна огромная, вторая – крошка.

После этого танца объявили результаты конкурса на лучший костюм. Выиграли супруги из Трансильвании, переодетые мухоморами. Приз – атлас грибов. Второе место досталось нам, мы получили торт в виде гриба. Пришлось вместе станцевать перед публикой в костюмах Красной Шапочки и Волка, после чего о нас благополучно забыли. Лишь теперь я опрокинула рюмку водки и, пожалуй, не прочь была развлечься, можно бы даже под «Эй, соколы» сплясать. Но Матоха уже засобирался домой. Он беспокоился за Марысю, которую еще ни разу не оставлял надолго, она ведь пережила стресс в сарае Большой Ступни. Я сказала, что пообещала отвезти Председателя домой. Большинство мужчин остались бы, чтобы помочь мне справиться с этой непростой задачей, но только не Матоха. Он нашел кого-то, кто тоже хотел уехать пораньше, может даже ту самую красивую Цыганку, и исчез отнюдь не по-джентльменски. Ну что ж, я привыкла: вечно самую тяжелую работу приходится выполнять самой. 

Под утро мне снова приснился тот сон. Я спустилась в котельную, и они опять были там – мои Мать и Бабушка. Обе в летних цветастых платьях, обе с сумочками, будто собирались в костел, да позабыли дорогу. Когда я начала упрекать их, они отвели взгляд.

– Мама, что вы тут делаете? – сердито спросила я. – Разве так можно?

Они стояли между кучей дров и печкой, абсурдно нарядные, хотя узоры на их платьях казались поблекшими и застиранными.

– Идите отсюда! – прикрикнула я на них, но слова вдруг застряли у меня в горле. Потому что со стороны гаража послышались шорохи и нарастающий шепот.

Я обернулась в ту сторону и увидела, что там стоит масса народу: женщины, мужчины и дети в посеревших, странно праздничных нарядах. Их взгляды тоже испуганно блуждали, словно эти люди не понимали, чтó, собственно, они здесь делают. Они в огромном количестве появлялись откуда-то, толпились в дверях, не зная, можно ли войти. Суетливо перешептывались, шаркали подошвами по каменному полу котельной и гаража. Напиравшие толпы теснили первые ряды вперед. Меня охватил настоящий ужас.

Я нащупала за спиной ручку и украдкой, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнула оттуда. Потом трясущимися от страха руками долго запирала дверь котельной на засов. 

Когда я проснулась, испуг после сна не прошел. Я не могла найти себе места и подумала, что самое лучшее, что можно сделать, – зайти к Матохе. Солнце было еще низко, спала я недолго. Над всем стоял легкий туман, который вот-вот превратится в росу.

Матоха открыл мне, заспанный. Видимо, он не очень тщательно умылся, потому что на щеках виднелись следы нарисованного мною накануне румянца.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

Я не знала, чтó ему ответить.

– Заходи, – пробормотал он. – Как ты вчера, справилась?

– Нормально. Все в порядке, – ответила я коротко, зная, что Матоха любит короткие вопросы и короткие ответы.

Я села, а он стал заваривать кофе. Сначала долго чистил кофеварку, меркой наливал воду, и мне казалось, что он все время разговаривает. Очень странное оживление. Неумолкающий Святополк.

– Мне всегда хотелось увидеть, чтó у тебя там, в этом ящике, – сказала я.

– Пожалуйста. – Он выдвинул ящик и показал: – Смотри, только самое необходимое.

– Точь-в-точь, как у меня в Самурае.

Ящик выдвигался бесшумно, достаточно было слегка потянуть пальцем. Там лежали аккуратно разложенные по красивым серым ячейкам кухонные Орудия. Скалка, венчик для яиц, крошечный венчик для молока на батарейках, ложка для мороженого. И еще Орудия, которые я даже назвать не умею, – какие-то длинные ложки, лопаточки, странные крючки. Все это напоминало хирургические инструменты, предназначенные для сложных операций. Было видно, что хозяин тщательно за ними ухаживает, все блестело, все на своих местах.

– Что это такое? – спросила я, взяв в руки широкий металлический пинцет.

– Это щипчики для фольги, если вдруг она приклеится к рулону, – сказал Матоха и разлил кофе по чашкам.

Затем взял маленький венчик, с его помощью взбил молоко и налил в кофе. Вынул из ящика набор трафаретов и коробочку с какао. На мгновение задумался, какой узор выбрать, и остановился на сердечке. Посыпал какао, и на белоснежной пенке возникло коричневое сердце. Матоха широко улыбнулся.

Я потом еще возвращалась мыслями к этому ящику. Подумала, что его вид меня удивительно успокаивает. И что, в сущности, я бы и сама хотела быть таким полезным Орудием.

За мной приехали с самого утра и сказали, что я должна дать показания. Я ответила, что постараюсь зайти к ним на этой неделе.

– Вы нас не поняли, – возразил молодой полицейский, тот самый, что когда-то работал с Комендантом. После смерти начальника его повысили, и теперь он руководил полицейским участком. – Вам придется проехать с нами прямо сейчас, в Клодзко.

Он сказал это таким тоном, что я не стала возражать. Только заперла дом и на всякий случай взяла с собой зубную щетку и свои таблетки. Еще не хватало, чтобы у меня там приступ случился.

Поскольку две недели шли дожди и все залило, мы поехали длинным путем, по асфальтовой дороге, более безопасной. Когда машина спускалась с Плоскогорья в котловину, я увидела стадо Косуль; они остановились и без страха смотрели на полицейский «газик». Я с радостью убедилась, что не знаю их – новое стадо, которое, видимо, пришло из Чехии в нашу плодородную зеленую долину. Полицейские к Косулям интереса не проявили. Они не разговаривали ни со мной, ни друг с другом.

Мне дали кружку растворимого кофе с искусственными сливками, и допрос начался.

– Вы должны были отвезти Председателя домой? Это правда? Расскажите нам, пожалуйста, подробно, по минутам, чтó вы видели?

И еще множество подобных вопросов.

Особо рассказывать мне было нечего, но я постаралась точно изложить все детали. Объяснила, что решила подождать Председателя у входа, потому что в зале было очень шумно. Никто больше не вспоминал о буферной зоне, все курили в помещении, и от этого я плохо себя чувствовала. А потому села на ступеньки и наблюдала за небом.

После дождя на нем появился Сириус, поднялась ручка Большой Медведицы… Я задумалась, видят ли нас звезды. А если да, то что они о нас думают? В самом ли деле они знают наше будущее, сочувствуют ли нам? Из-за того, что мы застряли в сегодняшнем дне и лишены возможности сдвинуться с места. Но я подумала и о том, что, несмотря на все, несмотря на нашу хрупкость и неведение, мы имеем над звездами огромное преимущество – на нас работает время, предоставляя редкую возможность превратить страдающий и больной мир в счастливый и спокойный. А вот звезды накрепко привязаны к собственной силе и, в сущности, не могут нам помочь. Они лишь проектируют сети, ткут на космических станках основу, которую нам предстоит заполнить собственным узором. И тогда мне пришла в голову интересная Гипотеза. Может, звезды относятся к нам так же, как мы, например, к своим Собакам – осознавая больше, чем они, мы в определенные моменты лучше знаем, чтó для них будет хорошо; водим их на поводке, чтобы они не потерялись, стерилизуем, чтобы беспорядочно не размножались, показываем ветеринару, чтобы не болели. Они не понимают, чтó это, зачем, с какой целью. Но подчиняются. Так, может, и мы должны подчиниться влиянию звезд, но одновременно разбудить в себе человеческое чутье. Вот о чем я думала, сидя в тени на этих ступеньках. А когда увидела, что большинство гостей выходят и пешком или на машинах направляются домой, зашла внутрь, чтобы напомнить Председателю, что отвезу его домой. Но его не было ни в зале, ни в других помещениях. Я проверила туалеты и обошла все здание. Расспрашивала разгоряченных грибников, куда он подевался, но никто не сумел ничего толком объяснить. Одни еще напевали «Эй, соколы», другие приканчивали пиво, причем, наплевав на запрет, допивали его на улице. Поэтому я подумала, что Председателя захватил с собой кто-то из уехавших раньше, а я просто не заметила. Я и сейчас убеждена, что это было резонное предположение. Что плохого могло произойти? Даже если он спьяну заснул где-нибудь в лопухах, то Ночь теплая, никакая опасность ему не грозит. Я не заподозрила ничего дурного, поэтому взяла Самурая и мы вернулись домой.

– Кто такой Самурай? – спросил полицейский.

– Друг, – ответила я, поскольку так оно и было.

– Фамилия?

– Самурай «Сузуки».

Он смутился, а второй улыбнулся в усы.

– Скажите нам, пожалуйста, пани Душенька…

– Душейко, – поправила я.

– …Душейко. У вас есть какие-то подозрения, у кого мог иметься мотив для того, чтобы причинить Председателю зло?

Я удивилась.

– Вы не читаете мои письма. А ведь я все там объяснила.

Они переглянулись.

– Нет, мы серьезно спрашиваем.

– А я серьезно отвечаю. Я вам писала. Впрочем, до сих пор ни одного ответа не получила. Это невежливо – не отвечать на письма. Статья 171, параграф 1, гласит, что допрашиваемому следует предоставить возможность свободно высказаться в пределах, определяемых интересами дела, и только потом можно задавать вопросы, призванные дополнить, прояснить или проверить сказанное.

– Вы правы, – сказал первый.

– Это правда, что он был весь облеплен Жуками? – спросила я.

– Мы не можем ответить на ваш вопрос. Это тайна следствия.

– А как он умер?

– Здесь мы задаем вопросы, а не наоборот, – сказал первый, а второй добавил:

– Свидетели видели, как вы разговаривали с Председателем во время мероприятия, на крыльце.

– Это правда, я сказала, что отвезу его домой, так просила его жена. Но он, кажется, не слишком хорошо понимал, чтó ему говорят. Я подумала, что лучше просто подожду, пока бал закончится и он соберется уходить.

– Вы были знакомы с Комендантом?

– Разумеется, была. Вам ведь это хорошо известно, – сказала я молодому. – Зачем спрашивать, если сами знаете? Времени не жалко?

– А с Анзельмом Нутряком?

– Так его звали Анзельм? Никогда бы не подумала. Как-то раз я встретила его здесь, на мостике. Он был со своей подругой. Давно, года три назад. Мы немного поболтали.

– О чем?

– Да так, вообще я уже не помню. С нами была эта женщина, она все подтвердит.

Я знала, что Полиция любит, чтобы все факты были подтверждены.

– Это правда, что вы вели себя агрессивно во время охоты – здесь, неподалеку?

– Я бы сказала, что вела себя гневно, а не агрессивно. Это большая разница. Я выражала свой Гнев по поводу убийства Животных.

– Вы угрожали охотникам?

– Иногда Гнев заставляет говорить разные слова, но он же потом заставляет их забывать.

– Есть свидетели, которые утверждают, что вы кричали, цитирую. – Тут он заглянул в разложенные на столе бумаги: «Убью (нецензурное слово), вас постигнет кара за эти преступления. Стыда у вас нет, ничего не боитесь. Я вам башки пооткручиваю».

Он зачитал это безразличным тоном, и меня это рассмешило.

– Почему вы улыбаетесь? – обиженно поинтересовался второй.

– Потому что мне кажется смешным, что я могла говорить такие вещи. Я человек спокойный. Может, ваш свидетель преувеличивает?

– Вы отрицаете, что вас вызывали на коллегию из-за того, что вы опрокинули и сломали амвон?

– Нет, я вовсе не собираюсь это отрицать. Я заплатила штраф. На то есть соответствующие документы.

– А на что нет соответствующих документов? – спросил первый полицейский – как он полагал, коварно, но я, по-моему, мудро вышла из положения:

– Знаете, на многое. И в моей жизни, и в вашей. Всего при помощи слов не расскажешь, что уж говорить об официальных документах.

– Зачем вы это сделали?

Я посмотрела на него так, словно он с луны свалился.

– Зачем вы спрашиваете о том, что и сами хорошо знаете?

– Отвечайте на вопросы. Мы должны занести это в протокол.

Я совсем расслабилась.

– А-а-а. Ну что ж, повторяю: чтобы из них не стреляли по Животным.

– Откуда вам так хорошо известны некоторые детали преступления?

– Какие?

– Например, касающиеся господина Председателя. Откуда вы знали, что этот жук – Плоскотелка Красная? Вы сказали об этом Писательнице.

– О, я так сказала? Здесь много этих Жуков.

– Так откуда? От этого энто… мужика, занимающегося насекомыми, который жил у вас весной?

– Возможно. Но прежде всего из Гороскопов, я вам уже объясняла. В Гороскопах есть всё. Вплоть до мельчайших подробностей. Даже то, как вы себя сейчас чувствуете, какого цвета предпочитаете нижнее белье. Надо только уметь все это увидеть. У Председателя были крайне плохие аспекты в третьем доме, а это дом мелких Животных. И Насекомых тоже.

Полицейские не удержались и многозначительно переглянулись; с моей точки зрения, это было невежливо. В своей работе они ничему не должны удивляться. Я продолжила очень уверенно, поняв, что эти двое сообразительностью не отличаются:

– Я занимаюсь Астрологией много лет и имею большой опыт. Все со всем связано, и всех нас опутывают сети всевозможных корреляций. Вам бы следовало преподавать это в полицейских школах. Это серьезная, давняя традиция. Еще со времен Сведенборга.

– Кого? – хором спросили они.

– Сведенборга, шведа.

Я заметила, что один из них записал себе эту фамилию.

Моя Венера повреждена или в изгнании – так говорят о Планете, которая находится не в том знаке, в котором должна. К тому же в негативном аспекте к ней остается Плутон, который управляет моим Асцендентом. По-моему, это привело к развитию у меня синдрома Ленивой Венеры. Именно так я назвала эту зависимость. Речь идет о Человеке, который много получил от судьбы, но никак не использует свой потенциал. Он умен и сообразителен, однако не усердствует в учебе и использует ум, например, для игры в карты или раскладывания пасьянсов. Хорошо сложен, но разрушает тело, не заботясь о нем, отравляя себя наркотиками, не обращаясь к врачам и стоматологам.

Такая Венера – специфический вид лени: жизненные шансы проплывают мимо, потому что ты проспал, не захотел выйти из дому, опоздал, недосмотрел. Это склонность к сибаритству, жизни словно бы в дремоте, растрата себя на мелкие удовольствия, нежелание делать усилия и полное отсутствие амбициозности. Долгие утра, непрочитанные письма, отложенные на потом дела, заброшенные планы. Отвращение к любой власти и нежелание подчиняться, молчаливое ленивое хождение собственными путями. Можно сказать, что от таких людей нет никакой пользы.

Возможно, если бы я постаралась, то вернулась бы в сентябре в школу, но я не могла себя пересилить, заставить. Жалко, что дети пропустили месяц. Но что было делать? У меня все болело.

Лишь в октябре я смогла выйти на работу. Почувствовала себя настолько лучше, что организовала английский кружок, где дважды в неделю наверстывала с учениками пропущенное. Но нормально работать нам не давали. Детей то и дело забирали с моих уроков, потому что полным ходом шла подготовка к открытию и освящению новой капеллы. Она должна была получить имя святого Губерта в день его поминовения, 3 ноября. Я не хотела отпускать детей. Лучше пусть они узнают побольше английских слов, чем заучивают наизусть жития святых. Вмешалась молодая директриса.

– Вы преувеличиваете. Существуют определенные приоритеты, – сказала она таким тоном, словно сама не верила в то, что говорит.

Я считаю, что слово «приоритет» столь же отвратительно, как «потерпевший» или «сожитель», но мне не хотелось, действительно не хотелось, с ней спорить – ни по поводу пропущенных уроков, ни по поводу слов.

– Вы ведь будете присутствовать на освящении капеллы, правда?

– Я не католичка.

– Ничего страшного. Все мы католики в силу того, что живем в определенной культуре, нравится нам это или нет. Поэтому прошу вас прийти.

Я не была готова к такому аргументу и умолкла. Материал наверстывала с детьми на занятиях кружка, после уроков.

Дэна допрашивали еще дважды и в конце концов уволили по соглашению сторон. Ему осталось доработать до конца года. Повод был какой-то расплывчатый – уменьшение количества штатных единиц, сокращение персонала, как обычно. Такие, как Дэн, вечно оказываются крайними. Однако я думаю, что это связано с его показаниями. Имелись ли против него подозрения? Дэн нисколько не расстроился. Он уже принял решение стать переводчиком. Будет жить на переводы поэзии Блейка. Отлично. Переводить с одного языка на другой и таким образом сближать людей – прекрасная идея.

Теперь он вел собственное расследование, что неудивительно, так как все напряженно ожидали каких-то новых открытий от Полиции, сенсаций, которые раз и навсегда поставили бы точку в этой цепи смертей. Он даже съездил к вдове Нутряка и вдове Председателя и, как умел, проверил их мотивы.

Мы знали, что все трое погибли от удара тяжелым предметом по голове, но неизвестно, чтó это могло быть за Орудие. Предполагали, что, возможно, просто обрубок дерева, толстая ветка, но тогда на коже остались бы характерные следы. А здесь, похоже, убийца воспользовался каким-то большим предметом с гладкой и твердой поверхностью. Кроме того, Полиция обнаружила на месте удара остаточные следы крови Животного, скорее всего Косули.

– Я была права, – в который раз упрямо повторяла я. – Это Косули, видите?

Дэн склонялся к Гипотезе, что дело в каких-то разборках. Достоверно установлено, что Комендант в тот вечер возвращался от Нутряка, получив от него взятку.

– Может, Нутряк догнал его и пытался отобрать деньги, они подрались, Комендант упал, а тот испугался и не стал искать деньги, – задумчиво говорил Дэн.

– Но кто тогда убил Нутряка? – философски возражал Матоха.

Мне, откровенно говоря, нравилось думать, что плохие люди сами друг друга уничтожают.

– О, а может, это был Председатель? – снова принимался фантазировать Матоха.

Скорее всего, Комендант прикрывал какие-то делишки Нутряка. Но имел ли с этим что-то общее Председатель, неизвестно. Если убил Председатель, то кто же тогда убил его самого? Возможно, всем троим отомстили, и в этом случае речь, скорее всего, также идет о каких-то махинациях. Может, правда – то, что болтают о мафии? Есть ли у Полиции улики? Вполне возможно, что в этой зловещей истории замешаны и другие полицейские, поэтому следствие ведется так медленно.

Я перестала рассказывать о своей Теории. Действительно, только выставлять себя на посмешище. Пепельная была права – люди способны понять только то, что сами для себя придумают и чем потом пробавляются. Идея сговора между представителями провинциальной власти, коррумпированной и морально разложившейся, не противоречила тому, о чем обожали болтать по телевидению и писать в газетах. А Животными ни газеты, ни телевидение не интересуются, разве что Тигр из зоопарка убежит. 

Зима начинается сразу после дня Всех Святых. Так здесь заведено, осень собирает свои Орудия и свои игрушки, отряхивает листья – они больше не нужны, заметает их под межи, стирает с травы краски, отчего та сереет и блекнет. А потом все становится черно-белым: вспаханные поля засыпает снег.

– Веди свой плуг по костям мертвецов, – сказала я сама себе словами Блейка; так там у него было?

Я стояла у окна и глядела на торопливую уборку, которую производила природа, потом стемнело и наступление зимы продолжалось уже в темноте, без меня. Утром я вытащила пуховую куртку, красную, купленную у Благой Вести, и шерстяные шапки.

На стеклах Самурая появилась изморозь, еще молодая, тоненькая и хрупкая, словно космическая грибница. Через два дня после Всех Святых я поехала в город, собираясь навестить Благую Весть и купить теплые сапоги. Сейчас уже пора готовиться к худшему. Небо нависало низко, как всегда в это время года. Еще не догорели свечи на кладбищах, днем я видела, как мерцают цветные лампадки за оградой, словно люди стремились этим скудным светом поддержать слабеющее в Скорпионе Солнце. Власть над Миром перешла к Плутону. Все окутала печаль. Вчера я написала своим любезным работодателям, что в этом году больше не смогу следить за их домами.

Только по дороге я вспомнила, что сегодня как раз третье ноября, и в городе чествуют святого Губерта.

Каждый раз, когда организуются какие-нибудь сомнительные торжества, в них непременно вовлекают детей. Помню, нас тоже заставляли ходить на первомайские демонстрации. Давным-давно. Сейчас дети должны были участвовать в Художественном конкурсе для детей и юношества Клодзкого графства на тему «Святой Губерт как пример для современных экологов», а затем в спектакле, посвященном жизни и смерти святого. В связи с этим я писала в Службу опеки еще в октябре, но ответа не получила. Что – как и многое другое – безобразие.

У обочины было припарковано много автомобилей; увидев их, я вспомнила о торжественной службе и решила зайти в костел, чтобы увидеть результат всех этих долгих осенних репетиций, из-за которых так пострадали наши уроки английского. Взглянула на часы – похоже, уже началось.

Иногда я заходила, чтобы спокойно посидеть в костеле рядом с другими людьми. Мне всегда нравилось, что люди тут вместе, но при этом не должны друг с другом разговаривать. Имей они возможность поболтать, моментально начали бы пересказывать всякие сплетни, судачить, принялись бы фантазировать и хвастаться. А так сидят себе на скамьях, погруженные в размышления, возвращаются мыслями к событиям недавнего прошлого, представляют себе будущее. И таким образом контролируют свою жизнь. Я тоже, как и все остальные, садилась на скамью и погружалась в какую-то полудрему. Мысли роились лениво, будто прилетая ко мне из голов других людей, а может, из деревянных ангельских головок – вот они, совсем рядом. Мне всегда приходило в голову что-то новое, как-то иначе, чем если бы я думала дома. В этом смысле костел – хорошее место.

Иногда мне казалось, что, если бы я только захотела, смогла бы читать здесь чужие мысли. Несколько раз я слышала в своей собственной голове чьи-то размышления: «Новые обои в спальне, какой выбрать рисунок, а может, лучше гладкие ну или едва заметное тиснение. Процент на вклад очень маленький, в других банках условия лучше, надо прямо в понедельник посмотреть их предложения и открыть счет. Откуда у нее такие деньги? На что она все это покупает? А может, они голодают и все деньги уходят на ее шмотки… Как он постарел, поседел! Подумать только, был первый парень на деревне. А теперь? Развалина… Так прямо и скажу врачу: хочу на больничный… Ни за что, ни за что на свете не соглашусь на такое, не позволю обращаться с собой как с ребенком…»

Но что плохого в таких мыслях? Разве у меня другие? Хорошо, что этот Бог, если он существует, да даже если и не существует, одарил нас местом, где можно спокойно посидеть; наверное, в этом и заключается смысл молитвы – спокойно подумать, ничего не желать, ничего не просить; просто упорядочить мысли в собственной голове. И хватит.

Однако после первых блаженных минут отдыха ко мне неизменно возвращались давние вопросы, еще из детства. Наверное, потому что я от природы немного инфантильна. Как это может быть, что Бог одновременно выслушивает все молитвы на свете? А если они друг другу противоречат? Неужели он должен слушать молитвы всяких негодяев, подонков, плохих людей? Они тоже молятся? А есть места, где Бога нет? Вот, к примеру, есть он на Лисьей ферме? И что думает? Или на бойне Нутряка? Бывает ли он там? Знаю, что это вопросы глупые и наивные. Теологи бы меня высмеяли. У меня деревянная голова, как у этих ангелов, подвешенных под сводами искусственного неба.

Однако этим моим мыслям мешал назойливый и неприятный голос ксендза Шелеста. Мне всегда казалось, что при каждом движении его сухое, костлявое тело, обтянутое темной обвисшей кожей, издает легкий шелест. Сутана терлась о штаны, подбородок – о колоратку, суставы похрустывали. Что же это за тварь божья, этот священник? У него была сухая, морщинистая кожа, казалось, везде ее немного перебор. Рассказывали, что когда-то он был тучным, лечился хирургическим методом, ему вырезали полжелудка. И с тех пор он очень похудел, может, в этом дело. Я не могла избавиться от ощущения, будто ксендз весь сделан из рисовой бумаги, из какой делают абажуры. Что это искусственное, пустотелое создание, к тому же легковоспламеняющееся.

На фотографии все было отлично видно. Лучшее доказательство Преступления, какое только можно вообразить.

На ней изображены мужчины в охотничьих костюмах, стоящие шеренгой, а перед ними на траве аккуратно разложены трупы Животных – Зайцы, рядком, два Кабана, один побольше, другой поменьше, Косули и еще куча Фазанов и Уток, Крякв и Чирянок, маленьких, будто точки, словно эти тела Животных – адресованная мне фраза, и Птицы составляют в ней многоточие: это будет продолжаться и продолжаться.

Но от того, чтó виднелось в уголке этой фотографии, я едва не потеряла сознание, у меня потемнело в глазах. Ты, Матоха, ничего не заметил, поскольку был занят трупом Большой Ступни и что-то говорил, пока я преодолевала тошноту. Как было не узнать белую шерсть и черные пятна? В углу снимка лежали три мертвых Собаки, выставленные в качестве охотничьих трофеев. Одна была незнакомая. Две другие – мои Девочки.

Мужчины с гордостью демонстрировали свои охотничьи костюмы. Улыбаясь, смотрели в объектив. Узнать их не составляло труда. В центре – Комендант, рядом – Председатель. С другой стороны стоял Нутряк в своем спецназовском одеянии, а возле него – ксендз Шелест в колоратке. И директор больницы, и начальник пожарной охраны, и владелец автозаправки. Отцы семейств, примерные граждане. За этим строем лучших из лучших, чуть поодаль, стояли загонщики и помощники; эти уже не позировали. Большая Ступня вполоборота, словно подбежал в последний момент, спохватившись, что не попадет в кадр, и некоторые из усачей с охапками хвороста – предстоял ведь еще большой охотничий костер. Если бы не трупы у их ног, можно было бы подумать, что эти люди отмечают какое-то знаменательное событие, такой у них был довольный вид. Котлы с бигосом, насаженные на вертел колбаски, шашлыки, охлаждающиеся в ведрах бутылки водки. Мужские запахи выделанной кожи, смазанных ружей, алкоголя и пота. Властные жесты, демонстрация силы.

Я точно запомнила каждую деталь с первого взгляда. Без малейшего усилия.

Неудивительно, что прежде всего я почувствовала облегчение. Я наконец узнала, чтó случилось с Девочками. Ведь я искала их до самого Рождества, пока совсем не потеряла надежду. Ездила по приютам и разговаривала с людьми; расклеивала объявления; «Пропали собаки пани Душейко, вы не видели?» – спрашивали школьники. Исчезли две Собаки, как в воду канули. След простыл. Никто не видел – а кто мог видеть, если они были мертвы? Теперь я догадалась, куда делись их тела. Кто-то мне говорил, что Нутряк после охоты отвозит остатки трофеев на свою ферму, скармливает Лисам.

Большая Ступня знал об этом с самого начала, и его наверняка забавляло мое волнение. Он видел, как я в отчаянии звала их, как искала – даже по ту сторону границы. И ничего не сказал.

В тот злополучный вечер этот браконьер приготовил себе убитую Косулю. По правде говоря, я никогда не понимала разницы между словами «браконьер» и «охотник». И тот и другой убивают. Первый – тайком и незаконно; второй – открыто и в полном соответствии с законом. Большая Ступня просто подавился костью. Его постигла заслуженная Кара. Я не могла об этом не думать – что это Кара. Его наказали Косули – за то, что он безжалостно убивал их. Вот он и подавился их телом. Их кости застряли у него в горле. Почему охотники позволяли Большой Ступне браконьерствовать? Не знаю. Думаю, он слишком много знал о том, что творилось после охоты, когда охотники, как заверял нас ксендз Шелест, предавались дискуссиям на этические темы.

Итак, пока ты, Святополк, искал сеть, чтобы позвонить по мобильному, я наткнулась на это фото. И забрала голову Косули, чтобы похоронить на кладбище.

Вернувшись домой на рассвете после этой ужасной Ночи, когда мы переодевали Большую Ступню, я уже знала, чтó сделаю. Мне поведали об этом Косули, которых мы видели возле дома. Они избрали меня – может, потому что я не употребляю мяса, и они это чувствуют – чтобы я действовала от их Имени. Они возникли передо мной, подобно Оленю Губерта – чтобы я втайне от всех обратилась в карающую десницу правосудия. Защитницу не только Косуль, но и других Животных. Ведь их депутаты не сидят в парламентах. Они даже Орудием меня снабдили, весьма хитроумным. Никто не догадался.

Я выслеживала Коменданта несколько дней, и это доставляло мне удовольствие. Я наблюдала за его жизнью. Интересного в ней было мало. Например, я выяснила, что он посещает подпольный бордель Нутряка. И пьет исключительно «Абсолют».

В тот день я, как обычно, ждала его на дороге – он должен был возвращаться с работы. Поехала следом на машине, Комендант – тоже как обычно – меня не заметил. Никто не обращает внимания на старых женщин с кошелками.

Пришлось долго ждать возле дома Нутряка, пока он выйдет, лил дождь, дул ветер, в конце концов я замерзла и вернулась домой. Но я знала, что Комендант поедет через Перевал, окольными путями, поскольку наверняка выпил. Я представления не имела, чтó сделаю. Хотела с ним поговорить, посмотреть в глаза – теперь я буду ставить условия, а не он, как тогда, в отделении, где я была обычной просительницей, надоедливой и взбалмошной, ни на что не годной, жалкой и смешной.

Может, я хотела его напугать. На мне был желтый дождевик. Я напоминала огромного гнома. Возле дома я заметила, что полиэтиленовый пакет, в котором я принесла голову Косули и который потом повесила на сливу, наполнился водой и замерз. Я сняла его с ветки и взяла с собой. Не знаю, собиралась ли я им воспользоваться. О таких вещах не думаешь в тот момент, когда они происходят. Я знала, что вечером должен приехать Дэн, поэтому не могла ждать Коменданта слишком долго. Но как раз в тот момент, когда я добралась до Перевала, подъехал его автомобиль, и я подумала, что это Знак. Вышла на дорогу и замахала руками. Конечно, он испугался. Я сняла капюшон, чтобы открыть лицо. Комендант был в ярости.

– Чего вам еще? – крикнул он мне, выглянув в окошко.

– Хочу вам кое-что показать, – ответила я.

Я и сама не знала, чтó сделаю. Комендант немного поколебался, но, поскольку был изрядно навеселе, ему захотелось приключений. Он вышел из машины и, покачиваясь, пошел за мной.

– Что ты хочешь мне показать? – поинтересовался он, переходя на «ты».

– Кое-что связанное со смертью Большой Ступни, – ответила я первое, что пришло в голову.

– Большой Ступни? – подозрительно спросил Комендант, потом сообразил и саркастически засмеялся. – А, ну да, ступни у него и в самом деле были огромные.

Заинтригованный, он пошел за мной, сделал несколько шагов в сторону кустов и колодца.

– Почему ты не сказал мне, что застрелил моих Собак? – спросила я, внезапно поворачиваясь к нему.

– Что ты хочешь мне показать? – разозлился Комендант, стараясь говорить свысока. Это он задает здесь вопросы.

Я прицелилась в него указательным пальцем, словно это было дуло пистолета, и толкнула в живот.

– Это ты застрелил моих Собак?

Комендант засмеялся и сразу расслабился.

– В чем дело? Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

– Да, – сказала я. – Ответь на мой вопрос.

– Стрелял не я. Может, Нутряк, может, ксендз.

– Ксендз? Ксендз охотится? – Я потеряла дар речи.

– А чего ему не охотиться? Он же капеллан. Еще как охотится.

У него было опухшее лицо, и он все поправлял ремень брюк. Мне и в голову не пришло, что у него там деньги.

– Отвернись, мать, отлить хочется, – сказал он вдруг.

Мы стояли у самого колодца, Комендант начал расстегивать ширинку. Ни о чем не думая, я взяла наполненный льдом пакет так, словно собиралась метнуть молот. Мелькнуло в голове: ну конечно, вот он – «ледяной чертов кулак», откуда это? Разве я вам не говорила, что вид спорта, за который у меня медали, – это метание молота? В 1971 году я была вице-чемпионкой Польши. Так что тело легко вспомнило нужное положение и сконцентрировало всю свою силу. До чего же наше тело умное. Можно сказать, это оно приняло решение, размахнулось и нанесло удар.

Раздался хруст. Комендант мгновение постоял, раскачиваясь, по лицу сразу потекла кровь. Ледяной кулак ударил его по голове. Сердце колотилось, в ушах шумело, я ничего не слышала. Ни о чем не думала. Видела, как он падает, медленно, плавно, едва ли не грациозно, а его живот накрывает отверстие колодца. Нетрудно было пропихнуть тело внутрь. Честное слово.

Вот и всё. Больше я об этом не думала. Была уверена, что убила его, и мне стало хорошо. Никаких угрызений совести я не испытывала. Чувствовала лишь огромное облегчение.

Теперь последнее, что надо сделать. Я вытащила из кармана Перст Божий, копытце Косули, одно из тех, которые обнаружила в доме Большой Ступни. Я закопала на кладбище голову и три копытца; одно сохранила для себя. Не знаю зачем. При помощи него я оставила следы на снегу, многочисленные и беспорядочные. Я думала, они продержатся до утра и будут свидетельствовать о присутствии здесь Косуль. Но их увидел только ты, Дэн. С неба лились потоки воды и размывали следы. Это тоже был Знак.

Я вернулась домой и принялась готовить нам ужин.

Знаю, что мне повезло, и именно это везение придало мне смелости. Разве это не значит, что момент правильный, что Планеты мне благоприятствуют? Как получается, что никто не пресекает зло, которое творится повсюду вокруг нас? Или все происходит так, как с моими письмами в различные инстанции? Должны ответить, но не отвечают. Возможно, мы недостаточно убедительно требуем пресечения зла? Можно смириться с мелочами, которые вызывают разве что некоторый дискомфорт, но не с бессмысленной, повсеместной жестокостью. Ведь это так просто: счастье других людей и нас делает счастливее. Элементарная формула мировой экономики. Отправляясь на лисью ферму с Ледяным Кулаком, я представляла себе, что обращаюсь в суд и побеждаю зло. Этой Ночью Солнце войдет в созвездие Овна и начнется совершенно новый год. Ведь если зло создало мир, то добро должно его уничтожить.

Поэтому за Нутряка я взялась обдуманно. Сначала позвонила ему и сказала, что нам надо встретиться. Что я виделась с Комендантом перед самой его смертью и он просил кое-что передать. Тот сразу согласился, я тогда еще не знала, что у Коменданта были с собой деньги, но теперь понимаю, что Нутряк надеялся их вернуть. Я сказала, что приеду к нему на ферму, когда он будет один. Нутряк не возражал. Смерть Коменданта его до смерти напугала.

Еще раньше, днем, я подготовила ловушку – взяла в сарае Большой Ступни проволочные силки. Я столько раз их обезвреживала, что хорошо знала, как они устроены. Берут молодое, гибкое дерево, склоняют к земле; в таком положении закрепляют прочной веткой. К нему привязывают проволочную петлю. Животное попадается в петлю и начинает вырываться, дерево распрямляется и сворачивает Животному шею. Я с трудом согнула средних размеров березку, проволочную петлю прикрыла папоротником.

Ночью на ферме все равно не остается никого из рабочих, свет выключают, ворота запирают. На сей раз они были открыты. Мы встретились внутри, в кабинете. Увидев меня, Нутряк улыбнулся.

– Где-то я вас видел, – заметил он.

Он не помнил нашу встречу на мостике. Никто никогда не помнит, где видел тетку вроде меня.

Я сказала, что нам надо выйти за ворота – там у меня спрятана эта вещь, которую Комендант передал, в лесу. Нутряк взял куртку и ключи и пошел за мной. Когда я вела его через мокрый папоротник, он начал проявлять нетерпение, но я хорошо играла свою роль. На его настойчивые вопросы отвечала уклончиво.

– Вот, это здесь, – сказала я наконец.

Он неуверенно огляделся и посмотрел на меня так, будто только теперь сообразил.

– Что здесь? Здесь ничего нет.

– Здесь, – ткнула я пальцем; он сделал последний шаг и одной ногой попал в петлю. Думаю, со стороны это выглядело забавно – он слушался меня, как школьник. Я надеялась при помощи своей ловушки сломать ему шею – так погибали Косули. Хотела, чтобы так было – за то, что он скормил Лисам тела моих Девочек. За то, что охотился. За то, что свежевал Животных. Мне кажется, эта Кара была бы справедливой.

К сожалению, в Убийствах я не сильна. Проволока обмоталась вокруг щиколотки, а дерево, распрямившись, только свалило Нутряка с ног. Он упал и взвыл от боли – проволока, наверное, рассекла ему кожу, а может, и мышцы. У меня имелся запасной план, с полиэтиленовым пакетом. На сей раз я захватила его вполне сознательно и заранее положила в морозильник. Идеальное Орудие преступления для старой женщины. Бабы вроде меня всегда ходят с какими-то пакетами, верно? Это оказалось просто – когда Нутряк попытался встать, я ударила его изо всех сил – раз, другой, третий, а может, и больше. После каждого удара немного выжидала и прислушивалась. Наконец он затих. Было темно и тихо, я стояла над мертвым телом, без единой мысли в голове. И снова испытывала одно лишь облегчение. Вытащила из его куртки загранпаспорт и ключи, тело столкнула в глиняную яму и прикрыла хворостом. Тихонько вернулась к ферме и вошла внутрь.

Мне бы хотелось забыть о том, чтó я там увидела. Плача, я пыталась открыть клетки и выгнать из них Лис, но оказалось, что ключи Нутряка подходят только к первому помещению, за которым тянулись другие. В отчаянии я долго искала остальные ключи, рылась в шкафчиках и ящиках, наконец нашла. Подумала, что не уйду оттуда, пока не освобожу всех Животных. Я довольно долго провозилась, прежде чем удалось отпереть все клетки. Лисы были отупевшие, агрессивные, грязные, больные, у некоторых на лапах я увидела раны. Выходить они не хотели, не понимали, чтó такое свобода. Когда я махала на них руками, рычали. Наконец я сообразила – распахнула дверь на улицу и вернулась к машине. Как потом оказалось, все Лисы убежали.

Ключи я выбросила по дороге домой, а паспорт, запомнив дату и место рождения этого подонка, сожгла в котельной. Как и пустой полиэтиленовый пакет, хотя вообще-то я стараюсь не жечь пластик.

Никто меня не видел. Уже в машине я обо всем забыла. Чувствовала усталость, болели кости, и весь вечер тошнило.

Иногда потом я все это припоминала. Удивлялась, почему до сих пор не найдено тело Нутряка. Воображала, что его съели Лисы, а кости обглодали и растащили по лесу. Но они к нему даже не прикоснулись. Нутряк заплесневел, и я подумала, что это свидетельствует о том, что он не был человеческим Существом.

С тех пор я возила с собой в Самурае самые разные Орудия. Пакет со льдом в туристическом холодильнике, кирку, молоток, гвозди, даже шприцы и свою глюкозу. В любой момент я была готова действовать. Я не лгала, когда твердила вам, что Животные мстят людям. Так оно и было. Я служила им Орудием.

Не знаю, поверите ли вы, но я не вполне осознавала то, что делаю. Я сразу забывала о случившемся, точно меня оберегали мощные Защитные Механизмы. Может, это объясняется моими Недугами – просто время от времени я становилась не Яниной, а Божигневой, Навойей[21].

Даже не знаю, как и когда я украла бутылочку с феромонами. Борос мне потом звонил, спрашивал, но я не призналась. Сказала, что, наверное, он сам где-нибудь выронил, и посочувствовала его рассеянности.

Поэтому, обещая отвезти Председателя домой, я уже знала, чтó будет дальше. Звезды начали свой отсчет. Я действовала четко.

Он сидел, прислонившись к стене, уставившись перед собой бессмысленным взглядом. Когда я оказалась в поле его зрения, мне показалось, что Председатель меня не видит, но он кашлянул и сказал замогильным голосом:

– Плохо мне, пани Душейко.

Этот Человек страдал. «Плохо» относилось не только к его самочувствию, связанному с перепоем. Ему вообще было плохо, и это нас немного сблизило.

– Нельзя вам столько пить.

Я была готова исполнить свой приговор, но еще не решила окончательно. Подумала, что, если я действую правильно, все будет происходить так, что я точно пойму, как быть дальше.

– Помоги мне, – прохрипел он. – Отвези домой.

Его слова прозвучали печально. Мне стало его жаль. Конечно, надо отвезти его домой, он прав. Освободить его от него самого, от этой испорченной, жестокой жизни, которую он вел. Это и был Знак, я его сразу разгадала.

– Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Я пошла к машине и вытащила из холодильника пакет со льдом. Случайный свидетель подумал бы, что у кого-то мигрень и я хочу помочь. Но никаких свидетелей не было. Большая часть машин уже разъехалась. Кто-то еще перекликался у входа; слышались возбужденные голоса.

В кармане у меня была бутылочка, которую я украла у Бороса.

Когда я вернулась, Председатель сидел, откинув назад голову, и плакал.

– Если вы и дальше будете столько пить, рано или поздно допрыгаетесь до инфаркта, – сказала я. – Пошли.

Подхватила его под мышку и потянула вверх, чтобы он встал.

– Почему ты плачешь? – спросила я.

– Вы такая добрая…

– Я знаю, – ответила я.

– А вы? Почему вы плачете?

Этого я не знала.

Мы вошли в лес, я подталкивала его, мы уходили все дальше, и только когда уже не стало видно света в здании склада, я его отпустила.

– Лучше бы тебя вырвало, сразу полегчает, – посоветовала я. – А потом отправлю тебя домой.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Как это «отправишь»?

Я успокаивающе похлопала его по плечу:

– Ну, давай уже.

Председатель оперся о дерево и наклонился. Изо рта потекла струйка слюны.

– Ты хочешь меня убить, верно? – прохрипел он.

Начал кашлять и давиться, но потом действительно что-то булькнуло, и его стошнило.

– Ох, – сказал он смущенно.

Тогда я протянула ему в крышечке от бутылки Бороса немного феромонов и велела выпить.

– Тебе сразу станет лучше.

Председатель, не моргнув глазом, выпил и зарыдал.

– Ты меня отравила?

– Да, – ответила я.

И поняла, что час его пробил. Намотала ручки пакета на ладонь, встала так, чтобы как следует размахнуться. Ударила. Попала по спине и затылку, он был значительно выше меня, но сильный удар заставил его упасть на колени. И я снова подумала, что все складывается именно так, как надо. Ударила еще раз, на этот раз точно. Что-то хрустнуло, Председатель застонал и упал на землю. У меня было ощущение, что он мне за это благодарен. В темноте я повернула его голову так, чтобы рот оказался открыт. Потом облила остатками феромонов шею и одежду. По дороге выбросила лед возле здания склада, а пакет спрятала в карман.

Вот так это и случилось.

Наверное, Дэн заезжал утром, когда я еще спала, наглотавшись своих таблеток. А как еще заснуть после такого? Я не слышала, как он стучал. Мне и не хотелось ничего слышать. Почему он не подождал, не постучал в окно? Ведь наверняка хотел сообщить что-то важное. Спешил.

Я растерянно стояла на крыльце, но увидела только томик Блейка, тот самый, что мы купили в Чехии – на коврике под дверью. Зачем Дэн оставил его мне? Что хотел этим сказать? Я открыла книгу и бездумно пролистала, но ни записка из нее не выпала, ни сообщения никакого я не нашла.

День был темный и мокрый. Я с трудом передвигала ноги. Пошла заварить себе крепкого чаю и лишь тогда увидела, что одна страница в книге заложена травинкой. Я прочитала фрагмент, над которым мы еще не начинали работать, отрывок из письма Блейка Ричарду Филлипсу, аккуратно выделенный карандашом (Дэн ужасно не любил делать пометки в книгах):

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать написанное, потом на меня внезапно накатила дурнота. Печень отозвалась тупой, нарастающей болью.

Я начала складывать в рюкзак свои вещи и ноутбук, но услышала шум приближающихся машин, по меньшей мере двух. Времени на раздумья не оставалось, я подхватила все это и побежала вниз, в котельную. На мгновение мне почудилось, что там я снова увижу Маму и Бабушку. И Девочек. Может, это было бы для меня самым лучшим выходом – присоединиться к ним. Но в котельной никого не оказалось.

Между котельной и гаражом есть маленький закуток для водяных счетчиков, кабелей и швабр. Такой закуток должен быть в каждом доме на случай Преследований и Войн. В каждом без исключения. Вот туда я и забралась с рюкзаком и ноутбуком под мышкой, в пижаме и тапочках. Живот болел все сильнее.

Сначала послышался стук, потом скрип входной двери и шаги в сенях. Я слышала, как они топали по лестнице и открывали все двери подряд. Слышала голос Черного Пальто и того молодого полицейского, который работал с Комендантом и позже меня допрашивал. Но были и другие, незнакомые. Они разбрелись по всему дому. Звали меня:

– Гражданка Душейко! Пани Янина! – Уж одного этого было достаточно, чтобы я не откликнулась.

Они поднялись наверх, наверняка нанесли грязи, осмотрели каждую комнату. Потом один из них начал спускаться вниз, и в следующее мгновение дверь в котельную открылась. Кто-то вошел и внимательно огляделся по сторонам, проверил кладовку, потом направился к гаражу. Я почувствовала движение воздуха, когда этот человек прошел на расстоянии каких-то десятков сантиметров от меня. Затаила дыхание.

– Адам, ты где? – послышалось сверху.

– Здесь! – крикнул он прямо у меня над ухом. – Тут никого нет.

Человек наверху выругался. Грубо.

– Бр-р-р, до чего неприятное место, – сказал сам себе тот, что в котельной, и пошел наверх. Свет не выключил.

Я слышала, как они разговаривают, стоя в сенях. Совещаются.

– Видимо, она просто уехала…

– А машину оставила. Странно как-то. Пешком, что ли, пошла?

Тогда к ним присоединился голос Матохи, запыхавшегося, будто он прибежал сюда вслед за Полицией:

– Она говорила, что поедет к подруге, в Щецин.

Откуда он взял этот Щецин – смех да и только!

– Папа, чего ж ты мне сразу не сказал?

Матоха не ответил.

– В Щецин? У нее там кто-то есть? Папа, что тебе известно? – задумчиво расспрашивал Черное Пальто.

Матохе, видимо, было неприятно, что сын разговаривает с ним таким тоном.

– Как она могла туда поехать? – начали они обсуждать, но дискуссию прервал голос молодого полицейского:

– Ну что ж, опоздали. А ведь могли бы ее наконец поймать. Это ж надо, столько времени водить нас за нос. Невероятно, эта баба была у нас в руках, и не раз.

Теперь все они стояли в сенях, и я даже отсюда почувствовала, как один из них закурил.

– Надо немедленно звонить в Щецин, проверить, как она может туда добраться. На автобусе, на поезде, автостопом? Объявить в розыск, – говорил Черное Пальто.

А молодой полицейский возразил:

– Мы же не станем посылать антитеррористическую бригаду. Это всего-навсего старая чудачка. Порядком сбрендившая.

– Она опасна, – бросил Черное Пальто.

Все еще переговариваясь, полицейские начали выходить из дома:

– Надо опечатать дверь.

– И внизу тоже. Ну ладно. Давай.

Я вдруг услышала, как Матоха громко говорит:

– Когда она выйдет из тюрьмы, я на ней женюсь.

И тут же раздался гневный голос Черного Пальто:

– Папа, ты совсем уже в этой глуши спятил?

Домашний дух, приносящий всякого рода мелкие неприятности. (Здесь и далее – примеч. пер.)

То есть в переводе с немецкого. Речь идет о «возвращенных территориях» – бывших немецких землях, отошедших к Польше по условиям Ялтинской и Потсдамской конференций, а также переговоров с СССР 1945–1956 годов.

Уризен – персонаж книги Уильяма Блейка «Книга Уризена», олицетворяющий в его мифологии несвободное сознание современной поэту действительности.

Специфический южный ветер, дующий в польских Татрах со стороны Словакии.

Величка – соляные копи близ Кракова.

Ульро – низшее из духовных состояний Вселенной – мир современной Блейку действительности, Ад.

«О благодать», известный в мире под своим английским названием Amazing Grace (букв. «Изумительная благодать») христианский гимн, написанный английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном (1725–1807). Издан в 1779 году.

Мишель Гоклен (1928–1991) – французский астролог, занимавшийся статистическими исследованиями взаимосвязи профессиональных достижений человека с расположением планет в момент его рождения.

В августе-сентябре 1980 года в Польше прошли массовые забастовки, в результате которых было создано объединение независимых профсоюзов «Солидарность». Лидером движения, основателем и первым руководителем был Лех Валенса.

Январское восстание (1863–1864) – шляхетское восстание на землях бывшей Речи Посполитой, отошедших к Российской империи.

Доброе утро (англ.).

После нас – хоть потоп (фр.).

«Лягушка» – название сети продуктовых магазинов в Польше.

От немецкого названия Клодзкого района – Graftschaft Glatz (нем.).

О мать, скажи своим детям (англ.). Речь идет об американской фолк-балладе «Дом восходящего солнца» (The House of the Rising Sun), иногда называемой также «Блюз восходящего солнца» (Rising Sun Blues). В исполнении британской группы The Animals эта песня занимала первые строчки хит-парадов в США и Великобритании в 1964 году.

Неофициально немецкое население с Возвращенных территорий начали высылать еще до Потсдамской конференции, а в 1945–1949 гг. уехало более 3,5 млн. человек, однако этот процесс шел постепенно: в частности, немцев, особенно специалистов, использовали в качестве рабочей силы. Таким образом, была распространена ситуация вынужденного сосуществования переселенцев и немцев.

Крутой, классный (англ.).

Популярная в Польше застольная песня.

Навойя – старопольское женское имя, соответствующее мужскому имени Навой (воитель).

Черное Пальто (англ.).

Да (чешск.).