Вудро Уилсон Никель умер в 2025 году, в самый обычный день, самым обычным образом, но в необычном возрасте — сто пять лет.

Целый век да еще никель[2].

Юная сотрудница Ветеранского госпиталя, которой поручено было собирать вещи умерших пациентов и передавать их родне — в случае Вудро Уилсона Никеля речь шла о древнем армейском сундуке, а живых родственников не осталось и вовсе, — стояла посреди его опустевшей палаты.

Девушка посмотрела на часы — выбиваться из графика не хотелось. Должностные обязанности заставляли ее чувствовать себя эдакой хранительницей прошлого, особенно когда приходилось иметь дело с теми, кто прожил долгую жизнь — сто лет, а то и больше. Такие сундуки были только у этих долгожителей, и хуже всего, когда их некому было отдать. Они полнились смертным духом, почившим вместе со своим хозяином, и девушке казалось, будто она собственными глазами видит, как прошлое растворяется без остатка. Она глубоко вздохнула и подняла крышку, ожидая увидеть под ней старую военную форму, покрывшуюся плесенью, и поблекшие фотографии. А увидела жирафа.

Сундук был полон линованных листов для записей — десятки перевязанных бечевкой стопочек. Сверху на этой бумажной кипе лежала пожелтевшая газетная вырезка и жирафик — маленькая фарфоровая фигурка, сувенир из зоопарка Сан-Диего. Девушка не одержала улыбки и взяла его в руки. В детстве, когда эти милые гиганты еще не были так редки, как сегодня, она видела в зоопарке целую жирафью семью.

Она осторожно положила жирафика на место и хотела было отложить в сторону верхнюю стопку бумаг, но ее внимание привлек крупный стариковский почерк на первой страничке. Она опустилась на край кровати и пробежала листок глазами.

Я знавал немного настоящих друзей, и двое из них были жирафы: один из них чуть не затоптал меня до смерти, а другой спас мою ничего не стоящую сиротскую жизнь — да и вашу, драгоценную, тоже.

Их обоих давно нет в живых. А скоро на покой уйду и я, и едва ли это будет большая потеря. Но по телевизору только что сказали, что в ближайшее время в мире вовсе не останется жирафов: они исчезнут, как тигры, слоны и странствующие голуби, которых раньше было до того много, что, когда они взлетали ввысь, все небо темнело. И хотя я саданул кулаком по экрану, чтобы заткнуть эти разглагольствования, боюсь, что так все и будет.

Но я знаю, что на свете есть вы. И эта история не только про и меня, но и про вас. И если она канет в небытие вместе с моим бренным телом, это будет страшная несправедливость, виноват в которой лишь я. Ибо если я и видел лик самого Господа, то лишь в минуты, когда всматривался в величественные морды жирафов. И если я и должен оставить после себя наследие — то вот оно, в этой истории, написанной ради них и вас.

Так что запишу все поскорее, пока еще не поздно и есть шанс, что добрая душа прочтет эти строки и донесет их до вас.

Тут девушка развязала бечевку на первой стопке бумаг и, напрочь позабыв о своем графике, погрузилась в чтение…

…Я старее, чем мир.

А ежели ты старее, чем мир, то порой и случается заплутать во времени, в памяти, даже в пространстве.

Я сижу в своей маленькой комнатке в окружении стен и не могу отделаться от чувства, что меня… нет. Даже не знаю, сколько я вот так просидел. Должно быть, весь вечер, а потом очнулся ненадолго от туманного забытья и обнаружил себя среди других стариков, рассевшихся перед навороченным телеэкраном. Помню, как человек на экране стал рассказывать про последних жирафов на планете и как я кинулся на своем кресле-каталке, чтобы врезать ему хорошенько. Помню, как меня тут же откатили назад, как медсестра бинтовала кровоточащие костяшки. Помню, как санитар велел мне проглотить успокоительную таблетку, а я отказывался.

Но больше такого не повторится. Потому что прямо сейчас, стиснув карандаш в непослушных пальцах, я запишу одно воспоминание.

Не теряя больше ни секунды.

Я мог бы потратить последние часы здравомыслия на то, чтобы рассказать вам о Пыльном котле[3]. Или о войне. О французских пионах. Или о женах, коих у меня было немало. Или о могилах — их тоже было не счесть. Или о прощаниях — их была тьма-тьмущая. В самом конце пути эти воспоминания приходят ко мне на мгновение — если приходят вообще. Но среди них есть одно особое. Оно всегда со мной, всегда живо, всегда рядом, всегда — от мрачного старта до сладостно-горького финиша — окрашено яркими красками, даже по прошествии стольких лет.

И вот еще что: Рыжик, Старик, славные мои Дикарь и Красавица — как же я по вам скучаю!

Мне остается только одно: закрыть изнуренные глаза на кратчайшее мгновение.

И история начнется.

Лодки взлетели на воздух, по улицам понеслись бурлящие реки, провода то и дело искрили, точно фейерверки, а целые дома под людские крики уносило в море. На календаре было 21 сентября — именно в этот день случился Великий ураган 1938 года. Все побережье, от Нью-Йоркской бухты до Мэна, так пострадало от морского шквала, что об этом еще долго слагались легенды. Семь сотен человек ушли под воду, точно рыбы, и обрели на дне последнее пристанище.

В те времена о разгуле стихии заранее не предупреждали. Ты просто замечал, как бушует море, и гадал, что принесет с собой вон то темное облако, а потом на город обрушивались шквалистый ветер и ливень и приходилось изо всех сил цепляться за жизнь. Доску причала, за которую я ухватился, оторвало и подкинуло в небо. Я пришел в себя в какой-то канаве оттого, что незнакомый бродяга пытался стащить с меня ковбойские сапоги. Увидев, что я восстал из мертвых, он вскрикнул и бросился наутек. Удивительно, но я был цел, разве что весь в синяках и крови, да и подтяжки куда-то делись. Так что пока весь живой мир кричал — кто молил о помощи, кто — о катафалке, — я вытер с лица засохшую кровь, подтянул штаны и пускай и с немалым трудом, но поднялся на ноги.

Лодочный сарай, у которого я еще недавно стоял, унесло вместе с Казом, моим начальником и по совместительству четвероюродным братцем. Я нашел его среди кучи лодочных обломков — он лежал, проткнутый мачтой насквозь. Я — деревенский мальчишка-переросток со свежими шрамами на лице и огромным — размером с батат, получивший первый приз на сельской ярмарке, — родимым пятном на шее. Там и до бури смотреть было особо не на что. Хотя, признаться, тогда я выглядел получше. Сказал бы, что мне повезло, но в те времена я даже толком не знал, что такое везение. Сказал бы, что это был самый страшный день в моей жизни, но в ней бывали дни и пострашнее. Но могу заверить вас вот в чем. Мне тогда показалось, что на своем веку я уже не увижу ничего удивительнее этого урагана.

Но я ошибся.

Ведь последнее, что ожидаешь увидеть посреди разбитых в щепки лодок, домов, охваченных пламенем, и бездыханных тел, слушая нескончаемый вой сирен, — это парочку жирафов.

С моего прибытия сюда и полутора месяцев не прошло; мои разбойничьи легкие еще не успели очиститься от пыли из Котла. Да-да, сколь ни богобоязненна была моя матушка, я сделался самым настоящим деревенским разбойником: помыслы мои были не чище коровьей лепешки. Я был хитер, словно дикий кабан, и успел свести близкое знакомство с окружным шерифом. Пыль и грязь заполнили все мое существо, почти не оставив места для Святого Духа.

Лодочный сарай Каза — такой тесный, что там и портовой крысе не понравилось бы, — стал моим пристанищем, когда «пыльные тридцатые» с такой яростью обрушились на мой уголок Техаса, что на многие мили вокруг смели с карты всех, кто жил и трудился на этих землях. Некоторые — как мои матушка, папа и сестренка — нашли убежище от стихии только в могиле шести футов глубиной. Кто-то вместе с оки[4] брал курс на Калифорнию. Остальные, как я, пытались прибиться к родне — любой, какая только примет.

Из родственников у меня остался лишь человек по имени Каз с Восточного побережья. Я никогда в жизни его не видел, и для меня — семнадцатилетнего парнишки из Техаса — он был все равно что инопланетянин. Но делать было нечего: я остался один посреди разоренных пустошей, похоронив всех, кого любил, и мне некого было просить о помощи, не считая шерифа, к которому я не смел обратиться по причинам, в которых пока не готов сознаться.

Я просидел у могилы мамы, отца и сестренки всю ночь, а потом забрезжил рассвет. Так и не смыв с себя смертоносную пыль, погубившую всех нас, я раскопал в захиревшем мамином садике ее банку, набитую мелочью, и, пошатываясь, зашагал к шоссе без единой слезинки в глазах. И только когда рядом остановился огромный тягач и водитель поинтересовался, куда я держу путь, я вдруг понял, что онемел.

— Ты ведь оки?

Я попытался ответить. Однако с губ не слетело ни звука.

— Ты чего это, малый, язык проглотил? — спросил водитель.

И опять ни слова в ответ.

Окинув меня пристальным взглядом, водитель указал большим пальцем на пустой грузовой отсек и высадил меня на станции Мьюлшу прямо напротив участка, где сидел шериф. Я стал ждать ближайший поезд на восток и все поглядывал на дверь участка, понимая, что не сумею ответить на вопросы, которые непременно возникнут у шерифа, ежели он меня увидит. Стоило только поезду вместе со мной отъехать, как шериф и впрямь вышел на улицу и увидел меня, во все глаза смотрящего на него.

После этого на каждой остановке я просто места себе не находил. Денег хватило, чтобы добраться до Чаттануги; там я пристроился на товарняк и ехал на нем, пока не увидел, как какое-то хулиганье стянуло с бродяги обувь, а потом скинуло его с поезда. Тогда я пересел на мотоцикл и продолжил путь, пока не кончился бензин, подворовывая еду по пути, точно бродячая собака, пока у меня самого этот мотоцикл не украл какой-то беженец с опасной бритвой на изготовку. Тогда мне пришлось отправиться напрямик к Казу, где меня ждало столько воды, сколько иссушенным жаждой глазам и не снилось.

Когда Каз спросил, кто я, черт побери, такой, мне пришлось нацарапать ответ угольком на причале. Он прочел, хмыкнул и проговорил: «Неудивительно, что дурачок, с такими-то родственничками», а потом заставил трудиться, чтобы заработать себе ужин. Сорок безмолвных дней и ночей я ютился на заплесневелой кушетке в дальнем углу лодочного сарая. Но теперь у меня и того не осталось. Снова некому было обо мне позаботиться, а мне — некого оплакать из недавно почивших: Каз оказался таким бессердечным негодяем, что я уже подумывал, как бы стащить у него деньжат и сбежать.

Вновь подтянув штаны, полные камешков, набитых туда стихией, я окинул взглядом то, что осталось от человека, ради которого я преодолел пол-страны. Потом потянулся вперед, стараясь не задеть окровавленную мачту, и ощупал карманы мертвеца. Не отыскав в них ничего, кроме амулета — кроличьей лапки на удачу, — я, охваченный еще одним ураганом — взрывом собственной ярости, начал пинать тело, и делал это так неистово, что ко мне вернулся дар речи. Я бил Каза ногами и проклинал его, серые небеса, черный океан, гнилостный воздух, матушкиного драгоценного Иисуса и его Отца — Всемогущего и жестокого — пока не поскользнулся и не упал на спину, подставив лицо мелкой мороси с неба. Тут-то дамбу внутри меня прорвало: я разрыдался и рыдал долго и безутешно, словно маленький мальчик, которому некуда идти. Впрочем, им я и был.

Наконец я поднялся, натянул сапоги, подвязал штаны обрывком веревки от лодки и вернулся к причалу.

Я сидел и в отчаянии смотрел вдаль, наблюдая, как к бухте один за другим приближаются искалеченные корабли.

И вдруг увидел жирафов.

К причалу подошло грузовое судно, основательно побитое непогодой, и началась разгрузка. Сам не помню, как вскочил на ноги и кинулся туда. Помню только, как стоял среди экипажа, одетого в форменные синие комбинезоны, и дивился происходящему. Прямо передо мной — под стрелой подъемного крана, который только-только снял их с палубы, точно кипу шин, — висело два жирафа! Один был живой, он покачивался в потрескавшейся, но по-прежнему целой клетке — величественное создание, огромное, точно дерево. Второй безжизненно раскинулся чуть ли не по всему причалу, а клетка расползлась кругом, будто мехи аккордеона.

В ту пору про жирафов мало кто знал, но я, успев немного проучиться в школе до начала бурь, видел их на картинке и потому знал, как называется это чудо. Глядя на поверженного гиганта, я был уверен, что смотрю на самый настоящий жирафий труп… Но тут он открыл глаз цвета печеного яблока и уставился на меня. От этого полного муки взгляда по моей юной спине побежали знакомые мурашки.

Я, мальчик с фермы, знал о животных все. Некоторые из них помогали в работе, другие давали молоко. Одних полагалось есть, в других стрелять, и точка. Я рано уяснил, что не стоит привязываться к поросенку, ведь уже очень скоро отец заставит тебя возблагодарить Господа за возможность съесть малыша целиком — не считая визга. Даже за то, что подкармливаешь бродячих собак, можно было схлопотать: нечего красть еду у семьи.

«Да что с тобой такое? Это же просто животное!» — часто повторял папа. Любить их — непозволительная слабость, ежели ты уже не дите малое, да и потом, по меркам геенны огненной даже самый страшный двуногий злодей куда лучше любого бездушного четвероногого — так меня учили. Вот только стоило мне заглянуть зверю в глаза, как я всякий раз видел в них столько души, сколько не находил ни в одном человеке, и когда мы встретились взглядом с тем жирафом, лежащим на досках, мне вдруг стало больно дышать. Глаз перестал вращаться и посветлел — я уже не раз видел такое у других зверей за миг до того, как отец решал, что с ними сделать: съесть, похоронить или сжечь. Я шагнул ближе, хотя понимал: моряки, которые и сами едва дышали, вот-вот оттеснят меня назад, где мне и место.

Удивительно: но они вдруг расступились, точно воды Красного моря — темно-синие, как их комбинезоны.

Прямо на нас надвигался блестящий, новенький тягач с прилаженной сзади хитроумной штуковиной, которой гордился бы сам Руб Голдберг[5].

По форме она напоминала приземистую букву «Т» и походила на самодельный двухэтажный товарный вагон, завалившийся вдоль всей грузовой платформы. Вверху были деревянные оконца, внизу несколько дверок, а с каждого бока — по лесенке. Я едва успел отскочить в сторону, прежде чем водитель — простоватый с виду малый с оттопыренными ушами и так густо напомаженными «Даппер-Дэном» волосами, что хватило бы и на смазку двигателя, — ударил по тормозам.

Пассажирская дверь распахнулась, наружу выполз морщинистый мужичонка, чье лицо больше напоминало морду мула. Все эти годы я звал его Стариком — но теперь, когда пишу эти строки и когда мне куда больше лет, чем ему тогда, могу вас заверить: Старику было немногим больше пятидесяти. На мужчине были мятый пиджак, белая рубашка, пожелтевшая от времени, печально обвисший галстук. Пальцы одной руки были крючковатыми, точно ветки, а затылок прикрывала шляпа федора — она казалась до того потрепанной, что даже сложно было понять, какой она была раньше: с плоской тульей или с высокой, украшенной впадиной.

Хлопнув дверью, Старик заспешил в сторону капитана порта, обладателя густых бакенбард, издали помахавшего ему парой телеграмм. Но затем решительно прошел мимо, устремившись к жирафам, точно на всей пристани для него никого больше не существовало.

Сперва он подошел к неразвалившейся клетке, в которой стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, самец, и начал с ним разговаривать, понизив голос; казалось, он сообщает зверю какую-то тайну. Жираф замедлил движения. Потом Старик потянулся к нему и ласково погладил, после чего животное и вовсе перестало раскачиваться. Затем старик опустился на корточки рядом с самкой, лежащей на досках, и начал с ней такую же беседу. Та задрожала. Старик просунул руку между поломанных прутьев, коснулся ее шерстки и, пока она лежала, неподвижно, точно бревно, гладил своей крючковатой рукой ее большую голову. Самочка закрыла глаза. На мгновение воцарилась такая тишина, что слышно было только тяжелое жирафье дыхание, успокаивающий голос Старика да шум волн, бьющихся о причал.

Капитан порта, тяжело ступая, приблизился к Старику и замахал у него перед носом телеграммами. Старик взглянул на одну из них и швырнул ее на землю — с яростью, которая была мне так знакома, — это тоже был человек с характером, да еще каким!

Тут из домика, где размещалось портовое начальство, вышел капитан корабля — лицо у него было в кровоподтеках, форма порвана, — и матросы в комбинезонах, все как один, повернулись к нему.

Старик уставился на капитана.

— Это ты убил моего жирафа?!

— Уважаемый, — начал капитан порта, — эти люди потеряли в море своих товарищей и чудом доплыли до берега, а уж со зверюшками вашими или нет — вопрос второй, вы же с этим не станете спорить?

По лицу Старика было понятно, что станет, да еще как!

Горстка матросов в комбинезонах гневно уставилась на Старика. Казалось, они вот-вот на него накинутся. И все же лицо у него было такое, точно он вовсе не против стычки.

— Мы ее сюда довезли… — прокричал чей-то голое.

Он оборвался на середине фразы, но ее окончание повисло в воздухе: «А теперь сам ее спасай, мерзавец».

Рука Старика по-прежнему покоилась на большой голове поверженного зверя.

Пока на причале крепло всеобщее недовольство, к нему приблизился побитый серый фургон с облупленной надписью на дверце — я различил на ней одно только слово: «ЗООПАРК». Из машины выскочил коренастый, холеный юноша в белом плаще — с виду точь-в-точь студент колледжа, — с черным докторским чемоданчиком под мышкой. Он прошествовал мимо нас — неспешно, точно на прогулке, — и приблизился к Старику.

— Надо ее на ноги поставить, а не то ей уже не спастись, — заявил ветеринар вместо приветствия.

Старик сделал знак капитану порта, тот свистнул двоих грузчиков с ломиками в руках, и те начали высвобождать плененное клеткой животное. Старика быстро охватило нетерпение. Он и сам принялся тянуть за поломанные прутья, вцепившись в них крючковатыми пальцами. Когда животное высвободили, веревка, обвязанная вокруг его туловища и ног, натянулась: стрела крана приподнялась, постанывая, точно живая, а вместе с ней и жираф. Длинноногое создание пошатнулось, и моряки в комбинезонах тут же кинулись к нему, чтобы помочь старику поддержать самочку. Еще одно движение стрелы — и все получилось: бедняжка встала на три ноги, и так резко, что все, кроме Старика, отскочили назад от неожиданности. А потом увидели жуткую картину. Задняя правая нога от колена до самого копыта выглядела так, словно по ней молотком прошлись. Самочка задрожала, силясь устоять на трех тоненьких ногах.

— Тише… девочка… тише… — ворковал Старик, пока ветеринар ощупывал ее.

— Внутренние органы не пострадали, — сообщил он. — Вся беда в ноге.

Сперва я подумал, что это добрые вести, но потом вспомнил, что лошадей и не за такое пристреливают.

Ветеринар открыл чемоданчик, промыл ногу, наложил на нее шину, забинтовал и отошел в сторону, уступив место грузчикам. Те собрали и утащили грузовые панели, лежащие вокруг животного. Когда они закончили, Старик, не прерывая своего жирафьего наречия, отцепил веревки от крана.

Раненое животное снова пошатнулось. Но сумело устоять.

Старик с ветеринаром тут же начали о чем-то торопливо переговариваться, понизив голоса. Я подался вперед, чтобы лучше слышать.

— Но если я от нее откажусь по причине ее болезни, это будет смертный приговор, и вы это знаете! — воскликнул Старик.

Ветеринар сдвинул брови и посмотрел на тягач с прицепом в форме буквы «Т».

— И за сколько вы планируете добраться?

— Если повезет, за пару недель.

Ветеринар покачал головой:

— «Лучше бы вдвое быстрее.

Старик всплеснул руками:

— И как же я это устрою? Ехать придется медленно, а с больной ногой уж тем более!

— Именно из-за ноги у вас в распоряжении от силы неделя. Советую хорошенько подумать, что делать.

— Вот как. И что же вы предлагаете?

Вдалеке раздался гудок уходящего парохода. Ветеринар проводил его взглядом. Мужчина так и кипел от злости.

— Отправьте на списание обоих. Не хочется раньше времени разочаровывать миссис Бенчли. Их ведь еще отправят в карантин, а после него уже будет понятно, выдержит ли самка, — но это если вы вообще доберетесь до места. Послушайте меня, Джонс, я бы вам посоветовал рассказать миссис Бенчли всю правду. Ну и что, что мы поставили самку на ноги перед отправкой, — скорее всего, путешествие ее убьет. И лучше, чтобы миссис Бенчли обо всем узнала заранее, а не когда вы станете ломать себе голову, что делать с мертвым жирафом.

Когда ветеринар уехал, Старик подошел к капитану порта и подписал какие-то бумаги. Потом кран подцепил клетки, которые за это время успели починить, и водрузил их на грузовую платформу, после чего грузчики привязали их покрепче. Затем моряки, похлопывая друг друга по спинам в знак одобрения, разошлись кто куда, Старик постучал по крыше своей машины, подавая водителю сигнал к отправке, и у меня на глазах двух зверей-великанов с другого конца света, которых я раньше видел лишь на картинке, увезли прочь на двух грузовиках.

Я уставился вслед жирафам, и мысли тут же вернулись к моей собственной жизни — жизни бездомного мальчишки. Какое мне было дело до чудесных существ, если я и с собой-то не мог разобраться. Чем сильней отдалялись грузовики, всё уменьшаясь и уменьшаясь, тем страшнее становилось мое жалкое будущее. Я набрал в легкие побольше воздуха. Под ребрами запульсировала боль, и когда тягач уже стал исчезать из виду, меня едва не вывернуло наизнанку.

Под подошвой у меня что-то зашуршало, и я опустил взгляд. Оказалось, что я стою на телеграммах, брошенных Стариком на мокрую пристань. Подняв их, я быстро прочел и запомнил — от первого до последнего слова.

В первой говорилось:

ВЕСТЕРН ЮНИОН

22 сент. 38 = 0600А

Кому: миссис Белль Бенчли

Зоопарк Сан-Диего

Сан-Диего, Калифорния

УРАГАН. КОРАБЛЬ ПОСТРАДАЛ.

ЖИРАФЫ ЖИВЫ. СОВЕТ ПО ДОСТАВКЕ

ВОСТОЧН.-АФР. ТРАНСП. КОМП.

«Баю-бай/Засыпай/спи скорей, малыш».

Смотрят карие глаза… Выстрел из ружья…

«Вуди Никель, а ну рассказывай, что произошло! Сейчас же!»

И вот мы отправились в путь.

Легко сказать, а вот сам путь проделать непросто, особенно если ты бродяжка. Неприкаянное создание, которое к дикой жизни не приспособлено, — это жалкое зрелище.

Когда к нам на ферму забредали бездомные псы, даже моя матушка, эта истая христианка, их прогоняла — такой у них был пугающий, безнадежный вид. Но она свято верила в то, что уж бездомного-то мальчишку никогда бы без помощи не оставила, и, знаю, многие из вас такого же о себе мнения. Но в те времена нас таких — несчастных, потерянных, безрассудных — были тысячи. Представьте, что вы тогда живете у железной дороги или шоссе. Что ваш дом на всю округу славится как обитель доброго христианина, чье сердце болит за всех обездоленных. Представьте, что к вам днем и ночью колотятся грязные бродяжки и одичавшие мальчики. Что вы станете делать? Запрете ли двери, занавесите ли окна? Спрячете ли собственных детей в укромные уголки дома? А если какой-нибудь бродяга выхватит бритву или осколок стекла, чтобы сразиться с соперником за право заночевать тайком в вашем саду, что вы станете делать? Вызовете полицию, достанете дробовик?

А потом вы напрочь об этом забудете — и я этому даже рад. Я тоже пытался забыть, каково мне пришлось, пока я, бездомный мальчишка, пытался добраться до Каза. За несколько дней, полных бед и злоключений, я почти утратил всякую человечность, но со временем стал все меньше об этом тревожиться. Когда измученный желудок томится по пище, тебе уже не до томлений духа. День ото дня ты все сильнее забываешь о своей душе и о сердце, а потом уже даже бродячие псы становятся человечней тебя.

Стоит еще сказать о дорогах. Эти самые «шоссе» едва подходили для перевозки людей, а уж для жирафов — тем более. В стране имелось всего две «трансконтинентальные магистрали», такие редкие, что им даже дали имена — Линкольн и Ли, но нам до них было очень далеко. На большинстве междугородних дорог можно было встретить разве что парнишку с автозаправки, который указывал, куда ехать дальше, и порой его советы помогали, а иногда загоняли в непроходимый тупик. В Трудные времена пойти такой дорогой значило взять в руки собственную судьбу, а ровно этого я теперь и старался избежать, «сев на хвост» жирафам.

Наверное, мысль о том, чтобы снова отправиться в путь, должна была бы меня ужаснуть, но я был спокоен — пока впереди маячил вагончик с жирафами. Но с восходом солнца ситуация стала во всех смыслах шаткой. Казалось, яркий свет напугал жирафов, и они, не находя себе места в этом новом аду, куда их заманили, стали метаться по загончикам, то и дело высовывая головы в окошки и снова пряча их. Прицеп начал раскачиваться и трястись, а один раз даже подскочил — так высоко, что колеса оторвались от земли, и мне уже стало казаться, что сейчас он завалится набок и звери расшибутся насмерть — и это в самом начале пути. Старик тут же прикрикнул на Эрла, тот сбавил скорость до черепашьей, жирафы восстановили равновесие, и тряска сошла на нет. Мы продолжили путь через Нью-Джерси, и на всем его протяжении нас сопровождали полицейские на мотоциклах.

Жители первого города, попавшегося нам на пути, были до того изумлены увиденным, что только вытягивали шеи, чтобы лучше нас рассмотреть, и сонно посмеивались.

А вот во втором народ уже знал, что скоро приедут жирафы. У окраины нас встретила местная патрульная машина. А пока тягач и полицейские на минимальной скорости пересекали город, я вдруг оказался посреди настоящего парада. За вагончиком устремились люди на велосипедах и автомобилях. Старики махали процессии со скамеек, ступенек, крылечек. Женщины в домашней одежде стояли на верандах с детишками на руках. Тротуары запрудили прохожие. Мимо меня, размахивая газетой, побежал мальчишка, и я выхватил ее и быстро прочел первую страницу. Тогда я не обратил особого внимания на заголовок на первой полосе, но там значилось кое-что эпохальное.

Когда я вспоминаю об этом заголовке теперь, по спине бегут мурашки. В статье речь шла о Мюнхенском соглашении — события с подобными названиями часто остаются только на страницах школьных учебников и стираются из памяти, но тогда я не знал, что об этом скоро заговорит весь мир. Гитлер захватил Австрию и теперь требовал кусочек Чехословакии, обещая в обмен мир. Перепуганные союзники, поверив сказочкам этого безумца, исполнили его требование. Но какое мне тогда было дело до событий, творящихся на другом конце света? Не удостоив Адольфа Гитлера вниманием, я перевернул страницу — там-то меня и ждал заголовок, который уже видели все:

Я съехал на обочину, чтобы прочесть заметку, но успел пробежать взглядом лишь заголовок. Потому что краешком глаза увидел то, из-за чего пришлось тут же выронить газету и резко обернуться, — зеленый «паккард». Он проехал как раз мимо меня; за рулем сидел репортер, а Рыжик, высунувшись из окна, фотографировала происходящее. Я думал, что, когда мы выедем за город, они развернутся и уедут, как прежде, — но нет, они не отставали от жирафов.

Так что теперь я преследовал еще и «паккард».

Все утро мы ехали в таком вот неизменном ритме: тихие фермерские угодья, онемевшие пешеходы, маленькие города, местные полицейские, стихийные парады, ликующий городской люд, кричащий повсюду одни и те же шутки:

«Эй, как там погодка наверху?»

«Глянешь на вас — аж в глазах рябит!»

«Осторожно, впереди низкий мостик!»

А потом безо всякого предупреждения полицейские Нью-Джерси в последний раз отсалютовали Старику и уехали восвояси. Мы оказались на границе штата. Что было само по себе замечательно, если не учитывать тот факт, что она пролегала вдоль реки, у которой не было никакого моста. Зато был паром. Лодка. Которая и должна была переправить нас на другой берег. А это вовсе не пустяк, если вспомнить, что вода уже однажды чуть не погубила меня и жирафов.

Старик тоже был не в восторге от такого расклада. Когда фургон остановился у посадочной площадки, он выскочил из кабины и вступил с паромщиком в долгие переговоры, и прошло немало времени, прежде чем он хоть немного успокоился, стянул свою помятую федору, утер лоб рукавом и стал смотреть, как паромщик помогает Эрлу завезти машину на паром. Когда тягач с прицепом наконец остановился, Старик снова натянул шляпу, глубоко вздохнул и сам взошел на борт. Следом потянулись другие машины, а я решил немного выждать. Потом, старательно потерев кроличью лапку, я набрал в легкие побольше воздуха и тоже закатил на паром свой мотоцикл.

Пока мы переправлялись через реку, все пассажиры парома молча вышли из автомобилей, чтобы поглазеть на жирафов. Я и сам ненадолго потерял дар речи, увидев это: большие жирафьи головы, высунувшиеся из окошек, их отражения в спокойной воде. Чарующая картина. Моя юная бунтарская натура тут же стала гасить теплое чувство, проснувшееся внутри, но этот чудесный миг запомнился мне на всю жизнь.

Мы пересекали реку Делавэр с жирафами на борту до того плавно, точно на лодке и не работал никакой двигатель. Причем спокойнее всех держались сами жирафы. Уж не знаю, в чем причина: то ли течение реки было до того неспешным, что они даже его не замечали, то ли привыкли уже к своему пульману, но вид у зверей был мирный, без капли тревоги.

Я огляделся, выискивая взглядом Рыжика в надежде, что она решит запечатлеть эти кадры, но на пароме зеленого «паккарда» не оказалось. Я резко развернулся и обвел взглядом береговую линию. И правда: он стоял у погрузочной площадки, а рядом с ним — репортер и Рыжик, вот только теплое чувство, вспыхнувшее во мне при виде девушки, через мгновение сменилось горячей яростью, и вот почему.

Репортер кивнул на машину.

Рыжик вскинула руки.

Он опять схватил ее за запястье.

Она вырвалась.

Он уселся в машину, хлопнул дверцей, завел мотор в ожидании, когда же Рыжик сядет к нему.

Но она не торопилась. А вместо этого повернулась и посмотрела на жирафов.

Пока паром уносил нас все дальше и дальше, я не сводил с нее глаз. На ее лице читались чувства, постичь которых я не мог, и все же старался запе-чатлеть их в памяти, пока она не исчезла из виду. Тогда я был уверен, что это наша последняя встреча… И все всматривался вдаль, даже когда из виду пропали и зеленая машина, и пламя рыжих волос.

Как только паром остановился у дальнего берега, все тут же поспешили к жирафам и их вагончику, точно Старик был королем Сиама, обладателем несметных сокровищ, на которые можно было полюбоваться. Даже когда жирафьи головы исчезли вдали, все по-прежнему стояли не шелохнувшись. Очарованные длинношеими красавцами и коротким путешествием по безмятежным речным водам, пассажиры не в силах были сдвинуться с места, не давая мне пройти. Я уже начал думать, что никогда не ступлю на берег. Мы с мотоциклом змейкой обогнули их всех, и я ударил по газам, боясь, что не догоню жирафов, но вскоре впереди показались их головы — высоко поднятые, гордые, мгновенно приковывающие к себе внимание, — и я сбавил скорость.

Через некоторое время мы пересекли границу следующего штата — в этих местах они сменяли друг друга так часто, как округи в Техасе.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МЭРИЛЕНД — прочел я на табличке. Тягач поехал еще медленнее: дорога змеилась, кроме нас по ней ехали тракторы, пикапы и даже тележки, запряженные лошадьми. А потом фургон резко свернул и исчез из виду.

Вслед за этим раздался визг тормозов… затем грохот, от которого у меня аж дух перехватило, и леденящий душу вой. По спине пополз холодок, и все же я заглянул за поворот, а в следующий миг кинулся в канаву, чтобы спрятаться в высокой траве. Оказалось, что фургон остановился посреди дороги, а у правого крыла, у самой обочины, лежит что-то крупное. Сперва я подумал, что Эрл сбил пешехода. Но присмотрелся и разглядел облезлого пса, огромного, словно пони. На окровавленной облезлой шерсти лежали вывороченные внутренности.

Старик велел Эрлу сидеть на месте, а сам взял из кабины ружье и вышел на улицу. Он присел на корточки рядом с умирающим псом, положив оружие на колени. Собака уже сотрясалась в предсмертной агонии. Но одышка и судороги все не стихали, и тогда Старик поднялся и вскинул ружье. Не успел он нажать на курок, как животное в последний раз дернулось и вздохнуло, а потом замерло. Старик в нерешительности опустил ружье. Потом, снова присев на корточки, положил ладонь на шкуру мертвой собаки и оставил ее там, будто священник, дающий благословение.

Пока я наблюдал за этой картиной, в памяти пронеслись события из детства: мы с отцом едем по техасской дороге на пикапе, врезаемся во что-то желтое, и оно тут же отлетает в кусты. Папа выскакивает из кабины, видит вмятину на крыле, шумно ругается, а я беру ружье, и тут ругательства летят уже в мою сторону: «Черт возьми, сынок, ты что удумал? Если б это был койот, мы б его застрелили: койот есть койот. А если это просто шавка бродячая, нечего и пули тратить. Не будь слюнтяем, ты ж уже не малыш! Это же просто животные!»

Старик же тем временем распрямился, взял собаку за заднюю лапу и стащил труп с дороги. Жирафы наблюдали за этим в окошки. Он встал на подножку, погладил их обоих по шеям — ветер снова донес до меня обрывки жирафьего наречия, — а потом забрался в кабину, и вагончик поехал дальше и вскоре исчез за очередным поворотом. Я поскорее проехал мимо неподвижного тела, решив поразмыслить об этой сцене позже.

У следующего поворота меня ждали беды посерьезнее. Стрелка на датчике топлива колебалась на пугающе низкой отметке, а у меня в кармане не было ни доллара, ни даже десяти центов.

Но я продолжил путь. А что мне было еще делать?

Уже на закате, когда мотоцикл был на последнем издыхании, мы приблизились к городу Коновинго, который запомнился мне не только забавным названием. Справа от нас вытянулись линией деревья, а слева змеилась быстрая река, в которую и упиралась дорога.

Рядом с рекой стояли две таблички: ОДНОСТОРОННЕЕ ДВИЖЕНИЕ, — значилось на одной; низководный мост, — уточнялось на следующей.

Я не верил своим глазам. Неужели жирафов и впрямь повезут чуть ли не вброд?

Но в следующий миг этот вопрос потерял для меня всякий смысл, потому что мотоцикл захрипел, запыхтел и остановился.

Вновь и вновь выжимая сцепление, я запрыгал на сиденье, дергая за руль, точно моя возня могла подбавить топлива в бак. Вопреки здравому смыслу я пробовал снова и снова, пока окончательно не выбился из сил.

Тяжело дыша, я поглядел вслед вагончику с жирафами, который с каждым мгновением отдалялся, и с болью в сердце подумал о том, что с калифорнийскими планами, кажется, придется проститься. «Все кончено», — сказал я себе и поймал себя на мысли, что душу продал бы, лишь бы это было не так. Учитывая, что я не слишком-то близко был знаком с собственной душой, мысль была неожиданная. А потом, подгоняемый тем же яростным порывом — «сделай или умри!», какой охватил меня на причале, я побежал, рассудив, что уж лучше умру, изнуренный бегом, чем буду спокойно стоять и смотреть, как тает слабый проблеск моей надежды.

Но тут я заметил, что тягач, еще не пересекший реку, сбавил скорость до минимальной — как тут не задуматься, а вдруг я и впрямь подкупил провидение своей дурной воровской душонкой? Особенно если учесть, что через мгновение вагончик исчез за деревьями, у которых стояла табличка:

Я тут же кинулся обратно за мотоциклом и покатил заглохшего «коня» к табличке. Сердце так бешено стучало в груди, что дыхание перехватывало.

Когда я добрался до ворот кемпинга, тягач уже стоял у административного здания, где по совместительству располагалось кафе с прилавком, за которым могли разместиться восемь человек. Судя по тому, что все стулья были заняты, здесь подавали и ужин тоже.

Я поспешил спрятаться от чужих глаз, и тут из здания вышел управляющий вместе со Стариком. Управляющий показал гостям направление, вагончик с жирафами подъехал к самому дальнему в ряду домиков — таких маленьких, что непонятно было, как в них даже кровать умещается, — и припарковался под раскидистым платаном. Я тайком подкатил мотоцикл поближе и притаился за валуном. Старик тем временем приподнял крышу вагона; жирафы высунули крупные морды и начали с аппетитом обгладывать ветки платана.

Но посреди пира оба зверя повернулись в мою сторону и стали поводить носами — будто почувствовали запах моей цветущей юности. Я пригнулся, а когда, чуть погодя, осмелился выглянуть, увидел ту же картину. Нос Красавицы прямо-таки ходуном ходил, точно она хотела распробовать этот самый запах получше, понять, чем это пахнет. Жутко испугавшись, что они меня выдадут, я опять нырнул за валун и сидел там, съежившись, пока не услышал, как распахнулись боковые дверцы, и Старик приказал Эрлу напоить жирафов.

В дверные проемы видно было жирафьи копыта. Перед Дикарем водитель поставил ведро без особых происшествий. А вот когда попытался проделать то же самое с Красавицей, та пнула его по руке с такой силой, что он, громко ругнувшись, отлетел назад и едва не упал — к огромной моей радости.

Потом Старик, решив проверить рану на ноге Красавицы, провернул целый хитрый маневр. Он дождался, пока покалеченная нога окажется рядом с дверцей, а потом схватил ее. Красавица пошла в атаку. Он увернулся. Она снова его лягнула — и Старик повалился на подножку, беспомощно поглядев на Эрла, который стоял далеко в стороне — на полпути ко мне.

Тут подошел управляющий с блюдом, полным гамбургеров, — его он взял из кафе, — а следом подтянулась целая толпа. Здесь были и все посетители кафе, и даже водитель блестящего молочного фургончика, припаркованного у дороги, — он принес к гамбургерам несколько кувшинов свежего молока. Запах бутербродов вскружил мне голову, поэтому я достал из кармана ворованную картофелину и стал грызть ее сырой, чтобы только не натворить глупостей. Управляющий с трудом разогнал зевак, и стало понятно, что скоро целый округ прознает о том, кто остановился в лагере.

Солнце клонилось все ниже и ниже к горизонту, жирафы продолжали лакомиться листвой, но с каждой переменой ветра поворачивались в мою сторону. Так что я не рискнул выбираться из убежища до тех самых пор, пока единственным источником света не стал фонарь у административного здания.

Тогда-то я выглянул и увидел, что Старик жестом указал Эрлу на домик, опустился на подножку и достал себе сигарету из пачки с надписью «Лаки Страйк». Меня, бедного фермерского мальчишку, прямо-таки восхитило, что он может себе позволить покупное курево, а не вертеть самокрутки. А когда он щелкнул зажигалкой «Зиппо», я и вовсе пришел к выводу, что в Калифорнии все, должно быть, богаты, как Рокфеллеры, — и мне еще сильнее захотелось туда попасть.

Я поглядел на фургон молочника, грезя если не о меде, то хотя бы о молоке, и откусил еще кусочек от картофелины, собирая в своих мечтах сладкий виноград с калифорнийских лоз. Устроившись на островке мха за валуном, я стал смотреть, как Старик выкуривает одну сигарету за другой, прикуривая каждую новую от бычка предыдущей. Как и всегда, я отчаянно боролся со сном и час за часом следил за Стариком, раздумывая, как же мне и дальше продолжить свое путешествие.

А коль скоро стратег из меня был неважный, идеи меня посещали не ахти какие… К примеру, я подумал, что можно подзаправиться на бензоколонке неподалеку, но сперва придется стащить десятицентовик или доллар у кого-нибудь из кармана. Можно угнать какой-нибудь другой транспорт, но почти все приличные варианты уже укатили. Оставался только фургончик молочника — с ним я точно насытился бы, но в остальном желанной добычей его назвать было никак нельзя. С течением времени мои замыслы делались только отчаяннее и глупее. Когда я всерьез задумался, а не прицепиться ли к вагончику, как я, бывало, цеплялся к поездам, стало понятно, что пора с этим заканчивать.

Вскоре Старик разбудил Эрла — пришла его очередь дежурить, — велел опустить крышу вагончика и зашел в домик. Сунув за щеку кусочек табаку, Эрл пригладил волосы обеими ладонями. А потом, напрочь позабыв о наказе опустить крышу вагончика, он сделал ровно то, чего я так боялся. Бросив опасливый взгляд на домик, где отдыхал Старик, он выудил из потайного кармана флягу и начал с удовольствием из нее потягивать. Во рту выпивка смешивалась с табачным соком, но его, как заправского выпивоху, это ни капельки не смущало. Когда он опустился на подножку, жирафы выглянули из окошек, бросили на него один-единственный взгляд и тут же спрятались обратно. Но прежде Красавица вновь повела носом с крупными ноздрями в мою сторону.

Весь следующий час Эрл надирался и харкал, а потом, разомлев, откинул голову на дверцу вагончика. В вертикальном положении его теперь удерживал один только табачный сок, от которого он плевался и кашлял — впрочем, может, на то и был его расчет.

Но когда водитель все же завалился набок, я вдруг услышал чуть поодаль чей-то смешок. И тут же вскочил на ноги. Из полумрака выскользнули три здоровяка — один был настоящий громила, втрое крупнее меня, второй одет в один только рабочий комбинезон, а замыкал шествие коротышка со стрижкой под горшок. Они пихнули локтем развалившегося водителя, загоготали еще громче, а потом здоровый детина постучал кулаком по пульману. Окошки тут же распахнулись, и из них высунулись жирафьи головы. Одного взгляда на чужаков оказалось довольно, чтобы животные тут же спрятались обратно — как прятались они от Эрла. Тогда коротышка решил вскарабкаться повыше и поглядеть на них в окошки. Детина подсобил ему, и коротышка полез под громкий хохот товарищей.

А потом дело приняло скверный оборот. И это еще слабо сказано.

Жирафы начали топать, фыркать, раскачивать фургон, да так сильно, что коротышка упал, но затем снова стал карабкаться к окнам.

А затем я обратил внимание на то, что уже успел заметить негодяй и что давно поняли жирафы: крыша по-прежнему была поднята. К ней-то и устремился коротышка.

Я же так и остался стоять в тени, сжимая и разжимая кулаки, — я повиновался отцовскому голосу в голове, перечислявшему главные законы выживания. Я и сам был точно подлый койот, вот только еще и задиристый. Даже когда меня одолевала ярость, сил хватало только на то, чтобы ударить врага — притом только одного — и кинуться наутек.

Пока коротышка взбирался на вагончик еще раз, он снова начал по нему колотить. Жирафы опять выглянули из окошек и уставились на меня, и в глазах их читались ужас и мольба. А потом коротышка добрался до самого верха.

Моих скромных сил не хватит, чтобы во всех подробностях изложить то, что случилось дальше.

Осознав, что бежать некуда, лягаться бесполезно, а на помощь никто не придет, жирафы, должно быть, пришли в отчаяние. Потому что тишину огласил вопль, такой душераздирающий, что у меня до сих пор мурашки по коже, стоит мне только про него вспомнить.

Говорят, жирафы никаких звуков не издают. Но уверяю вас, это неправда — то был одновременно и стон, и рев, и плач, сравнимый по силе с самим ураганом. Должно быть, такие вот крики жирафьего ужаса слышат только львы, когда смыкают на жертве свои челюсти.

Я зажал уши ладонями, но это не помогло: вопль был таким громким, что отзывался в груди дрожью, точно страх был и не жирафьим вовсе, а моим собственным. Я больше не мог этого вынести. Не успев опомниться, я подбежал к вагончику, толкнул детину, пнул парня в комбинезоне и, высоко подпрыгнув, вцепился в ногу коротышке. Остальные двое схватили меня за лодыжки и потянули их в разные стороны, будто ноги мои были куриной «вилочкой», которую надо разломать, чтобы сбылось желание[15]. Но не успели они его загадать, как жирафы опять раскачали вагончик, и коротышка упал внутрь.

А потом к жирафьему воплю примешался еще и стук лягающихся ног и человеческий вой, вслед за чем раздался звук, который я уже слышал, наверное, тысячу раз: щелчок ружейного затвора.

На улице, вскинув на изготовку ружье, стоял Старик в майке и шортах.

Коротышка плюхнулся на землю — проворно, точно ракета, и вся троица кинулась прятаться в кусты, а я снова нырнул за валун. Эхо выстрела разнеслось по всей опушке, а затем повисла тишина — даже жирафы перестали кричать, к огромному моему облегчению.

Старик звучно перезарядил ружье, и я опасливо выглянул из своего укрытия. Вагончик по-прежнему раскачивался, жирафы фыркали и топали, а Старик целился прямо Эрлу в голову.

— Где тебя, черт подери, носило?! — громогласно спросил он.

— Я тут был… — дрожащим голосом ответил водитель. — Вы же сами видите.

— А еще чую, сукин ты сын! Опять пьянствуем, да? — Старик зажал ружье под мышкой и выхватил у Эрла фляжку. Мне даже показалось, что сейчас он его этой самой флягой и отделает. Но он швырнул ее во мрак. — Больше, чем лжецов с воришками, я презираю только алкашей!

Эрл вскочил на ноги и пошатнулся.

— Я трезвый! И меру свою знаю! Готов хоть на стопке Библий поклясться!

— А ну сядь! — приказал Старик.

Эрл послушно сел.

— Если с жирафами что-то случится из-за твоего пьянства, богом клянусь, я тебя из этого самого ружья изрешечу. А потом отдам миссис Бенчли на растерзание. Слышишь меня?

Эрл кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул, но во взгляде, которым он проводил фляжку, читалась тоска.

Старик, как был, с ружьем под мышкой, забрался на стенку вагончика и стал успокаивать зверей на жирафьем наречии, пока они совсем не затихли. Потом он собственноручно опустил крышу и слез на землю.

— Надо ехать, пока сюда еще местного хулиганья не понабежало, — сказал он Эрлу, который так и не сдвинулся с места. — Напои их и позвони в городскую полицию. Но это если ты, конечно, можешь сесть за руль. Если нет, приходи в кондицию поживее, а не то я сам тебя копам сдам, не успеешь и пикнуть.

Стоило Старику упомянуть копов, как Эрл что-то забормотал в знак протеста. Виду него был перепуганный и вполне себе трезвый. Дуло ружья, устремленное в лицо, и впрямь отрезвляет. Но в действительности все оказалось не так радужно. Все еще бормоча себе под нос, Эрл встал на ноги и огляделся в поисках ведра для воды. Не отыскав его, он открыл дверцу, ведущую в загончик Красавицы, сунул в него нос, а потом…

БАМ!

…рухнул на землю, раскинув руки. Из ушей и носа у него текла кровь.

Старик тут же выскочил на улицу, все еще с ружьем в руках, но увидел одного только Эрла. Водитель валялся на земле ни жив ни мертв. Старик в ярости пнул его ботинком. Эрл не шелохнулся. Тогда Старик прислонил ружье к вагончику, взял ведро, стоявшее на своем законном месте — по соседству с баками, полными воды, наполнил его при помощи насоса, стоявшего неподалеку, и опрокинул на Эрла.

Тут пьянчуга наконец пришел в себя.

Закрыв обеими руками изуродованный нос, Эрл поднялся на ноги, завывая, притоптывая и сыпля проклятиями — одновременно.

— Этот жираф чуть меня не угробил! — взвыл он. Кровь проступила между его пальцами. — Он н-нос мне сломал!

Старик покосился на распахнутую дверцу.

— А какого черта ты его туда сунул, нос-то свой? Пресвятая Мария, Иисус да Иосиф, да что ж я за недоумка-то нанял?! — посетовал он, взяв с земли ружье. — Иди скорее умойся. Нам надо ехать.

— Но у меня в глазах двоится…

— Глупости, — отрезал Старик, смерив его взглядом. — Тебе придется сесть за руль. Сам знаешь, я не могу, а у нас и минуты лишней нет, если мы хотим доставить самку живой. Ты же слышал, что доктор сказал.

— Но этот жираф смерти моей хочет! — проныл Эрл.

— Ну что за ерунда, — проворчал Старик. — Она бы в момент тебе череп раскроила, точно орешек, если б пожелала. Сам видел, как она со мной обошлась — но я-то пока живой.

— Ну уж нет, с меня хватит! — прохныкал Эрл.

Старик описал дулом ружья круг, точно это был и не дробовик вовсе, а маленький револьвер.

— Мы в пути, сукин ты сын недоделанный! И ты нас в беде не бросишь. А теперь захлопни-ка варежку!

И Эрл ее захлопнул.

— Сядь на жопу свою бестолковую.

И Эрл сел на «бестолковую жопу».

Старик опустил ружье.

— Я принесу тебе кофе и бинты. Все будет хорошо — ну или по меньшей мере сносно. Ты поведешь машину. Выбора у нас нет. — Сказав это, он ушел к административному корпусу.

На дороге вспыхнули фары — молочник на своем фургоне готовился к выезду. Когда взревел двигатель, Эрл вскинул голову, огляделся и, зажимая ладонью кровоточащий нос, поспешил прямиком к машине. Да еще с такой прытью, которой ну никак не ожидаешь от побитого, захмелевшего, перепачканного кровью мужика. Он распахнул пассажирскую дверь и запрыгнул в кабину, когда фургон уже выезжал на дорогу — ту самую, по которой мы сюда приехали. Все произошло так стремительно, что я не смог бы ему помешать, даже если бы очень хотел. А такого желания у меня, само собой, не возникло.

Из административного здания вышел Старик. В руках у него были бинты и стаканчик с кофе, подмышкой — ружье. Подойдя ближе, он уставился на то место, где должен был сидеть Эрл, не в силах поверить, что того тут нет. Услышав хлопок пассажирской дверцы и рев мотора фургончика, выехавшего на дорогу, Старик, видимо, сложил два и два Выронив бинты и кофе, он побежал следом, целясь в удаляющуюся машину.

Я не сомневался, что вот-вот грянет выстрел, но Старик остановился и, опустив ружье, уставился фургону вслед. Казалось, он по крупицам осмысляет весть о побеге водителя. Когда она «дошла» до него во всей своей полноте, он гневно заворчал, брызжа слюной, точно сама его злость могла вернуть Эрла. А потом начал расхаживать из стороны в сторону, взметая ногами комья земли и шумно ругаясь на чем свет стоит — чаще всего в этом потоке встречалась фраза «сукин сын, недоумок убогий», — пока наконец не выбился из сил. Тогда он вернулся к вагончику, сел на подножку, опустил ружье на землю и уронил голову на ладони.

Так он просидел долго. Потом, взяв ружье, поднялся на ноги, выпрямил спину и пошел к домику.

Осененный новой идеей, я кинулся к машине. Под пристальным взглядом жирафов запрыгнул на подножку и сунул голову в окошко кабины, чтобы повнимательнее изучить коробку передач. Рассматривал я ее долго. Слишком долго. А когда соскочил на землю, меня уже поджидал Старик — с ружьем на изготовку.

Я вскинул руки.

— Не стреляйте! — пискнул я и сам испугался — это были первые мои слова, сказанные вслух после того, как я осыпал бранью и избил Каза. — Я не из той хулиганской шайки! Помните? Мы с вами уже виделись на карантинной станции!

Старик опустил ружье, разглядывая меня — а видок у меня и впрямь был еще тот: рваная одежда, запекшаяся грязь еще со станции.

— Что за… — прошептал Старик. — Ты чего это, следил за нами? — Он переложил ружье в другую руку, и тут я понял, почему он не может сам сесть за руль. Увечной, похожей на сухую ветку рукой, на которую я обратил внимание на причале, была как раз правая. Та, без которой с управлением никак не справиться. И тут я выпалил свою новую, гениальную идею, которая сорвалась с губ, даже еще толком не успев оформиться у меня в голове:

— Я могу помочь. Вы с Дикарем и Красавицей сами не доберетесь.

— С кем, с кем? — переспросил Старик.

— Я так жирафов назвал. Так вот, я могу довезти вас до Калифорнии.

Он вскинул кустистые брови так высоко, что, казалось, они вот-вот воспарят надо лбом.

— Тебя кто вообще об этом просил? И с чего ты, черт побери, взял, что я соглашусь?

Я кивнул на дорогу.

— А с того, что ваш водитель только что бросил вас в беде, вот и всё. Уверяю вас, такого водителя вы днем с огнем не сыщете! Я почти не сплю, я не какой-то там проходимец и за воротник не закладываю. Мне можно доверять.

— Доверять? Да я же совсем тебя не знаю! — Старик окинул меня взглядом, задержав его на поношенных брюках, подвязанных веревкой и едва достающих до сапог. — Сколько тебе вообще лет?

— Восемнадцать, — солгал я. — А еще я умею водить все, что только ездит, и в двигателях понимаю, честное слово!

— Может, ты и с жирафами ладишь? — усмехнулся Старик.

Я вскинул подбородок:

— Да уж получше вашего водилы.

— И с чего же ты это взял?

Я сунул руку в карман.

— Во-первых, я знаю, что соваться лицом к их копытам не стоит, — снова солгал я.

Ведь в тот день, когда я пытался вытащить из загона кроличью лапку, я ровно эту ошибку и допустил.

Старик рассеянно взглянул на меня.

— А как ты вообще сюда добрался?

— На мотоцикле. — Я кивнул на «железного коня», спрятанного в тени.

Старик сощурился.

— А он точно твой? Я не выношу воришек и лжецов.

— Мой-мой, не сомневайтесь, — ответил я, разом признавшись в обоих грехах.

К административному зданию подъехала патрульная машина, ее осветил фонарь, и я испуганно нырнул в тень.

От Старика это не укрылось.

— Довольно! — рявкнул он и, зажав под мышкой ружье, подошел к ворованному мотоциклу, протянул к нему руку, вырвал пучок проводков и вернулся к вагончику. — Не советую попадаться мне на глаза — у меня в каждом городе по знакомому шерифу, и я им с радостью тебя передам. Вряд ли ты сам будешь в восторге. А еще, Пресвятая Мария, Иисус да Иосиф, скажи-ка на милость, тебя что, в хлеву растили? Искупайся! Тут неподалеку река. От тебя воняет, аж глаза слезятся!

Он уселся за руль, опустил ружье на подставку, надвинул потрепанную шляпу пониже на глаза, ощупал все рычаги в салоне, пока не отыскал нужный, и тягач, дребезжа и пошатываясь, покатил кдороге.

А я опустился на землю, беспомощно глядя на мотоцикл с пучком оборванных проводков и опустошенным топливным баком. Я и сам был опустошен. Потому что понимал: мотоцикл не починить. Во всяком случае, мне. Я ничегошеньки не знаю о двигателях и умею разве что завести с ноги краденый мотоцикл. Я бы легко соврал Старику, сказав, что умею воскрешать людей, если б только от этого зависело, возьмет ли он меня с собой. Что же до дурацкой идеи сесть за руль тягача… Я верил — с упертостью юного дурачка, — что и впрямь справлюсь с любым транспортным средством. Не важно, что я в жизни не водил ничего крупнее старенького отцовского «Форда Модэл Ти-Ти». И что ездил я на нем самое дальнее двадцать миль по техасскому шоссе — такому прямому, что справилась бы и подслеповатая старушка. Грезы о Калифорнии не оставляли меня, да и с жирафами прощаться было рано, хотя в ту пору я и сам еще этого не знал.

Как ни крути, а каждый спасается как может.

Так я сидел у своего бесполезного мотоцикла и слушал, как тягач, за рулем которого был Старик, с ревом уезжает все дальше и дальше. Но спустя считание минуты, когда у меня уже голова закружилась — до того сильно я прищуривался, высматривая машину, — я снова вскочил и что было духу кинулся следом. Там, где не справлялся мой внутренний лжец, на помощь всегда приходил воришка, вот только ему не справиться, если я так и остался бы сидеть сиднем. Я снова припустил во весь дух, прямо в своих ковбойских сапогах, громко стуча по земле ногами, лишь бы только нагнать жирафов — и, к моему изумлению, мне это удалось.

Было еще темно — такой мрак всегда сгущается перед самым рассветом. Но я разглядел впереди, по ту сторону невысокого мостика через реку, фары полицейских. Однако тягач с вагончиком реку еще не преодолели. Старик остановился в нерешительности. В свете фар тягача серебрились речные воды — они захлестывали мостик, который представлял собой, по сути, большой кусок бетона, брошенный в водоем и закрепленный на дне. Жирафы, снова высунувшись в окошки, опять начали раскачивать вагончик, перепугавшись шума воды, — и тут вдруг почуяли меня. Оба тут же развернулись и стали смотреть, как я бегу к ним — так быстро, как только позволяла мне неудобная обувь. Мне не хватило буквально нескольких шагов, когда Старик ударил по газам. Я окинул отчаянным взглядом реку и заднюю стену вагончика.

А когда тебя охватывает отчаяние, в ход идут и планы под стать.

На глазах у жирафьей аудитории я разбежался, прыгнул, зацепился за пульман, как цеплялся порой за вагоны товарного поезда, стараясь удержаться и не соскользнуть с мокрого бампера, пока тягач переправляется через реку. Удивительно, но когда он, подскакивая, выкатил на дальний берег, я по-прежнему висел сзади. Но с каждым мгновением моя хватка слабела, и жирафы, высунувшие длинные шеи из окон так сильно, что чуть ли не весь вагон обогнули, ничем не могли мне помочь. Дикарь оказался так близко, что коснулся юрким, точно змея, языком моих волос. Я едва не свалился, пока пытался от него отбиться.

Тягач въехал в маленький сонный город, а я, с трудом удерживаясь на подножке, отчаянно выискивал взглядом что-нибудь, что можно было бы стащить, пока я не упал. Но тщетно. Рассвело. Мы проехали знак, указывающий, что город остался позади, а полицейская машина развернулась и уехала. Поверьте, я был в отчаянии. Хватка с каждым мигом слабела, а сапоги то и дело соскальзывали с опоры. Оставалось одно из двух: влезть на крышу или спуститься. Иначе, не ровен час, упаду в канаву, и на этом песенка моя будет спета: останется только зализывать раны и глядеть, как вагончик вместе с мечтой навсегда исчезает вдали. Так что я подтянул повыше свое изнуренное тело, стараясь не обращать внимания на Дикаря, который все вылизывал мне волосы, и влез на самую крышу вагончика. А потом разлегся на ней, раскинув руки, тщетно пытаясь нащупать, за что бы ухватиться, и то и дело отбиваясь от мошек, пока Старик увлекал нас дальше и дальше по дороге.

Так продолжалось до появления первых утренних зевак.

Один из водителей, потрясенный появлением жирафов на проселочной дороге в столь ранний час, подъехал к вагончику слишком близко, а Старик, вероятно, резко вывернул руль в другую сторону — и меня подбросило в воздух. Ударившись больным ребром, а потом еще и боком, я повалился навзничь в канаву — и, должно быть, громко взвыл при этом. Потому что в следующий миг увидел лицо Старика.

— Черт побери, малец, ты что, на крыше вагона ехал? Так ведь и шею свернуть можно! Признавайся, что за шутку ты эдак хотел провернуть, а? Хотя нет, лучше не отвечай. — Он рывком поднял меня на ноги. — Ничего не сломал?

Я умудрился порвать штаны, а из коленки текла кровь. Пока жирафы, пофыркивая, глядели на меня, Старик ощупал шершавыми пальцами мои руки и ноги. Потом достал черный чемоданчик от ветеринара, разорвал пошире дыру на моей штанине и перевязал окровавленное колено, а потом с нескрываемым удовольствием обработал все мои ссадины меркурохромом — мерзким красноватым антисептиком, от которого жутко драло кожу и который мы звали «обезьяньей кровью». Пока он возился со мной, я то и дело повизгивал от боли — на потеху жирафам, которые зафыркали еще громче.

— Жить будешь, — пообещал Старик и, достав из бумажника долларовую купюру, сунул ее мне. — Вот тебе доллар. Поймаешь попутку, — сказал он, собрал медикаменты и пошел к машине.

— Вы что, бросаете меня?

— Кто-нибудь да довезет тебя до города, а там позвонишь родным — они заберут тебя домой.

— Нет у меня ни родных, ни дома! — крикнул я ему вслед. — Я хочу в Калифорнию!

— Это не моя забота, — бросил он через плечо.

Жирафы шумно засопели и принялись нервно расхаживать из стороны в сторону, подергивая головами на длинных шеях. Заметив это, я натужно сглотнул, расправил плечи и крикнул:

— Ну да, ваша забота в другом: что вы искалечите жирафов своим неумелым вождением. Думаете, миссис Бенчли это понравится?

Услышав имя миссис Бенчли, которое я запомнил из телеграмм, он сбавил шаг. Надвинул шляпу пониже на глаза. Но потом пошел дальше.

— Вам нужна рука помощи! — крикнул я ему вслед.

Заслышав столь бессовестную и глупую формулировку, Старик замер как вкопанный, а потом резко развернулся и увидел, как я пялюсь на его искалеченную руку.

— А ну повтори, что ты сейчас сказал, — прорычал он, наградив меня убийственнейшим из взглядов, но тут уже мне хватило ума «захлопнуть варежку».

Он распахнул водительскую дверь, влез на сиденье и завел мотор. Тот зашипел и умолк. Старик повторил попытку.

— Полегче! Не давите так на педаль! — крикнул я. Когда двигатель все-таки ожил, я опять не сдержался: — А если бы он не завелся? Я вам нужен!

Хотя на самом деле мне хотелось сказать другое: они мне нужны, очень-очень.

Мотор натужно заревел, машина задрожала, жирафов затрясло, а Старик снова вырулил на дорогу. Я опять остался смотреть, как пульман катится прочь. Душа моя ухнула не то что в пятки — а глубоко под землю.

Но тут вагончик остановился. Старик помахал мне, подзывая к себе.

Я понесся к нему — так быстро, как только позволяло окровавленное колено. А когда поравнялся с водительской дверцей, он спросил:

— Ты и впрямь механик хоть куда? Только не лги.

— Да я просто гений! — солгал я.

— Водительские права у тебя есть?

— А то!

— А с такой машиной справишься?

— Ну раз двигатель и сцепление есть, так что ж не справиться!

— Ладно, посмотрим. Мне надо, чтобы ты довез нас до Вашингтона.

— Но… Вы ведь в Калифорнию едете.

— Мы — да. А ты — нет.

— Но почему именно до Вашингтона?

— Оттуда берет начало южная трасса. Останавливаться там я не хотел, но Эрл, сукин сын, поменял все мои планы, — ответил он. — Мы найдем нового водителя при помощи местного зоопарка. Но сперва мне предстоит разговор с Начальницей, и не то чтобы я сильно о нем мечтал. Но самое страшное — нам придется задержаться там на день, а то и дольше, а между тем любая заминка опасна для наших красавцев. Вот только выбора у меня нет, — добавил он, вновь обругав Эрла сквозь зубы «сукиным сыном». — Когда, точнее, если мы благополучно доберемся до Вашингтона, я куплю тебе билет на поезд до Нью-Йорка.

— Но я не хочу возвращаться! Я сам довезу вас до Калифорнии! Я могу, клянусь матушкиной могилой!

Взгляд, которым он меня наградил, остановил бы и разъяренного носорога.

— Малец, либо ты соглашаешься на Вашингтон, либо останешься тут, на обочине, дожидаться, пока тебе соизволит помочь кто-нибудь из незнакомцев. Решай.

Я кивнул. Старик распахнул дверь пошире, перебрался на пассажирское сиденье, а я мигом шмыгнул в кабину, пока он не передумал.

Пока я только осваивался с управлением, нас так трясло, что зубы без конца стучали. Но с каждой милей у меня прибавлялось сноровки, а внутри начало зарождаться какое-то новое чувство — я и сам не знал, стоит ли ему верить, ведь никогда прежде еще не ощущал ничего подобного, — но, кажется, мне наконец улыбнулась удача.

К тому же я заметил в окно заднего вида машину, которая с каждой секундой приближалась, а потом сбавила скорость и стала, как привязанная, ехать за нами на небольшом расстоянии.

Это был «паккард». Зеленого цвета.

Впервые в жизни я ощутил бескрайнее, чистейшее счастье. В ту минуту я готов был ферму поставить на то, что в салоне сидит рыжеволосая девушка в брюках и с верной камерой под рукой.

— …Золотце, я вам завтрак принесла!

Это снова та рыжеволосая санитарка. Она выбила крепким бедром дверь как раз в тот миг, когда я ставил точку в конце предложения.

— Не хочу, — бросаю я через плечо.

— И разогрела, — уточняет она, ставя на кровать у окна поднос с яичницей-болтуньей и отвратительным кофе.

Красавица принюхивается и качает большой головой.

— Вам же силы нужны, чтобы заметки-то делать! — подмечает Рози с надеждой в голосе.

А я все пишу.

— Почему бы не сделать перерыв? Можем с вами в домино сыграть — а заодно вы историю мне расскажете, как в старые добрые времена! — предлагает она, заглянув мне через плечо. — Вижу, у вас тут работа идет полным ходом!

А я все пишу.

— Так кому все эти записи предназначаются? — не унимается она.

А я все пишу.

Рози вздыхает:

— Ладно, вы победили. Я ухожу.

Но прежде чем покинуть комнату, она легонько сжимает мое плечо и говорит:

— И все же, золотце, вы и впрямь пишете Рыжику Августе? Если так, то на какой адрес вы их отправите?

От этих слов сердце вздрагивает. Снова смотрю на Красавицу за окном — она мирно жует свою жвачку. Достаю перочинный ножик, затачиваю карандаш поострее и продолжаю спасать жирафов, выживших в урагане.

Итак, я, Вуди Никель, вез жирафов по стране, преследуемый веснушчатой, рыжеволосой красоткой. Раз уж на каждой улице бывает праздник, может, ему пришло время случиться и на моей, — если у бродячих мальчишек вообще может быть «своя улица». Видит бог, я заслужил хоть малюсенький подарок небес, и не важно, верил ли я в высшие силы. Как и многие люди, я на них полагался, пускай подчас и отрицал их существование.

Сейчас, в глубочайшей старости, оглядываясь назад, могу сказать, что я столько раз метался из веры в неверие и обратно, что и не сосчитать, ведь жизнь — дорога ухабистая, как ни крути. Но вот что могу сказать твердо: кажется, тогда мне и впрямь улыбнулась удача. И если когда-нибудь я и чувствовал, что мной руководит рука провидения, что я стал важнее и значимее, чем прежде, что я делаюсь все лучше и лучше, так это в минуты, когда я вез жирафов по дороге и вцдел в зеркале зеленый «паккард». Я не знал, что мне делать, и даже боялся дышать, чтобы не спугнуть этот грандиозный миг. Каждые несколько секунд я косился на зеркало, мучительно вглядываясь в отражение, пока не разглядел, что за рулем и впрямь Рыжик. Совсем одна.

— Застегнись, — буркнул Старик, кивнув на мою рубашку.

Краденая рубашка оказалась слишком маленькой, чтобы застегивать ее на все пуговицы, но я попытался хоть как-то исправить положение свободной рукой.

— Простите, что кинулся на вас с кулаками на карантинной станции, — пробормотал я, опасливо покосившись на Старика.

— К счастью, у тебя ничего не вышло, а не то бы ты здесь не сидел, — заключил он, буравя взглядом последнюю пуговку, хотя мы оба понимали, что она не покорится. — Ладно, шут с ней. На дорогу смотри.

Впереди нас ждал поворот. Кабину мотнуло, но не сильно, и мы оба с тревогой взглянули в зеркала заднего вида, чтобы узнать, как там жирафы. Они тоже хорошо перенесли вираж. Мы разогнались до тридцати пяти миль в час.

— Прекрасно. Быстрее не нужно, — приказным тоном велел он.

Я чувствовал, что Старик рассматривает мой жалкий облик. Он так долго не сводил с меня глаз, что по коже аж зуд побежал.

— Что случилось с твоей родней? — наконец спросил он.

— Они все погибли.

— А с фермой?

— Пыльной бурей смело. — Я снова посмотрел на Рыжика, и искорка надежды опять вспыхнула жарким костром. — Я могу довезти вас до самой Калифорнии. Честное слово. Я хочу туда.

— Как и все оки, — раздраженно ответил Старик.

— А я не оки.

— Хорош заливать. Вон как гнусавишь.

— Я из Техаса. С «Ручки Сковороды»[16].

— Разницы никакой, — отмахнулся он.

Там, откуда я родом, такие слова сочли бы оскорблением. Но когда ты в пути, а за душой у тебя ни гроша, не столь уж и важно, откуда ты — из Канзаса, Арканзаса или Техаса, — ты оки, и всё тут.

— Нечего тебе о Калифорнии грезить. Там все вовсе не так, как ты думаешь. — Старик снова смерил меня взглядом. — Когда ты последний раз ел?

— Я не голоден, — солгал я, решив, что он ищет новый повод избавиться от меня. — И ем очень мало.

Потом Старик обвел взглядом мои руки, покрытые ссадинами, царапины на лице, расшатавшийся зуб, который я то и дело ощупывал кончиком языка.

— Так ты попал в ураган?

Я кивнул и снова, потрогал зуб.

— Если хочешь, чтобы он вывалился, продолжай в том же духе.

Я мгновенно перестал.

— А на лице у тебя струпья тоже после урагана, а?

Я кивнул.

— А по-моему, тут рана постарее. На вид будто пулей задело.

Отвечать на это я не стал: Старик явно был из тех, кто в момент из тебя правду вытащит, только дай крохотный шанс, а я не был готов рассказывать, как все было на самом деле.

— А звать тебя как, сынок?

В голове у меня продолжала крутиться его последняя фраза — «будто пулей задело», и я отрезал:

— Никакой я вам не сынок! — А потом, проглотив ярость, вдруг полыхнувшую внутри, добавил: — Сэр.

Теперь Старик смотрел на меня, точно на призовую свинью на аукционе. Так что я расправил плечи и ответил как полагается:

— Меня зовут Вудро Уилсон Никель. Можно просто Вуди.

Он покосился на меня и хохотнул:

— Тебя правда зовут Вуди Никель?

— Не пойму, что тут смешного, — проворчал я. Но отчего-то мой ответ его успокоил.

— А я Райли Джонс, — представился он. — Можно просто мистер Джонс. — А потом он высунул локоть в открытое окно и начал давать мне указания по переправке жирафов. — В общем, так. Слушай. Мы делаем остановку раз в три часа, чтобы они отдохнули. Находим деревья, поднимаем крышу, чтобы наши красавцы могли размять шею и полакомиться листочками, и никуда не уходим, пока они не начнут жевать жвачку. Делаем привал утром, днем и ночью, чтобы покормить их и напоить, даже если нас задержат городские зеваки. Пока едем, периодически проверяем, как они там. Они могут в любую секунду голову в окно высунуть, если оно не заперто. Так что следи за дорогой: что у нас по бокам и сверху. Если хоть один из наших красавцев ударится из-за тебя головой, ты мигом в канаве окажешься. Чтобы можно было въехать в туннель, нам нужен зазор высотой по меньшей мере в двенадцать футов и восемь дюймов, так что на подъезде не спеши. Разгоняться больше сорока в час нельзя, к черту ситуацию на дороге. Словом, следи за скоростью и за животными. Понял?

Я кивнул, и он умолк. Мне бы тоже последовать его примеру, но, поглядев в зеркало заднего вида, я увидел на подставке ружье — оно торчало как раз за нашими головами.

— А вы правда пристрелили бы тех проходимцев? — спросил я неожиданно даже для самого себя.

— Если б понадобилось, — ответил он до того быстро, что мне даже стало не по себе. — Хотя снайпер из меня так себе.

Я выдержал паузу.

— То есть… вы убили бы за жирафов?

— Начальница сама меня прибьет, если я не довезу их в целости и сохранности, — фыркнул Старик, но, заметив мою серьезность, добавил: — Убил бы я за красавцев? Ты еще спроси, умер бы я за них сам? Нормальный человек, наверное, скажет: нет. Но если тебе и впрямь интересно, я всегда считал несправедливым, что жизнь зверя ценится ниже человеческой. Жизнь ведь есть жизнь.

Снова взглянув в зеркало на двух африканских великанов, вдыхающих американский воздух, я задал вопрос, который вертелся у меня на языке с тех самых пор, как я впервые их увидел.

— А как они вообще сюда попали?

Лицо Старика омрачилось.

— Жили себе и жили спокойно, будучи самыми юными или медленными особями в стае, теми самыми, которыми каждый день лакомятся львы. И вот однажды к ним заявились шумные двуногие львы на колесах с ружьями и веревками наперевес. Они разогнали все стадо, чтобы поймать отстающих. И это в лучшем случае. А может, за дело взялись звероловы, которым ничего не стоит застрелить мать, чтобы забрать детишек. А ее тело оставить гиенам или продать на «бушмит» в ближайшей деревеньке.

— На «бушмит»?

— Так называют мясо диких животных.

— Там едят жирафов?

— Это же Африка. Буфет, черт подери, — сказал он. — Мы же все львы, за исключением этих красавцев да еще некоторых, храни их Господь.

Меня передернуло. Старик заметил это и поглядел на меня так, будто понял, что у меня на уме, — хотя в действительности был бесконечно далек от истины.

— А ты так не думаешь, а, малец? Неужели никогда кролика к ужину не стрелял?

— Еще как стрелял! — Я вскинул подбородок. — Я могу попасть в кролика с расстояния в четверть мили и освежевать его прямо на месте. — И, повинуясь голосу отца, зазвучавшему в голове, добавил: — Это же просто животные.

— Будь это так, ты бы здесь сейчас не сидел, — подметил Старик. — Наверное, ты рад будешь узнать, что Начальница презирает звероловов. И предпочитает иметь дело с дружественными зоопарками по всему свету. Но этих двух бедолаг спасли после того, как зверолов бросил их на голодную смерть. Их нельзя было просто так отпустить на волю — все-таки они стадные животные, пускай и отлученные от родного стада. Так что о них сообщили Начальнице — и вот теперь мы везем их в зоопарк, потому что все хотят поглядеть на жирафа. Некоторым это просто необходимо. Таким, как ты, например, — если вспомнить, через что тебе пришлось пройти.

«Нет уж, мне необходимо попасть в Калифорнию, и всё», — подумал я.

— Ты говоришь, что хочешь в Калифорнию и ничего больше, — продолжал Старик, опередив мои мысли. — Но встреча с жирафами тоже была тебе нужна. Пускай ты и сам не знаешь зачем, ведь так? А я тебе расскажу: зверям ведома тайна жизни.

Как не погибнуть — вот единственная тайна жизни, которая меня интересовала. Да и потом, я ни капельки не сомневался, что Старик нарочно меня дразнит, и даже ждал, когда он опять засмеется. Но нет, он посмотрел в зеркало на жирафов со все той же пламенной нежностью, которую я заметил на карантинной станции, и продолжил:

— Животные самодостаточны, они живут, повинуясь голосам, которых мы даже не слышим, и знают то, что превосходит наш крошечный кругозор.

А жирафы среди них главные мудрецы. Слоны, тигры, обезьяны, зебры… Рядом с ними испытываешь совсем не то, что рядом с жирафами. Взять хотя бы наших двух, пускай они уже столько всего пережили. — Не сводя глаз с пятнистых великанов, он не сдержал улыбки. — Но ты за них не переживай. Их ждет зоопарк Сан-Диего, где тепло и уютно, какдома, и зелено, точно в саду, и круглый год с моря дует живительный бриз. Там им уже не придется тревожиться ни о поиске пропитания, ни о том, чтобы спрятаться от львов, — там их будет любить целый город лишь за то, что они нам позволят узнать себя получше. Нам это только на пользу, помяни мое слово. Нашему несчастному миру отчаянно не хватает какого-нибудь чуда природы, способного научить нас тайнам жизни. — Тут он покосился на меня. — Сейчас у тебя в прицепе сразу два чуда. Повыспра-шивай у них эти тайны, как будет минутка.

В окошко подул ветер. Старик снял шляпу и принялся ею обмахиваться.

— Господи боже мой, малец, тебе бы и впрямь помыться! Просто ходячий свинарник! — В паре миль от нас замаячил первый город. — Там сделаем остановочку. Отыщем еды и, если улыбнется удача, водокачку. А потом — дальше по дороге — поищем местечко, где жирафы могли бы отдохнуть.

Обрадованный тем, что Рыжик сможет увидеть меня при деле — да еще каком! шутка ли — перевозить жирафов! — я обернулся. «Паккарда» сзади уже не было, и это меня удивило.

А потом меня сумел удивить и Старик. Впереди нас ехал желто-красный грузовой фургон, и когда он свернул к ближайшему железнодорожному переезду, мой спутник заметно напрягся. Пока мы и сами, страдая от тряски, переезжали на ту сторону, он не сводил глаз с рельсов.

Но к тому времени и мне нашлось на что попя-литься. Впереди, рядом со знаком въезда в город, стояла патрульная машина… ровно той же модели, что у техасского шерифа. Я так и застыл, и пришел в чувство лишь тогда, когда разглядел, что за рулем обычный городской полицейский. Он выскочил из кабины и помахал нам.

Рослый дородный полицейский, посмеиваясь, зашагал в нашу сторону, чтобы поприветствовать жирафов. А потом повел нас к кафе. Посетители тут же высыпали на улицу, а официантки принесли две тарелки, доверху наполненные яичницей и беконом. Еду поставили на капот тягача, и я в один миг смел все подчистую и только потом осознал, что слопал и порцию Старика тоже. Редактор местной газеты как раз позировал вместе с ним и жирафами для фото к статье. А потом Дикарь облизал полицейского змеистым язычком, а Красавица сорвала у него с головы фуражку, и толпа зашлась восторженным смехом.

Пока Старик дожидался нового завтрака, он спросил, вскинув брови:

— Ты наелся?

Я робко кивнул. Чтобы его задобрить, я двинулся прямиком к водяному насосу, стоявшему за кафе, и умылся. И все же, коль я был «мальчишкой из Пыльного котла», я знал, что полному желудку доверять не стоит, и потому стащил картофелину с рынка, располагавшегося неподалеку.

А когда я уселся на водительское сиденье, Старик тяжело опустился рядом, положив между нами мешок, полный яблок и лука и пакет из галантереи.

— Точно не голоден? — вновь спросил он.

Я снова кивнул.

— Славно, — сказал он. — Я к чему это: если еще хоть что-то своруешь, я тебя в канаву спущу. Не терплю ни лжецов, ни воришек. И больше этого повторять не буду.

— Да, сэр, — ответил я, крепче сжимая картофелину в кармане. Я ни капли не сомневался, что он заставит меня отдать ее. Но он только швырнул мне пакет.

— Открой.

Я разорвал коричневую бумагу. Внутри оказалась рабочая одежда: полный комплект. Новый, с иголочки.

— Переоденься.

Я уставился на него, не зная, что делать, — точно в один миг забыл, как одеваться. Впрочем, одеваться в новое мне раньше не приходилось. Да, мне стукнуло уже семнадцать, но никогда прежде — ни разу в жизни! — я не носил новых вещей, даже белье и то было поношенное. Я тут же начал срывать краденую рубашку.

— Пресвятая Мария, Иисус да Иосиф! Вот что значит фермерское дитя, — проворчал Старик. — Найди укромное местечко и там переоденься. Только на этот раз правда умойся как следует.

Я нашел дерево поприличнее, сбросил обноски, старательно вымылся при помощи насоса и натянул новую одежду. Пускай это был лишь рабочий костюм, в нем я почувствовал себя миллионером в шикарном наряде. Не уверен, что с тех пор еще хоть раз испытывал такие же чувства, как в те минуты, когда впервые в жизни надел новое. Я стянул дырявую майку и надел новую, наслаждаясь мыслью о том, что моя кожа — первая, которой коснулась эта ткань. Потом натянул новую саржевую рубашку, разгладил ткань, застегнул все новые пуговки до единой. Натянул джинсы, подвернул штанины, оказавшиеся неожиданно длинными, потуже затянул новый ремень. Старик даже купил мне пару носок! Поэтому я, сбросив сапоги, натянул этих красавцев и почувствовал себя просто до неприличия богатым щеголем.

Одергивая новый костюм, я пошел назад, к тягачу. Старик смерил меня взглядом, украдкой принюхался.

— Уже лучше.

Не привыкший рассыпаться в благодарностях, я не нашелся с ответом.

— Я вам все возмещу, — пробормотал я.

Это была самая лучшая форма благодарности, какая только пришла мне на ум, и, судя по тому, как Старик коротко пожал плечами, большего ему и не требовалось.

Я нажал на педаль газа. Толпа проводила нас улюлюканьем.

— Ты, главное, деревянными никелями[17] оплату не принимай! — пошутил толстобрюхий полицейский мне вслед.

Старик хохотнул, оценив шутку.

— Поздновато метаться! — крикнул он, покосившись на меня.

Но мне было все равно. Я вез жирафов на большом красивом тягаче. И в новой одежде. Я, Вудро Уилсон Никель. Я сидел, вытянувшись и расправив плечи, и то и дело смотрел в зеркало на пустую дорогу позади, жалея, что Рыжик меня сейчас не вида.

— Не забывай: ты нас везешь только до Вашингтона, — напомнил Старик, но моя эйфория была глуха к этой правде.

Сказать по совести, теперь, после подарка Старика, в глубине души у меня заворочалось желание рассказать ему обо всем, что случилось со мной в последний день Пыльного котла и потом много раз повторялось в кошмарах. Вот что способна сотворить крошечная капелька добра с семнадцатилетним сиротой, который не знавал прежде удачи. Но я понимал, что ничем хорошим признания в этом бесспорном преступлении для меня не обернутся, коль скоро на кону поездка в Калифорнию. Так что я прикусил язык.

Мы несколько миль ехали по дороге, пока Старик высматривал подходящее местечко для жирафьей остановки. Наконец он заметил высокое дерево с густой листвой неподалеку и кивнул на него. Я остановился, он натянул на голову шляпу и выскочил на улицу, а я последовал его примеру.

— Сможешь влезть на самый верх и не расшибиться? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил я.

— Но сперва послушай, — попросил он. — Это дикие звери, а никакие не фермерские. Дикие делятся на хищников и добычу. Хищники орудуют когтями, а добыча — копытами. Жирафы относятся к последним и умеют лягаться с такой силой, что способны разломать льву черепушку или даже хребет перебить. Если их разозлить, они могут убить тебя передними ногами. А задними — искалечить. Так что лучше их не раздражай. Они могут начать лягаться даже от самого легкого испуга, уж поверь мне — человеку, который вынужден обрабатывать рану. Все ясно?

— Да, сэр.

— Хорошо. Подними крышу, чтобы наши красавцы могли поесть.

Старик снова пошел в машину, а когда вернулся, я уже забрался на верхушку вагончика и отстегнул крышу. Красавица быстро высунула нос, а вот Дикаря не было видно. Я заглянул к нему в загончик. Он лежал на полу, съежив свое сильное тело и подобрав ноги, и, что самое страшное, запрокинув шею на спину.

Я спрыгнул на землю и испуганно прошептал:

— Один из жирафов слег.

Старик распахнул боковую дверцу. Жираф лежал совсем близко — руку протяни. Вытянув узловатые пальцы, Старик коснулся изогнутой шеи. Дикарь тут же выпрямил ее и лизнул ему руку в знак удовольствия, а потом поднялся на ноги и встал рядом с подружкой.

— Это добрый знак, — сказал Старик, поглядев на меня. — Им нравится, как ты ведешь машину. А значит, нравится и мне.

Я все не мог поверить увиденному.

— Жирафы ложатся?

Старик пожал плечами:

— А ты что же это, никогда не видел лежащих лошадей у себя на ферме, а, оки?

Видел, конечно. Но ведь лошади — не жирафы. Но тут мне вспомнилось, с каким видом Старик пожимал плечами.

— А вы видели лежащих жирафов?

— Чего не видел, того не видел, — признался он, щелкая задвижкой на дверце Красавицы. — Вообще, директоры тех немногих зоопарков, где живут жирафы, уверяют, что они никогда не ложатся. Разве что перед смертью.

Смертью?!

— А чего ж вы тогда говорите, что это добрый знак?

— Я так чувствую, — ответил он. — Вот только если один ляжет, второй ни за что этого делать не станет, наверное. Во всяком случае, пока у самочки болит нога.

— Почему?

— Из-за львов. Кто-то же должен стоять на страже. — Он нагнулся, чтобы осмотреть ее ногу, но сперва предусмотрительно наклонился в сторону — явно понимал, что сегодня наверняка придется повторить их излюбленный «танец». Красавица уже недовольно переминалась с ноги на ногу, почуяв его присутствие. — Отойди подальше, — велел он мне.

— Я могу помочь, — сказал я.

— Ни в коем случае, — бросил Старик в мою сторону, пошире расправив плечи.

Дикарка вскинула ногу.

БАМ!

Он со стоном отшатнулся.

Пока он не успел возразить, я кинулся в кабину, взял мешок, забрался по стенке вагончика и протянул Красавице луковицу. Она выхватила ее у меня из пальцев, жадно проглотила и стала ждать добавки. Вскоре, как в самую первую ночь на карантине, оба жирафа уже обнюхивали меня в надежде урвать сладкое лакомство. Старик с минуту наблюдал за нами, потом осторожно закончил перевязку, пока его подопечная хрустела луком в награду за то, что она больше не лягается, а ее друг — просто за компанию, все же справедливость есть справедливость.

Пока жирафы нетерпеливо тыкали меня носами, я чувствовал на себе взгляд Старика. Он достал из кармана рубашки пачку «Лаки Страйк», выхватил сигарету, зажег ее и уселся на корточки у дерева, жестом показав мне, что пора спускаться. Я спрыгнул на землю. Он протянул мне пачку. В те времена табак был все равно что жевательная резинка, даже моя боголюбивая матушка закладывала его за щеку — более мерзкого зрелища, уж поверьте, сыскать сложно. А я за свою короткую жизнь и так успел уже порядком накашляться, и мне хватило ума не пристраститься к курению до самой войны.

Когда я отрицательно покачал головой, он спрятал пачку в карман, глубоко затянулся и прислонился спиной к стволу дерева, вытянув руки вдоль колен. Сигарета повисла меж изуродованных пальцев. Наконец я смог внимательно их разглядеть: у одного пальца недоставало половины, а остальные выглядели так, точно их пожевал беспощадный хищник, а потом выплюнул и они срослись сплошь неправильно.

— Если уж я тебе разрешу помогать мне с нашими красавчиками, не вздумай лезть внутрь, — сказал он. — Они ведь даже не понимают, какие они огромные. Могут тебя полюбить, как маму родную, а потом руку или ногу тебе сломать и даже не моргнут глазом. И не смотри, что они еще молоденькие. Вспомни, что они пережили — и что им приходится выносить сейчас из-за нас, — и поймешь, что они такие же норовистые, каким и ты был бы на их месте. Слышишь меня?

Я кивнул.

Старик сделал последнюю затяжку и кинул бычок на дорогу, а потом взял ведро для воды и наполнил его из резервуара, хранящегося в машине. Потом поставил воду перед жирафами и заговорил с ними на своем излюбленном наречии. У меня было такое чувство, точно я подслушиваю какой-то очень личный разговор.

— Вы очень любите животных, да? — тихо спросил я.

Он протянул мне полное ведро, и я взял.

— Какое точное наблюдение.

— Мой отец говорил, что это слабость.

— Вот оно как, — отозвался он, наполняя второе ведро. — И что, похож я, по-твоему, на слабака?

— Нет, но папа говорил, что Бог создал животных нам в помощь, что это естественный порядок вещей, что противоречить ему — это все детские шалости и что животных надо либо есть, либо убивать ради выживания.

— Ну уж про выживание точно подмечено, видит Бог, — прошептал Старик.

— Вы с ним согласны? — К сарказму я был непривычен: на ферме его нечасто услышишь.

— Что? — переспросил он, пропустив мои слова мимо ушей.

— Вы согласны с папой?

— Ну, тут дело такое, — проговорил он, протягивая мне второе ведро. — Я же сказал, что мы все львы. А львы всегда остаются львами — иного выбора у них нет. Таковы уж мы. Кстати сказать, ты и сам к зверям неравнодушен, пускай твоему отцу это бы и не понравилось. — Он кивнул на жирафов. — И наши красавчики чувствуют это. Эрла вот, сукина сына, они быстро раскусили — и прогнали взашей.

Жирафы уже нетерпеливо притоптывали, поторапливая нас: им хотелось пить. Я поспешил к ним с ведрами, а Старик тем временем сел на подножку, зажег новую сигарету и опять принялся меня разглядывать. Под его взглядом в затылке у меня закололо, словно он был пумой, выследившей меня среди техасских прерий. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее я жалел, что вывел его на этот разговор.

Наконец он проговорил:

— Знаешь, что такое бойня? Это было мое первое место работы, пускай я тогда был чересчур юн для таких мест — мне и двенадцати еще не стукнуло. Бойня скупала старых лошадей, которым оставалась одна дорога — на фабрику животного клея, — а потом их пристреливали, сдирали шкуру, продавали ее, а мясо скармливали животным. А задача смотрителя состояла в том, чтобы вверенные ему животные были живы и здоровы — тут уж плоть старых лошадей была очень кстати. Они приходили с большими ножами, отрезали нужные куски мяса и относили хищникам — тиграм и львам.

— И это все в зоопарке Сан-Диего?

— Ты дашь рассказать или нет? Не в зоопарке. Я был своего рода иудой, предателем, ведущим мирное стадо лошадок на убой. Прошло совсем немного времени — и меня уже перевели на рубку мяса для хищников. Но я так ко всему этому и не привык — все же лошади благороднейшие создания, как ни крути. Учитывая, что я был еще мальчишкой, лишенным такой роскоши, как возможность уйти, я решил подойти к делу с философской точки зрения. Решил, что таков уж последний благородный долг этих благородных существ, что поделать. А еще — открою тебе один секрет — довольно рано я начал благодарить каждого из них, совсем как Соколиный Глаз.

Я с недоумением уставился на него.

Он вскинул брови.

— Соколиный Глаз, Зверобой, Последний из могикан… Боже мой, малец! Ты что, книжек не читал? Мистера Фенимора Купера. Неужели вы в школе не проходили? А я-то едва алфавит выучил, и все их запоем прочел! — Глаза у него заблестели. Он величественно взмахнул рукой с зажатой между пальцев сигаретой и произнес: — Никогда нельзя спокойно наслаждаться плодами грабежа.

Я был уверен, что он цитирует какую-то книгу, хотя на моей памяти люди цитировали только Священное Писание, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь при этом размахивал сигаретой.

Старик склонился ко мне.

— Соколиный Глаз был охотником в колониальные времена — настоящей легендой с длинным ружьем через плечо. Мог застрелить оленя прямо в воздухе за сотню шагов, — продолжал он, размахивая сигаретой. — В те времена стаи странствующих голубей были такими большими, что закрывали собой все небо, заволакивали само солнце! По ним палили из мушкетонов забавы ради — а еще ради дурацких шляп с перьями — и в конце концов истребили совсем. Но наш славный герой был совсем не таков. Он ни разу не отнял жизнь у зверя без особой на то причины, а когда приходилось убивать оленей ради еды, он всегда благодарил их за то, что они своей жизнью спасли его. — Старик снова откинулся на ствол дерева. — Когда я работал на бойне, меня очень тронула эта история. И я стал подражать Соколиному Глазу.

И делаю так до сих пор. Все привыкли благодарить Господа перед едой. А я благодарю того, кого ем. За то, что отдал свою жизнь за мою. — Он выдержал паузу и рассеянно погладил изуродованную руку. — Недалек тот час, когда я верну должок, пускай и одним лишь червям. После смерти все мы — лишь мясо. Таков естественный порядок вещей. Какое мне дело, что станется с моей плотью, когда она перестанет быть нужной мне самому? — Он поднялся. — Впрочем, если меня за нее поблагодарят, ничего против иметь не буду.

С этими словами он сделал последнюю затяжку, потушил окурок ботинком и взобрался в кабину тягача, предоставив мне самому выполнить все оставшиеся дела — то ли его чересчур уж увлекли мысли о Соколином Глазе, то ли он просто проникся ко мне доверием. Я решил, что дело в первой причине, но приготовился на всякий случай доказать ему, что он во мне не ошибся. Я поставил ведра для воды рядом с резервуарами, надежно закрыл боковые дверки, сел на водительское сиденье, и мы поехали дальше. Старик все глядел в окно, на дорогу. Стоило мне нажать на газ, и он продолжил отвечать на вопрос — я уже и сам забыл, что задал его.

— Жизнь надо уважать, и не важно, чья она, — проговорил он. — Если ты этого не понимаешь, то ты просто мешок с костями и ничего больше. — Он кивнул на дорогу. — Смотри-ка, закат на подходе.

На дорогу я выехал в смятении. Никак не ожидал, что путешествие мое примет такой оборот. Старик оказался совсем не похож ни на папу, ни на Каза — вообще ни на кого из мужчин, с которыми я был знаком, хотя с первого взгляда ни за что и не скажешь. Снаружи он казался суровым и собранным, как, наверное, и подобает путешественнику, но внутри у него таились бесчисленные тайны. Пускай тогда я еще даже и представить не мог, какие сюрпризы ждут нас впереди. Меня так поразили слова Старика, что только через милю я опомнился и поглядел в зеркало — не едет ли следом Рыжик?

Увы, дорога была пуста.

Мы продолжили путь в блаженной тишине. Но когда впереди показался железнодорожный переезд, я опять почувствовал, что Старик напрягся. Когда мы подъехали, взвыла сирена и опустился шлагбаум. Приближался поезд. Причем не пассажирский и не грузовой вроде тех, к которым я прицеплялся. А цирковой, разукрашенный в ярко-красный и желтый — те же цвета, что и фургон, который мы видели утром. Длиной он был вагонов в двенадцать, не больше, но мне показался прямо-таки бесконечным. Переезд стоял посреди поля, где росло всего несколько маленьких деревьев, поэтому мне были хорошо видны надписи на вагончиках. Мы стояли так близко к железной дороге, что, казалось, вот-вот встретимся взглядами и с циркачами, и с их четвероногими подопечными.

Но Старик не собирался этого допускать.

— Сдай назад, — приказал он.

Я съехал с дороги и притормозил у маленькой рощицы. А уже через секунду мимо нас проехали две машины: «олдсмобиль» — седан с номерами Нью-Джерси и побитый «шевроле». Сперва их пассажиры с интересом оглядели нас, а потом, когда машины вплотную приблизились к шлагбауму, стали ждать циркачей. Поезд уже подъезжал к переезду — со свистом и громким гудением. ПЕРЕДВИЖНОЙ ЦИРК БОУЛЗА И УОТЕРСА — значилось на роскошном пульмановском вагоне. Следом тянулся вагон с цирковым органом, а потом — со львом в причудливой клетке. Далее ехали слоны и лошади — целое стадо. А вот жирафов — ни одного. В те времена не каждый на этом континенте мог похвастаться тем, что видел этих африканских красавцев вживую. Модные зоопарки на Восточном побережье из кожи вон лезли, чтобы заполучить их себе, но в тех краях было слишком уж холодно, и жирафы быстро погибали. Цирки тоже старались прибрать их к рукам, но и путешествия давались жирафам нелегко, поэтому они гибли еще быстрее. И пускай я понимал, что существа эти — особенные, но не догадывался, до какой степени, и уж точно не знал, что за ними охотятся все. И мне предстояло сполна в этом убедиться.

Жирафы высунулись в окна, с любопытством поглядывая на шумный поезд, а Старик был весь на взводе. Он распахнул дверцу тягача и выскочил наружу с криком:

— Помоги их спрятать! Неприятности нам ни к чему!

Его интонация мне совсем не понравилась, тем более что прятать длинношеих было уже поздно: поезд вовсю несся мимо.

И ровно в эту минуту появился «паккард».

Он мелькнул мимо зеленой стрелой, пока я взбирался по стенке вагончика. Резко притормозил позади других машин, стоявших у переезда. А потом наружу, тряхнув огненными кудрями, выбралась Рыжик с камерой в руках. Она щелкнула поезд, машины, а потом повернулась к нам. Но стоило ей заметить в объектив меня, как ее охватило такое изумление, что она даже камеру опустила, чтобы получше разглядеть. А я, в свою очередь, во все глаза глядел на нее.

— Малец, поскорее! — поторопил меня Старик.

Тем временем из «шевроле» вышел незнакомец и поспешил к нам.

— Бог ты мой, неужто и впрямь жирафы?! Вы с цирком путешествуете, да?

Я ему не ответил: был слишком уж занят попытками закрыть окно, в которое так и норовила высунуть свою большущую голову Красавица. А когда у меня в очередной раз ничего не вышло, я в отчаянии вскинул руки и оглянулся на Старика, ожвдая, что сейчас тот осыплет меня бранью. Но ему было не до меня — он до того пристально всматривался в отдаляющийся поезд, что я испугался, как бы ему глаза кровью не залило.

К нам присоединилась семейка из «оддсмобиля».

— А я вас знаю! — закудахтала мамочка, подбежав к нам со своими детками. — Читала о вас в газете! Смотрите, мои хорошие! Это жирафы! Они выжили в урагане и теперь едут в Калифорнию! А там будут жить в зоопарке, под присмотром Белль Бенчли! Мы с вами видели ее в новостях, помните? — все не унималась она.

Старик не обратил на нее внимания. Оно было приковано к маленькому красному кабузу[18] и висевшей на нем афише:

Когда поезд уже почти скрылся за поворотом, из задней двери этого самого кабуза вышел рослый толстяк и уставился на нас. Пристально.

Старик шепотом выругался.

Шлагбаум наконец поднялся, но зеваки не спешили нас отпускать, так что нам пришлось объехать очередь из машин. Пока жирафы, высунув головы, тянули длинные шеи к толпе, мы пересекли рельсы и исчезли за тем же поворотом. Я следил за Рыжиком в зеркало заднего вида, пока она не скрылась из глаз. Уж не знаю, заметил ли ее Старик. Его ум был занят цирковым поездом.

Когда дорога ушла в сторону от рельсов, Старик объявил:

— Остановимся на ночевку прямо сейчас, а в Вашингтон поедем завтра.

Еще одно странное решение, учитывая, что до захода солнца у нас был еще целый час. Впрочем, спорить я с ним не стал, помня о том, что в Вашингтоне он собирается со мной распрощаться — а значит, надо выгадать время, чтобы его переубедить.

А где-то через милю мы подъехали к небольшой автостоянке «Раундов двор». Обстановка тут была скромная: четыре ветхих домика да плетеные кресла, расставленные кругом у костра. На улицу тут же вышла пышнотелая женщина с седыми волосами, убранными в пучок, вместе с двумя взрослыми дочерьми — поглазеть на жирафов. По пути все трое вытирали руки о фартуки.

Автостоянка была семейным предприятием — это сразу бросалось в глаза. У дороги стоял небольшой семейный домик, обшитый вагонкой, — административное здание, а рядом маленькое кафе, если так вообще можно назвать единственный стол в окружении шести стульев. Мать семейства указала на дальний домик у симпатичной рощицы — именно там, как ей показалось, нам будет удобнее всего разместиться.

Обустроились мы быстро. Только успели управиться с жирафами — не обошлось без ляганий, подкупа луком, поедания листьев, — как три женщины уже принесли нам пирогов с мясом, картошки и кокосовых пирожных. Манеры Старика меня прямо-таки потрясли. Я-то думал, что он человек грубый и толстокожий и даже гордится этим. Но слышали бы вы, как он любезничал с теми женщинами! «О, миссис Раунд, не стоило так беспокоиться!» да «От души благодарю вас, дамы». Просто само очарование.

А когда они ушли, Старик, заметив мой озадаченный взгляд, кивнул на домик:

— Иди поспи первым, а я подежурю.

— Попозже, — сказал я, не желая признаваться, что вообще не сплю.

— Ладно, я скоро тебя подменю, — пообещал он. Я сунул руки в карманы и задумался, что мне делать дальше. Старик кивнул на костер. — Иди посиди в кресле. Оттуда хорошо видно жирафов.

Так я и поступил.

Уже спустилась ночь. На стоянке была припаркована всего одна машина. Какая — я разглядеть не смог: мрак рассеивался только бледным светом костерка. Я прищурился, вглядываясь в машину, и подскочил от неожиданности. Это был «паккард»! И чем напряженнее я в него всматривался, тем сильнее он зеленел!

Я подвинул кресло так, чтобы было видно и машину, и жирафов, и стал ждать. Разгладил новый костюм, попытался принять позу, подобающую не оборванцу, каким я был, а беззаботному водителю тягача, и стал смотреть, как одна за другой загораются звездочки. Когда надо мной засиял Большой Ковш, дверь маленького домика неподалеку распахнулась и на улицу вышла она.

— Шкет, это и впрямь ты?! — воскликнула Рыжик, подойдя поближе. — Можно присоединиться? — спросила она и села рядом.

В отсветах костра ее волосы стали еще ярче — казалось, они вот-вот запылают. Вблизи я разглядел, что вся ее кожа усыпана веснушками — яркими и крупными, — ирландки привыкли прятать такие под толстым слоем штукатурки. Но только не Рыжик. А еще я понял, что она немногим старше меня, пускай и носит щегольские наряды. Ей было лет девятнадцать-двадцать, но она казалась взрослее — на свою беду и, так уж вышло, на мою тоже.

— Ты и впрямь везешь жирафов?! Невероятно! — воскликнула она. — А другой водитель что, выбыл?

Я кивнул.

— Я сама не ахти как вожу машину. Только начала. Горожанка, что с меня взять. А ты, наверное, первоклассный шофер!

Я улыбнулся, расправив плечи. Если не заговорю сейчас, она решит, что я немой. Прочистив горло, я наконец выдавил из себя, пожалуй чересчур громко:

— Так ты следила за нами?

— Ты не против, надеюсь?

Я покачал головой.

Рыжик посмотрела на вагончик. Незадолго до этого я поднял его крышу, и теперь жирафы, высунувшись в просвет, объедали веточки.

Она широко улыбнулась:

— Жирафы! Нет, ты представляешь!

Я пожал плечами — на этот раз с бравадой, точно это был сущий пустяк.

— Да ладно тебе, обычные звери.

— «Обычные звери»! — воскликнула она и уставилась на меня так, будто у меня отросла вторая голова. — Если это — обычные звери, то Эмпайр-стейт-билдинг — просто домик! — Ее взгляд скользнул по моей шее и остановился на родимом пятне размером с призовой томат. А увидев, что от меня это не укрылось, показала и свою пятно на запястье — формой оно напоминало птичку. — Говорят, что родимые пятна приносят удачу.

— Ну уж не знаю… — отозвался я.

Дома мне твердили, что это отметка дьявола, но я не собирался об этом рассказывать.

— Мне ты точно удачу приносишь, — продолжила Рыжик. — И еще какую! — Повисла неловкая пауза. Мы понаблюдали за жирафами, а потом она, не глядя на меня, спросила: — А за что ты ударил Лайонеля?

Я напряженно вытянулся.

— Он схватил тебя за руку.

— Знаешь ли, я и сама могу о себе позаботиться! — воскликнула она.

Но ее лицо смягчилось — настолько, что я даже подумал — поверил, — что ей мой поступок понравился.

Тут жирафы начали пережевывать жвачку и опустили головы, скрывшись из виду.

— Ой… как жаль! — погрустнела Рыжик. — А можно мне еще на них поглядеть? Или уже поздно?

Пришел мой звездный час. Как-никак Старик днями напролет подпускал к жирафам публику, разве не так? Да и потом, я же читал список в ее блокноте. Она мечтала прикоснуться к жирафам, и в моих силах было сделать так, чтобы ее мечта сбылась.

Меня охватили сомнения, но ее лицо — прекрасное, точно роза, — было так близко, что я не мог сопротивляться.

Прислушиваясь к стариковскому храпу, я повел Рыжика к вагончику, стараясь держаться в тени. А потом полез по стене наверх. Но стоило мне подняться на подножку, как жирафы высунулись из окошек, и Рыжик ахнула — век бы слушать этот чарующий вздох. Я спрыгнул, чтобы помочь ей подняться, но это оказалось ни к чему. Она сбросила свои двухцветные туфли — одна оказалась на подножке, вторая застряла в колесе — и потянулась к жирафам. Пока она знакомилась с ними, вытягивая ножки то в одну сторону, то в другую, я не мог отвести глаз от брюк. И она это заметила, как заметил я ее пристальное внимание к моему родимому пятнышку.

— Что такое? — спросила Рыжик.

Я почувствовал, как запылали щеки.

— Впервые вижу девушку в брюках.

Рыжик рассмеялась.

— Еще не раз увидишь! Уж поверь мне на слово! — сказала она.

А потом проворно, точно кошка, взобралась по стенке вагончика, села на перекладину между двумя загонами, в которых путешествовали жирафы, и улыбнулась мне, будто бы спрашивая: «Ну а ты чего ждешь?»

Я резко обернулся и поглядел на домик, где спал Старик. Его раскатистый храп нисколько не утих, так что я, собравшись с духом, вскарабкался следом за Рыжиком, а потом уселся на перекладину лицом к ней. Жирафы всунули головы в окошки и окружили нас, тычась мордами в наши колени. Красавица так старательно обнюхивала меня в поисках лука, что едва не уронила — мне даже пришлось схватиться за ее большую голову, чтобы не рухнуть вниз. А Рыжик тем временем потрогала один из рожек Дикаря и даже прошла боевое крещение жирафьей слюной. Любая девушка после такого завизжала бы и попросила спустить ее вниз.

Но только не Рыжик.

Она снова рассмеялась, одной рукой вытерла лицо и шелковую рубашку, а другой легонько похлопала Дикаря по массивной челюсти, а потом ее хлопки сменились ласковыми поглаживаниями. Девушку переполнял восторг.

— Ничего себе, я глажу живого жирафа! — Рыжик вздохнула так мечтательно, что я испугался, как бы она сейчас не воспарила в небеса. — Даже смотреть на них такое счастье! Словно сама в Африке оказалась! Будто увидела своими глазами все чудеса этого мира, которые ждут не дождутся, когда их заметят! — сказала она, глядя на меня с такой безграничной, бьющей через край радостью, что мне даже показалось, что сейчас она меня поцелует!

И хотя я не одну ночь провел у депо в мечтах о поцелуях с Рыжиком Августой, тогда я испугался не на шутку. Не выбери Красавица ровно этот момент, чтобы боднуть меня сбоку, я бы наверняка узнал, каково это. Но не случилось: Рыжик направила всю свою нежность на Дикаря, а ее легкие поглаживания стали еще ласковее.

— Трудно поверить, что они и впрямь существуют, правда?

Глядя на то, как она голубит Дикаря, трудно было не потерять голову. Я судорожно искал, за что бы уцепиться, что бы такое сказать, чтобы отвлечься, и вдруг услышал, как сам же и повторил одно из предостережений Старика:

— Осторожно, они ведь даже не понимают, какие огромные…

Дикарь блаженно облизывался, пока Рыжик его ласкала.

— Они же совсем безобидные, разве не так?

В эту секунду Красавица снова боднула меня своей большой головой.

— Они могут льву череп раскроить одним ударом копыта, — сказал я и, простонав от боли, покрепче вцепился в перекладину.

Рыжик примолкла.

— А ты видел, как они лягаются? — наконец спросила она.

— Ой, еще как! — Я многозначительно кивнул на Красавицу, которая тщательно обнюхала все мои карманы. — Знаешь, как она Старика отмутузила! Не так сильно, чтобы он концы отдал, но все же!

— Так она дамочка с характером! Хорошая девочка. — Рыжик потянулась к Красавице и погладила ее. А потом снова посмотрела на Дикаря. — А это, я погляжу, истинный джентльмен!

В ответ он ткнулся мордой ей в промежность. От неожиданности Рыжик аж подскочила, а я едва не стукнул наглеца. Он поднял взгляд, преисполненный жирафьей невинности, и Рыжик снова расхохоталась.

— Джентльмен, но плутоватый! Отличное сочетание! — И она снова принялась с благоговением гладить пятнышко в форме бриллианта на его челюсти, будто не веря, что оно настоящее. Ее голос стал тише, мечтательнее: — А ты знаешь, что жирафов уже возили через всю страну? Примерно сто лет назад правитель Египта отправил одного королю Франции. Сперва тот жираф плыл на лодке, а потом прошел пять сотен миль до самого Парижа. Представляешь? — спросила она еще нежнее и проникновеннее. — Вся страна просто обезумела: женщины стали носить высокие прически «в жирафьем стиле», а мужчины — шляпы под стать. Поговаривают, что на улицы города вышла стотысячная толпа: люди с благоговением смотрели, как королевская кавалерия ведет диковинного зверя во дворец. — Она провела рукой по жирафьей шее, и Дикарь вздрогнул от наслаждения. — А за сотни лет до этого египетский султан отправил жирафа во Флоренцию. Этот сюжет можно увидеть на многих фресках и полотнах, развешанных на городских площадях и в садах. В честь этого события даже назвали созвездие! — Она поглядела на звезды. — Говорят, его можно увидеть на севере Мексики. Может, мы его и в пустыне разглядим… — Тут она снова вздохнула, но так тихо, что я почти пропустил этот вздох, а мне очень, очень не хотелось упускать даже его.

Дикарь снова начал гонять во рту свою жвачку, а Красавица, оставив тщетные поиски лука и обслюнявив мне новый костюм, последовала его примеру.

— А ты, я смотрю, много знаешь про жирафов, — сказал я Рыжику, вытирая перепачканную одежду.

А когда поднял на нее взгляд, оторопел: она смотрела на жирафов точно так же, как в свое время Старик.

— Они полны того, чего я в жизни не делала и не видела — разве что в книжках. Кажется даже, что они спустились на Землю прямо с небес, из какой-нибудь космической дыры — их принес ураган и поставил прямо передо мной. Когда я увидела их впервые, сразу поняла, что надо делать. — С этими словами она в последний раз погладила обоих жирафов и соскочила на землю, не дожидаясь моей помощи.

Я спрыгнул следом. Рыжик стояла, прижав руки к сердцу, дыхание у нее сбилось, но она счастливо улыбалась мне.

— Это было… чудесно, — прошептала она. — Шкет, я так тебе… — Она сдавила меня в объятиях, таких крепких, что сломанное ребро, казалось, вонзилось в измученный позвоночник. А потом отпрянула — так быстро, точно объятия и ее саму удивили. — Прости… ты не представляешь, как это все для меня важно! Спасибо тебе большое, — проговорила она, стараясь поскорее прийти в себя.

А я вот приходить в себя не спешил — и еще ощущал болезненное тепло ее прикосновения, а также мысленно поблагодарил Старика за то, что заставил меня ополоснуться.

По пути к костру она опять вздохнула — последний раз. А потом посерьезнела, откинула кудри с лица, достала из кармана рубашки планшет для бумаг и спросила:

— А мистер Джонс знает, что я за вами слежу?

— Вряд ли.

— Пока ничего ему не рассказывай. Хочу сперва его впечатлить. Может, потом нас познакомишь, ладно?

— Хорошо. А откуда ты знаешь, как его зовут?

— Газеты только о нем и пишут. Все новости — сплошь о жирафах. — Рыжик отцепила от планшета газетную вырезку и протянула мне.

В отсветах костра я увидел, что это та же статья, которую я уже просматривал у нее в блокноте у карантинной станции: «Чудесное спасение жирафов посреди бури», авторства Лайонеля Абрахама Лёве, мистера Великого Репортера. Там же значилось и имя Старика — Райли Джонс.

— Оставь себе, — широко улыбаясь, предложила она. — Если что-то попало в газеты, то это уже исторический факт. Скоро и ты в историю войдешь!

Пока я прятал вырезку в карман новой рубашки, Рыжик аж подпрыгивала от воодушевления — так проворно, что непонятно было, каким чудом веснушки еще держатся на ней! Но для меня, семнадцатилетнего мальчишки, она в ту минуту была прекраснее любой кинозвезды! Почувствовав, что щеки вновь заливает краска, я отвел взгляд, боясь, что даже тени не скроют моего румянца, будь он неладен. Переступив с ноги на ногу, я тихонько велел себе успокоиться.

— Шкет, а расскажи свою историю, — попросила она.

Сделав вид, будто наблюдаю за огнем в костре, я пробормотал:

— Нет у меня никакой истории.

— Еще как есть! Она есть у каждого!

Я вскинул на нее глаза:

— А твоя какая?

Она мгновенно помрачнела. Перестала радостно прыгать. Натянуто улыбнулась. Я не мог взять в толк, откуда такая перемена.

— Грустные истории никому не нравятся, — проговорила она. — А у тебя наверняка ровно такая, как надо, уж меня-то не проведешь. Лицом ты похож на пострадавших от Пыльного ковша: я их фото видела. Ты оки, да? Расскажи, как сюда попал, и твоя история попадет в журнал «Лайф»!

Даже фермерские мальчишки знали, что такое журнал «Лайф» — листать его было почти то же самое, что смотреть телевизор, и на каждой блестящей страничке пестрели яркие, цветные фотографии со всего света. Одни только женские фото чего стоили!

— Так ты работаешь в журнале «Лайф»?

— Делаю фотоэссе, — пояснила она, изобразив ладонями фотокамеру. — «В эти дни, когда страну разоряет Депрессия, а на горизонте замаячила война в Европе, парочка жирафов, переживших ураган, дарит людям желанную радость по пути через всю страну в зоопарк Сан-Диего, где их ждет директриса, миссис Белль Бенчли». — Она дернула пальцем, точно нажала на кнопку фотоаппарата, чтобы сделать снимок. — Без фотографий эти слова мало что значат. Даже если случится Второе пришествие, в «Лайф» о нем писать не станут, пока не предоставят фото. Я хочу сделать фотоэссе и о Белль Бенчли, когда доберемся до места. Хочу стать новой Маргарет Бурк-Уайт!

— Кем-кем?

— Это первая женщина-фотограф, которая работала в «Лайф», — пояснила Рыжик. — Если читал журнал, то наверняка видел ее снимки. Как по мне, это величайший фотограф на Земле.

Мне вдруг сделалось стыдно за свое невежество — точно я, перемазанный конским навозом, осмелился подойти близко к морю, полному розовой воды. А заметив в полумраке очертания «паккарда», я только сильней расшатал свое положение. В те времена женщины не ездили по магистралям за рулем, да еще в одиночку. Ни одна на это не решалась. И точка. Вот почему я выпалил:

— А тебе не страшно одной на дороге?

Рыжик замерла, озадаченно глядя на меня.

— А почему ты спрашиваешь?

— Ну как, ты же девушка! — ляпнул я.

В глазах ее что-то вспыхнуло. Она сердито посмотрела на меня, и в этом взгляде читалось: «Ох, шкет, и ты туда же, да?»

Надо было извиниться, а я, залюбовавшись пламенем в ее зеленовато-карих глазах, снова зарделся. Изо всех сил стараясь утаить это, пробормотал: — Я к тому, что одной-то опасно.

Что с меня взять, пропащий человек — она быстро это поняла. Я видел, как пламя в ее глазах потихоньку угасает. Она покосилась на вагончик и снова мне улыбнулась, пускай и едва заметно.

— Ну теперь-то я не одна, правда? — А потом, вновь приняв вид деловой горожанки, вскинула подбородок и произнесла: — У меня к тебе деловое предложение. Я бы хотела, чтобы ты помог мне написать этот материал, а взамен отплачу, чем хочешь. — Она протянула мне руку. — Договорились?

Я пожал ее протянутую ладонь, а она ответила тем же. Хватка у нее была крепкая, прямо как у мужчины.

— Только чур без дураков, — уточнила она, не прерывая рукопожатия.

— Хорошо.

— Все строго по уговору.

— Ладно.

— Меня не надо ни защищать, ни спасать, — продолжала она.

— Понял, — кивнул я.

— Ну вот и договорились, — подытожила Рыжик, и мы наконец перестали трясти друг другу руки.

Но внутри у меня по-прежнему все дрожало. Мы стояли у гаснущего костерка, и я чувствовал, что с каждой секундой разлука неумолимо приближается.

— Меня зовут Вуди, — сказал я.

Фамилию называть не стал — испугался, что она меня на смех поднимет, как Старик.

— А я Августа.

— Авги? — уточнил я, вспомнив, как ее звал репортер.

— Меня так только один человек называет, когда хочет позлить, — ответила она и снова натянуто улыбнулась. А потом зашагала к своему домику. Кудри подпрыгивали у нее на плечах, точно были живыми, как и она сама. У меня защемило сердце. — Еще увидимся по дороге, Вуди, — крикнула она через плечо.

Мне очень хотелось сказать в ответ что-нибудь достойное Водителя Жирафов — ответить как-нибудь в духе Кларка Гейбла, но вместо этого я ляпнул:

— А фамилия у меня Никель.

Рыжик обернулась:

— Безопасной тебе дороги, Вуди Никель. Фамилия ни капельки ее не насмешила.

Я смотрел ей вслед, пока ее не поглотила тьма. Подбросил дров в костер и уселся в кресло, еще на пару часов погрузившись в грезы о девичьих брюках, модных журналах, Париже, старинных полотнах, жирафах, спускающихся с небес на землю. Время летело быстро. Мне даже показалось, что я опять слышу тихую песнь жирафов, как тогда, на карантинной станции. Но когда я подошел поближе, чтобы послушать, уловил только вой ветра в ветвях и снова вернулся к огню и нескончаемым мыслям.

Старик вынырнул из мрака, когда огонь почти погас, а звезды стали бледнеть.

— Тебе пора поспать, малец. Только крышу сперва опусти, — сказал он, расшевеливая угли, чтобы вернуть пламя к жизни.

Лежа на кровати в гостевом домике у автостоянки, все еще чувствуя саднящими ребрами тепло Рыжика, я мысленно снова вернулся к заброшенному депо и стал грезить о нашем поцелуе — самом сладком из всех, о каких я только мечтал. Казалось бы, с такими мыслями не до сна, но я быстро уснул — впервые с той самой ночи, которую провел в вагончике на карантинной станции. Мне приснилось, что я иду по Франции и веду под уздцы Красавицу, как когда-то свою кобылку, а потом…

«Баю-бай/Засыпай/спи скорей, малыш».

«Утром все лошадки/будут твои, коль поспишь».

«Малыш, с кем это ты разговариваешь?» Смотрят карие глаза…

«Вуди Никель, а ну рассказывай, что произошло! Сейчас же!»

Воспоминания спаяны с вещами. Порой стоит только учуять, услышать или увидеть что-нибудь, и ты уже переносишься в другой конец страны, а то и мира, а может, даже в иное десятилетие, в тот момент, когда тебя целует большеглазая красотка или дает тумака захмелевший товарищ. И над этим у тебя нет никакой власти. Стоит мне только увидеть пыль во время уборки в моей палате, я вспоминаю, как глядел на коричневую бурю давным-давно, еще в Техасе. А когда смотрю на розовые пионы, я тут же мысленно переношусь во Францию времен Второй мировой, к свежей братской могиле.

А если услышу пронзительный вой старых полицейских машин, то живо вспоминаю, как сидел за рулем тягача на подъезде к Вашингтону и как меня едва не вывернуло от волнения.

За час до этого, когда мы готовили жирафов к отъезду с парковки, Старик ни словом не обмолвился о моем странном поведении ночью, и я был ему за это благодарен. Стоило нам выехать на трассу, как на обочинах стали один за другим попадаться таблички с указанием расстояния до Вашингтона. Когда мы проехали надпись: «ДО ВАШИНГТОНА 3 МИЛИ», впереди показался и сам город, посреди которого, точно стрела, возвышался обелиск — монумент Вашингтону. Но этого названия я тогда, конечно, не знал, а спросить Старика не решился. Ему и так было не по себе: он нервно вертел в руках свою федору, и я, даже не задавая вопросов, быстро догадался, в чем дело.

Шоссе расширилось на одну полосу, и теперь нас со всех сторон окружали автомобили. А тут еще мимо промчалась полицейская машина с включенной сиреной — так быстро, что я от неожиданности вывернул руль, а Старика швырнуло на приборную панель. Его шляпа упала на пол. Ругнувшись, он поднял ее, а в следующую секунду ударился о дверь, потому что жирафы не на шутку раскачали вагончик. Вцепившись в руль, я едва сдерживал тошноту, подступившую, стоило мне только осознать всю реальность того, на что я подписался: везти двух африканских гигантов по огромному городу, в котором пруд пруди машин!

Содержимое желудка уже подкатило к горлу, и я сглотнул, стараясь сосредоточить все силы на том, чтобы удержать вагончик в равновесии, пока мимо несся поток машин, а жирафы метались по своим загонам.

Старик положил шляпу на сиденье между нами, замер, а потом тоном, напоминавшим тот, которым он успокаивал жирафов, произнес:

— Тише-тише. Сбавь скорость. Потихоньку, полегоньку. Ни на что не обращай внимания.

Впереди я разглядел реку и дорожные знаки. Целую вереницу. На одном из них, стоявшем позади указателя на мост Фрэнсиса Скотта Ки, было написано:

Автомобильный поток становился все шире, но я по-прежнему ехал с пенсионерской скоростью — очень и очень медленно. Так медленно, что нас без труда нагнал местный полицейский на мотоцикле с ярко горящими фарами. Старик, нисколько не удивившись такому повороту событий, кивнул полицейскому, и тот поехал у нас в хвосте.

Мне хватило и пары секунд, чтобы понять, что Старик вот-вот велит повернуть в местный зоопарк. Я покосился на него, и он затараторил:

— Послушай меня. Выпускать жирафов из вагончика нельзя ни в коем случае, потому что, если они выйдут, вовсе не факт, что мы сможем завести их обратно, а для них это верная смерть. Жирафа нельзя заставить. Можно только попросить. Пускай ты им и полюбился, это вовсе ничего не значит: они могут и передумать. Это тебе не домашние питомцы и даже не техасские лошади. Это дикие звери, и надо уважать их за это. Понял?

Я закивал — так энергично, что аж зубы застучали. Так, значит, я все таки поеду в Калифорнию!

— Ну хорошо, — уступил Старик. — Довезешь нас до Мемфиса.

Я был уверен, что ослышался.

— До Калифорнии, — поправил я его.

— До Мемфиса, — заупрямился Старик. — Дорога туда легкая, домчим в два счета, водишь ты прилично, запас времени у нас есть. Сейчас время важнее всего, потому что кости у наших красавцев чертовски хрупкие. Стемнеет еще не скоро, так что эти часы надо использовать с умом. В Мемфисе есть еще один зоопарк, там-то я спокойно разыщу нового водителя, чтобы не тратить на это весь день, как пришлось бы в Вашингтоне, — пояснил он, когда впереди показался съезд с моста.

— Я вас и дальше могу довезти.

— Соглашайся, или давай распрощаемся, малец, — сказал Старик и кивнул на мост. — Решай.

И я согласился.

Старик снова посмотрел на дорогу.

— Что ж, славно. Не спеши. Полегоньку. Как ты это уже делал.

К нам подъехал второй полицейский — тоже на мотоцикле, с включенными фарами и сиреной. Старик вытянул руку вперед, точно полководец, указывающий войску, в какую сторону наступать, и поток машин вокруг нас замедлился еще сильнее. Когда мы пересекли весь город и выехали к его окраине, дорога снова сузилась до двух полос, а полицейские уехали обратно. Жирафы высунули головы и поглядели им вслед, а я все пытался сохранять спокойствие. Вскоре город остался далеко позади вместе со своим шумом и суетой, а я посмотрел в зеркало заднего вида, надеясь увидеть Рыжика и одновременно теряясь в догадках, что же сейчас случилось.

— Почему полиция не повезла нас в местный зоопарк?

— Я не просил их об этом.

Помолчав немного, я уточнил:

— А как они тогда о нас узнали?

— От Начальницы.

Я опять помолчал, обдумывая услышанное.

— Начальница — это миссис Бенчли?

— Именно.

— И что же, женщина возглавляет целый большой зоопарк?

— Все верно, — подтвердил Старик, высунув локоть в окно. — Выглядит как бабулька, одевается, как училка, бранится, как матрос, и все равно сумела очаровать этих высоколобых зазнаек-зоологов с их «блестящим образованием».

— А как она вообще попала на эту должность?

— Как я слышал, один джентльмен после Первой мировой решил переделать бродячий зверинец в зоопарк и обратился в гражданскую службу, чтобы ему подыскали бухгалтера — у него едва хватало денег на то, чтобы нанять смотрителя, а уж весь штат — тем более нет. Тут на сцену вышла миссис Бенчли и стала делать всё: от продажи билетов до ухода за животными. Так она со временем и выбилась в директрисы. Потом начала участвовать в радиопередачах, сниматься в познавательных фильмах и прославилась своими историями о зоопарке. Но, уж поверь мне на слово, некоторые истории в эфире не прозвучат никогда.

— Это какие же?

— К примеру, о том, как она вошла в вольер с бабуином-беглецом на руках.

— Так и было задумано?

— Да брось, она же не дурочка. Этот самый бабуин весил фунтов девяносто и раскидал всех мужиков по внутреннему дворику. Пробрался на территорию за обезьянником и давай веселиться: скакал то тут, то там, клетки с орущими обезьянами раскачивал. Когда я туда пришел, пятеро смотрителей криками и дубинками пытались его запугать, чтобы он снова вернулся к себе в вольер. Но чем ближе они подходили, тем сильнее бесился бабуин, — если ты никогда не видел разъяренных бабуинов, то и не знаешь, что такое ярость. Я был уверен, что сейчас он на нас кинется. А потом — ровно в это самое мгновение — показалась Начальница. Она услышала нас из своего кабинета, решила, что мы крыс гоняем, и пришла сказать, что мы распугиваем посетителей. Мы крикнули ей, чтобы скорее бежала, но не успела она ничего предпринять, как бабуин устремился к ней. — Старик покачал головой. — Скажу честно, я стал готовиться к худшему. Начальница и сама понимала, что находится в смертельной опасности. Бабуиновы челюсти легко могли перекусить ей шею. И что же она сделала? Не убежала. Не спряталась. А улыбнулась и… раскинула руки! А что бабуин? Он запрыгнул на нее и обнял, завывая, точно дитя малое.

— И что она сделала потом?

— А что тут еще сделаешь? Понесла бабуина обратно в вольер, а шестеро взрослых мужиков пялились ей вслед и диву давались. Мы ждали, что нам устроят взбучку, но Начальница так на нас разозлилась, что неделю с нами не разговаривала.

Старик рассказал еще несколько интересных случаев с участием Начальницы — например, как она ловила сбежавшую гремучую змею. Или ехала домой на трамвае с больным кенгуренком в корзинке.

Или отправляла блох на восток, какому-то владельцу блошиного цирка, пока на почте обо всем не прознали.

После этого он выложил мне еще несколько невероятных историй о жизни в зоопарке. Слушать его было одно удовольствие, но рассказы кончились, стоило нам подобраться к границе Виргинии.

— Нам вон туда, малец, — объявил Старик и кивнул на официального вида дорожный знак с надписью:

Мы наконец добрались до той самой «трансконтинентальной магистрали» — дороги на юг, о которой так много рассказывал Старик. Чем дальше мы продвигались по гладкому, ровному асфальту, тем острее я чувствовал, что мне и впрямь суждено добраться до Калифорнии. Если бы у меня была карта, я бы увидел, что это двухполосное шоссе изящной змейкой тянется до самого Сан-Диего через пустыню, точно символ счастливого завтра для всех, кто решил уехать дальше ближайшей хлопковой фабрики.

Но я бы обратил внимание на кое-что еще: Ли-Хайвей не вела на юг. Она сама по себе пролегала через юг. Я-то, человек, выросший в Техасе, привык думать, что юг — это Луизиана, побережье Мексиканского залива и очертания границы с Мексикой. Но уже через сутки мне предстояло свернуть на запад и поехать по прямой, пересекая родной мой техасский север. Вряд ли я бы на это отважился — по причинам, о которых ни за что не сообщил бы Старику.

Тогда я и знать не знал, что остановка в Мемфисе могла бы стать моим спасением. Пока я крутил руль и вез нарядный вагончик со спасенными жирафами по ровной дороге, цепляясь за мечту о Калифорнии и веру в Господа Всемогущего и все Небесное Воинство, вставшее на мою сторону, я и помыслить не мог, чем рискую. А рисковал я не только парочкой изящных жирафьих шей. Но и своей собственной.

Вскоре мы начали набирать высо…

— Обедать пора, радость моя! — Снова Грязнуля вытащил меня из моей истории и вернул в палату.

— Вы меня на середине фразы прервали! — кричу я ему, бесцеремонно вошедшему в комнату.

— Но ведь уже время обедать, радость моя, самый долгожданный момент за весь день, а вы даже к завтраку не притронулись! Ай, как нехорошо!

— Хватит со мной разговаривать, будто я дите малое, недотепа вы эдакий! Уходите! Не видите, что ли: я занят!

Он хватается за ручки моего кресла. Опять.

— Ну же, поехали.

Жму на тормозные рычажки.

Он опять их поднимает.

А я снова жму. И тут карандаш выпадает из пальцев. Сердце… замирает в груди.

— Эй! — доносится откуда-то издалека голос Грязнули. — Эй! Черт побери! Вы что, умираете? Сейчас сбегаю за медсестрой!

Он выскакивает из комнаты, а сердце снова принимается за работу. Тук-тук-тук.

— Фух… — Я встревоженно потираю грудь, набираю побольше воздуха, оглядываюсь. Красавица за окном беззвучно шевелит своими одутловатыми губами. — Мне бы твоя помощь не помешала, знаешь ли, — говорю я, беру карандаш и стараюсь сосредоточиться, несмотря на тревогу.

И слышу тихое щелканье игральных костей для домино.

Я медленно оборачиваюсь. На кровати сидит Рози. Только моложе, чем я привык, а волосы у нее длиннее и ярче… и в них нет ни проблеска седины.

Моргаю.

Но она не исчезает.

— Игру и историю… — просит она. — А потом примете таблетки. Расскажите еще разок про старика Райли Джонса! Я ведь люблю мужчин с мрачными тайнами! Или о той ночи, когда спали в кабине с сами знаете кем! Нет, погодите. Лучше про горы! Вот от чего и впрямь дух захватывает! Еще с давних пор больше всего люблю этот рассказ.

А потом она исчезает.

— Ты тоже видела? — спрашиваю у Красавицы.

Та кивает массивной головой.

Тяжело вздыхаю.

— Ну и славно. А то я уже испугался, что мне привиделось, — говорю я и возвращаюсь к записям.

Впереди меня ждут горы.

Вскоре мы начали набирать высоту.

Я сразу почувствовал, что дорога пошла в гору: теперь приходилось сильнее давить на газ. Пускай Старик и заверил меня, что мы домчим до Мемфиса «в два счета», теперь я своими глазами разглядел горный хребет, отделявший нас от равнин Теннесси. Я никогда прежде не видел гор, а уж тем более не ездил по ним, а особенно с прицепом и двумя двухтонными жирафами в нем.

«Но зато в горах точно не встретить кукурузных полей», — сказал я себе.

Ближе к полудню, уже после остановки на обочине (в этот раз тоже не обошлось без поедания листиков, разминки шей, проверки ран, ляганий Красавицы) мы пересекли каменный мостик — когда-то через него переправлялся сам Джордж Вашингтон. А потом начался наш подъем. Такое было ни с чем не спутать. У маленького города под названием Торнтон-Гэп двухполосное шоссе сузилось, и мы обогнули первую гору, а потом еще и еще одну.

Приходилось то сбавлять скорость, то вновь увеличивать, то сбавлять опять. Меня бросало из жара в холод. Жирафы беспокойно метались по своему вагончику, и он раскачивался под их весом. Даже Старик и тот крепко вцепился в дверную ручку.

Потом стали появляться таблички.

— значилось на первой.

— прочел я на второй.

В других обстоятельствах я бы подумал, что «Скайлайн-Драйв» — это наверняка что-то очень красивое, что-то такое, что непременно надо увидеть. Но сейчас было не до того.

Потом появился третий знак:

Я воспрянул духом.

— Вот туда и поезжай, — одобрил Старик. — Я все разузнал. Сейчас дорога пойдет в гору, а потом снова выведет нас на шоссе, как и полагается.

Я обрадовался еще сильнее. Но радость померкла, стоило нам приблизиться еще к одному знаку — самому крупному из всех.

Посреди дороги, на пересечении Скайлайн-Драйв и Ли-Хайвей высилось заграждение с надписью «ОБЪЕЗД» и стрелкой, — огромной, как Даллас! — указывающей в сторону этой самой Скайлайн-Драйв.

— Что еще за… — пробормотал Старик.

Ярдов через пятьдесят нас ждал огромный туннель длиной чуть ли не с футбольное поле — он проходил прямо сквозь горы! На табличке гордо значилось:

Я остановил машину. Старик выскочил, прошел мимо таблички, заглянул за поворот впереди. Увиденное заставило его ругнуться и сорвать с головы федору. Потом он поднял ее с земли, надвинул на самые брови и начал взволнованно расхаживать туда-сюда вдоль прицепа. Жирафы двигали головами из стороны в сторону, в такт его движению, а потом он вовсе остановился и поглядел назад — туда, откуда мы приехали. Видимо, подумывал о возвращении. Но если мы вернемся, это будет конец моего путешествия.

Потом снова забрался на пассажирское сиденье.

— Ограждения нет на огромном участке пути, — проворчал он. — Что-то его сбило: то ли камнепад, то ли авария. — Он поправил шляпу, потом повернулся ко мне: — Ты по горным дорогам вообще ездил когда-нибудь, а, малец? Только не ври мне.

Не хотелось лгать по-крупному, так что солгал я «по мелочи»:

— Совсем немножко.

Старик обвел взглядом объезд Скайлайн-Драйв и весь поник. Сорвал с головы шляпу, с чувством кинул ее на соседнее сиденье — верный признак того, что он уже устал думать.

— Видимо, надо отвезти жирафов обратно в Вашингтон и подождать, даже если придется выпустить их из вагончика. Правда, тогда мы потеряем несколько дней… а может, и того хуже… — Он повернулся ко мне и заглянул мне в глаза. — Сейчас самое время поделиться со мной своими соображениями, если они у тебя есть.

Старик колебался. Ему очень хотелось продолжить путь. Но он боялся, как бы мы не свалились со скалы. Мне оставалось только одно: заверить его, что я справлюсь. Но вместо этого я всмотрелся в туннель и спросил — к удивлению даже для самого себя:

— Надо будет его пересечь?

Он выдержал паузу — такую долгую, что мне стало не по себе.

— Мы пройдем, он высокий, — наконец сказал Старик. — Тут я тебе помогу. Самое страшное ждет дальше.

— Дальше?

— Подъемы, серпантин, взгорки. Придется основательно потрудиться, прежде чем дорога выровняется и мы снова вернемся на Ли.

— А до Ли далеко?

— Сейчас это не твоя забота, — сказал он.

Его тон мне совсем не понравился.

— Если решим двигаться вперед, повернуть назад уже не получится. И второго шанса не будет, — продолжал он. — А можно вернуться в Вашингтон — ничего в этом постыдного нет, я тебе все равно куплю билет до Нью-Йорка, как и обещал. У меня была возможность подождать опытного водителя, но мы вошли в такой славный темп, да и красавцы к тебе привыкли, так что я раздумал. Если что, вся ответственность на мне, — произнес он и добавил шепотом: — Я ее с себя не сниму и в случае, если мы рухнем к подножию горы. Но тогда нам точно уже не помогут.

Вот как он поставил вопрос. Выходило, что он либо поверил моим россказням о том, какой я славный водитель, либо чего-то недоговаривал, и я склонялся ко второй версии. Но в тот момент у меня на уме было только одно — Калифорния. Она ни на миг не шла из моей бунтарской головы еще с тех самых пор, как я оказался на пристани.

Я выпрямил спину и с дерзостью эгоистичного мальчишки, у которого за душой ничего, но зато впереди целая жизнь, брякнул:

— Я справлюсь.

— Дай бог, чтобы я об этом не пожалел, — пробормотал Старик и стиснул зубы. — Ладно. Вот как мы поступим. Медленно въедем в туннель. Так, чтобы наших пассажиров не трясло и чтоб они головой не ушиблись. Туннель длинный, и тебе наверняка захочется ехать вдоль самой стенки. Но ты ее толком и не увидишь, так что лучше следовать по желтой разметке посередине дороги, следить, чтобы колеса ехали прямо по ней. Если боишься, что не получится, лучше нам тогда сразу закрыть окошки, чтобы жирафы не высовывались. Вот только открыть мы их сможем не скоро, а это может выйти нам боком, и еще каким, если они начнут скакать. Потому что с той стороны пойдут уступ за уступом — их будет немало, прежде чем дорога выровняется. Все это время жирафы будут двигаться вслепую. Так что надо сразу решить, что мы будем делать с этим: запрем двухтонных великанов в вагончике, чтобы они слепо бились о стены, или откроем окна, чтобы они тоже видели, что их ждет, и помогали нам уравновешивать прицеп.

Я удивленно уставился на него, а потом обернулся к жирафам, чье волнение уже чувствовалось даже в кабине.

— Так что: открытые окна или закрытые? — настойчиво спросил он.

Я сунул руку в карман, чтобы нащупать кроличью лапку. Но она пропала… Я забыл ее в кармане старых брюк вместе с долларом, который дал мне Старик! Я едва не рассказал ему об этом, но вовремя прикусил язык. Лучше сразу спрыгнуть с горы, чем признаться ему в том, что я возлагаю ответственность за наше будущее на кроличью лапку. Так что сказал я только одно:

— Открытые.

— Ну и славно. Готов?

И вот, безо всякой помощи талисмана, я повез жирафов по Скайлайн-Драйв. На въезде в туннель я вздохнул полной грудью, опасаясь, что еще не скоро смогу вот так свободно дышать. Включил фары, и мы нырнули в эту черную дыру, в которой не было видно ни зги — только свет в самом конце. Неспешно и осторожно мы продвигались вперед по центральной разметке. Жирафы особо не бунтовали: темнота их даже успокоила. Но тут впереди показалась другая машина со своими собственными яркими фарами. Жирафы занервничали. Свет фар приближался, становясь все сильнее… а потом автомобиль с визгом пронесся мимо, и мы все выдохнули словно по команде.

Наконец мы выехали наружу, но даже толком не успели этому порадоваться. Как и предупреждал Старик, нас сразу же поджидал крутой поворот. Но, что самое страшное, ехали мы по внешней полосе, огороженной лишь низкими бревенчатыми перилами. Дальше был обрыв, а внизу — долина. Я вцепился в руль, борясь с желанием признаться, что я — наглый, глупый, бессовестный лжец и Старик напрасно мне доверился. Но было уже слишком поздно для признаний. Пути назад не существовало.

Я быстро усвоил, что такое серпантин — это когда дорога змеится вдоль горы, уходя то в одну сторону, то в другую. Я старался держаться посередине, не обращая внимания на маленькие кресты на обочине — я знал, что каждый из них стоит в память о человеке, который не смог преодолеть этот путь, и готов был спорить на что угодно: никто из них не вез в прицепе беспокойных жирафов. На каждом повороте прицеп качало. А все почему — да потому что, когда резко сворачиваешь, только и остается, что наклониться. Особенно если ты жираф и весишь немало. Чем сильнее они наклонялись, а я — налегал на педаль газа, тем отчетливее мне представлялось, как мы слетаем в пропасть, не вписавшись в какой-нибудь из поворотов, и последним, что я слышу в этой жизни, становятся сожаления Старика, доверившегося мне.

Я сбавил скорость. Судя по табличке у дороги, правительство рекомендовало автомобилистам ехать по серпантину со скоростью самое большее пятнадцать миль в час. У нас не набралось бы и десяти. Я судорожно переключал передачи, надеясь найти ту, на которой нам будет комфортнее всего, — и наконец у меня это получилось. Следующий участок серпантина мы преодолели легко, как по маслу, а дальше все пошло еще лучше. Я уже замечтался о похвалах, которыми меня осыплет Старик, когда мы спустимся на магистраль, но тут сзади послышался рев двигателя.

Не успел я отреагировать, как в зеркале заднего вида появилась машина… зеленый «паккард». До пятнадцати миль в час его скорость не дотягивала. Но десять она явно превосходила.

А спустя мгновение…

БАМ-М-М.

«Паккард» влетел в вагончик, и нас швырнуло вперед, а жирафов — в сторону долины, самую опасную из всех возможных. В зеркало у окошка Старика я видел их головы: они замерли над самым обрывом. Весь вагончик со скрипом накренился над бездной — еще чуть-чуть, и он полетел бы вниз.

— Стой! Стой! — закричал Старик.

Я ударил по тормозам. Жирафы слегка выпрямились, но недостаточно. Их бросило в панику. Вагончик затрясся над обрывом — от него машину отделяло одно лишь хиленькое ограждение.

Тем временем Рыжик распахнула дверь «паккарда» и хотела уже выскочить наружу.

— Хочешь нас всех угробить?! Оставайся в машине! — крикнул ей Старик, выталкивая меня из кабины. — Влезь по стенке и позови к себе жирафов, а я попробую выровнять тягач! — приказал он и прыгнул на мое место.

— А может, лучше вы…

— Скорее! Сам знаешь, она меня недолюбливает! Взберись со стороны горы и сделай так, чтобы они подошли к тебе! За поворотом есть съезд, мы почти на месте, но если не выровняем прицеп, то запросто можем и не добраться!

Впервые за все время я заметил на лице Старика страх, так что медлить не стал. Взобрался по стенке дрожащего вагончика со стороны горы и стал звать жирафов — увы, без единой луковицы в кармане. Размахивая свободной рукой, я испробовал все известные мне способы подозвать животных — от «цып-цып-цып» до щелканья языком, каким зовут лошадей, а Старик тем временем дал полный газ. Но вагончик так и не выпрямился, а жирафы не успокоились. В их огромных глазах читался ужас, а тела так и норовили броситься наутек. Я попробовал подражать жирафьему наречию, которое так любил Старик, но голос у меня дрожал. Вагончик зашатался еще сильнее. Старик выжал педаль газа, а я едва не потерял равновесие и сильнее вцепился в край вагончика. Тот ужас, что полыхал в огромных карих глазах жирафов, передался и мне. Я уже не просто говорил с ними, а упрашивал, стенал, умолял — прошу, прошу, доверьтесь мне, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ИДИТЕ КО МНЕ, прошу!

— Идите ко мне!

И они пошли.

Вес сместился, и вагончик резко выпрямился, спасая нас от смертельного падения.

Если б я мог отцепиться от стенки, я принялся бы обнимать их огромные головы. Но мне оставалось только держаться крепче, пока Старик вез нас вперед, к очередному изгибу серпантина.

На живописной развилке, такой узкой, что тягач едва на ней уместился, Старик затормозил и спрыгнул с водительского сиденья, чтобы перевести дыхание. Я тоже соскочил на землю, но первым делом кинулся в кусты: мочевой пузырь так и распирало от перевозбуждения. Когда я справил дела и наконец застегнул тугие пуговицы на новых брюках, «паккард» нагнал нас. Машина поравнялась со мной, я поймал взгляд Рыжика, а потом она унеслась вперед.

— Поехали, — скомандовал Старик, уже усевшийся на пассажирское место. — Надо мне проверить, как там ее нога, но не здесь.

Я торопливо плюхнулся за руль и вывел тягач на дорогу. Путь еще не окончен. Мало того что нам опять предстояло ехать в гору, так еще и дождик зарядил.

— Между горными пиками есть небольшая база отдыха с парковкой. Два-три участка серпантина — и мы на месте…

Стараясь двигаться неспешно и осторожно по влажной от дождя дороге, я преодолел первый поворот, а потом и второй. Впереди показалась поляна. Но не успели мы к ней приблизиться, как по обеим сторонам дороги я разглядел целую ватагу ребят с лопатами. Заметив их, Старик саданул кулаком по щитку, да так громко, что я аж подпрыгнул. Его губы тронула улыбка.

— Бог ты мой, да это же ГКООС! Они по указке УПСР нам почти весь зоопарк отстроили! Ребята с лопатами состоят в Гражданском корпусе охраны окружающей среды, — пояснил он. — Именно они проводят в жизнь программу Рузвельта по борьбе с Великой депрессией, наравне с Управлением промышленно-строительными работами общественного назначения, привлекающим безработных к строительству различных объектов по всей стране.

Рабочие, которые были немногим старше меня, обкладывали дорогу, ведущую на парковку, камнями и бревнами, а еще одна группа подрезала ветки деревьям и разравнивала землю. Лопаты блестели в слабых лучах солнца, пробивавшихся на поляну сквозь облака. На этой части дороги движение ограничили из-за работ, но сигнальщик, казалось, позабыл о своих обязанностях, уввдев жирафов. А вскоре то же самое случилось и со всеми рабочими. Стоило им заметить наших пассажиров, как лопаты сразу замирали в воздухе, одна за другой, точно по волшебству. Работники толкали локтями соседей и шумно ахали.

Мы обогнули их и заехали на стоянку. Домики и деревянные столы для пикников тут были такими новыми, что в воздухе даже ощущался запах све-жесрубленного дерева. Жирафы высунули головы и начали старательно принюхиваться.

Я остановил тягач под раскидистым деревом неподалеку от базы отдыха. Дождь усилился, а тучи потемнели. Работники с лопатами зашагали в нашу сторону. Мы быстро проверили, что к чему. Я осмотрел вагончик, а Старик — рану на ноге Красавицы. Как по мне, мы еще легко отделались после такой безумной поездочки, но на губах Старика не было и тени улыбки.

Вагончик окружила плотная толпа рабочих. Лица у них были скуластые и смуглые, кто-то был одет в хаки, кто-то — в джинсы, кто-то и вовсе снял майку, некоторые были в шляпах, и каждый что-нибудь да держал в руках: лопату, кирку, молоток. Старик сделал мне знак поднять крышу вагончика, чтобы жирафы могли полакомиться листвой в тени деревьев на потеху зрителям. Я забрался наверх и оттуда увидел такое, что на миг позабыл о своем задании. У подножия горы раскинулась в лучах солнца долина Шенандоа. Такой густой, яркой зелени я не видывал за всю свою техасскую жизнь. Примерно так, пожалуй, представлял себе рай фермер, пострадавший от Пыльного ковша. Примерно так должна выглядеть в его мечтах Калифорния.

— Малец, крышу подними! — крикнул мне снизу Старик.

С трудом отведя взгляд от долины, я откинул крышу, но спрыгивать на землю не спешил, рассудив, что надо еще успокоить жирафов. Однако они обошлись и без моей помощи.

Несмотря на весь ужас, который нам пришлось пережить, — а может, и благодаря ему, — они уже вовсю глазели на зевак, очаровательно покачивая длинными шеями.

Толпа шумно поприветствовала диковинных зверей, а я заметил вспышку камеры. А потом разглядел и Рыжика. Она проворно выхватывала из сумки, висевшей у нее на плече, всё новые и новые одноразовые лампочки-вспышки, чтобы рассеять дождливый полумрак.

Щелк. Щелк. Щелк.

Заметив рыжеволосую красотку, толпа рабочих начала смыкаться вокруг нее все теснее и теснее, пока не подошла слишком уж близко — по моим меркам. Я соскочил на землю, растолкал ребят и встал напротив девушки, широко раскинув руки. Я был готов к недовольству толпы. Но вместо этого на меня накинулась Рыжик.

— Что ты вытворяешь? — прошипела она.

— Ты же сказала, тебе нужна моя помощь, — напомнил я.

Она уставилась на меня, и взгляду нее был почти такой же пламенный, как и цвет волос.

— Мы так не договаривались! Меня спасать не нужно!

— Ладно-ладно! — процедил я и отошел в сторону.

Толпа снова сомкнулась вокруг нее, да так быстро, что я даже потерял Рыжика из виду. Я уже подумывал снова всех растолкать — и пусть себе говорит, что хочет, — когда услышал вой сирены, а вскоре к нам подъехал полицейский штата на мотоцикле с кожаным кофром, прикрепленным к сиденью. На голове у него была шляпа — такие часто можно увидеть у конных полицейских, — а на ногах высокие сапоги. Полицейский притормозил у края толпы и спрыгнул на землю. Рабочие расступились, и он направился прямиком к Старику, даже не удостоив жирафов взглядом. А когда проходил мимо Рыжика, та отшатнулась — да что там, отошла в сторонку, что меня удивило. Одна только полицейская шляпа стоила того, чтобы ее сфотографировали.

Обменявшись с полицейским несколькими фразами, Старик сделал мне знак, что пора уезжать. Я оглянулся, высматривая Рыжика. В толпе я ее не нашел, но когда, повинуясь внезапному чувству, обернулся к дороге, то увидел промельк зеленого «паккарда», уезжавшего прочь.

Спустя несколько минут мы вернулись на Скайлайн-Драйв. Полицейский ехал следом, включив все фары, — не иначе по настоянию Старика. Еще несколько поворотов — и мы выехали из дождевой полосы; я задышал легче, хотя так и не пришел в себя после всего пережитого. Мы спустились в долину и попрощались с горами близ городка Лурей. Там же полицейский, дружелюбно помахав нам, развернулся и уехал восвояси по Скайлайн-Драйв.

Мы сделали остановку у первого же придорожного магазинчика — обшитого вагонкой домика с крохотной бензоколонкой с единственным насосом. Напротив домика стоял какой-то тип в поношенной одежде и широкополой шляпе, сплетенной из тонких веточек с листиками, — видимо, из местных — и привязывал навьюченного мула. Пока я парковал рядышком массивный тягач с вагончиком, дверь магазина распахнулась. На улицу вышел мужчина с окладистой, как у Санта-Клауса, бородой и в комбинезоне — в жизни не видывал такой новехонькой, ярко-синей накрахмаленной одежды. А следом за ним показался белобрысый мальчишка в точно таком же наряде.

— Ну и дела! Чего только в наших краях не увидишь! — хлопнув себя по колену, воскликнул мужчина. — Всамделишные жирафы! У меня в магазине! — Он метнулся в дом и, выскочив с маленькой, как картонная коробочка, фотокамерой, сделал снимок диковинных гостей. — На стенку повешу, прямо посередке! — пообещал он и, приобняв Старика за плечи, повел его в дом.

Мальчишка тем временем пошел подливать нам бензина.

А я сел на подножку тягача и постарался успокоиться. В окошко я видел, как Старик сложил покупки на прилавке и потянулся за бумажником, но продавец жестом его остановил. Потом Старик пожал бородачу руку, что-то быстро написал на почтовой открытке и протянул ему. Зажав под мышками мешки с луком, он вышел наружу с газировкой в одной руке и пивом в другой.

— Держи лимонад, — сказал он. — Ты у нас за рулем. А я, к счастью, нет! — Он положил мешки и, плюхнувшись на подножку рядом со мной, сдвинул на затылок федору и пригубил пива.

Я же пока пить не решался — боялся, что Старик заметит, как у меня дрожат руки. Попытался отвлечь его разговором.

— Вы открытку отправили?

Он кивнул.

— А кому?

— Начальнице.

— Вы же не рассказываете ей о плохом?

— Нет, если можно этого избежать. — Он допил пиво, взял один из мешков, взобрался по лестнице на стенку вагончика и разделил лакомство между жирафами в знак примирения и благодарности.

Рассыпая угощение, он разговаривал с ними на своем излюбленном наречии. Пока наши пассажиры радостно хрустели луком, он спустился и внимательно осмотрел рану Красавицы, сунувшись в боковую дверпу, а потом подошел ко мне и сел рядом.

— Как нога, ничего? — спросил я.

Старик не ответил. Вместо этого он сказал:

— Прекрасная работа, малец, но все-таки зря я на это пошел, только давай без обид. Нельзя было такое от тебя требовать. Я просто не ожидал, что нам встретится объезд, да еще такой, черт бы его побрал… И все же, поверни мы назад… — Он осекся и немного помолчал. — Но теперь-то я уж точно разыщу в Мемфисе опытного шофера на остаток пути.

Хоть меня и била дрожь, в ту секунду я готов был шумно ему возразить. Это ведь не из-за меня мы едва не упали в пропасть, а из-за Рыжика и ее «паккарда». До того, как она в нас влетела, я прекрасно справлялся! Но потом я подумал, что, когда ты оказываешься на волоске от падения в бездну, запоминается лишь страх и ничего больше, и Старик тут не исключение.

«Может, он еще передумает», — сказал я себе, глядя, как хозяин мула выходит из магазинчика.

Я глубоко вздохнул: «В конце-то концов, что может быть хуже падения с горы, которого мы чудом избежали?»

И тут, будто в ответ на сомнительные размышления юного дурачка, мужчина в обносках взвыл:

— А ну верни шляпу!

Кричал он Красавице. Ее длинная шея, почти полностью высунувшаяся в окно, двигалась непривычно дергано и нервно, а из горла доносились звуки, которые я и по сей день вспоминаю с леденящим душу ужасом. Красавица задыхалась.

Шляпа застряла у нее в горле.

Старик мигом вскочил, а владелец магазинчика выбежал на улицу.

— Финеас, будь ты проклят, она приняла твою шляпу за дерево!

Я тоже вскочил и бессильно уставился на шею, которая дергалась туда-сюда. Я не мог поверить своим глазам. Красавица боролась с удушьем, судорожно извивалась, не в силах всунуть голову обратно в вагончик и выпрямиться.

Схватив шланг с водой, протянутый к бензоколонке, Старик открыл его на полную мощь, быстро влез на стенку вагончика со стороны Красавицы и попытался направить струю ей в горло.

— Держи шланг! — крикнул он.

Я схватил его, а Старик сунул его конец бедолаге в рот. Вода текла из шланга бурливой рекой, наполнив огромный жирафий желудок, а потом мощной струей, точно гейзер, забила обратно, вымыв наружу шляпу. Красавица шумно чихнула и продолжила жевать свою жвачку.

Типчик в обносках схватил свой обслюнявленный головной убор и зашагал к мулу.

Старик слез на землю, владелец магазина выключил воду.

Я насквозь вымок и никак не мог восстановить дыхание. Все еще сжимая в руках шланг, я опустился на подножку.

— Фуф! — воскликнул бородач, обводя взглядом поле битвы. — А я уж испугался, что вода шляпу не вымоет, а только дальше загонит! Как так вообще?

Старик плюхнулся рядом со мной, глубоко вздохнул и снова поднялся на ноги. Я последовал его примеру, решив, что мы уже отправляемся. Но нет: он зашагал к магазину.

— Подготовь пока наших красавцев, — пробормотал он. — Мне надо еще пива.

А уже через несколько миль мы снова выехали на Ли-Хайвей. Целый час за окнами мелькали такие красоты — с одной стороны лес, а с другой изумрудно-зеленые долины, — что я даже посетовал на упавшее настроение, которое мешало как следует ими насладиться. Меня по-прежнему трясло, так что когда Старик велел свернуть на автостоянку с бревенчатыми гостевыми домиками, приткнувшуюся на опушке у магистрали, я был даже рад.

Судя по всему, других постояльцев сейчас не было, и после уже ставших привычными восторгов управляющего мы стали осматривать жирафов. Только на этот раз все было по-другому. Старик разглядывал рану на ноге Красавицы куда дольше, чем у магазина, и я наконец понял почему. Повязка на лодыжке была бурой и влажной. Тряска по серпантину растревожила рану, и та начала кровоточить.

— Принеси лук, — устало попросил Старик, а сам достал из кабины черный чемоданчик — подарок ветеринара.

Я встал у боковой лестницы и принялся кормить Красавицу через окошко. Сперва есть она не хотела. Потом взяла луковицу, но только одну. Но я все равно упрямо предлагал ей лакомство, пока Старик осторожно разматывал повязку и втирал в кровоточащую рану снадобье из склянки, а потом вновь накладывал повязку. На этот раз Красавица не стала ему мешать. Тут-то я и понял, чего не сказал мне Старик на подъезде к тому туннелю. В действительности рана была куда серьезнее, чем он раньше меня уверял.

Спрятав чемоданчик за сиденье, Старик сдвинул шляпу на затылок и рассеянно посмотрел на заходящее солнце.

— Доделаешь тут все, малец, ладно? — пробормотал он и, не проронив больше ни слова, зашагал к домику.

Я забрался по боковой лесенке и откинул крышу вагончика. Вид жирафов, спокойно стоящих в своих загончиках, должен был бы меня успокоить. Но когда они устремились ко мне, как тогда, в горах, я снова перенесся в те страшные минуты…

Я на серпантине… Рыжик врезается в нас, жирафов швыряет в сторону обрыва… Я вишу на стенке вагончика и прошу-умоляю-заклинаю этих великанов, чтобы они меня услышали… чтобы доверились мне…

Чтобы подошли…

Отдалились от бездны…

И хотя я крепко держался за стенку припаркованного вагончика и никакая опасность мне не угрожала, ноги у меня дрожали, — как ни крути, когда ты чудом избегаешь смертельного падения с горы, осознание произошедшего потрясает до глубины души. Я заставил себя дышать глубже и вскоре смог разжать хватку. Но вместо того, чтобы слезть на землю, я взобрался наверх. Мне нужны были воздух, небо, компания, пускай я и не мог в этом признаться. Я уселся на перекладине — совсем как накануне, вместе с Рыжиком. Только в этот раз жирафы не бодали меня, требуя лука, а подошли ко мне почти вплотную, как подходили друг к дружке в ту первую ночь на карантинной станции. Они окружили меня, и рядом с такими гигантами впору было бы перепугаться, ощутить себя крошечным, но нет: их внушительное присутствие подарило и мне чувство уверенности, спокойствия, желанной безопасности — трудно было описать это ощущение, но еще труднее оказалось ему противостоять.

И я не стал. Меня переполнила такая нежность к этим созданиям, что я не смог ее сдерживать.

«Это же просто животные, — проворчал папин голос у меня в голове, — а ты уже не дите малое».

«Но они же подошли ко мне тогда, в горах! — подумал я. Эта мысль не давала покоя. — Они же подошли! И мы выжили!»

Ночка выдалась лунная, и луна сияла так ярко, что было светло как днем! Жирафы потянулись к веточкам, а я стал наблюдать и слушать, как они сперва пережевывают листочки, все медленнее и медленнее, а потом переключаются на жвачку. Я разлегся на перекладине, разделявшей их загончики. Окружающее убаюкивало меня: и безмятежные великаны, и притихший лес, и свет огромной желтой луны, видневшейся сквозь ветки. Я так долго любовался этой самой луной и до того проникся окружающим умиротворением, что, к своему стыду и удивлению, задремал.

Следующее, что я помню, — как подскочил во тьме от громкого треска: жирафы лягались так сильно, что могли бы проломить вагончик. Почуяв какую-то угрозу, они решили, что надо себя защитить.

Собравшись с духом, я выглянул наружу. Внизу бродил медведь. Он обнюхал колеса вагончика, а потом встал на задние лапы, а передними наотмашь ударил по стенке пульмана.

Жирафы точно обезумели. Красавица так за-брыкалась, что я испугался, как бы она не пробила дыру в деревянной обшивке, но медведь даже не вздрогнул. Я всмотрелся в темноту, выискивая, чем бы его отогнать; подумал и о том, что надо бы спрыгнуть вниз — вдруг это его напугает. Но, учитывая, что это была первая в моей жизни встреча с медведем, я все никак не мог решиться. И когда я уже собрался завопить во все горло, чтобы нагнать на пушистого дьявола ужаса, пока жирафы ничего не переломали, я увидел вспышку — и глаза заволокло белой пеленой.

На пару мгновений я ослеп — да и медведь, видать, тоже. Услышав, какой уносится прочь, врезаясь в мусорные баки, я покрепче схватился за стенку вагончика, чтобы не упасть. А когда зрение восстановилось, в лунном свете я увидел Рыжика: она открутила лампочку от фотоаппарата — та тихонечко скрипнула, — а потом несколько раз подбросила ее на ладони, чтобы та остыла. Можно было подумать, что девушка пришла прямиком с чаепития.

Все еще часто моргая, я спрыгнул на землю, чтобы проверить, сильно ли пострадал вагончик. И верно: вдоль стенки пробежала длинная трещина. То-то Старик обрадуется. Я снова взобрался на перекладину, чтобы только не пересекаться с Рыжиком.

— Она пыталась пнуть медведя прямо сквозь стенку! — шумно прошептала девушка. — Они вообще целы?

Я промолчал, а жирафы вновь подошли ко мне.

— Мне очень жаль, что я влетела в вас на серпантине, — прошептала Рыжик чуть громче.

Тут-то меня и прорвало: я излил на нее всю свою ярость и страхи, накопившиеся за весь день.

— Из-за тебя мы чуть не разбились! — прошипел я. — С управлением я бы справился, если б не ты!

— Не кричи на меня! — прошептала она.

— А я и не кричу! — шепнул я в ответ.

Еще как кричишь! — возразила она тоже шепотом.

Мы с ней одновременно покосились на домик Старика.

Она вздохнула.

— Наверное, ты прав: я заслуживаю, чтобы на меня кричали, — сказала она еще тише прежнего. — Мне очень, очень жаль, Вуди. Честное слово. Ты и жирафы… Вы были восхитительны. Можно мне тоже забраться?

Не дожидаясь ответа, она положила камеру и вскарабкалась на перекладину, сев ко мне лицом — в точности как накануне, только на этот раз я отодвинулся как можно дальше. Жирафы подошли к нам — так близко, что коснулись наших ног. Даже сквозь ткань брюк я почувствовал их тепло, его же наверняка чувствовала и Рыжик, и от мысли об этом ярость моя начала улетучиваться.

— Я задремал, — признался я неожиданно даже для самого себя. — Хотя обычно не сплю.

Рыжик нахмурилась.

— Что? Как же ты без сна?

Я не горел желанием рассказывать ей о своих кошмарах. И потому просто пожал плечами.

— А я вот люблю поспать! — призналась она. — Лучше, чем сон, только бодрствование! Если оно приятное!

Мы немного посидели в тишине, а потом Дикарь отступил назад на полшага, высматривая веточку, которую еще не успел объесть. Рыжик заерзала, и я решил, что она собралась спрыгнуть на землю.

Но вместо этого она опустила ноги в вагончик и соскочила вниз, прямо к Дикарю, с глухим стуком ударившись ногами об пол. Впрочем, мне показалось, что это меня ударили по голове — до того я был потрясен случившимся. Рыжик приземлилась на мягкий моховый настил и утонула в нем по колено. Копыта Дикаря оказались совсем рядом с ней, а до больной ноги Красавицы оставалось всего несколько дюймов. В голове моей — шумно, точно хлопушки, — загремели наставления Старика: «Они ведь даже не понимают, какие огромные… Могут тебя полюбить, как маму родную, а потом руку или ногу тебе сломать…»

— Погляди-ка, какая тут обивка на стенах, — прошептала Рыжик. — Да тут уютнее, чем у меня дома!

— Ты что творишь? — прошипел я.

— Мне хотелось узнать, каково им тут, — для моего эссе! Он бы не стал возражать, я знаю!

Дикарь переступил с ноги на ногу и отошел от Рыжика, а Красавица уже начала раскачивать головой — она так уже делала, прежде чем напасть на Старика. Кажется, Рыжика ждала та же участь. Я хотел ее предупредить, но слова застряли в горле. Рыжик потянулась к ней левой рукой и прикоснулась к тому самому пятнышку в форме сердечка на боку, которое я трогал на карантинной станции. А потом легонько тронула Дикаря правой и стала ласкать их обоих одновременно. Красавица перестала качать головой, а Дикарь аж задрожал от удовольствия.

— Однажды я непременно отправлюсь в Африку, — продолжала Рыжик, лаская и лаская зверей. — Этим-то все и закончится, вот увидишь! — Она посмотрела на меня. — Как бы мне выбраться отсюда… Ах вот что! — Она открыла боковую дверцу и без труда вышла наружу, улыбаясь так, точно только что гладила парочку щенят.

Я тоже слез и крепко запер за ней дверцу, борясь с желанием упросить ее никогда, никогда больше так не делать, вот только едва ли она нуждалась в моих наставлениях — после такого-то поразительного успеха.

— Вуди, а ты рассказал мистеру Джонсу обо мне после той аварии?

Я едва не пропустил ее вопрос мимо ушей.

— А? Нет.

— Ну и хорошо! Давай пока подождем со знакомством… учитывая все обстоятельства. Предпочту пока остаться в тени. — А потом она поцеловала меня в щеку — и тут я застыл как вкопанный, — схватила свою камеру и исчезла в домике.

Для пересменки было еще рановато, но всего через минуту Старик появился на крыльце домика. Поправив подтяжки, он сощурился от лунного света.

— Что-то проснулся и никак не могу уснуть. Как там наши красавцы, нормально? Я слышал какой-то шум.

— Медведь приходил, — сообщил я, закрывая спиной трещину на вагончике. — Но потом убежал.

— Медведь? — переспросил он и, достав пачку сигарет, уселся на подножку. — Он не вернется. Иди поспи. На рассвете разбужу.

По пути к домику я решил, что покажу ему трещину завтра, если он сам ее не заметит. А пока хватит с меня — денек и так выдался не из легких.

Стоило мне только зажмуриться, надеясь хоть немного поспать без кошмаров, как перед глазами вновь появился медведь, и я снова почувствовал тепло губ Рыжика. Невольно я задумался: а кто опаснее, медведь, жирафы или рыжая девушка в брюках и с камерой через плечо?

Первым, кого я увидел на рассвете, когда, натянув сапоги, сонно выбрел из домика, был Старик, осматривающий трещину в стенке, оставленную яростными копытами Красавицы.

Заметив меня, он вскинул руки со словами:

— Ну что, в путь.

В полумраке я разглядел на стоянке зеленый «паккард». Старик его не заметил. А когда мы отъезжали, я видел, как Рыжик наблюдает за нами в окошко своего домика.

Мы остановились у первого же придорожного магазинчика, чтобы подзаправить машину и прикупить еды. Пока я проверял, как там жирафы, и высматривал Рыжика, я нет-нет да и бросал взгляд на табличку «Вестерн Юнион», висевшую на магазинчике, и гадал, отправит ли Старик телеграмму в Мемфис о поиске нового водителя, как он обещал, или нет. С каждой секундой настроение мое делалось все мрачнее.

Я вернулся за руль.

А через минуту явился Старик и высыпал на сиденье между нами мешки с едой и газету. Помню, что, когда он вонзил зубы в свой бутерброд с салями, я бегло взглянул на газету. На первой полосе крупными — размером с кулак — буквами было написано:

Но я толком и не обратил внимания на этот заголовок. Все мысли мои были сплошь о телеграмме. Отправил он ее? Или нет?

Старик протянул мне бутерброд:

— Хочешь кусочек?

Я покачал головой.

Он снова откусил изрядный кусок, а пока я съезжал на дорогу, произнес с набитым ртом:

— Кстати, я отправил телеграмму, чтобы мне подыскали нового шофера.

Вот и ответ.

— Так что довези нас до места, и я куплю тебе билет на поезд. Поедешь, куда захочешь…

Но я не дал ему договорить. С губ сорвались слова, которые я репетировал в уме еще с того момента, как мы приехали в магазинчик в горах.

— Мы бы объехали горы без приключений, если бы не авария! У меня все получалось! Я могу довезти вас до Калифорнии, богом клянусь!

Старик усмехнулся.

— Ушки разуй, малец. Я же сказал: куплю тебе билет, куда только пожелаешь.

— Правда?

— Ты это заслужил, — ответил он, проглотив остатки бутерброда. — Можно даже до Калифорнии, раз уж тебе так туда хочется.

— Вы не шутите?

— Нет. Попадешь туда раньше нас.

Итак, меня ждала Калифорния. И уже очень скоро. План сработал. Оставалось только добраться до Мемфиса, а оттуда я поеду прямиком в край молока и меда. Искорка надежды во мне полыхнула ярким пламенем.

Следующие несколько миль пронеслись как в тумане. Сам удивляюсь и как я только умудрился не заехать в канаву — так взволновало меня заявление Старика. Я даже перестал оглядываться в поисках Рыжика. Сказать по правде, я почти ничего не помню о том участке пути. В себя я пришел, только когда мы уже оказались в Теннесси, граница которого пролегала по соседству со Смоки-Маунтинс — Дымными горами, самыми высокими из всех, что только попадались нам по пути.

Вскоре мы вошли в ритм, как и в самый первый день путешествия. Только для меня все было по-новому. Я уже не гнал на краденом мотоцикле, стараясь не отстать. Не просчитывал каждый свой следующий шаг. А просто ехал и ехал, преисполненный блаженства. Часы шли, а за окошком проносились стоянки с гостевыми домиками, красивыми, точно с картинки, и деревьями с густой листвой — настоящее лакомство для жирафов. Мы проехали лошадиную ферму, и по пастбищу, огороженному белым заборчиком, следом за нами побежало стадо лошадей; ветер развевал их хвосты и густые гривы. А в какой-то момент Дикарь даже лег. На следующей остановке я откинул крышу вагончика и увидел, что жираф снова распластался на полу, закинув на спину длинную шею вопреки всем законам анатомии.

Но на этот раз я не стал звать Старика, а наклонился пониже и шепнул:

— Эй!

Расправив шею, Дикарь, будто бы спрашивая «Что такое?», поднялся на ноги, величественный, словно принц жирафьего королевства. А потом вместе с Красавицей потянулся к веточкам очередного дерева… Меня накрыло волной знакомого, но горьковатого чувства.

Позже, когда мы снова пустились в путь, я посмотрел на жирафов в зеркало заднего вида: они высунули головы из окошек, подставив морды ветру… и странное чувство вернулось. Я заставил себя вновь устремить взгляд вперед и стал представлять себе, как поеду на поезде в Калифорнию, и искорка надежды снова ярко запылала.

Остаток утра прошел безмятежно. Под конец на дороге стали встречаться крохотные таблички с рекламой крема для бритья «Бёрма-шейв»:

Несколько часов мы мирно ехали по дороге по ту сторону Чаттануги, а потом подъехали к автозаправке компании «Тексако» и придорожному магазину, окруженному рощицей с весьма и весьма аппетитной листвой. Шины прекрасно справлялись с нагрузкой, в точности как Старик и надеялся. Как только работник в нарядной форме с логотипом «Тексако» — белой звездой в красном кружочке — поприветствовал жирафов и наполнил нам бак, я подкатил к деревьям, чтобы животные полакомились листочками, и забрался обратно в кабину. Вскоре из магазина вернулся Старик, он прикупил бутербродов с колбасой, газировки и свежую газету, которую бросил на сиденье между нами.

— крупными буквами значилось на первой полосе. Мой взгляд зацепила дата: 10 октября.

Завтра у меня день рождения.

Мне исполнится восемнадцать.

Но не успел я толком об этом поразмыслить, как к нам с громким воем сирен подкатила полицейская машина. Жирафы вздрогнули от испуга, а я, как и всегда, настороженно вытянулся.

— Ну на-а-адо же! — протянул толстобрюхий пожилой полицейский, выйдя из машины и подтянув штаны. — А я-то думал, над нами попросту подшутили! В разнарядке было сказано, что надо задержать девушку, которая на зеленом «паккарде» преследует прицеп, в котором едут африканские великаны! И вот они, тут как тут!

Я поморщился.

— В разнарядке? — переспросил Старик.

— Так точно. — Полицейский подошел к моему окошку и опустил ботинок на подножку. — И она прошла повсюду, от Нью-Йорка до нас. Я много таких документов читал на своем веку, но этот меня, прямо скажем, удивил. Там говорилось о сбежавшей жене, которая преследует жирафов на краденом авто.

— Сбежавшей жене? — переспросил Старик.

Я снова поморщился: плохо дело.

— Так точно. Машина принадлежит ее мужу.

Мне захотелось сжать кулаки, и я крепко вцепился в руль.

— У нее ведь даже прав водительских нет, — заметил полицейский. — Уж как она пол страны пересекла, ума не приложу, но дело не в этом. Женщина на дороге — это само по себе подозрительно: истинная леди никогда такого не вытворит. Скорее всего, она завела интрижку с каким-нибудь господином, — сказал он, неодобрительно фыркнув. — А если так, то ее действия подпадают под закон Манна. А он, молодой человек, гласит, — полицейский поглядел на меня, — что гражданам мужского пола запрещено пересекать границы штатов в компании гражданок, если ими руководят аморальные цели. — Он подошел так близко, что я почуял запах табака, припрятанного у него во рту. — Готов биться об заклад, она наверняка с богатым папином закрутила. Красотки всегда так делают, а она, если верить описанию, очень хороша собой: хорошенькая рыжая шлюшка.

— Не смейте так ее называть! — выпалил я, не сдержавшись.

Толстяк сплюнул через плечо и утер рот рукавом.

— Так, значит, ты ее видел, — заключил он, недобро покосившись на меня.

Я потупился. И это была не меньшая глупость, чем мой несдержанный вопль.

— Да, мы с ней сталкивались, правда же, малец? — подтвердил Старик.

Я прикусил язык и пожал плечами.

— Она одна путешествует? — уточнил толстяк.

— Вроде да, — подтвердил Старик. — Она еще без конца снимки делала, говорила, что это для журнала «Лайф». — Он примолк ненадолго. — Правда же, малец?

Я снова пожал плечами, чувствуя на себе пристальный взгляд полицейского. Страшно было представить, что ждет меня дальше.

— Как тебя звать, сынок? — спросил он.

Тут опять вмешался Старик.

— Вудро Уилсон Никель, сэр.

— Где-то я это имя уже слышал. Мы с вами не встречались, мистер Вудро Уилсон Никель?

Я покачал головой, хотя ни капельки не сомневался, что в пачке полицейских разнарядок, прочитанных толстяком, обязательно были и техасские.

— Его в честь президента назвали, — пояснил Старик. — Может, дело в этом. Сэр, он уже столько дней нас везет и прекрасно справляется с работой!

— И все же мне, пожалуй, стоит взглянуть на его документы, раз уж я тут. Покажи-ка мне их, сынок.

И ровно в эту секунду я заметил на дороге зеленый «паккард», а в кабине — огненный всполох рыжих кудрей. Я очень старался отвести взгляд. Видит бог, старался. Но не вышло. И от толстяка это не укрылось.

— Что за… так это и есть шлюшка? — Полицейский-коротышка так резко развернулся, что едва не рухнул на пятую точку, а «паккард» пронесся мимо и исчез за поворотом. — Стойте тут! Ни с места! — велел он нам, уселся в свою машину и понесся за Рыжиком.

— Ага, щас, — буркнул Старик. — Поехали.

Пока я торопливо выруливал на дорогу, он буравил меня подозрительным взглядом.

— Ничего мне не хочешь рассказать об этой своей девчонке?

Я покачал головой — чересчур торопливо и слишком уж усердно.

Пускай я толком ничего и не знал о Рыжике, если разобраться, вел я себя так, будто мне было известно о ней что-то постыдное. Вот только дело было не в ней, а во мне. Мне было бы наплевать, ограбь она банк, — я ведь и сам был всего в паре шагов от подобного. Мне было бы все равно, сбеги она из семьи, — я и сам бы так поступил, если бы матушка с папой не умерли. Но ее замужество… вот что меня растревожило. Больше, чем, да простит меня Бог, известие о ее больном сердце. И все же я выдавил из себя:

— Вы что, правда сдадите ее полиции, если она опять объявится?

— Меня не раз красотки отшивали, так что я тебя понимаю, — ответил он. — Мне придется на это пойти, малец, у нас ведь и без того забот по горло. Я сдам ее. Если она не наврала нам о том, кто она такая, ничего с ней не сделают. А если таки солгала, то уж тем более нам будет только лучше без… — Но он так и не закончил свою мысль, а резко прервался на такую долгую и гневную тираду, что я аж подскочил.

Взгляд Старика был устремлен куда-то вдаль. Шоссе тянулось мимо широкой сортировочной станции, а на поле между дорогой и рельсами стоял цирк — точнее, уже собирался к отбытию после представления в Чаттануге. В этот раз нам жирафов было уже не спрятать. Всего в тридцати ярдах от нас двое мужчин вешали на кабуз новую афишу:

Если Старик глядел только на цирк, то я не мог отвести глаз от сортировочной станции. Именно тут я запрыгнул на первый свой товарняк, когда у меня кончились деньги из матушкиной копилки. Помню, бродил по станции: искал, чем бы поживиться, думал, как же мне теперь искать Каза, и столкнулся с ребятами моего возраста, которые давно уже путешествовали, прицепившись к поездам. В те времена их таких были тысячи: они ездили на вагонах вместе с бездомными и бродяжками. В ушах у меня и по сей день звучат рассуждения одного из них: «Да ну, дружище, это ж и есть свобода! Коровы с мотыгами — для недотеп!» И я решил уехать с ними. Тогда-то мне, мальчишке с фермы, казалось, что это и впрямь подлинная свобода.

Между тем мы так близко подобрались к цирку, что, как ни пытался я не вслушиваться в зловещий шум, исходивший от него, — звериные рев и визги, людские крики, щелканье плети, — все было тщетно.

— Прибавь газу! — потребовал Старик.

Я повиновался, но тут навстречу мне выскочила машина пузатого полицейского. Он сделал нам знак остановиться.

Я свернул на обочину, опасаясь, как бы Старик не вышел из себя. Мы затормозили прямо напротив источника жуткого гвалта, от которого кровь так и стыла в жилах. Вагончики со слонами теперь стояли от нас буквально в паре шагов.

Полицейский подъехал поближе и крикнул:

— Вы шлюшку не видели? Она обратно не покатила?

Мы только головами покачали.

— Уж на этот раз не вздумайте уезжать! Оставайтесь здесь! — велел он и, развернув машину, укатил.

На этот раз мы не стали перечить. Стоны, крики и щелканье кнутов становилось все громче, жестче, беспощаднее. Мы с ужасом слушали все эти страшные звуки, пока Старик окончательно не потерял самообладание.

— Ты только погляди, как эти сукины дети со слонами обращаются!

Я не хотел смотреть. Видит бог, не хотел. И все же взглянул, а потом уже не смог отвести взгляд. Слонов, трубящих громко и отчаянно, загоняли в вагончики для скота какими-то заостренными шестами.

— Знаешь, как циркачи зовут этих диковинных красавцев? Резиновыми коровами! — с отвращением произнес Старик. — А видишь палки, которыми они тычут в «коров»? Они зовутся «бычьими крюками», и на концах у них зазубренные шипы по три дюйма длиной! На теле слона есть уязвимые точки: если в них ткнуть таким вот шипом, животные испытывают страшнейшую боль, а в дешевых шапито, вроде этого, всегда находятся недоумки, которым нравится по этим самым точкам бить. — Он понизил голос, и от его тона мне сделалось не по себе. — И уже даже начинаешь жалеть, что слоны вовсе не львы — те бы в один момент этих мерзавцев разорвали б и разметали… И у тебя самого начинает болеть за них сердце, точно это его крюками дерут… А самое страшное, что ничего поделать нельзя: только смотреть, как эти подонки, эти ничтожества орудуют крюками в свое удовольствие… Остается лишь ждать, что однажды найдется такой человек, которому хватит храбрости воткнуть этот самый гарпун в их несчастные подлые задницы!

Но не успел я толком обдумать его слова, как Старик добавил:

— Ну уж нет, господа, помилуйте. В таком сомнительном цирке наверняка найдется кто-то, кто захочет прибрать к рукам пару жирафов. К черту полицейского, поехали отсюда скорее!

В эту минуту меня, дурачка недалекого, осенило: я понял, откуда Старик это все знает. Он сам работал в цирке, может, даже сбежал ради этого из дома, когда был пацаненком. Пока мы на полной скорости неслись от сортировочной станции, я успел так укрепиться в этом предположении, что едва не спросил его в лоб. Но он, глядя на слонов, все крутил в голове мысли, которых мне слышать не хотелось, как не хотелось узнавать от него другие подробности цирковой жизни: мне хватало и того, что я сам чувствую после всех этих кошмаров, разговоров о больном сердце, известий о сбежавших женах. Все эти мысли так меня доконали, что, когда я заметил горстку бродяжек, бегущих за товарняком, который медленно набирал скорость, я даже пожалел, что не могу вместе с ними запрыгнуть на него и укатить далеко-далеко.

Дружище, это ж и есть свобода!

Пока я наблюдал за поездом, один из оборванцев — с кастрюлей на спине — споткнулся о рельсы и отскочил в сторону, чтобы его не сшибло. И я увидел его лицо. Это было лицо всех бездомных: обветренное, рябое, скорбное… Точно такое же было у парня, которого сбросили с крыши, чтобы только разжиться его обувкой.

Я так глубоко ушел в эти воспоминания, что едва не слетел с дороги, а когда резко нажал на тормоза, жирафов в вагончике тряхнуло, а Старик ударился о приборную панель даже сильнее, чем в Вашингтоне. Я испугался, что за такое он сожрет меня с потрохами, но он только вскрикнул — все еще во власти тяжких цирковых дум.

Только через пять миль ко мне вернулось самообладание, а еще через пять я наконец отогнал от себя призрачное лицо того оборванца. К тому моменту мы уже оставили Чаттанугу далеко позади, и нас снова окружили фермерские угодья. По пути стали встречаться плакаты, на которых расхваливали варенье и джемы, сорго и сидр, «Ар-Си Колу»[20] и пиво из Джексонвиля.

С моей стороны вдоль шоссе тянулась железная дорога — от нас ее отделяла только узкая сосновая рощица. Милю за милей Старик напряженно всматривался в деревья — и я жалел, что понимаю почему. Послышался шум приближающегося поезда, и на путях показался скорый грузовой состав, несущийся навстречу нам. Стук колес был до того громким, что оба жирафа высунулись в окошки на одной стороне вагончика, и так резко, что прицеп оторвался от земли. Я наклонился в противоположную сторону, будто это могло помешать тяжелому тягачу улететь прямиком в деревья. Старик тоже метнулся ко мне, и только тогда я заметил, что он что-то кричит мне сквозь шум и жестами требует остановить машину. Я ударил по тормозам, и нас вынесло на обочину.

Пока поезд несся мимо. Старик, взяв мешок, подаренный отцом негритянского семейства, подошел к окошкам на стороне, дальней от поезда, и стал по одному просовывать в них луковицы. Он постарался сделать так, чтобы жирафы всунули головы в вагончик, и это ему удалось. Хотя мы теперь знали, что этим зверям никакие задвижки не помеха, он все равно запер окна. Когда длинный поезд уехал, мы со Стариком еще долго сидели в кабине, не желая трогаться с места, пока стук колес не затихнет вдали.

— Долго нам еще вдоль рельсов-то ехать? — спросил я, поднабравшись смелости.

— Весь день, — коротко ответил Старик.

Целый час мы ехали вдоль путей, то и дело поглядывая на них и в зеркала заднего вида. Жирафы притаились в загончиках, а небеса помрачнели, как и наше настроение. Я все оглядывался: не появится ли Рыжик? На этом симпатичном шоссе было много машин, но ни одного зеленого «паккарда». Если Рыжик и впрямь была где-то неподалеку — а я в этом не сомневался, — то ей прекрасно удавалось прятаться: и от нас, и от служителей закона.

А вскоре мы снова услышали шум поезда, только теперь он ехал сзади. Увидев в зеркало промельки желтого и красного, мы сразу поняли, что поезд цирковой. Вагончики со слонами, лошадьми и львами, увешанные афишами с клоунами и шпрехшталмей-стером в цилиндре, приближались с каждым мигом, пока не покатились с нами вровень.

На этом участке обочины были чересчур узкими, так что съехать я никак не мог. Оставалось одно: продолжать путь. Старик отчаянно высматривал впереди какой-нибудь съезд, но все тщетно.

Поезд был так близко, что львы, казалось, ехали с нами в одной кабине. Одно было хорошо: жирафы вели себя тихо, а окна были закрыты, так что никто и не мог их увидеть.

— Ну же, красавцы мои… не высовывайтесь, — шепотом упрашивал их Старик, то и дело поглядывая на запертые окошки. — Прошу вас.

Но потом какая-то из цирковых кошек зарычала, и жирафы тотчас же выглянули наружу, высматривая львов. Тогда-то их, само собой, и увидели. Первой была бородатая дама, которая ехала вровень с окошком пульмана. Вторым оказался толстобрюхий мужчина с закрученными кверху усами; он открыл свое окно и высунулся чуть ли не по пояс, чтобы получше рассмотреть жирафов. Мы уже его видели: позади кабуза, в Мэриленде.

Старик так громко завопил, указывая на грунтовку впереди, что я за него испугался. Мы свернули на нее так резко, что едва не встали на два колеса, и покатили по дороге, не сбавляя скорости, пока кабуз с новой афишей — «МАСЛ-ШОЛС! СЕГОДНЯ!» — не скрылся из виду.

Когда мы, изрядно попетляв по узкой объездной дороге, вернулись на шоссе, рельсов вдоль него уже не было, а цирк наверняка уже успел добраться до следующего города.

Следующие двадцать миль по Ли-Хайвей мы проехали в блаженной тишине. К тому времени за плечами у нас было уже немало «тихих миль», но сейчас тишина выдалась уж очень громкой. Небо потемнело. Видимо, мы заехали в какую-то зону циклона — впереди уже набухало грозовое облако, а все кругом заволок неожиданный густой туман. Машины вокруг тотчас пропали из виду, словно провалились сквозь землю.

Добрых десять минут мы продвигались с черепашьей скоростью, надеясь, что все кругом делают так же.

В тумане мелькнула табличка:

— Езжай туда! — приказал Старик. — Завтра подумаем, как нам обойти этот поезд и добраться до Мемфиса, пока они собираются. Если правильно рассчитать время, мы проедем то место, где они будут разворачиваться, раньше них, а там уж и разминемся.

— А они развернутся? — спросил я.

— Вроде как это местный южный цирк, — пояснил он. — Если ничего не переменилось. А едва ли оно станет меняться.

В сотне ярдов впереди показался еще один знак:

Мы разглядели въезд в обрамлении высоких сосен с выкрашенными в ярко-желтый цвет стволами. Я повернул, и мы устремились к красной неоновой вывеске — «АДМИНИСТРАЦИЯ», которая светилась, точно фара, в тумане посреди рощицы.

Это оказался не мотель, а скорее стоянка для любителей автокемпинга. Причем, если не считать хозяйский трейлер и еще несколько прокатных, парковка пустовала — впрочем, из-за тумана мы этого не знали наверняка. Йеллер, хозяин стоянки, шумно поприветствовал жирафов, угостил нас ужином со своего собственного стола (мы жадно уплели все до последней крошки), а потом зажег свой фонарь.

— Здорово, что вы разглядели нашу вывеску в тумане, а то пассажирам вашим тяжко пришлось бы, — заметил Йеллер, кивнув на жирафов. — Тут ведь единственная на много миль стоянка по нашу сторону от Масл-Шолса.

Мы последовали за ним сквозь туман. По пути Йеллер зажигал все новые и новые фонари. Ярдах в тридцати от трейлера, который мы арендовали для ночевки, он указал мне, где поставить тягач — на самой окраине парковки, под раскидистыми деревьями, чьи желтые стволы, потонувшие в густом тумане, словно оградили нас от целого мира. Хозяин стоянки повесил фонарь на ветку дерева, помахал нам и зашагал к неоновой вывеске на своем трейлере.

До чего странно спускаются сумерки, когда все кругом тонет в тумане. Пока мы ухаживали за жирафами, небеса сперва стали молочно-серыми, потом — угольно-черными, и наконец сгустилась тьма, разбавляемая только светом фонарей, расставленных по пустынной парковке. Старик сказал, что поспит первым, как и всегда, и зашагал к нашему трейлеру.

А я вот не стал поступать «как всегда». Не взобрался на вагончик, не улегся на перегородку между жирафами, не стал любоваться звездами. Той ночью я бы их и не увидел, и тому виной вовсе не туман. Сказать по правде, как только жирафы начали жевать свою жвачку, я тут же закрыл все окна и опустил крышу, пока они не успели ко мне подойти. Запер на ночь вагончик и свое сердце, а потом опустился на подножку, усталый, раздраженный. В голове роились мысли и об убитых бродяжках, и о «резиновых коровах», и о неуловимых женах — я даже не знал, на чем сосредоточиться. Пришлось напомнить себе, что завтра мы уже будем в Мемфисе. «Еще денек — и все это будет уже не важно. Я поеду в Калифорнию», — твердил я про себя и скоро уже с головой погрузился в грезы о поездке в роскошном пульмановском вагоне в край молока и меда, где я буду жить, как король, собирать фрукты прямо с деревьев, а виноград — с лоз, а еще черпать воду из чистых рек, прозрачных, как хрусталь.

Осталось только пережить завтрашний день.

Приготовившись к долгой — длинней, чем обычно, — ночи, я огляделся в поисках Рыжика, а потом поймал себя на мысли, что не желаю ее видеть. И все-таки я ее ждал. Ждал так сильно, что, когда услышал чьи-то шаги, подскочил, чтоб поприветствовать миссис Августу по прозвищу Рыжик.

Но от теней отделилась высокая мужская фигура. Незнакомец шагал неспешно, будто просто прогуливался по лесу. Я сумел разглядеть его лицо только в самый последний момент, причем первыми из тумана вынырнули усы с загнутыми кверху кончиками. Это был тот самый толстобрюхий пассажир циркового поезда в своем желтом костюме с красной бабочкой и в сапогах по колено. Казалось, шпрехшталмейстер попросту сошел прямиком с цирковой афиши. Я заметил, что явился он не с пустыми руками. Он опирался на трость с набалдашником из слоновой кости, и я пожалел, что у меня при себе нет стариковского ружья, ведь я слышал, что в таких вот тросточках часто прячут оружие.

— Персиваль Боулз к вашим услугам, — представился он, приподняв цилиндр. — А вас как величать?

— По-моему, это не ваше дело, — ответил я, не сводя глаз с трости.

Он положил на нее обе руки.

— А вы с виду очень достойный молодой человек. Я из «Передвижного цирка Боулза и Уотерса», видели, наверное, наш поезд, — сказал он, обнажив острые, как у койота, зубы в жутковатом подобии улыбки.

— Видел.

Он забарабанил по набалдашнику толстыми пальцами.

— Не любите, значит, болтать попусту? Признак мудреца. Сынок, а ты вообще любишь цирк?

— Никакой я вам не сынок!

— Не только мудрец, но и человек разборчивый. Я это уважаю, — улыбнулся он. — Мы сейчас как раз гастролируем. Сегодня у нас целых два представления. Я как раз в цирк-то сейчас и иду, как вы можете видеть, — добавил он, кивнув на свой наряд. А потом достал из нагрудного кармана пачку билетов. — У меня тут есть бесплатные билетики, если захотите присоединиться. Подарок от шпрехшталмейстера.

— Не надо мне.

Он вновь обнажил хищные зубы.

— Я не в обиде. У вас тут никак и свой цирк есть, а?

Пока он прятал билеты в нагрудный карман, полы его желтого пиджака распахнулись, и я успел увидеть пистолет в кобуре, висевший на поясе.

Он это заметил.

— А! — Толстяк поправил кобуру. — Я забыл упомянуть, что я, ко всему прочему, еще и укротитель львов. Никогда ведь не знаешь, придется ли тебе сегодня пристрелить зверя или нет. — Он вновь положил обе ладони поверх набалдашника и задержал взгляд на вагончике за моей спиной. — Славная у вас работенка, как я погляжу.

— Никакая это не работенка. Я просто везу их до места, — возразил я.

— А я бы вам дал работу. Как раз подыскиваю новый персонал. А то скоро и у меня жирафы появятся.

По моей спине побежали мурашки. Ровно это же чувство накрывало меня, когда я охотился в Техасе, среди кустов: будто за мной следит пара хищных глаз. Я огляделся, а толстяк тем временем повесил трость на предплечье и еще что-то выудил из кармана. Спрятал в кулаке, потом раскрыл ладонь и протянул поближе ко мне. На ней лежала монета — «двойной орел» номиналом в двадцать долларов. Я в жизни не видел такой диковинки, а уж в свете фонаря она казалась еще золотистей.

— Орел! — объявил он и бросил монетку мне.

Я резво поймал ее. Большого труда стоило не стиснуть в кулаке этот кусочек золота.

— Приятно в руках подержать, правда же? — спросил он и забрал у меня диковинку. — Любите пари? Думаю, согласитесь, что пятьдесят на пятьдесят — вполне себе честные условия. Хотите прикарманить эту монетку? Вам только и нужно, что загадать — орел или решка; как знать, может, выиграете. — Он подкинул двадцатидолларовик и подставил тыльную сторону ладони. Монета приземлилась на нее. — Ну же.

Я промолчал, а он недоуменно склонил голову.

— Ну что вы, молодой человек. Загадывайте. Орел? Решка? Если выиграете, можете ничего и не забирать. Мы же это все ради веселья делаем.

Немного подумав, я произнес:

— Орел.

Он поднял ладонь, которой прикрывал монету: решка. А потом, улыбаясь так елейно, что впору было поскользнуться, перевернул монету… и на другой стороне тоже была решка!

Я отпрянул.

— Вы что задумали?!

— Отличный фокус, согласитесь. Осечек не дает. Можешь припомнить хоть один случай, когда монета падала решкой вверх? Это редко бывает. — Он протянул мне золотой кружок. — Она твоя. Такой смышленый паренек, как ты, сможет с умом ею распорядиться.

— Не надо мне, — пробормотал я. — Не люблю фокусы.

— Так ты у нас еще и честный, — заключил он и, крутанув запястьем, показал ладонь. Теперь на ней лежали две монеты. Еще одно движение — и осталась одна. — Молодой человек, обещаю, фокусов больше не будет. Только открытое деловое предложение. Вот «двойной орел», настоящий, золотой, двадцатидолларовый. На. Проверяй.

Я взял монету с его ладони и рассмотрел. У этой были обе стороны, как и полагается: и орел, и решка.

— Мне бы взглянуть на жирафов, переживших ураган, — сказал он и кивнул на вагончик.

— Откуда вы знаете, что они там?

— Молодой человек, о вашем путешествии уже все знают. Скажите спасибо газетам: раструбили. Я догадывался, что вы поедете по Ли-Хайвей, — так и случилось. Так что скажешь? Я быстренько на них посмотрю — и монета твоя.

Когда я не выразил бурного согласия, он зажал монету между толстыми пальцами и приподнял. Она засверкала в свете фонаря.

Когда перед глазами у меня блеснуло настоящее золото, я позабыл и о недавних фокусах, и о том, как Старик ругался при ввде циркового поезда, и обо всем остальном. Во времена, когда на «никель» можно было купить хот-дог и газировку, золотая монета ценностью аж в двадцать долларов превращала тебя в настоящего Джона Рокфеллера. Я не просто хотел ее: я в ней нуждался! Ради чего оборванцу идти на сделку с самим дьяволом в эти непростые времена, если не ради такого вот сокровища. Я питался похлебкой из перекати-поля и даже прельщался жареным мясом енота, приготовленным обезумевшими от голода бродягами на огне, разведенном в бочке.

Впоследствии пройдет немало лет с начала моей армейской службы, когда я наконец поверю, что завтрашний день непременно подарит мне пишу.

«Но ведь в Мемфисе я останусь совсем один, так? — рассудил я, разглядывая монету. — Ну и что, что у меня будет билет до Калифорнии, — уже очень скоро меня наверняка ждут голод и нужда, верно?

Тогда-то моя юная и дурная голова начала соображать, как бы сделать так, чтобы и монеткой разжиться, и уберечь от беды жирафов и Старика. Я ни капли не сомневался, что это возможно. Мне еще только предстояло узнать, что у тех, кто пошел на сделку с дьяволом, пути назад уже нет, что за все в этом мире надо платить, что есть лишь ад и рай и ничего между.

Я потянулся за монетой.

Толстяк спрятал ее в кулаке.

— Сперва покажи жирафов.

Я влез на переднее крыло и открыл окошки. Услышав меня, Красавица и Дикарь сами выглянули наружу.

— О-о-о-о-о, — протянул шпрехшталмейстер с елейным удовольствием. Глаза у него заблестели. — Они восхитительны! И так юны! Бесподобно, бесподобно!

А вот жирафы, едва удостоив его взглядом, спрятались обратно.

— Нет, нет, нет, пускай снова выглянут! — возмутился он.

Я-то, в отличие от толстяка, уже знал, что жирафов невозможно подчинить своей воле, и потому решил, что дело сделано.

— Вы их увидели. Уговор есть уговор, — напомнил я, буравя взглядом кулак с монетой.

— Еще покажи! — Он раскрыл ладонь и показал монету. — Покажи — и она твоя. Слово даю.

Я посмотрел на монету, потом на прицеп, потом вновь на монету, ломая голову, как бы ее добыть. Рассудив, что головы жирафов толстяк уже видел, я открыл дверцы, и взору циркача открылись их ноги. Я понадеялся, что этого хватит.

Куда там:

— Ну же, это ведь далеко не все, на что ты способен!

Мне в голову не пришло ничего лучше, чем поднять крышу, чтобы можно было поглядеть на жирафов с высоты. Я вскарабкался по боковой лесенке, надеясь, что пузатый шпрехшталмейстер последует моему примеру.

— Молодой человек, этот способ не подойдет! — крикнул он, потирая живот. — Надо еще что-нибудь придумать!

Я никак не отреагировал на эти слова, и тогда он подбросил монетку на ладони. Я не знал, что теперь делать. Кусочек золота подскакивал у него на руке, блистая в лучах фонаря. Двойной орел, такой сверкающий и красивый.

Он ждал:

— Сынок, монета твоя! Ты разве ее не хочешь?

Я с трудом оторвал взгляд от трофея и огляделся. Мое внимание привлек крупный, тяжелый зажим — четыре такие скобы удерживали в поднятом положении всю боковую стенку. «Может, опустить ее, совсем немножечко?» — подумал я. И не важно, что прежде я ни разу не трогал этих зажимов и не представлял, какой вес у стенки. «Опушу ее наполовину — самое большее», — сказал я себе. Слишком уж силен был соблазн.

Сперва я поднял крышу, а потом стал возиться с зажимами. Старик закрепил их на совесть — видимо, не рассчитывал, что придется снимать за время путешествия, а мне надо было срочно снять. Казалось бы, самое время еще раз спокойно обдумать мой план и опомниться. Но золотая монетка по-прежнему внушала мне, будто я смогу перехитрить ушлого богача, и эта мысль оглушала, отупляла, ослепляла.

Когда я снял последнюю скобу, я схватился за стенку по центру и, уперев одну ногу в крыло машины, опустил ее примерно до этого же уровня — впервые за все то время, что жирафы провели в загончиках.

Мистер Персиваль Боулз следил за каждым моим движением, точно я тут устроил образцово-показательное выступление. Моя выходка была не просто глупой — нет, она была эгоистичной и смертельно опасной, и я пожалел о ней сразу же, как только опустил стенку. Потому что не успел я толком слезть с крыла, как поскользнулся на нем — металлическая обшивка стала влажной от тумана — и упал спиной в грязь, а стенка обрушилась на меня, придавив по самую грудь.

Теперь нас и жирафов не разделяло совсем ничего. Они страшно перепугались, раскачали вагончик и встали на дыбы, готовые дать отпор любому обидчику. Я находился к ним ближе всех. И заглянул в их доверчивые огромные карие глаза. В них было столько страха и смятения, что у меня внутри все оборвалось. В ту минуту мне предстала во всей красоте огромная жирафья душа, а они, помилуй меня Господь, увидели, какое ничтожество из себя представляю я, и тут же, перебирая хрупкими ногами, поспешили от меня отодвинуться. Они разглядели во мне льва. И теперь в любой момент могли поступить со мной так, как полагалось поступать с хищником: избить до заслуженной смерти, повалив на дно вагончика.

Я понимал: если ничего не предпринять сию же секунду, мы все обречены.

Вскочив на ноги, я приналег на упавшую стенку и сумел снова ее поднять, а потом запрыгнул на крыло и торопливо приладил зажимы туда, где они раньше и были, вернув на место тяжелую заслонку.

Спрыгнув на землю, я с мольбой уставился на окошки в надежде, что звери снова выглянут. Но нет: мой слух уловил то, что я хотел бы позабыть как страшный сон: первые нотки того самого жуткого жирафьего вопля, который я уже слышал в ночь, когда на вагончик напали хулиганы. Поднявшись на несколько ступенек по боковой лестнице, я заговорил с жирафами сквозь щели в обивке, стараясь подражать стариковской манере. Я боялся — точнее, догадывался, — что они никогда больше мне не доверятся. Но, к моему изумлению, стоило им услышать мой голос, как стоны стали затихать. Я заговорил с ними громче. За считаные секунды жирафы совсем успокоились, а потом, позабыв о моем предательстве, подошли ближе.

Но это было уже слишком. На мгновение вместо их глаз я увидел доверчивые карие глаза своей лошади и вновь пережил страшное преступление, из-за которого мне и пришлось отправиться на поиски Каза. Нестерпимо захотелось крикнуть жирафам: «Не прощайте меня! Не смейте!» Но я только опустился на землю и уткнулся в колени, пытаясь собраться с духом. Я понимал, что едва увернулся от пули, которую сам же и выпустил.

— Ну же, дружок, возьми себя в руки, — сказал Боулз. — Это же просто животные.

Теперь, когда с его уст сорвались слова моего отца, единственным, что удерживало меня от смачного удара по этой поросячьей морде, была пара глаз, по-прежнему наблюдавших за мной сквозь туман.

— Им надо просто напомнить, кто тут главный, — не унимался он. — Давай еще разок попробуем.

Я поднялся и силой заставил себя отвести взгляд от его кулака, в котором была зажата монетка.

— Я не тот, кто вам может помочь с этим делом. Он окинул меня взглядом. В свете фонаря толстяк пугающе напоминал самого Люцифера.

— А к кому же мне обратиться?

— К мистеру Джонсу, — прошептал я.

— И где же он сейчас?

— Не хочу его будить.

— Что ж, ладно. — Он снова улыбнулся мне своей хищной улыбкой. — Монета все равно твоя, а сколько еще ты таких сможешь достать! Мы ведь живем в век возможностей, мой юный друг. Нужно уметь урвать то, что хочешь. Запомни. Предложение о работе остается в силе. Персиваль Боулз — хороший друг, такими не разбрасываются. — Он снова поглядел на вагончик. — Жалко их, правда? Этих зверей так тяжело достать, но при этом мрут они очень быстро и не оставляют потомства. Но пока они живы, надо успеть на них подзаработать. Так что держи.

Я перестал слушать его уже после фразы «монета все равно твоя» и только много позже осознал, какой смысл крылся в его словах. Ровно в тот самый миг он раскрыл ладонь. На ней по-прежнему лежал мой двойной орел. Я схватил его, проверил, все ли стороны на месте, и сунул в карман, пока толстяк не передумал.

— Вернусь утром. Поговорю с этим твоим мистером Джонсом, — заявил он, приподнял свой дурацкий цилиндр и исчез в тумане.

Теперь, когда в нем потонул без следа мужчина в желтом костюме, высокой шляпе и черных сапогах, туман стал навевать жуть еще сильнее.

Я опустился на подножку и, достав монетку, стал разглядывать ее в свете фонаря. Должно быть, рассматривал я ее слишком уж пристально и долго, потому что, когда Старик вынырнул из тумана, чтобы меня подменить, я все еще вертел ее в руках, но потом торопливо спрятал в карман.

— Всё в порядке? — спросил Старик.

Я кивнул, зашагал к арендованному трейлеру, повалился на койку и уставился в темноту. До самого рассвета я лежал без сна и ждал, когда кончится ночь, вертя в пальцах новенькую золотую монетку и грезя о билете, который мне купят в Мемфисе.

Но уже на рассвете я, кажется, задремал ненадолго и сквозь сон снова услышал далекий жирафий вопль.

Я испуганно сел на кровати, прислушиваясь, а в следующий миг мне послышался голос… Рыжика:

— Вуди! Ву-у-у-уди-и-и!

В одной только майке, трусах да сапогах я распахнул дверь трейлера, чтобы разглядеть сквозь остатки тумана, повисшего на деревьях, что там творится, и застыл как вкопанный.

Я увидел кукурузное поле.

— Вуди!

Ярдах в тридцати от меня у самого прицепа стояла Рыжик. Боковая стенка со стороны поля была опущена, и девушка испуганно глядела внутрь. В загончики.

Я кинулся к ней по щебенке и сосновым шишкам, заглянул в прицеп и рухнул на колени. Дикарь по-прежнему оставался в пульмане, но так сильно высунулся в прореху, что под действием сил гравитации рано или поздно должен был оказаться на воле.

А вот Красавицы не было.

Позади снова послышался жирафий вопль, громкий, пронзительный. Резко обернувшись, я понял, что в дальнем конце поля творится что-то неладное. Я увидел примятую кукурузу, Красавицу, вытянувшую шею над иссохшими стеблями. К ней шли двое мужчин, один уже затягивал на ее шее лассо, второй только раскручивал свое, а она отбивалась… отчаянно отбивалась от львов.

Но, что самое жуткое, между мной и ними стоял Старик. Пошатываясь, будто пьяный, он целился в них из дробовика. Я понимал: если он выстрелит, да еще из такого оружия, то скорее попадет в Красавицу, чем в чертей, напавших на нее. Надо было ему помешать.

Услышав, как Дикарь перебирает ногами позади меня, я обернулся. Он стучал копытом по упавшей стенке. Хотел броситься следом за своей подругой. И вот я снова приналег на стенку, приложив все силы, чтобы вернуть ее на место — не без помощи Рыжика, — а потом выхватил из кабины тягача ружье и побежал к Старику.

Я был уже на полпути, когда дробовик выстрелил.

Потрясенный, я споткнулся, выронил ружье куда-то в кукурузные стебли и с ужасом посмотрел вперед.

Старик промахнулся и, осознав это, упал на колени.

А злодеи тем временем, понимая, что им уже никто не помешает, вновь принялись за свое. Один пытался затянуть веревку на шее Красавицы, но она, мечась из стороны в сторону, дергала его, точно марионетку, и так продолжалось до тех пор, пока она не встала на дыбы. Тогда-то второй негодяй и ухитрился закинуть лассо ей на переднюю ногу, как и собирался. Он затянул веревку, Красавица упала на землю, и мерзавцы зашагали к ней.

Я потрясенно застыл при виде этой картины, не слыша ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца. А потом вскинул ружье, распрямился, прицелился и пальнул.

Тот из мерзавцев, что накинул лассо на ногу, в страхе повалился в примятую кукурузу, а второй укрылся. В ушах у меня загремело эхо выстрела из моих ночных кошмаров… Ведь если сказать по правде, мне уже доводилось стрелять в человека;

Ловцы бросились наутек и скрылись из виду, а через несколько секунд за кукурузными стеблями мелькнуло что-то желто-красное — их фургон.

Пока он с ревом катил прочь, я разглядывал ужасающую картину: Красавицу, которая медленно бродила по полю с веревкой на шее.

С трудом поднявшись на ноги, Старик поспешил к ней. С тяжело колотящимся сердцем я вспомнил — до последнего слова, — что он говорил в Вашингтоне:

Выпускать жирафов из вагончика нельзя ни в коем случае, потому что, если они выйдут, вовсе не факт, что мы сможем завести их обратно, а для них это верная смерть.

Старик снова упал. Я подбежал к нему. Лицо его заливала кровь. Он попытался встать и не смог. Я схватил его за одну руку, а Рыжик, подскочившая к нам с фотоаппаратом на шее, за другую, и нам наконец удалось поставить его на ноги.

— Подкати прицеп, — задыхаясь, велел он.

Я кинулся к машине. За стартером торчал пучок выпавших проводов. Я торопливо вернул их на место и завел двигатель, а потом мы с Дикарем поехали по кукурузному полю, приминая колесами стебли.

Я притормозил за Стариком, который теперь, сидя на корточках, ласково разговаривал на своем жирафьем наречии с Красавицей, до которой оставалось ярдов двадцать. Она нервно перебирала тонкими ногами, между которых вилась веревка, — точно дожидаясь нападения новых львов.

— Пусть увидит мальчика, — приказал мне Старик через плечо.

Я распахнул окошко Дикаря пошире. Он тут же высунул морду наружу, а едва увидел подругу, как тут же начал биться в стенку вагончика, чтобы с ней воссоединиться.

— Тише… тише, моя хорошая… — успокаивал Красавицу старик. — Опусти стенку, — шепнул он мне украдкой. — Надо завести ее внутрь.

— А он разве не выскочит?

— Нет. Разве что выпадет. Он будет к ней рваться, но не сможет спуститься сам. А вот если она побежит прочь… Даже не знаю, что он тогда выкинет. Что-то страшное.

Дикарь, так и не спрятав голову, бился в стенку с такой силой, что она уже начала дребезжать.

Зато Красавица, увидев его, перестала раскачиваться и медленно направилась к нам. Старик вполголоса ругнулся, и тут я понял почему: повязка на ее больной ноге почти размоталась и была вся в крови. Балансируя на трех ногах, Красавица пыталась не наступать на больную.

Старик шагнул было к ней, но Красавица за-брыкалась — пускай и вяло, — и от этого движения повязка ослабла еще сильнее. Еще одна такая попытка отбиться — и она сама рисковала упасть на землю, и вовсе не факт, что мы сумели бы поставить ее на ноги.

— Лук! — прошипел Старик.

Я схватил луковицу, сунул в его протянутую руку и стал ждать, что будет дальше.

Нос Красавицы дрогнул — она почуяла угощение. Старик сделал к ней осторожный шаг, вытянув вперед руку с луковицей. Но она не спешила ее брать, а, несмотря на слабость, приготовилась к атаке — быть может, последней в своей жизни.

Старик торопливо отпрянул, опустив луковицу.

Прошла секунда. Я подошел поближе, чтобы лучше видеть, что происходит. Красавица повернула голову в мою сторону, приподняв шею. Старик это заметил.

— Подойди ближе, — велел он шепотом.

Я шагнул вперед.

Не сводя с меня глаз, Красавица приподняла голову, а потом опустила.

— Еще ближе! — прошептал Старик.

Подчиниться было нелегко. Я оказался так близко, что теперь Красавица без труда могла меня ударить. Старик снова протянул руку с луковицей, на этот раз мне. Надо было взять ее, вот только я никак не мог себя заставить. Я боролся с желанием метнуться в заросли кукурузы и исчезнуть в них — и пускай Старик спасает перепуганного великана сам, а не ценой моей шкуры.

— Бери! — приказал он мне.

Но я так и не смог пошевелиться, и тогда он сам ко мне подошел, пихнул луковицу мне в карман и толкнул меня к жирафу.

Красавица неуверенно подошла ко мне. Ноздри у нее подрагивали. Теперь лассо на ее шее оказалось до того близко, что можно было рукой схватиться. А потом, в точности как в ту первую ночь на карантинной станции, она опустила голову и обнюхала лакомство. Я достал луковицу из кармана и протянул ей. Она подцепила ее языком, вскинула голову, и луковица исчезла у нее в пасти.

Стараясь не напугать нашу девочку, Старик осторожно подтащил к моим ногам целый мешок лука, подаренный нам отцом темнокожего семейства.

— Угости ее! — велел он.

Пока я доставал первую луковицу, сзади послышался лязг. Я обернулся и увидел, что Старик опустил стенку пульмана, так что Дикарь оказался теперь безо всякой защиты. А следом Старик достал из-под вагончика длинную, широкую доску, о существовании которой я даже не догадывался, и положил ее, как мостик, между землей и прицепом, чтобы Красавице легче было забраться внутрь на своих тонких ногах.

А потом поманил меня к себе.

Я стал потихоньку отступать назад, не выпуская из рук мешка. Через каждые несколько шагов я доставал луковицу и прятал себе в карман, а потом ждал, когда Красавица за ней подойдет. Шла она медленно. Но все же шла. Каждый раз, когда она подходила, я угощал ее луковицей — она быстро хватала ее губами и проглатывала, а я тем временем клал в карман новую порцию.

Мы повторили этот маневр множество раз, пока наконец не подошли к прицепу.

Я взобрался на мостик, потом на откинутую стенку, а потом и в загончик.

Красавица остановилась.

Дикарь начал принюхиваться и топать копытами по моховому настилу. А вот его подруга с подозрением смотрела на меня, покачивая головой, точно взвешивала, стоит ли лакомство того, чтобы забираться туда, куда я ее маню.

Мешок почти опустел. Помахивая им, я вышел Красавице навстречу из ее загончика, а потом снова в нем спрятался.

И она наконец решилась.

Сперва на мостик опустилась одна нога, потом вторая, затем третья… А вот раненая никак не могла отыскать опору. Когда Красавица наконец забралась на мостик, у меня захватило дух… Наклон был таким сильным, что в следующий миг ее ждало одно из двух: либо она пулей ринется вперед и заберется в вагончик, либо опрокинется на спину так быстро, что никто не успеет ее подхватить.

Я быстро раскидал оставшиеся луковицы по мху и, прихватив последнюю, взобрался на перекладину между загончиками неподалеку от Дикаря.

Красавица потянулась вперед, выпростав длинный язык, и стала собирать с пола угощение. А потом вскинула голову, влекомая запахом луковицы у меня в руке, и наконец встала на моховой настил всеми четырьмя ногами.

Получилось: теперь она была внутри!

С неожиданным проворством Старик поднял и закрепил стенку, а потом опустился на подножку, чтобы перевести дух. Мне очень хотелось к нему присоединиться, но я не мог шевельнуться. Красавица положила свою тяжелую голову мне на ноги. Как только Старик поднял заслонку, она сразу же потянулась к Дикарю, чтобы его обнюхать. А потом, прижавшись дрожащим телом к стенке своего вагончика, уткнулась массивной мордой мне в колени и закрыла глаза. Из носа вырвался вздох — такой же тяжелый, как сама Красавица.

Я коснулся ее дрожащей морды, и тут откуда-то из самых глубин моей души хлынул мощный поток позабытых эмоций. Среди них было и то самое детское чувство, которому я поддался — пускай и ненадолго — ночью после нашего горного приключения. Вот только теперь, когда Красавица уткнулась мне в колени, чувство это охватило меня без остатка, а сердце наполнилось такой чистой и теплой радостью, какой я уже очень давно не испытывал. Меня накрыла волна нежности, и даже дыхание перехватило.

Красавица открыла карие глаза, снова напомнив мне о моей лошадке. Нежность, вспыхнувшая в душе, тут же сменилась тайной болью, преследовавшей меня в кошмарах. Я снял лассо с жирафьей шеи и зашвырнул его подальше в кукурузу.

Путь мы продолжили не сразу. Прицеп, по-прежнему стоявший посреди поля, не сильно пострадал от случившегося, чего никак не скажешь о нас. Я поглядел в сторону парковки, высматривая Рыжика. Но она — впрочем, это было уже не впервой — точно сквозь землю провалилась.

Я встал — по-прежнему в майке и трусах — и стал наблюдать, как Старик через боковую дверцу обрабатывает остатками снадобья рану на ноге Красавицы: теперь оттуда сочилась не только кровь, но и гной. А значит, в рану все же попала инфекция. Красавица была так изнурена, что прислонилась к стенке своего загончика и ни капли не сопротивлялась. Старик замотал рану так тщательно, как только мог. Мы затаили дыхание. Пошатнувшись, Красавица вернула себе равновесие и выпрямилась. Теперь она снова стояла на всех четырех ногах.

Старик закрыл боковую дверцу, опустился на подножку и только тогда потрогал собственную рану на голове. Она уже перестала кровоточить, но выглядела пугающе — однако Старика она скорее разозлила. Глядя на него, я чувствовал тяжесть в груди, точно на меня всем своим весом навалился мистер Персиваль Боулз. Золотая монетка жгла карман точно огнем. Надо было его предупредить! Я понимал: если сейчас не признаюсь, буду чувствовать себя точно техасский иуда.

«Но какой толк сейчас признаваться? Он тебя вышвырнет на обочину, и ты так и не доберешься до Мемфиса!» — возразил я самому себе.

И все же надо было что-то сказать. И я спросил:

— Может, вам помочь?

Он не ответил. Поглядел на свои похожие на сучки пальцы, которые не желали слушаться, и осыпал их бранью, потом коснулся разбитого виска и ругнулся вновь. Он явно был не в настроении обсуждать случившееся.

Переступив с ноги на ногу, я еще раз попробовал завести беседу:

— С Красавицей ведь все будет в порядке?

Тут он уже вскочил на ноги.

— Повезло нам, что мы не остались с убитым жирафом на руках, а то б хоронили его прямо тут, среди кукурузы, будь она неладна. Остается надеяться, что нам будет везти и дальше и мы раздобудем лекарства, а то и впрямь не обойдемся без похорон.

Я мысленно подготовился к тому, что, должно быть, ждало меня дальше: к встрече с представителями закона, к допросам, которых было не избежать. Но Старик только перезарядил оба ружья и вернул их на стойку в кабине.

— Если кто-нибудь спросит, малец, имей в виду: из ружья пальнул я. Ты мог человека убить, а это, уж поверь мне, незавидная участь.

Я нахмурился — мне вдруг показалось, что он ставит под сомнения мою меткость.

— Я его припугнуть хотел, — возразил я. — А если б пожелал застрелить, так его бы уже в живых не было.

Старик вскинул кустистые брови, точно гадая, как расценивать мои слова. Потом смерил меня жутковатым взглядом, в котором читалось что-то такое, чего я никак не мог разгадать. И велел:

— Иди надень рубашку и брюки. Да поскорее. Нам пора ехать.

— Вы… не станете вызывать полицию?

— Ты меня вообще слышишь? Нам надо в Мемфис, — отозвался он и добавил: — Немедленно.

Хотелось бы мне сказать, что больше мы Персиваля Боулза не видели, но куда там. Выехав на шоссе, мы заметили на железной дороге цирковой поезд, который медленно к нам приближался. У Масл-Шолс нам опять пришлось проехать мимо станции — прятаться было негде, — как раз в тот момент, когда цирк уже снимался с места.

А когда мы пересекли город и отъехали от него миль на десять, железная дорога вновь пошла вровень с шоссе. Впереди показались придорожный магазинчик и кафе, на крыльце которого собрались местные завсегдатаи. Последний раз мы подкреплялись объедками со стола Йеллера накануне ночью, и с тех пор во рту у нас и маковой росинки не было, а еще стремительно таял запас бензина. Без еды мы могли продолжать путь, а вот без топлива — нет. Надо было где-то остановиться.

Я притормозил у заправки. Зеваки тут же как по команде повернулись к нам и подошли поближе, чтобы лучше рассмотреть жирафов, а Старик надел шляпу и надвинул ее пониже, чтобы спрятать рану на голове.

— Знаю, у тебя есть вопросы ко мне, — шепнул он, — но сперва надо доставить в Мемфис наших красавчиков и тебя.

Опасливо покосившись на дорогу, он вышел из машины и скрылся за дверью магазина. Жирафы проводили его взглядами.

Пока работник заправки, пялясь на жирафов, заливал нам в бак бензин — в жизни не видел, чтобы заправщики так медленно работали! — к бензоколонке с другой стороны подъехала машина, а именно красно-желтый фургон. Из-за пассажирской двери выглянул Боулз. Без цилиндра, сапог и яркого шпрехшталмейстерского костюма, со всклокоченными усами, которые забыли умастить воском, он был просто до безобразия уродлив, как и полагается дьяволу.

«Вот уж кто точно меня выдаст», — подумал я с ужасом, проверив, не вышел ли еще из магазина Старик. Печально взглянув на жирафов, я окинул взглядом участок железной дороги неподалеку — высматривал местечко, где удобнее всего будет запрыгнуть на товарный поезд в случае чего, а потом, стиснув в кармане золотую монетку, вышел из машины и приблизился к Боулзу и его водителю. Я решил, что надо сказать что-нибудь — что угодно! — лишь бы помешать катастрофе, которая вот-вот случится, начал даже спорить с самим собой, а не отдать ли мне монету, если только это поможет.

Но мистера Персиваля Боулза нисколько не интересовал какой-то там жалкий двадцатидолла-ровик. Он вместе с водителем направился мне навстречу, выудив из нагрудного кармана стопку стодолларовых банкнот, свернутых в трубочку и перехваченных одной-единственной резинкой. Трубочка была огромная — размером с его немаленький кулак.

Если обладатель золотой монетки в моих сиротских глазах сразу же превращался в Джона Рокфеллера, то пачка банкнот и вовсе показалась мне Форт-Ноксом[21]. Это был уже не двойной орел, на которого можно приманить глупого мальчишку, а настоящая взятка для взрослого мужчины, целое состояние: заберешь — и живи себе припеваючи. И не важно, что на деле жирафы стоят в тысячи раз больше всего боулзовского состояния, а его подручные не далее как сегодня утром пытались их выкрасть, — он решил, что все равно сумеет подкупить Старика, будто мистер Райли Джонс был таким же дурачком, потерявшим голову в это сложное время, как и я.

Сейчас-то, когда этот самый «век возможностей», как его окрестил Боулз, давно миновал, вам, наверное, кажется глупым, что кто-то всерьез верил, что можно добыть себе — посредством взятки, а то и вовсе грабежа — двух жирафов и спокойненько их увезти. Жирафа все-таки спрятать непросто, как мы уже прекрасно знаем. Но Старик неспроста назвал цирк Боулза «однодневкой». В то время было пруд пруди странствующих лекарей, мошенников, которые представлялись продавцами Библии, — словом, всевозможных проходимцев, сбегающих из города под покровом ночи. К ним относились и такие вот передвижные цирки.

До войны, а особенно в Трудные времена, превратившие даже хороших людей в плохих, каждый верил: если отправиться в путешествие по стране, можно вытворять что хочешь. И быть кем тебе заблагорассудится. Толстосумы, вроде Боулза, жили по этому закону, а еще умело пользовались жадностью и голодом всех, кого только встречали на пути. А сейчас вот Боулз собирался надавить и на одно и на другое.

— Ну здравствуйте, молодой человек, — поприветствовал он, помахав перед моим носом пачкой банкнот.

Широкоплечий водитель тем временем обошел машину и встал рядом с ним.

— У меня есть предложеньице к этому твоему мистеру Джонсону, — продолжил Боулз. — Но я хочу, чтобы ты и сам выслушал его очень внимательно, потому что, если твоему начальнику не хватит мудрости его принять, подойдешь и ты. Ты парень смышленый — иначе тебя бы в такую поездку не взяли — и наверняка знаешь, что куда лучше иметь, чем нуждаться. — Он протянул руку с деньгами так близко, что я смог к ним прикоснуться. — Понимаешь, к чему я веду?

При виде таких богатств я мигом растерял благоразумие, вернувшееся ко мне с утра. Не сводя глаз с Форт-Нокса, я тихо пробормотал:

— Джонс.

— Чего?

— Его фамилия — Джонс, а не Джонсон, — уточнил я. — Райли Джонс.

Боулз отошел на полшага, разлучив меня с пачкой банкнот.

— Как, говоришь, его имя?

— Райли Джонс, — повторил я.

Он помрачнел, точно призрака увидел. А потом сказал такое, что я мигом позабыл и о банкнотах, и о взятках, и о том, что меня могут выдать.

— Молодой человек, да вы путешествуете с убийцей, — процедил он.

Мало какие слова могли в ту минуту отвлечь меня от денег, но у циркача получилось.

Он посмотрел поверх меня:

— Аккуратнее вези этих хрупких красавцев в такой колымаге. А лучше б ко мне перешел. Я уж по меньшей мере знаю, что жизнь человека ценнее, чем жизнь зверя.

Я услышал, как хлопнула дверь магазина. А в следующий миг Боулз сунул мне пачку банкнот и отпрянул. Пришлось их схватить, а иначе они упали бы в грязь. В ту секунду я держал в руках такие богатства, к каким мне в жизни больше не суждено будет прикоснуться. Люди гибли и за меньшее. И тогда я прекрасно их понимал.

Хочется написать, что в душе моей не проснулось ни малейших сомнений, что нравственный огонь горел во мне, не теряя своего жара. Что я, вспомнив, как жирафов чуть не выкрали, а я сам сумел этому помешать, гордо вскинул голову и швырнул деньги в лицо циркачу. Не сомневайтесь: соблазн рассказать историю именно так, стерев правду ластиком на другом конце карандаша, был велик. Но, как вы понимаете, вышло иначе.

Я прекрасно понимал, что мистер Персиваль Боулз будет требовать должок с бедняги, который заберет его взятку, — и не важно, швырнули ли ее в лицо или нет. Но я решил разобраться с этими обязательствами позже. Ведь когда я коснулся пачки банкнот, для меня исчезли и мерзкий толстосум, и Старик с жирафами. Да что там, даже понятие о правильном и нет. Сирота, бежавший из Пыльного котла, остался наедине с огромной суммой денег. И поступил ровно так, как и любой на его месте: спрятал стопку поглубже в правый карман, по соседству с золотой монеткой, и крепко стиснул свое богатство.

— Малец! — Старик так и застыл на крыльце магазина в своей окровавленной рубашке. А потом быстро подошел к машине, в одной руке у него был мешок с луком, а в другой — с припасами для нас. Он забросил припасы через окно в кабину и широко распахнул пассажирскую дверь, не обращая внимания ни на толстосума, ни на водителя. — Садись за руль, малец.

— Минуточку! — остановил его Боулз, выступив вперед. — Я поговорить хочу, только и всего.

Старик повернулся спиной к циркачу и его водителю, так и не выпустив из рук мешка с луком. Но когда водитель подошел и опустил огромную ладонь Старику на плечо, тот с невиданным доселе проворством развернулся и шибанул громилу мешком по лицу, а потом заехал кулаком по квадратному подбородку Боулза — с такой силой, что тот аж шмякнулся на пятую точку.

— Поехали! — крикнул мне Старик.

Мы запрыгнули в кабину, и я дал по газам. Мы разогнались настолько, насколько вообще способен тягач с прицепом. В зеркале заднего вида с моей стороны мелькали рассыпанные луковицы, удивленные зеваки, цирковой водитель, пытающийся поднять с земли толстобрюхого шпрехштал-мейстера.

И все же у нас имелся один существенный недостаток. Фургон, не обремененный двухтонными жирафами, ездит куда быстрее неповоротливого тягача с ними на прицепе. Я и так уже порядком разогнался, превысив лимит скорости, который установил мне Старик, и жирафов бросало от стенки к стенке, а их головы то и дело ударялись об окна. И все равно в скором времени фургон нас догнал. Где-то с милю они висели у нас на хвосте. Рельсы тем временем только сильнее сблизились с шоссе — теперь их разделяло всего ярдов десять, не больше. Цирковой фургон гнал по встречке, но потом, на пустом участке дороги, свернул к нам поближе, будто собираясь пойти на обгон.

Вот только ничего подобного. Он продолжил путь вровень с нами, всего в нескольких дюймах от моей дверцы.

— Что он вообще затеял?! — крикнул Старик.

Боулз пытался привлечь мое внимание. Сжимая в пальцах новую пачку банкнот, он, высунув локоть в окошко, всем своим видом буквально кричал мне: «Подъезжай-ка сюда, молодой человек! Больше ничего и не требуется… И я дам тебе деньги. И это еще не все… только подъезжай!»

Вы, наверное, думаете, что мне было легко отвлечься от этого зрелища, ведь в кармане у меня уже была пачка банкнот, разве этого недостаточно? Но нет: у юного бродяги напрочь отсутствует чувство меры. Ведь если карман, набитый деньгами, мог спасти меня от лютого голода на целую вечность, второй такой карман сумел бы удлинить эту самую вечность. Вопрос, что будет со Стариком, а уж тем более с жирафами, если я прикарманю эту новую взятку, даже не приходил мне в голову.

Не только церковь дарует спасение, и мне оно сейчас было отчаянно необходимо. Мне надо было спастись от самого себя. Ведь только тогда я впервые почуял зловоние собственной вздорной души, но, самое главное, осознал, что судьба — штука переменчивая и что любое решение, которое принимаешь ты сам — или люди вокруг, — может повернуть ее совсем в другое русло, что существует огромное множество возможных исходов. Я должен был принять решение. А я все не мог отвести взгляда от увесистой пачки купюр, грезя о будущем, в котором смогу урвать себе все деньжата этого толстосума. Это была ослепительная, сияющая, всеобъемлющая мечта, какая может привидеться только сироте. Сейчас-то я понимаю, что такой итог и выбрал бы и он непременно стал бы моей — нашей — погибелью.

Но от страшной судьбы нас спасла выбоина на дороге. Когда колеса проехались по ней, нас так сильно тряхнуло, что взгляд мой оторвался от денег, и я увидел в руке циркача, покоящейся на сиденье, тот самый пистолет, который висел в кобуре у него на поясе. На вид оружие было старинным — похожий пистолет мой отец привез после Первой мировой, — и сжимал его Боулз с таким видом, что было ясно: он всерьез собирается его применить. Боулз припас запасной план. Если я не остановлюсь, он пустит оружие в ход. Может, пробьет шины. Может, направит дуло на жирафов. Или на меня — и плевать, что он там рассказывал про ценность человеческой жизни.

Пистолет отвлек меня от грез о богатстве и сделке с дьяволом, и этого времени хватило, чтобы я успел обдумать, как мои — наши — следующие шаги повлияют на весь исход дела. Хоть я и не рисковал отводить взгляд от пистолета Персиваля Боулза, но краешком глаза заметил, что Старик снял дробовик с подставки. Время шло, мы ехали вровень по пустому шоссе, а будущее зависело от того, какую судьбу я нам сейчас изберу. Свобода выбора порой опасней планов, а стратег из меня, как вы знаете, всегда был неважный. Я понимал: если заторможу, добром это не кончится. Но если продолжу путь, может быть еще хуже.

А пока я думал, какое решение принять, нервно ерзал на сиденье. И доерзался до того, что пачка банкнот высунулась из кармана и купюры зашелестели на ветру. Тут-то Старик их и заметил.

Он потянулся ко мне и схватил деньги.

По его печальному взгляду я сразу понял: он знает, что это за сумма и откуда она взялась. Я уже был готов к тому, что Старик ткнет дробовик мне в висок. Но нет: не сводя с меня глаз, он вышвырнул пачку купюр в окно, и они разлетелись, влекомые ветром. Я не успел даже вскрикнуть или расстроиться. Потому что следующий миг стал решающим.

Слева от меня поигрывал пистолетом и новой пачкой банкнот дьявол во плоти, а справа, сжимая в руках дробовик, сидел Старик, полный праведнейшего гнева. Пришел черед решать, на чьей я стороне.

Но тут, впервые за всю мою жизнь, невозможность принять решение сама по себе оказалась верным решением.

Потому что план циркача тоже имел изъяны, с которыми пришлось столкнуться в самом что ни на есть буквальном смысле. На пригорке впереди появился лесовоз. Водитель циркового фургона ударил по тормозам и попытался встать позади нас. Вот только он не разглядел, что за нами уже едет автомобиль. С дороги, ведущей на ферму, на шоссе повернул седан: он то появлялся в зеркале заднего вида, то прятался. Это тоже был «паккард», а за рулем сидела дама. Заметив его, я нахмурился: неужели Рыжик? Я что, сумел призвать ее одной силой мысли? Но нет: автомобиль оказался коричневым, а после я разглядел за рулем старушку в вязаных белых перчатках и шляпке. Она так близко подъехала к нам, засмотревшись на жирафов — Дикаря, глядевшего в одну сторону, и Красавицу, устремившую взгляд в другую, — что и сама не замечала, что происходит, но, что самое страшное, даже жирафы ни о чем не подозревали: Дикарь до опасного сильно высунулся над дорогой.

Водитель лесовоза засигналил.

Водитель циркового фургона ударил по тормозам.

Пистолет Боулза упал на пол.

Дикарь — хвала небесам! — спрятал-таки голову в вагончик.

Старушка за рулем «паккарда» тоже резко затормозила. Но было уже слишком поздно: цирковой фургон ну никак не мог встать позади нее. Лесовоз уже летел на нас. Водителю Боулза оставалось только одно: он вывернул руль влево и вылетел, миновав заросли высокой травы и деревья, прямо на рельсы. Удар был такой силы, что мы отчетливо услышали, как лопнули все четыре шины — хлоп, хлоп, хлоп, хлоп! — а следом с оглушительным воем гудка — би-би-биииииииииип — мимо нас проехал лесовоз и скрылся из виду.

Меня била такая сильная дрожь, что пришлось сбавить скорость. Когда старушка на «паккарде» обогнала нас, лицо у нее было белое от страха, да я и сам наверняка выглядел ничуть не лучше. И только когда железная дорога, точно сжалившись над нами, начала уходить в сторону, я взял себя в руки и поднажал на газ. Старик по-прежнему крепко сжимал дробовик и внимательно следил за дорогой. Я боялся взглянуть на него, боялся прочесть его взгляд. Мне хотелось объясниться. За всем, что случилось, стояла правда бродячего мальчишки, но как ее перескажешь? Я и сам ее толком не осознавал. Только и мог, что бормотать: «Это не я… я б ни за что…»

— Это вся сумма? — уточнил Старик, даже не взглянув на меня.

— Да, — солгал я, не решившись — даже тогда! — расстаться с золотой монеткой, которую по-прежнему сжимал в кармане.

Несколько миль мы проехали молча. Когда по пути стали попадаться указатели на Мемфис, Старику, все еще державшему оружие на коленях, волей-неволей пришлось на меня посмотреть. А мне оставалось лишь ждать своей участи. Я был уверен: с билетом до Калифорнии придется распрощаться, а еще догадывался, что он захочет передать меня местному шерифу, а этого-то я, обремененный своими собственными тайнами, никак не мог допустить.

Впереди замаячил въезд в город.

Я сбавил скорость.

— Не тормози, — осадил меня Старик. — Нам надо объехать стоянку этих мерзавцев и распрощаться с ними навсегда. Если красавцы не станут возражать против скорости, мы уже через четыре часа будем в Литл-Роке.

Я не вполне понимал, к чему он клонит.

— Так мы не будем останавливаться?

— Не тормози, — повторил он.

Вот так вот в мгновение ока он избавил меня от остановки в Мемфисе. Вот только на моих лживых, подлых плечах все еще лежала ответственность за стариковский бесценный груз. «И почему он не вышвырнет меня из кабины, пока есть такая возможность?» — подумал я. Неужели планирует отомстить мне по пути? С каждой секундой я только сильнее терялся в догадках, а ведь впереди меня ждало еще добрых четыре часа, за которые можно не раз прокрутить в голове все жуткие финалы сегодняшнего дня вкупе с последствиями, а заодно и поразмыслить о словах Боулза, назвавшего Старика убийцей.

Мало того, когда мы проехали мимо стойки торговца фруктами, нам навстречу вырулил зеленый «паккард». Подул ветер, и у ног Старика что-то зашелестело. Я оглянулся посмотреть и увидел вчерашнюю газету, купленную им в Чаттануге.

Вот только «вчера» миновало.

Наступил мой день рождения.

Мне сравнялось восемнадцать.

Я был знаком с человеком, который не знал, когда именно он родился. Редкостная удача. Все его дни были похожи один на другой, он не знал точно собственного возраста, а посему не страдал от ежегодной «деньрожденческой» тирании.

Сам бы я, благодарю покорно, тоже охотно обошелся бы безо всей этой кутерьмы — слишком уж много дней рождения выпало на мой долгий век. Тут ведь какая штука: живешь ты себе живешь от заката и до рассвета безо всякой задней мысли, дышишь, формируешься, а потом приходит он — тот самый день, когда ты появился на свет. И отныне все, что с тобой происходит — и хорошее, и плохое, — остается в памяти, а осознание того, что время быстротечно, уже тебя не покидает.

Дата на календаре заставляет то и дело оглядываться назад, не зная, как изменить прошедшее, и всматриваться вперед, гадая, что ждет тебя дальше. Ровно это я и ощущал вдень, когда мне стукнуло восемнадцать, на берегу реки Миссисипи, такой широкой, что, если попытаешься ее переплыть, даже не разглядишь дальнего берега. Я не ведал, что ждет меня впереди, мне некогда было думать о прошлом. Я путешествовал вслепую.

Наконец отделавшись от докучливого богача, мы пересекли Мемфис. Тяжелый «жирафий груз» по-прежнему был при нас, зеленый «паккард» то ли прятался, то ли поджидал где-то впереди, а я все не мог прийти в себя.

На городских улицах нам не единожды встретился указатель на местный зоопарк, и я всякий раз горько жалел, что билета в Калифорнию мне не ввдать, — и поглядывал на Старика: вдруг он еще передумает или решит наказать меня за содеянное. Но он только настороженно оглядывался, не выпуская из рук дробовика, пока мы не доехали до реки. Прежде чем ее пересечь, он жестом попросил меня остановиться.

Старик, зажав ружье подмышкой, пошел проверять прицеп, а жирафы тут же высунулись в окошки, шумно вдыхая речной запах. А я вот даже пошевелиться не мог. Я поглядел на узкий мостик через реку, который, казалось, обрывался где-то на краю света, и внутри у меня тоже что-то оборвалось. На табличке значилось:

Почти целая миля. Я уже пересекал его, когда искал Каза, вот только ночью и на поезде, который проехал посередине. А вот машинам — и грузовым, и легковым — выделили лишь две узкие полосы по бокам, которые больше походили на рельсы, крытые досками.

— И как я тут проеду? — тихо спросил я.

— Нет выбора, — бросил Старик в ответ и добавил: — А еще на мосту будет сильно трясти. Так что помоги мне спрятать их головы внутрь. Будем надеяться, что наружу они рваться не станут.

Нет выбора… И все же наитие подсказывало, что, если я пересеку мост, это само по себе уже будет моим выбором, которого я пока и сам не понимаю. Но я был к этому не готов. Еще не время. Может, оно и вовсе никогда не настанет.

В этот самый миг кто-то из жирафов лягнул стенку вагончика, тогда Старик сам взобрался по боковой лесенке и закрыл на задвижку окна.

— Поехали! — скомандовал он сквозь недовольный топот и шумное фырканье.

«Я воды боюсь, вот и всё… как жирафы», — твердил я себе, усевшись за руль, а потом подогнал тягач в очередь из автомобилей, въезжающих на мост. Оглянувшись в последний раз, Старик поставил дробовик на подставку.

Раздался глухой стук, машина подскочила, и мы въехали на мост.

Нас трясло так, что зубы стучали, а колеса то и дело подскакивали на неровном настиле. В мое окно видно было рельсы, проложенные посередине. Я старался не думать о том, что будет, если на них покажется поезд. А за окном Старика плескалась бескрайняя вода. Только подпорки моста теперь отделяли нас — вместе с жирафами и тягачом — от падения в грязные волны Миссисипи.

— Н-н-не с-с-спеши, — велел мне Старик, запинаясь от нескончаемой тряски.

За нами уже собралась целая пробка из автомобилей, и с каждой секундой их становилось больше и больше.

— гласила надпись на табличке, стоявшей посередине моста.

— Не с-с-спеши, — все повторял Старик. — Н-н-не с-с-спеши.

И вот наконец, последний раз подскочив на досках так резко, что аж кости задребезжали, мы выехали на другой берег. Жирафы тут же выбили заслонки на своих окнах, чтобы полной грудью вдохнуть терпкий запах земли.

Во все стороны от нас — насколько только хватало глаз — теперь простиралась прибрежная равнина. Старик заметно расслабился: недаром он вернул дробовик на подставку и перестал оглядываться. Шумно выдохнув, Старик откинулся на спинку своего кресла, а федору положил на сиденье между нами. Вскоре, когда рельсы снова ушли в сторону и пропали из виду, мы набрали привычную скорость и вернулись к обычному ритму, который сам по себе успокаивал. Но сильнее всего утешала федора, спокойно лежащая между нами.

Пару миль мы ехали в тишине, наблюдая за тем, как темная равнина сменяется хлопковыми полями, тянущимися до самого горизонта. Среди полей я различил согбенные спины сборщиков урожая, таскавших за собой огромные мешки с хлопком. Несколько работников, трудившихся у дороги, даже успели вскинуть голову и полюбоваться на жирафов, когда мы проезжали мимо.

Видок у старика по-прежнему был незавидный: засохшая кровь на рубашке, покрытая корочкой рана на виске. Он заметил впереди, у грунтовки, идущей вбок от шоссе, продуктовый магазин и галантерею и велел мне остановиться. Обогнув фермера, который ехал на шаткой повозке, запряженной мулом, я затормозил неподалеку от входа.

Старик проворно выскочил и распахнул дверцу загончика Красавицы. Она до того устала, что даже не пыталась отбиться, когда он осмелился коснуться ее заново забинтованной ноги.

— Дай им воды, — велел он, помрачнев, а потом захлопнул дверцу и поспешил в магазин.

Вернулся он в новой рубашке, с обработанной раной на голове и мешком лука в руках — взамен того, которым ударил водителя циркового фургона.

— Я позвонил в Литл-Рок, — сообщил он, когда мы снова уселись в кабину тягача. — Заночуем в их крохотном зоопарке. — Немного помолчав, добавил: — Я ведь не забыл, что тебе обещал перед поездкой в Мемфис, малец. Но планы изменились. Позже мы все обсудим.

Моя рука потянулась было к карману, чтобы прикоснуться к золотой монетке ради успокоения. Но, покосившись на Старика, я решил не рисковать и нажал на газ.

Следующие несколько часов Старик молчал, погрузившись в размышления, а я с тревогой пытался угадать его мысли. Стоял октябрь, но воздух был до того жаркий и влажный, что легко можно было подумать, будто на дворе знойный август. Но жирафам, судя по всему, все нравилось: они ни разу не всунули головы в вагончик с самого мемфисского моста.

Солнце стало клониться к закату, а извилистая дорога в обрамлении сосен с каждым мигом приближала нас к Литл-Року. Этот маленький городок мало чем отличался от других таких же, и все было спокойно и привычно… пока нам не попался большой самодельный плакат с надписью:

Во время путешествия по железной дороге я уже слышал о «закатных городах», где расставлены таблички, предупреждающие «цветных» путников о том, что с наступлением темноты им лучше убраться отсюда. И теперь вот увидел это наяву. Я так засмотрелся на табличку, что чуть не влетел в машину, попавшую в аварию ярдах в двадцати от нас.

На обочине стоял проржавевший «форд-модел-а» с надписью «ПЕКАН НА ПРОДАЖУ», небрежно выведенной сбоку. После столкновения машину наполовину развернуло, из радиатора сочилась какая-то розовая жидкость, а в решетке застряла мертвая оленья голова с ветвистыми рогами.

Я успел вывернуть руль и ушел от столкновения с самим фургоном, но вот оленье туловище попало под колеса. Кровь, звериные внутренности, орехи — все это тут же оказалось на асфальте. Под колесами у нас захрустела скорлупа и зачавкала плоть, а на обочине появился негр в соломенной шляпе и бросился к деревьям.

Мы со Стариком одновременно оглянулись. Я смотрел на олений труп, который мы переехали. А Старик — на деревья.

— Останови, — велел он.

Я подумал, что он хочет проверить наш передний бампер. Но нет: он вышел, направился к деревьям и выкрикнул что-то — я толком даже не расслышал что. Должно быть, ответа не последовало, потому что Старик опять выкрикнул что-то, показав в сторону Литл-Рока, потом на плакат, а после на закатное солнце. А затем водитель пеканового фургона вышел из-за деревьев с соломенной шляпой в руке. Они перебросились парой слов, после чего пекан-щик пошел следом за Стариком к нашему вагончику, опасливо поглядывая то на дорогу, то на две жирафьи головы, раскачивающиеся из стороны в сторону и пристально глядящие на него. Но когда Старик распахнул дверь и кивнул на место между мной и им, пеканщик только головой замотал:

— Нет, сэр.

Старик пытался его урезонить, но чернокожий мужчина только качал головой, опустив взгляд:

— Нет, сэр. Нет, сэр.

И только когда послышался шум подъезжающей машины, ситуация изменилась: пеканщик стрелой помчался к деревьям.

Автомобиль проехал мимо. А Старик, сам не свой от злости, вытащил один из резервуаров с водой, стоявших между кабиной и прицепом, и поставил себе в ноги. Потом позвал пеканщика и указал на освободившееся местечко.

Пеканщик опасливо выглянул из-за деревьев. Сдвинув на затылок шляпу, он подбежал к своему изуродованному фургону, схватил столько бугристых мешочков с орехами, сколько мог унести, а потом побежал к нам и, прижимая к себе свой груз, уселся туда, где раньше стоял резервуар с водой.

Старик тоже втиснулся в кабину, обхватив ногами большой железный резервуар, а я нажал на газ, и мы продолжили путь. Я нет-нет да и поглядывал на пеканщика в зеркало заднего вида. Красавица так и норовила подцепить языком его соломенную шляпу, и бедняге приходилось то и дело уворачиваться от нее да извиваться, но потом к нам приблизилась чья-то машина, и пеканщик надвинул шляпу на глаза — как можно ниже.

Мы въехали в крошечный городок, и лоб у меня взмок в два счета. За свою юность мне не раз приходилось испытывать страх, вот только совсем не такой, как теперь. Едва ли нам удалось бы остаться незамеченными с парой жирафов в прицепе, а если уж в этом треклятом городишке хоть кто-нибудь заметит пеканщика, мы горько за это поплатимся. Солнце еще не село, но времени оставалось мало. И когда Старик взял дробовик и положил себе на колени, мне стало только тревожнее.

Центр города состоял буквально из четырех улочек и был немногим шире, чем само шоссе. И пока мы медленно его пересекали, горстка зевак — белых, что вовсе не удивительно, — высыпала из окрестных магазинчиков, чтобы поглазеть на нас.

Я оглянулся, выискивая взглядом пеканщика. Но его и след простыл.

— Стой! — громко крикнул Старик, и я ударил по тормозам.

Румяный здоровяк в поношенной темно-коричневой военной форме и с потертой кобурой на поясе встал у нас на пути, вскинув руку. Оглядев окровавленный бампер, он подошел к машине со стороны Старика, заглянул в кабину. У него на груди — судя по виду, перьевой ручкой, да еще подтекающей, — было выведено: «Закатный патруль». Совсем нетрудно было представить его в другой форме — с капюшоном… Я вдруг сильно пожалел, что рядом нет того самого негритянского клана с острыми, жутковатыми с виду косами.

— Аварийную ситуацию создаем, уважаемый? — пробурчал здоровяк. — Что это вы везете?

— Жирафов.

— Вот оно что. Карнавал собираетесь устраивать? Не до карнавалов нам тут — и так полно всяких неприятностей да проходимцев. После заката в городе все должно быть тихо и мирно, — сказал он, указав на гордую надпись на своей груди. — А солнце уже почти село.

— Мы тут проездом, только и всего, — попытался объяснить Старик. — Нам надо добраться до зоопарка, пока не стемнело.

— Вот оно что, — снова повторил здоровяк, скользнув взглядом по ране на виске Старика, и кивнул на бампер: — У вас машина в крови.

— Мы сбили оленя где-то в миле отсюда, — пояснил Старик.

«Закатный патрульный» подошел к бамперу и оторвал присохший кусочек окровавленной оленьей шкуры. Тем временем в зеркале заднего вида мелькнула голова Красавицы — она тянула длинную шею туда, где недавно прятался пеканщик.

Патрульный взглянул на нее:

— Зверя что-то встревожило!

— Олень напугал, только и всего, — сказал Старик.

Патрульный почесал в затылке. А потом, положив руку на кобуру — точь-в-точь как полицейские из вестернов, которых он, должно быть, насмотрелся, — пошел посмотреть, куда же это так тянется Красавица.

Тут Старик приподнял дуло дробовика и положил его под самое окошко, чтобы патрульный наверняка его заметил.

— Я бы на вашем месте держался поодаль, сэр, — предупредил Старик. — Это опасные животные. И я нисколько не шучу.

Здоровяк застыл, перевел взгляд с дула на Старика и медленно отнял руку от кобуры.

— Повторюсь, мы тут проездом, — продолжил Старик. — Нам надо попасть в зоопарк до заката. У нас мало времени.

— Что ж, ладно… Не хочу задерживать таких хороших людей, а тем более белых, — пробормотал здоровяк, отступив назад, а потом выпятил грудь и жестом разрешил нам ехать дальше. — Доброй дороги.

Набрав скорость, мы снова выехали на шоссе, и я вдруг услышал, как на ветру хлопает брезентовый навес, припрятанный в тягаче на случай непогоды или холодных ночей (ни с тем ни с другим мы пока не сталкивались). Я поглядел в зеркало и действительно увидел уголок брезента и выглянувшее из-под него лицо пеканщика. Он спрятался под краем навеса вместе со своими орехами — впрочем, ради этого пришлось пожертвовать помятой шляпой. Только когда городок остался далеко позади, пеканщик выбрался из убежища и расправил плечи, а Красавица лизнула и боднула его в знак приветствия.

Мы со Стариком ехали молча. Тем для разговоров не было — по меньшей мере таких, которые мы оба готовы были бы обсудить. Так что мы помалкивали, и каждый нет-нет да и поглядывал на пеканщика.

Вскоре тот уже перестал горбиться и сидел до того прямо, что даже смог дотянуться до мордочки Красавицы. Пеканщик прикоснулся к ней с таким видом, будто и не верил, что это все происходит наяву.

На подъезде к Литл-Року пеканщик постучал в заднее окошко тягача. Я притормозил у какой-то грязной улочки, и он спрыгнул, расправил измятую шляпу, достал мешки с орехами и, вскинув подбородок, поднес один из них к окошку Старика. Я видел — Старик бы предпочел, чтобы пеканщик оставил все орехи при себе, но если уж кто-то перед тобой в долгу, то он вправе его возвратить. Так что Старик взял мешочек. Кивнув нам и бросив последний взгляд на жирафов, пеканщик шагнул в тень.

С минуту мы посидели в тишине, глядя на сгущающийся сумрак, — даже жирафы и те напрягли зрение, силясь рассмотреть в нем нашего былого попутчика. Наконец Старик вернул дробовик на подставку и скомандовал:

— Поехали.

Я снова нажал на газ. Сзади послышался рев автомобиля.

Я обернулся и застыл. Это был фургончик… желтого цвета.

— прочел я, когда машина пронеслась мимо.

Стараясь унять бешеный стук сердца, я отпустил сцепление, и мы поехали дальше.

Мы пересекли черту города, и вскоре впереди показался указатель «ФЭЙР-ПАРК». Мы перебрались по старому каменному мосту через железную дорогу, пересекли городской парк и наконец очутились у зоопарка. Его здание было единственным, которое выглядело точь-в-точь как каменные постройки, которые мы уже видели в горах, — судя по всему, и его возвели ребята из ГКООС.

Вход располагался на небольшом возвышении, а в парке вокруг было очень людно. Вот только посетители тут выглядели совсем не так, как вы, должно быть, себе представили. Куда ни кинь взгляд, повсюду были сплошь бедняки и бродяги. Они лежали на лавочках, у самодельных лабазов, в желобах, по которым вода в дождливые дни стекала в канализацию, и напомнили мне тех, кого я видел в Центральном парке Нью-Йорка, пока гнался за жирафами.

— Сиди тут, — приказал Старик и вышел из кабины.

Обогнув полицейского, который как раз отгонял какого-то бездомного от входа, Старик направился в зоопарк.

— К нам жирафы приехали! — вдруг закричал какой-то ребенок. Вырвавшись из маминых рук, он подбежал к нам. — Жирафы! Жирафы! — радостно подскакивая, тараторил он.

Вокруг нас тут же собралась толпа. Она охала и ахала, разглядывая жирафов, а те даже потянулись к зевакам, давая себя погладить. После сложного дня для жирафов это был настоящий праздник, и даже у меня на душе стало легче, когда я заметил их радость.

Вернулся Старик и сделал мне знак подъехать к воротам в высоком каменном заборе, окружавшем зоопарк. Когда мы поравнялись, он уже болтал с каким-то коротышкой в очках в проволочной оправе и таком изысканном наряде, какой и не ожидаешь увидеть на работнике зоопарка — тут тебе и костюмчик с иголочки, и галстук, и цилиндр. Стоило нам только заехать на территорию, как он тут же закрыл за нами ворота и сопроводил к раскидистому платану у задней стены — самое то для жирафьего пира!

Зоопарк и впрямь оказался крошечным — как Старик и описывал. Даже в сумерках с того места, где я припарковал тягач, можно было без труда увидеть всю территорию. Слева, у самого входа, тянулось здание, заставленное обезьяньими клетками. Заканчивалось оно коридорчиком, который выводил гостей к загончикам справа; тут были и буйвол в просторном вольере, и черепашки, и луговые собачки в сухой канаве, и павлины, и верблюды, один лев, одна зебра, бурый медведь. И все.

Старик и коротышка в цилиндре остановились у прицепа и завели беседу, я же тем временем поднял крышу вагончика. А когда спрыгнул, Старик жестом подозвал меня к себе.

— Прошу прощения за это столпотворение у ворот, — сказал коротышка высоким, точно у женщины, голосом. — У нас тут не парк, а настоящий Гувервилль[22], как и во многих больших городах в наше время. Ничего не помогает, а чем ближе к закрытию, тем хуже. С кем имею честь говорить?

— Это Вудро Уилсон Никель, мой юный водитель, — представил меня Старик. — Сегодня утром в Теннесси на нашу долю разом выпало столько неприятностей, что мы просто мечтаем о безопасном ночлеге на этом берегу реки. Так что заранее благодарим вас за гостеприимство.

— Друзьям миссис Бенчли здесь всегда рады! — воскликнул коротышка, взглянув поверх меня на жирафов, общипывающих ветки платана. — Адом ваш где, мистер Никель?

Дом? Дома у меня не было вовсе — во всяком случае, такого, о котором хотелось бы рассказать.

В разговор встрял Старик:

— Мы с мистером Никелем познакомились на Восточном побережье. Он помогает нам в трудную минуту.

Справедливости ради, коротышка в цилиндре не особо его слушал: засмотревшись на жирафов, он напрочь позабыл обо всех светских условностях.

— Вот бы и нам жирафов! — шумно выдохнул он. — Но вы, конечно же, не согласитесь оставить их у нас ненадолго.

Старик даже не удостоил его ответом. Я не знал, что и думать, но тут они оба расхохотались.

— Миссис Бенчли тогда нас обоих в порошок сотрет, — задыхаясь от смеха, заметил коротышка. — И все же: я пригласил нашего ветеринара, чтобы он осмотрел ногу самки. Он будет счастлив! Бьюсь об заклад, он в жизни жирафов не видел. Вон он идет.

Местный ветеринар отличался от бронксского как небо и земля: если тот носил элегантное белое пальто, то этот явился в перепачканном хаки. От него пахло навозом, а при виде жирафов глаза у него так и полезли на лоб. Ветеринар с трудом заставил себя сосредоточиться на ноге Красавицы.

— И все это время она не покидала повозки? Смотрю, у вас и впрямь не обошлось без неприятностей, да еще каких! Такое впечатление, будто бедняжке пришлось порядком побегать и поля-гаться.

Старик ничего не ответил, а я, не сдержавшись, поглядел на ногу Красавицы — и совершенно напрасно: меня чуть не стошнило. Выглядела она теперь куда хуже, чем на кукурузном поле: вся в гное и крови. «Все из-за меня», — подумал я. Это же я опустил заслонку, забрал двадцатидолларовик, не предупредил Старика — и всем этим обрек Красавицу на страдания. Я не мог дышать: чувство вины так давило на грудь, точно на нее уселся своей жирной задницей сам мистер Персиваль Боулз.

— Лук принеси, — скомандовал Старик.

Я схватил мешок, влез на стенку вагончика и стал кормить Красавицу, — стоило ей только взять в зубы луковицу, как я уже выхватывал новую. Так продолжалось, пока доктор обрабатывал ей ногу. Сперва он наложил мазь, затем — новую повязку и наконец сообщил, что Красавица готова к отправке.

— Вряд ли вы согласитесь, но все же я порекомендовал бы вам оставить ее тут, пока рана не затянется, — сказал он.

Старик покачал головой.

— Ну тогда постарайтесь сделать так, чтобы она как можно скорее ступила на твердую землю, — сказал доктор. — Я зайду к вам с утра перед вашим отъездом и дам аптечку со всем необходимым в дорогу. Для меня это огромная честь.

Тут коротышка в цилиндре хлопнул Старика по спине, точно напарника по веселой затее, и предложил:

— Пойдемте-ка телеграмму отправим миссис Бенчли!

— Я попозже вас догоню, — заверил его Старик.

Когда коротышка вместе с ветеринаром удалились, Старик сделал мне знак подойти поближе. Надвинув федору на затылок, он упер руки в бока и стал ждать меня. Когда мы наконец поравнялись, он встретился со мной взглядом.

— Я помню, что обещал тебе в Мемфисе, — проговорил он, — но ради наших красавцев мне пришлось сделать иной выбор. И сейчас все складывается так, что мне и дальше потребуется твоя помощь как шофера. А иначе мы застрянем тут надолго, а это чревато осложнениями. Если обойдется без новых приключений, то уже через три дня мы будем в Калифорнии — а ты ведь так о ней мечтал! — Он примолк ненадолго, а потом спросил: — Ну что, Вуди, по рукам?

Впервые за все время Старик назвал меня Вуди! Мало того, он не будет сдавать меня полицейским, и впереди меня ждет Калифорния! Я стоял, точно язык проглотив от потрясения. Сил нашлось лишь на то, чтобы кивнуть.

— Ну вот и славно. — Он пару раз неуклюже хлопнул меня по плечу — тоже впервые, — а потом добавил: — Тут безопасно. Так что нам обоим надо бы хорошенечко вздремнуть. Впереди нас ждут другие края, похожие на те, в которых мы уже побывали, не больше, чем луна на солнце. Но это ты и без меня знаешь, раз уж мы поедем по местам твоей юности.

Эта новость была для меня точно гром среди ясного неба.

— Что?!

— Трасса пересекает Оки-Ленд и техасский север, а оттуда тянется на запад.

— Но мы ведь должны были ехать по южной дороге… — пробормотал я. — Вы ведь сами ее так называли — южная дорога…

— Так это она и есть. — Он склонил голову набок. — Малец, мы же с тобой в Арканзасе. А ты что, думал, мы потащимся через Новый Орлеан?

«Да! Именно так я и думал! — чуть было не прокричал я. — Ведь это ж и есть южный маршрут! — Я проклинал себя за глупость и не знал, что мне делать дальше. — Нельзя возвращаться в Техас! Да что там, и приближаться к нему опасно: слишком велик риск, если вспомнить, что я натворил!»

Все мои мысли теперь были лишь об одном. Мной овладело отчаяние. Но я не мог ни о чем рассказать Старику. Он потребует разъяснений, а их я давать не готов. В голову даже закрался вопрос: «А что, если он обо всем прознал? Может, поэтому-то он и не избавился от меня, когда выяснилось, что в кармане я везу пачку банкнот, — может, он хочет передать меня прямо в лапы техасского шерифа? Но откуда ему знать…»

Бедолаге, которому впервые за всю его злосчастную жизнь наконец протянули руку помощи, не так-то просто распознать эту самую помощь, а уж тем более принять ее и довериться благодетелю, особенно если тот не приемлет лжи и подчеркивает это при каждом удобном случае. Что делать с осуждением, я знал в совершенстве — его на мою голову в пору юности свалилось немало. Но такая доброта — если это, конечно, была она — настораживала меня и даже немного пугала, ведь я не забыл, о чем меня предупредил Персиваль Боулз, когда я назвал ему имя Старика.

А Старик все вещал.

— Ты ведь прежде не бывал в зоопарке, а? — спрашивал он. — Хоть животные тут и выглядят здоровыми, сам зверинец не чета нашему, только очкарику франтоватому не говори. — Он кивнул в сторону входа. — Если хочешь, можешь тут прогуляться, только красавцев наших из поля зрения не выпускай. А я пойду отужинаю с этим маленьким дружочком Начальницы — и тебе что-нибудь принесу через часик. Сегодня мне надо пораньше тебя отпустить, чтобы ты как следует выспался. Кто его знает, когда мы в следующий раз поспим. — С этими словами он ушел.

А я остался один, потрясенный случившимся, и впервые за все время после остановки у Йеллера осмелился поднять взгляд на жирафов — прежде чувство вины мешало мне это сделать. Красавица и Дикарь высунули массивные головы из вагончика и тянулись к платановым ветвям длинными языками. От этой картины меня вдруг переполнили до того сильные чувства, что аж ноги подкосились. Пришлось даже опереться на крыло тягача, чтобы не упасть. Все, что случилось за последние два дня, навалилось на меня тяжким грузом, стоило мне только увидеть эту парочку ласковых, всепрощающих зверей…

…которые заслуживают водителя получше.

Что-то во мне резко переменилось, а я сам даже не заметил этого. Я не узнавал самого себя. Взять двойного орла от Персиваля Боулза и еще стопочку банкнот? Это как раз было вполне в моем духе. И то и другое я сделал неосознанно. Выстрелить из ружья, чтобы отпугнуть циркачей, напавших на Красавицу? Это тоже был бездумный порыв — я бросился на ее защиту, точно она была моей. Как бы не так. На Красавицу у меня было ничуть не больше прав, чем на Рыжика. И теперь вот мне придется с риском для собственной жизни проехаться по Техасу, а все ради парочки животных, которые мне даже не принадлежат? Я переступил с носка на пятку — перепуганный, точно телок. Было ясно одно: на этот раз точно надо все бросить и бежать… Вот только каждый взгляд на жирафов был точно удар ножом в сердце. Мне совсем не хотелось возвращаться к жизни бродячего пса, но как знать, может, в Техасе меня поджидала куда более страшная участь?

В этот момент — точно небо решило подать мне знак — я услышал шум грузового поезда. Он ехал в нашу сторону.

С трудом оторвав взгляд от жирафов, я пошел посмотреть на обитателей крошечного зоопарка. Шумная горстка посетителей уже направлялась к выходу. Я поглядел на ворота и, сжав в кулаке золотую монетку, стал набираться решимости для побега.

«До Калифорнии я и сам смогу добраться, — сказал я себе. — У меня же еще осталось целых двадцать долларов… Справлюсь. Я жирафам не нужен. Они тоже обойдутся без меня… Даже и не заметят, что я исчез. А Старик… Ну потопчет немного свою Федору, а потом коротышка в цилиндре найдет ему хорошего водителя, который и доставит жирафов миссис Бенчли в целости и сохранности. И все будет прекрасно…»

А люди всё шли мимо меня и исчезали за воротами. Я сделал несколько глубоких вдохов и присоединился к ним. Но стоило мне смешаться с толпой, и тут кто-то схватил меня за руку. Я резко развернулся, готовый, как и всегда, дать отпор.

Но передо мной стояла Рыжик с камерой наперевес. Она взяла меня под руку.

— Так вот ты где, шкет! — воскликнула она. — Как там жирафы, целы? Что это за негодяи напали на вас вчера? Я вас почти потеряла в тумане, а потом увидела, что стало с прицепом и…

— Куда ты пропала? — перебил я.

Она взглянула на меня испуганно — точно олениха, ослепленная светом фар.

— Никуда. Просто меня немного задержали.

— Я все думаю, что нам с тобой пора бы распрощаться.

Она крепче стиснула мою руку.

— Со всем в этой жизни приходится прощаться, Вуди. Но наше время пока не пришло. Расскажи же скорее, что стряслось? Эти пройдохи хотели выкрасть жирафов, да? И ты пальнул в одного, я сама видела! Эдак и застрелить человека недолго!

— Я его припугнул, — проворчал я, недоумевая, отчего все так сомневаются в моей меткости. — Если бы я хотел его застрелить, он бы уже покоился с миром.

Рыжик посмотрела на меня с сомнением, совсем как Старик незадолго до этого.

— А что сказали в полиции?

— Ничего. Ее не стали вызывать.

— Мистер Джонс не обратился в полицию? Но почему?! Расскажи мне всё-всё-всё!

Но рассказывать мне особо ничего не хотелось все мысли сейчас были вовсе не о толстосумах да цирковых пройдохах, а о полицейских разнарядках и женах-беглянках.

Так что вместо ответа я спросил:

— А чего ж ты сама не осталась поглядеть, что будет?

Рыжик немного помолчала, а потом проговорила:

— Я была уверена, что мистер Джонс вызовет полицию, и решила, что мне лучше во все это не вмешиваться.

— Отчего же? — не отставал я.

Она выпустила мою руку и торопливо сменила тему.

— До чего же печальное зрелище, — сказала она и кивнула на парковый «Гувервилль» за воротами. — Гляди, что мне дал мужчина у входа, когда я его сфотографировала. — Она достала из кармана рубашки визитку.

Рыжик перевернула карточку.

— Ты погляди, что с другой стороны!

И вот когда я начал грезить. О том, чтобы перескочить это время.

Чтобы просто — раз! — и добраться до финиша, не пересекая ни Оклахомы, ни Техаса в это непростое время.

Родной край остается с человеком навсегда и не стирается из памяти, когда все остальное уже позабыто, и неважно, принес ли он тебе счастье или горе. Даже если он едва не лишил тебя жизни. Даже если он не дает тебе спать спокойно и просачивается в кошмары. Даже если ты бежишь из него с твердым намерением никогда больше не возвращаться, но в какой-то момент он вновь попадается на твоем пути, и ты мечтаешь о том, чтобы проскочить его как можно скорее, втайне от всех, не теряя при этом присутствия духа — мало ли что случится. А потом уже начать с чистого листа где-нибудь далеко-далеко.

Как говорится, будь мечты лошадьми, бедняки только б верхом и ездили. И все же мечтать таким, как я, не запретишь.

Из Пыльного ковша до Калифорнии можно было добраться двумя путями. Первый — самый загруженный и самый известный — назывался «Шоссе 66» и тянулся вдоль равнин от Чикаго через Оклахому и прямиком в Лос-Анджелес. А вот второй, «Южный путь», вел в Сан-Диего вдоль нижней границы техасского севера, где я и жил когда-то. Вот только никто на моей памяти не называл это шоссе «Ли-Хайвей». Это была просто «дорога на запад», и по ней-то мы и поехали, нравилось это мне или нет.

Недалеко от арканзасской границы с Оклахомой зелень вокруг начала редеть. Даже цвет неба и тот менялся по мере того, как мы углублялись в штат: небо стало водянистым и тусклым, подернулось дымкой.

Мама любила рассказывать мне о бездонном, ясном небе, которым они с папой любовались в те годы, когда только начали возделывать свой клочок земли, но я воспринимал это как сказку, потому что в моем детстве небо всегда было смутным и мрачным. А чуть позже стало смертельно опасным.

Вы, наверное, слышали о страшнейшем из дней пыльной бури — о Черном воскресенье. В апреле 35-го горизонт застило черное облако, такое огромное, что перепугало бы и святых. С Великих равнин на нас подул смертоносный ветер, поднявший в воздух триста миллионов тонн пахотной земли в Техасе, Арканзасе, Канзасе и Оклахоме. Когда разразилась буря, стало так темно, что даже собственных рук было не видно, а воздух так напитался электричеством, что стоило только коснуться кого-нибудь — или чего-то — и в глаза били искры. А буря все крепла. Ветра устремились на восток, причем оказались до того сильными и проворными, что затмили даже вашингтонское небо. Поговаривали, что самим конгрессменам приходилось закрывать поплотнее окна, чтобы спастись от пыли.

Для многих эта буря была всего лишь историческим фактом. А для меня — точкой невозврата. Именно в этот день мои матушка и сестричка начали умирать от пыльной пневмонии — потихоньку, от приступа кашля к приступу — вместе со многими другими несчастными от мала до велика. На многие месяцы пыль стала нашей главной заботой. Она по-прежнему висела в воздухе, то оседая, то вновь взвиваясь вместе с желтоватым роем сверчков, точно библейская чума, а темные небеса проливались грязными дождями. И даже когда воздух сделался чище, заботы никуда не делись. Каждый год приносил с собой новую бурю, и каждый раз пыль висела в воздухе все дольше и дольше, пневмония выкашивала все больше людей, а о настоящем дожде оставалось лишь безответно молиться. И коренные жители, и фермеры-арендаторы — все поразъехались.

А те, кто остался, только о бурях и толковали вплоть до того самого дня, когда мы приехали. Потому что в тот день тоже дул ветер. А вместе с ним поднялась и пыль. Она растормошила закоренелый страх — такой сильный, что даже пара жирафов с другого конца света не могла от него отвлечь.

Мы пересекли границу Оклахомы, и через час ветер до того усилился, что начал раскачивать вагончик. Мы остановились под крепким на вид деревом, чтобы проверить повязку на ноге у Красавицы, а заодно дать жирафам отдохнуть и полакомиться листочками, тем более что вскоре такие вот симпатичные рощицы пропадут из виду. Уж я-то прекрасно знал, что с каждой милей деревьев на пути будет попадаться все меньше и меньше. Перед самым отъездом мы попытались было всунуть жирафьи головы обратно в вагончик и запереть окошки, но Дикарь и Красавица ни в какую на это не соглашались, а нам некогда было идти на хитрости.

— Ты, случайно, не знаешь, сколько это еще будет продолжаться? — спросил Старик, придерживая свою федору.

Я не знал — и за всю свою несчастную фермерскую жизнь никогда еще так горько не жалел об этом.

Ветер усиливался, равнины за окном сглаживались все сильнее, а мы заметно сбавили скорость. Обогнув городок Команч и преодолев еще несколько миль, мы сделали остановку в Локо, у перекрестка, по бокам от которого стояло всего два здания. Одно было заправкой с двумя колонками — новенькой, блестящей, красно-черной, с надписью «Тексако» наверху. А во втором здании — таком ветхом, что, казалось, пни хорошенечко — и развалится, — располагались почта и магазинчик. Последний был увешан металлическими вывесками, их тут было куда больше, чем деревянных. На этих большущих табличках красовались рекламные плакаты «Кока-колы», геля для волос «Брилкрим» и «Таблеток для печени от доктора Картера». Они были повсюду. Старика это, кажется, удивило, а вот меня нисколько. Металл не пропускал в домик пыль и ветер, которые просачивались сквозь щели, даже если их хорошенько промазать смолой.

Я остановил машину у крохотной автозаправки, где нас радушно встретил работник с щербинкой в зубах и бантиком на шее. Жирафы тоже склонились к нему в знак приветствия.

— Нет, это ж надо! — неустанно повторял он.

По ту сторону заправки послышались возгласы на испанском — из машины, которая сворачивала на сельскую дорогу к северу отсюда. Там тоже увидели жирафов.

— Это мигранты, — пояснил заправщик, придерживая шапку, которую так и норовил сорвать ветер. — Их тут много в это время года. Они все едут в Мичиган: там как раз сезон сбора вишни. Если пыльная буря снова поднимется, клянусь, я и сам туда двину.

На этот раз Старик сам напоил жирафов, чтобы заодно проверить и рану на ноге Красавицы, а в магазин через дорогу отправил меня — там надо было прикупить еды и новый мешок лука.

Костлявый продавец с зобом размером с кукурузный початок забросил в рот последний кусочек печенья.

— А что там такое? — полюбопытствовал он, утирая губы рукавом и пытаясь разглядеть сквозь стеклянную дверь, что же творится на заправке.

Жирафы.

— Да ладно! Настоящие? Вы, наверное, проездом у нас и надолго не задержитесь?

Я кивнул, набирая всего необходимого, и свалил покупки на прилавок.

— Ну и правильно, а то ветер крепчает. Зверям с такими огромными глотками тяжко придется, если небо потемнеет. Я сегодня проснулся: а повсюду пыль. Несколько месяцев ее не было. А ведь штат пока не оправился после тридцать пятого.

— Знаю, — ответил я.

— Уж в сравнении с ним бури тридцать четвертого с тридцать седьмым — это так, пикнички церковные.

— Согласен.

— Но скоро будет дождь, — добавил он. — Это чувствуется.

От этих слов я похолодел — они были знакомы мне, как и сам ветер; это был, если можно так выразиться, настоящий гимн всех, кто выжил в Пыльном котле, тех, кто оказался слишком упрям, чтобы уехать. Отец часто говорил то же самое, а потом ситуация ухудшалась. Вспомнив об этом, я добавил к покупкам еще одну — баночку вазелина. А потом, оставив всё на прилавке, чтобы Старик потом оплатил, пошел в уборную в задней части дома.

По пути мне встретилась большая бочка с яблоками, и старый воровской рефлекс едва не заставил прикарманить хотя бы одно. А когда я вышел из уборной, у все той же бочки стояла не кто иная, как миссис Августа Рыжик. При виде нее все у меня внутри сжалось и скрутилось в кренделек. Надо же, а ведь в Литл-Роке я был уверен, что мы больше не встретимся! Несмотря на все сентиментальности, которыми она сыпала в зоопарке, я по-прежнему был на нее в обиде и не желал ничего больше слышать. Я притаился за дверью, дожидаясь, пока она уйдет, — и едва не пропустил ее следующий шаг. Покосившись на продавца, который по-прежнему пялился на жирафов, она подавила приступ кашля. А потом с изумительным проворством, куда ловчее, чем смог бы на ее месте я, схватила одно яблочко, припрятала в карман брюк и вышла через черный ход к «паккарду», припаркованному неподалеку.

Я так и обмер, гадая, не обманывает ли меня зрение. А если нет, то что это значит?

Я поспешил к тягачу, то и дело оборачиваясь и выискивая взглядом Рыжика. Кончилось это тем, что я едва не врезался в столбик у заправки, но в самый последний момент успел его заметить.

— Ай-яй! — воскликнул заправщик с бабочкой на шее. — Чудом остался цел!

— Лучше смотри под ноги, малец. Эта палка тебя бы в момент с ног сшибла, до того быстро ты несся, — заметил Старик, закрывая дверцы. — Кажется, я видел на магазине рекламку «Вестерн Юнион», так что попробую отправить Начальнице телеграммку. Ты все покупки подготовил для оплаты?

Я кивнул, продолжая высматривать Рыжика. И нашел ее: уклоняясь от ветра, она с камерой наперевес спешила к нам.

Ее появление привело Старика в ярость.

— Нет, поглядите-ка. Прилипла как банный лист, — проворчал он, а по пути к магазину обогнул хвост прицепа, чтобы только с ней не сталкиваться.

Я нисколько не сомневался, что Старик сообщит о Рыжике в полицию, как и обещал, и мне вдруг захотелось ее предостеречь. Но я не стал этого делать. Я просто стоял и глядел, как она фотографирует заправщика с бантиком на шее и жирафов. А потом она увидела меня и улыбнулась. Вдруг со стороны послышалось пение. Я похлопал себя по щеке, решив, что мне это только чудится, но потом разглядел за заправкой палатку, окруженную фургонами, «Жестяными Лиззи»[23] и фермерскими повозками. Именно оттуда и доносились обрывки песен, подхваченные ветром. Я решил, что это, должно быть, какое-то церковное собрание вроде тех, на которые меня с самого рождения таскали каждый год. Там еще никогда не обходилось без проповедника, бьющего кулаком по кафедре, и призывов с алтаря, которые должны были пробудить в присутствующих веру. Обсуждать это все мне не особо хотелось.

Чего никак не скажешь о Рыжике.

— А что там творится? — полюбопытствовала она.

— Да там весь день песни поют, — пояснил заправщик. — В основном фанатики. Кажется, они себя называют «Святой толпой». А лучше б это были баптисты. Те хоть петь умеют и как-то обходятся без этих треклятых тамбуринов, от которых уже голова трещит.

Рыжик просияла.

А через секунду стало накрапывать. Однако шум не смолкал.

— Дождь! Дождь! — прокричала какая-то дама.

И половина собравшихся вывалила на улицу, чтобы посмотреть на это чудо.

— Хвала Иисусу!

— Благословенье Господне!

Какой-то обладательнице сопрано показалось, что повод достоин нескольких звонких вскриков.

А потом дама у входа заметила нас.

— Братья и сестры! Вы только взгляните!

Все остальные тоже высыпали из палатки, чтобы поглазеть на жирафов, и пение прекратилось. На краткий миг слышно было лишь ветер и последние глухие удары в тамбурин. Дождь усилился.

— Это знак! — крикнул кто-то.

Обе группы затянули песни, причем разные. Кто-то начал известный госпел[24] «Я улечу, Господня слава, улечу…», а кто-то предпочел не менее знаменитую «Ты в церковь на лесной опушке загляни…». Пение это, сказать по правде, походило на кошачьи визги под ритм соревнующихся тамбуринов. Пока регент безуспешно пытался сделать так, чтобы все пели одну песню, жирафы, заинтересовавшись непонятным гвалтом, вытянули шеи и стали покачивать ушами почти что в ритм с тамбуринами.

Толпа пустилась в пляс, ублажая жирафов. Люди широко распахнули рты, чтобы поймать то ли дождевые капли, то ли слово Божье. Старик же тем временем вышел из магазина, нагруженный покупками. По его лицу было ясно: он в толк не возьмет, что за чертовщина творится на этот раз.

— Давайте я попробую всунуть жирафьи головы обратно в вагончик, — предложил я, стараясь перекричать толпу.

— Думаешь, получится? В таком-то гаме!

Мы заскочили в кабину и закрыли окна, а вокруг собрались верующие. Посреди толпы стояла Рыжик и торопливо щелкала камерой. Заметив ее, Старик помрачнел, будто Черное воскресенье.

— Вы сообщили о ней полиции? — спросил я.

Он взглянул на меня так, будто напрочь позабыл об этом, точно все его мысли занимало что-то другое.

Я осекся.

— А телеграмму отправили?

Он кивнул на дорогу:

— Об этом позже. Поехали.

Я ударил по газам, и сквозь рев двигателя послышался крик регента. Вскинув руки, он провозгласил:

— Братья и сестры, страница триста пятьдесят один! Давайте достойно проводим их!

Певцы и музыкальные инструменты на мгновение затихли, и эта тишина наполнилась торжественной, ангельской безмятежностью. А потом они запели на четыре голоса гимн, который как нельзя лучше подходил к моменту. Я слышал его, наверное, всю жизнь. Но только тогда уловил истинный смысл слов.

Даже мне пришлось признать: звучало это божественно.

Где-то с милю мы со Стариком ехали в блаженной тишине. Жирафы глядели назад — казалось, им очень понравились госпелы, а «дворники» постукивали по стеклу, отмеряя время. Еще через милю зеленый «паккард» вновь появился в зеркале заднего вида, и я облегченно выдохнул лишь тогда, когда по пути через Команч машина сбавила скорость, а потом и вовсе исчезла из поля зрения.

Еще через пять миль дождь наконец перестал, и мы опустили окна.

А еще через пять стало казаться, что никакого дождя не было и в помине. Пыль снова взвилась в воздух. Он стал таким грязным, что у меня даже перепачкался локоть, высунутый в окно. Я убрал его, думая о том, что раз пыль пристает к коже, то уж наверняка забивается в жирафьи глаза и носы. Надо было сделать так, чтобы они спрятали головы в загончики, поэтому мы притормозили у широкого перекрестка. Неподалеку от знака «СТОП» в «Жестяной Лиззи», до того ржавой, что и краски толком не было видно, сидел дедок, такой морщинистый, что и лица не разглядишь.

— Дау вас там жирафы! — восторженно вскричал он. — Хотите, чтобы они всунули головы внутрь, подальше от пыли?

Я кивнул и тут же приступил к делу. Жирафы, успевшие уже натерпеться, сопротивляться не стали. А дедок все разглагольствовал.

— Давненько у нас пыль не поднималась. Может, еще хуже станет, прежде чем рассосется, — сообщил он нам, когда мы уже отъезжали. — Но скоро будет дождь. Это чувствуется.

Мы преодолели еще несколько миль — неспешно и осторожно. Ветер чуть поутих, но от этого пыль, стоявшая в воздухе, сделалась только опаснее.

Жирафы начали кашлять.

Даже сейчас от воспоминаний об этом у меня мурашки по коже. Кашель их походил на скрежет наждачной бумаги по камню: то ли стон, то ли хрип, не сулящий ничего доброго. Впрочем, к тому моменту нас со Стариком тоже разобрал кашель, пускай мы и закрыли окна.

Мальчику, чудом спасшемуся из Пыльного котла, прекрасно известно, что кашель может стать предвестником похорон. Поэтому я, не в силах справиться с паникой, свернул на обочину.

— Ты что удумал? — спросил Старик, кашляя в кулак.

Я схватил банку с вазелином, которую доложил в наши покупки, когда услышал знакомое отцовское предостережение о скором дожде, — именно это средство матушка и использовала, чтобы бороться с последствиями пыльной бури. Я понятия не имел, позволят ли мне жирафы осуществить задуманное, но надо было попробовать.

В сопровождении Старика я взобрался по стенке вагончика, откинул крышку и тщательно смазал вазелином огромные — размером с канталупу — жирафьи ноздри, сокрушаясь, что не прикупил запас побольше. А потом мы со Стариком принялись гладить их шеи, что-то ласково приговаривая. Жирафы судорожно, будто в конвульсиях, сглотнули несколько раз, а потом скрежет стал утихать. Теперь в эти большие носы забивалось не так много пыли. Но я боялся, что мы опоздали.

— И брезент давай натянем, — сказал Старик.

Боже, и почему мы раньше этого не сделали?! Если уж пыль вокруг начала подниматься, она так просто не рассеется. Особенно если ты движешься, а остановиться и переждать нет никакой возможности.

Таким манером мы проехали с полчаса. Мучительный кашель прошел, а ветерок стал легким, едва заметным. И все же жирафы продолжали сопеть и чихать — так громко, что мы услышали это даже с закрытыми окнами. Так что мы снова остановились, приподняли брезент и заглянули в боковые дверцы. Жирафы стояли в загончиках, поникнув, а с их морд капали сопли, мокрота и слюна. Гигантские тела пытались своими силами исторгнуть остатки пыли.

Старик приказал мне откинуть крышу, а сам тем временем наполнил ведра из металлических резервуаров. Как только я спустился на землю, он с трудом вскарабкался по стенке с одним из ведер, поставил его на перегородку между загончиками и с кряхтением уселся рядом. Припрятав в карман пару луковиц на всякий случай, я взял второе ведро и хотел было последовать его примеру.

— Стой, где стоишь, — велел Старик, когда я добрался до верхней ступеньки боковой лесенки. — Подними им головы и удерживай в таком положении.

Будто это так просто, если они заартачатся! Я поставил второе ведро и помахал луковицей перед Дикарем. Он вскинул мокрый нос. Пока жираф ел луковицу, я — как можно ласковее, чтобы не напугать, — обхватил руками его челюсть, готовый схватить ее покрепче по сигналу Старика. Тот, нежно воркуя на жирафьем наречии, поднял ведро с водой и кивнул. Я зажал жирафью голову. Натужным движением Старик опрокинул ведро на Дикаря. Вода выплеснулась прямо на морду и хлынула в большущие ноздри. Жираф задергался, точно дикий мустанг, а когда я выпустил его морду, чихнул, да так, что мгновенно покрыл Старика таким толстым слоем слюны и соплей, какого я в жизни не видывал. Пока Старик, ругаясь вполголоса, пытался отряхнуться, я больно прикусил язык, чтобы не расхохотаться. А потом мы занялись Красавицей. Она уже успела увидеть все, что нужно, и подготовила достойный ответ. Старик снова взял ведро и кивнул. Я прихватил ее за морду. Он выплеснул воду. Красавица, мигом избавившись от моей никчемной хватки, дернулась назад и от души чихнула, щедро окатив меня содержимым своего рта и носа.

Мы спрыгнули на землю и уселись на подножку. Вытираясь, мы прислушивались — не раздадутся ли из вагончика еще какие-нибудь тревожные звуки. Но нет, слышался лишь гневный топот да хлюпанье слюны. Так что мы снова наполнили ведра и предложили жирафам. Они с сомнением взглянули на нас, а потом принялись жадно пить. Мы убрали брезентовый настил и вернулись на дорогу.

Надо было ехать дальше.

Вскоре мы оказались в той части Оки-Ленда, которая сильнее всего пострадала от Пыльного ковша. И чем дальше продвигались, тем суровее был вид за окном. Сперва, когда снова сгустились облака и начало моросить, он не слишком нас пугал. Но когда час спустя мы по-прежнему не встретили на пустынной магистрали ни одной машины, нет-нет да и мелькала мысль, что этот участок трассы и вовсе заброшенный.

Но тут нашему одиночеству пришел конец. За окном появились стаи маленьких коричневых птиц, они летели куда-то, нисколько не пугаясь мелкого дождика, то сбиваясь в облачка, то вытягиваясь вереницей, то сближаясь с нами, то отдаляясь. Даже спустя многие мили они все равно оставались рядом — бесчисленной стаей без начала и конца, парящей над безжизненными равнинами.

Даже Старика впечатлило это зрелище.

— Настоящее чудо природы, гляди-ка!

Жирафы тоже заметили птиц и даже начали покачивать головами, следя за этим нескончаемым полетом.

— Куда это они все разом собрались и зачем? — спросил я, наблюдая, как длинная птичья вереница описывает круг над иссушенной равниной.

— Может, случилось что-то, — предположил Старик, понизив голос, когда стая снова приблизилась к нам. — Но, скорее всего, еще только случится.

— А им это откуда известно?

— Животный инстинкт. Он у них с самого рождения, — пояснил Старик. — У нас он тоже есть, пускай и совсем слабый. Благодаря ему ты, к примеру, чувствуешь на себе чужой взгляд и в самый последний момент успеваешь отскочить от столбика, чтобы только в него не врезаться. У некоторых этот инстинкт такой сильный, что они считают, будто обладают шестым чувством, даром предвидения, и ты ни за что не убедишь их в обратном.

Меня сразу бросило в жар. Я подумал, а уж не знает ли Старик о тете Бьюле и моих диковинных кошмарах? А он все не сводил глаз с птиц.

— Таких людей, само собой, зовут чудаками, а то и безумцами, — продолжал он. — Но как по мне, это просто отголоски того, что птицы и звери никогда не утрачивали: крошечные остатки, скажем так, некоего инстинкта самосохранения, который не смогли уничтожить тысячелетия человеческой цивилизации.

Птицы описали над нами очередной круг и снова полетели над равнинами, а Старик покачал головой.

— Уж поверь мне, за время работы с животными я видел немало всего — и странного, и чудесного… — изрек он.

Мы оба затихли, зачарованные полетом птиц настолько, что лично я позабыл обо всем на свете.

Долгих два часа зеркало заднего вида напоминало картину в раме: в него можно было полюбоваться и на пичужек, и на жирафов, качающих длинными шеями в такт волнам этого птичьего моря, и каждый раз, когда я на них смотрел, меня накрывало чувство, которое иначе как радостью и не назвать. Все повторялось снова и снова. С неба по-прежнему накрапывало, жирафы продолжали свой танец, а птицы летели над нами, и можно было вдоволь на них налюбоваться.

Позже я узнал, что у таких вот удивительных стай, похожих на пляшущее облако, есть свое название — это явление зовут мурмурацией. Но никто так и не дал ему запоминающегося объяснения. И если в суровом и неумолимом краю моего детства словосочетание «чудо природы» ничегошеньки не значило, то теперь, при виде этой картины, я ни капельки не сомневался, что это и впрямь настоящее чудо.

Даже к полудню птицы никуда не делись, — мы уже так долго двигались вместе, что они казались нам попутчиками.

А потом вдруг, безо всякого предупреждения, дорога резко ушла в сторону, и нам пришлось распрощаться: птицы исчезли.

Пейзаж за окном так быстро сделался уродливым и безжизненным, что у меня аж под ложечкой засосало. Как только снова пришлось пялиться на безжизненные просторы Оки-Ленда, настроение мое сделалось задумчивым и мрачным — даже жирафы в зеркале не могли его исправить. Я покосился на Старика, но и тот был мрачнее тучи. В эти минуты я мог думать лишь об одном: о странствующих голубях из истории про Соколиного Глаза, рассказанной мне Стариком, — таких многочисленных, что они закрывали собой все небо, а потом исчезли с лица земли. В те времена слово «вымирание» можно было услышать нечасто. И все же я, мальчишка, чудом бежавший с опустевших прерий, думал о жителях фронтиров, которые с мушкетонами наперевес гадали, куда же делись голуби. Совсем как отцы и матери семейств оки, вооруженные плугом и не понимавшие, куда разметало землю.

А в грядущие годы, когда мир охватила война и вымирание самого человечества, причем по его же вине, стало угрозой, о которой всем пришлось поразмыслить, я часто воскрешал в памяти этот исчезающий шелест крыльев, и меня накрывало горькое чувство усталости и утраты, которое я и сам не мог объяснить. Впрочем, в тот день меня донимала лишь меланхолия того странного сорта, от которой часто страдает путешественник; у нее не было имени, но она была тягучей и неустанной, как морось, что сыпалась на нас с неба.

Мы уже почти добрались до границы Оклахомы. Старик прервал молчание, объявив, что мы заночуем на ближайшей же стоянке, где только окажется хоть несколько деревьев.

Мы пересекли границу с Техасом и примерно через час увидели впереди табличку:

За ней тянулась вереница тщательно отштукатуренных домиков, напоминавших формой вигвамы. Казалось, мы приехали в самую настоящую индейскую деревню. Впрочем, Старика привлекла не она, а вереница деревьев, высаженных вдоль ограды. Он был, пожалуй, последним человеком на земле, который согласился бы заночевать в таком вот домике в форме вигвама, — впрочем, ради жирафов мы были на это готовы.

При виде нас хозяин вместе со своей женушкой выскочили из административного здания по соседству с торговым двором. Он восторженно улюлюкал, а его супруга приветственно размахивала бумажными сувенирами в виде индейских головных уборов. Их было четыре: два для нас и еще два — для жирафов, но Старик отказался за нас всех. Вскоре вагончик уже стоял у деревьев. В ту ночь вместе с нами тут ночевала только парочка богатеньких семей, пустившихся в путешествие на холеных автомобилях. Детишки, должно быть, решили, что сорвали джекпот: еще бы, увидеть одновременно и вигвамы, и жирафов! Кроме них, за парковкой, в зоне кемпинга, расположилась большая семья оки, натянувшая палатку и разложившая вещи на крыше своего старенького «форда».

С наступлением сумерек мы со Стариком стали осматривать жирафов. Проверили им уши, глаза, горло — вдруг затесался еще какой-нибудь недуг — и были «вознаграждены» за труды обильной порцией слюны. Впрочем, Красавица так устала, что почти не ворчала, когда Старик проверял повязку на ноге. Чтобы поднять пятнистым великанам настроение, мы разрешили толпе новых жирафьих обожателей из индейской деревеньки подойти поближе. Красавица и Дикарь с удовольствием облизали лица детишкам и сорвали с мужчин шляпы.

Даже семейство оки не справилось с соблазном. Сперва явилась мамаша с малышом на руках, потом бабушка, которая заставила мужчин вынести ей кресло-качалку, чтобы можно было сидеть и любоваться. Старик, пряча улыбку, даже разрешил детям покормить жирафов луком.

Но когда родители увели детишек и бабушку — кого в палатку, кого в домики с гипсовыми стенами, — в нескольких вигвамах от нас затормозил зеленый «паккард». Благодушие Старика мгновенно испарилось. Я уж было подумал, что сейчас-то на меня и обрушится тирада, которую он сдерживает еще с Чаттануги, но нет: Старик обернулся ко мне и сказал только:

— Нам надо обсудить последнюю телеграмму Начальницы. Но это попозже. А пока отправлю ей ответ.

И он поспешил в административное здание.

Небо слегка прояснилось, пыль рассеялась, в вышине плыли мимо звезд перистые облака. Старик сходил на торговый двор, прикупил нам фасоли и пшеничного хлеба и приготовил ужин на костерке, недалеко от жирафов. Несмотря ни на что, после всех наших оклахомских приключений меня переполняло спокойствие. Как ни крути, а свежий воздух да сытый желудок заставляют на время позабыть обо всех бедах. Должно быть, Старик чувствовал то же самое: по крайней мере, он так и не заговорил со мной о том, о чем грозился. Но я был этому даже рад. Потушив костер, он поспешил к нашему вигваму, как и всегда, пообещав, что скоро придет мне на смену. Пока Красавица и Дикарь с наслаждением жевали свою жвачку, я взобрался на перекладину между ними. Темноту разбавлял только свет от костра у палатки оки. Все вокруг было окутано мягким сиянием.

И было спокойно, пока внизу не послышался голос Рыжика.

— Вуди, — позвала она, силясь подавить приступ кашля. — Можно к тебе подняться?

Тревога накрыла меня мгновенно. Ужасно захотелось сказать ей: «Нет!» Но я кивнул, пускай и злобно. Рыжик закатала штанины повыше, взобралась на мой насест и уселась на перекладине напротив, лицом ко мне. Я отшатнулся, как в ту ночь, после поездки по горам. От нее это не укрылась. Красавица поприветствовала Рыжика и снова принялась за свою жвачку, а вот Дикарь подошел ближе.

Рыжик потянулась вперед, чтобы погладить его челюсть, но тут же отдернула руку и зажала ею рот.

— Пыль мне весь нос забила, — пожаловалась она еле слышно. В слабом свете костерка у палатки оки она взглянула на меня и на мое «техасское лицо» точно таким же взглядом, каким глядела когда-то на главу негритянского клана. — Расскажи мне свою историю, Вуди, — начала было она. — Пожалуйста. Я очень хочу ее услышать.

Я не проронил ни слова, и она прекрасно знала почему.

— Ну ладно, — шумно вздохнув, продолжала Рыжик. — Спроси у меня, что хочешь. Обещаю ответить.

Я стиснул зубы, но потом решился:

— Ты замужем?

— Да, — подтвердила она, выдержав мой взгляд.

Я поморщился.

— За тем репортером?

— Да.

Я снова поморщился.

— Тогда почему ты тут, а не с ним?

— Потому что мне больше хочется быть тут.

— Но у тебя ведь есть муж.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Да.

Я никогда еще не общался с замужними женщинами, не считая матушки и ей подобных. У меня никак не укладывалось в голове, как же такое возможно: Рыжик вроде как скована супружеским долгом и вместе с тем свободна.

— Но он ведь наверняка хочет, чтобы ты вернулась.

— Возможно, — ответила она. — А может, просто по «паккарду» соскучился.

Тут с моих губ сорвался вопрос, который я бы и сам счел дурацким еще пару недель назад:

— Ты его не любишь?

Рыжику явно стало не по себе.

— Мои чувства останутся между нами, — со вздохом ответила она. — Человек он хороший, что бы ни думал обо мне.

— Хороший?! Он в полицию на тебя заявил!

— Всё так.

— А чего ж ты за такого вышла?

Рыжик снова вздохнула.

— Ты не поймешь. — Она явно боролась с собой и так покраснела, что кожа стала почти такого же цвета, как волосы.

Но я не отступал:

— Ты пообещала ответить на любой…

Она меня перебила:

— Думаешь, ты один тут такой: с историей, которой совсем не хочется делиться? — Положив руку на грудь, она быстро-быстро заговорила: — Я попала в беду. Мне нужна была помощь. — Рука опустилась. — И я поступила так, как обычно поступают женщины: вышла замуж.

— Но почему за него? За мистера Великого Репортера?

— Потому что он и впрямь был великим репортером. С дорогой машиной и доходной должностью. Мне было семнадцать. Рядом с ним было безопасно, а мне тогда только это и требовалось. Поверь мне. — Она немного помолчала. — А потом он начал каждую неделю приносить домой свежий номер журнала «Лайф». Я узнавала мир по тамошним фоторепортажам. И со временем мне захотелось… Мне стало нужно… — Она прервалась на приступ кашля, а после начала задыхаться, как тогда, у мотеля, принадлежащего главе темнокожего клана.

Дыхание стало прерывистым, поверхностным, отчаянным, и меня снова потрясло его сходство с матушкиным незадолго до смерти. После каждого вздоха Рыжик сжимала губы, будто ее злил этот приступ, будто она бросала все силы на то, чтобы только его заглушить.

И наконец получилось.

Она немного посидела, сжимая в руках край рубашки и тихо дыша. А потом хрипло прошептала:

— Да, Вуди, я обещала, знаю. Думала, что смогу… но нет… прошу тебя. — Она сглотнула, точно правда застряла у нее где-то в глотке. — Ты тоже совсем не обязан мне что-то рассказывать, честное слово.

Я смотрел, как она откидывает с лица волну кудрей, и не знал, что возразить. Трудно было понять, лжет она или говорит правду, ведь истины я так и не узнал. Но в тот момент меня это ни капельки не волновало. У меня ведь и самого встала поперек горла моя собственная истина. И даже если Рыжик рассказала мне все это лишь для того, чтобы услышать жалобную историю о Пыльном котле, мне было плевать. Я хотел ей открыться. Но от этого облечь невзгоды в слова было ничуть не легче.

Я даже не знал, с чего начать…

Ты просыпалась когда-нибудь под слоем пыли, так густо разлитой в воздухе, что приходится ею дышать — другого выхода нет! Бывало ли, что ты просыпалась от страха, что еще какое-нибудь из твоих домашних животных задохнется все той же пылью и не доживет до утра? Доводилось тебе проживать в таком страхе и грязи многие дни, нет, даже целые годы — от похорон сестренки до похорон матушки? А потом вдруг обнаружить то, о чем никак нельзя было узнать загодя: что в один жуткий день — самый страшный из всех — ты одна осталась в живых на клочке бесполезной техасской земли и лицо твое и ботинки перепачканы кровью.

И все же свою истину — ту самую, которую мне пока не хватает смелости изложить на этих страницах, — я ей рассказывать не собирался.

А вместо этого поведал историю всех сирот, спасшихся от Пыльного котла… О том, что женщины вроде твоей матушки гибнут от пыльной пневмонии из-за чрезмерного смирения и послушания: они претерпевают все библейские кары лишь потому, что твой папаша так им повелел. О том, что если тебе «повезло» родиться в такой вот семье, то ты, считай, почти обречен. О том, что животные, благодаря которым ты выживал, тоже обречены на голодную смерть. Недаром местные фермеры вроде тебя самого, вспарывая мертвым коровам животы, находят внутри одну только грязь. О том, что каждое утро приходится просыпаться с мыслью, что сегодня ты можешь обнаружить, что еще какая-нибудь скотина слегла и ее надо скорее избавить от страданий. О том, что вскоре начинает мутиться рассудок и ты понимаешь, что избавление от страданий нужно здесь всем. Что сама земля мстит тем, кто ее населяет, — пепел к пеплу, прах к праху, — и не важно, есть ли тебе куда бежать или нет, — спасаться уже слишком поздно. Многие так и не смогут уберечься, не смогут отпустить. Мужчины вроде твоего папаши ведь не умеют сдаваться. Они скорее умрут, чем опустят руки. Умрут в самом буквальном смысле… А в руках у тебя будет дымящееся ружье, вскинутое и направленное прямо на него, на отца.

Вот что я ей рассказываю. Не считая истории с ружьем. Говорю, что это лишь один из тысячи способов стать сиротой в этом краю, и пускай их тысяча — исход един.

— Только и остается, что уехать далеко-далеко и начать с чистого листа, — заключил я и стиснул зубы.

— Но, Вуди… чего ж ты тогда вернулся? — прошептала она. — Зачем?

— Я хочу в Калифорнию, — сказал я.

Этот ответ всякий раз выручал меня после урагана. Я посмотрел на жирафов, жующих жвачку. А когда снова взглянул на Рыжика, глаза у нее блестели от слез. Она коснулась моей руки, чтобы утешить. Но я отдернул ее, все еще во власти болезненных воспоминаний. Рыжик потянулась ко мне, как еще недавно в Литл-Роке, и я не стал сопротивляться объятиям. А потом, как это часто бывает, дело продолжилось коротким поцелуем — скорее умиротворяющим, чем ласковым, пускай и в губы. Но я в этих тонкостях не понимал ничего, а если б и понимал, это мало что изменило бы. Ведь передо мной была сама Августа Рыжик, и я наконец целовал ее и не желал, чтобы это заканчивалось. Я хотел, чтобы этот поцелуй венчал собой все те, которые я воображал себе долгими ночами у депо. Так что, когда Августа начала отстраняться, я положил руку ей на затылок, погрузив пальцы в рыжие кудри, намереваясь продлить поцелуй, чтобы даровать ему куда больше смысла, чем она сама изначально вкладывала, чтобы он стал означать ровно то, что хочу я.

Но она отшатнулась. Ее лицо приняло странное, незнакомое выражение.

А потом ее стошнило.

ВЕСТЕРН ЮНИОН

12 окт. 38 = 1012А

Миссис Белль Бенчли

Зоопарк Сан-Диего

Сан-Диего, Калифорния

РАССЧИТЫВАЕМ ПРИБЫТЬ В ВОСКРЕСЕНЬЕ.

ЕСЛИ НЕ БУДЕТ НАКЛАДОК.

Р. Дж.

«Баю-бай/ Засыпай/спи скорей, малыш,».

«Сейчас я сделаю из тебя мужчину!»

«Вуди Никель, а ну рассказывай, что произошло! Сейчас же!»

«Малыш, с кем это ты разговариваешь?»

Смотрят карие глаза… выстрел из ружья… плещется вода…

…воздух наполняется пронзительными, жалобными, испуганными жирафьими стонами, они всё нарастают и нарастают, а потом…

По плану мы должны были сняться с места еще до рассвета, чтобы избежать встречи с другими гостями стоянки, а потом сделать останову и обиходить жирафов. Но когда все уже было готово к отъезду, Рыжик точно сквозь землю провалилась.

— Не могу ее найти, — подбежав к прицепу, прошептал я, чтобы не разбудить остальных постояльцев. — Бабушка из семейства оки сказала, что Августа исчезла сразу же, как высохла одежда. Но сумку с камерой брать не стала. Даже не знаю, где теперь ее искать.

— Может, она передумала с нами ехать или решила дождаться «паккарда», — ответил Старик — тоже шепотом — и уселся на пассажирское кресло. — А может, нашла себе других помощников. Нечего ее в этом винить, правда же? Наверное, она не хочет, чтобы ее обнаружили. И лучше всего просто оставить ее в покое. — Он кивнул на прицеп. — Опусти крышу.

— Но мы не можем просто взять и уехать!

Старик высунул локоть в открытое окно, тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

— Я знаю одно, малец: ее тут нет, а нам пора ехать. Мы должны думать о красавцах.

И я тихо опустил крышу. Во мраке жирафов едва было видно. Потом я слез на землю, в последний раз окинул взглядом парковку, уселся за руль, и мы медленно двинулись в путь. Я то и дело оглядывался, пока стоянка не исчезла из виду. Мне не хотелось верить, что это и есть конец. Меня не покидало чувство, что здесь что-то не так, будто вчерашний день все никак не завершится, пускай в небе уже и забрезжила новая заря. Но одно я знал наверняка: как бы я ни всматривался в зеркало заднего вида, в нем уже никогда не появится зеленый «паккард».

На рассвете прямо посреди шоссе на нашем пути встретились три оврага — те самые, о которых предупреждал патрульный. Все три мы преодолели на первой скорости, причем мусора сюда вода принесла куда больше, чем на папину ферму. Рабочие уже расчистили дорожные полосы, но в выбоинах еще оставалась вода. Поэтому, пускай эта дорога и была асфальтированной, нервы мои были на пределе, пока мы преодолевали этот участок. У каждого оврага прицеп начинало трясти, а мне приходилось его выравнивать. Последний участок оказался самым сложным. Жирафов, не рискнувших высунуться наружу, бросало от одной стенки к другой, а искореженный пульман дрожал как банный лист.

— Может, нам остановку сделать? — спросил я Старика.

Он покачал головой:

— Нет уж, едем до конца.

Мы пересекли границу штата и наконец покинули пределы Техаса. Всего какая-нибудь миля — и мы уже ехали посреди невысоких, поросших кустарником холмов Нью-Мексико, штата, который, казалось, мечтал быть настоящей пустыней, но был еще к этому не готов. Солнце почти достигло зенита. Пришла пора подыскать местечко для остановки, чтобы осмотреть жирафов. Но я следил за дорогой только вполглаза, потому что все мысли мои занимала Рыжик. И наводнение. И ферма. Кажется, Старик разделял мое настроение, потому что в какой-то момент он поднял на меня взгляд и сказал:

— По-моему, мне уже пора услышать историю о том, что произошло на ферме твоего отца.

Я скользнул взглядом по юкке коротколистной, тянущей свои ветви к небесам. Переживания вновь поглотили меня, вот только на этот раз наводнение уже не придет мне на помощь.

Еще с самого побега к Казу я продумывал убедительную ложь, потому что боялся, что прошлое все равно меня настигнет, куда бы я ни бежал. Вот только после наводнения мне как никогда прежде хотелось остаться с жирафами, благополучно доставить их в Калифорнию — этого я желал даже больше, чем самому оказаться там. И я не знал, что поможет мне удержаться в водительском кресле: правда или ложь. Нельзя вечно влачить на своих плечах тяжкий груз; однажды придется его сбросить, особенно если тебе всего восемнадцать.

И потому я, глубоко вздохнув и покрепче вцепившись в руль, рассказал Старику всю правду.

— Мы собирались похоронить мою матушку, — начал я. — Только мы двое — отец и я, на церковном кладбище рядом с моей сестренкой.

На настоящие похороны денег не было, да и потом, на них все равно никто не пришел бы, ведь Аркадия давно опустела: кто-то тоже умер от пыли в легких, а кто-то сбежал вместе с владельцем местной хлопкоочистительной фабрики, который по совместительству выполнял роль проповедника в нашей церквушке. Когда матушка болела и ей день ото дня становилось хуже и хуже, я ждал, что мы вот-вот соберем вещи и тоже отправимся в путь, но этого не произошло.

Мы лишились всего. И это еще мягко сказано. А теперь только и оставалось, что проводить матушку в последний путь. Мы одели ее, как могли, и папа притащил из амбара сосновых досок, чтобы соорудить гроб. Фургон опять сломался, так что мы решили запрячь нашу старенькую кобылку и отвезти матушкино тело на кладбище на телеге. Положили в нее тело и самодельный гроб, надели свои лучшие наряды, в которых ходили на службу по воскресеньям, а потом папа пошел за кобылой.

Его так долго не было, что я отправился на поиски. Отца я нашел в дальнем углу амбара, рядом с кобылой. Кроме нее, животных у нас не осталось: в прошлый неурожайный год мы съели и поросят, и цыплят, а корова погибла после недавней пыльной бури.

Сперва мне показалось, что и лошадь уже мертва. Но, подойдя ближе, я заметил, что она глядит на меня своими большими, как яблоки, карими глазами. Меня замутило. Я понимал — ее дни сочтены, но сама она пока этого не осознает.

Тогда-то — и только тогда — я увидел в отцовских руках ружье. Он протянул его мне и приказал избавить кобылу от мук, потому что я, дескать, должен научиться принимать смерть как часть жизни, да и пора мне уже стать мужчиной. Сказал он это таким тоном, будто точно знал, что я его послушаюсь.

Но я не взял ружья. Глядя в огромные, перепуганные, полные страдания глаза лошади, я понимал, что должен его взять. Но осознавал, что не могу этого сделать. Мне не хватало духу. Ведь эта старая кобылка была единственным животным, которое я знал всю свою несчастную жизнь — с первого своего вздоха. А как только немного подрос и овладел речью, стал отдавать ей приказы, ухаживать за ней, вспахивать на ней поля. В тот миг я, помилуй меня Господь, понял, что она — единственное живое существо, которое я любил в этой жизни, если не считать матушки. И я никак не мог стать тем, кто отнимет у нее жизнь — ведь она так тесно переплетена с моей собственной. Даже «из милосердия», потому что это слово ничего для меня не значило. Мне большого труда стоило не прокричать это в лицо отцу, пускай я и знал, что он неуважения не потерпит — как-никак он задавал мне порку и за меньшее. Вот только в тот день меня ни капельки это не пугало. Плевать мне было и на его крики. Я застыл как вкопанный. А он ткнул меня ружьем под ребра, а потом еще и еще, пока я не взял его в руки.

«Ну давай же, сегодня все от тебя зависит», — сказал он. Я заметил у него во взгляде что-то странное — нет, не злость, не печаль и не панику, а какой-то холод, точно, когда не стало матушки, его мелочная, жалкая душа зачахла и погибла, а мне теперь предстояло узнать, что же от нее осталось.

«Задело!» — крикнул он.

Но я не мог.

Отец ушел в дом и вернулся с привезенным с войны трофейным пистолетом, заряжая его на ходу.

«Давай же! — Он щелкнул барабаном револьвера и, поигрывая оружием, подошел ко мне. — Действуй!»

Напугал меня вовсе не револьвер, а дикий, обезумевший взгляд, от которого меня до самых костей пробрал холод. Я прицелился в него из ружья в расчете на то, что он опустит пистолет. Но отец даже бровью не повел, будто я наставил на него игрушку, будто я в жизни не смог бы пальнуть. Он по-прежнему шагал ко мне, не опуская револьвера, и не сводил с меня глаз, в которых плясал дьявольский огонь, до того жуткий, что мне и вздохнуть было страшно.

«Это же просто животное! — прокричал он и, подойдя ближе, ударил меня по руке так, что ружье отклонилось в сторону. — А ты уже не дите малое! Сейчас я сделаю из тебя мужчину!»

Приставив к моей шее дуло револьвера, он толкнул меня свободной рукой, а ружье, которое я держал в руках, повернул к голове кобылы. Та испуганно глядела прямо мне в глаза.

«Давай! А не то, Господь свидетель, я тебе сам башку снесу… трусливый, никчемный щенок!»

И я повиновался. Пуля вонзилась кобыле в голову, она подскочила от неожиданности, а потом ноги у нее подкосились. Кровь оросила мое лицо и сапоги, а безжизненный взгляд карих глаз так и остался на мне. Я заревел как младенец, а к горлу подступила тошнота. Я ненавидел отца за то, что заставил меня выстрелить в собственную лошадь — да и Господа Вседержителя ненавидел вместе со всем его милосердием.

Отец заговорил, лишь самую малость опустив револьвер. Мне казалось, что я знаю, что он сейчас скажет. Что его решение спасет нас обоих. Он сообщит, что пора сниматься с якоря. Пора уезжать в Калифорнию, как все. Пора жить, а не умирать.

Но вместо этого он на удивление нетвердым голосом произнес то, чему я никак не мог повиноваться.

«Ну что ж, а теперь потащили ее в амбар. Освежуем, продадим шкуру, а мясо высушим и съедим. Так и продержимся до нового урожая. Скоро будет дождь. Это чувствуется».

Я снова наставил ружье на него, потому что понял: уезжать отец и не думает. Он собирается остаться тут и дышать пылью, пока его легкие не забьются, как матушкины и сестренкины, да еще хочет меня обречь на такую же участь.

Заслонив собой кобылу, я начал кричать: «Не буду я ее освежевывать и тем более есть!

И ты тоже! Я скорее тебя застрелю!»

Он изумленно уставился на меня — надо же, сынок-размазня впервые вздумал перечить! — и опустил пистолет. Я понимал: если и я опущу оружие, если загашу в себе ярость, которая мной овладела, он отхлещет меня ремнем, намотав его на руку, и всё — конец. Мы продолжим влачить жалкое существование, ведь нас некому спасти. Ведь поступить иначе мы не в силах. Для того чтобы избавиться от страданий, нужны решимость и сила, а у нас нет ни того ни другого.

Но я не опустил ружье. А только продолжил цедить ненавистные ему слова.

«Если теперь я мужчина, то давай и тебя избавлю от страданий! — крикнул я, потрясая оружием. — Если теперь я мужчина, то ты, получается, — нет! Ведь ты тоже мог спасти матушку, но не стал! — не унимался я, брызжа слюной, сам не свой от ярости. — Если теперь я мужчина, то ты нет, а не то бы меня от себя избавил!»

Безумный огонь в отцовском взгляде начал затухать. Я смотрел, как он слабеет, и вместе с ним ослабевала и моя ярость. Но на смену пришло что-то страшное — я и по сей день не могу вспоминать тот миг без содрогания. Отец снова поднял револьвер и прицелился в меня. Я видел, как палец лег на курок. А потом нажал на него. Я отпрянул, вскинув ружье, не сводя глаз с пальца на курке, не веря тому, что сам вижу. Жизнь замедлилась; казалось, во всем мире существует лишь дуло моего ружья и отцовский пистолет на курке. Пускай мои речи и были полны ярости, я не мог вот так выстрелить в родного отца — и не верил, что он пальнет в меня. И все же в тот миг мы — два существа с погибшей душой — стояли и целились друг в дружку.

А потом я вдруг понял… Мне ведь уже семнадцать, и вовсе необязательно тут оставаться, если так хочет отец.

Сам я могу уехать. И обязательно уеду.

Пора уже жить, а не погибать, пускай и без него.

Я шагнул назад, а потом еще раз, опустил ружье, решив, что просто уйду, но тут услышал, как он опять взвел курок.

Обернувшись — как раз вовремя, — я почувствовал, как пуля, пролетев мимо, опалила мне щеку. А потом грянул еще один выстрел — на этот раз из моего ружья, — и отцовское плечо дернулось. В него угодила пуля…

…И вот так мы стояли — все те же существа с погибшей душой, выстрелившие друг в друга.

Я пошатнулся, но смог устоять на ногах. И бросил ружье на землю.

Отец тоже опустил пистолет. Держался он как ни в чем не бывало, будто моя пуля и не попала ему в плечо.

А потом он ткнул револьвером себе в подбородок.

И выстрелил.

Я отскочил назад. Теперь передо мной было целых два трупа. Мои сапоги оросил новый кровавый фонтан, а тело, казалось, позабыло, как дышать. Под ноги излилась новая порция рвоты, а в голове засела единственная мысль…

Это из-за меня он покончил с собой…

А потом ее потеснила другая…

А я ведь и сам мог его прикончить. Не лиши он себя жизни, его погубила бы моя юношеская ярость. Я бы выстрелил в отца за то, что он заставил меня застрелить кобылу. Я бы выстрелил в него за то, что он позволил матушке и сестренке погибнуть от пыльной стихии. Я застрелил бы его, если бы он помешал мне покинуть дом. И это все — чистейшая правда.

— А я ведь и сам мог его прикончить, — закончил я свой рассказ, крепче вцепившись в руль.

Я долго не мог и слова вымолвить, пока Старик не обратился ко мне тем же ласковым тоном, каким говорил с жирафами.

— Сынок, — произнес он вполголоса, и от этого слова меня точно током прошибло. — Расскажи мне все до конца.

С трудом собравшись с духом, я продолжил:

— Во время пыльных бурь повсюду в воздухе было разлито электричество, точно его наколдовал какой-нибудь темный маг. Малейшая искра — и начинались пожары. Прямо на глазах могло вспыхнуть голубоватое пламя, и надо было затушить его побыстрее, пока оно не успело разгореться. Видимо, из-за перестрелки огонь и полыхнул.

Я примолк, обдумывая свои слова. Ведь на самом деле вовсе не перестрелка дала начало пожару, а моя собственная пальба. Когда я отпрянул от рвоты и крови, я начал стрелять в дом. Полностью разрядил ружье, потом взял отцовский револьвер, опустошил и его тоже, и еще долго щелкал курком вхолостую и кричал, кричал, пока не сорвал голос, а в воздух не взметнулись языки серебристо-синего пламени, будто я вдруг оказался в аду — впрочем, ровно так я себя и ощущал… А потом искры попали на деревянную стену, и занялся настоящий огонь, пожравший мое родное гнездышко. Этого я рассказывать не стал. Солгал умолчанием, как выражаются люди глубоко верующие, лишь бы только Старик не узнал о моем собственном безумии, порожденном пыльной стихией.

Я сказал только:

— Дом загорелся в два счета. Его было уже не спасти — да и нечего толком спасать.

Потом я рассказал, что опустился на землю и стал смотреть, как огонь уничтожает наше жилище. А когда все было кончено, когда я вновь смог подняться на ноги, я вытащил из амбара еще досок и сколотил новый гроб. Тело отца я положил рядом с матушкиным, сам навалился на телегу и покатил ее к кладбищу, чтобы похоронить обоих родителей рядом с сестренкой. Я просидел у их могилы до самого утра, а потом, пошатываясь, пошел в матушкин погибший садик, вырыл банку с монетками и бежал.

Но сперва вырыл еще одну могилу — старательно, как только мог, — для своей кобылы, рядом с тем местом, где она погибла.

— Я никому не позволил бы ее съесть. Никому! — тихо проговорил я. — Даже канюкам и койотам. Но они все равно ее нашли.

Я закончил свой рассказ, но тот еще долго меня не отпускал. Стоило мне заново пережить те минуты, как остатки ярости вскипели в душе с новой силой. Казалось, еще немного — и я сам полыхну жарким пламенем, прямо тут, за рулем. Я понимал, что огонь надо бы загасить, но никак не боролся с ним. Машина дернулась, и я ударил по тормозам, сосредоточившись на приборной панели, на поездке, на чем угодно, кроме жжения в груди, а когда наконец собрался с духом, посмотрел на Старика.

Он сидел, сдвинув федору на затылок, и безмолвно смотрел на дорогу, высунув локоть в окно. А когда заговорил, его голос тоже звучал едва слышно.

— Люди смотрят на тебя с подозрением, стоит только признаться, что ты питаешь теплые чувства к животным. Они сразу говорят на это, что у зверей нет души, нет представлений о добре и зле, нет ценностей, сравнимых с людскими, — сказал он. — Уж об этом судить не возьмусь. Порой мне кажется, что это животным впору говорить такое о нас. — Он покачал головой. — Зверь может выдрать тебе сердце. Искалечить тебя. Убить, повинуясь одному лишь инстинкту, и беззаботно продолжить свой путь, точно ничего и не случилось. В общении с ними есть свои законы, и нетрудно просчитать, чего будет стоить их нарушение. А вот с людьми сложнее. Даже добрые могут порой причинить тебе зло, а уж о злых и говорить нечего. — Он отнял руку от окошка и потер искалеченные пальцы. — Вот почему я предпочитаю животных. Даже если они убьют меня. Возможно, однажды так и случится. — Он осекся.

А я все ждал продолжения. Казалось, он вот-вот расскажет мне про свою руку. Или о том, почему Персиваль Боулз так его назвал. Или обо всем сразу. Мне не терпелось это услышать — услышать все что угодно, лишь бы освободиться от себя самого. Но Старик снова высунул локоть в окошко и затих, чувствовалось, что сейчас его надо оставить в покое. Но я не послушался. Вцепившись в руль с такой силой, что тому впору было согнуться, я задал вопрос, которого больше всего страшился:

— Вы сообщите шерифу? Старик покосился на меня:

— С какой стати? Нам надо доставить жирафов в Сан-Диего.

— Но ведь отец из-за меня застрелился.

— Неправда. Это было его решение.

— Но я же и сам в него выстрелил. Я едва его не убил!

— Ты его припугнул.

— Что?

— Помнишь, что ты сказал в Теннесси? — проговорил Старик. — «Я его припугнул. Если бы я хотел его застрелить, он бы уже покоился с миром». — А потом, точно этого объяснения было достаточно, он снова воззрился на дорогу и добавил, немного помолчав: — Это первая твоя история, но не факт, что единственная. Тебе решать.

Мне так и не суждено было узнать, что он скажет дальше, потому что ровно в этот момент прицеп так затрясло, что нам даже показалось, что колеса оторвались от земли. Потом тряска повторилась, и нас обоих выбило из кресел. Не сговариваясь, мы оглянулись на пульман.

— Притормози вон там, — велел Старик, указав на пыльную, облупившуюся табличку впереди:

Заведение это находилось чуть поодаль от дороги, и мы не успели его толком рассмотреть — впрочем, у нас и без того головы были забиты. Но когда мы подобрались ближе, нас накрыло дурное предчувствие. Мы увидели цистерну с водой на сваях, а по соседству с ней — покосившийся домик с по-луобвалившейся крышей. Я взял курс на автозаправку. Но обе колонки оказались сломаны — причем давно, если верить глазам, — так что я проехал мимо и только тогда притормозил.

— Не нравится мне тут, — признался Старик. — Давай проверим жирафов и поедем дальше.

Жирафы высунулись в окошки и тут же спрятались обратно, подняв неслыханный шум. Казалось, один из них пытается выбить копытом боковую дверцу — так сильно она дребезжала.

Я поспешил к дверцам, покрытым вмятинами, чтобы их открыть, и скользнул взглядом по дальней части скособоченного здания. А потом застыл как вкопанный.

Медведь. Пума. Енот. Гремучие змеи.

Все — в клетках.

Залитых кроваво-красными лучами солнца…

— Здорово, путники! — произнес высокий голос откуда-то из-за клеток. Нам навстречу вышел пренеприятный типчик — таких волосатых и пучеглазых коротышек, одетых в кожу с ног до головы, я еще не видывал. На одном глазу у него поблескивало бельмо, а другим он внимательно смотрел на нас. — Добро пожаловать в «Кутерс»? — провозгласил он и, взяв палку, принялся тыкать ею в зверей.

— А ну прекрати! — вскричал Старик.

— Да я ж просто хочу, чтобы они перед вами покрасовались, — заявил подслеповатый недотепа, так и не прервав своего занятия. — Вы ведь мои первые клиенты за черт знает сколько времени?

— Да ты их так переубиваешь всех! — возмутился Старик, кивнув на клетки, выставленные под жаркое солнце.

— А ты почем знаешь?

— Я в настоящем зоопарке работаю, — с негодованием сообщил Старик. А потом, покосившись на прицеп, заглушил в себе гнев и достал кошелек. — Нам надо только проверить жирафов, ничего больше. Мы заплатим за постой и поедем дальше.

— Мать моя женщина, да я не прогадал? — вскричал коротышка, торопливо отобрав у Старика деньги. — Когда я увидел, как вы подъезжаете, я сказал себе: «Кутер, да в этом прицепе наверняка целое стадо жирафов!» Но решил пока помолчать, чтобы вы сперва подтвердили, что тоже их видите. А то еще подумаете, что я сбрендил! Погодите минутку.

Он исчез в хибаре.

Вспомнив окончание моего литл-рокского кошмара, я потянулся к подставке для оружия. На улицу коротышка вернулся с двуствольным обрезом.

— Нет-нет-нет, это ты брось, — сказал он и прицелился в меня.

Подскочив к стойке, он схватил стариковское ружье и дробовик и швырнул их в кусты. Последний долетел аж до самой дороги.

— Черт возьми, да в чем дело?! — вскричал Старик. — Я же тебе заплатил. Еще хочешь? Что тебе вообще нужно?

— А ты сам-то как думаешь, мистер Настоящий Зоопарк, — отрезал коротышка. — Мне жирафы нужны. Но я человек разумный. У вас их двое. Я заберу одного. Чтобы каждый остался доволен.

Старик наградил пустынного пройдоху взглядом, от которого впору было провалиться сквозь землю.

— Не получишь ты жирафа. И стрелять в нас не станешь. Тебя за это вздернут, и ты это сам знаешь.

Кутер улыбнулся — от воспоминаний об этой улыбке мне и девяносто лет спустя не по себе. А затем он сказал:

— Так-то оно так. Но за стрельбу в животных у нас не вешают, а жираф — это животное. Так что, если мы не поладим, я просто пристрелю одного из них и скормлю своим зверушкам. — С этими словами мерзкий недоумок со всей силы стукнул по стенке прицепа, и оба жирафа высунулись в окошко. Кутер тут же прицелился в них из обреза. — Пиф-паф! — выкрикнул он. — Пиф-паф!

Было видно — Старик готов голову ему оторвать, и коротышка тоже это заметил, потому что тут же взял врага на прицел.

— Может, вам наглядной демонстрации не хватает, а? — спросил он. А потом подошел к своим клеткам и застрелил енота. Кишки разлетелись во все стороны.

— Черт бы тебя побрал! — ругнулся Старик.

Коротышка сощурился.

— Знаешь ли, я и сам в этой жизни далеко не ангелочек, но богохульства на своей территории не потерплю, тем более что Господь сегодня благоволит старине Кутеру. Так что за языком следи. Это же относится к твоему юнцу. Недаром у него на шее дьявольская метка, — сказал он, указав дулом на мое родимое пятно. — В общем, я забираю одного из ваших зверей. Выбирайте какого. Даю вам минуту.

— Нет, погоди… — взмолился Старик.

— Уважаемый, я этим хоть весь день забавляться могу. Мне-то что.

Коротышка открыл клетку с зайцами, достал одного за шкирку и кинул поверх клетки с пумой. Тут костерок моей ярости разгорелся в жаркое пламя. Я знал, что мы сейчас услышим. Заячьи крики ужасно похожи на младенческие, если зверек погибает не быстро. Именно поэтому уже к десяти годам я стал превосходным стрелком, лишь бы только никогда больше их не слышать. И пока пума ела зверька живьем, пачкая клыки его внутренностями, стоны несчастного зайца не смолкали. Он всё кричал, кричал, кричал, и наконец самообладание, каким я заручился, досказав свою историю, вконец меня оставило. Я бросился на коротышку, а в следующий миг рухнул лицом на землю. Старик подставил мне подножку прежде, чем недоумок успел выстрелить. Под пристальным стариковским взглядом я поднялся на ноги. Воцарилась тишина, если не считать мерзкого смеха Кутера.

А потом мы услышали чей-то жалобный, глухой голос.

— Не стреляйте… — донеслось из прицепа.

— Это что же, девка? — Коротышка резко к нам повернулся. — У вас там и девка есть? Ну-ка давайте глянем!

Я распахнул боковую дверцу в загончик Дикаря. И увидел Рыжика — она пряталась за длинными жирафьими ногами.

Старик застонал.

Кутер захихикал еще громче.

— Взяли даму на прицеп, как я погляжу! Всегда хотел сделать так же!

Рыжик выбралась наружу, сметая с лица налипшие соломинки, а Кутер с хитрой ухмылкой подошел ближе.

— Ну раз уж она у вас уже всему обучена, может, отдадите ее мне вместе с жирафом? — предложил он, обведя дулом ее бюст.

Рыжик оттолкнула обрез и хотела было броситься к нам, но коротышка силой остановил ее и продолжил оглаживать своей пушкой. Я смотрел на это, и от осознания того, что не могу ей ничем помочь, искры ярости в моей душе жарко запылали — совсем как в то утро, когда я выстрелил в отца. Если еще мгновением раньше, когда истошный заячий стон выбил меня из равновесия, я едва удержался от того, чтобы не начистить этому наглецу с обрезом в руках его наглую задницу, нисколько не боясь схлопотать от него пулю, то теперь, при виде того, как он оглаживает Рыжика, я уже никак не мог отделаться от безрассудных мыслей. Должно быть, Старик прочел это по моему лицу, потому что тут же подошел поближе и громко проговорил:

— Надо сказать ему правду, малец, так будет лучше, — прогремел он и многозначительно поглядел на меня. Потом повернулся к коротышке и кивнул на Красавицу. — Она ранена.

Кутер сощурился и сделал Старику знак, чтобы тот показал рану.

— Мне больной жираф ни к чему. Дай-ка гляну, что там да как.

Рыжик торопливо отошла в сторону, а Старик распахнул боковую дверцу загончика Красавицы и тоже отступил.

— Ты тоже отойди, встань с другой стороны, — велел мне коротышка и стал ждать, пока я послушаюсь.

Эта самая дверь доставала нам со Стариком до плеча. А вот коротышка без труда вошел бы в нее, даже не наклонив головы. Красавица стояла у самой двери, всего в нескольких дюймах от него, и перебирала передними ногами.

— Видишь? — спросил Старик у Кутера. — На задней ноге. Смотри внимательно.

Так и не опустив обреза, дуло которого по-прежнему смотрело на Старика, Кутер сунул нос в загончик, совсем как Эрл в ту ночь, когда на прицеп напали хулиганы. Но стоило его лицу оказаться в непосредственной близости от Красавицы, как он поспешно высунулся обратно.

— Погоди-ка минутку. — Он уставился здоровым глазом на Старика. — А она пинается? А то ведь вам это было бы ой как кстати.

— Животные лягаются только задними ногами, — сообщил Старик мягким, точно бархат, голосом. — Это всем известно.

— Ну-ну, — сказал Кутер и снова сунулся в загончик.

Мы со Стариком затаили дыхание в ожидании, когда он подберется достаточно близко, чтобы Красавица могла его пнуть и всех нас спасти.

Вот только Кутер-то к ней подошел. А она пинаться не стала. Глядя на нас сверху вниз округлыми глазами, она только топала, фыркала и раскачивалась.

Но лягаться — нет, не лягалась.

Кутер высунулся обратно.

— Погоди-и-и-ка минутку. С какой стати ты вообще вздумал это мне рассказать? Надуть меня решил? Если ты говоришь, что ранен этот жираф, возможно, на самом деле захворал другой! А может, ты мне рассказываешь, будто болен этот жираф, чтобы я подумал, что на самом деле болеет другой, когда как на самом деле второй здоров, а первый хворает! Ха! Ловко придумано! — Он пригрозил мне обрезом. — А ну покажите второго жирафа.

Старику даже не хватило духу поглядеть на меня. Мы оба понимали: легкий путь к отступлению отрезан. Дикарь в жизни никого не лягнул.

Тогда-то я и понял: дело принимает скверный оборот. А уж этого я никак не мог допустить. Особенно теперь, после ураганов, гор, медведей, толстосумов, наводнений — и это не говоря уже о худшем дне в моей жизни. Кутер заглянул в дверцу Дикаря, на этот раз наставив дробовик прямо на жирафа, но даже эта картина меня не испугала. А все потому, что, когда тебе восемнадцать и ты так и кипишь от внутренней ярости, порой наступает такой момент, когда уже не получается просчитывать последствия.

Я прыгнул прямо на обрез.

Одной рукой я схватил запястье коротышки, а другой — само оружие, самонадеянно полагая, что без труда его выбью.

Но негодяй и не собирался ослаблять хватку.

Хоть ростом он и не вышел, но весил явно больше сотни фунтов, а еще сопротивлялся так остервенело, точно в него вселился сам Люцифер. Кутер по-прежнему стоял, просунув голову в загончик Дикаря, держа его на прицеле. Я обернулся к Старику за помощью, но тот убежал поднимать оружие, раскиданное коротышкой, а Рыжик стояла и того дальше — я заметил ее лишь краешком глаза. Прицеп заходил ходуном, и мне большого труда стоило удерживать обрез в ровном положении. Жирафы в панике бились о стены своих загончиков, пинали растрескавшееся дерево, вскакивали на дыбы… а потом из горла Дикаря начали вырываться нотки того самого ужасающего жирафьего вопля.

Заслышав их, Рыжик сделала ровно то, чего делать никак было нельзя.

Тоже кинулась на обрез.

Покрепче уцепившись за ствол обреза, она рванула его на себя, лишь бы отвести дуло от Дикаря. Мы все втроем налетели на стенку вагончика, и каждый пытался тянуть обрез в свою сторону, дергал, выкручивал, пока наконец коротышка не отвел прицел от жирафа и не направил дуло на Рыжика. Каким-то чудом ему удалось вывернуться и, применив против нас нашу же силу, ткнуть дулом прямо Рыжику в ребра.

Кровь тут же ударила мне в голову. Я понимал: всего одно нажатие курка — и Рыжику конец. От такого ранения, да еще в живот, не оправляются. В те времена их еще не умели лечить. Да еще посреди пустыни. Даже если б Рыжик тут же выпустила ствол и бросилась наутек, она не успела бы увернуться от пули. Ее медленная, мучительная смерть стала бы той расплатой, которую я никак не мог просчитать загодя.

Она поглядела на меня. И я догадался: она все понимает.

И в эту секунду жирафы, словно тоже осознав всю серьезность ситуации, одновременно встали на дыбы и так сильно стукнули по вагончику, что Рыжик потеряла равновесие и, вскрикнув, упала на землю.

Заслышав человечий вопль, Дикарь выкинул штуку, на которую, как мы думали, был и вовсе не способен.

Это благословенное создание лягнуло Кутера.

Жираф стукнул копытом по его черепушке. Раздался неприятный, глухой звук.

А следом грянул выстрел, и в воздух взвилось пороховое облачко.

Негодяй повалился на землю. Из уха у него сочилась кровь, а я так и обмер над ним, все еще сжимая обеими руками обрез.

К нам подошел Старик со вскинутым на изготовку ружьем.

— Это ж надо такое устроить, — пожурил он нас. — Жираф спас ваши никчемные задницы.

Наблюдая за тем, как Рыжик поднимается на ноги, я думал о том, что едва не сотворил. А потом поглядел на Кутера, лежащего неподвижно.

— Он мертв? — тихо спросил я.

Старик вырвал у меня из рук коротышкин обрез.

— Понятия не имею. Да, собственно, и плевать, — заявил он.

А потом мы услышали шум воды. Пуля из обреза угодила в цистерну, стоявшую на сваях, и вода хлынула сквозь дыры. Старик мрачно — и притом без тени удивления — посмотрел на пустеющий резервуар.

— Вы сообщите шерифу? — спросил я — второй раз за день.

Старик резко обернулся и воззрился на меня, точно на человека, которому изрядно напекло макушку.

— Тебе что, охота дружбу с местными служителями закона заводить, а?! — проревел он. — А о красавцах наших ты подумал в этом своем приступе гражданской сознательности, а? Что они сделают с Дикарем? Никто ведь и не посмотрит на то, что он спас нас от этого полудурка. Все-таки Дикарь — животное, а этот сукин сын, чтоб его! — человек. Мы тут на несколько недель застрянем. Даже если Дикаря и не прикажут усыпить, оба жирафа могут за это время погибнуть естественной смертью. Ну уж нет. Увольте! Они поедут в Сан-Диего. Прямо сейчас. Немедленно, черт побери! — Он положил дробовик и обрез на капот, сунул руку в окно, достал свою федору и куда-то направился.

— Вы куда?! — крикнул я вслед.

— Да так, забыл кое-что.

Он натянул на голову шляпу, достал свое ружье из придорожных кустов, подошел к клеткам с животными и выпустил всех до единого. Зайцы с медведем побежали к холмам, даже ни разу не оглянувшись. Даже гремучие змеи и те поспешили скрыться. А вот пума — другое дело. Она сыто облизнулась, смахивая с усов капельки заячьей крови, и холодно воззрилась на Старика, а потом выпрыгнула из клетки. Старик пальнул из дробовика в воздух, и тогда зверь наконец метнулся в кусты.

— Поехали! — крикнул нам Старик.

Я уставился на тело коротышки, распростертое на земле.

— А что, если пума вернется?

— Да и пускай, — отрезал Старик, но потом, видимо, передумал. Он взял Кутера за ногу и потянул куда-то. Я схватился за другую ногу. Но вопреки моим ожиданиям Старик потащил его не к домику. А к медвежьей клетке. Туда-то мы его и запихнули, по соседству с полупустым ведром с водой, и накрепко закрыли дверцу.

— Поехали уже, а то я ему еще труп енота пихну в придачу, — проворчал Старик и направился к тягачу. — Если коротышка жив, то сам как-нибудь выберется. А если умер, сгниет как миленький. Он не заслуживает даже стать ужином для зверей.

Жирафы по-прежнему перетаптывались с ноги на ногу и фыркали. Старик вернул ружье и дробовик на подставку, а обрез Кутера вышвырнул в кусты, после чего мы сели по местам: я, Старик и Рыжик между нами. Мы взяли курс на шоссе, а вода из цистерны тем временем собралась в небольшое грязное озерцо на земле. Прямо перед нами выросла табличка:

Я сшиб ее и проехался сверху, а потом мы свернули на дорогу, ведущую на запад.

Пару миль в кабине висело молчание, разбавляемое только моими бесконечными «извини»: я то и дело задевал рукой ногу Рыжика, обтянутую штаниной, когда переключал скорости. Ощущение было такое, будто воздух стал густым, как патока. Двигаться было сложно, а мысли страшно замедлились. И я был такой не один. У Рыжика стали дрожать руки, она то и дело шмыгала, а потом ее и вовсе прорвало.

— Давайте остановимся, — взмолилась она. — Пожалуйста…

Впереди открылась запыленная зона отдыха с каменными столиками для пикника и видом на небольшой каменистый уступ. Мы быстро остановились по соседству, и я выскочил из кабины, чтобы выпустить Рыжика. Пошатываясь, она подошла к столу, даже не плача, а рыдая. Старик старался на нее не смотреть, а я, напротив, не мог отвести глаз, пока она не успокоилась и не пригладила растрепавшиеся волосы. Тут-то меня и самого накрыла волна чувств.

Мы попытались напоить жирафов водой. Но они не захотели. Старик влез по стенке, поднял крышу и начал успокаивать их на своем жирафьем наречии и гладить так ласково, как только мог. Я тоже вскарабкался наверх и последовал его примеру. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы сохранять равновесие — и моральное, и физическое. Я ждал, что небеса вот-вот обрушатся, что взвоют сирены, что случится что-то страшное и значительное — под стать чувствам, которые ярились во мне после победы над обезумевшим коротышкой.

— Это всё? — спросил я, глядя назад, на дорогу. — Конец?

— Думаешь, всегда ясно, где он, конец истории? — спросил Старик.

Его голос дрогнул — кажется, в этот миг даже ему было неспокойно. — Ежели история заканчивается так, как тебе самому хочется, то ты, считай, везунчик. И если это и впрямь конец, то он чертовски счастливый.

Мы долго гладили жирафов и что-то ласково им говорили, и наконец они снова поверили, что вокруг безопасно. Красавица перестала топать, а Дикарь, шумно фыркнув, медленно прилег отдохнуть.

Только тогда мы со Стариком слезли на землю и уселись рядом с Рыжиком.

Бывают в жизни времена, когда все кругом так стремительно меняется, что только держись: Пыльные котлы, кладбища, ураганы — все это выветривает твое истинное «я», оставляя после себя океан ярости. А бывают времена иного толка: когда ощущаешь перемены где-то глубоко внутри. Тихие, чистые, искренние. И вот пока мы в то утро ехали по дороге, натерпевшиеся, но живые, я ощущал, как внутри творятся эти самые незаметные перемены. Ярость, охватившая меня после выстрела в коротышку, улетучилась. Будучи в ее власти, я думал, будто смогу спасти нас, а в итоге чуть не угробил. Оказалось, что злейших львов могут изгнать лишь самые ласковые из жирафов, и пока Дикарь выручал нас, мой гнев испарялся по капельке. В грядущие дни мне еще предстояло задуматься, а навсегда ли он загас. Но когда мы отъехали от зоны отдыха с каменными столиками, ярости во мне не было совсем, а внутри крепла уверенность, что отныне я хочу жить только так.

Еще несколько миль по шоссе — и мы почувствовали, как от земли поднимается утренний зной. Вокруг, точно по щелчку пальцев, резко сменился ландшафт, теперь мы ехали посреди красной пустынной равнины. Куда ни кинь взгляд, вокруг простирается сплошная пустота, не такая, как в Техасе, а куда шире, огромнее, алее.

У первого же указателя на заправку и магазин я свернул. Навстречу нам вышел заправщик, шумно приветствуя жирафов.

— Несколько часов дорога будет идти на юг, — тем временем сказал Старик, обратившись к Рыжику, — а потом отклонится к западу, на Финикс, мимо Эль-Пасо, но мы можем отправиться в объезд и высадить вас на вокзале, миссис… — Он замолчал, не зная, какое имя подставить в этом своем приливе вежливости, но потом отвлекся и посмотрел на входную дверь магазина — на ней висел значок телефона общего пользования, напоминавший своей формой колокол. — О, а тут и телефон есть, если вдруг надо, — добавил Старик и, выбравшись из кабины, зашагал в магазинчик.

Рыжик сидела не шелохнувшись. Она не то что заговорить — даже просто поднять глаз не решалась.

Я тоже открыл дверь кабины, но в последний миг покосился на нее, сидевшую рядом. К ее волосам пристало несколько соломинок. Я едва удержался, чтобы не снять их самому. Но вместо этого произнес:

— Пойду прицеп проверю…

И осекся, не зная, как продолжить. Мне хотелось сказать, как я рад, что Кутер в нее не выстрелил. Как сильно сожалею, что из-за моей глупости мы едва не погибли. И еще много, очень много всего по-настоящему важного. Но, как и всегда, выпалил совершенно другое. Не сводя глаз с соломинок у нее в волосах, я спросил:

— А что ты в прицепе делала?

Уж этот вопрос заставил ее вскинуть голову.

— Ты думаешь, я нарочно? — со вздохом спросила она. — Вчера вечером семейство из Оклахомы любезно предложило мне заночевать у них в фордике, но я-то знала, что глаз сомкнуть не смогу. Так что просто посидела у огня, пока одежда не просохла, и потом еще, сама не знаю сколько. Я наблюдала тайком за прицепом и тобой, а когда настал твой черед спать — за мистером Джонсом. И чем дольше смотрела, тем сильнее мне хотелось побыть с жирафами последний разок… наедине, понимаешь? И как только мистер Джонс отошел за кусты справить нужду, я забралась по стенке к поднятой крыше и спрыгнула в загончик к Дикарю, как уже делала в горах. И потом долго-долго гладила его шерстку. Это было чудесно…

Рыжик выдержала паузу и вздохнула.

— Я хотела остаться всего на минуточку, но Дикарь прилег — я глазам своим не могла поверить! Так что я уселась в уголочек на мох и стала смотреть. Дикарь запрокинул свою изящную шею на спину и закрыл свои большущие глаза. Вскоре и мои глаза стали слипаться, а я и не сопротивлялась. Знала, что проснусь, когда ты придешь поухаживать за ними утром. Но вы взяли и поехали! — всплеснув руками, воскликнула она. — Я даже не слышала, как крышу опускают! А потом уже и Дикарь вскочил на ноги, а машину затрясло на шоссе. Боковую дверцу открыть изнутри не получилось — а все из-за потопа. — Рыжик перевела дыхание. — И тогда я даже начала колотить по стенам, но потом заметила, что Дикаря это пугает. Пришлось сидеть тихо… — Она снова вздохнула. — А потом вы свернули прямиком в маньячье логово!

Рыжик снова перевела дыхание, борясь с удушьем.

— Мне просто… хотелось как следует с ними попрощаться, — тихо добавила она и снова замолкла, прижав ладонь к сердцу.

Я едва справился с желанием взять ее за другую руку — до того мне хотелось к ней прикоснуться. Но вместо этого вышел наружу и захлопнул за собой дверцу.

Старик вернулся с большим уловом: мешки с яблоками и луком, и хлеб, и палка салями, такая огромная, что можно было накормить целую бригаду рабочих. Он протянул мне хлеб и колбасу, а сам забрался по стенке вагончика, чтобы угостить жирафов.

— Как они там, целы? — спросил я.

— А то! Сразу видно, Господни любимчики, — проговорил Старик, выдавая нашим подопечным лакомство. — И это после того, на что мы их обрекли!

Я положил хлеб и колбасу в кабину, а сам полез наверх помогать Старику. Рыжик тем временем отправилась в магазин. Но через считаные секунды вернулась и забралась в кабину.

Я спрыгнул на землю и подошел к ее окошку. В руке у меня по-прежнему было яблоко, так что я, вытерев его рукавом рубашки, протянул ей. Но Рыжик даже не заметила этого.

— Что стряслось? — спросил я.

— Я пыталась ему позвонить за счет абонента, а он не берет трубку.

Я спрятал яблоко в карман.

— А ты говорила, что он хороший человек.

— Хороший, — кивнула она. — Но иногда забывает об этом.

Мы вернулись на шоссе, и мимо тут же проехал дорожный патруль — путь он держал в ту сторону, откуда мы и явились. Я покосился на Старика, но тот безмятежно смотрел в зеркало на жирафов, принюхивавшихся к ветру.

До самого конца дня на просторах Нью-Мексико почти никто нам не встретился. Была одна семейка оки, ехавшая позади на стареньком «форде», до отказа набитом вещами. Даже примотали к подножке огромную корзинку с козленком. Когда оки поравнялись с нами, они нисколько не удивились жирафам. Да и с какой стати? По пути к мечте и не такое можно увидеть! Они помахали нам, широко улыбаясь, — сразу видно: тоже спешат в Калифорнию. Даже козленок и тот улыбнулся. От этого на меня напала тоска, а когда на обочинах начали попадаться разные предметы мебели — наследие Трудных времен, — на душе стало и вовсе паршиво. Тут были и шкафы, и поломанное кресло-качалка, и лампы, и всё в таком духе, — эти вещи принадлежали беглецам, спасшимся от Пыльного котла. Что-то случайно попадало с машин, а что-то оставили, чтобы не тащить дальше. И теперь такие вот картины должны были сопровождать нас до самого конца пути.

С каждой остановки, где только была телефонная будка, Рыжик пыталась звонить домой. Наверное, хотела напомнить своему муженьку, что он до того порядочный, что должен выслать ей денег на билет из Эль-Пасо. Каждый раз по пути к машине Рыжик выглядела все несчастнее и несчастнее, а мне не хватало наглости расспросить, что к чему. Тем временем мы подъезжали к Эль-Пасо. И вскоре уже оказались на окраине города Лас-Крусес. Старик предупредил, что тут нам встретится развилка: если свернуть на ней к югу, можно добраться до Эль-Пасо, а если на запад — то до Финикса и Калифорнии.

На подъезде к развилке Старик сделал мне знак остановиться на обочине. Я хотел было выйти из машины, чтобы проверить жирафов, но тут Рыжик схватила меня за рукав.

— Вуди, — прошептала она, — мне надо тебе кое-что рассказать.

Это вступление мне совсем не понравилось.

— Никуда я не звонила, — призналась Рыжик, заламывая руки. — Пыталась, но… так и не смогла найти сил с ним поговорить… и до сих пор не могу. — Она уронила ладони на колени и посмотрела мне прямо в глаза. — И теперь мне надо уговорить мистера Джонса, чтобы он завтра высадил меня на вокзале в Финиксе. Как думаешь, он согласится? А по пути я позвоню Лайонелю. Клянусь тебе. Мне нужно еще чуточку времени… — В ее глазах читалась искренность, впрочем, в этих делах я судья неважный.

Старик уселся на свое место и посмотрел на Рыжика.

— Если поедем до станции Эль-Пасо, нам вон в ту сторону, — кивнул он. — Будем на месте меньше чем через час.

Она набрала побольше воздуха, приподняла подбородок и сказала:

— Мистер Джонс, я буду вам страшно признательна, если вы…

— Ей нужно сесть на поезд в Финиксе, а туда нам в объезд не добраться, так? — вклинился я в разговор, многозначительно поглядев на Старика.

Он изо всех сил старался быть обходительным, и я молил небеса, чтобы прямо сейчас у него не лопнуло терпение и он не пустился в свои излюбленные рассуждения о том, что «лжецов не потерпит», если вдруг заподозрит Рыжика во вранье.

Но нет, он сказал только:

— Я вам оплачу билет отсюда. Больше ничем помочь не могу.

Такого поворота никто из нас не ожидал.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Джонс, — быстро ответила Рыжик. — Нояуверена, что мне уже переслали деньги в Финикс. Честное слово.

Я покосился на Старика и выразительно выпучил глаза — так старательно, что им впору было полопаться.

Мы действительно повернули на Финикс и продолжили путь по пустыне. По дороге все молчали, не считая меня, — я по-прежнему извинялся каждый раз, когда касался ноги Рыжика во время переключения скоростей. Но она этого, кажется, и вовсе не замечала. В ее глазах снова появилась задумчивость. Такое выражение я у нее уже заставал на карантинной станции, когда она сидела одна в «паккарде» и смотрела на ворота. Еще до всех событий.

На закате мы подъехали к местечку, которое Старик присмотрел еще во время пробной поездки. Это была даже не автостоянка, а новенький мотель, представлявший собой вереницу маленьких домиков, между которыми виднелось узкое пространство, где можно было припарковаться. Зато перед домиками обустроили небольшой оазис с настоящими пальмами, а еще мы были тут единственными гостями. Припарковавшись с краю, мы заняли ближайший домик, а соседний Старик оплатил для Рыжика. Она снова поблагодарила его за доброту и скрылась внутри, напоследок взглянув на меня своими зеленовато-карими глазами.

Старик пошел к жирафам, а я остался и еще долго смотрел ей вслед, пока меня не позвали на помощь. Когда я наконец сумел выбросить из головы Рыжиков взгляд и подошел к Старику, тот осматривал ногу Красавицы. По его радостному лицу я сделал вывод, что ей уже лучше, но убедиться в этом смог только тогда, когда он взобрался по лесенке, чтобы погладить Красавицу по голове. К этому времени она уже вовсю чавкала жвачкой и казалась вполне довольной. Не проронив ни слова, Старик слез и пошел в наш домик. Как и всегда, мне предстояло караулить жирафов первым. Но вместо того чтобы влезть на прицеп, я вдруг оказался у двери Рыжика с тяжело колотящимся сердцем, жаждущим чего-то такого, что я никак не мог обозначить, а уж побороть — тем более. Каждой клеточкой, каждой натянутой мышцей своего юного восемнадцатилетнего тела я хотел чего-то, о чем страшился попросить.

И только когда в горах завыли койоты, я смог пошевелиться. И вернулся к жирафам.

Я все-таки влез по стенке прицепа, тяжело дыша, чтобы унять бешеный стук сердца. Уселся на перекладину между загонами, а жирафы пожевывали жвачку и фыркали, недовольные ночной прохладой — и заметившие мое появление. Пахло от меня, должно быть, как от самой пустыни. Но в ту ночь я ровно так себя и ощущал. Луна еще не успела выглянуть, и небо зачаровывало. Вы, наверное, думаете, что в безлунную ночь в пустыне темно хоть глаз выколи. Как бы не так! Тут воцаряются тени. Наверное, из-за того, что между тобой и горизонтом толком ничего и нет, звезды сияют ярче, и свет их совсем иначе отражается от земли. Небо было до того чистым, что я даже решил поискать созвездие Жираф, раз уж мы оказались неподалеку от Мексики, где его проще всего различить. И уже от самих этих поисков на душе стало легче.

А спустя несколько минут койоты в пустыне завыли еще громче — до того звонко, что, казалось, они затаились совсем рядом. Заметив внизу какое-то движение, я тут же приготовился к встрече с хищником.

— Вуди?

Рыжик.

Вой стал еще громче, и она взобралась по стене вагончика вдвое проворней обычного.

Быстро погладив Красавицу, Рыжик уселась на перекладине рядом со мной, свесив ноги со стороны Дикаря, а тот подошел поближе и ткнулся в нее своей массивной мордой. Рыжик опустила ладонь ему на нос и обняла за шею, словно в знак благодарности за то, что он спас ее — и всех нас — от пустынного разбойника. Так она просидела, пока жираф не принялся возражать, то есть довольно долго.

А когда она разжала объятия, я затараторил:

— Хорошо тут, правда? Как по мне, пустыня пахнет по-особому. И жирафам явно нравится этот запах. Я подумал, наверное, эта местность сильнее других напоминает им дом. А может, они чувствуют, что скоро их уже выпустят из вагончика. Ехать-то всего ничего осталось…

Рыжик коснулась моей руки, чтобы прервать этот поток слов, а потом повернулась ко мне лицом. Пятнистые великаны подобрались к нам еще ближе, обдавая ноги теплым дыханием. Рыжик раскинула руки и обняла их обоих одновременно. А затем едва слышно спросила, нежно поглаживая зверей: — Знаешь, за что я так люблю фотографии? — За что?

— На них время замирает, — ответила она и улыбнулась своей печальной, натянутой улыбкой, которую я так надеялся никогда больше не увидеть.

Так началось ее прощание.

Стоит только осознать, что ты что-нибудь делаешь в последний раз, и от радости ни следа не остается. На мою долгую жизнь «последних разов» пришлось немало, но тогда я этого не знал. В ту минуту все было понятно. Близилось расставание… Завтра — с Рыжиком, а послезавтра — с жирафами. От одной мысли об этом делалось нестерпимо горько. Я смотрел на Рыжика в отсветах указателя на мотель, на ее раскинутые руки, растрепавшиеся кудри, мятые штаны и рубашку. Выглядела она в точности как человек, застрявший в прицепе с парочкой жирафов и потерявший все, не считая одежды. Но для меня во всем белом свете не было картины прекрасней.

Мы просидели так целую вечность и в то же время, казалось, — всего ничего, как часто бывает в такие моменты. Кругом было тихо, слышался только топот жирафов и хор койотов. В воздухе разлился холод. Я понимал: Рыжик вот-вот скажет, что ей пора обратно, в комнату. Так ведь было всегда. Но вместо этого она спросила таким тихим и усталым голосом, что я едва его узнал:

— Вуди, а можно мне остаться? Не хочу сегодня быть одна… А вы с жирафами…

Она не закончила своей мысли, но я сделал это за нее, попросив у жирафов разрешения опустить крышу. Они возражать не стали. Я слез на лестницу, сделал Рыжику знак спуститься и закрыл вагончик. А потом, точно это было самое обычное на свете, спрыгнул вниз, взял Рыжика за руку и помог ей подняться на крышу. Красавцы высунулись в свои окошки и окружили нас, а мы улеглись на прицеп, все еще держась за руки. Бок о бок. Устремив глаза в небо.

Во мне снова пробудилась та самая странная жажда, и, готов признаться, захотелось даже коснуться не только Рыжиковых рук, пускай я был совсем и неопытен в таких делах. Старик недаром называл меня мальцом: в свои восемнадцать я по-прежнему оставался мальчишкой, когда речь касалась многих значимых вещей — наподобие этой. И хотя я мог совершить то, о чем молило все мое тело, — склониться над ней и попробовать снова ее поцеловать, выказать свою страсть в надежде, что она ее разделит, — я понимал, что делать этого не стоит. Рыжику сейчас нужно совсем другое. Откуда я это взял, понятия не имею, но меня и самого удивило, что в этой ситуации в мыслях моих не было и капли эгоизма. Пускай внутри меня и бушевало пламя страсти, я всячески старался избегать всего, что только могло отпугнуть Рыжика, лишь бы она оставалась рядом со мной в эту ночь.

Она поежилась от холода, и я робко обнял ее, а она не стала сопротивляться. Я притянул ее к себе. После всего, что мы пережили за день, этого было достаточно: уже победа. Так мы с ней и лежали рядышком, в безопасности, под бескрайним небом, полным сверкающих звезд, в окружении жирафов, а ночь так дивно нас убаюкала, что вскоре мы забылись сладким сном.

Когда я открыл глаза, надо мной поблескивал полумесяц, жирафы уже спрятались в вагончик, а Рыжика рядом не было, С минуту я смотрел на домик, откуда она пришла, на место, где она лежала, запечатлевая эту ночь в памяти во всех ее подробностях, чтобы запомнить и холод пустыни, который нас сблизил, и прикосновение ее густых кудрей к моей руке, и беспокойных жирафов, и созвездия над головой, — смакуя каждую подробность, как уже делал на платформе, когда впервые уввдел и ее, и жирафов. Пожалуй, только они-то и не изменились за весь наш непростой путь.

Я встал и снова поднял крышу. Жирафы вскинули головы, приветствуя меня. Красавица на краткий миг даже положила морду мне на колени, как когда-то на кукурузном поле. Я опять растянулся на перекладине между ними и, пока выискивал на небе созвездие Жираф, заполнившее пустое пятно на небе, согревался дыханием пятнистых великанов.

Весь следующий день наш путь пролегал по бескрайней пустыне, и поездка эта оказалась удивительно спокойной и приятной — наверное, именно так себе представлял Старик каждый из дней нашего вояжа. Хотя, вообще-то, пустыни опасны тем, что, если что-нибудь пойдет не так: перегреется радиатор, заглохнет двигатель, лопнет шина, тебя почти наверняка ждет погибель. Даже если повезет и встретится какой-нибудь радушный помощник, у него в машине точно не хватит места для двоих жирафов. Так что нам кровь из носу надо было поскорее убраться отсюда.

Но в тот день нас всех накрыло умиротворение. Нам не встретилось ни людей с их ненужными разговорами, ни сложностей, с которыми надо было бороться.

В тот день львы обошли нас стороной.

Мы снова выехали за час до рассвета. И когда поднялось солнце, застав на небе луну, мы были уже в пути. Похожее умиротворение воцарилось во мне, когда мы преодолели горы. Вот только теперь это чувство было мощнее, дольше, глубиннее. Никогда еще мне так не хотелось вознести к небу молитвы. Когда я впоследствии слышал, как люди, описывая схожий опыт, поговаривают о духовной его составляющей, мне хотелось усмехнуться, но я не мог. И в последующие годы, во время войны и затем, я всегда спасался воспоминаниями о том безмятежном дне, проведенном в суровом краю рядом с жирафами, Стариком и Рыжиком. Как и бескрайняя жирафья радость при виде огромных птичьих стай, это умиротворение не находило объяснения, не могло быть выражено словами.

Такие дни в жизни по пальцам можно пересчитать, а с некоторыми людьми подобное происходит лишь однажды. Пожалуй, и я из их числа. Когда я вспоминаю тот день, в памяти моей мне не восемнадцать. А столько, сколько в действительности — хоть тридцать три, а то и вовсе сто три, — и я снова везу нас всех через красную пустыню, объятую безвременьем, и наш пункт назначения не имеет названия — мы просто спешим туда, где лучше. Все вместе.

В то утро мы сделали две остановки: сперва на подъезде к Силвер-Сити, а потом — рядом с Гло-убом. Передышки были короткими: мы успевали разве что напоить жирафов и размять ноги. При этом мы, убаюканные дорожным ритмом, едва ли парочкой слов обменивались. И даже то, что весь день мы ехали вровень с железной дорогой, не сильно меня тревожило. Хотя, казалось бы, должно было внушить множество тягостных мыслей об убитых бездомных, мальчишках-оборванцах, толстосумах и их состоянии и, само собой, о монетке в двадцать долларов, которая по-прежнему оттягивала карман моих брюк. Но нет. Пускай все это и случилось с мальчишкой, спасшимся из Пыльного котла всего несколько дней назад, я уже не чувствовал с ним родства.

В Силвер-Сити Рыжик наконец позвонила своему мистеру Великому Репортеру.

Я услышал, как она назвала его по имени, прикрывая за собой дверь в телефонную будку. Подслушивать я не стал. Да и не было нужды. Достаточно было понаблюдать немного со стороны, чтобы понять, что тут происходит. Сперва разговор шел на повышенных тонах — совсем как в Нью-Джерси, пускай теперь я слышал лишь одну из сторон. А потом Рыжик, видимо, добралась до новости, способной заткнуть любого мужчину. Она прислонилась к деревянной обивке будки, и, кажется, в трубке надолго повисла тишина.

Рыжик вернулась в кабину и рассказала, что до вечера он пришлет ей в Финикс деньги на билет. Не доверять ее словам не было особых причин, ведь прежде она Лайонелю не звонила. Но, само собой, я все же заподозрил неладное. И на подъезде к нарядному вокзалу города Финикс ощущал все что угодно, но только не спокойствие. Остановка будет короткой, предупредил Старик. У нас есть еще несколько часов до заката, и тратить их попусту ни к чему. Уже завтра он рассчитывал прибыть в Сан-Диего. Я остановился прямо у вокзала и вышел, чтобы пропустить Рыжика. Старик тоже выбрался из кабины — из вежливости.

Рыжик последовала за нами.

— Спасибо, мистер Джонс, — сказала она, расправив плечи и пригладив одежду и волосы.

— До свидания, миссис… — Старик снова запнулся, не зная, как к ней обратиться.

Казалось, он хочет еще что-то добавить, и я рад бы думать, что на языке у него крутилась благодарность или извинение, но, возможно, в обоих случаях я ошибался. Что бы то ни было, он промолчал. Только шляпу приподнял — и всё. Покосившись на меня, он отвернулся и устремил внимание на толпу, которая уже с обожанием взирала на жирафов, отвечавших ей тем же.

Я проводил Рыжика до большого табло прибытий и отправлений у дверей на вокзал. Оказалось, что единственный поезд к Восточному побережью сегодня уже ушел, а другой поедет только через сутки. Но зато телеграфное отделение, где можно было получить денежный перевод, находилось неподалеку. А Старик уже вовсю махал мне руками, подзывая к себе.

Но я все равно увязался за Рыжиком на территорию вокзала.

Она меня остановила:

— Нет, Вуди, не ходи со мной.

— Но тебе же придется тут ночевать, а у тебя нет наличных! — сказал я. — Что, если перевод еще не пришел? Может, лучше согласиться на предложение мистера Джонса?

— Деньги придут, — возразила она. — Не надо на меня тратиться. Не волнуйся.

Она коснулась живота, а с моих губ сорвался вопрос, который я вообще был не вправе задавать:

— Что ты теперь будешь делать?

— Подожду, — ответила она.

— Нет, я о другом… — сказал я, не зная, как лучше выразиться. — Я про сердце твое.

По ее лицу пробежала тень — печальная, беспокойная.

— А, шкет, да я это все выдумала. Не стоит доверять женщине, пожелавшей увидеть твоего жирафа.

Она лгала. Я это видел. Милое дело — солгать на прощание.

— Но я все равно стану новой Маргарет Бурк-Уайт. Вот увидишь, — сказала она, улыбнувшись мне слабой, напряженной улыбкой.

Я сунул руку в карман, достал монетку в двадцать долларов и протянул ей.

— Нет! — Она замотала головой так ожесточенно, что кудри запрыгали по плечам.

Я схватил ее за руку, вложил монету в ладонь, с нарочитой неспешностью удостоверился, что она ее приняла, и потом все так же неспешно отпустил ее кулачок.

— Не знаю, когда я смогу их тебе вернуть. — Снова натянутая улыбка.

— А не надо, — отмахнулся я. — Они не мои. И не мистера Джонса.

— Вот как… — протянула она, видно решив, что я их украл.

Ну и поделом мне.

Стиснув монетку покрепче, она повернулась было к депо, но замерла, устремив на жирафов последний взгляд — долгий, будто хотела запечатлеть их в памяти… А потом точно такой же взгляд остановился и на мне.

— Ну и история с нами случилась, а, Вуди Никель?

Не успел я ответить, как она стиснула меня в объятиях и поцеловала прямо в губы. Это был долгий поцелуй — я успел даже опустить руки ей на голову, нырнуть пальцами в мягкие кудри, приласкать ее, точно взрослый мужчина, как всегда и мечтал. А потом она отступила. На ее лице опять появилось то самое задумчивое выражение, а за ним последовало признание:

— Знаешь, я бы пошла на это еще раз…

В ту минуту мне было неважно, о чем это она: о краже «паккарда» ради погони за нами, о лжи, которая помогла удержаться на плаву, о том, как пожертвовала мечтами о журнале ради спасения жирафов, о поцелуе со мной, который венчал все мои грезы…

Пришла пора прощаться.

Когда мы пересекли Финикс, Старик разговорился. И это еще мягко сказано. Я быстро затосковал по пустынной тишине. А он не унимался ни на секунду, все трещал, точно сорока. И чем ближе мы подъезжали к Сан-Диего, тем счастливее делался он и мрачнее — я. До финиша теперь оставалось лишь несколько часов. Я был даже готов к тому, что он заставит ехать без остановок, но впереди нас ждали горы, через которые еще надо было переправиться, да еще в темноте.

Учитывая наш, прямо скажем, сомнительный опыт, я очень обрадовался, когда он сказал, что мы переждем до утра. Хотя это и обрекало меня на выслушивание нового потока разглагольствований. Может, из-за того, что за окном тянулась одна безжизненная пустыня, он все рассыпался в похвалах зоопарку — рассказывал, какой тот цветущий и зеленый, перечислял, что там растет. Поведал, как основатель зоопарка, некий доктор Гарри, выкапывал в земле ямки своей тросточкой и бросал в них семена, привезенные со всего света, и теперь — абракадабра! — все это цветет пышным цветом. Выходит, недаром оки так грезили о Сан-Диего.

Расскажи он мне это в другое время, и я бы жадно ловил каждое слово. Но сейчас за всем этим слышалось очередное прощание. Так что, пока он разливался соловьем, я безучастно смотрел то на дорогу, то на жирафов, пропуская мимо ушей его рассказы о тамошнем рае, лишь бы сохранить при себе свой собственный.

В какой-то момент вдалеке прогудел поезд. Железная дорога тянулась вровень с шоссе на многие мили вперед. Сигнал нарастал, и наконец в поле зрения показался полупустой товарняк, облепленный безбилетниками от головы до самого хвоста. И только когда длинный поезд исчез вдали, я обратил внимание на то, что Старик замолчал. Он уставился на меня тем самым проницательным взглядом, который я так хорошо запомнил после Техаса. Потом открыл было рот, чтобы что-то сказать — как и всегда после таких вот взглядов, — и я невольно напрягся. А он высунул локоть в окно, сдвинул федору на затылок и спросил:

— А я тебе историю своей жизни рассказывал?

Тут я оживился. Как знать, может, я наконец выясню, что случилось с его рукой и почему Персиваль Боулз так его окрестил. Но даже если предчувствие меня не обманывало, Старик не спешил открывать сразу все карты.

А впрочем, куда нам было торопиться?

Он рассказал, что родился на Востоке, у «проходимца», который прижил тринадцать сыновей от двух первых супруг и еще шесть — от третьей, которая и стала матушкой Старика. Когда он был еще мальчонкой, отец умер, а мать со всей оравой перебралась в общежитие. И вот тогда-то жизнь, по его выражению, «стала интересненькой».

— Неподалеку от общежития встал на зиму цирк Барнума и Бейли, — продолжал Старик. — И как только я немного подрос, я начал бегать туда, чтобы поглазеть на слонов, львов, тигров да обезьян.

— Это тогда-то вы пошли работать на бойню? — уточнил я.

— Может, дашь мне самому рассказать, а? — перебил он меня и продолжил: — Спустя какое-то время акробатам с рабочими надоело меня выгонять, и я сдружился с эквилибристами — точнее, с канатоходцами. Они и меня научили по канату ходить.

— Вы шутите! — изумился я.

Он хохотнул и забарабанил по двери.

— Я так наловчился, что мне даже обещали взять с собой, когда начнутся гастроли. Да я и сам охотно с ними поехал бы, если б только один из старших братцев моих не утащил меня домой перед самым отъездом цирка. А когда я был примерно твоих лет, то подхватил чахотку. Тогда от нее было лишь одно средство: перебраться на Запад. И я перебрался. Это и определило мою судьбу, скажу я тебе. Всем бы такое посоветовал. Целых четыре года я был ковбоем: перегонял стада по колорадским равнинам, следил за ночным выпасом, питался только шпиком да дрожжевым хлебом и… выздоровел. Но все это время я помнил о слонах, львах и тиграх. И когда в следующий раз увидел цирк, сразу к нему примкнул.

— И стали канатоходцем?

— Ну нет. У них и артистов таких не было. Это ж тебе не «Барнум-энд-Бейли». Ничего общего. Нет, я просто вызвался ухаживать за животными. Каждый день приходилось драться с каким-нибудь недоумком, не знавшим, как со зверьми обращаться. В итоге пришлось мне бежать в Сан-Диего, а не то оказался бы в тюрьме, а то б и вовсе погиб. Там как раз открыли зоопарк, где к животным относились даже лучше, чем к людям. Я и умереть там готов, честное слово. — Он улыбнулся с такой нежностью, что я не поверил своим глазам. — Но сперва надо красавцев доставить до места! Верно, малец?

Его добрые речи сделали свое дело: мои мысли наконец вернулись в прежнее русло, на благо мне самому, да и жирафам. Способ оказался вполне себе действенным, может даже слишком. И только на подъезде к городку Джила-Бенд — маленькому оазису с колодцем и фонтаном на фоне высоких гор — я вдруг осознал, что он не рассказал мне того, что я так жаждал узнать.

— Погодите, а что же ваша… — Я указал на обезображенную руку. — Неужто льва укрощали?

— Ох, это совсем другая история.

Тут-то мы и увидели слона с собакой.

Невысокий жилистый мужичонка в соломенной шляпе вел вдоль дороги слона и собаку на поводке.

Я подумал было, что это мираж, но потом оказалось, что и Старик его видит.

Мужичонка подсадил собаку на слона, и тот запрокинул хобот, чтобы погладить пса. Все улыбались — даже собака! И она особенно. Не раз за эту поездку я терял дар речи — лишился его и теперь.

Старик радостно подскочил.

— Знаю-знаю этого увальня! Это ж Марони. У него свой маленький зверинец. Он гастролирует по штатам и катает детишек на своем индийском слоне. Я слышал, что зимой он решил навестить города в пустыне.

— А… где он слона раздобыл? — спросил я.

— Там же, где и все, — ответил Старик, точно это хоть что-нибудь объясняло. — Ты не переживай, эти звери живут в свое удовольствие и обращаются с ними очень недурственно.

— А вы откуда знаете? — полюбопытствовал я.

В это время слон сунул хобот в фонтан и обдал своего хозяина и собаку волной брызг. Старик улыбнулся мне, точно это был лучший ответ на все мои вопросы. А потом покачал головой, поглядел на жирафов и сказал:

— Этот мир необъясним, малец. Как ты в него приходишь? Где обретаешь себя? Кем оказываются твои друзья? И неважно, человек ты или зверь. — С этими словами он вышел из машины и, раскинув руки, поспешил к Марони, что-то говоря по пути. Тут-то я снова вспомнил о том, что он так мне и не поведал историю появления шрамов на своей руке.

Через час пути, уже перед самым закатом, мы остановились у подножия горы, у второго пустынного мотеля, который присмотрел для нас Старик. Этот уже выглядел понаряднее. Если не сказать — роскошно. Звался он «Могавк» и состоял из двенадцати розовых отштукатуренных коттеджиков в окружении пальмовых деревьев, — казалось, весь этот ансамбль, включая водоем и почву, перетащили сюда из какого-то другого места, до того ярко и сочно он выглядел.

Свободных мест почти не было, а перед каждым домиком стояло по дорогущей машине — я, мальчишка с фермы, еще ни разу в жизни не видел таких шикарных автопарков, — и в то же время тут было удивительно тихо. Я не знал, что и думать.

Когда мы подъезжали к административному зданию, рядом припарковался нежно-голубой кабриолет, а из него вышла франтоватая парочка — будто из голливудского фильма — и скрылась в одном из домиков, не удостоив нас взглядом. Даже управляющий не слишком-то впечатлился нашим появлением, будто мимо него каждый день снуют машины, полные жирафов. Но меня это даже обрадовало: я был не в духе и не желал сейчас делить пятнистых великанов ни с кем.

Мы заехали на задворки и приступили к ежевечерним делам: жирафов надо было накормить, напоить, осмотреть… в последний раз. Отделаться от этой мысли уже не получалось.

Как только мы закончили, Старик тут же уединился в нашем домике: ему не терпелось лечь спать, чтобы завтрашний день настал поскорее. А я снова взобрался на перекладину между загончиками. Красавица обдала меня теплым, пахучим дыханием, а Дикарь ткнулся в меня слюнявой мордой. Вытерев лицо с неподдельной радостью, я устроился между ними, чтобы в последний раз разделить с красавцами ночное небо.

Ночь выдалась теплой. Так что около полуночи, когда пятнистые великаны стали задремывать, я спрыгнул на землю и распахнул боковые дверцы, чтобы проветрить вагончик. Задержав взгляд на копытах Дикаря, я мысленно перенесся в зверинец Кутера, увидел, как Рыжик выглядывает из-за жирафьих ног. И когда я опять влез наверх, она по-прежнему стояла у меня перед глазами. Вот только уже не такой, как у Кутера. А как в ночь нападения медведя, когда, пропустив мимо ушей мои предостережения, спрыгнула прямо в вагончик, чтобы быть поближе к жирафам. Доверилась им в надежде на взаимность.

Рыжик по-прежнему была у меня перед глазами, когда я разжал руки, неторопливо соскользнул в загончик к Дикарю и приземлился прямо у перегородки, оказавшись ровно между жирафами. На мгновение я замер, любуясь их силой и мощью, как когда-то на карантинной станции, — только теперь от них пахло не океаном, а землей. А затем я, как когда-то Рыжик, развел руки в стороны и коснулся их обоих одновременно… стоило мне это сделать, как эти благословенные создания снова завели свою жирафью песнь!

Они уже пели ее друг дружке в карантине, а теперь вот решили спеть и мне. Это низкое урчание было таким раскатистым, что я, поглаживая их шерстку, чувствовал, как мое нутро подрагивает в такт этой песне. Проникновенный африканский гимн эхом разнесся по ночной округе, обрел отклик в самых глубинах моей души. Даже сейчас воспоминания о нем так чисты и ярки, что я могу опустить ладонь на свою иссохшую, старую грудь и ощутить ритм этой песни. А потом они затихли. Мне трудно было бы поверить, что все это случилось взаправду, не начни эта песня звучать внутри меня самого. Помню, что в те мгновения мечтал лишь об одном: вечно стоять вот так, между ними, словно тощий и юный жирафик, подобранный за время долгого, удивительного путешествия в Калифорнию.

Когда в лунном свете появился Старик, пришедший мне на смену, я уже сидел на перекладине и наблюдал сверху за спящими красавцами. Я был готов, что он опять накинется на меня со своими расспросами: в своем ли я уме и все в таком духе.

Но нет.

— Мне показалось или не так давно тут кто-то утробно гудел? — спросил он.

Я кивнул на жирафов.

— Ну и дела, — произнес Старик вполголоса, а потом уселся на подножку и, как обычно, закурил. А я спрыгнул на землю и замер перед ним.

— Хочешь остаться? — спросил он.

Я кивнул.

— Что ж, ладно, малец, оставайся.

Я снова влез на перекладину — мой излюбленный наблюдательный пост. Жирафы пробудились и взглянули на меня. А потом улеглись… оба одновременно… а я остался наверху, охранять их от львов.

Сердце так колотилось о ребра, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

И снова мы отбыли в свете луны, перед самым восходом.

Когда солнце поднялось, мы уже огибали горы по так называемой Телеграфной дороге. Ехали мы медленно и спокойно, и даже жирафы, слава богу, ничего не заметили.

За горами нас ждала Юма. По словам Старика, именно здесь нам предстояло перебраться через реку Колорадо по мосту Оушн-ту-Оушн-Бридж, а там уже мы окажемся в Калифорнии. Когда мост только построили, он был единственным на тысячу двести миль вокруг местом, где транспорт мог перебраться на другой берег, «от океана к океану», в полном соответствии с названием.

Судя по реке, не так давно она разливалась: земля вокруг нас была усеяна мусором, и от этого зрелища по моей спине побежали мурашки. Но была и еще одна причина содрогнуться. По эту сторону моста расположился еще один «Гувервилль»: тут кругом были палатки, «Жестяные Лиззи», костры, толпы людей. Когда рядом с нами побежала горстка чумазых детей, пришлось сбавить скорость до черепашьей.

— Добро пожаловать в городок оки, — проворчал Старик, пока мы вставали в очередь из машин.

Он глядел прямо перед собой — туда, где посреди моста несколько калифорнийских полицейских останавливали автомобили.

Водителю старенького фордика приказали развернуться. Машина была до отказа забита вещами, был тут даже матрас, на котором сидело с полдюжины ребятишек. Когда «форд» поравнялся с нами, я разглядел суровое лицо отца и заплаканное — матери.

— Что случилось? — спросил я.

Старик не ответил. Он не сводил глаз с драмы, разворачивавшейся впереди. Между нами и патрульными осталось всего две машины: фордик с примотанной к нему корзиной с козленком — мы уже видели его в Нью-Мексико — и блестящий голубой кабриолет с разодетой парочкой из «Могавка».

Патрульный жестом подозвал к себе фордик и накинулся на водителя.

— Знаешь, что он выспрашивает? — спросил Старик. — Есть у тебя деньги при себе? А работа? Если отвечают «нет», то дальше путь заказан. Это называется «противобедняцкой блокадой».

Я посмотрел вслед фордику, остановившемуся на аризонском берегу.

— А если им некуда больше податься?

— Тогда они останутся здесь. — Старик кивнул на «Гувервилль». — У самой границы земли обетованной.

Калифорнийский патрульный заметил козленка в корзинке и, видимо решив, что тот может сойти за валюту, поманил фордик к себе и все-таки пропустил.

Модный кабриолет проехал без единого вопроса.

Следом была наша очередь. Я был готов к тому, что нас остановят: хотя бы ради того, чтобы поприветствовать жирафов. И даже нажал на тормоз. Но патрульный только разок взглянул на зверей и, должно быть, мысленно счел за валюту и их. Даже не улыбнувшись, он сделал нам знак ехать вперед.

И пока мы все ехали через мост в края, где текут молоко и мед, оки и голливудская парочка приветственно махали жирафам.

А потом события стали развиваться стремительно.

Мы увидели каналы, зеленые поля, апельсиновые рощи, грузовики с рабочими.

Увидели россыпь других «Гувервиллей».

Увидели толпы изнуренных людей, похожих на фермеров.

Увидели таблички с надписью:

По соседству с надписями вроде:

Мы продолжили путь.

Проехали маленький городок Эль-Сентро, а после, будто по волшебству, исчезли и люди, и таблички, и города, а мы оказались посреди пустыни с такими высокими дюнами, точно нас перенесло в Сахару. Ветер разметывал песок по дороге, точно сахар. Пока мы петляли меж дюнами, Старик разок указал мне на заброшенную «лежневку», выстеленную старыми и гниющими деревянными шпалами и тянущуюся вдоль асфальтированного шоссе.

— Повезло еще, что не надо по ней ехать, — заметил он. — Когда-то это был единственный путь через дюны.

Мы продолжили путь.

Часть его пролегала совсем рядом с Мексикой, которая простиралась слева, и до нее, по выражению Старика, можно было «доплюнуть». Но я не заметил никакой разницы между чужестранной территорией и нашей, не считая шоссе. А вот когда дорога ушла к северу и нам начали попадаться горы, будь они неладны, все изменилось.

Я вопросительно поглядел на Старика — ни о чем таком он прежде не упоминал.

— Да это не беда, — заверил он меня. — Тут есть перевал, совсем маленький, буквально парочка виражей.

Вскоре показалась надпись:

— Не особо он и крутой, — поспешил успокоить меня Старик. — И не слишком узкий.

Когда дорога разделилась на две, поуже, он откинулся на спинку кресла и хладнокровно произнес:

— Ты уже знаешь, что делать. И красавцы тоже. Дом — по ту сторону гор, малец.

И мы начали подниматься. Машина ревела в полную силу, а мы с жирафами на каждом повороте с опаской оглядывали те участки дороги, где двигатель мог перегреться. Мы поднимались все выше и выше… а потом стремительно ухали вниз, вниз, вниз, а я не убирал ноги с педали тормоза, чтобы хоть немного приблизить нашу скорость к разрешенным показателям. Мы пронеслись мимо зоны для отдыха у подножия, где две узкие дороги вновь соединялись в одну. Сердце мое колотилось у самого горла, а жирафы принюхивались к ветру, запрокинув головы.

И вот мы уже въехали в Сан-Диего — понятное дело, под присмотром полиции. У границ города нас встречал целый отряд из дюжины полицейских на мотоциклах и автомобильного патруля. Заметив нас, они взяли тягач с прицепом в кольцо, включили сирены и сделали нам знак двигаться дальше.

Не успел я толком осмотреться, как впереди заблестела вода — дорога привела нас прямо к городской бухте.

Мы добрались. Мы проделали путь от океана до океана.

На волнах покачивались катера береговой охраны, танкеры, военные корабли, а позади высился огромный прекрасный холм. Казалось, я смотрю на открытку. Никогда прежде такой красоты не видел. Вместо портовых крыс тут разгуливали пеликаны, а вместо бушующих ураганов сияло солнце, а причал так блестел, что у Каза наверняка началась бы чесотка, увидь он такое. Жирафы высунулись в окошки, принюхиваясь к новому океану.

А мы всё продолжали путь.

Первый мотоциклист помахал рукой в воздухе, привлекая наше внимание, и резко свернул у шумного вокзала. Мы устремились следом. Впереди показалось высокое здание с испанским орнаментом, а напротив него на парковке стояло множество шикарных автомобилей и мотоциклов, был среди них и сверкающий нежно-голубой «Харлей», за который и зацепился мой взгляд.

С дороги можно было разглядеть большое вокзальное табло прибытий и отправлений с информацией о ближайшем поезде:

Я притормозил и уставился на эту надпись. С трудом оторвал взгляд, и мы продолжили путь.

От Старика это не укрылось.

— Не волнуйся за нее, малец, — сказал он. — Эта девка и с собой разберется, и с муженьком своим. Я в ней не сомневаюсь.

Полицейские на мотоциклах проехали мимо знака с надписью «Парк Бальбоа». Пара мгновений — и мы уже следовали за ними по высокому узкому мосту, прямо через арку, за которой открывался вид на белый каменный дворец, точно из сказки, а заодно и на табличку:

Старику уже не сиделось на месте. Он надел свою федору и деловито оправил — с таким удовольствием, какого я прежде в нем не замечал.

— А сейчас тебя ждет неслыханное представление! — объявил он. — Я позвонил Начальнице сегодня с утра, перед нашим выездом. Она предупредила полицию и журналистов — не удивлюсь, если все встали на уши, стоило мне трубку повесить. Нас ждет редкостное зрелище, уж поверь. — Он указал вперед: — Вон за тем поворотом стоит толпа журналистов и фотографов. Половина города, наверное, обо всем прознала. Начальница уже одолжила в порту кран, поэтому красавцев переправят в новый дом прямо в вагончике, а уже там мы их выпустим. А завтра поглазеть на них явится вторая половина города, которая пока ни о чем не знает. Там даже церемонию запланировали! И все в их честь! Мы дома, малец! Впереди нас ждет настоящий праздник!

За поворотом и впрямь поджидала толпа — я таких огромных и шумных сборищ в жизни не видывал. По обеим сторонам дороги, огражденной нарядной красной веревкой, вереницей стояли люди — самые разные. Толпа взревела, а ворота распахнулись.

Я увидел пышнотелую даму в крепких старушечьих туфлях, с тугим пучком, как у учительницы, и в строгом черном платье, словно для церковной службы. Она вышла нам навстречу и приветственно раскинула руки. Фотографы тут же защелкали камерами, заполыхали вспышки. Чуть поодаль раскачивался портовой кран, а под ним стояли рабочие в комбинезонах и ждали команды. В последний раз ударив по тормозам и взглянув в зеркало на жирафов, я вдруг поймал себя на мысли, что я снова всего лишь обычный мальчишка, только уже на другом берегу, и опять смотрю, как толпа рабочих готовится переправлять жирафов, — просто мальчишка-везунчик, которому посчастливилось поучаствовать в путешествии, которое вклинилось между этими сценами.

Старик уже схватился за ручку дверцы. В эти последние секунды наедине с ним в кабине машины я услышал сигнал прибывшего поезда и тут же понял: надо еще кое-что сделать.

— Мистер Джонс… мне надо идти.

Старик посмотрел в сторону поезда, который снова загудел, и заметил, что и я поглядываю на него. Это наблюдение его не обрадовало.

— Ладно, малец. Ты сейчас, конечно, совсем не головой думаешь, но есть и плюсы: значит, я могу пока ничего не объяснять Начальнице, и то хорошо: не до того сейчас. — С этими словами он достал из кошелька несколько банкнот и сунул в карман моей рубашки. — На билет туда-обратно должно хватить. — Он протянул мне руку. — Жирафы попридержат благодарности до твоего возвращения. Что же до меня, я считаю, что ты выполнил мужскую работу и заслужил настоящую мужскую благодарность. Прямо сейчас. Пожми мне руку, сынок.

И я пожал.

А следом он вытолкнул меня из кабины тягача — это был единственный способ проститься, с которым мы оба готовы были примириться. Хотя какое это прощание — я ведь вернусь через денек. Я поглядел на жирафов, повернувшихся в мою сторону, и сердце тут же ушло в пятки. «Увижу их завтра, когда приеду», — сказал я себе и со всех ног бросился к станции. Я и сам точно не знал, что буду делать в Финиксе, — понимал только, что надо найти ее, пока она не уехала. Может, я рассчитывал на то, что сумею подобрать слова, достойные взрослого мужчины, и поступлю соответственно. Может, просто хотел убедиться, что она не угодила в беду, что тот самый Лайонель Абрахам Лёве, «хороший человек», выслал ей деньги. А может, после благополучного окончания жирафьего путешествия я не смогу успокоиться, пока не узнаю, что стало с Рыжиком. Я и сам толком не понимал. А когда я чего-то не понимал, то предпочитал бежать.

Уже неподалеку от вокзала я услышал, как кондуктор кричит:

— По местам, состав отправляется!

А потом увидел, как последний пассажир запрыгивает в вагон и поезд трогается с места. Слишком уж долго я сомневался. Состав уже отбывал, а мне оставалось еще пересечь целый квартал. Огибая машины, статуи, скамейки и заборы, я понесся вдоль железной дороги за поездом, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться. Сердце так бешено колотилось, что приходилось судорожно глотать ртом воздух. Состав тем временем набирал скорость. Припоминая вкус губ Рыжика, я твердил себе, что уже цеплялся к поездам. Я справлюсь, я удержусь, я…

Не получалось.

От каких же мелочей зависит порой целая жизнь.

Всё же споткнувшись о рельсы, я пошатнулся и остановился. Голова так кружилась, что пришлось даже согнуться пополам. А когда я распрямился, то увидел один только кабуз поезда… новехонький, алый — алее, чем кудри Рыжика!., и прежняя ярость, так и твердившая — «сделай или умри!», — ярость, которую я уж было похоронил, взыграла во мне с новой силой. Повинуясь давнему рефлексу беспризорника, я вдруг подскочил к блестящему голубому «Харлею», все еще стоящему там, где я его заприметил. А в следующий миг вскочил на него и ударил по газам.

Спустя несколько миль, когда ум начал проясняться, я по-прежнему твердил себе, что надо повернуть назад, вернуться, пересмотреть этот дурацкий старый трюк, но меня это все не остановило, и тогда я заверил себя, что, как только сяду на тот поезд, навечно оставлю эти штуки в прошлом.

Пока железная дорога шла вдоль шоссе, я ехал вровень с поездом, но когда мы добрались до гор, потерял его из виду. Петляя по серпантину, я строил планы, как догоню его в Эль-Сентро, но и там опоздал на считаные секунды.

Я поехал дальше. В Юму.

Пересек Оушн-ту-Оушн-Брвдж, ворвался в Юму в поисках вокзала, а потом меня остановила полиция. Тут-то я и услышал мучительный шум приближающегося состава.

Для аризонского шерифа я был всего лишь очередным сироткой оки, лживым воришкой, который не имеет никакого права кататься на блестящих новеньких «электрических конях», я был тем, кто крадет мотоциклы с парковок и будет промышлять воровством еще долгие годы. Еще несколько недель назад эти слова описали бы меня как нельзя точнее. Объяснение кражи, которое я ему дал, показалось нелепым даже мне самому. Шериф не поверил ни слову из моей истории о поездах, жирафах, шоссе, и даже мольбы порасспрашивать калифорнийских патрульных на мосту его не разжалобили.

— Ты меня за дурака держишь? — грозно спросил он.

Шериф уже порядком подустал от таких мальчишек, как я, и даже не думал этого скрывать, глядя на меня с презрением.

Мальчик из прошлого, тот самый, что оказался в лодочном сарае Каза, наверняка закатил бы скандал и потребовал связаться со Стариком, а то’ и с самой Белль Бенчли. А вот тот парень, что путешествовал с жирафами, парень, которым я стал на пути от Атлантического океана к Тихому, не мог себе этого позволить. Может, мне не хотелось, чтобы Старик узнал, что я после всего пережитого опять занялся воровством. Но скорее всего, я просто понимал, что ничего не изменится. Шериф не отпустит меня, даже если Старик прискачет к нему верхом на жирафе. Шериф не знал ни Старика, ни Белль Бенчли. А кругом была вовсе не Калифорния, а Юма, «столица оки», где ошивались сотни мальчишек вроде меня. Я украл мотоцикл. Вот и всё.

А поскольку на дворе был уже 1938 год и Гитлер начал свое шествие по Европе, я принял решение, которое тогда принимали многие сироты и воришки вроде меня, лишь бы спастись от тюрьмы: я пошел в армию.

Точнее, это решение за меня принял шериф.

— Уж она-то сделает из тебя настоящего мужчину, — сказал он.

Только через семь лет, уже после войны, я узнаю, села ли Рыжик на тот поезд. А в Сан-Диего вернусь и того позже.

Когда срок моей армейской службы подошел к концу и я уже готовился к отправке домой, японцы начали бомбить Перл-Харбор, и меня снова вернули на фронт, вместе с другими американцами, хоть сколько-нибудь пригодными для военной службы, до самого конца войны.

Накануне возвращения в США мне успело стукнуть двадцать пять. Рад бы сказать, что повидал немало славных сражений и возвратился героем, что стал настоящим мужчиной, как и предсказывал шериф. Вот только взрослеть на войне — жестокий удел. Я входил в личный состав интендантской службы в Европе. Погребал мертвецов. Именно наш отряд приходил на поле битвы после сражения, забирал тела, выкапывал могилы. В армии поговаривали, что у меня «склонность к такой работе», и я до сих пор не понимаю, что это значит. Зато точно помню, после чего мне пришлось проявлять эту склонность: я имел неосторожность заявить одному офицеру, что уже «сыт смертями по горло», а тот только усмехнулся и буркнул: «Вот как». И вот меня отрядили на эту работу, чтобы я уж пресытился смертью наверняка. Гордости мне это занятие не внушало — это был просто долг, ничего больше. И пока я не научился выполнять этот страшный приказ, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, даже толком не глядя на бездыханные тела, я грезил о том, чтобы глаза мне снова забила техасская пыль, лишь бы только не видеть столько смертей изо дня в день, изо дня в день…

Такие вещи мгновенно стирают из памяти события довоенной жизни, если только не ухватиться за какое-нибудь воспоминание покрепче. Многие держались за общение с возлюбленными и родней, писали письма людям, присылавшим им письма в ответ. А за что держаться сироте? То-то и оно… Дни наедине с мертвецами превращались в годы, а моя хватка потихоньку слабела, пока не разжалась совсем.

Когда все закончилось, я пересек океан и прибыл в Нью-Йоркскую бухту. Война не желала меня отпускать. Но пока мы плыли через неспокойное море, во мне проснулись другие чувства. Я вспомнил жирафов. Наш корабль кренился и раскачивался из стороны в сторону, а я вдруг осознал, что пересекаю тот самый океан, по которому плыли когда-то Дикарь с Красавицей.

Я закрыл глаза и мысленно перенесся из 1945 года, с палубы военного корабля, в 1938-й, когда разразился Великий ураган, прямиком в клетку с жирафами, плывущими в Америку. Другим солдатам не давали спать мысли о семье и доме. А мне — о жирафах, спасшихся от стихии. Я нашел, за что держаться. И пока мы боролись со штормом, я мысленно снова вез «великанов, что явились к нам прямиком из Господнего рая» через всю страну. Видел «паккард» в зеркале заднего вида, слышал, как Красавица лягает Старика. Чуть не падал с горы, знакомился с кланом Моисея, шпионил за толстосумом, стрелял в циркачей-воришек. Пытался остановить наводнение, боролся с пустынным пройдохой, наблюдал за тем, как нас спасает Дикарь, чувствовал прикосновение губ Рыжика. Снова слышал рассуждения Старика, которыми он поделился со мной при виде своего жилистого приятеля со слоном и собакой, — о том, что этот мир необъясним: как ты в него приходишь, где обретаешь себя, кем оказываются твои друзья…

И я вспомнил своих друзей.

Пока наш корабль швыряло по волнам, я твердо решил, что буду делать, когда мы причалим.

Найду их.

И ее.

И тебя.

Лайонеля Абрахама Лёве, мистера Великого Репортера, я отыскал в маленьком домике в Нью-Джерси, окруженном зеленой лужайкой. Он открыл мне дверь и так посмотрел на мою форму, что я сразу понял — его в армию не взяли, может, из-за плоскостопия, может, из-за неправильной формы черепа.

Я сразу ему сообщил о цели своего визита:

— Хочу поговорить с Рыжиком.

— С кем? — Он заметно напрягся.

— С Августой, вашей… супругой.

Он захлопнул за собой дверь и посмотрел мне в глаза.

— Она умерла несколько лет назад. Кто ее спрашивает?

Я отшатнулся, будто меня под дых ударили. А он тут же узнал меня — наверное, в этот момент маска прошедших лет и печать бесконечных смертей упали с моего лица и я снова сделался семнадцатилетним мальчишкой. Лайонель округлил глаза, а в них полыхнул злобный огонек. Лицо залилось краской, а в воздух взметнулся кулак.

Я не стал сопротивляться.

Просто отступил еще на шаг назад и остался стоять. После его удара из носа у меня полило. Он с минуту смотрел на меня, заливавшего кровью его веранду, а потом принес мне полотенце. Я уселся на ступеньку. Лайонель опустился рядом.

Мы немного посидели молча, дожидаясь, пока полотенце остановит кровь.

— Как она погибла? — тихо спросил я.

— Сердце остановилось, понятное дело, — ответил он. — Во сне. Где-то через год после рождения нашей дочери… Мы ведь так и познакомились.

— Как?

— Из-за ее сердца, — пояснил Лайонель, не глядя мне в глаза. — Я увидел ее на обочине, она стояла, прижав руку к груди. Я предложил довезти ее до больницы. Денег у нее при себе не было, а когда я предложил заплатить, она отказалась. Пришлось ехать в клинику для бедных и ждать там вместе с ней. Одышка прекратилась только тогда, когда ей поставили какой-то там укол. — Он немного помолчал. — Она привыкла к большим деньгам. Ее отец был одним из тех, кто вышел из окна на Уоллстрит после биржевого краха двадцать девятого года. Ей тогда было всего двенадцать. Несколько лет они с матушкой скитались по родственникам, старались сами как-то выживать, а потом мать сошла с ума и сбежала из дома. Августа отправилась ее искать. Я не один день помогал ей в поисках, надеясь, что смогу потом написать об этом неплохой материал и рассказать заодно о самоубийствах на Уолл-стрит, даже если мы матушку и не найдем. В годы Депрессии часто случалось, что люди исчезали без следа и больше о них уже никто не слышал. Но мы все-таки ее нашли. Хотя было уже слишком поздно. К тому времени я позабыл о статье, которую хотел написать, а Авги негде было…

Входная дверь со скрипом распахнулась.

На пороге стояла она! С его лицом и огненными кудрями.

— Зайка, или домой, — велел Лайонель. — Давай-давай. — А потом посмотрел на меня — скорее встревоженно, чем злобно. — Не надо впутывать мою дочь во все это. Ей же всего шесть, — прошептал он. — Она ничегошеньки не знает о мамином бунте… следовать за жирафами по стране, подумать только-совсем одной. И вы с этим вашим смотрителем ее не остановили! Она же женщина, в конце-то концов! Да еще с больным сердцем! Она могла там погибнуть! Но мало ей было этого… Ей всегда и всего было мало! — Он рассерженно вскочил.

А у меня еще осталось немало вопросов. Смогла ли Рыжик опубликовать свои снимки в журнале? Увидела ли Африку? Сумела ли расправить крылья?

Не успел я спросить об этом, как дверь снова распахнулась.

— Лайонель! Это кто? — спросила хорошенькая брюнетка в цветастом платье и с ребенком на руках. От нее приятно пахло лавандой.

Я тоже поднялся.

— Да так, дорогая, просто солдат, искал человека, который тут больше не живет, — ответил Лайонель.

— У вас кровь течет, — обратилась она ко мне.

— Да, дорогая, — ответил за меня Лайонель. — У него резко открылось кровотечение, но мы уже всё остановили, правда же, солдат? Я дал ему полотенце. Не беспокойся. Он уже уходит.

— Благослови вас Бог, сэр! Авги-Энн, гляди, этот человек победил в войне ради нас!

Авги…

Ты подошла ближе, и я увидел твою улыбку.

А Лайонель завел всю семью в дом и бросил мне на прощание нарочито громко:

— Уж извини, солдат, что не смог тебе помочь.

Дверь за Лайонелем Абрахамом Лёве затворилась, но я успел увидеть его взгляд. И в этих глазах читалась совсем другая история. Он любил Рыжика. До этой секунды я сомневался в этом, но отныне мне стало спокойнее за тебя.

Я отыскал библиотеку и пролистал каталог изданий журнала «Лайф». Я надеялся, что Рыжик сумела пробиться, даже без нашей помощи. Но, само собой, я ее не нашел. Повсюду была ее любимая Маргарет Бурк-Уайт со своими военными снимками со всего света. А Рыжика Августы не было.

Но пока я сидел в той самой библиотеке, в мире, но пока без спокойствия, я снова услышал последние слова Рыжика, обращенные ко мне в ту минуту, когда мы еще были рядом: «Ну и история с нами случилась, а, Вуди Никель?»

— Да, — ответил я вслух. — Замечательная история.

Мне захотелось кинуться назад и обо всем тебе рассказать. На долю твоей мамы выпало настоящее приключение — такое, от которого ее сердце пело, пускай потом и выбилось из сил. По пути она и впрямь увидела Африку — прямо в прицепе, в глазах жирафов, посреди магистрали, ведущей на запад, — а еще она оказалась отважным человеком с невероятной силой духа. Мне безумно хотелось, чтобы ты знала об этом. Но война сделала меня честным, что там говорить. Меня просили оставить тебя в покое — и я оставил. Все-таки ты их родная дочь, и меня с тобой ничего не связывает, кроме искренних чувств к Рыжику. Хотя, честно сказать, я до сих пор не знаю, кем была для меня твоя мама. Ни одно из определений не кажется точным. Слишком уж мало мы были знакомы, чтобы я имел право назвать ее любовью всей своей жизни, хотя именно так мне кажется теперь, когда пишу эти строки. Но если рассудить, что за такую долгую жизнь, как моя, человек проживает множество жизней покороче, то она точно была любовью моей первой жизни. Это я могу тебе сказать наверняка.

А из библиотеки я — с разбитым носом, и не только, — отправился через всю страну в Сан-Диего на поиски жирафов. Вошел в зоопарк — он нисколько не изменился с тех пор, как я видел его издалека. Замешкался ненадолго, завернул за угол — и вуаля! Прямо передо мной показалась табличка с надписями:

Но я сразу узнал в них Дикаря и Красавину — уже совсем взрослых, здоровых, огромных. Дикарь вымахал и стал выше Красавицы, и держался теперь царственно, точно принц. Я присел на скамейку рядом и долго еще любовался ими в полном блаженстве.

А вскоре из-за их пятнистых спин выскочил жирафенок. Судя по табличке на заборе, звали его Ди-Дэй[27], потому что родился он в тот самый великий день, 6 июня 1944 года, когда союзные войска высадились в Европе, — можете себе представить?! И был он уже выше меня самого.

В течение недели я подолгу просиживал на той скамейке. Я, конечно, не рассчитывал, что жирафы меня вспомнят, но хотел дать им шанс. Первые два дня они не замечали меня в толпе. А вот на третий, когда рядом не было смотрителей, я украдкой просунул через щели в заборе пару луковиц — посмотреть, что будет дальше. Первой ко мне подошла Красавица. На задней ноге у нее виднелся шрам, но она даже не прихрамывала. Красавица изогнула шею, обнюхала меня с ног до головы — как в ту первую ночь в карантине, — обвила луковицу языком и отправила в рот. А когда к ней присоединился Дикарь, окрестивший меня щедрой порцией жирафьей слюны, меня было уже не переубедить в том, что они узнали мальчишку, с которым когда-то путешествовали по стране.

И конечно, я хотел разыскать самого Райли Джонса. Увидеть его с жирафами, послушать еще разок, как он говорит на их наречии. Я бы тогда подошел к нему и сказал: «Ну здравствуй, Старик». Но день ото дня я заставал другого смотрителя, помоложе, пускай и не менее ловкого и подтянутого. Каждый день он приветствовал меня кивком, а я отвечал тем же. Но однажды он заметил, как я кормлю жирафов луком.

— Эй, солдат!

Позабытый было рефлекс тут же велел: беги! Но я только напряженно застыл.

— Да, сэр.

Он окинул меня внимательным взглядом, задержав его на родимом пятне у меня на шее.

— Как вас зовут?

Я выдержал паузу.

— А кто спрашивает?

— Не Вуди Никель, случайно?

— А откуда…

Он широко улыбнулся.

— Райли предупреждал, что вы рано или поздно нас навестите. Пойдемте со мной.

Смотритель представился Сайресом, Сайресом Баджером. По пути он, опустив руку мне на плечо, сообщил грустную весть. Старик тоже скончался в этом же году. Я опоздал всего на месяц.

— Мэйбел, это парнишка Райли, — объявил Сайрес, когда мы зашли в какой-то кабинет — судя по всему, бухгалтерию. — Это знаменитый Вудро Уилсон Никель собственной персоной!

Не успел я и глазом моргнуть, как мне уже вручили чек за водительские услуги, пускай и задним числом.

— Погодите-ка, — попросила Мэйбел и стала что-то искать в ящике стола. — Райли велел вам передать кое-что. — Женщина со смехом протянула мне мешочек, полный деревянных никелей. — Он мне велел сперва выдать вам эти самые никели и сказать, что это и есть плата за работу, но на такое мне наглости не хватило, — пояснила она.

Мэйбел держала мешочек на весу, пока я не взял его — пускай и без особого удовольствия.

— Приглядитесь внимательнее, мистер Никель, — попросила она, вложив мне в ладонь один из никелей. — Это подарок от мистера Джонса.

Деревянные монетки оказались жетончиками, дающими право на проход в зоопарк. Их тут были сотни.

Сайрес вывел меня на улицу, наслаждаясь выражением моего лица. На его месте Старик наверняка тоже не на шутку развеселился бы.

Когда ко мне наконец вернулся дар речи, я спросил:

— А как он погиб? Снова чахотка?

— Чахотка? — Сайрес скривился. — Нет, с легкими у него был полный порядок. Его убило курение: начался рак горла. Откуда вы вообще взяли чахотку?

— Он мне сам рассказывал, что заболел ей примерно в моем возрасте, после того, как едва не уехал на гастроли с цирком. А логом он отправился на Запад, стал тут ковбоем, начал коров гонять да питаться дрожжевым хлебом — и выздоровел.

Приятель Старика хлопнул себя по колену и расхохотался. Смеялся он так заливисто и долго, что я едва не оскорбился. Он вытер глаза и наконец пояснил:

— Вуди, к Райли эта история не имеет никакого отношения! Это же биография доктора Гарри, основателя нашего зоопарка. Это он в детстве пытался сбежать с бродячим цирком. Потом заболел туберкулезом, уехал на Запад, сделался ковбоем и вылечился. Ауже после стал доктором, перебрался сюда и забавы ради занялся зоопарком. Райли Джонс в жизни своей не гонял ни одной коровы!

То есть Старик солгал?

Я не мог поверить своим ушам.

— Но он же терпеть не мог лжецов!

Сайрес улыбнулся:

— Не стал бы я его так называть. Лжецов никто не любит. А вот хороший рассказчик всегда в почете. Правда же? Порой хорошая история — это лучшее из лекарств. Думаю, вы в этом уже убедились.

Я вскинул руки:

— Тогда какова его реальная история?

Сайрес пожал плечами:

— Готов поспорить, он беспризорник. О сиротском приюте он ни разу не упоминал, но как-то обмолвился, что уже к десяти годам остался один. В те времена такое частенько случалось, увы. А вот при цирке он и впрямь служил.

Я был так потрясен, что утратил дар речи, а когда он снова ко мне вернулся, я, запинаясь, спросил:

— А… как же рука? Ее ведь лев в цирке покалечил, правда?

Сайрес снова расхохотался. Я явно сумел поднять ему настроение.

— Дау него тысяча историй про эту руку, у старины Райли-то, благослови его Бог! — воскликнул он, покачав головой. — Но ты, сынок, не расстраивайся. Он эти свои шутки с каждым из нас проворачивал. Я как-то уличил его в том, что он умудрился за один день изложить две совершенно разные версии событий. Может, он уже родился таким. А может, рука и впрямь угодила в пасть крупному хищнику. Возможно, случилось что-то до того страшное, что он и говорить об этом не желал. И это его право. Есть вещи настолько личные, что о них лучше помалкивать. Но я уверен в одном: если б он мог окончить свои дни в пасти у льва, а не в цепких лапах болезни, он бы так и поступил, — закончил он и отошел от меня.

А я все стоял, выкатив от изумления глаза, будто напуганная мартышка.

Сайрес сделал несколько шагов, остановился и обернулся ко мне.

— Пойдем, сынок. Тебе еще надо познакомиться с Начальницей, — сказал он.

Через минуту я уже стоял перед самой миссис Белль Бенчли, знаменитой хозяйкой зоопарка. Она выглядела точно так же, как и в октябрьский день 38-го, когда стояла у входа в зоопарк, раскинув руки, и приветствовала жирафов, — тот же наряд и строгий учительский вид. Это обстоятельство так меня растрогало, что я едва сдержался под напором чувств. Мы столкнулись у котельной — как раз за ней располагался ее маленький офис.

— Знаете, кто это? — ослепительно улыбнувшись, сказал Сайрес. — Это тот самый парнишка, о котором нам Райли все уши прожужжал. Мистер Вуди Никель!

— Вот так встреча! — Она протянула мне руку. — Как ваши дела? Расскажите скорее! — А следом завязалась приятнейшая из бесед, но вскоре ее прервала телефонная трель, и Начальница скрылась в своем кабинете.

Сайрес провел мне экскурсию по зоопарку и сопроводил к выходу. Но перед тем как уйти, я хотел задать еще один вопрос о Старике, пускай и не знал, хватит ли мне на это духу. Я надеялся разузнать побольше о страшном прозвище, которое толстосум дал Старику.

— Не поймите меня неправильно, — робко начал я, подбирая слова. — Но… за годы работы мистера Джонса в цирке не случалось ли такого, что он вступал в драку из-за жестокого обращения с животными и драка эта кончилась бы… смертью? — Лишь на такую формулировку мне и достало смелости.

Сайрес посерьезнел. Его ответ запомнился мне на всю жизнь, в мельчайших подробностях.

— Нет, о таком я ни разу не слышал. Однако Рай — ли никогда не мог остаться в стороне, если кто обижал животных, но то же можно сказать о любом из нас. — Он склонил голову набок. — Дай потом, каждый заслуживает второго шанса. И уж кому-кому, а одному беглецу из Пыльного котла Райли точно его подарил, правда же? — Сайрес похлопал меня по плечу. — Он тебе рассказывал, почему так поступил?

Я покачал головой.

— Он сказал, что так ему красавцы велели. — С хитрой ухмылкой, предназначенной скорее Старику, чем мне, Сайрес отвернулся было, чтобы уйти. — Ты это, не забывай нас! — крикнул он мне напоследок. — Райли обожал рассказывать о вашем приключении, да и Гигант с Пятнышком всегда тебе рады.

Гигант с Пятнышком. Я чуть было его не поправил, но осекся, решив, что это не имеет никакого значения. Важно лишь то, что они живы — и я тоже. Рыжика уже не вернуть, да и Старика, но жирафы по-прежнему со Мной, а значит, и Августа с мистером Джонсом. До чего странно: с иными людьми можно прожить бок о бок множество лет, но так толком и не узнать их, а с некоторыми достаточно и считаных дней — и ты проникаешься ими на долгие годы. По пути к жирафам я укрепился в мысли, что больше никогда не упущу стариковских красавцев из виду. Я приехал в Калифорнию и разыскал их. Я обрел свою землю обетованную — тот самый дом, о котором всегда мечтал.

Я устроился работать на городское кладбище. «Склонность» же есть, что еще делать. По пути на Запад я подумывал попроситься на место Старика и тоже стать смотрителем — желательно при Красавице с Дикарем. Но миссис Бенчли сохранила рабочие места для всех своих подчиненных, которые ушли на фронт в военные годы, чтобы им было куда возвращаться. Да и за месяц работы на кладбище я успел повредить спину. Выкопал слишком много могил, наверное. И в итоге стал кладбищенским ночным сторожем — должность сама по себе удивительная, ведь за мертвыми особо не нужно присматривать. Но мне она подошла: я и так никогда особо не дружил со сном, а за годы войны бессонница моя только усилилась. Долгие ночи я коротал за чтением книг, которые так любил мистер Джонс, — тех, что написал «мистер Фенимор Купер». И хотя от многих старомодных словечек в них в сон клонило даже меня, эпизоды с участием Соколиного Глаза радовали мою душу — я даже загибал уголки у страничек, чтобы перечитывать их вновь и вновь.

Вскоре жизнь моя упорядочилась. Дни я проводил в зоопарке, а ночи — на работе. Каждое утро я приходил к самому открытию. Взяв с собой салями и хлеба — а также горсть луковиц, — я проходил на территорию, пустив в ход очередной жетончик — «деревянный никель», и завтракал со своими друзьями жирафами, вспоминая Старика и жалея, что он не может к нам присоединиться. Порой ко мне заглядывала сама миссис Бенчли. Она садилась рядом и тоже смотрела на пятнистых великанов. Вскоре смотрители уже прозвали меня «жирафолюбом». И меня это устраивало. Вполне.

Потянулись долгие годы, и жизнь моя стала самой обычной — такой, какой ей и полагается быть. Я старался стать порядочным человеком — вот удивился бы дерзкий мальчишка, которым я был, когда приехал к Казу. Я не упускал возможности покормить бездомную собаку или кошку — вообще любое бездомное существо, что только встречалось мне на пути, — и никогда не доверял людям, не любящим животных. Влюблялся в женщин, уважаемых и не очень. На троих даже женился. Все они были рыжие — но это, наверное, никого не удивит, — и всех я пережил. Своих детей у меня не было, только взрослая приемная дочь — ее и самой уже нет в живых. Однажды она мне подарила дощечку с надписью: «Время, проведенное с животными, продлевает жизнь» — и пошутила о том, что теперь, дескать, понятно, как я дожил до ста.

Вот только отношения с Красавицей и Дикарем были для меня важнее человеческих, а слово «семья» утратило для меня всякие границы. Я следил за тем, чтобы у них всегда было вдоволь лука, радостно принимал слюнявые приветствия Дикаря и гладил пятнышко в форме сердечка на теле Красавицы. Я наблюдал, как они расцветают в океане чужой любви, и чувствовал это так остро, точно она была моей собственной.

Я видел, как сбываются предсказания Старика и близость жирафов к людям учит их восприимчивости к чудесам этого мира, которую они ни за что бы в себе не развили сами. Я даже успел полюбоваться на то, как они бегают на свободе в парке, сооруженном в пустыне сотрудниками зоопарка, вместе со стадом себе подобных и с обитателями других зверинцев. То была настоящая «жирафья крепость», если можно себе такое представить.

Помнится, Старик говорил о том, что животным известна тайна жизни. Пускай в иные моменты мне и казалось, что жирафы вот-вот заговорят, многословными они в общении со мной не были и секретами делиться не спешили. И все же я быстро понял, что за все то время, которое я провел в их обществе, — наслаждался их компанией по примеру Старика, глядел на мир их прекрасными глазами, что смотрят на нас чуть ли не с небесной высоты, как это делала Рыжик, чувствовал божественное величие, любуясь «великанами, что явились к нам прямиком из Господнего рая», как некогда глава негритянского клана, — я все же узнал тайну жизни, и жизни счастливой. Может, ровно такой участи для меня и желал Старик.

Но годы шли, и смотрители в зоопарке сменяли друг друга. Да и не только смотрители — все работники уходили на покой, даже директриса зоопарка Белль Бенчли. Пожалуй, я успел рассказать свою историю тысячу раз, прежде чем все, кто знал Старика, ушли в мир иной. А потом надо было бы повторить ее еще столько же раз для новых знакомых, но этого я делать не стал, уверенный, что отныне моя история важна лишь для меня одного, что для других людей все это — лишь скучные стариковские россказни.

Я стал молчаливым — кладбищенское безмолвие потихоньку заглушало все внутри меня и вне. А по прошествии времени я и вовсе начал думать о том, что прав был Сайрес Баджер, когда рассказывал мне об искалеченной руке Старика. Он сказал тогда, что есть на свете вещи «настолько личные, что о них лучше помалкивать». И я помалкивал долгих тридцать лет. Свою жизнь я делил лишь с жирафами, и они отвечали мне тем же. Нас троих объединила общая история, а потом Красавицы и Дикаря не стало.

Шли годы. Десятилетия.

А я все жил.

Говорят, что время лечит любые раны. А я хочу рассказать, что оно само по себе может их наносить. И если ты живешь долго, то непременно случается такой момент, когда ты осознаешь, что в памяти у тебя осталось куда больше событий, чем ждет в будущем. Именно в этот момент самые важные истории — те, которые и сделали тебя тем, кто ты есть, — выходят в памяти на первый план, а ты сам начинаешь пристальнее присматриваться к тому себе, которого считал безупречным.

И вот когда я проводил в мир иной всех, кого только любил в этой жизни, — тех, кто унес с собой немаленькую частицу моей души, — я наткнулся на старый номер журнала «Лайф». Пока я его листал, я невольно задумался о Рыжике, старике, жирафах и впервые за десятилетия вернулся в далекое-далекое прошлое, к мальчишке, который вез через всю страну жирафов, спасшихся от урагана. Я содрогнулся при мысли о том, каким негодяем бы стал, если б ураган не свел меня с жирафами, и задумался о силе подлинных историй души, способных стереть даже самые страшные события. Я мог прожить всю жизнь в тени Пыльного котла и гитлеровских ужасов. Но эти испытания стали для меня менее болезненными, а все из-за парочки зверей, с которыми я когда-то познакомился.

Время шло, а я жил дальше.

А когда мне было уже за девяносто, время и вовсе меня оставило.

Я перестал ходить в зоопарк. Душа рвалась туда, а телу уже не хватало сил. Чего я не заметил, так это того, что и разум мой обессилел. Свои самые жестокие трюки время проворачивает незаметно. Даже воспоминания, которые тело лелеет больше всего, превращаются в подобие зацарапанной грампластинки, игравшей слишком уж долго, стертой с обеих сторон, ставшей и тише, и глуше. И вот ты уже оказываешься в инвалидном кресле, в многолюдной комнате отдыха с другими стариками, наблюдающими парад картинок на телеэкране и внемлющими чужим историям.

Этим и могла закончиться моя история — это долгое прощание одного из ветеранов Второй мировой; старого как мир человека, чей разум вышел из строя куда раньше тела.

Но все сложилось иначе.

Накануне, уже после того, как мне сообщили, что я живу на этом свете куда больше века (нетрудно догадаться, до чего удивительно было услышать такую весть), я увидел на телеэкране в многолюдной комнате отдыха жирафа. Туман, окутавший мое сознание, мгновенно рассеялся, и я услышал бархатный, раскатистый голос диктора. Он сказал, что жирафы почти исчезли с лица земли, подобно слонам, тиграм, гориллам и носорогам. Войны, браконьеры, захват территорий — все это опустошает джунгли и заставляет умолкнуть леса, превращая зоопарки в подобие ветхозаветного Ковчега, при виде которого и сам Ной вряд ли сдержал бы слезы. Тысячи животных, птиц и даже деревьев находятся под угрозой вымирания, сказал он, напомнив мне о Старике и его рассказах об огромных стаях странствующих голубей.

Их уже никак не вернуть.

Диктор еще что-то рассказывал, а на экране появлялись фотографии обреченных растений, зверей и птиц — казалось, если никто не переключит программу, то мы увидим тут полный список людских бесчинств, остановить которые невозможно; вот я и кинулся прямо в кресле к телевизору и ударил по нему, чтобы хоть так положить им конец.

Но пока ко мне бежали санитары, я, откинувшись на спинку кресла, осознал, что, даже если расколотить все телеэкраны на свете, жирафов это не спасет. Старик тут бессилен. Но как такое возможно? Мир, в котором нет головокружительной жирафьей радости, огромных птичьих стай, заволакивающих все небо, лесного великолепия, возвышающего душу, казался уродливым, безжизненным и бесплодным. В таком мире только и место что для бурь, тараканов и им подобных.

Господь Всемогущий, если они и впрямь могут вымереть, то пусть я вымру вместе с ними!

Мне отчаянно хотелось покинуть эту жизнь — навсегда, — но я боялся, что, как и прежде, останусь.

А потом, впервые за восемьдесят лет, я увидел сон.

После путешествия с жирафами кошмары мои прекратились. Уж не знаю, почему они так мне досаждали, но в итоге покинули меня, стоило мне только отказаться от бродячей, беспризорной жизни, которую я вел еще мальчишкой. А после войны я поехал искать Рыжика и увидел тебя. В ту ночь, задремав в поезде на Сан-Диего, я увидел Рыжика Августу в старости. Она привиделась мне в маленьком красном домике. В моем сне Августа открыла посылку, и из нее показался жираф. Этот сон меня потряс. Я боялся, что удар от мистера Великого Репортера дал начало новым кошмарам, еще беспощаднее прежних. И жираф, присланный по почте, — это еще полбеды. Но Рыжик — ей ведь не суждено было состариться! Но после этого сны перестали мне сниться. На долгие десятилетия я вернулся к жизни без грез и кошмаров, и это меня устраивало.

Но накануне, когда толпа санитаров доставила меня сюда и уложила на кровать, я закрыл глаза и уловил звук, который в последний раз слышал в восемнадцать… мягкий, насыщенный, похожий на урчание трум-м-м-м — песнь жирафов. Тут-то я и понял, что сплю. Потому что увидел в окне собственной комнаты на пятом этаже Красавицу: она глядела на меня и фыркала — звала встать с постели и выйти к ней. И во сне я так и поступил. И вновь оказался на вершине вагончика где-то в Виргинии, в отчаянных попытках совладать с головой Красавицы и запихнуть ее в загон. Рыжик снова поведала мне о жирафах на небе на полотнах художников в Париже, и эти давние истории накрыли меня мощной волной, тут же ожили, и я подумал, что в них все мы можем жить вечно.

А потом прицеп исчез. Я вновь оказался в постели, и мне опять приснилась Рыжик — пожилая, в маленьком красном доме с посылкой, в которой оказался жираф.

И тут я понял, что это вовсе не Рыжик.

А ты.

Я подскочил на кровати, мгновенно проснувшись, и в сознании моем сон довершился финальной картинкой: как я снова еду с жирафами, а рядом со мной Старик и твоя матушка. Только на этот раз с нами путешествуешь и ты. Ты сидишь в салоне «паккарда», пока Рыжик щелкает фотоаппаратом. Ты становишься свидетелем тому, как она во время потопа жертвует своей мечтой ради спасения жирафов. Ты рядом, когда Дикарь спасает ее — и тебя саму, пока не рожденную, от пули негодяя, притаившегося в пустыне. Ты тоже сидишь на крыше прицепа и слушаешь рассказы Рыжика о мировых шедеврах и легендах. Она рассказывает и другую историю — нашу.

Тебе.

Тут-то я и осознал, до чего я глуп и эгоистичен.

Только глупец считает, что истории ничего не стоят, хотя в итоге именно они имеют значение и остаются в веках. Так, может, тебе узнать нашу? Узнать о том, как два славных жирафа спасли меня, тебя и твою матушку — женщину, которую я любил? Только эгоист утаскивает с собой в могилу истории, повествующие не только о нем, но и о других.

Не пора ли тебе услышать о храбром сердце твоей матушки и ее смелых мечтах? Не пора ли познакомиться с ее друзьями, пускай нас уже и нет на этой земле?

А следом я понял, что есть одна вещь, которую может сделать и старик. Я отыскал карандаш и начал писать.

Я знавал не много настоящих друзей, но среди них было два жирафа: один из них пощадил меня от смертоносного удара копытом, а второй спас мою никчемную сиротскую жизнь — и твою, бесценную.

Их уже нет с нами. И меня наверняка тоже. И если телевизионщик не врал, в мире уже не осталось жирафов — как и слонов с тиграми и голубей, о которых рассказывал Старик.

Но ты, я точно знаю, ты есть. Как и эта история — не только моя, но и твоя тоже. И если она погибнет вместе с «великанами, что явились к нам прямиком из Господнего рая», это будет ужасным упущением — моим упущением. Ведь если я и видел когда Господень Лик, то только когда смотрел на огромные морды жирафов. И если и есть такая история, которую мне хотелось бы оставить после себя — ради них и ради тебя, — то вот она.

Здесь и сейчас, пока еще не поздно, я записал ее. Если в мире, лишившемся трепетных жирафов, еще осталось волшебство, если Господня благость, которой я любовался, глядя на этих чудесных великанов, еще не иссякла на земле, добрая душа прочтет эти карандашные каракули и сделает то, на что у меня уже нет сил.

И тогда одним ясным, благословенным утром жирафы, Старик, я — и твоя матушка — отыщут извилистый путь к тебе, чтоб воссоединиться навеки.

Опускаю карандаш и слышу шум у окошка.

Это Красавица.

Она снова вытягивает изящную шею совсем рядом со мной, и сердце опять сжимается, как и в тот день, когда я впервые увидел ее с Дикарем на пристани.

— Красавица, мы справились, — говорю я ей и киваю на свои записи. — Ты рада? Я — очень.

Она довольно фыркает, обдав меня россыпью капель слюны.

Я хочу спросить у нее, зачем она вернулась. Но тут сердце пропускает удар… потом еще… и еще… один. И я все понимаю. В последний раз смотрю на своего настоящего друга, пока он не исчез.

Прощай.

Опускаю дрожащую ладонь на старое, старое сердце и улыбаюсь, глядя на последние строки.

Пора ставить точку.

Пора идти…

Протягиваю руку и закрываю окно…

Юная сотрудница Ветеранского госпиталя отложила в сторону последние заметки Вудро Уилсона Никеля, найденные в сундуке, и огляделась. Давно пробило полдень, и она сильно выбилась из графика. Но даже не думала посмотреть на часы. А вместо этого бережно собрала в одну стопку все странички, разложенные вокруг, положила их в сундук рядышком с фарфоровым сувенирным жирафиком и пошла искать больничное начальство.

— Есть у вас минутка? — просила она у управляющего. — Хочу вам кое-что показать.

А через несколько дней, в офисе, украшенном картиной с изображением легендарной хозяйки зоопарка Белль Бенчли, его нынешний директор откинулся на спинку кресла. На столе у него высилась стопка рукописных заметок, присланных ему из Центра для ветеранов, — он только что закончил их читать. Директор посмотрел в окно, там, посреди пышной, будто в настоящем лесу, растительности стоял новый «Институт борьбы с вымиранием» — на том самом месте, где почти целых сто лет назад обустроили первый загон для жирафов.

Директор нажал на монитор, и в кабинете тут же появился секретарь.

— Да, сэр?

— Если надо найти человека, то как начать поиски? — спросил он.

И вот одним ясным, благословенным утром стройная веснушчатая дама из Нью-Джерси — в свои восемьдесят шесть не утратившая пышной шапки кудрей, некогда бывших ярко-рыжими, — вот уже в десятый раз перечитывала послание, полученное ею по срочной почте. Вдруг раздался звонок в дверь ее маленького домика из красного кирпича. Она распахнула ее. У порога стояли два курьера с большим армейским сундуком времен Второй мировой, она сделала им знак аккуратно поставить ношу на деревянный пол.

Когда дверь за ними захлопнулась, дама открыла сундук, нашла в нем жирафа и невольно залюбовалась крошечным сувениром из зоопарка Сан-Диего. А потом, сомкнув пальцы вокруг него, взяла первую стопку страничек, опустилась в ближайшее кресло и погрузилась в чтение.

В 1999 году я по рабочей надобности основательно погрузилась в архивы зоопарка Сан-Диего и наткнулась там на целую стопку пожелтевших газетных вырезок, повествующих об истории, которая потрясает воображение и надолго врезается в память. Конечно, в таком колоритном местечке, как зоопарк Сан-Диего, постоянно случается что-то интересное, но размах и дерзость описываемых событий действительно впечатляли.

В сентябре 1938 года двух юных жирафов, переживших сильный шторм, по приказу знаменитого директора зоопарка Белль Бенчли за двенадцать дней перевезли через всю страну при помощи самодельного тягача, сооруженного из пикапа. Эти самые особи и стали первыми жирафами в Южной Калифорнии. И пока необычные пассажиры знакомились со страной из высоких окошек своего прицепа, свыше пятисот изданий день ото дня радовали публику сводками об этом путешествии.

Пока я знакомилась с вырезками, мне постоянно представлялось, как какая-нибудь маленькая девчушка с фермы, соскучившись у окошка, вдруг приходит в восторг, увидев, как мимо него пронеслись жирафы. А когда мне попалась телеграмма от Ллойда, гарантировавшая страховку от «аварий, стихийных бедствий, торнадо, пыльных бурь и потопов», мой интерес стал еще сильнее. Я стала искать путевой дневник, который, возможно, вел смотритель, ответственный за эту перевозку. Звали его Чарли Смит. Вот только он был не из тех, кто методично ведет дневники, — как и многие его коллеги в то суматошное время.

На этом работа приостановилась.

А спустя несколько лет я снова вспомнила о жирафах — в связи с более тревожными обстоятельствами. В начале двадцать первого века жирафы вместе с огромным количеством других видов оказались на пороге так называемого шестого вымирания — и это жуткое название тут подобрано не случайно. И пока я раздумывала о будущем самых узнаваемых диких животных на свете, я мысленно присоединилась к тому вояжу 1938 года и прокатилась по извилистым американским дорогам вместе с двумя пятнистыми великанами.

Я любовалась в своем воображении картинами, которые больше никто не увидит, и представляла, как эти звери помогали всем, кто только наблюдал за ними, стать человечнее. Наверное, именно это меня и зацепило. Осознав, что мы можем их потерять, я стала уделять много времени мыслям о том, почему же нас так трогают существа, живущие с нами на одной планете. В книге воспоминаний Белль Бенчли «Моя жизнь в рукотворных джунглях», ставшей международным бестселлером в один из сложнейших периодов двадцатого века, тоже прослеживается эта взаимосвязь. Тогда ведь речь шла не только о естественном «цикле жизни» — миру угрожал Гитлер, Великая депрессия не желала идти на спад, но два жирафа-путешественника сумели облегчить бремя целой страны.

Написать историческое произведение на основе реальных событий наподобие этого — задачка непростая. Здесь важно как можно лучше изучить источники, чтобы понять, какой была жизнь в те времена, когда такая безумная идея показалась людям выполнимой. При этом художественное произведение всегда отражает настоящий день, ведь именно в нем происходит знакомство читателя с книгой.

Новое столетие принесло с собой немало поводов для беспокойства, и очень серьезных. Вымирание любимых животных в этом списке — одна из самых печальных угроз. Но есть и хорошие новости: природоохранные организации, исследовательские центры, аквариумы, заповедники, фонды и зоологические институты вроде того, что был создан на базе зоопарка Сан-Диего, ведут борьбу за сохранение редких видов — и за нас самих, ведь уже известно, что человечеству придется расплачиваться даже за исчезновение крохотных существ наподобие пчел и бабочек.

Очень надеюсь, что, когда кто-нибудь из читателей десятилетия спустя найдет эту книгу у себя на полке или в библиотеке, в мире еще будут жить и слоны, и панды, и тигры, и бабочки, и… жирафы.

В своем знаменитом выступлении на TED 2014 года писатель-натуралист Джон Моаллем высказал мысль о том, что наше отношение к животному во многом определяет, выживет ли оно в будущем. Вот как он это сформулировал: «Истории сейчас крайне важны. И эмоции тоже. Наше воображение сделалось экологической мощью».

Возможно, он прав.

Пускай сейчас и нельзя проехаться с кем-то по всей стране с парочкой жирафов в прицепе и полюбить их и друг друга, постигая тайны жизни, но очаровываться и вдохновляться ими мы можем. Они по-прежнему с нами.

Хочется верить, что так будет всегда.

Белль Бенчли

Бенчли, одна из немногих женщин, которым в те времена удалось подняться по карьерной лестнице. В 1925 году она пришла в еще совсем молодой зоопарк Сан-Диего, бурно развивавшийся, но небогатый. Она поступила туда в качестве бухгалтера, но быстро приноровилась ко всему, начиная с проверки билетов и заканчивая уборкой в клетках.

Вскоре, когда ряд кандидатов на должность директора зоопарка не справился со своими обязанностями, она взяла их на себя. И хотя к тому времени, когда разворачивалась наша история, Бенчли уже прославилась и в прессе, и в народе как единственная во всем мире женщина — директор зоопарка, официальный титул, данный ей в 1927 году собранием директоров (состоящим из мужчин), звучал как «исполнительный секретарь», и только перед самым увольнением, состоявшимся в 1953 году, она удостоилась звания директора — распорядителя.

За свою долгую работу она получила ласковое прозвище Хозяйка зоопарка, а в 1949-м по итогам выборов стала первой женщиной-президентом в Американской ассоциации зоологических парков и аквариумов.

Ее первая книга «Моя жизнь в рукотворных джунглях» была опубликована в 1940 году и стала международным бестселлером. Впоследствии книгу отправляли солдатам на фронт, чтобы поддержать их боевой дух. После этого Бенчли издала еще три книги.

Одна из самых продвинутых ее идей состояла в том, что необходимо создать программу автобусных экскурсий по зоопарку для школьников.

Бенчли была глубоко убеждена: для того, чтобы человечество начало заботиться о диких животных, необходимо, чтобы люди с ними познакомились. Сейчас эта позиция лежит в основе всех инициатив, продвигаемых природоохранными зоологическими организациями.

Каждая книга — это настоящее чудо, и я бесконечно, искренне благодарна за то, что оно произошло и со мной.

Мне будет очень не хватать жирафов, Вуди, Рыжика, Старика. Это было удивительное приключение — головокружительное и вместе с тем вдохновляющее, и я просто обязана рассказать вам о тех, кто помог этому литературному путешествию состояться и заслужил мою безграничную признательность.

Джейн Дайстел, которая, пожалуй, любит жирафов сильнее меня и обладает такими зоркой внимательностью и профессионализмом, что не устаешь удивляться!

Мириам Гоудрич, которая сразу разглядела потенциал этой необычной истории.

Все сотрудники «Сан-Диего-Зу-Глобал», особенно исполнительный директор Дуглас Майерс. Спасибо за то, что вы делаете каждый день, чтобы спасти животных, оказавшихся на грани вымирания. У меня просто нет слов.

Спасибо и Даниэлле Маршалл, чье книжное чутье потрясает воображение.

Немало помогли мне и источники. Благодаря им я сумела воссоздать для себя картину прошлого.

Я благодарю архивы «Сан-Диего-Зу-Глобал» и Исторический центр Сан-Диего. Очень полезными оказались и газетные публикации об урагане 1938 года, Великой депрессии, работе ГКООС и УПСР и Пыльном котле, а также устные свидетельства очевидцев, книги, фильмы и фотоматериалы, такие как: «Зоопарк Сан-Диего: первое столетие, 1916–2016»; «Гроздья гнева» Джона Стейнбека (1939), «Зеленая книга негритянского автомобилиста» Виктора Хьюго Грина, «Страшнейшее время» Тимоти Игана (2006), документальный фильм Кена Бёрнса «Пыльный котел» (2012) и бесчисленное множество документальных кадров Доротеи Ланж и Маргарет Бурк-Уайт.

И конечно же, хочу сказать спасибо всем моим близким — и людям, и зверям, которые терпят писателя в доме!

Линда Рутледж обожает животных и может похвастаться тем, что гладила детенышей носорога, плавала вместе с редкими черепахами и гуляла рядом с жирафами — так удивительно складывается ее карьера автора, пишущего в жанре нон-фикшн для знаменитых изданий и организаций и удостоенного многочисленных премий и стипендий.

Ее дебютный роман, «Последняя гаражная распродажа Фейт Басс Дарлинг», получил в 2013 году премию Лиги техасских писателей. По мотивам романа в 2018 году был снят французский фильм «Последнее безумство Клэр Дарлин», в котором сыграла Катрин Денёв.

Линда вместе с мужем и собакой живут в штате Техас неподалеку от Остина.

Подробнее об авторе можно узнать на сайте wwwdyndarutledge.com.

Также этот редкий подвид называется «жираф Ротшильда». От других подвидов отличается окраской и количеством рожек — у жирафов Ротшильда их пять. — Примеч. перев.

Никелем в США часто называют монетку в пять центов. — Примеч. перев.

Также встречается название Пыльная чаша. Имеется в виду серия разрушительных пыльных бурь, накрывших США и Канаду в 1930-е годы. В результате многие семьи потеряли близких, остались без крыши над головой и вынуждены были перебираться в другие города, чтобы хоть как-то себя прокормить. Особенно сильно пострадало фермерское хозяйство. — Примеч. перев.

Презрительное прозвище бедных переселенцев из Оклахомы и других окрестных штатов, бытовало в Калифорнии в 1930-е годы и позже. — Примеч. перев.

Руб Голдберг (1883–1970) — знаменитый американский изобретатель, скульптор, писатель, карикатурист. Прославился, помимо прочего, так называемыми машинами Голдберга — устройствами, которые выполняли простое действие намеренно усложненными путями. — Примеч. перев.

Грызуны из семейства беличьих. Обитают в Северной Америке. Типичные представители животного мира прерии. — Примеч. пер.

Разновидность дыни — тайская или американская — Примеч. ред.

Пульмановский вагон (пульман) — просторный пассажирский спальный вагон, отличается особой комфортабельностью и изысканностью отделки. Впервые начал выпускаться компанией «Пульман», отчего и получил такое название. — Примеч. перев.

Крупные американские трансконтинентальные магистрали. — Примеч. перев.

Известный американский фотограф, первая женщина, ставшая военным фотожурналистом. — Примеч. перев.

Первая женщина-пилот, преодолевшая Атлантический океан, автор нескольких книг о своих полетах. — Примеч. перев.

Знаменитый страховой рынок в центре Лондона. — Примеч. перев.

Почтовый индекс, где буквы ЕС (Eastern Central) указывают расположение района (центр, восточная часть), а цифра — его номер. — Примеч. перев.

Примерно 3,86 м. — Примеч. перев.

Имеется и виду поверье, по которому «вилочку» — v-образную кость из птичьей грудки — надо разломать пополам с кем-нибудь. Кому в итоге достанется кусочек длиннее, тот может рассчитывать на исполнение желания. — Примеч. перев.

Так называют регион на севере штата Техас. Он имеет прямоугольную форму, за что и получил в обиходе такое название. — Примеч. перев.

Имя Вуди Никель в английском языке созвучно словосочетанию «wooden nickel» — «деревянный никель». — Примеч. перев.

Распространенный в США тип тормозного вагона. Располагается в самом конце состава. — Примеч. перев.

Имеется в виду знаменитая эмблема сигарет «Camel», название которых буквально переводится как «верблюд». — Примеч. перев.

«RC Cola» или «Royal Crown Cola» — известный американский бренд, выпускающий безалкогольную газировку. — Примеч. перев.

Знаменитая военная база в США, на территории которой расположено хранилище золотых запасов страны. — Примеч. перев.

В 1930-е годы в США так называли стихийные поселения, в которых жили обедневшие американцы, потерявшие дом и работу из-за Великой депрессии. — Примеч. перев.

Так в быту называли машины марки «Форд-Модел-Т». — Примеч. перев.

Жанр духовной христианской музыки, появившийся в конце XIX века и развившийся в первой трети XX века в США. — Примеч. ред.

Арендатор, выплачивающий арендные платежи в зависимости от собранного урожая, а не от согласованной заранее суммы. — Примеч. ред.

Поселенец, получивший у правительства участок земли для возделывания. — Примеч. перев.

Ди — Дэй (D Day, в переводе с английского — «День Д») — расхожее обозначение дня высадки в Нормандии. — Примеч. перев.

Эта фамилия в буквальном переводе с английского и означает «Зеленый». — Примеч. перев.