Жизнь — это кот, уснувший на подоконнике.

Нежданно-негаданно он просыпается, падая с четвертого этажа.

Тициано Скарпо, «Венеция — это рыба»

Острова лагуны

Риальто

Когда женщине перестает нравиться отражение в зеркале, она спешно пробует что-то сделать с оригиналом. Когда мужчине перестает нравиться отражение в зеркале, мужчина перестает смотреться в зеркало. Зеркалом Грушецкого был весь господень мир. И он видел сам себя, стоящего, опершись на перила моста, он парил сам у себя над головой — этот спецэффект доставлял легкое головокружение, неприятное чувство слежки за самим собой изнутри себя же — в позе разлита расслабленность и усталость одновременно, летняя рубашка распахнута в вороте, шейный платок вместо галстука, легкая шляпа, ноги заядлого велосипедиста скрещены в лодыжках, и немецкие туристки в проскальзывающих под мостом гондолах перешептываются, случайно поймав его взгляд. Достаточно просто собирать крохи, он уже научился жить на минималках — в этом плане. Но ни в каком другом. Можно было бы сдать себя в наем, собирая те самые даром дающиеся крохи восхищения, поработав возрастной моделью, благо такой опыт по молодости имелся, однако ленился. Вдобавок фоточки в соцсетях прибавляли ктырю калорий. Посредственный фотограф, годный тележурналист, он хорошо знал, как войти в кадр — уверенно, развесисто и вальяжно, поигрывая сухими мускулами, как сытый кот, — как там остаться, как встать, чтоб отпечататься на сетчатке даже случайной зрительницы. Ракурс чуть сверху, легкая улыбка, летний свет в глаза, наклон по направлению к объективу, иллюзия стремления, движения, рывка — и вот оплывающий было овал лица снова подтянут, привлекает к себе внимание ширина плеч, а не проработка пресса. Фоточки в соцсетях сбавляли возраст, и так трещащий на нем по швам, на нем настоящем. Он хорошо понял, почувствовал на себе, почему пани Криста первым делом спросила тогда: «Как она выглядит?» — потому что теперь выглядел сам.

Все-таки корень проблем современной цивилизации — в развитой медицине. Раньше помер бы в сорок два, и счастлив, а теперь что делать после пятидесяти? Когда у тебя все уже было в первый раз, а то и в десятый… Бесконечно запускать репродуктивный цикл выращивания потомства? Что ж, попробовал, не сложилось. Да и партнерши неизбежно молодели, а, кроме секса, о чем с ними разговаривать? А именно разговаривать он любил и умел, даже о сексе, даже в сексе, даже вместо него. Возбуждает не женщина, возбуждает мечта. Ты никогда и ни с кем не сможешь трахаться столь упоительно, как с собственным воображением. Люди искусства на самом деле в большинстве своем восхитительные любовники, одна беда, собственно, до тела они уже и не доходят, любя себя или партнера в мозг. Потому когда-то он и не избрал эту сомнительную стезю. Уж лучше быть менее продвинутым, но телесным. И ему удавалось, долгое время ему удавалось, пока не случилась та, которая на словах умела, как две Камасутры и три Каджурахо. Лучше всех в брейнальном соитии была она, та, которой уже нет в живых. Лучше всех в этом смысле, взятых вместе. Из того, о чем они говорили тогда, он во многом состоит сейчас. Собственно, она и вылепила его слог двадцать лет назад, она отточила.

Эльжбета Батори.

Сан-Дзаниполо

Человеческий голод теперь ощущался реже, но и острей. Венеция — олеофакторный пир круглосуточного действия, движ от рюмочной к рюмочной, не проваливаясь в пьяную тяжесть тела, поддерживая себя в благостном состоянии духа. Прошутто, пармезан, оливки, инжир и белое вино. Еда должна быть простая, а, самое главное, местная. Иначе какой смысл менять местность на местность? И еще, конечно, мидии и кальмары, жареный кольцами лук. Зарулил в Osteriadel Ponte, затарился всем понемногу. И есть это надо там, где едят местные, не туристы, и закусывать, щурясь на солнце, сидя на ступенях Конского моста. Лучшее, что можно тут делать в отсутствие женщины, лучшее, что можно делать, когда твоей женщиной становится сама Венеция — пить, глядя в зовущую тьму воды, как во влажные глубины иных потайных мест. Выпил и закусил. Сел в итоге прямо на фондамента Дандоло у воды. Благословенный город, в котором можно сидеть везде. А еще свесить ноги в канал, подозрительно высоко подобравшийся к набережной — ну да, октябрь, Венеция тонет. Идеально было бы тут сидеть не одному, место рядом ощутимо пустовало.

— Я соскучился, дарлинг.

Ну вот, он все-таки это сказал.

Она промолчала. Повторять нет смысла.

Никогда нет смысла повторять любовь. Что тут скажешь.

И достал ноут снова.

За годы Грушецкий отточил перо до совершенства — с бабы сними его за миг до оргазма, отдышится и напишет, вот что такое журналист. Планировал-то банальные путевые заметки с легким экскурсом в энтомологию, комментариями о видовом разнообразии и численности, но что-то пошло не так. В текст назойливо лезла баба. Похожая на Элу, но суше, резче. Эла никогда бы не стала вести себя столь откровенно, беспардонно, жестко. Написать бы такое, олдскулы сводящее, камерное, отдать дань миссис Кристи, а потом резко свернуть в нуар, трешак, все умерли. А еще баба, ломившаяся в текст, отчетливо требовала секса, но это не возбуждало Гонзу как автора. Пишут о сексе обычно те, кто не трахается. Гонза писал вообще, а секс у него просто был — как часть жизни. Осуществлять секс об существо — да, а писать об этом скучно…но злорадно вспомнил любимый образец, ухмыльнулся и отстучал: «Они сделали это. И, о боги, это было прекрасно».

Что ж, это действительно какое-то время было прекрасно.

Это бывало прекрасно и теперь.

Но ничего не поделаешь, не хватало адреналина.

Новака он чуть не убил.

Вспоминать не хотелось, но теперь почти не болело. Оставив ее там, пропустил самолет и пришел в четыре утра к Новаку. Был пьян от боли, каялся, ломился под арест, орал на него… что-то невнятное. Пепа, странно бодрый в этот час, внезапно ловко врезал ему под дых пухленьким кулачком, когда Гонза попытался ухватить того за грудки — и Грушецкий осел у стены, от неожиданности и усталости равно. Только прохрипел:

— Ты же обещал, что…

— Нет, — отвечал тот серьезно. — Я сказал, что шанс есть. Шанс у тебя и был…

— Скажи, что ты это нарочно… чтобы использовать меня.

— Вечно ты, Гонзо, меряешь людей по себе. Если ты наперед рассчитываешь, кого как поиметь — это не значит, что все наперед рассчитывают точно так же. Я не знал, чем закончится ваша встреча…

Гонза ткнулся лбом в стол и заскулил. Было больно. Очень больно было.

— Но вы могли договориться. И вот тогда — тогда бы — все стало сильно сложней для меня и проще для вас. Как полицейского меня всё, конечно, устраивает и так. Но раз уж ты считаешь себя виновным и пришел каяться, спрошу — не хочешь частично возместить?

— Что? Кому?! Ты не понимаешь, что такое чистосердечное признание в убийстве?!

Новак смотрел на него со слабой улыбочкой, которая легко отдавала… издевкой?

— И как я это запишу в протокол, ты, рыцарь в сияющих доспехах совести? Пан Грушецкий, Ян Казимир, осознавший себя ктырем, чистосердечно сознается в убийстве пани Эльжбеты Батори, стрекозы, путем принуждения последней к возвращению сожранной ею души покойной пани Натали Смит, для разнообразия — самки человека? Ты как представляешь это все в деле, ты, криминальный в том числе журналист? Я не сошел с ума, и тебе не рекомендую.

— Но ты свел нас нарочно!

— Да, я ловил на живца. Но что получилось бы в результате охоты, не мог сказать никто. В этом сложность работы энтомолога.

— Работы?!

— Конечно. Это не самодеятельность, а ремесло. Профессия. Редкая, местами уважаемая. Люди неблагодарны…

— Это за что я должен быть тебе благодарен, ты, сучья хтонь?!

— Ты сказал: дай мне человека. Я тебе дал его… ее. Ты сказал: я отработаю. Отрабатывай.

— Да иди ты!

— Когда надумаешь, приходи.

Nothing’s gonna change my mind. Так он думал до Праги. Что ж, пришлось потесниться. Когда врата ада откроются, что ты будешь делать? Сидеть на пороге, прикуривать косячок. Собственно, это Грушецкий и сделал. Нет, он, конечно, сперва выразился, причем, неоднократно и сложно, выдохнул, сложно выразился вновь. Новак посматривал на него не то с интересом, не то с сочувствием:

— Полегчало?

— Да как сказать…

— Так и скажи.

— Не полегчало.

— То ли еще будет.

То ли еще было. Потому что лекция продолжалась.

Те сутки инструктажа Гонза помнил до сей поры ярчайше, хотя нет-нет, да приходило в голову: ну, а как я сплю? Ну, может же так повезти, что я просто сплю, а не вот это вот всё? Не получалось. Реальность, пробуждая, совала в очи раскаленный железный прут, выжигала телесность, замещала духовным зрением. Новак так это и обозвал — духовным зрением — от чего Грушецкого по первости перекосило, но потом привык. Он вообще ко многому привык в результате. И получил ответы почти на все вопросы, и даже больше. Наверное, люди так запоминают момент, когда впервые попробовали марочку. Грушецкий и теперь, пять лет спустя, не был уверен, что вся последующая жизнь после тогдашней встречи с Новаком не была всего лишь увлекательным кислотным трипом.

Видовое разнообразие потрясало. Покойная его руками Эла была верхушкой пищевой цепи. Нет, конечно, потом он искал себе оправдания, и даже его нашел. Не лучше ли уничтожить близкого, когда видишь, как он превращается в чудовище? Убить из бережности, из уважения — к прежним чувствам и человечности? Нет, не лучше. Пока она была жива, у него оставался шанс, у них оставался шанс договориться. Нет, тема шла не про прощение, это было гораздо больше. Как близость больше, чем любовь. Но возможны ли близость и любовь с монстром? С чудовищем? Возможны ли они, когда чудовище ты сам?

Людей, биологических людей, по откровениям Новака оказалось очень немного в процентном отношении, куда большую часть общества составляли мимикрировавшие под кормовую базу паразиты. Широкое, широкое видовое разнообразие. Всевозможных форм и размеров, стилей и способов питания, сред обитания — от микроскопических мокрецов, поражающих головной мозг, до liebe, сжиравших душу целиком, присваивающих, переваривающих чужие переживания и жизненный опыт. Головные мокрецы всего лишь приводили жертву к идиотии, к неспособности коммуницировать, воспринимать информацию, связно ее излагать, а высшие хищники становились переносчиками накопленной цивилизационной информации. Наиболее продвинутые действительно ели любовь. Liebe относились к исчезающему виду.

— Почему их так мало? Не то чтобы я хотел, чтоб их было много, но…

— Выживают наименее опасные паразиты. Если паразиты и хищники слишком опасны, слишком резвы, ресурс истощается, и они погибают тоже. Эволюция сохраняет сравнительно безобидных хищнецов.

— По этой же причине?..

— Да. Ктырей не много, но достаточно. Примерно каждый десятый из тех, кого обычно считают человеческими мужчинами. В идеале за одну liebe должны конкурировать несколько соперников, чтобы она могла выбрать.

— Что-то я не наблюдал вокруг нее толпы конкурентов.

— Во-первых, я полагаю, тебе и не было видно из-за толпы… кхм… конкуренток. Во-вторых, я сказал — в идеале. А они очень редки, и стрекозы, и идеальные ситуации размножения. Самцы вашего вида крайне неразборчивы, они легко раздают сперму сходным видам, их не заботит всхожесть потомства, им главное веерность процесса. Ктырь может прожить жизнь с партнером не своего вида, liebe — нет. Она органически неспособна иметь коитус не со своим.

— В смысле?

— В смысле, гениталии не сцепляются нужным образом. Для нее этот процесс будет лишен не только пользы, но удовольствия.

— Почему же тогда не вымерли? Да тут, поди, оплодотворяемость раз в столетие.

— Потому что liebe, во-первых, могут жить и рожать в сроках, превышающих человеческий. Во-вторых, это блуждающий ген, действительно срабатывающий раз в столетие. Они могут себе позволить не рождаться в каждом приплоде. Раз в два-три поколения появляется в семье какая-нибудь умная и красивая отщепенка… и никто не думает, что с ней не так. Всё так. Просто она не их рода. Liebe обречена проснуться, вопрос только в возрасте, когда это произойдет. Происходит довольно редко, я не встречал ни одной.

— И поэтому не узнал.

— В том числе поэтому, да.

— А если бы узнал?

— Если бы, если бы. Тут уже не о чем говорить.

Это было похоже на кроличью нору, расширяющуюся по мере того, как в нее летишь. Очень неприятное чувство. Но Грушецкий никак не мог отделаться от вопроса, что именно предпринял бы Новак, если бы встретился с Элой — той Элой, какой она стала. Вдруг еще можно было как-то вернуть ее себе самой… напрасная, напрасная надежда. Но щемило.

— Базовое правило — присутствие проявленного хищнеца видно и ощутимо. Она такой не была.

— Ты просто не видел, — и Новак с немалым изумлением увидал, как Гонза Грушецкий закостеневает лицом. — Ты просто не видел ее… такой.

— Я ж тебе говорил: позвать…

И Новак вздохнул — с умеренным сожалением. Грушецкий встряхнулся, усилием воли сфокусировал взгляд на энтомологе:

— Продолжай… А если они… непроявленные, для стороннего человека как это все будет выглядеть? Что будешь чувствовать? Как это понять?

— Чувствовать ты уже чувствуешь, а убедиться, подтвердить впечатление можно по косвенным признакам. По истощенности жертвы хищнеца, если у тебя есть подозрение, что данного человечка используют как ресурс. Используют грубо, а не как ты обычно. Ну, там нарушение сна, потеря веса, панические атаки, депрессия — это все частые случаи симптомов, которые проявляются, когда биологический человек сожительствует с инсектопаразитом.

— Если по этому судить, так примерно половина народу…

— Так я же и говорю.

— Что, серьезно, каждый второй?!

— Не, ну зачем. Каждый пятый… десятый — в лучшем случае. Пять белковых тел вполне способны прокормить одного хищнеца. Если он не зарвется, конечно.

— А если зарвется?

— Тогда мы имеем серийных убийц.

— Есть сообщества, полностью от них свободные?

— Есть. Есть и такие, где их мало сравнительно с общей массой. Но ты пойми, — Новак снова легко вздохнул, — среда, где нет хищнецов, для последних — идеальная питательная культура, санаторий, они будут стремиться проникнуть туда любой ценой. И проникают.

— Они все одинаково вредны?

— Это все равно что сказать — все люди одинаково вредны. Ок, — осклабился он, — люди вредны, ладно. Но общение двух видов не всегда полезно для людей, скажем так. Иногда бывает безвредным, иногда травмирующим, иногда фатальным. Именно потому я и сказал, что тебе не повезло напороться на liebe, это самый сложный вариант.

— Самые сложные бывают среди самцов?

— Бывают. Но ты не из них. Иначе я бы с тобой не разговаривал.

— В смысле…

— Да, именно в этом. Ликвидировал бы. Вернемся к началу, Гонза. Выживать должны наименее опасные паразиты. Сложных самцов надо убирать сразу, как только становится понятна их проявленность. Иначе они передадут не нужный нам генетический материал дальше…

— Нам — это кому?

— Энтомологам. Мы присматриваем, Гонза. Я же сказал. Ты что-то рассеян…

Ликвидировал бы. То есть, они приятельствовали лет десять, и все это время пухленький миляга ростом на треть ниже Грушецкого просто приглядывался, чем бы его надежно травануть, как таракана? Прелестно. Ничего личного. Очень в духе излагаемого им концепта. Выдохнул, повторил как заклинание:

— Продолжай. Все ли… инсектопаразиты одинаково вредны? Про меня и про нее ты рассказал, но есть же другие.

— Других полно. Обычное дело для энтомолога: я ничего не знаю про огромное количество видов, которые живут вокруг нас, даже вполне заметных. Вдобавок появляются всё новые. И, как ты понимаешь, ставить меня в известность им невыгодно… Слепни — медноголовые, договориться с ними нельзя, туповаты. Идеальны в пунктах переливания крови, имеют природный коагулянт, который позволяет крови вытекать свободней, не свертываясь… Если у медсестрички рука легкая, имеет смысл присмотреться к ней повнимательней. Оводы — они умело встраиваются в человеческие религиозные конфессии или практикуют репродуктивное насилие… помещают в своего партнера одну личинку за другой. Есть виды, пожирающие собственный приплод. Вот эти деспотичные отцы, токсичные матери — это всё сюда. Живое питается живым. Самые интересные и духоподъемные истории всегда связаны с пищевыми отношениями. А самые честные — моногамные жуки-могильщики, они пользуются мертвым, не трогая живое. Не понимаю, кстати, почему так страшит мертвое. Люди сделали фетиш из жизни — на словах, по факту и в малом не дорожа чужой жизнью, а иногда и своей. Похороны придумали те, кто не до конца понимает, что такое смерть.

— Что же, и в вашем мире всё это остается безнаказанным?

— Это твой мир, Гонзо. Ну почему же, бывает по-разному.

— Совершенно все из них должны быть уничтожаемы, так?

Острый огонек интереса, переходящий в сталь, мелькнул в блеклых, добрых глазах Новака:

— Отчего же… Хищнецы — это хищнецы. А есть и простой хитин, безобидный. В смысле, там ты увидишь во вроде как человеческом обличье какую-то лишнюю деталь. Пунктуальность, тщательность, сухость в эмоциях, грацию, точность, но чрезмерные. Любовь к сладкому, опять же. Или любовь к дерьму. Многих выдает именно патологическая любовь к дерьму.

— А таким условно безобидным зачем мимикрировать?

— Так чтоб не уничтожили люди добрые, именно за чуждость. Человек — существо косное, инакоразвитых существ не приемлет. Тебе редкое умение досталось, ты их видишь.

— Можешь сказать, почему так вышло?

— Нет. Мне ни разу в жизни не встречалось подобного паразитизма.

— Ну, почему паразитизм… скорей, симбиоз.

— Тебе видней.

Не то, чтобы ему тогда, пять лет назад, вообще что-то было видно, но кое о чем подозревал, просто не сказал Новаку, потому что не хотел признаваться и себе. Уточнил:

— Это потому, что — она?

— Потому что она… да.

Пепа смотрел на него со странным выражением лица. Жалел, сострадал, тяготился обществом, прикидывал, куда аккуратней воткнуть булавочку? Хрен его разберешь, энтомолога.

— Мне все время хочется, чтобы ты меня разбудил, Новак…

— Не получится. К сожалению, а то я бы непременно… Но нет. Но ты не горюй, у твоего положения много плюсов.

— Это какие же? Попасть в твою коллекцию, остаться сохранным?

— Я не коллекционер, я практик, Гонзо. Но если тебя привлекает такая будущность — познакомлю. Я о другом. Ты соскочил в полшаге от того, чтоб получить инициацию с liebe, я правильно понимаю? Не отвечай, если бы не соскочил, она была бы жива. Похоже, у тебя могут открыться все возможности трансмутанта без налагаемых на такового проблем и осложнений.

— Трансмутант — это звучит гордо. Скажи мне вот что… мимикрия… прекрасно. Но вижу я их настоящих, твоих хищнецов, и они, сука, гигантские. Допустим, я не на игле, и не псих, окей, просто предположим это сейчас. Просто допустим, что это так, хотя я уже не уверен. Так вот, Пепа… зачем им крылья?

— Как зачем? Они и у тебя есть.

— То есть, в смысле, они могут летать? Я могу летать. Нифига себе.

— Можешь? Ты вообще-то — элита боевой авиации… ну, среди хищнецов, конечно.

Так, тут никакой косяк не поможет. Встал, посмотрел на себя, на Новака, на себя снова… во всяком абсурде следует идти до конца, чего уж.

— Я видел отупевшую от крови самку слепня в зале ожидания Хитроу, Пепа. Нафига хищнецам человеческая авиация, почему никто… гхм… не пользуется собой, раз они могут летать?

— Чтобы вскрыться? Хищнецы не обладают невидимостью. Пищевого ресурса на всех не хватит, если пугать пищевой ресурс. Это правило охоты — находиться в засаде. Ты охотился когда-нибудь?

— Если только на женщин. Ну, когда еще был человеком… В смысле, она убегает, я догоняю, всё ко взаимному удовольствию, правила оговорены.

— Ну вот. Как по-твоему, даст тебе кто-нибудь, если увидит твою истинную природу?

Гонза поперхнулся. Вопросец был тот еще. И порядком бил по самооценке, которой он пользовался в прежней жизни. А Эла? Эла как? Она видела его истинным?

Буркнул:

— Понятно.

Хотя ничего ровным счетом понятно не было. Ни тогда, ни теперь. Уточнил:

— И что, те, кто дают, они видят во мне что-то такое? Или как?

— Или как. Запомни один простой принцип: те, кто стремится к тебе — такие как ты. Те, к которым стремишься ты — твоя еда. И не ошибешься. Но не льсти себе. Это мир — наш мир — в котором правят самки, женщины. Самцы тут куда безобидней и опасны только на фоне прочих самцов. Если тебя не захотят, тебя убьют. Так что не нарывайся, не выпендривайся перед матками, Гонзо… хотя кому я говорю.

— Все так плохо?

— Ладно, может, и проскочишь.

— Хорошо. Живой биомассе не вскрываться, своих шухериться. Но я бы попробовал… чем это отличается от пилотирования легкого самолета. Тренировочные сборы-вылеты, чисто для своих, бывают? Хищнецовый аэроклуб?

— Есть международная энтомологическая конвенция, Гонзо. И нет дураков ее нарушать. Она заключена после Второй мировой по итогам существенного снижения кормовой базы в Европе, и о нарушителях сразу донесут в надзорный комитет. Это подсудное дело. Хищнецам нельзя обнаруживать свою природу для корма, нельзя и разрушать ресурс необдуманными, грубыми действиями. Стратегия эксплуатации успешна, если ресурсов много, но когда они заканчиваются или идти больше некуда, более устойчивыми оказываются популяции, которым свойственна бережливость. Если ты подкармливаешься с баб, меняя ресурс на ресурс, к тебе не прикопаются. Еще хороший способ — сотрудничать, что я тебе, вообще-то, и предлагаю.

— Как судят нарушителей?

— Судят их телесную личинку. Не имаго. Мы же мимикрируем под мир нашего корма.

— Я не должен спрашивать об объеме мимикрии, так? Ах да, каждый десятый же…

Пепа помялся:

— Ладно, только тебе! Сталин был самкой муравья. Колония погибла два раза, первый в результате видовой конкуренции, второй от внешнего вируса. Ну, и разные страны по-разному контролируют энтропию систем. Абортирование плода женского пола в Китае и было связано с тем, что королев не должно рождаться слишком много, дабы не провоцировать войн. Но вмешались эти долбанутые, защитники животных, и практика была прекращена. Ты ж понимаешь, мы существуем на тонкой границе, расшатывать которую не рискует практически никто. Имаго живут недолго. Строго говоря, именно поэтому у Элы не было шансов. Мало кто рискует полностью вскрываться, да и хлопот потом не оберешься с формированием общественного мнения среди еды — о произошедшем. Строго-настрого запрещено пугать еду, пойми.

— Тогда зачем это всё? Неужели нельзя было оставить так… чтобы она сама.

— Потому что жертв было бы много, много больше, несказанно больше, Гонзо… и ты бы точно не захотел увидеть то, во что она превратилась бы. Сама она не могла справиться, а научить было уже некому. И, наверное, это лучшему.

— Сейчас ты мне скажешь, что всё было к лучшему.

— Всё было как было.

Гонза не задумывался, почему хищнецы должны быть уничтожаемы непременно, и как это произойдет. Он просто не хотел повторения истории Элы с кем-нибудь еще.

— Имаго живут очень недолго. Некоторые могут закуклиться и как бы зимовать, растягивая свой срок и продлевая человечьей оболочкой существование своей истинной сути. Они откладывают личинки в сознание. До конца не известно, как это происходит. Но ты получаешь капсулу с готовой программой, которая срабатывает в нужный момент, хочешь ты того или нет. Однажды утром ты встаешь с постели, потягиваешься и — хоп…

— А какой момент нужный?

— Да кто же его знает.

— Для профессионалов вы поразительно мало знаете, Пепа.

— Ты тоже заметил? Вот и я так думаю. Нет точных средств исследования, нет широко применимых технологий, чистая эмпирика, а всё почему?

— Почему?

— Потому что кому выгодно обнажить основы мира? Уж точно не тем, кто основал в нем свое осиное гнездо. Кроме того, разновидности хищнецов — убийца или полезный член общества — обусловлены условиями развития организма. Развитие ведь пластично. Если молодую нимфу пустынной саранчи щекотать, если стимулировать ее поглаживанием, общением с себе подобными, она вырастает внешне другим видом сравнимо с теми, кто такой стимуляции не получал… устойчивей, крупней, ярче. Да и вообще — другим биологическим видом!

И Новак, вдохновившись, пустился в длинные, витиеватые объяснения, как коммуникация, тесное общение, ласка влияют на процесс развития насекомых. Гонза молча слушал, уставясь в стену, его уже не мутило. Окей, мутило не так, как поначалу разговора. Но он понял, почему ему самому так долго удавалось ничего про себя не знать. И даже понял, почему, по крайней мере, не убивал.

Его щекотали.

— Но явно недостаточно! — прозвучало прямо над ухом Гонзы Грушецкого, и он очнулся ровно там, где и был — на фондамента Дандоло. Обернулся — две юных синьоры, яростно жестикулируя, уносили вопрос недостаточности с собой вдоль канала.

Венеция тождественна пустоте, да, тождественна именно рокотом своих толп. Уединение надо искать в больших городах. Шагающий по небу кондотьер Коллеони. Первый раз он увидел его в августе на белизне раскаленного неба, а после встречал не раз. А сейчас сам он — тот кондотьер, шагом едущий по пустому небу к скуоле Сан-Марко. Меч обнажен, никого вокруг.

Солнце упало в лицо ему и Коллеони как пушечное ядро. Пора было отрываться от нагретой набережной и встречать пани Грушецкую.

Венеция навалилась голой грудью чернильного неба, осеннего неба, прохладного снаружи, жаркого внутри, в нем была притягательность смерти и похоти одновременно, Венеция сияла ожерельем палаццо — золото, бриллианты — на черной груди, темнокожая проститутка, днем притворяющаяся куртизанкой. И пахла, пахла так откровенно… Любить женщин — честный способ любить жизнь. Если всё, что он может, это переходить от влажного к влажному, насыщая собой, так тому и быть. Жизнь не имеет смысла, жизнь дана в ощущении, белый кит однажды утащит тебя за собой — твоя одержимость, страсть, любовь к жизни, новая доза адреналина. За ужином не только мать рассматривала его, но и он сам пытался понять, что послужило причиной появления на свет его самого, выродка в честном семействе приличных людей. Не понял. Она была такая же, как всегда — две тонны интеллекта, любопытство и безупречная элегантность. На то, как пани Грушецкая берет за ножку бокал белого, можно было смотреть бесконечно.

Новак многое объяснил, хоть это не вмещалось в голову с одного раза и потребовало нескольких лет, чтоб убедиться: ему не наврали, здесь действительно едят людей. Это не метафора. Оставался вопрос, откуда такие берутся. Что в нем не так, он уже не спрашивал — и сам знал, но почему в нем это не так…

— Ты никогда не поймешь, кто есть кто… помнишь, ты меня спрашивал, почему я видел ее и не догадался. Как много можно всего сделать, имея вместо центральной нервной системы только несколько нервных узлов… то есть, ты полагаешь существо человеком, исходя из внешней принадлежности к виду и некоторых поступков, а оно — не оно! Просто ганглии, ничего личного… такие дела.

— Хищнецы могут зачать от людей?

— Технически могут. Но это кормовое потомство. Вот эти сожранные отцами дочери и высосанные матерями сыновья — это оно. Но в разных родах по-разному. Ген liebe может проявиться без предпосылок. Ты никогда не найдешь, кто наградил тебя мутационным геном.

А Гонза при этом думал о матери. Не та беда еще узнать, что сын не выжил, взятый в заложники, а что он вовсе тебе генетически не сын…

— Это может быть и какой-то дальний предок, это может быть дама в последнем поколении, но во вдовстве. Но ген хищнеца или сам хищнец неизменно проявляет себя одним — отсутствием родственных чувств и сострадания в целом. Нет блока не убивать детенышей. Напротив, войдя в семью, они стремятся внести свой генный материал взамен прежнего. Отчим, убивающий пасынка и насилующий падчерицу — это оно. Матери, говорящие искалеченным отчимом детям «я тебе не верю, ты врешь» — это оно. Чужое потомство пожирается хищнецом всегда, таково основополагающее правило.

— А если я не желаю следовать правилам этого мира?

— Ты погибаешь. В тебе много человеческого, Гонзо, это меня беспокоит.

— Это потому что я — человек…

— Не льсти себе. И не лги, что ты пришел просто потому, что совесть — и все дела… ты пришел потому, что понял.

Новак бесил. Новак очень бесил.

Гонза кивнул.

— На то, чтоб принять, потребуется еще какое-то время, — рассудил тот. — Пока не принял — ты уязвим. Будь осторожен.

— При такой мощи… хоть и при такой редкости воспроизведения… хищнецы могут уничтожить свой корм вконец.

Правду сказать, Грушецкому так иногда и казалось, когда он оглядывался вокруг. Спасительно было думать, что за саморазрушение человеческой культуры ответственен кто-то другой, какая-то злая сила, которую можно обвинить, наказать, уничтожить. А тут такой повод, такое обоснование…

— Могут. Но не станут — тогда и сами они погибнут. Ни одна популяция не может полностью уничтожить другую, а лес, находясь на другом конце причинно-следственной цепочки, зеленеет все лето.

— Что такое лес, Пепа?

— Лес — это в общем смысле мы все, здесь нужны все.

— А тебе-то это зачем, Пепа? В сравнении с нашим дерьмом людские страстишки, наверное, выглядят милыми шалостями? Или тебе попросту скучно в человеческой полиции? Доведись до меня — даже и зная такое, я б добровольно не сунулся.

Новак только вздохнул. Вероятно, мыслишка-то посещала его не раз.

— Этот мир должен цвести во всем разнообразии. Я не могу выбрать ничью сторону, чтобы не нарушилось равновесие. Contraria sunt complementa: противоречия дополняют друг друга.

— Пепа, тебе сколько лет-то?

Тот усмехнулся:

— Ответ тебе не понравится. Задавай вопросы, которые касаются только тебя.

— Как скажешь. Эла жрала чужую любовь. Я поедаю баб. Антропологи… мммм… Энтомологи чем питаются, Пепа?

Кажется, первый раз за беседу Новак почувствовал себя не в своей тарелке, неуютно. Промолчал.

— Ну?

— Наблюдаемой смертью. Пассивно наблюдаемой смертью хищнецов.

— Стало быть, и моей?

Интервьюер Гонза был четкий, блестящий, и знал это, и применял при случае, не смущаясь. С крючка у него не соскакивали.

— В общем, да. Если доведется присутствовать.

Оба помолчали.

— В человеческой системе ценностей, в чистой энтомологии, наиболее точная аллюзия будет, наверное, на жуков-трупоедов. Но прямые трупоеды — те, кто собираются первыми на месте происшествия, кричат «подумайте, какой ужас!», смакуют кишечно-полостные подробности, разносят их по новостям — они, как правило, не обладают аналитическим умом и способностью… гхм… фиксации хищнецов. И способностью осознать смерть как жизнь.

— Когда я был католиком, что-то подобное мне рассказывали. Ты не находишь, что смерть в религиозном искусстве излишне превозносима?

— Правильно. Потому что религия — это система, созданная по преимуществу для пищевых видов, призванная узаконить кормление одних другими. Поэтому и надо было сакрифицировать смерть. Понимать смерть как жизнь легко и приятно, когда ешь ты. Но не когда едят тебя. А энтомологи понимают смерть как еду, им нет необходимости, как хищнецам, живое делать мертвым, чтобы жить. Поэтому мы в полиции. Поэтому в морге. Бывают наши в военном командовании, где есть возможность работать с большими объемами смерти. Ну и так далее. Наша задача следить, чтоб смерти в мире не стало слишком уж много.

— Смертью смерть поправ, — пробормотал Грушецкий.

Новак обладал редким качеством обнаруживать ему окрестную бездну буквально каждым словом.

— Примерно.

— А это калорийно — жрать смерть? Или почетно?

— Не особо. Калорийно жрать белок живой души, чем хищнецы и занимаются. И на этом топливе можно протянуть очень-очень долго, фактически, бесконечно… бабушка твоей подруги была вот из таких, если я верно понял, не имел чести быть лично знаком, да, признаться, и не хотел бы. Ты усваиваешь живой опыт, чужую эмоцию, чужие силы. А смерть… смерть дает понимание. В том числе того, как хрупка жизнь, и сочувствие к однодневкам, даже если их день — полвека. Наши-то дни дольше. Ну, в том случае, если мы не даем себе воли нажраться живых. Тогда уже нет.

— И что мне делать?

— Приучай себя. Ищи другие источники жратвы. Завязывай паразитировать на бабах.

— Евнухом становиться не планировал.

— Дело твое.

— Такое впечатление, что я попал в киношку своего детства, «Люди в черном», космические тараканы, ну и так далее…

— Голливуд, как всегда, извратил идею. Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем. В смысле, нам люди нужны, иди к нам разгребать говны.

— Сожрут же. Меня, маленького, хорошенького ктыря.

— Но, согласись, какие возможности потешить в себе настоящего журналиста…

— Знаешь, на что купить, сволота. А писать об этом можно будет?

— Нет.

— Ну и нахрена мне?

— Чтобы жить. Вопрос же не как долго, а как именно.

О, это вопрос. Это был вопрос на миллион, правда ваша.

— Ты много где бываешь, большей частью, не там, где тебя ждут нарочно. Ты можешь увидеть то, что специально нам никто не покажет. Но не шифруйся от нас, Гонза. Докладывай. Что и где. Кого повидал. На что оно оказалось похоже… существует видовой определитель так-то. Докладывай, понял?

Гонза нахально прищурился:

— Ты мне пока что не босс.

— Инстинкт самосохранения тебе босс, летучий. Жить захочешь — доложишься. Хотя кому я говорю…

Сеть энтомологов оказалась разветвленной. Пепа был даже не крайним, а рядовым.

— Ты вообще очень годен к этой профессии. Как постареешь, можешь выйти в энтомологи.

— А энтомологи все из бывших ктырей?

— Нет, — Новак ухмыльнулся, — могут быть из шмелей, к примеру. Наша природа не обязательно хищнецкая. Ктырь может быть энтомологом, но энтомолог не может быть ктырем… в смысле способа отношения к жизни. Пока ты неплохо справляешься с информацией.

— Вот именно, что неплохо! — пробурчал Грушецкий. — Но хорошим это не назовешь.

— На энтомологов не обучают, Гонзо, до энтомолога нужно дорасти. Шанс у тебя есть…

— Знал бы ты, как мне блевать хочется от этого слова в твоем исполнении, Пепа…

— Тогда выйдем на свежий воздух.

Уселся в балконное плетеное кресло, натянул на голову капюшон куртки, засунул руки в карманы, ноги водрузил на второй стул. Большой плюс его нынешнего положения был в возможности останавливать обмен, замирать, отдыхая вне фазы сна. Ночь канула в небытие, как последние его пять лет жизни — столь же мгновенно. Очнулся от того, что всё вокруг смущенно розовело, напитывалось жемчугом, золотом, голубизной, рождающейся из пепла. На балконе не выспался, на дворе не лето. Все ж таки он был человек, а не вот это вот всё. Размял тело там же, отжался от перил, постоял в планке с видом на рассвет и Ка Д’Оро наискосок. Вернулся в номер, глянул с нежностью на девочку в скомканных простынях. Та еще спала, на звук его шагов, как сурок, поднялась столбиком на минуту, осоловело глядя на пейзаж за окном, бухнулась обратно в подушки. Но нажать на кнопку спуска в смартфоне минуты ему хватило.

Жаль, не сфотал Элу, когда была возможность. Было бы чем согреться теперь.

Он давно выключил тумблер и чувства больше не просыпались. Больше его никто не тронул с момента последней Праги. Кроме девочки, конечно. Набрал номер, долго не отвечала, потом — замедленный сонный голос.

— Фото видела?

— Что? А, да. Красиво.

— Я проснулся, смотрю — сидит. Потянулся за камерой сразу и…

— Я думала, случилось что, раз ты позвонил. У вас все в порядке?

— Да, все. Как ты?

— Спасибо, хорошо.

— Наталка, ты у врача была, что молчишь?

— Что? А… Янек, зайчик, вечно ты путаешь часовые пояса, ты бы хоть на время посмотрел-то у нас…

— Прости, прости, да, конечно. Кристофу привет, наберу позже.

Повесил трубку. В прошлое не надо звонить, как в настоящее, тебя там уже не ждут.

Дочь спала. Стыдно признаться себе самому, но отчасти он гордился ей как предметом искусства, к созданию которого был причастен.

Пармезан, прошутто, несладкая оранжевая дыня в нарезке, вяленый инжир. И черный кофе — мать пила его раз в сутки такой крепости, что у любого нормального человека сердце б остановилось, и пытаться повлиять на ее в этом смысле было абсолютно бессмысленно. Непреклонность в роду явно передавалась по женской линии. Белые волосы, уложенные кинематографичной волной в стиле сороковых годов, отточенная грация сиамской кошки. Грушецкий питал слабость к сиамкам из-за привязанности к матери. Завтракать вышли в колодезной узости и высоты дворик, в котором остро не хватало зелени, и не спасали даже чахлые деревца в кадках. Венеция — сама дерево и кирпич, но мертвое дерево, засоленное в море, не живое. А живое тут только в прошлом и в Арсенале, куда он пока не дошел.

Плеснул в кофе молока — цвет напитка почти не поменялся — потянул с общей тарелки себе прошутто. Поверх смартфона поинтересовался:

— Чем планируете заняться? Шоппинг, встречи, пляжи, местные красоты? Добью пару страниц и буду готов сопровождать…

— О, не знаю пока. Надо спросить Аниелу. Кажется, она хотела маску — раз уж ты заговорил про шоппинг. И катер, если не гондолу, чтобы покататься.

Мать и сын перебрасывались репликами, изучая в сети каждый свое, но внимания матери в большей степени хватало еще и на сына.

— Знаю одну лавку, вчера видел в Каннареджо. Годнота, аутентичность, никакого пластика. Даже мне понравилось. Правда, цены конские, и такая лютая бабка за прилавком…

— Зайди туда в велотрусах.

— Что? — Ян осоловело оторвался от пролистывания новостной ленты.

Пани маменька безмятежно разглядывала в планшете очередную этрусскую вазу:

— В велотрусах, говорю, зайди. Скидку дадут.

— Ты меня до конца жизни троллить будешь этой историей?

— До конца моей, вероятно. Ибо ты был очень убедителен в этой истории, мой дорогой. Трогателен, я бы сказала.

Не чувство юмора, а моденский бальзамический укус многолетней выдержки, дорожающий с каждым годом. Пить это невозможно, но как приправа бесценно.

— Как будто в других историях я был менее убедителен…

— И то верно.

Вот уже и седой. Когда ты седая, это печально, понятно, но осознаваемо, а когда твой сын седой… Нельзя, нельзя, думала пани Зофья, жить жизнь своего ребенка, есть его, иметь его, воспринимать его как субстрат. Это мы субстрат для них самих. А он седой. И девочка у него хорошая была, видела однажды, но и ту прогулял, похоронил, и надежды на нового внука тоже не оправдались. В пустоту ведет ветвь ее смоковницы, какая жалость… и перевела глаза на Аниелу, выползшую сей момент из отеля, плюхнувшуюся к ним за столик. Внучка была хороша собой — что не удивительно — и пуста, словно раковина моллюска, в которую забыли вложить песок для жемчуга. Инородное тело должно быть в нас, чтоб нарастить на него сокровище, а эта всё получала сразу, с рождения на готовом. Кому другому тут бы и расцвесть, но дева получилась темперамента и легкомысленного, и истерического — к двадцати годам ничего толкового даже в плане начинаний в ней видно не было, хотя мозгами Господь не обидел. Но, может, оно и хорошо, страданий для самосовершенствования пани Зофья внучке определенно не хотела.

Зевая, сероглазая дева угнездилась меж родичей и вытянула из заднего кармана джинсов смартфон в тот момент, когда старшее поколение отложило гаджеты. Приняла от отца чашку кофе, цапнула с тарелки пармезану.

— Ба, доброе утро. Пап, привет. Я нашла тут, смотри, катерок по островам…

Нашептала нелегкая. Катерок по островам совершенно не выходил в планы Грушецкого, оттуда как раз прибывшего. Родственное общение несет свои отягощения.

— А ничего менее попсового нет? Исключительно ради нашей встречи?

— Ну, тебе, великому путешественнику, и нет, — не осталась в долгу дочерь, — я тебя и не зову, одна поеду.

— Кто бы тебя отпустил одну…

За себя не боялся совершенно. Баг системы состоял в том, что теперь он сходил с ума за близких, панически боялся за женщин рядом с собой, ощущая себя приносящим несчастье, ощущая в себе корень проблемы. И, в общем, был не так уж не прав.

— Интересно, пап, как же тебя не парит триста шестьдесят дней в году, где я и что со мной происходит? И ты мирно довольствуешься скайпом?

— С трудом. Вот и пытаюсь наверстать упущенное за оставшиеся пять.

После Праги он заимел ПТСР, какого не было и после сирийской войны. Проверял, звонил, кто где, вовремя ли на месте. Загонялся. Да, загонялся, и что? Да любой бы на его месте начал загоняться! Вероятность того, что близкие станут чужой едой, была исчезающе мала, но временами Грушецкого подбрасывало.

— Пап, отстань, а? Я большая. Вцепился в меня, как клещ.

Как ктырь. Далось же ей это насекомое сравнение. Или что-то чует? Это вот тоже было моментом острой внутренней паники — а если они узнают, что тогда? Но потом отпускало. Да ладно. Никто так не слеп к нашей подлинности, как близкие.

Анеля хмурилась и жевала сыр. Он пытался, он честно пытался дать ей больше свободы. Помогало только на расстоянии. Вблизи утрачивал контроль и вцеплялся, да, исключительно из боязни за нее — лютая доля всех отцов. Принудительно отрывал себя от нее, отправляя себя же и погулять, чтоб не задушить опекой. «Я большая». Конечно, большая. Примерно в половину сердца. Любовь сильней, когда очищена от позывов тела. Он не видел в ней себя, но видел нечто прекрасное.

— Клещ? Я же похож на наседку.

— Ты похож на зануду. И это так потрясающе не совпадает с тем, как ты выглядишь…

— И как я выгляжу?

— О, — она закатила глаза. — Потрясающе. А то ты не знаешь! Короче. Я поеду одна.

— И как бы ничего, что я пропилил половину земного шара только потому, что кровиночке захотелось гулять по Венеции. Ну-ну.

— Пап… ну, хватит! Ну, я уже учусь тут, в Италии, второй год!

Синьора Грушецкая, полуприкрыв кошачьи очи, вслушивалась в перебранку, пытаясь понять, как ей удалось породить такое звонкое племя. Такое жадное к жизни — они оба и спорят об этом, но разными словами. Девочка хочет свободы, Ян хочет любви… хотя никогда не признается в этом. А мальчиком он был очень ласков, не чета себе нынешнему. Мир жесток к мальчикам, из них потом вырастают мужчины.

Синьора Грушецкая, человек и искусствовед, профессор-медиевист Падуанского университета, как-то, в бытность преподавателем словесности в женском колледже зазвала богоданного сына к своим студенткам объяснить, отчего, по ее мнению, не стоит женщине выбирать журналистику профессией. Ян пришел, развернул обаяние, очень подробно объяснил, почему нет. Стремление девушек-выпускниц к журналистике, конечно, резко возросло. Двое так и прямо попытались пробиться к нему на стажировку на телевидение. Одной удалось, но лучше б не удавалось — из-за нее он развелся с матерью Анели. Ян вечно выбирал не тех — о, не в смысле внешности, хотя и в этом смысле тоже. Была у него однажды и хорошая девочка, жаль ее, долго хороводились ни о чем, в конце концов, девочке надоело. Лет пятнадцать назад сын перестал упоминать ее в разговоре. Потом чуть было не женился в третий раз, но случилось несчастье в Праге… словом, ему клинически не везло, и с ним девочкам не везло клинически. Что оставалось в итоге? Оставалась внучка. Спасибо и за такую, есть кому завещать наследственное, любовно собранное старинное серебро, хотя пани Зофья сильно подозревала, что этим для нее полезность внучки и ограничится. И тут была загадка, конечно.

Внучка, выросшая отчасти у нее на руках, являла собой странное смешение кровей, смещение интересов и вкусов, полное отсутствие смысла — как если бы взять полую шелуху зерна, попытаться печь хлеб. Красивая в мать и грациозная в отца, в плане душевной глубины являла она собой одну сплошную лакуну. Пустоту, возведенную в степень. Глухоту ко всем звукам мира. Как такой можно вообще существовать и как она будет жить? Конечно, какая там глубина в двадцать-то лет, но… Пани Зофья просто диву давалась. И вздыхала, не понимая, какой момент упустила, вырастив во всех отношениях прелестную, совершенную потребительницу. Ну, хорошо, не только она упустила — гены не перешибешь, а Ян до поры выполнял отцовские обязанности исключительно вкидыванием в чадо финансов, своя жизнь ему была интересней, чем девочка. Впрочем, у него и всегда была ото всех своя, отдельная жизнь. В шестнадцать он встал и вышел из дома, сел и поехал. И больше не останавливался. Вероятно, виной всему карта мира, висевшая в детской у него над кроватью, она погребла его под собой целиком. Карта, а не кровать, не детская.

Очень странно думать, глядя на сына — кто он? Какой он? Это миф, что матери знают всё, знают наперед; для того, чтобы знать, надо отсечь пуповину, надо отойти на изрядное расстояние от человека, вышедшего из твоего тела, надо признать, что он — человек, отдельный от тебя самой. Для большинства родителей это неприемлемо, вот они и жрут чад в спешной попытке насытиться, прежде чем наступит старость и смерть. Некоторые успевают дожрать. А чада отвечают им тем же… Она всю жизнь стремилась дать Яну достаточно свободы, потому что в недостаточном он брал свою свободу сам. Он был дикий с рождения, непокоренный и непокоряемый. Он был стихия, он был океан — как тот, который в юности так мечтал пересечь под парусом. Она не видела в нем ни капли себя, если смотреть прямо, но разрез глаз, линия челюсти, кисти рук… она проступала в нем, как прежний, стертый рисунок на палимпсесте. Собственно, дети всегда воздаяние за грехи, за огрехи, допущенные в воспитании, в собственном воспитании. Ну и кровь, разумеется. Хотя как причудливо тасуется колода… мог ли пан Грушецкий, скромный офтальмолог, добрейшей души человек, предполагать себе вот такого сына? Этот шторм, беспокойство, вечный вихрь стремления к неизведанному?

Шторм уже стоял, руки в карманы, ухмылялся на дитятко сверху вниз, и они все еще препирались. Солировал шторм, и весьма глумливо:

— Ты же понимаешь, что по отношению к пожилому отцу непорядочно столь бездумно рисковать собой? Я же рассчитываю на твою помощь впоследствии. Ты же будешь навещать меня — в старости, when I’m sixty four? В комфортабельном доме престарелых для путешественников во времени, потерявших память?

— Ты никогда не постареешь, ты спишь в гробу.

— Ну и сплю, что такого? Ты вчера беспардонно отрубилась у меня в постели, пришлось спать в гробу, что поделаешь.

— Пап, мне двадцать лет.

— Но ведь не двадцать же один. Я вложил в тебя порядком, девочка моя, чтобы разом слить эти активы в никуда, позволив быть неосторожной. А вдруг с тобой что-нибудь случится?

Так троллит, что совершенно за этой интонацией не понять, что в самом деле волнуется.

— Интересно, что было бы, если б я не позволяла тебе быть неосторожным в свое время, — поинтересовалась в пространство пани Зофья.

— Я мужчина.

— А она женщина. Ну же, Янек, не будь таким косным, как…

— Как?

— Как латимерия, например.

— Не, я целакант. Не костный, а хрящеватый. Редкий вид, вымер сто сорок пять миллионов лет тому назад… Я посажу вас на катер, дамы, потом встречу, ничего особенного. В промежутке можете безумствовать, как вам угодно — без меня. Только звоните!

У него никогда не было паники случайной смерти — ни за себя, ни за ближних. Случайной смерти подвержены все, хищнец ты или живое что. Но, зная теперь, он не хотел, чтоб они стали едой — ни при каких обстоятельствах, он боялся ловушки, аж колотить от одного предположения начинало. Но крутому перцу в полтинник не пристало колотиться напоказ, как припадочной феечке, поэтому держи фасон, Гонза Грушецкий, держи фасон. Нацепи индифферентную улыбочку и фасетчатые очки. И трилби, трилби не забудь.

Он и впрямь проводил. Нормальный человеческий чувак за рулем катера, только и всего. Да, строит глазки Анеле, но это такая мелочь — на общем-то фоне.

Строго говоря, вопрос надо было решить вчера — явиться по месту и доложиться. И, возможно, он совершенно напрасно не сделал этого. Гонза ненавидел докладываться, с его точки зрения оно сбивало чистоту эксперимента. Местный энтомолог, Луиджи Строцци, был довольно юн и непосредствен для своей работы, несмотря на пройденную с отличием службу в егерской вертолетной эскадрилье «Калабрия»:

— Надо же! — восхитился он. — Ктырь! Настоящий! Матерый!

— Я попросил бы, — процедил Грушецкий сквозь зубы.

— О, прошу прощения, я… просто никак не ожидал… и вот…

Гонза сжалился:

— А что, такие, как я, редкость?

Строцци еще раз окинул его взглядом — на сей раз очень клейким, въедливым таким, прицельным, безо всякого смущения:

— Лжектырей видел. Еще часто темнушки попадаются.

— А чем лжектыри отличаются от нас?

— Они сравнительно безвредны. Но очень надоедливы. Разводят женщин на секс и деньги, не на душу.

Унизительно, думал Гонза. Скатился за эти годы от ктыря подлинного, но неосознанного, до осознанного лжектыря. А дальше что? Пошлый самец темнушки? Эх…

— А в чем разница? Как вы это видите, Строцци?

— Настоящий темнушка крайне загадочен, лжектырь такой опасный, прям секс.

— А я?

— А от вас, — Строцци помялся, — пахнет ветром и смертью.

Повисла пауза, достаточная для того, чтобы пропустить полбокала белого и пару кусков телячьей печени по-венециански. Но поесть, будем откровенны, он мог и в более приятной компании. В Al Botegon было весело, шумно, немного смрадно, как полагалось в хороших заведениях подобного толка. Запахи жареных креветок, мидий, лука впитывались в волосы и одежду мгновенно и намертво. Это осенью, а летом тут, должно быть, вообще филиал ада для тонко чувствующих. Грушецкий поморщился:

— Строцци, почему здесь?

— Не учуют.

Хищнецы и впрямь отличались более острым нюхом. Но и, правду сказать, пока он не видел ни одного. Хитин видел, а этих нет. И, в общем, не то чтобы горевал о недостаче.

— А есть основания полагать, что могут? Их много?

— Могут-то всегда могут. Не много, но некоторое количество имеется. Если вы про оперативную обстановочку, то в последнее время все спокойно.

— Строцци, тогда что мне тут делать?

— А что вы тут собирались делать, синьор Грушецки?

— Скажите мне как местный, разве в Венеции можно собираться делать хоть что-то? Тут можно только смотреть на красивое.

Строцци ухмыльнулся:

— Принято. Вот и смотрите на красивое. А если оно где-то больше, чем надо, пошло трещинами и уже вылупляется из кладки… дайте знать.

— У вас есть какие-то конкретные наметки? Или мне просто светить лицом в людных местах?

— Скорей, второе. Ловля на живца дает обычно хороший процент попаданий. Вы надолго?

— Дней на десять, проездом.

— Это правда, вы не носите оружия?

— Да.

— Напрасно.

— Я много что делал в жизни напрасно, и ничего, жив. А наибольшую глупость сотворил именно со стволом в руке. Теперь побаиваюсь повторения, знаете ли.

— Но вы понимаете, что это… под вашу ответственность?

— Уверяю вас, я уже брал на себя подобного рода ответственность. Неоднократно. Со мной никогда ничего не происходит. И это удивительно скучно.

— Хорошо. Приглядывайтесь, но имейте в виду, в Венеции многое — не то, чем кажется. И держите связь ежедневно.

Интересно, что сказал бы Новак, знай он, что Грушецкий целит в Венецию.

Но он не сказал Новаку. В конце концов, Пепа и так поимел с него достаточно пользы и чуть-чуть удовольствия.

Польза и удовольствие. Порно уже не работало, проститутки не годились. Во-первых, пан Грушецкий с возрастом стал придирчив и брезглив. Во-вторых, слить, конечно, можно, но его внутренней твари это не давало ровным счетом ничего, купленная самка ктыря не кормила и впрок не шла. Самку следовало завоевывать, ритуалы ухаживания, брачные танцы, вся эта хрень. Работало только добровольное согласие и обоюдно приятный акт. А ведь были еще нюансы… На прямой вопрос Пепа хрюкнул и рекомендовал почитать трактат на сто семьдесят восемь страниц для любителей семейства Asilidae под названием «О гениталиях ктырей», начав с себя, раз уж Гонзу интересует видовой секс и его разнообразие. Что ж, процесс интересовал. Секс — это бессмертие, это та, в которой ты есть, и от этого тебя как бы нет. Господь Бог в неисчислимом милосердии своем поместил бессмертие в самую нелепую точку — секс — и упаковал максимально возможным образом абсурдно. Но ведь работает! Пусть даже и на пару секунд.

Новак глумился, однако вещал:

— Двукрылые любят секс. Невозможно не любить секс, если ты весь год существовал только ради этих двух часов полового акта.

В юности Гонза так и ощущал порою, что живет ради тех самых не часов, но минут, и погоня за минутами отбирала часы, и дни, и дарила адреналин, на который он подсел больше, чем на эндорфин, а окситоцина ему в принципе не доложили при изначальной прошивке.

— Значит, что отличает вас от людей… Запоминай, как должностной устав, повторять не буду. Дары. Специфическое поведение в процессе ухаживания, чтобы liebe поняла, что перед ней самец ее вида, а не человек — ведь внешне они похожи. Спарившись с неправильным видом, liebe не получит потомства. Важно вести себя непринужденно на ранней стадии, потому что ставки высоки, учитывая, что это может быть единственный сексуальный контакт в жизни — в смысле, с партнером своего вида… Непринужденно ты умеешь. Далее… прелюдия примерно как у людей. Совокупление длится около двух часов.

— Мощно. Марафонские дистанции.

— Я думал, ты позавидуешь.

— Я бы позавидовал, но не с кем. Ты же сказал, liebe вымирающий вид, встречаются крайне редко…

— Молодые liebe бывают резкие, поджарые, напоминающие с лица молодых же ктырей, что порой приводит к неловким ситуациям…

— То есть, гомосексуализм опять изобрели не люди?

— Люди вообще ничего не изобрели. Гонзо, мне не нравится, что ты много шутишь.

— В смысле? Я должен рыдать от этой информации?

— Да как хочешь. Но до тебя пока совершенно точно не дошло, что у хищнецов секс — развлечение опасное в первую очередь для самцов. А не как у людей. Довольствуйся женщинами, но аккуратненько… следи за собой.

Грушецкий поскучнел лицом, отвечая выраженным ожиданиям Новака:

— С женщинами что-то не получается.

— Как будто раньше у тебя получалось.

— Ты это… не хами. А то огребешь. От ктыря.

— Не огребу. Дружеский совет хочешь? Козлить перестань. Лезть на рожон завязывай. Побудь уже осторожен.

— Это я-то?

— Ты-то. У тебя вроде пара человек на иждивении имеется. Мог бы о них подумать, если про самого себя думалка не включается.

— И откуда ты все знаешь, Пепа?

— Работа такая. Плюс я к тебе привязан. Ничего личного — как к коллекционному, породистому ктырю. И да, у них — у вас — нет миссионерской позиции, не спались.

— Вообще нет?

— Ну, продвинутые могут и потерпеть такое твое извращение, но без энтузиазма. Для оплодотворения так себе поза. У них совсем другие возможности, дружище, совсем другие… самец комара-толстоножки передает всю свою сперму партнерше примерно за двенадцать часов. На определенных стадиях совокупления самка мухи цеце может ощущать стимуляцию от гениталий самца в восьми местах своего тела. Дрозофила способна эякулировать семь раз в минуту…

— Подумать только. Я раздавлен и унижен самцом дрозофилы.

— То ли еще будет. Или вот языкан-большехоботник. Его очень любят бабы, достает языком прям сам понимаешь куда. Безобиднейшее существо, кстати. Их мы не привлекаем. Толку в работе никакого, им лишь бы трахаться.

— Не буду спрашивать, почему он большехоботник.

— Не спрашивай. Но угадал верно.

— А самки?

— Что самки? А, самки. Если встретишь такую, повезет уже тебе, а не ей. Но они не в твоем вкусе — крупные, корпулентные, рыхловатые.

— Новак, стоп. Я уже не знаю, ржать или тошниться.

— То и другое, привыкай. Ну и да. Если ты попался самке своего вида, крайне редко она потребует от тебя зачехлиться. С большей вероятностью разведет, как это у людей называется, на незащищенный акт. Только у них акт незащищен именно для самцов. Могут и закусить в финале партнером.

— Ладно, а что будет, если я встречу еще одну?

— Одну кого?

— Ну… liebe.

— Плохо тебе будет. Тикай, Гонзо, если встретишь.

— Ты это серьезно?

На Новака он смотрел в прямом смысле сверху вниз, превосходя и в ширине плеч, и в общей массе, и в зале выжимал в полтора раза больше своего веса, лось чистейший, но… Но Пепа светил глазками чуть ли не с состраданием, кабы Новаку вообще было известно то чувство:

— Я-то серьезно. А ты вот — нет, дурень. Не встретится тебе еще одна liebe — и радуйся, дольше проживешь. Если им что-то нравится, они берут это сами.

— Я не что-то.

— Сложно ощутить себя объектом, правда, старик? Я потому и говорю — будь осторожен.

За три года, что прошло с того разговора, он впрямь поубавил веселости. Потому что жизнь снова опередила мечту. Нет, за ним не гонялись страстные попрыгуньи-стрекозы — да он того и не ожидал — но перестройка самоощущения осуществилась глубочайшая. От оружия он отказался, сколько бы ни пытались ему навялить — не взял ни в одной стране. Последний раз в прицеле он видел Элу, и то, что ствол был пустой, ничего не меняло — он раз за разом видел в прицеле только ее. Поэтому — нет, справлялся своими силами. «Уболтать и развести» как умение с возрастом приняло совершеннейшую форму, мало кто мог противостоять, и ктыриное ли это свойство или человечье, Гонза не задумывался. Оно просто работало. Под всей природной своей милотой стал… говорили — стальным, но он-то знал, что это хитин. Скользкий и прочный, пуленепробиваемый для взгляда.

И только огромный рабочий опыт, опыт вживания позволил ему грамотно мимикрировать под среду. Этого — мимикрии — собственно, от него и хотел Новак, вцепившийся намертво, предложивший отработать.

— Что мне будет нужно делать?

— Да ничего особенного. Делать будут специально обученные люди. Раз уже тебе выпала эта странная способность — видеть — будем ее выгуливать. Тебя носит по свету в самые разные его закоулки — присматривай, Гонзо. Просто присматривай. Ничего не делай. Свисти энтомологам, если что увидишь.

— Оу, шпионаж, нарушение неприкосновенности частной жизни, самих основ и конституционных свобод цивилизованного общества? То, что я люблю!

— Ты не путай свободу с хаосом, двукрылый. Но, да, парадокс, тебе ничего не нужно делать — и ты можешь всё. Постарайся удержаться на границе. Хотя кому я говорю. Долго же не удержишься.

Заканчивался четвертый год точно выверенного баланса. Кондотьер-канатоходец, он шел по крышам и выше крыш, удерживая равновесие пером на вытянутой руке. Первое вскрытое дело оказалось простым, но тошным — паразитирование на человеческом молодняке. Директор частной школы насиловал учеников сам и покрывал насильников. Собственно, дальше это даже не было журналистским расследованием — он гулял по свету и иногда поглядывал по сторонам. На него западали самки хищнецов — межвидово он все равно был им привлекательней, чем человеческие мужчины, годные тем только на корм, — а он их сдавал энтомологическому надзору, своему в каждой стране. Грушецкий никогда не интересовался тем, что случалось с его несостоявшимися партнершами после, даже не вступал с ними в контакт порой, да и зачем? Ничего такого, что бы могло всерьез замарать его. Просто их видел, просто информировал. Ему-то по-прежнему теплей всего ощущались человеческие женщины, хотя теперь он знал, что это всего лишь корм. Корм надо было брать понемногу и так, чтобы не пугать ресурс. И все бы ничего, пока это задевало чужое. Но однажды задело свое. В Варшаву занесло в прежнюю компанию, и увидел, вот собственными глазами увидел, как существо, которое он прежде считал своим другом, пожирает пасынка от первого брака своей человеческой жены… пришлось сообщить, куда полагалось, и раззнакомиться — его не поняли. А после он понял и сам, что непонимание отныне станет сопровождать его по жизни везде, где он чуть-чуть отклонится от курса, позволит себе вновь соприкоснуться с миром людей, как с чем-то, где можно искать пристанища. Человеческое отваливалось пластами, оставался хитиновый костяк, как ни отвратительно было думать об этом. И подленькая мыслишка подъедала — что не только догнал, но перегнал свое время, что его уже нет, что он — просто свет себя самого, давно угаснувшего в живой теплоте, перегоревшего насмерть.

К исходу того года он съездил на месяц в Индию проблеваться. Ганг смоет. Опять же, зима в тепле, обращение Далай-Ламы — это все если не гармонизировало, то чуть просветляло. И с новыми силами вернулся к рутине. Далай-Лама, кстати, оказался вполне себе человеком, хотя Гонза и подозревал обратное. Индия отвечала его потребности жить налегке, жить малым, за всю жизнь он зависал в ней несколько раз и надолго, напрочь теряя ощущение времени. Интересно, в череде перерождений Ганг снова сделает его насекомым — окончательно — или дополнит в нем человеческое до человека, или вообще выльет из колеса Сансары? Но это сработает, только если развеять пепел… А если это уже реинкарнация, то что такая поганая-то? Лучшей не заслужил? Реинкарнация внутрь, когда, внешне оставаясь человеком, ты раз за разом меняешь содержание — не в легкую сторону. Тогда же он начал и записывать тоже, без имен, разумеется. Теперь на книгу о мистическом у него материала более чем хватало, но публиковать было никак невозможно. Писать об этом было строжайше запрещено. А он все копил, запоминал, держал в голове, думая, что под старость непременно отдаст себе еще один долг и напишет роман — как есть — все равно же никто не поверит, а там уже будет можно. Разве кто-то поверил Кафке? «Королева летних стрекоз», легшая без названия в черновики, подвигалась медленно, хотя теперь у него был камертон, внутренняя подсказка, с которой можно было сверять догадки брутального мужского ума. Да, конечно, никакой документалки официально нельзя, строжайше запрещено, но худлит-то можно? Если уж можно было пану Франтишеку. В конце концов, Гонза рисковал и большим, и чаще. Ну и что ж теперь, что нельзя? Ему одному можно пройти по краю. Рассказать правду, как умел только он, обиняками, но в самую мякотку. И поди докажи, что это не худлит… А начиналось-то все невинно, чисто как путевые заметки, благо, он столько видал в жизни, сколько не во всякую голову влезет. Правда, книга подкинула подлянку там, где не ждал — со стороны текста, умения, мастерства. Художка не шла, легким потоком лился из него журнализм, а ума и вкуса хватало, чтоб отличить одно от другого, и это огорчало, что уж тут. Талант он прогулял, получается. «Просрал» было бы слишком грубо, да он и пользовался умением работать с текстом, продолжал, но в иной плоскости. Рифма ушла сама собой, первой, но он и никогда не считал необходимым давить из себя стихи по любому поводу. По юности оно хлестало из него просто как часть фонтана жизненных сил, а после электричество прикрутилось — только яркая влюбленность могла расшевелить или головоломка ума, облаченная в строку, которую хотелось зафиксировать, тогда… да он и не представлял себе жизни в литературе, ну ее к бесу. Он вечно говорил не за себя, и отвыкнуть от этого теперь было трудновато. Еще сложней, чем от обильного секса. Там хоть естественные возрастные колебания интереса давали угомон. Эла говорила, чтоб он забил на литературу, основной его талант — смотреть, видеть, запоминать, жить, мол, он путешественник, не литератор. В целом, верно. Как его любимец Томпсон, Гонза тоже считал, что выборы лучше, чем секс. Сильней фигачит адреналином. Политика на какое-то время спасла в плане ктыриной кормежки — там доверху наливали страха, вкусного страха, обильного, жирного. Спасла война — когда поставляешься под пули, каждая минута стать последней. Повидал своих он и среди армейских командующих: те, кто принимали решения наиболее хладнокровные, далеко не всегда оказывались людьми. Спасла чертова работа присматривающего — не жрал чужую смерть, как энтомолог, но воровал чужой адреналин. Но голодал, голодал, что уж тут. Нужна была самка, но ее не было, верней — он больше не смел, зная, к чему это приведет. Он не мог, не имел права погрузиться глубоко, и оттого — злая ирония — казался еще более поверхностным, чем всегда. Тащил себя, как мог, на паллиативе пять лет, поэтому то, что творила с ним в этот раз Венеция, несколько раздражало. Провоцировало. Сучка она, эта ваша Венеция, вот что.

В последнее время Пепа прямо сказал: вперед не лезть. Но где это видано, чтобы Гонза Грушецкий — и не лезть? Можно было заставить себя не смотреть. Невозможно было не видеть. Прежняя жизнь, прежний опыт, профессия — все это препятствовало отводить глаза.

Иногда, конечно, хотелось всё это хотя бы залить. Но, кроме двух-трех пиковых случаев за жизнь, Гонза никогда не пьянел в хлам. Так и сейчас, точно рассчитанное количество спиртного, принятого в компании Строцци, сделало незабываемой вечернюю пешую прогулку. Говорят, Венецию надо успеть увидеть, ибо она тонет необратимо. Ну что, заполучив без сопровождающих, Венеция недвусмысленно зажимала его к стеночке, шарила по телу руками, хваталась за ширинку. Утопающая, сразу видно, держится на жезл.

— Синьор желает отдохнуть?

— Синьор уже отдыхает.

Он уклонялся от предложений и жестов, почти не обращая внимания. Это он. А тот, который в нем сидел, щерился при каждом удобном случае. Но на человеческих женщин его не выпустишь, рискованно. Хотя женщины и сами всегда норовят впиться намертво. Это понятно, это у них в природе: гнездо там всякое, выращивание потомства. Причем, зачастую выращивание чужого потомства на твоих ресурсах, когда ты готов тратиться только на свое — и оно у тебя уже есть. И они всегда, всегда сворачивают в эту сторону, независимо от того, что декларируют на входе, независимо от того, что им вслух говоришь ты. Словами через рот: нет, это не отношения, дарлинг. Да, это встречи. Однажды они закончатся, у меня такая работа. Так нет же, все равно они надеются! На что? Все же сказано. Нет, я не пошутил. Нет, не надо в меня влюбляться. Полочку не прибью, надолго не останусь. Нет, я не изменюсь. Да, ты особенная, но не настолько. Все вы особенные. Проблема в том, что ни одной из вас не прокормить ктыря. Плюс функция возраста придавала специфики. Стареть он не хотел, но мир вокруг нестерпимо молодел сам по себе. А раз за разом иметь молодых значит раз за разом наращивать новый верхний слой, касаться поверхности, когда хочется глубоко — во всех смыслах. Всё молодеющие партнерши уже не подходили к калибру того, что он знал о жизни. Нужна была бездна, готовая вместить его самого. Искренне считал себя не жадным, так, прижимистым. В принципе, денег хватало на всё и на всех. А Эла как-то в сердцах бросила, что по-настоящему жмотный он на любовь, на то, чтобы отдавать.

Как отдать то, чего самому мало? Было, билось, горело пламенем, а теперь остались одни лишь угли, россыпь мелких под слоем пепла, обжечься не хватит. И неизъяснимая тоска от того, что таких, как он, парных ему, больше нет — уже это точно знаешь. Так что не злился на женщин, не корил себя, жил как жил… вода течет, а пряхи прядут.

Осенние сумерки Адриатики мгновенны.

Близ Ка-Рампана, на безлюдной кампьелло Альбрицци вырулил прямо на парня, с мечтательным видом прислонившегося к стене. Синьорина же стояла на коленях, совершенно явно его радуя. Гонза, сочувствуя, мимикрировал было под окружающий кирпич, но пацану так хотелось поделиться переживаемым счастьем, что взмахнул рукой, никак не останавливая подругу, залихватски воскликнул: «эх!» — и указал на табличку «Per San-Marco», безошибочно выцепляя в Грушецком иностранца. Какая поистине прекрасная, отзывчивая молодежь.

Гонза отсалютовал ответно, кивнул, свернул к Риальто еще прежде, чем парень достиг финиша. Секс — прекрасная штука, данная Господом, возможно, что и лучшая в этом кратком двукрылом лете на легком шарике, подвешенном в пустоте, оставшейся после Большого взрыва… удивительно только, как многое люди вкладывают в сей маленький взрыв. Возбуждает же не собственно секс, а то, что — получил, достиг, смог. Именно конкретную получил, которая в данный момент для тебя и есть образ чистого желания. Его никогда не парило подарить симпатичной ему женщине немного удовольствия, проблема в том, что женщины тут же начинали путать эмоцию с удовольствием и хотеть от него не того, что он мог им дать. Они хотели человеческого, а с человеческим у Гонзы было крепко проблематично, и теперь он понимал почему. Жаль, стало ясно совсем недавно, можно было бы избежать нескольких действительных жертв. Не тех, кто воображал себя жертвой разбитого сердца — было бы там что бить — а настоящих.

В Прагу он действительно больше не вернулся, ибо зачем? Пражское кладбище какое-то.

Да, и ему, конечно, не нужно было причинять себе человеческое.

С нечеловеческим проще.

С этими мыслями — о нечеловеческом — и поднялся к себе в «Сан-Кассиано». Шел, задумавшись, потому удивился, приняв копошившегося у его двери человека за соседа, верно, ошибшегося номером. Или за слесаря. Удивление усилилось, когда, по мере приближения Грушецкого, чувак, возившийся с замком, аккуратно встал, кинул беглый взгляд на подходящего и чесанул по коридору, все увеличивая дистанцию — сдержанно так, не бегом, чтоб не палиться впрямую.

Грушецкий хмыкнул. Из арсенала лиц извлек то самое, которое «пся крев, просрали Польшу», вышел с лицом на стойку портье и сообщил без вступлений, что ежели отель проводит технические работы в системе безопасности, связанные с заменой ключей, то он желал бы видеть это не на своем номере в момент проживания в одном, на что получил в ответ:

— Какие технические работы, синьор Грушецки? С ключами все в порядке, мы меняли систему летом… у вас дверь номера не открылась?

Ах, вот как. Нет, она не открылась кому-то еще, кто очень хотел попасть внутрь. Нет, в номере ничего не пропало. Да и чему там пропадать-то, кроме него самого? Его тридцати литрам жизни? Так самое ценное у него всегда с собой.

Вот, похоже, повод поднять старый контакт. Контакт отозвался сразу, но заокеанским нецензурным рычанием. Секунд сорок Гонза просто пережидал:

— С утречком, Гризли… Я не ношу часов довольно давно. Неужели ты не рад меня слышать? Да… да… нет. Сам пошел. Ну, вот, другое дело. Пробей мне один контакт… да, его. Да, ты верно понял. Ну, потому что никто другой так явно не обещал мне проблем в репродуктивной жизни после нашей последней встречи. А я юноша уже пожилой, они мне дороги, как память о прекрасном мгновении молодости… Да, не об одном мгновении, ну что ты к словам-то цепляешься… короче, ты понял? Бывай, жду.

Потупил немного, глядя в пустой экран смартфона, прикидывая, чо кого. Вот вовремя он из Штатов свалил, право слово, чуял же, что пора — и свалил. Недавняя избирательная компания полуирландского полутрупа стоила-таки Грушецкому нервов, хотя и поразвлекся он знатно. По итогу его ернических, въедливых статей один из брутальных канзасских миллионеров прямо пообещал оторвать яйца наглому журналисту. Ну, ничего. Ему много что обещали оторвать за тридцать-то лет в профессии, да где они, те отрыватели… Если дверь приходили вскрывать именно от него, Гризли доклюется через федералов, у Гризли к канзасцу особый счет. Но надо было доложиться и по второй линии, хотя пока он не учуял ровно ничего по профилю. Строцци отозвался мгновенно:

— О, синьор Грушецки. Рад слышать. У вас так быстро уже ничего не произошло?

— Почти. У меня запрос к карабинеру, не к энтомологу, Луиджи. Тут мне пытались самым тупым, наглым образом вскрыть дверь номера…

— По нашей части?

— Нет, ничего такого. Или я не успел увидеть. Приходил человек. И это, не считая карманника вчера утром, но, я полагаю, карманник дело обычное.

— Необычно тут только повышенное внимание именно к вашей персоне, согласен.

— До меня мне нет дела, не беспокойтесь. Но я здесь не один.

Строцци понимающе помолчал буквально секунду:

— Принято.

Геройство в одиночку Грушецкий не уважал, особенно когда к тому не было прямой необходимости, геройство — почти всегда идиотизм с той или с другой стороны, разве что самоубиться можно красиво. А вот с егерями-«калабрийцами» играть — надо здоровье иметь. Кто бы им ни интересовался, пусть попробуют, а он поглядит.

Так, с этим всё. И пошел ужинать к своим — его ждали.

Он теперь всякий раз удивлялся, что его ждут.

Аниела была ошибкой в системе. Во второй раз женился он исключительно по ребенку. Нет, он, конечно, очень был счастлив, и всё такое, но через полгода жизни вокруг младенца внутренне взвыл и ненадолго свалил проветриться автостопом. Любовь его по классике прожила три года, но они остались в хороших отношениях — он мог, умел уломать на хорошие отношения постфактум любую… ладно, всех, кроме одной. Следующая женщина не приветствовала его общение с дочерью, но Гонза очень не любил, когда им управляли, и мнение драгоценной в данном случае проигнорировал. А девочка росла. Дочь выросла, и внезапно он ощутил, что нужен ей. Состоящая из пустяков, из цветов, из глупостей, из сиюминутных хотелок, из тщеславных желаний, она сделалась ровно то, что он предпочитал в женщинах — не потому ли и стала такой? Однако в дочери эти качества неизмеримо бесили. К половым партнершам и к близким женщинам у него оказались разные требования, какая неожиданность.

От ее пятнадцати до двадцати — те странные пять лет, когда он очень хотел умереть, а из живых женщин мог осмысленно разговаривать только с ней, вынужден был, потому что девочка выросла и честные слова мужчины о мужчинах, прямую инфу могла получить только от него. А ему за это доставалось право смотреть на нее. Большеглазая, легкая, мотылек. Он млел от изящества линий ее тела — не как мужчина, как ценитель. В ее глазах он отражался вечно молодым. Оказывается, это тоже работало: когда Анеля смотрела на него с восхищением, оно давало приход силы, пищу ктырю внутри него. Для мужчины, если он нормальный отец, дочь — это любовь, которая всегда с тобой. Не в том смысле, что тебя любят, а в том, что ты не перестаешь. Отчужденная часть твоей плоти. Даже если предмет твоей любви пуст и бессмыслен, хотя и прекрасен, ребенка отменить невозможно — в том случае, если ты нормальный отец. Гонза себя таковым, правду сказать, не считал — так, вытянул на троечку. Но что мог, то и вложил, нечего теперь говорить. Теперь оставалось только любить и поддерживать.

Какую-то любовь Гонза — какую смог — выучил именно на своей дочери. Тот еще был процесс. Can’t recommend, как потом говаривала сама Аниела. По результатам их тогдашнего общения она решила взрослой вовсе не иметь детей.

— Но почему?

— Потому что взрослые — абсолютное зло. А зло не должно размножаться.

А подростки, надо полагать, суть абсолютное благо.

Подросточек жег. Гонза прикуривал от горящих угольев, в которые местами превращалась его жизнь. Девочка становилась ему дорога — просто по вложенной эмоции, денег он не считал. Крайне забавно, раньше он всячески избегал женщин, склонных превращать его жизнь в руины, и нате, пожалуйста. Самое сложное было прикуривать от тех угольев невозмутимо — угол рта все равно дергался на самых пафосных моментах, ибо хотелось ржать. А ржать над подросточком женского пола, который — дочь… ну такое себе, опасно. На гормонах Анелю крушило в мясо, она рыдала и бранилась попеременно и по любому поводу, и он устроил так, чтоб рыдала в него — оно казалось безопасней. Потом переросла слезы и стала настолько выспренне-манерной и одновременно отрицающей все на свете, что Гонза держал фасон на лице до сведения скуловых мышц. Типа, он волнорез, о него разбиваются волны… волна отошла, конечно, и с ней снова стало можно разговаривать.

Проезжал полмира повидаться раз в год, раз в год звал ее к себе — куда на тот момент его заносило, туда и звал. Ну и ежедневное отцовское благословение и троллинг по сети никто не отменял. Они подолгу болтали. Обсуждали книги, кино, ее друзей. Обсуждали, как ей вести себя с новым мужем ее матери. Как держать себя с бабушкой, чтоб не разосраться вконец.

А потом она однажды сказала ему:

— Я ничего не чувствую. Это должно беспокоить?

— Что значит «ничего», Анель?

— Когда у мамы была операция, тогда, еще в моем детстве, я все пыталась стать действительно грустной, но у меня не получалось. Ну, я думала — это же ужасно, она умереть может, я одна останусь, и заставляла себя грустнеть, но все равно не могла об этом плакать заранее. Боли не было. И так оно всегда, и теперь тоже. Я какая-то дефектная, наверное.

Как объяснить человеку шестнадцати лет, что некоторые моменты невозможно прочувствовать теоретически? И когда оно настанет в реальности, боль так велика, что сразу лишаешься иллюзии о своей бесчувственности?

— Анель, ты нормальная. Об этом невозможно думать заранее. Да и не нужно. Особенно тебе.

— Потому что я такая тупая?

— Потому об этом подумаю я.

— А еще я жадная.

— В смысле? — с вещами и местами дочь расставалась еще похлеще, чем он сам, вообще без переживаний.

— Я хочу все себе, если я люблю человека. Все его внимание, все время. Как, например, твое.

Ах, как это цепляло теперь — когда никого не осталось — что здесь его любят… как начинали, в прямом смысле, разворачиваться крылья. Но развернуться было нельзя.

— Вообще всё не получится. Но всё, что смогу, отдам.

В смысле ролевой модели поведения мужчины, кажется, он дал ей верный ответ. А еще он очень хотел, чтоб именно эта модель с ней и осталась, когда она станет искать партнера — если есть мужчина, он должен заботиться, должен отдавать, должен подумать там, где ей можно не думать ни о чем. Между тем, чтобы оставаться своему ребенку другом и набиваться к нему в приятели, есть тонкая, почти неуловимая грань. Гонза болезненно не любил быть смешным и потому именно не набивался. Приходила и спрашивала — отвечал. Сам не лез. Честно говоря, побаивался лезть сам. Кто знает, как его нутро сработает на ее теплую пробуждающуюся женственность. Как к мужчине, у него к себе вопросов не возникало, но ктырь, вы понимаете, ктырь… И под каждую встречу с ним дочь подгребала вопрос, и вопросы те усложнялись. Он и не пытался предполагать, что на сей раз настигнет его от Анели в Венеции. Есть люди, познающие мир чувственно — таким был он сам — и другие, справляющиеся через интеллект. Такую ему выдали дочь.

А еще он боялся. Он очень боялся, что, сам того не зная, передал ей блуждающий ген королевы летних стрекоз. Пять лет липкого, непрерывного страха. Единственное, на что надеялся: в момент зачатия он еще не был убийцей.

Кто ответил бы ему теперь, почему он такой? И когда стал таким? И почему? Новак говорил — был всегда. Новак говорил — я это видел сразу, крылышки твои прозрачные, молодые, свернутые за спиной. А кто еще видел его таким сразу, смолоду? Где проходит водораздел между допустимым и безусловно губительным? Бесконечные вопросы, на которые последние пять лет жизни так и не дали ответа. Взгляд матери на лице ощущался почти физически. Взглянул в ответ, улыбнулся безотчетно:

— Мам, там у тебя вроде где-то были документы про деда, прадеда, родословное древо, вот это всё… я хотел бы взглянуть.

Кажется, ему удалось озадачить пани профессора:

— Что конкретно тебя интересует? Уж не спрашиваю — почему…

— Интересуют странности биографий. Недомолвки и пропуски. Почему? Наверное, старею. Стремлюсь ощутить принадлежность к роду и всякая такая фигня.

— Ты же понимаешь, что в двадцатом веке да при коммунистах странности в биографии в Польше примерно у каждого второго? Особенно если из шляхты?

— Понимаю, конечно. О чем речь. Но любопытно.

Что ему даст обнаружение прорехи? Все равно уже ничего не переиграешь, не предостережешь, заново не родишь и не родишься. Пани Зофья смотрела пристально, словно какая-то мелкая деталь в облике сына могла прояснить происходящее… не поняла детали, вздохнула и отвечала:

— У меня есть кое-что в компьютере, но основное дома, я отсканирую и пришлю тебе.

— Не надо. Я заеду на Рождество и гляну. Сейчас не горит.

Ну, как не горит. Наверное, он просто не очень хочет знать правду.

— Так, — поднялся из-за стола. — Завтра… Куда, дамы, вы собрались завтра?

— Гугенхайм, — Анеля сверилась с бабушкой, — Коррер и…?

— И хватит, Анель, — пани Зофья была куда как реалистичней внучки в оценке вместимости человеческого организма по части прекрасного. — А ты, Ян?

— А я в Арсенал. Есть желающие со мной?

— Янек, ты, сразу видно, очень по нам соскучился…

— Я соскучился. Но… вот я такой, ты же знаешь.

— Знаю.

Пани маменька совершенно точно натерпелась. Не то чтобы она упрекала, но он подозревал. Да и между ними все давно ясно без слов. И наиболее был он благодарен даже не за образ жизни, не за образ женщины, намертво вросшие в него в графе «идеал», но за свободу, конечно же, чего бы ей это ни стоило. И за это платил, чем мог:

— Встречу вас у Коррер и пойдем ужинать. Выбирайте, куда.

Коррер — это безопасно, там слишком много народа даже в несезон. Туда можно и без него. Иногда то, что он носил в себе, настоятельно требовало выхода. И всего его времени целиком.

Арсенал

AcrossTheUniverse

До конца ведь так не понял, не принял ее волю, и злился, что уж там. Взяла и умерла. Упрямая. Она всегда была упрямой. Он прекрасно умел пользоваться этим миром в одиночестве, без нее, или замещая ее другими. Одиночество — не противоположность общительности, а противоположность стадности. Но чего-то недоставало. Резкого словца в эфире. Возможности знать, что она жива. Да элементарного посыла, в конце концов! Просто она была — какая есть. А потом ее не стало — его руками. Что бесило при жизни больше всего? Она считала, что он ее любит, только не сознается, что он — ее. А на него не надо претендовать, он сам решит, с кем и когда быть. Может быть. Что бесило сейчас?

Да что она была права!

Нет, он не горевал.

Он ни разу не был на могиле после похорон. Помимо прочего, аккуратный белый камень назойливо тыкал в глаза реальностью — ее больше нет. А без камня Грушецкому как-то удавалось это в себе отрицать. А в соцсетях она его еще когда забанила, так что никакой разницы, что они не обновляются, цифрового следа больше не уловить. Можно думать, что она до сих пор есть, есть где-то там. Просто далеко.

Я тоскую по себе, какой я с тобой. Очень тоскую, дарлинг. Дискомфортно, как руку отсекли. Потянешься взять часть жизни, подробность какую-нибудь — а нечем. Он довольно давно перестал горевать в привычном смысле. Положим, у него и не было такой возможности. Но некому было сказать: я соскучился, дарлинг. И вот это щемило.

Ее как бы не было. Но она как бы была. Гребаная дуальность. Он никогда не умел вовремя ставить точку — то слишком поздно, то слишком рано. Раны и оставались. Иногда такие, как эта — сквозные, сквозь него самого и время. Оно не лечило, нет.

Со временем и вообще становишься со временем приятелем, собутыльником. Никуда не торопишься, раз встретились, не торопишь его. Остаешься в моменте, сколько хватает дыхания, потом и всплываешь. Потом, потом… иногда ему казалось, что кислород уже заканчивается, пора.

Но оно всё продолжалось.

Если что-то уже было в жизни, и чего-то не стало, если кто-то был… на этом месте образуется дыра, пробоина диаметром в километр, как ты это ни называй, возрастом или опытом — опять обо все это споткнешься. Умный человек предпочтет не заглядывать в Марианскую впадину. А Грушецкий был не дурак.

Бразилия была пройдена за две недели, с уважением к тому, что ранее в латинской Америке не бывал. Суринам, Гайана, Венесуэла… и за ней запланированная стоянка на якоре — перевести дух и толком зайти в сеть, позвонить матери и Анельке. Тринидад, тот самый «материк» Робинзона Крузо, открытый в третьем плаванье Колумба самим доном адмиралом Индий. Грушецкий думал, после белого песка Копакабаны ничто не сможет удивить его открыточностью, но острову удалось. Копакабаны оказалось слишком много, а Порт-оф-Спейн — в самый раз. Но там, между землей и небом, между морем и морем, внезапно затосковал люто, как не случалось прежде никогда.

Объективных причин не имелось. Два месяца ему уже не виделись люди, состоящие из насекомых или являющиеся ими. Все шло сравнительно нормально. Просто вспомнил на досуге, от чего на самом деле бежит. Прошел в тот день в одиночку по берегу океана, вернулся с немудрящей снедью во временный дом, сел, свернул самокруточку, закурил. Белое вино на столе, твердый сыр, жесткий диск, вынутый из рюкзака, из влагоустойчивого кейса. Рука сама потянулась, как к яду. Террабайтничек жизни — инфа, любимое кино, музыка, фотографии. И она, Эла.

Она осталась в небытии, в его памяти — и на фото.

Была такая тема, их как-то подловила на улице подруга-фотограф. Грушецкий вставал в кадр естественно, как дышал, Эла открывалась тяжело, но рядом с ним открылась. Он понятия не имел, что она потом сделала с этими фото — скорей всего, стерла. Если так, ее больше нет нигде, кроме как сейчас на экране — такой, как была тогда.

Смотреть было больно. Но еще больней было бы этого не видеть.

Он сам был как тот террабайтничек. Когда ты каучуковый снаружи, люди привыкают думать, что ты железный внутри. Очень удобно. Из Праги он вернулся на войну, корреспондентом. Так казалось проще, но не спасло. Когда смерть у тебя внутри, смерть снаружи уже не берет. После войны ушел в политическую журналистику, ибо куда еще, по стопам Хантера Томпсона. Однако и война тоже осталась внутри.

Когда он понял, что использовала? Когда простил? Далеко не сразу. Перед человеческим правосудием он был как бы чист: уравновесил смертью смерть. Перед собой… она погибла дважды, из-за него и от его руки, женщина, которую любил. И это были две разные женщины. Есть вопросы, в которых не найти правых и виноватых. Ты просто носишь эту дыру в себе, день за днем. А еще был файл с их письмами, теми, из самой молодости, которые тоже, конечно, не следовало перечитывать, чтоб не порваться в клочья душой.

Он не мог себе позволить порваться.

Поэтому вернулся к фото.

Фотография палила их обоих, что уж тут. Он не знал, как Нине удалось выцепить, то ли потому, что она тоже из наших… Словом, на фото была любовь. Та самая. Которой не было в жизни. И теперь Гонза курил, давился дымом и плакал, как дурак, не рассматривая, а видя. Как держались за руки, как стояли рядом, как касались друг друга. Безжалостная, безжалостная линза объектива. За два года до Праги, их Праги… Как смотрела на него. Поворот головы, столб света, льющийся на них, как вода, — и она, укрытая от потока света и воды его плечом. Иллюзия идеальной близости. Почему тогда не увидел, не понял, что она уже горит им? В жизни не подошел бы. А, не смотрел, как обычно, смотрел в себя. Ему было не до того, он спешил. Ну, вот и пролетел поворот до первого столба.

Закрыть глаза и думать, что они живые. Она живая. Но слишком хорошо помнил момент, когда видел ее последний раз. Уже мертвой.

В сумерках налетела в окно мошкара, свилась было вокруг, но рассеялась в ужасе, как не бывало.

Затушил окурок, закрыл окно, побрел к океану.

Океан обладает удивительной способностью разговаривать молча, слушать его можно бесконечно. И молчать с ним о том, что, на самом деле, тебе больше не с кем говорить. Потому что была она, которая умела слушать. Потому что была она, умевшая молчать. Она, ощущавшая слово, как плод познания — кончиком языка, в игре, в насыщении, в шершавости, во всей отраве. Она, научившая его говорить — так, что до сей поры обкатывал в уме фразы, проверяя про себя: «а ей бы понравилось?», поверяя по ее вкусу, той, ушедшей, распавшейся в перегной под белым камнем. Потому что какой смысл жить дальше, ощущая день за днем только одно — пустоту в пробитой груди под брендовой футболочкой, эффектно обтягивающей нестареющий торс? Это не тот «какой смысл», от которого резался пацан Ромео, это гораздо хуже. Женщину, которую трахать, найдешь легко, ты поди найди ту, с которой станешь разговаривать. Без этого — без речи, понимания, разделенности, идеальной парности, не омраченной позывами плоти — он ощущал себя год от года все более мертвым. Посмертная любовь? Да нет, какое там, не любовь — потребность, которая не утолится уже никогда. И почему тогда, в Праге, нельзя было убить его, а не ту несчастную девочку? Хотя ответ он знал, и не радовался ответу. Потому что и сам он цинично променял бы теперь любую несчастную девочку на Элу, живую Элу Батори. Пялясь на Тринидаде в невероятно щемящий сердце закат, прекрасный, как сто закатов, запрокинув лицо в золотое небо, слезами стекающее медленно в море, обрушающееся ему на голову, он так и сказал вслух, отчаясь:

— Я хотел бы показать это тебе, понимаешь?

Единственный дар, которой мог принести ей, мертвой, он, ветер и свобода, заточенные в человеческом теле. Он мог подарить ей только то, в чем понимал сам. «Ибо я верю, что этот путь еще никто не торил, и это море совершенно неизвестно», — как некогда писал адмирал Индий.

Она молчала.

Небо было огромно, и в нем была пустота.

А потом, когда совсем перестал ждать, раздалось вдруг очень издалека:

— И что же тебе мешало, мой ясный пан? Ну, пока я была жива…

Теперь молчал он.

Не то от счастья, не то от боли, не то растерявшись.

— Будем считать, показал. Своими глазами, дарлинг.

Непонятно, почему это случилось с ним именно там. Наверное, просто силы кончились. Нес, нес, тащил, волок, потом лямки оборвались — и рухнуло, и придавило. То ли от красоты этой невозможной, то ли от одиночества. В Нантакет они уже прибыли вместе. И он говорил, и показывал, и размахивал руками, и, вероятно, смотрелся со стороны весьма странно. В наше время людей, разговаривающих сами с собой, не считают помешанными, этому обычно препятствует торчащая у них в ухе креветка блютуса. У Грушецкого был встроенный блютус на другую сторону луны. Говорил вслух он порой только затем, чтоб поддержать иллюзию разговора, звук был не обязателен — она понимала.

Так он приобрел голоса, как сказала бы Жанна Д’Арк. Психиатры имели другое мнение, но по возвращении в Европу он очень успешно симулировал улучшение и нормальность. Проблема в том, что никому толком же и не расскажешь, что произошло, только своим таким же. А такие же знают и так, какой смысл трепаться?

Риальто

Дзаттере

Проснулся от взгляда.

Напротив сидела Анелька.

— Пап… нужно поговорить.

Тело болело, разбитое, все целиком. Такое ощущение, словно в тренажерке засыпало блинами от штанги — ковровой бомбардировкой. Не говоря уж о том, что тинейджерская неловкость эта ниже пояса…Но повозился в одеяле, буркнул:

— Давай поговорим.

— Что такое любовь?

Нашла же, право слово, у кого и когда спросить. И ей не ответишь, что просто еда.

— Способ заботиться друг о друге. И терпеть рядом человека, к которому в здравом уме и близко не подойдешь. И так — много лет подряд.

— Звучит не слишком романтично.

— Так староват я для романтики. Романтика всегда — лютая глупость, совершенная под влиянием гормонального всплеска. Зато на мой здравый смысл можешь вполне рассчитывать.

— А здравый смысл…

— Да. Набор предрассудков, приобретенный в зрелом возрасте.

— А некоторые мои друзья считают тебя… ну, романтиком.

Что?! Ясный пан Ян Казимир Грушецкий с трудом удержал кривую, глумливую ухмылку, ползущую на лицо:

— И в чем же, позволь спросить, мой, по мнению твоих друзей, романтизм?

— Ты прожил жизнь, как хотел.

Ах, это милое прошедшее время в устах двадцатилетней по отношению к еще живому. Положим, положим. Но если бы «как хотел». Сборщикам вершков — а таковы все сторонние наблюдатели, не исключая и собственных детей — никогда не видны корешки. Они попросту не предполагают наличия корешков. В этом «как хотел», например, сама Аниела была отнюдь не тем пунктом, которого он хотел, но сложилось как сложилось, и не пожалел об этом ни разу. Возможно, потому не пожалел, что ребенок и любовь к матери ребенка не были нерасторжимы в его голове. Дети — последствия любви или неосторожности, только и всего. И обязанность, если говорить о мужчине. Еще одно «ты должен» кому-то там, только этот свой долг он выбрал самостоятельно. И девочка получилась красивая, что уж.

— Так-то я ее еще не прожил, Анель.

— Да я не об этом! Что ты сразу…

— Короче, дочь. Тебе нужен секрет, как жить «как хочешь», не будучи романтиком?

— Да.

— Делаешь, что хочешь, исходя из соображений здравого смысла, и огребаешь за это все полагающиеся последствия.

— Да как это — делать что хочешь-то? Никогда же не получается!

— Да пойми ты. Мы всегда, всегда делаем, что хотим. И только после придумываем оправдания, что нас якобы заставили — обстоятельства или люди. Но эти люди и обстоятельства — тоже мы.

— И как это относится к любви?

— Вообще никак, Анель. К любви ничто не относится. Она просто есть.

Фраза в духе Элы. Она сказала бы именно так.

Дзаттере

Свобода и одиночество — вещи разные, но иногда приходится брать одно вместо другого.

Покой и одиночество. Только когда заткнулась, он ощутил, как же сильно устал от совместной жизни. Кишечной тесноты проулки Венеции — и те сделались просторней. И он бродил по ним до черноты в глазах, не зная, куда податься, избавившись от соглядатая, от слежки. Правда, и от собеседника тоже. Два дня, оставалось два дня до вылета.

Набережная бывших неисцелимых. Куда там чуме и сифилису, подлинная неисцелимость не передается ни контактным, ни половым путем, она снаружи — серебряный кашалот на нагрудном кармане куртки, когда-то давно, в прежней жизни, подаренный Элой. Он носил его так давно, что все время забывал снять. Хотя и глупо носить данайские дары мертвой. Частица любви, которой у них не было, частица жизни, которой не стало. Помнить больно, отказаться невыносимо.

Скрещенье рук, судьбы скрещенье. Распорядишься мгновеньем жизни бездумно, а оно окажется невозвратным, и другого не будет, потому что не будет рядом ее — никакой, ни нежной, ни злословящей. Когда была жива и ненавидела, переносил это легче, просто потому что она была. Но упустил и тогда все на свете, потому что отмахивался, ждал, что время устроит, не любимая же, торопиться некуда, была, есть и будет. И упустил, и разрушилось, и не стало. Надо торопиться с нежностью, если не с любовью, жизнь конечна. И плохо то, что конечна внезапно. И хуже всего то, что та жизнь оканчивается тобою самим. Не забудешь, как ни пытайся, как лежала на ступенях Марии Тынской. Саму смерть в моменте не помнил. Это — как лежала, а он держал за руку, молчал и надеялся — оказалось самым страшным. Время идет, пробоина в сердце не уменьшается. Особенно обидно, что это была и есть нелюбовь. И ничего не поделаешь.

Невыносимо жить любовью, которой нет. Потому что и человека этого уже давно нет. А ты есть. Черты лица девочки, погибшей в Праге, растворились во времени, как тело ее растворилось в огне — ее место заслонили совсем другие воспоминания. Вот уж это он хотел бы забыть, но не мог. Сам все осуществил своими руками, самому и нести, пока держат плечи. Но лямки рюкзака впивались. Чем легче снаружи, тем тяжелей внутри. Натали Смит со временем стала их с Элой общей жертвой, он видел это так. Если бы он не привез ее в Прагу тогда — из глупого удобства, из шаблона мышления, из нежелания выйти за границы привычного — она бы осталась жива, нашла с кем-нибудь свое счастье, а у него был бы сын. Его женщины рожали и уходили к другим, потому что он уходил к другим первым. Вернее, он уходил к самому себе. А сам он — это фигура, руки в карманы стоящая на Дзаттере, бывшей Неисцелимых, вписан в пейзаж, но никак не в рамки квартиры или семьи. Платиновый, несравненный, как сказал Строцци.

Давно пора перевернуть страницу и жить дальше. А сон — это только сон.

Она не простила, и он себе не простит.

Как не разрушиться, имея опору только в себе самом?

Чем дальше влет, тем чаще задавался Грушецкий этим вопросом. И тем чаще вспоминал Элу — ту Элу, какой она стала между смертью Натали и ее собственной. Он очень хотел бы проникнуть в нее, понять ее в тот месяц, что она провела в Крумлове, уже все о себе зная, пытаясь принять обреченность, невозвратность перемены. Может быть, она бы сказала ему, как теперь быть… У нее ведь опоры не было тоже. А он, вместо того, чтоб стать ей опорой, он… Понимал ли до конца, чего хочет? Нет. Понимал ли, чем завершится встреча? Сколько лет прошло, и сколько должно пройти, прежде чем он перестанет винить себя за то, что она его не поняла? Непонимание — все, на что они оба обречены. Даже и теперь, за гранью смертной тени, меж них понимания не прибавилось. А, казалось бы, Стикс примиряет всё, примиряет всех. Но она забывать не хотела. Да и он не хотел забыть. Если живешь человеком двадцать лет, если дышишь в такт, в синхроне, если жизни соприкасаются и искрят, — отпечаток твоей души на нем глубже, чем на ином другом отпечаток тела. И обратное тоже верно. В каком-то смысле на нем навсегда осталось тавро Эльжбеты Батори, и той Эльжбеты, ставшей сгустком мрака — тоже. Они не зря провели молодость, прилепившись друг к другу так плотно, они и правда одной крови. Жаль, понял он это слишком поздно. Какой смысл теперь думать о том, что у них могло бы быть… С тем, каким он был — не могло. С тем, каким стал… уже не стало ее.

Ничего, он еще за себя поборется. Даже если сдаться тьме неизбежно… Не может быть, чтоб ничего нельзя было сделать. Дорога. Дорога его исцелит, как исцеляла прежде. Не задерживаться нигде, всегда идти дальше, чем кто-то другой.

Но кому тут лгать, самому себе? Да и зачем? Ее клинически не хватало. В одиночестве он провалился в ад, состоящий из него самого. В том, что она вылила, как помои, ему на голову — в голову — было много правды. Гонза Грушецкий прекрасно знал свои изъяны, пороки и слабости, но не любил их рассматривать — да и кто любит такое? А тут — хлестко и не щадя, как умела только она одна, ей одной такое было и позволительно. Последняя привилегия, которую они сохранили вплоть до того, как погибла — говорить обо всем откровенно. Есть глубина близости, утратив которую сам становишься площе, даже если то была не телесная близость. Особенно если не телесная.

Да, все так. И про трусость, и про слабость. И даже если назовем эти качества осмотрительностью, на деле ничего не изменится. И да, он опять собирался сбежать, оправдываясь тем, что отводит опасность. Как жить таким, как он? Оба пути заказаны. Жрать и давиться хитином, снова жрать человечину и жиреть он не согласен. Быть человеком — уже не про него, мимикрировать бесполезно, сорок пять лет пытался, до последней Праги, где ему оптимально пояснили, что не надо путать свою породу с млекопитающими. И тем не менее, надо взять верх, не превратиться в чудовище — потому что сейчас, на границе, его ощущения очень неустойчивы.

Каждый мальчик хочет вырасти супергероем. Не каждому мальчику объясняют, что такое жить супер-чудовищем, крупным, мощным, очень опасным — тратя последние человеческие силы на то, чтоб сверхъестественная сила не раскатала в безумие тебя самого. Когда он нырнет в хитин, там, скорей всего, не будет ни человеческой логики, ни сознания, ни чувств. Там он потеряет все. Себя, любовь, будущее он уже потерял в Праге. Здесь ему осталось прошлое — и две близких женщины. Их потерять тоже? Нет, не готов. Самолет через два дня, а он кружил по болоту на сваях, обрушающемуся в воду, кружил и скулил, как пес, потерявший хозяина. Возраст — такое дело, когда начинаешь ценить дружбу. Даже если она давно мертва. Внутри себя ты как бы не один. И вот снова, по правде, потерял часть себя. И слишком остро ощутил себя старым, больным, ненужным. Опасным для всех, к кому ни прикасался. Куда бежать от самого себя? Провести остаток дней, сидя на скалах Эдинбурга семи морей, глядя на океан, кропотливо собирая книгу? Вот только не с кем. Женщина ушла дважды.

Он готов был унизиться, но знал, что бесполезно.

Он потерял ее навсегда, она уже не вернется.

Любовь омрачилась смертью, воздуха не хватало, темнело в глазах.

Проходя обратно к мосту, сдвинул с пути какую-то бабу, даже не глянув в лицо, было не до того. Осенью парфюм на женщинах особенно, вызывающе резок, да еще на ветру, вблизи моря. Вот зачем это? Настоящая женщина не смердит. Ее чуешь в зоне контакта, а до того — как тепло, излучаемое к тебе.

— Вы?

Вынужденно посмотрел туда, откуда раздался возглас, из бездны-то слепого отчаяния сфокусировать взгляд тяжеловато — и это оказалась она, та, которая коленки, цепочка на щиколотке, бархатные глаза. Потирала плечо, смотрела на него с непередаваемым выражением лица. Как если бы обрадовалась и проголодалась одновременно, и тут он такой, с бургером и торсом навынос. Буркнул squsa и двинулся дальше. Не было никакой охоты вновь обсуждать с ней беллини и рубашки в тон глаз. Не теперь.

И тут прилетело в спину:

— Могу я предложить вам… утешение?

— Вы… предложить мне… что?

Остановился и обернулся. Он не ослышался? Его и впрямь приняли за старика, которому допустимо только сочувствовать? Горечь, полынь, абсент — вот что он был такое сейчас изнутри. Смерил взглядом с головы до ног, задержался на щиколотке. И слово-то какое подобрала, сучка… утешение! На шлюху не похожа, хотя… ну и что? Он может себе позволить.

— И как зовут столь настойчивую в утешении синьору?

Она засмеялась:

— Да вы на ходу подметки рвете при знакомстве, ничуть не тормозя… Джудит!

— Джудит… — его позабавило. Ладно, даже если и так. — Ну что ж. Джудит. Пойдем к тебе. Если, конечно, тебе и сегодня по вкусу моя рубашка.

Тепло. Дуновение жизни. Возможность прильнуть. Еда. Почему нет, в конце концов? Почему он обречен выпрашивать прощенье у трупа, давно сгнившего под белым камнем? У насильницы, подселившейся в его голове к воспоминаниям, которые хотел бы сохранить без горечи? У него одно лишь священное право — право на свободу — которую яростно охранял от посягательств, но был вынужден отдать ее во искупление. Так вот, он наконец свободен. И от белого камня тоже. Он отработал. Больше нечего ставить ему в вину.

— Рубашка… — рот Джудит приоткрылся, округлился, острый кончик языка подразнил и исчез. — Рубашка зачетная. Дашь поносить?

Грел огонек острого интереса в ее глазах, фактически возвращал к жизни. И Фабр с ним, что не видно ее природы. Секс — привычный способ для мужчины ощутить себя живым, нужным, не просто привычный, но единственно возможный, из того времени, когда он еще был мужчиной. А сейчас-то и подавно… она же, сама того не понимая, предлагала еду, наивная, жадная, хищная, так похожая на… Было в ней что-то смутно знакомое, он никак не понимал, что, а потом дошло.

Она была похожа на Элу.

И осознание обожгло… Ну, как похожа. Напоминала чем-то. Роскошное расцветшее тело, длинные ноги, широкие скулы, разрез темных глаз. Не Гонз-стандарт, определенно, он на таких не западал. Но тут что-то внутри затосковало и отозвалось. Стало больно и горячо в том, что он считал сердцем.

И взглянул на Джуд по-другому.

Баба крепкая, сдюжит. Она сама хотела. Что такого-то? А эта или другая, какая, к черту, разница? Он умеет брать понемногу, чтоб не нанести существенного вреда. А ему надо, очень надо сейчас. Жрать хочется так, что в глазах темно. Это не про секс, дорогая, но ты и не заметишь. Не почувствуешь. Только останешься чуть более усталой, чем после обычного акта. Эла… Эла точно сказала бы об этой что-нибудь этакое. Или они обсудили бы ее после. Не надо об этом думать, Эла ушла. Снова ушла. И он наконец свободен. Свобода ограничивается только привязанностью, принятой на себя добровольно, только любовью. Но у него вконец сорвало ограничитель.

— Дам померять. На голое тело.

Джудит, склонив голову к плечу, поглаживала его взором, скользила по плечам, рукам, торсу:

— Только не говори, как зовут тебя. Обойдемся без пошлости?

— Гонза. Разумеется, обойдемся.

— Ты местная?

Комнатка в трех звездах тесна и не слишком уютна, это вам не палаццо. Знавал он такие апартаменты — стены картонные, соседи будут болеть и подбадривать в сексе отстающего. Но на этой старой барже, догнивающей в водах Адриатики, не сыщешь более надежного убежища от самого себя, да и не нужно.

— Я? Нет, конечно. Перелетная.

Тесно. Повернулся, коротко оглядываясь, странное какое-то ощущение, что-то напоминала ему комната — сотни таких же перевидал за долгую жизнь приключенца-путешественника. Или тут что-то еще? Джуд явно жила здесь мало, только спала, никакого личного отпечатка в пространстве, ни даже разбросанного белья… и есть ли оно у нее — и на ней — вообще? И во что он, интересно, встрял, кроме секса? Ах да, он же намеревался поесть. Джуд потянула с него куртку, на мгновенье стеснив руки.

— Подожди. Я тебе кое-что должен. Стаканы есть?

— Конечно, — выставила на хромоногий столик у окна два бокала.

Окно во внутренний кирпичный двор, дефективный балкончик. Вскрыл бутылку просекко, плеснул в шипучку персиковый сок, Джуд засмеялась. У нее и смех бархатный, переходящий в грудные ноты, что с таким бюстом не удивительно.

— Ты не забыл!

— Я редко что-нибудь забываю.

— Наверное, тяжело так жить?

— Ну… — пожал плечами и не ответил.

Не тяжело, дарлинг. Просто невыносимо. Но где тебе понять-то.

Спросила, качнув к нему бокалом:

— А тебе?

Губы ее были облиты бежевым, пахли вином и летом. На исходе октября очень кстати. Какое-то время он сможет прожить на выкачанном адреналине, на заемном тепле, главное, вовремя остановиться, не сожрать до скелета.

— А я не люблю сладкое.

Налил себе чистого. В дверь постучали.

— Это что?

— Ресторанная доставка, что же еще… мы могли бы поужинать внизу, но сегодня ты редкостно, удивительно, восхитительно нетерпелив. Возьми у них пакет, хорошо?

Пока забирал пакет, сзади, за спиной, шуршало дамским тряпьем, Джудит скинула жакет, возилась с платьем… зачем? Женщину должен раздевать мужчина, глупости это все, самостоятельность их всякая. Повел носом в принесенный пакет:

— Тартар? Это к беллини?! Синьора ни в чем себе не отказывает… ты уверена?

— Я голодна, — обернувшись, отвечала так, словно оно объясняло всё. — А ты?

— Нет. Может быть, потом.

— Может, и потом…

Сделать это красиво.

Красиво Грушецкий любил и умел. На внешность не ставил никогда, брал стилем, харизмой и обхождением. А потом, мужчина, умеющий носить брючный костюм и галстук — как ненавидел он официальный прикид в эпоху работы в теленовостях! — имеет бонус, он и в карго выглядит мужчиной, умеющим носить костюм, то есть, стильно, дорого, эффектно, этакий плейбой на отдыхе. Впрочем, делать-то тут особо ничего не требовалось, не девочка, знала, зачем звала. Тесно, не развернешься, в три шага можно пересечь всю комнату, нагнуться к Джуд, притянуть к себе. По росту она приходилась лбом ему в подбородок, уютно умещалась в объятиях, втекала в изгибы тела, вжималась в его твердость и плотность своей жаркой истомой, податливостью, влагой.

Переход от контакта галантного, медленного и плавного к жадному и горячему женщин обычно завораживал, они мягчали, покорялись, иногда и от неожиданности. Быстрота, буря, натиск… Эла тоже слабела от быстрого сближения, изумлялась так трогательно, когда он наклонился поцеловать ее — там, в «Гаштале». Так, не надо сейчас вспоминать о ней, лишнее. Джуд не была исключением из правила, отзывчиво подалась навстречу. Нужно эту целовать, не заглядывая в глаза, иначе ужас может пересилить в ней похоть. Он прямо ощущал, как тварь его рвалась наружу, впивалась в доступную плоть. Всего один раз, ничего страшного, жива останется, жива, так уж и быть…

Целовал. Вначале еще помнил о том, что надо не сожрать целиком. Аккуратно взять немного сверх положенного человеческому самцу. Но тварь внутри бесновалась, требовала свое, и держался сознанием на последней грани, отделяющей тонкое, чуткое, человечье от бесчувственного хитина. Еще держался, пока Джуд с жарким стоном не выгнулась, не притерлась грудью, проникнув ему в рот языком… И тут сорвало, и унесло куда-то в порубежную тьму. Чтоб в его возрасте, с его опытом вело так, что аж трясло, как мальчишку? Ощущение не столь обрадовало, сколь удивило. Что-то оно напоминало, испытанное раз в жизни, нераспробованное до конца. Это похоже…

Стоп. Такое было только раз, с Элой, и только с нею, уже прошедшей метаморфоз. Так стало быть, и эта?! Ему все-таки повезло, попалась еще одна несравненная редкость? И получится прикоснуться к тому самому коллективному сознанию в одном человеке? Возможность невыразимо будоражила в нем приключенца, исследователя жизни и женщин. Инсектосекс — это же охрененно круто попробовать, когда у него еще будет такой шанс? Жизнь — ничто, кроме как ощущение, почему бы не взять теперь? Вспомнить, каким он был всегда, но пройти фазу со всем вкусом и полнотой. Пять лет в заточении внутри самого себя! Покуда плоть не распалась на нем, пережить то, что можно пережить — остроту бытия. За интенсивность чувств позволительно и заплатить риском. Хотя они же не убивают самцов своего вида… Странно, почему его проняло только теперь?

Теперь он видел. Конечно же. Самка его вида.

Пусть это не то, чего он хотел бы, но то, что мог получить. Грех отказаться. И зеркало. Зеркало здесь висело напротив кровати, бесстыдно и очень заманчиво отражая постель. Это что же, повезет и увидеть метаморфоз в процессе? Рубашка в тон глаз слетела под ноги, заскрипела молния платья. Она высвобождалась из шелка в самом деле как имаго из нимфы, в черном кружеве белья томно горели розовые соски. Уже самое начало заставило его остро пожалеть, что свою такую он предпочел убить, а не овладеть ею. Эх, как бы это было у них… А потом он забыл обо всем, что было, обо всех прежних, и осталась только эта, теперешняя. Тело Джудит было тяжелым, веским, плотным, упругим. Оно наполняло руки и рот, оно звало наполнить его собой. Его не остановило бы, даже если бы она под ним умерла. Зов, это был зов.

И успел еще спросить:

— Как ты хочешь?

— Как хочу? Резко, грубо, сзади, и чтоб ты слил в меня до последней капли, досуха. Ох, какой же ты красавец…

Одну руку запустила ему волосы на затылок, перебирая пряди, другой расстегнула ремень на брюках, проникла внутрь. Плотно взяла, умело, уверенно, чувствительно восхитилась объемом в форме, ощущение стало таким ярким, почти болезненным, а после… словно моментом в теле замкнуло электрическую дугу, и больше он ничего не помнил.

Рот пересох.

Глаза открыть было больно.

Язык похож на мешок песка, прилипший к нёбу.

Судя по жесткости субстрата, лежал он на полу. А на постели сидела Джуд, на его груди покоились ее ноги, скрещенные в щиколотках, обутые в туфли на каблуке, и одна из шпилек глубоко входила в грудную мышцу, но, по сравнению с головной болью, оно было несчитово. Цепочка на щиколотке. Курва мач.

— Надеюсь, ты успела получить удовольствие, потому что я лично ни хрена не помню. Хотя и не сомневаюсь, что точняк был блистателен.

— Удовольствие? Ну, некоторое количество белковой пищи я получила. А что, собственно, с вас взять-то еще, на что вы годны?

Сняла ноги с груди, вот спасибо, низкий вам поклон, пани, потянулась к столу, цапнула бокал с выдохшейся газировкой просекко. В узкой щели окна за приоткрытой ставней противно орали чайки. Номер был похож на банку с формалином. Вот оно что напоминало-то.

— Что ты мне сыпанула в вино?

— Я? Ничего.

Она наклонилась.

Нарочно же наклонилась так, чтобы буфера, упакованные в черное кружево, вызывающе порнографичное на сливочно-белой коже, вывалились напоказ. И можно было рассмотреть искусный рисунок на левой груди, не больше дюйма — хризантема, да.

И стрекоза.

Вот и повстречал героиню книги. Естествоиспытатель хренов.

Тело не слушалось ни в чем, еле-еле шевелилась только раскалывающаяся от боли голова. Ужасное ощущение беспомощности. Паралича. «Ключевое слово — в параличе». Эх, Новак, знать бы, когда снова вспомнишь твои слова.

— А, — до нее дошло. — Бедняжечка, ты никогда не ощущал, что такое — легко прикусила liebe? Ну, вот это оно.

С трудом сглотнул, прохрипел:

— Вы же не убиваете самцов своего вида…

— Это правило было установлено только сто лет назад, да и сейчас так жестко не соблюдается. Я и не убила — обездвижила. Хотела бы убить…

Подошла, наклонилась, ласково рассматривая линии тела, выпуклости торса… заключила:

— Хотела бы убить — уже переварила бы. У меня отменный фермент.

Не, потрахаться, конечно, хотелось, но не так, чтоб сорвало башню танка. Хватанул адреналина, называется. Эла права была — как есть мудак. Да еще и старый мудак вдобавок, что унизительней. Ничего, выкрутимся. Главное заговорить.

— И вообще, с чего с тобой трахаться. Ты же не принес дар. Это у людей можно задарма — и свалить в закат, у нас нет. Съедят. Тебе не говорили? Так ты совсем необученный… старый и необученный. Прикол. Не думала, что такие еще бывают… как же тебе удалось-то тогда…

Оборвала на полуслове. Развернулась, наклонилась, шарила в его вещах, что-то разыскивая. Никогда еще упругий женский зад не выглядел для Гонзы настолько асексуально.

— Тебе что надо? — даже собрать предложение в три слова вызывало резкую боль в висках и приступ сердцебиения.

— То, чего у тебя при себе нет, к сожалению. Придется кое-кого навестить…

А вот эта сучья реплика очень Грушецкому не понравилась. А, главное, если самок других видов за пять лет он перевидал немеряно, то здесь, теперь, что делать с liebe, с живой liebe, олицетворенной смертью, так сардонически поименованной любовью, — он понятия не имел. Эла бы сейчас очень помогла. С какой-то стороны эта хитиновая тварь должна же вскрываться…

А она молчала. Она как назло молчала.

В то, что она не вернется, Гонза сейчас верить не собирался, чтоб не сойти с ума. Он подождет, не могла она вот так бросить его. Вероятно, ей трудно пробиться сквозь яд, выпущенный другой. И не похожа эта курва ни разу. Ничего общего с Элой, вот вообще ничего. Как можно было спутать? Джуд похожа на него самого, как отражение в темной воде.

Кур-ви-ца. Надо. Разговаривать. Надо ее заговорить. Новак считал, что шествие Грушецкого в последний год слишком победоносно и настоятельно просил докладываться ответственному по территории. А сегодня вот не доложился.

Джуд повернулась, посмотрела на него с любопытством, а потом встала ногой на грудь снова. Аккуратно так, и знала, куда нажать — в глазах поплыло до кровавых пятен.

— Если… ты… просто… в теме, надо было сказать, — попытался улыбнуться, но вышло оскалиться. — Но, прости, детка, я не из нижних.

Учитывая, что лежал на полу, это было, конечно, прекрасной бравадой. Да вся его жизнь — прекрасная бравада, если вдуматься. Очень мальчиковая жизнь.

Та чуть нахмурилась:

— Что? А… Дебил. Liebe не пытают еду. Это делают люди. Людям нравится мучать себе подобных. Унизительно быть людьми. Liebe убивают чисто, хотя могут делать это мучительно. И сперва мы убьем твоих баб у тебя на глазах…

— Они не мои бабы, их-то за что…

— Ктыри не моногамны, для них не имеют значения возраст и родственные связи, какой смысл сейчас запираться? Твои — не твои… Вас видели. Ты со своей девкой спал в одной постели. Все они твои… А потом казним тебя.

— Каким образом? — надо тянуть время.

— Так, как казнят взятых сестер. Взятых по твоей вине, тварь.

— И что с ними делают?

— Им не дают еды. То же станет и с тобой, — она обаятельно улыбнулась.

— Смерть от голода — довольно долгое дело, за это время меня успеют найти.

— Не успеют. Не той еды. И это куда мучительней, чем ты можешь себе представить.

Вот оно что.

Какой там Канзас, Канзас был бы за счастье. Ему наконец прилетело за то, что он хорошо отработал. Ну что ж, за всё надо платить. Энтомологи следили за хищнецами, но и хищнецы пасли энтомологов и лояльных — таких, навроде Грушецкого. Заходя на поле, он знал, что может погибнуть, но после смерти Элы приговорил себя. И пять лет пытался подставиться, и ни разу не удалось — выжил. И вот получил, как раз когда передумал умирать. Вот она, великая ирония Господа, склонившегося над нами с сачком в руке.

Джудит деловито прибирала и без того немногочисленное тряпье, разбросанное в номере, иногда переступая через тело, иногда не заморачиваясь. Когда вставала там, где в мышцы возвращалась чувствительность — и боль — Гонза внятно произносил несколько слов на родном языке. На польский он переходил всегда, если речь шла от сердца.

— Увы, времени нет, — сказала, запнувшись о него в очередной раз, — отыметь тебя, прежде чем съесть. Так-то ты еще местами ничего… упругий. Красавчик!

Риальто

Второй раз пришел в себя еще тяжелей. Курва добавила яда, не иначе. Руки были скованы наручниками на спиной, лежал мордой в ковер, попытался перевернуться, но справился только повернуть в бок голову. Несмотря на приспущенные шторы и сумрак, плеснуло в глаза золотой лепниной со стен, затянутых багровой обивкой — было больно. Он бы с удовольствием не узнал эстетскую роскошь «Сан-Кассиано», но обмануться не получалось. Еще больней стало от тихого, сдавленного всхлипа на расстоянии полутора метров от него. Через пару минут привык смотреть, несмотря на ощущение песка, насыпавшегося за веки. Анеля была точно так же упакована, как и он, сгружена на кровать. Цела, не избита, очень испугана — все это глаз репортера фиксировал сам собой, рефлексы не подвели. Шевелиться не получалось вообще, но говорить оказалось проще, чем в первый раз. Или у него видовая толерантость к яду? Или яд в нем по сродственности сгорает быстрей?

— Анель, почему ты пустила в номер посторонних?

— Они сказали, тебе плохо…

Ну, уж точно не хорошо.

— И я позвонила бабушке…

Она плакала, его девочка плакала! Бабушке. Понятно. Мать даже не задумается, что здесь нечисто, рванется к нему сразу же. Матери нет разницы, что ее сын — хитиновая хтоническая тварь.

— Нас убьют?

— Не думаю, — еще как думал. — Пока не знаю, что им нужно. Очень возможно, им нужен один я.

— Нет. Они что-то искали, какую-то… бронзовку? Перерыли все твои вещи.

— Это недолго — перерыть один рюкзак. Нашли?

Его догнало облегчением. Может, и пронесет. Может, он один и пострадает.

Бронзовка? Им нужно кольцо старой Малгожаты, но он его потерял. С него нечего взять, кроме него самого, а женщин могут и отпустить. Но следующие слова Аниелы вернули Грушецкого в омерзительную реальность:

— Нет. Папа… прости, я взяла одну вещь у тебя… она… ну… вывалилась у тебя из кармана на кресло. Утром.

— Какое еще кресло?!

— Вот то, у стены.

То, в котором ему явилась Эла. Элы больше нет.

— Ты зашел когда, бросил куртку, я потом тут сидела и увидела. Я подумала, ты, может, в подарок купил, ты… я не успела тебе сказать!

— Анеля, детка. Пообещай мне, что… когда всё кончится, ты еще раз возьмешь эту вещь и зашвырнешь подальше в лагуну у врат Лидо. Это нужно сделать. Это не успела сделать ее хозяйка. Ни в коем случае не оставляй себе. Обещаешь?

— Пап, я…

— И передай маме, что я люблю вас обеих.

— Пап, ты…

— Все будет в порядке. Я сам скажу. Это на случай, если вдруг забуду.

Ему даже удалось улыбнуться.

— Верь мне. До последнего верь мне, Анель, что бы ни случилось…

За стеной раздался легкий вскрик — голос матери.

Мухоловка захлопнулась, возмездие приближалось.

Точка невозврата прошла.

Он не доложился сегодня Строцци благодаря затянувшемуся свиданию с liebe. Полчаса, нужны всего-то полчаса от пропущенного времени созвона — и явится Луиджи с ребятами. Но времени, времени не было.

У Джудит его не было тоже. Подошла, пнула в бок. Цепочка на щиколотке, курва мач, с этим эротическим кинком он точно распрощался надолго.

— А почему ты не хочешь попробовать, а? Давай, покажи, на что способен. Ты ведь уже убивал, и тут справишься. Эти даже не будут дергаться, доверятся тебе…

— Я никого не убивал.

— Говорить можешь что угодно. Ведь все равно это будет вранье. Напомнить? Пять лет назад, в Праге. Сперва самка человека, затем, для разнообразия, самка твоего вида. И еще ты ее обокрал.

Он видел ошеломленное, помертвевшее лицо Анельки. И не позволил себе взглянуть на мать, это доконало бы, сейчас нужно отключить эмоции.

— Это ложь.

— Это правда. Понятное дело, она тебе не по нутру. Но ничего, проглотишь. То, что тебе не было предъявлено обвинения, не значит, что ты невиновен.

— Я невиновен.

— Нет, — она погано улыбнулась. — Тебе не было предъявлено обвинения. Убил и сбежал. И стал шестеркой у кровососа Новака. Ну, с тем мы еще разберемся, дай срок… а за тобой предсмертный должок. Верни то, что не твое.

— Рад бы, детка. Да не могу. Выскользнуло позавчера из кармана, видимо, в аква альто. Придется вам перекопать лапками дно всей лагуны, парни… ничего личного!

Овод и пара слепней шагнули к нему, не сговариваясь.

— Джуд, ты или я? — спросил королеву овод. — Позволь?

— Не стоит, — та отстранила телохранителя, приближаясь к Грушецкому. — Я придумала. Сейчас он все сделает, мальчики. Сам. И уговаривать не придется. Надо только чуть-чуть ему подрочить. Подбодрить. В возрасте уже, иначе не справится.

Она подошла, наклонилась и легко не поцеловала, нет, прикусила нижнюю губу. Мотнул головой, сопротивляясь мерзкому прикосновению, но в глазах уже ядовито плыло. Рот заполнила липкая горькая слюна, сплюнул, не помогло.

Голос Джуд накренил реальность:

— А вот теперь отпустите ему руки… можно. Разойдись. Сейчас будет весело.

Щелчок наручников на запястьях.

Встал, шатаясь, и пространство поползло в стороны от него, как спадающее человеческое обличье. Кровь отливала от сердца, гемиолифма шумела в ушах все громче. Как отстоять себя у бездны? Никак. Надо довериться бездне.

— Вы на контроле-то подержите, не отпускайте, — распорядилась Джуд, не сводя с него цепкого взгляда.

Контролем было шесть стволов, с разных сторон направленных на него. Стоял и хладнокровно прикидывал: вырубить сперва братушек-слепней, овод далеко, и далеко Паоло, в один бросок не успеть, — а они наиболее опасны, не считая самой Джуд, конечно. Люди слабы, их можно потом. Стоял-то внешне еще человек, но внутри уже не было ничего человеческого. Слепни, не отводя стволов, сдвинулись — чуть бочком. Чуют, скоты. А он стоял, огромный, переливающийся платиной, дышал медленно, не шевелясь. И зрение фиксировало на триста шестьдесят вокруг каждое колебание среды, словно оказался внутри объектива «рыбий глаз».

Он посмотрел туда, где прежде была его дочь. Он видел только переливающийся розовым теплым светом комок привлекательной в пищу плоти. Мать светилась тускло-красным, усталым, увядшим. Она не привлекала. Ее можно было только убить, а молодую еще и съесть. Повел плечами с сухим треском, разминаясь, чувствуя на их месте надкрылья. Интересно, этот треск только у него в голове или они тоже слышат?

— Какой упрямый! — с отвращением произнесла Джуд. — Не хочет кушать. Давай, иди к мамочке.

И тело на автоматизме само пошло вперед.

И до багрового теплового пятна оставалось два шага, когда он снова ощутил резкую боль, от которой мгновенно закружилась голова. И запнулся о голос. Голос буквально проломил лобную кость изнутри, резкий, узкий, точный, словно стилет, голос заново уронил его на колени:

— Яничек, дарлинг, какого хрена ты тут творишь?! Совсем сдурел на старости лет?

Эла. Эла, благослови ее Бог. Внутри себя он не один.

Острота зрения возвращалась.

Такого лютого приступа ликования он не испытывал уже давно. Перевел дыхание, стараясь не обращать внимания на адову пульсацию боли в виске:

— Вот когда нужно, тебя не дозовешься.

— Тебе фиганули такую дозу токсина, странно, что ты живой вообще… Ну и баб ты себе выбираешь, Грушецкий! Эта вон даже не в твоем вкусе. Член, прости господи, корреспондент…

Он не знал, смеяться ему или плакать. Хорошо, ни на то, ни на другое времени просто не было, потому что на рывок его и падение смотрели и стерегущие тоже.