В одно светлое Рождество в домике посреди Петрограда жильцы готовились ко сну. Только вот незадача, за ними стал кто-то наблюдать…
Город встретил Новый 1820 год. Над белевшим Петербургом разлилась молоком ночь. Часы с кукушкою в двухэтажном голубом домике супротив церкви пробили полночь. А Егорушке нашему ненаглядному всё не спалось.
— Ты чего? — сонно пробормотала, потирая глаза, сидящая в кресле Паула.
— Ничего. Спокойной ночи — прошептал Егор.
— Не нравится, что ли?
— Чего-о? — затянул мальчишка — Чего не нравится-то?
— Как чего? Рождество — ухмыльнулась девушка — Душа в ад просится? Признавай, просится!
— Нет, я привык уже. Хорошо мне! — Егорушка насупился и уткнулся взглядом в пол — Спать не хочется просто. Большой я или нет, в конце-концов? Сам могу решить, когда лечь, а когда встать!
— Можешь, конечно, вот только мне придётся одной в церковь с утра тащиться. Неужто бросишь свою матушку?
— Да тут тащиться-то!.. — малыш указал на окно и виновато взглянул на Паулу — Может быть мне сказка поможет?
Хозяйка лениво вздохнула, потянулась и слезла с нагретого местечка. Она подхватила Егора и потащила юнца по лестнице, прямиком в скромную, но от того не менее уютную комнатушку. Детёнок наскоро был укутан в пуховое одеяло, воткнут щекою в гусиную подушку, а в руках, в обнимку у него красовался уродливый ярморочный чёрт.
— Готов? — просипела Павлуша.
— Угу — замычал Егорушка.
— Жил-был на свете маленький ангелочек…
Егор перевернулся на спинку и уставился на мать.
— Была у этого ангелочка мечта, чтоб в Христово Рождество сам Иисус пришёл к нему и воздал добро…
Малыш заёрзал.
— Когда в домике светлой девочки Софьи вешали праздничные украшения, ангелочек обратился игрушкою и сел на Ель в ожидании Христа…
Егор чихнул. Паула поёжилась:
— Ну чего ты? Это я шучу, дурачок. Сейчас будет тебе хорошая сказка…
— И эта неплохая. Правда! Только вот ангелы такие странные, знаешь, мам? — мальчишка уставился на окно — На человеков самих совсем непохожие. Убогие.
— Буквально, Егорушка, буквально — Паула настороженно следила за сынишкой — Забудь-ка, а? Давай про поросят расскажу, хочешь? Что-то ты разволновался совсем. Успокаиваться надо.
Мальчишка завертелся на месте:
— Услышал, что ты о Нём говоришь и теперь смотрит. Ну, пошёл, пошёл! — детёнок выскочил из-под одеяла и давай барабанить по подоконнику. Паула — за ним. Начала всматриваться — пусто.
— Не улетает, мам, убери его! Или лучше просто спрячемся!
— Да кого его-то? — девушка начинала злиться, решив, что сынишка её разыгрывает. Егорушка прыгнул на подоконник и шлёпнул матушку по лбу.
— Смотри! Только осторожно.
Ровно в полуметре от окошка, над землёю, порхало нежнейшее создание. Светлый лик, искренне добрые глаза, белокурые волосы, слегка розовые щёчки, голубые ангельские глаза, белоснежно чистые, сверкающие крылья — перо к перу, руки сложены в молитвенной позе, а ноги скрыты за длинным подолом рубахи — такой же идеальной, как и всё остальное. Паула приоткрыла рот от удивления. Оно выглядело точь-в-точь как на иконах. Совершенно. Божественно.
— А зачем смотрит, не знаешь? — девушка словно по повелению шагнула вперёд, но дальше, чем на шаг двинуться не могла — её за подол юбки крепко держал Егор.
— Подглядывает и подслушивает, что о Нём говорят. Все Они нечестные. Ну, для нас нечестные, Там-то слежка в порядке вещей! — ребёнок потряс кулачком из-за матери.
— Боишься Его? Не нравится? Ангел же — она вдохнула полной грудью — Но каков… — глаза девушки жадно сияли. Ангелочек наконец моргнул и состроил жалобную гримассу.
— Пойдём отсюда, а, мам? — Егор тихонько зашептал, но Паула не могла оторвать взгляда, будто застыла. Она о чем-то думала — Ну пойдём, мам! — малыш захлюпал — Быстрее, мам!
— Тише-тише. Идём, да, идём — тяжело дыша зашипела девушка — ты только глянь… А? — рука сама собою потянулась к окну.
Ангел, словно в ответ, приблизился к ставням и блаженно заулыбался.
— Не спустимся мы — Егорушка зарылся в подол — Ой, не надо было тебе показывать, не надо… теперь он знает — его видели.
— А что это нам даёт? — всё с таким же трепетом продолжала девушка — Он божественен… Не убьёт же Его создание нас? Не создано для этого.
— Может и не убьёт, но петь будет.
— Зачем, Егорушка? — Паула на секунду отвела взгляд от окна и вздрогнула — детёныш посинел и скукожился где-то в складках её юбки — Ну что ты томишь?
— Да если ж я расскажу — он всё поймёт! Не чаруйся им, мам, ну, пожалуйста! Ради меня!
— Глупости какие! Чтоб я… — Паула мгновенно пришла в себя и теперь прятала глаза, изо всех сил стараясь не смотреть на посланника Божия. Тот уже не отрывал взгляда и вовсе перестал моргать. Он лишь свято улыбался, казалось, выжидая момента, когда домашние переживут все стадии от отрицания к принятию. Ангел, плавно порхая, двигался к окну.
Прыгнув на месте, пошатавшись и убедившись, что Он всё ещё следит, девушка сделала робкий круг по комнатке, а затем, перекрестившись, швырнула прикроватный стул в окно. Осколки разлетелись, ангел нервно замотался. Паула и схваченный ею Егор скрылись за дверью, сбежали вниз по лестнице и ринулись прямиком к камину — в подвал. Дверь в тайный проход была плотно заперта, но никакой надежды на сохранение не было. Успокаивала иллюзия скрытности.
Жильцы еле слышно вздохнули, но девушка не могла ждать:
— Так что плохого в ангелах? Или им пера жалко? Если жалко, то чёрт с ними, ой… В общем, пусть подавятся!
— Не, их пёрышки лишь прячут их безобразную сущность. Они всегда приходят в Рождество к тем, кто верит и ждёт…
— Что-то напутали видать…
— Да ты послушай-послушай! Они поют! А когда поют, человек всё плохое забывает. Вот и получается Светлый Праздник Рождества — Егор поёжился и взобрался на стол в центре комнатки — Это что у тебя? — он перевёл внимание и указал пальчиком на широко раскрывшую рот, отделенную от тела женскую голову в банке.
Павлуша наскоро сгребла склянки со стола и упрятала в ящик под ним.
— Да так, декорация, с Купалы осталась. Чего ещё про ангелов расскажешь?
— Хм… — Егорушка почесал макушку — Если подумать, то ничего.
Паула всплеснула руками:
— Как же? Как же так? Ты же из этих, из демонов! чертей! Может ещё в котелке покопаешься?
Наблюдалась драматическая картина — мальчик скрестил ручки и обиженно выпятил губу:
— Я же прежде всего не чёрт, а ребятёнок твой? Да, мам? — мальчик снизу-вверх посматривал на девушку неестественно большими глазами.
— Да, да. Конечно, ты мой малыш, но…
— Вот и закрыли вопрос! — Егор как ни в чём не бывало сиганул со стола и засеменил по подвалу.
— …Нам бы так пригодился данный экземпляр — она шаркнула ножкой и заложила руки за спину — Хотя бы в картиночном виде, но лучше бы… Лучше бы перо!
— Ага, а ещё лучше целого. Ты же сказала, что «пусть давятся». Соврала опять, ай-ай-ай! Мам, это же ангел! Как ты его ловить собралась?
— Придумаю. Времечка немного есть — засуетилась девушка — Он же ещё вернётся? Господину Вольдемару очень понравится, если я добуду ему таковую птичку. Даст за это нам много денежек, а на эти денежки хибару отремонтируем. Всю комнату дубом обставлю.
Паула расставила руки, представляя, что их ждёт. Егорушка вытянулся и начал проситься на руки. Хозяйка мягонько приподняла его:
— Что за нежности? Да не бойся ты, дорогой, мама как всегда найдёт выход.
Егор сильно-пресильно прижался к маменьке:
— Не надо, а? Сдались тебе эти ангелы. Мне страшно, знаешь, коли поймает — сотрёт и меня из твоей памяти.
— Тю, дурачок! Пусть сначала поймает! Так что, раскроешь матушке секрет поимки?
Егор глядел на Паулу, Паула на Егора. После минуты мучений от нешелохнувшейся матушки он сдался:
— Только перо помогу достать, о большем не проси. Это не водяной, не лихо, не вурдалак даже — хуже, чем кажется. Ты в это поверить не можешь, потому что он приветливо выглядит. Но знай, что ангелы в разы юродивее демонов. Они отнимают у людей самое драгоценное — их ошибки, они подсматривают, докладывают, наговаривают Ему…
Паула затаила дыхание и потупила глаза.
— …Всегда учтивы и выполняют приказы, тьфу! — Егорушка театрально сплюнул — Когда дети умирают, когда старики замерзают, когда женщин насилуют, а мужчин убивают — где они? Сбили перед новым годом ребёнка, а? Ты мне сама говорила, приказывала на улицу без тебя не выходить! Девочка дорогу перебегала, а её лошадь в мясо смолотила. Они только и заявляются на праздники! Помощи нет, нет помощи! Только улюлюкание…
Павлуша совсем сникла.
— …Снисходят, чтоб поглазеть как им всем здесь рады, душу вылизывают. Картинки с их изображением нацеловывают, лбами полы прошибают, последние гроши в их честь отдают! Только нет их уже, настоящих ангелов-то. И пусть у нас рога и копыта — Егор встал в стойку и ударил в грудку — Мы настоящие, а у них лишь куча навоза внутри.
Паула скривилась и откровенно заржала, прикрывая рот:
— Очень хорошо начал! А как закончил-то — ещё лучше! — она помотала головой, пару раз шлёпнула себя по щекам и выдавила — Убедил-убедил. Хрен с ними, с этими перьями. (В ораторскую школу тебя отдам, как только праздники закончатся) Давай тут и ляжем спать, может, позабудет про нас ангелочек? Тихо, вроде.
— Может. Сочтёт неважным наверняка. Да и кто бы в Их существование на слово девочке и ребёнку поверил?
— И то верно — Паула уже заметно смелее взобралась на лестницу и достала с верхней полки пышное одеяло — Им, наверное, частенько стульями по Ликам попадало?
Егор повеселел. Семейство наскоро разложило всю атрибутику. Вышла чудная конструкция — столешница была обложена стульями, чтоб, не дай бог, никто не свалился. Посередине красовалась импровизированная простыня из какой-то скатерти в несколько слоёв. У изголовья возвышалась подушища, а покрывало покрывало. Гармония вновь окутала дом Паулы Ивановны.
Егорушка, выслушав сказку про трёх адовых поросят, смиренно засопел и сладенько причмокивал во сне. А вот Пауле не спалось. Она лежала с широко раскрытыми глазами и глядела в потолок. Ей было ужасно страшно. Чувство незащищённости пронзило её ручки, ножки — она не могла пошевелиться, по телу бегали мурашки. Она искося взглянула на Егора, поморщилась, но переводить взгляд на дверь не решалась. Там кто-то был.
— Господи Ииуссе… Отче наш… Иже еси… на небесе…. — тихо зачитала она и вдруг услышала такой нежеланный шорох. Из угла послышалось еле слышное детское пение:
Девушка приподнялась на «кровати».
— Да святится имя твое… — она понадеялась, что ей всё это лишь чудится, но ком подступил к горлу, а в ушах зазвенело:
— Да придет царствие твое! — Паула невольно зарыдала. Проснулся Егор.
— Да будет воля твоя! — всё лицо её покрыли горячие слёзы. Егор завыл, не сказав не слова. Потухла свеча у стола.
Мракобесие началось в душах домашних. Сердца заколотились, заболела грудь. Пение приближалось и становилось многоголоснее. Заболела и голова. К ним в ноги подлетел опухший, монотонно пульсирующий, кроваво-красный глаз. Ноги и руки совсем отказали. Воняло смрадом. Крылья Его, росшие на местах разреза век, походили на ком грязи. К ним прилипли чьи-то волосы, уличный мусор, впитались какие-то жидкости:
Паула истошно орала, но в подвале, кроме Егора её никто не слышал. Детёнок замолк, замер и начал синеть. Дыхание в глотке иссякло. Девушка закашляла, засипела и в одно мгновение без чувств рухнула на «кровать». Они очистились.