Hey, you’ve got to hide your love away…

John Lennon

Вот бывает, да, когда все вроде в порядке, а что-то, тем не менее, глубоко не то, и разгадка не дается в руки, хоть тресни? Так и здесь… Эла не смогла догадаться в юности, а потом просто сбежала. Могилу первого мужа госпожа Малгожата оставила в Праге, в Крумлов вернулась со вторым, дом унаследовала от своей бабки, и так далее, Эла жалела, что ей не хватило времени выпытать, пока бабушка была в силах говорить, а потом, когда время появилось, не стало бабушки. Причем, в какой-то момент Эла четко поняла, что теперь лучше не спрашивать, момент упущен, она уже не успеет. Как будто полуоткрытое до той поры окно затворилось.

Ее торкнуло где-то за полгода до. Словно сила какая-то толкнула в грудь позвонить госпоже Малгожате и звонить постоянно, раз в два-три дня, иногда ежедневно. Просто прозвучало в голове «это ненадолго», отчетливо и ясно. Смысла в тех разговорах было не особо, важно было слышать голос и знать, что еще жива. Оно и впрямь оказалось ненадолго, до декабря только. Они говорили в четверг, бабушка была обычной, ласковой, несгибаемо уверенной в завтра, и только под конец разговора интонация у нее пошла какая-то надтреснутая.

— Я приеду в субботу.

— Не приедешь ты.

— Бабушка, ну я говорю же!

— А если не приедешь?

— Я точно приеду!

Они распрощались, и Эла собиралась нажать «отбой», когда расслышала это бормотание — старуха, перестав держать вид, отупев от боли, видно, уронила трубку рядом с собой на постель, забыв отключить. И в ухо текло слабое, отдаленное бормотание:

— Больно, как больно-то, да сколько это еще продолжаться будет-то. Скорей бы. Родительница, за что караешь? И одна, и опять одна. И как дальше? Кому это все, кому? Криста не хочет. Агнешка не съест. Как же больно, больно, сколько еще…

— Бабушка!

— Криста не хочет. Агнешка не может. Может Эла. Нет Элы. Нет старшей. Только я. Опять одна. Всегда я одна… всегда.

— Бабушка!

Но та не отзывалась. Слабый лепет бессвязно продолжал течь без ответа в ухо Элы, становилось жутко до дрожи. Она явно слышала то, что слышать была не должна. И докричаться, чтобы проститься, не могла тоже. Эла трусливо повесила трубку, понимая, что делает то, чего делать никак не следовало. Как будто если она нажмет «отбой» сейчас, то больше никогда не услышит госпожи Малгожаты. У бабушки, пока она не показала это вот тщательно скрываемое, был удивительный голос, всегда полный света, никак не зависящий от возраста и терзающей ее хрони. У нее был голос любви.

Пятница госпожи Малгожаты дежурно прошла при врачах, Эла рвалась приехать раньше, мать отговаривала.

Наступила суббота, билеты на автобус были куплены заранее, звонок раздался наутро.

Сухим, похрустывающим от слез голосом мать сказала, что ночью бабушка умерла.

Светоч погас, дух рассеялся втуне.

В Капланке, невозмутимо графичной, словно вычерченной чернилами по очень тонкой белой бумаге, — и вдруг торгуют косметикой. Здесь надо зайти по лестнице к собору, в заднем дворике постоять у могильных плит воеводы и его дочери, поводить пальцем по вырезанным канавкам букв надгробия. Что останется от нее, Элы, когда она уйдет? Ничто, тлен. Если даже от этих во времени устояла такая малость, как память о смерти. Голые ветви деревьев на фоне неба у Капланки — как вена, как кровоток. Спуститься, и по Горни вверх, вперед. Хостел, ресторан, ресторан, местска книговна. Постоять у бывшей резиденции прелата, расчерченной кирпичиками желто-коричневого сграффито. Дальше пивница, ресторан, трдельница — надо взять с шоколадом и мороженым, неважно, что осень, день-то выдался теплый. И постоять снова, уже на мосту над Влтавой, роняя капли все-таки растаявшего мороженого в холодную воду. Единственное, что люто бесит, так это заливистый хохоток толкающихся туристочек. Они думают, это ужасно весело: похвастаться всем, как их обжимают гормонально напряженные юнцы. Отсюда открывался божественный вид на Крумлов, на лоскутное замшевое одеяло черепичных крыш, видное с высоты птичьего полета. Постояла, переполняясь все более гнетущим раздражением на визги девиц, свернула с Горни на Паркан, оттуда на Длугу к бывшему городскому Арсеналу.

— Тебе как обычно?

— Мне двойное «как обычно», пожалуйста.

С Вацлавом они знакомы с каких-то дошкольных времен. Ноги с непривычки устали, она и села, как и собиралась, пить кофе и пялиться на мост, на розовую громаду Замковой башни. Замок был закрыт, двор был закрыт, медведи спали во рву — или куда там на зиму укладывают медведей на уютный сон. Эла сидела, не шевелясь, не оглядываясь. Мир вокруг нее был наполнен паникой увядания, и каждая деталь напоминала о смерти.

Голая древесная ветвь, протянувшаяся над рекой. Птицы, пронзающие облака. Ветер, сносящий на двойную лучину Влтавы ранние сумерки. Осень — время застывания, замирания, первого льда, вот он, уже у берега, несмотря на то, что посередке гудит вода. За осенью неизбежно приходит зима, но до поры — до времени тебе кажется, что оно не навсегда, что теперь можно уснуть до тепла. И ты уходишь зимой, не в силах проснуться под землею, а весна однажды так и не наступает. Тебе несут цветы, но будущие цветы уже восходят сквозь тело твое, не причиняя боли. Ты сама теперь эти цветы, прощай.

Смерть является до того, как ты ее призываешь — в косвенном намеке или ударе сердечном — и тогда приходится признать, что ты здесь вот такая же глупая туристочка, хохочущая на смотровой площадке, не знающая, когда сомкнутся створы.

Двадцать были как бы в другой жизни, в которой все живы и молоды, даже бабушка. Тридцать Эла не заметила. Сорок казались отметкой в календаре, не более того. Женщины их рода, особенно старшие женщины, тлену поддавались плохо, нехотя. Какое-то время она еще по инерции ощущала себе пронзительно бессмертной. Все началось после сорока двух с первыми признаками увядания. Она и так продержалась долго, спасибо бабушке Малгожате за хорошую наследственность. Провисли углы рта, поплыл овал лица и грудь взяла привычку прилипать к торсу, истончились волосы. Живот, раз набравшись, не торопился уходить. Подруги привычно твердили: ты прекрасно выглядишь. Ну на их фоне, высосанных материнством, уж конечно! Но для себя, про себя она знала правду — в том, что ушло и прежде неяркое желание жить. Одеваться в красивое. Пользоваться духами. Смотреть на себя в зеркало. Морщины марионетки, носогубные складки. Внезапно ты понимаешь, что лицо уже не твое. Кто ты, отразившаяся там? Я не знаю тебя, исчезни. Еще больней и смешней моложавость короткой стрижки выглядела на остове потекшего складками лица. Прекрасно выгляжу, не вопрос.

Ботокс она не колола, ботокс никак не отменит претерпеваемых метаморфоз, разве что замаскирует страх. А пласты страха скрывают раны, одну на другой. Страх таит смерть, вызревающую в тебе подобно младенцу. От боязни посмотреть собственному черепу в глазницы не спасает никакой ботокс, давайте будем честны. Кутна Гора, Костница, даже не уговаривайте. То, что в подростковости вызывало дерзкое любопытство, теперь просто вид твоей будущности. Скучной, мерзкой, но непременной. И ты тоже умрешь. А казалось-то — времени хватит буквально на все!

Она определенно была удовлетворена своей жизнью, но определенно не была счастлива. Если бы заботиться не только о себе, было бы оно по-другому? Через чужую юность и молодость хотя бы слегка коснуться своей? Или это тоже иллюзия? Или там просто одуреваешь, как Агнешка, от рутины, и нужна какая-то сладкая сказка, чтоб не признаваться, что живешь жизнь питательного субстрата? Ладно хоть питательного, а вот она неплодна. По возрасту у нее мог бы быть взрослый сын. Или… дочь. Тот ребенок мог быть дочерью, да, в общем, и был им, она уверена. Каждой своей потере надо присвоить имя — она-то знала это лучше других — чтобы оплакать и похоронить, чтобы было, что написать на кресте. Но она до сих пор не могла воздвигнуть крест. Слишком болело. Конечно, еще есть пара лет, чтоб выносить и родить, но совершенно бессмысленно вынашивать и рожать от спермодонора, дети должны рождаться от любви, в которую возможно поверить хотя бы на полчаса. Она не нашла за десять лет мужчины, от которого хотела бы родить, а тот, прежний, не дался в руки. Лучше не вспоминать.

Потому Эла сидела и вспоминала, как, натянув на распухшие ноги нитяные чулки, госпожа Малгожата сползала по лесенке вниз, куда пан Карел непременно выставлял ей стул, и молча сидела на солнце, как изваяние. Женщина в девяносто есть злокачественный нарост на себе самой, и она ждала… чего она ждала, как понять? Потом она выходить перестала. Потом стала сердиться, если он выставлял стул. Это случилось в последние дни осени, как если бы силы покидали ее, летнее дитя, зависимое от солнца. Вот тут-то пани Криста и поняла, что мать пора вывозить из Крумлова навсегда, — когда солнце перестало питать старуху.

Старость страшная штука, она высвобождает живущую в тебе смерть. Когда плоть осыпается, пробуждается дух. Больше ничего впереди, только холод умирания. В какой момент понимаешь это? Когда это поняла госпожа Малгожата? И что она с этим делала?

— Двойное «как обычно», Бета. Ты надолго на этот раз?

— А что? Хочешь пригласить меня… в замковые сады, нюхать розы?

— Розы-то облетели. Я бы с нашим удовольствием, — ухмыльнулся он, — да Иванка сковородой прижарит. Пока кормящая — ужас как ревнует… сады мимо, а за утопенцами и коленом ходи только ко мне!

Она смотрела поверх бокала на рыжего борова, сантиметровая борода на огрубелых щеках, и видела спрятавшегося в глубине туши пухлого улыбчивого мальчишку. Наверное, и у нее так — за отеком, за сползшим овалом лица, жабьим ртом прячется что-то подобное. И как оттуда достать? С каждым годом крохотное живое тельце истощается, глубже тонет во тьме. Ребенок растворяется в дряхлом взрослом, а после исчезнет совсем, ребенок умрет.

Двойное «как обычно» — и темное. Хотела ведь венский кофе, но тут уж ничего не поделаешь. А вепрево колено у него и впрямь лучшее в Крумлове.

Наутро на деревянном полу она собрала осколки амальгамы. Это было нечестно — она еще не съехала, а дом начинал мстить за предательство, за измену. Рама осталась целой, но на стене за нею, на прежнем месте портала, зияло черное пятно отмокшей штукатурки и бумаги в мелкий цветочек. Наутро явление госпожи Малгожаты объяснилось всего лишь сном, даром, что была такой плотской — потянись и обнимешь. Куда ночь, туда и сон, как сама же бабка учила маленькую Элу. Взяла полотенце промокнуть обои, глянуть на масштаб разрушений — и бумага в цветочек под ее руками так и сползла пластом. И некоторое время Эла, задумчиво стоя на стуле, наблюдала за отсыревшей штукатуркой натуральное дупло в стене, серое, как прошлогоднее осиное гнездо. Там, за лоскутами бумаги и кусками побелки, что-то лежало. В общем, надо было позвать кого, хоть плотника, чтоб заделали дыру в стене, но со всей глупостью протянула руку, взяла.

Обычная жестяная коробка из-под итальянских amoretti di saronno, Малгожата любила такие печеньица. И в этой держала какую-то старушечью драгоценную мелочь, бархатный мешочек, ручка, наперсток, на разрозненных листочках… что? Это не было похоже на дневник. Ни единой даты, но разным почерком, на разных клочках бумаги, верхний лист написан твердо, узнаваемо, эти ее остренькие кончики «и» и «т», проваливающееся со строки «м». Нижние листы уже с поплывшими буквами. В черном бархатном мешочке ощущалась какая-то вещица, шуршала и елозила, требуя свободы. Еще прежде чем она выкатилась на ладонь, Эла знала, что это бабушкин перстень в виде эмалевого жука с телом из крупного молдавита. И правда, она последний раз видела его… давно видела. Мать перерыла все в Брно и тут, утверждая со слезами на глазах, что госпожа Малгожата завещала положить кольцо в гроб. Горе ее, впрочем, выглядело вполне искренним.

Стало быть, не завещала, раз припрятала тут. Тяжелое вулканическое стекло, шершавость жучиной спинки, извращенная непрактичность арт-деко.

Нежданный, нежданный подарок.

Опустила кольцо в мешочек, мешочек в карман, начала читать, усевшись поближе к окну.

Всего за один день выдалось уже как-то слишком много, хотелось разбавить. Раньше Эла пошла бы пить венский кофе с захером к «Писарю Яну», но сейчас порылась в багажнике, проверила спортивную сумку и направилась в Будеевице, в качалку. Йиржи, как она прозвала джип, покорно вынес на шоссе. Йиржи, по имени того бывшего, с кем выбирала когда-то. Хороший был человек, и любовник годный, разошлись, потому что родить Эла не могла, а он хотел детей. И скатертью дорога.

Дорога и текла скатерочкой без вышивки, нигде не запнешься.

Красавчик, скучавший на входе в фитнес, проводил ее взглядом. Платный тренер, любимец постоянных клиенток, умеющий ласково влезть в душу, добиться правильного сокращения ягодичной. Ну да, ну да, если ты в полдень в субботу в тренажерке, то тебе с кем трахаться. Правда, конечно, что и говорить, но его-то какое дело? Зеркало в раздевалке анфас показывало дряблость и провисание плечевого мяса, но весы оскорбили меньшей цифрой, чем раньше, несмотря на шкубанки. Велотренажер и орбитрек, то, что нужно. Прямо физически ощущаешь, как адреналин урабатывается, уходит из тела. Саунд-трек из «Братьев Блюз» отлично маскировал сторонние шумы. Красавчик-тренер заглянул в кардиозону, продефидировал меж тренажеров и обратно, продемонстрировав развитую ягодичную. Вот прямо такую бы и на гуляш.

На тело Эла просто так не западала, и это печалило. Она восхищалась, но потрогать не хотелось. Она любовалась движением, пластикой, тонусом мышц, пресловутыми кубиками пресса, объемом бицепса. Но белье от этого не промокало. Чтобы мясо стало мужчиной, нужно добавить нечто одухотворяющее — блеск в его глазах, свидетельствующий о наличии хоть какой-то души. Надо добавить желание. У нее в жизни была любовь и было желание, а теперь, в сорок пять, не осталось ни того, ни другого. Самый сок, что и любовь, и желание не были взаимны. Когда тебе двадцать, а мир тебя не берет, ты можешь отложить печаль на потом. К пятидесяти, мнится тебе, найдется человек, которому придешься по душе. А когда тебе в самом деле к пятидесяти, уже понимаешь, что это диагноз. Нет той души, которой ты была бы сродни, нет и желания, которое горело и сгорало бы только к тебе одной. Ты такая же, как все — внешне — но с глубоким изъяном кромешного одиночества внутри. Наверное, они все это чувствуют. Им нужно попроще.

Эла любила в качалке размен адреналина на эндорфин. Любила вспомнить, какие есть мышцы в теле, и какие из них еще не настолько старые и дряблые, как казалось. Любила, когда уходила боль и скованность грудного и шейного. Любила ощутить, что — может: взять этот маленький вес, поднять себя из того положения десять раз. Крохотные ожесточенные победы над тленом разрушения. А еще она любила усталость тела и то, как качалка заменяла в этом плане постель. Не нравились здесь ей только женщины. Мужчины создавали иллюзию участия в групповом сексе, особо если глаза закрыть — вот это дыхание их хриплое, срывающееся, ритмичное, вздохи, стоны, размеренные движения потных полуголых тел, и ты такая — да, да, да, пожалуйста, дарлинг, не изменяй мне со штангой. А женщины отчетливо бесили — не столько упругость форм, сколько явное выставление товара на продажу. Женщины были из тех, кто нес сюда свою праздность, телесную сытость, ленивую заезженность в постели. Большинство этих женщин было существенно проще нее в интеллектуальном плане — и у них были мужчины.

Как же осточертело-то разбиваться об это «с тобой мы поговорим об умном, а трахать я пойду кого попроще!». Эла умела быть другом, любовницей, матерью, психотерапевтом мужчине, но это ни разу не обеспечивало взаимности. Возможно потому, что ради призрака любви она готова была простить и то, что ее не любили. Возможно потому, что ей всегда было важно, что любит именно она — и возвышала она до своей любви существ, совершенно к ней непригодных и не стремящихся…

Так, стоп, сойди-ка с Голгофы и с орбитрека. Уникальная вещь крайне редко находит ценителя. Вот как тот же Шиле, в пятидесятые прошлого века продаваемый за бесценок. Ценителей на всех не хватает, и любой нормальный потребитель женского тела предпочтет простоту изломанности линий. А ты перевязала свои узлы, но переломы срослись неверно. Все, что тебе остается, как женщине, уже не имеет никакого отношения к мужчинам в постели, да и как друзья женщины гораздо надежней. И то, как она ненавидела молодых упругих дев — удивившись теперешней остроте этого чувства сама — не имело сейчас никакого отношения к соперничеству. Она ненавидела их за то время, которым они потенциально обладают, в котором действительно обладают ими. Она ненавидела их за собственную целомудренную юность. Она ненавидела их за фору, за молодость, за то, что они будут жить и оставаться молодыми после нее. Зачем им молодость? Она распорядятся ею бездарно, иное дело она, уже знающая цену утратам. О, если бы можно было извлечь из них избыточную жизнь, упиться ею, впитать, окрепнуть самой, пережить непережитое… она бы воспользовалась любым шансом утолить жажду и урвать у жизни желанное, прежде чем наступит зима. Если бы можно было делать это, не марая рук, не касаясь, да разве же бы она устояла? Ни в малой степени.

На коврике меж упражнениями на пресс можно и кончить, если вы не знали, еще один отличный побочный эффект от фитнесса.

Смазливый тренер снова проводил ее взглядом, когда она вышла счастливо упаханная, местами влажная после душа. Пожалуй, надо с ним познакомиться поближе при случае. Между «хорошо выглядишь» и «все еще хорошо выглядишь» есть очень болезненная, четко осознаваемая любой женщиной граница, и проходит она после сорока по самому болезненному, нежному месту — по ощущению себя жадной до жизни, желанной, бессмертной в этом желании и невостребованной.

Среди полной пользы у фитнеса имелся только один негативный побочный эффект — ровно как и после секса, жрать хотелось как не в себя. Ну, и пошла к рыжему Вацлаву за отнюдь недиетичными утопенцами и темным «как обычно». «У Вацлава», с видом на островок и старый Арсенал, к четырем часам было шумно, и собралось пол-Крумлова. Но хуже всего было то, что в дополнение к уже имевшимся сюда сгрузили еще одну туристическую группу с автобуса. Вот они сейчас заполонят собой весь старый город, вынесут стекла в домах девичьими визгами и юношеским гоготом, пропитают запахами дешевого дезодоранта и гормонально-агрессивного пота… а потом утрамбуются за большой жратвой, храни их боги автострады от того, чтоб укачиваться и тошниться кровяной колбасой аж до самой Праги. И Эла, брезгливо щурясь на публику, пожелала им этого от души. Больше всего ей сейчас хотелось покоя, тишины и благолепия — ну, кроме-то мяса с темным. Зажим плечевого пояса и шейного отдела она в тренажерке сняла, но раздражение и злость, как ни странно, только нарастали с размятыми мышцами, душем, дорогой обратно. Женщины в раздевалке были элементарно противны в своей здоровой телесности, здешние туристы так и вовсе вызывали злость. Пока пробиралась подальше от токующих групп приезжих (девичник у них, что ли? или мальчишник? что такие возбужденные-то?), краем глаза поймала знакомое ломкое шевеление на террасе. За столиком сидел припадочный антиквар Йозеф, тянул светлое, кивнул ей издалека, приподнял бокал, осклабился.

Эла отвернулась и плюхнулась на ближайшее сидение. Эта встреча никак не поднимала настроения, потому что напомнила то, от чего она сбежала в спортзал.

Она была очень зла.

И испытывала ужасающий голод.

Резкий звук голосов, женского хохота впивался в мозг, словно египетский крючок мумификатора, раздавался над самым ухом — бойкая студенческая парочка обменивалась шлепками по заду буквально у нее над головой. Эла обернулась и с минуту пристально разглядывала девицу, точно, это та же, что вызывающе вела себя у Лазебницких ворот. Поглядите-ка на меня, у меня есть целый один собственный парень для секса, радость-то какая! Сколько лет идиотке? Не больше двадцати, а ведет себя на все двенадцать. А что за безвкусица надета на ней! Голова наполовину выкрашена в розовый! Речь пошлей не придумаешь, а словарный запас… лучше бы просто ржала, чем говорить, хотя смех ее вгрызался в мозг уже пилой для трепанации. Некоторые люди должны быть уничтожаемы, непременно, в интересах общества и своих собственных, именно ввиду неискоренимой, генетической пошлости. И им — впустую! — дарована такая ценность, как юность, как энергия… В глазах потемнело. И что-то очень голодное поднялось комком к горлу — тошнотой, желающей поглотить. Девица, водрузившая не по молодости оплывший зад на перила террасы, дурачилась, качала ногами и вдруг нелепо взмахнула руками в тщетной попытке удержать равновесие.

Ну и отлично бы было, если б она сломала шею, выпав на берег Влтавы спиной вперед, на камни, да только тренированное тело сработало само: Эла ухватила ее за руку.

Схватила и с ненавистью дернула на себя, на террасу, обратно, удерживая от падения.

Наверное, она очень плотно сжала запястье, потому что под пальцами ее что-то словно бы проскочило, пискнувшее, как пробежавший мышонок. А следом за тем мгновением девица хватанула воздух ртом, но ей его не хватило. И вдруг стала оседать, оседать, оседать… В кончиках пальцев Эла еще чувствовала сладкое тепло ее кожи. Парень, поймавший дуру в объятия, посерел лицом, заорал. Дальше, как в замедленной съемке, девица рухнула на ближайший стол, рассыпая стаканы и чашки, сметая на пол тарелки, оттуда сползла на стул, замерла. Отовсюду к ней кинулись люди свои и чужие. Звали врача. Куда-то звонили. И только Эла, пять лет проработавшая в Брно консультантом криминальной полиции, знала, что звать кого бы то ни было бесполезно — восковая желтизна мертвой разлилась по лицу розоволосого трупа.

С минуту она тупо смотрела на тело, сидя на стуле рядом. Ага, а ведь считала, что ей много всего за этот день. Хотелось разбавить. Разбавила, называется. Можно вернуть меня обратно в тот момент, когда я думала, что мне уже много? Мне там было достаточно.

— Что, пани, убедились? — спросил Йозеф вполголоса, проскользнув мимо нее к выходу. — Я же говорил…

Она дернулась, подняла глаза, но тот уже ушел. Это уж слишком — и труп, и психопат разом.

Есть расхотелось.

Коронер записал телефоны присутствующих, допросил свидетелей подробно.

Вернувшись домой затемно, она полезла в тайник, бывший теперь на месте сорвавшегося зеркала. На рисунках Шиле в лице незнакомой рыжей женщины, открытой, как грубо разломленный плод инжира, явно проступали ее собственные черты. На этот раз в череде прыгающих, сползающих к концу строки вниз букв, написанных старой рукой Малгожаты, ей на глаза попало: даже неопытная старшая делает это легко, обученная же соразмеряет силу и съеденный ребенок не пойдет впрок, если он выращен без любви. Последним в коробке действительно лежал рецепт ореховых рогаликов с ванилью.

Госпожа Малгожата откармливала, прежде чем съесть.

Познакомились в Крконошах. Две студенческие компании задирали друг друга вполне беззлобно, пока градус не перевел дело в польский гонор против чешского пива. И разрулил все именно Ян, который и в двадцать пять был очень ловкий, бархатный котик, продумчивый и корректный. Его усилиями обе компании объединились в одну, и дальше сидели, пили, пели в горах вместе, пока тремя днями позже не расстались в полном довольстве собой. У Яна в рюкзаке для треккинга лежали «Имя Розы» и Мелвилл, он чередовал вечерами, и Мелвилла Эла подрезала на заглянуть. Янова девица смотрела недобро, но Элу это мало интересовало, они с читающим котиком уже слились в ментальном экстазе. Тем более, как выяснилось, «Янова девица» титулом было тленным и весьма скоро преходящим. Эту она и вовсе не запомнила, как зовут, не успела, так быстро он от нее избавился.

Графомания и любовь к старой музыке — на этом они сошлись. Кисея человеческих отношений ткется из странного. Графомания давно закончилась, творение человеческих жизней в контакте с ними оказалось намного более сильным наркотиком. Неописуемое чувство, когда человек приходит и говорит: спасибо, мне полегчало. Сперва Эла уперлась в естествознание, но срезалась на нелюбви к энтомологии и взялась за вторую специальность. Вот только знание себя по физике и себя же по лирике помогало ей мало. В период знакомства с Яном и тесной дружбы она как раз пилила по кусочкам магистратуру по психологии. Он с любопытством наблюдал за процессом и предоставлял себя, своих дружков и женщин для опросов и наблюдений. Только однажды сказал:

— Меня удивляет, что ты, такая живая, такая горячая… и только пишешь.

— А что мне нужно было бы еще делать? Скакать по членам?

— Ну не знаю, почему сразу скакать? — улыбка поползла по его лицу. — Хотя картина представляется заманчивая….

Да, тогда она писала что-то беспомощное. Теперь если и писала, то потом жгла. Ненависть нужно прожить, интуитивное письмо, все дела. Но не получалось. Еще одна техника, в которой у нее не получалось выжечь из себя Яна.

Фото Чахтицкого града взяты из интернета

На Чахтице пришли в середине второго дня.

Седые камни, сгрудившиеся на вершине, самодовольно взирали на приближающуюся чету. Какой уж тут замок? Самый что ни на есть огромный Чахтицкий град. Было очень странно оказаться здесь, и ощутить связь, и удивиться, почему никогда не приходило в голову приехать сюда, а только теперь, с Яном.

Гора была обитаема уже в палеолите, а в тринадцатом веке (счастливое число здешних мест) строительство началось с тяжелой руки Бэлы Арпада. Второму основателю Венгрии после отката монголов обратно к стойбищам нужен был оплот, огневая точка, база — и Казимир Гунт-Познан вершил по воле короля. Сперва венгров отсюда вынес Пржемысл Оттокар, затем гора перешла в руки шляхтича Сцибора Остоя, а уж после подтянулись и надменные Надашди со своим «Если Бог за нас, кто против нас?». Вот уж действительно, кто, казалось бы, а судьба все-таки подшельмовала. Настоящий город, возрастающий из цельного монолита скалы, с готической капеллой, с муравейником жилых покоев, подсобных помещений и мастерских — увидеть бы такое во дни его славы, когда король Максимилиан даровал Чахтице хваткой вдове Урсуле. Эла в руинах замка ощущала себя вполне комфортно, тем паче, что кровавое капище было совсем не здесь, сюда Чахтицкую пани привезли умирать, всем ведь так было проще. «Руки у меня холодные, пан», уснула и не проснулась. Воротный свод развален почти вчистую, остатки укреплены. Вместо собственно створов — тоннель в толще стены. Заложенные слепые окна — интересно, ее окна? Толщина наружной стены поистине циклопическая, чудовищная, как и вся местная история, собственно. Из двух надвратных башен сохранилась только одна, хотя с чего Эла взяла, что тут нужно две? С того ли, что сейчас увидела призрачную вторую внутренним взором? Жутковато. Потрясла головой. Хотела духов на камнях — получай, нечего кривиться. Но тут Ян взял за руку, и мгновенную подступившую к горлу тошноту смыло исходящей от него телесной волной. Ткнулась лбом в плечо боевому товарищу.

— Ты что? — смотрел пристально. — Голова кружится?

— Мне странно здесь.

— Это нормально. Мы же странствуем.

Он-то, весельчак, озирался с любопытством. Бросили рюкзаки в ближайшем отнорке, облазили все закоулки, все более проникаясь весом монолита истории. Могучее же место заключения для слабой женщины. И почти никого любопытствующих в руинах ввиду холодного апреля. Место захоронения неизвестно, да Эла и не была уверена, что желала бы видеть его. К тому же, Ян отвлекал от единения с корнями — разговорчиками своими не к месту и тем, как сильно от него фонило мужским, било по всем обостренно пробудившимся ощущениям. Забрались на самый верх старой башни, воздетым дьяволовым копытом возвышающейся над окрестностями, над Вишнове, над деревней, и такой простор был вокруг, чтоб тут бы только и ощущать вечность воплощенной друг в друге, и целоваться. То есть, она так думала, а прильнуть опять не решилась, он сам притянул, вроде как согреть на ветру. От ветра и впрямь перехватывало дыхание, или все-таки из-за чего-то иного? Обжиматься в руинах замка — done. И было это, прямо скажем, несколько неожиданно. И был короткий поцелуй — касанием по виску — как будто случайность. Такие вот у Яна причуды дружбы.

Есть моменты жизни настолько невыразимо прекрасные, что их бы и завершить поцелуем, чтобы запечатлеть, ничего личного.

Спустились с Карпат и поймали попутку к границе и в Брно.

В Брно им постелили отдельно, ибо Ян не был представлен семье как молодой человек тридцатипятилетней дочери. Не возразил и никак не откомментировал, даже несмотря на то, что пани Криста очевидно преисполнилась надеждой сосватать наконец дочь за приличного человека — и Ян был единственным из знакомцев Элы, кому она кричала вслед: «Приезжай еще!». В Брно Ян троллил Элу костехранилищем — не пошли — и потащил на поле Аустерлица, как истинный фанат Буонапарте, и уговорились вернуться сюда в декабре посмотреть реконструкцию. Уговорились. С Яном. Да, сейчас трижды смешно вспоминать об этом. А оттуда уже сорвались в Крумлов, по которому Эла скучала, а Ян там и не был. Крумлов лежал вдоль реки как городок из пряничных домиков под глазурью, и кружило голову невероятное ощущение, что Эла вдруг выиграла в лотерею — и рядом мужчина, который ее понимает и принимает такой, как есть. Бабушке оставалось два года до смерти, она была еще и в силах, и в уме. Жесткие линии солнечного света на деревянном полу, запах воды от Влтавы, влетающий в распахнутое окно, сервиз с луковками на квадратном столе, на колом стоящей от крахмала скатерти с кружевными вамберкскими бортами. Неизменные баварские лепешки и Ян, изысканно благодарящий за гостеприимство. Когда они остались с хозяйкой вдвоем, в разом повисшей без Яновых баек тишине, на руке госпожи Малгожаты тотчас взблеснул крыльями неведомый зеленый жук со спинкой из молдавита.

— Хочешь? — спросила бабушка, протягивая к ней руку, и совершенно непонятно, что имела в виду — мужчину или перстень?

Эла поняла про кольцо, покачала головой. Ей было неловко — она знала, что мать не одобрит, да и ей казалось, права на все «драгоценности» госпожи Малгожаты принадлежат априори пани Кристе. Бабушка перевела долгий ироничный взор на дверь, в которую только что Ян вышел перекурить:

— Я бы с ним не стала. Он дикий.

— Не знаю, мне нормально.

— Он мне не нравится.

— Почему?

— Тебе рано. Хоть твой красивый мальчик и из нашей породы.

— Да у него нет ни чехов, ни евреев, ни венгров. Он чистый поляк.

— Чистый-речистый. Это неважно. В нем наша кровь.

И теперь Эла знала, о чем она говорила. Ян, как чистое желание, разрушал собой все, к чему бы ни прикасался.

Карловы Вары

Карловы Вары — город богатых русских и пенсионеров. У каждого психолога должен быть специалист для личной терапии, и личный специалист Элы обитал тут. Карловы — не место для жизни, но Магда вышла замуж, и второй раз родила, и теперь тут пасла годовалого Матиаша. Договорились встретиться в Сметановых садах, и гулять оттуда вдоль Теплы, по Лазенской, а там куда упрешься.

Магда с коляской уже ждала у «Старбакса» — высокая, худая, вся состоящая из линий и углов, горизонталь в ней была разве что оправа очков, да и та горизонталь скептически накрененная. Магда моложе — ей скоро сорок — и Магда очень стильная. Вот и сейчас — пальто цвета пантон-маджента, ярко-синий, аж глаза слепит, палантин на шее, короткая взъерошенная стрижка, а еще этот дикий эльф улыбается ей навстречу. Зубы у Магды очень белые, если не знать, что они вставные, свои-то первый муж выбил ей, ударив головой о кромку стола. И уйти так, чтоб он не покалечил их общего мальчика, ей удалось далеко не сразу.

Что-то остановило Элу от того, чтоб обнять — наверное, ребенок на руках. Ребенок напрягал, хотя эту свою травму она проработала, как считала, а вот поди ж ты. Или теперь, после вывалившейся из стены бабушкиной коробки со скелетами фантазмов, запечатленными в слове, и дальше на нее начнет сыпаться разное — из прошлого? Она и сама не знала, зачем взяла с собой записи и кольцо. Листочки — в машине в преградке, кольцо — в мешочке в кармане.

Пока от Альжбетиных лазней дошли от отеля «Термал», возвышающегося инородной нашлепкой на том берегу, Эла почти все уже рассказала: о свидании с маменькой и сестрой, о возвращении в Крумлов, о том, как снова обострилась дилемма Яна, и о прикосновении к чужой смерти — тоже. И о собственной боли от разрушения и старения. Умолчала о кладбище в Вишнове, о бумажках старой Малгожаты, не хотелось до такой степени светить безумием родни. Магда слушала, задавала вопросы, Матиаш сперва глазел по сторонам, потом, хороший мальчик, уснул.

Гранаты Турнов, механически отмечала Эла проплывающие мимо них вывески, косметика на минеральной воде. Надо бы прикупить — никакого омолаживающего действия, просто приятные кремы. Пустой город Карловы Вары, глупый. А каким еще быть курорту? И очень раздражало в гуляющей публике странное свечение, очень тонкое, которое глаз улавливал по контуру некоторых прохожих, похожее на гало-эффект от источников света вечером, какой был у нее в первые месяцы после лазерной коррекции близорукости. Если так, то странно, что это неудобство вернулось прямо сейчас среди бела дня. За рулем такая штука мешает до травмоопасности. Очнулась на словах Магды:

— В итоге запрос у тебя какой?

— Запрос?

В Дворжаковых садах одуряюще цвели последние в этом году багровые розы. И пахли, пахли именно так, как Эла любила, чистейшим розовым маслом.

— Запрос, да.

— Запрос у меня в том, что я не знаю, что делать со смертью. И никогда не знала. Я боялась ее до одури. И мне казалось, что тогда, подростком, думать об этом нет смысла, да и приводило оно меня к какому-то животному ужасу. Мне казалось, что время есть. Что подумаю после сорока — ну, я же вырасту, буду умная, все пойму про себя и про людей. Так вот, Магда, мне сорок пять, а я ничегошеньки не понимаю — ни про себя, ни про людей. А если понимаю что-то по них или про себя, мне становится тошно. И вот когда я буквально рукой ощутила смерть — рядом с собой — это ничуть не менее страшно, чем тогда, в юности… Теперь-то точно, она есть, она существует.

— Она существует, да.

Такой яркий осенний день в Дворжаковых садах среди слоняющейся праздной публики, малыш, сопящий в коляске.

— Но ты же понимаешь, что она существует для всех? И существовала еще до того, как ты ее, фигурально выражаясь, потрогала? Просто в твоем ощущении, в ощущении кинестетика, коснуться значит признать данность, существование, плотность. А так-то в мире ничего не изменилось, Геркулесовы столпы не обрушились. Ты по-прежнему живешь, дышишь, способна получать удовольствие… Тебя шибануло осознанием, но это естественно, и постепенно пройдет. Концентрируйся на том, что реальность-то неизменна.

Флешбеком вернулось не действие, но ощущение из минувшего сна, очень острое, снова давшее болезненную тяжесть в паху. Удовольствие, да.

— А еще запрос в том, Магда, что я не могу его простить. Десять лет прошло, и не могу. Не понимаю, как вы живете, которые могут, и завидую вам. Мне это не для него нужно, мне это нужно для себя — чтобы похоронить всю эту историю. И сплясать на могиле.

— Спляши, кто ж тебе не дает. Найди его в своем сердце, где он там прячется… что именно на самом деле ты не можешь ему простить… соверши гекатомбу, сожги, пепел развей и празднуй. Понимаешь, какая штука — кроме тебя это не совершит никто.

— Я и есть никто. Я сейчас и ощущаю себя действительно никем. Вне семейных привязанностей. Вне любви. Вне жизни вообще. Для меня любовь равна праву на существование, и если ее нет — нет меня. А та самая безусловная любовь закопана восемь лет назад в Вишнове.

— Это тяжко. Но, когда мы вырастаем, приходится учиться признавать свою слабость, брать себя на ручки и любить.

— Да не могу я любить себя. Уважать могу, хвалить могу, признавать свои достоинства могу. Любоваться собой тоже могу, да. Мне с собой может быть вполне хорошо и приятно. Но любить? Любовь — это чувство, направленное на нечто внешнее.

— Знаешь, я иногда очень хочу, чтоб это внешнее проявилось наконец и огребло от тебя в рыло. Может быть, тебя попустило бы тогда. Как же с тобой трудно. Ты слишком умная.

— Знаю, мне это все мужики говорят. Потому что им со мной трудно.

— Ну, не всем же им. Вот Иржи…

— Иржи, да…

— Но иногда ты выбираешь дебилов.

— Ты точно психолог, Магда?

— Я точно психолог, а ты выбираешь дебилов, неспособных оценить твою умопомрачительную, сложную красоту, твою тонкость. Но сложность в том, что ты умная, и ты тоже точно психолог.

— Я ускользаю, да?

— Да. Блокируешь возможность работы с тобой. Твой панцирь вскрыть почти невозможно. Боишься казаться уязвимой.

— Боюсь, конечно.

— Поэтому и уворачиваешься, профессионально уходишь от вопроса. Поставь вопрос себе сама, если не доверяешь мне. А мне просто скажи ответ, без вопроса.

— Я тебе доверяю. Но на меня слишком много свалилось. А тут еще — опять он. Как я устала от него за эти десять лет…

— Тогда пробуем снова.

— Пробуем.

— Если ты не хочешь дать в рыло реально, попробуй просто представить. Что было бы, если вы все же встретились? Если бы он появился теперь, что бы ты ощутила?

— Если бы он и появился… пустоту. Кромешную пустоту, Магда. Такую отчаянную, что лучше бы не появлялся. И панику — что мне делать теперь с трупом, сгнившим под кроватью? Он теперь именно труп — чувства, которое к нему было.

— Возможно, надо поменять жилье, переставить кровать, помыть пол… дважды помыть пол. И трижды. Получить прощение у себя самой. Ты не виновата, что живая и любящая, а…

— А выбираю именно тех, кто неспособен к любви. Или — что еще больней — тех, кто любит не меня. И не дорожит мной.

— Да. Но это пройдет.

— Вместе с жизнью, Магда.

Миновали Садовую колоннаду, влажный пол в пятнах минеральной воды, воображение рисовало дам в турнюрах и с кружевными зонтами под теми сводами, тени тех дам, тех панов с подкрученными усами и в котелках, и эти кружечки с носиками для питья воды… Вышли на Лазенскую, и дальше, дальше, мимо гранатов, отелей и оплаток. В Варах больше и нет ничего, кроме колоннад, оплаток, отелей, гранатов, старушек. Вот две старухи стоят на ступенях Млинской: «Вы сколько уже живете? — Да второй месяц пошел. — А сколько будете? — Да еще месяц! — Ох, скукота какая, тяжкие грехи…». Старость ощущалась Элой теперь как будущность, как первая форма смерти сравнимо с живым, горячим телом, которому всю жизнь не хватало тепла. Миновали имперскую роскошь Мельничной, дошли до Рыночной колоннады, оттуда к Гейзерной, где Матиаш проснулся и с интересом глазел на взлетающие ввысь плевки Вжирдла. Немудрено, думала Эла, что люди изобрели драконов, их и изобретать-то не надо. Один вот просто сидит под мраморным полом. Послушали шипение горячего змия и дальше пошли.

— С тобой трудно работать, я ни у кого не встречала такого количества защит.

— Хитиновый панцирь логики?

— Да, он. Я же говорила, да?

— Да.

— Давай еще раз. Если бы он сейчас объявился, что бы ты почувствовала?

— Недоумение. И — уже ничего, наверное. Как человек он мне не нужен очень давно — это даже я понимаю, насколько не нужен. Как мужчина… да я уже не помню, честно говоря. Даже ненависть к нему у меня перегорела, потому что ну вот как будешь ненавидеть глухого за то, что он глухой от рождения, а ты считала, что он тебя слышит, когда вы разговаривали? Глупо как-то. У меня осталась другая ненависть, не к нему. Ненависть к жизни — на ее несправедливость. На то, что мне всегда не достается любви.

— Жизнь и не может быть справедлива. Она не про справедливость вообще.

— Уж я-то знаю, Магда. Это и бесит.

— А если бы он извинился?

— А если бы извинился, пошел бы лесом. Кроме того, он не извинится. У нас слишком разное понимание того, что было, и что случилось потом. И этот водораздел только расширяется временем.

— Вул?

— Вул — это когда не подумал. А тут и подумал, и сделал. Всё понимал, что делает, но думал, что прокатит, мол, чо такого? И вот с этим больней всего, видел же, с кем общается не первый год, вроде как ценил. Дружил. А обошелся как с девкой на одну ночь. Оттрахал, сама же, мол, хотела, и слился. И даже это простила бы… но зачем так честно-то выглядел? Зачем включал романтику?

— Не для тебя же включал, для себя. Потому что он сам себе публика. Магор?

— Ну, не магор, нет. Просто мужчина, просто…

Ненавижу. Не прощу. Что вот с этой ненавистью-то делать, так ярко затопившей ее — и мгновенно — в ярчайшем октябрьском дне, под старой Карловой башней, у очередной колоннады, собирающей под кровлю праздно слоняющихся людей? Приезжала сюда в ранней юности с подругой, местный парень передал им сплетню, что ежели из того вот источника испить, секретного, справа, то замуж выйдешь счастливо. Они его оборжали — уж больно глупый способ подката выбрал — название источника забыли, в ожидании автобуса ушли кататься на фуникулере. Она потом все думала: вот надо было другим разом вернуться, найти ту именно смердящую струю. Чем черт не шутит. Вдруг бы по-иному пошла вся ее неприглядная дурацкая жизнь. Но нет, эта примета работает только один раз.

— Что ты к нему испытываешь?

Магда не слезет, будет тыкать в больное. За это она и любила работать с Магдой, за умение ставить вопросы, не давать сворачивать с темы. Магде можно признаться, да и себе признаться пора бы, что речь даже не о прощении. Прощением Эла называла то, что не имело никакого отношения к милосердию:

— Я не желаю ему смерти. Но я хочу, чтоб ему было очень, очень больно. Много лет подряд. Как мне. Пусть потеряет то, что ему дороже всего, в тот момент, когда будет меньше всего к этому готов. Такое будет ему мое благословение. Знаешь, это очень хорошо, что мы с ним никогда не увидимся, потому что больше всего я хочу…

И по тому, как Магда несколько напряглась, поняла, чего та ждет, и продолжила:

— Больше всего я хочу уже ничего не знать о нем. Никогда.

Станция фуникулера «Диана» находилась как раз за «Грандотель Пупп». В фуникулере Эла всегда ощущала себя неуютно, пол словно плыл под ногами, оставаясь неподвижным, и рада была избавиться от этого ощущения, выйти на твердую землю. Отсюда виднелись сады и горы в увядающем золотом цвете, как на холсте старинного живописца. Магда, пока ехали, говорила лишь с сыном, называя ему предметы, людей, целуя в нос, а, выйдя, забросила его себе за спину привычным жестом, подхватив тем самым феерически прекрасным палантином в фиолетовых розах, — и они пошли выше в гору, до башни, часовни Лингарта и звериных вольеров. А по пути Магда говорила уже для Элы, поправляя съезжающие с узкого носа очки:

— Ты циклишься на прощении, вот в чем штука. А прощать не обязательно. И ненавидеть — можно. Важно не прощение или ненависть, а что ты делаешь с непрощением и ненавистью. Важно действие, а не ощущение, ощущения дозволительны. Так что не отказывай себе ни в чем, ты справишься. Прощать не нужно, просто… Shit happens, да. Надо вытереть ноги, а не тащить дерьмо к себе на придверный коврик. А раз уж так случилось, и пятен не оттереть, все равно воняет — выбрось. Выбрось это, фу. Все то же самое, что я говорю Матиашу, могу сказать и тебе. Не надо есть каку. Не надо хранить каку бережно столько лет. То, как он с тобой обошелся, ровно ничего не говорит о тебе. Совсем ничего не говорит. Это не имеет к тебе отношения, Эл. Эта история — она про него, а не про тебя.

— Я знаю. Но это не помогает. Выглядело подлинным, а подлинным не было. Если этому не верить, тому ощущению правды, что было в моменте — чему тогда верить в жизни? Ты знаешь меня, я не из доверчивых. Вот это и разорвало в клочья.

— Надо подумать, за что ты действительно его не прощаешь, чем именно эта история была для тебя, кроме как о любви.

— Там было очень немного любви.

— Но сколько-то было? И было что-то еще, что оказалось для тебя еще больнее.

— Больнее всего то, что он был последним. Я везучая, меня предали отец, отчим, любовник и друг. И последним был он. Многовато, знаешь ли…

Магда только вздохнула.

— Если ты хочешь сказать, что это я просто выбираю дебилов, то теперь самое время.

Магда смолчала и здесь.

Прага

Небо слепило глаза. Холодно, и много солнца, и в этом солнце безлиственные ветви деревьев венозно пронзали собой яркую бирюзу небес. Все сокровища небесные сосредоточены в этом цвете, как же она любила его, бесснежное небо крайних дней октября.

Мост был на месте. Часы Орлой были на месте. Прага была на месте.

Сердце захватило, и оно пропустило удар. Зачем она так долго медлила со свиданьем? С ощущением близости, молодости, радости, предвкушения жить? Оно только и возможно в Праге. И теперь предстояло отделить его от травмы. Маковые зерна — от грязи, чтобы обрести забытье.

Крохотную квартиру сняла у Карловой площади, чтоб даже и ходить другими путями. Кайзерки, сыр с плесенью, нарезка ветчины, молотый кофе, сливки и марципаны, конечно же — запасенный с вечера завтрак, а проснулась она уже в путешествии, в которое отпустила сама себя, в Праге. Надо сказать, Эла несколько раз пыталась — но всякий раз город отталкивал ее, слишком плотно пропитанный воспоминаниями — и она залегла в Брно, во второй столице есть все, чтобы жить. Но дышать можно только в Праге, там, где тело помнит ощущение кромешного, лживого счастья. Единственного настоящего счастья ее жизни.

С утра вышла кружить по городу, здороваясь с каждой улочкой, чем ближе к Староместской — тем теснее, и сама себе напоминала рвущегося с поводка пса, долго сидевшего взаперти, которого наконец вывели гулять. Была прекрасная свобода бродить во всем этом одной, напоминавшая легкое опьянение — красотой города и плотностью его намоленных мест, округлостью камней под ногами, осенним солнцем, ветром, влажным дыханием реки. Раньше для Элы очень важен был человек рядом, с кем можно делиться восторгом путешествия, и восклицать, и указывать, и обращать внимание, и обсуждать. Обычно подруга, а однажды это был Ян, с ним получалось лучше всего. Но с тех пор много воды утекло, мутной воды, теперь она предпочитала одиночество. Одиночество в путешествии равно возможности избирать любое направление, не сверяясь с мнением спутника.

Под Карловым мостом теснились лебеди и лодки. Мучительно захотелось на один из корабликов, скользящих по Влтаве, но она поклялась не делать того же, что делали они тогда, потому что слишком велик урон воспоминаний, и потому просто стояла поодаль от статуи Непомуцкого, щурясь на туристов, прилежно натирающих бронзовый собачкин нос на счастье. Любой дурак знает, что счастье так не работает. Счастье вообще не здесь. И где оно, если не в Праге?

Она боязливо попробовала вернуться в Прагу первый раз пять лет назад. Было больно.

Можно же всю жизнь прожить в стоячей воде Брно, никуда не высовываясь.

Но Магда права, пока сил хватало. И чувствовала она себя куда лучше, чем в Вишнове, Брно, чем даже третьего для в Крумлове. Раздражало одно: гало вокруг некоторых людей, обостряющееся в сумерках, так никуда и не делось. Что интересно, от источников света при вечерней езде по трассе она его не наблюдала.

С этим явно надо идти к окулисту.

В чем смысл любви? В переживаемой каждое мгновение красоте, пока ты внутри этой ловушки. Сильнее ли ощущается в резонансе, Эла не знала, такого никогда не случалось. Или к ней, или она. Испытывать любовь или не испытывать ее одинаково больно. Соглашаясь испытывать любовь, всегда подсвечиваешь уязвимость, подставляешься. Признаешь: вот она я, стреляй. По молодости она храбро на это шла — и раны неизменно обновлялись, кровоточа, едва лишь очередная привязанность завершалась предательством. Потом, когда пробоин накопилось сверх критического максимума, боли уже не хотелось, и она принялась избегать близкого контакта совсем. Секс — да, отлично, но ближе не подходи. Боже упаси от большой любви, у меня столько денег нет на медстраховке, еще один настоящий мужчина поблизости, надежный, точно скала — и я разорюсь.

Железные обручи на сердце бедного Генриха лопались один за другим, и кровило неостановимо. И, конечно, тут, как Магда и говорила, было что-то еще. Не просто недостаток любви, но непризнание женственности, отказ в праве быть женщиной для любимого мужчины. У всех подобное было хотя бы раз, всех любили, носили на руках, встречали с цветами, дарили подарки, лелеяли — хоть на короткое время. Это такой весомый кусок женской ценности, самости, ощущения бытия, что… Хотя бы однажды надо, надо пережить — быть для кого-то на первом месте, обожаемой, любимой. Но этого куска жизни у тебя нет. И больше не будет: когда последний раз, несмотря на все шрамы и пробоины, на минуту поверила — он тоже оттолкнул.

Она никак не могла простить Яну трусость.

Когда смотришь глазами любви, ты смотришь, как смотрит Бог: на свой замысел, на свое творение во всем его совершенстве. Глядя глазами любви, ты видишь идею человека, каким он должен быть в полном расцвете. Никто никогда не увидит его таким, как ты. Ни с кем он не станет таким, как видишь его только ты одна. И ведь чуял это сам, потому и говорил, что… Однако же предпочел твоим глазам томный взор претендующей на элегантность подержанной кошелки с куриным мозгом. Он струсил!

Уткнувшись лицом в чужие покрывала, пахнущие лавандовым кондиционером для белья, Эла ржала, как не в себя, до слез, потом плакала, потом смеялась снова. Пренебрег, потому что не имел ни ума, ни чувства, ни вкуса. Так что ж тут сделаешь с человеком? Свои ведь не приставишь. И это осознание обесценивает всю минувшую дружбу ужасно, потому что понимаешь, что десять лет говорили о разном, что только тешилась иллюзией понимания, а так беседовала что со столбом все равно. Глупость и низость эта ваша любовь, возьмите ее себе. Но почему, почему она ожидала от Яна чего-то другого?! Он же во всем предпочитал, чтобы попроще, без напряга. Давно пора признать, что все, что он говорил — ложь. Ложь, сказанная для нее или сказанная самому себе. Да почиет он с миром… Но сперва пусть сгорит греческим огнем вместе со всеми своими худосочными курочками. Она никак не могла простить саму себя за то, что вовремя не разглядела, не соскочила, — ведь все было так очевидно, — что доверилась, что позволила причинить боль. Боже мой, как пошло все вышло.

В каком-то смысле она так на десять лет и осталась стоять на Староместской площади в ожидании навсегда ушедшего Яна. Стояла, ждала. А некого там было ждать. Потому что никого и не было никогда внутри голема, пустой оболочки друга, созданного игрой ее ума.

Давно пора уйти домой.

Одна проблема — дома-то у нее не было тоже.

На улице полегчало. Мимо Танцующего дома двинулась по набережной к Карлову мосту. Чем ближе мост, тем плотней толпа. От людей, как ни странно, Эла и успокаивалась, и раздражалась. Сегодня не радовали никакие турновские гранаты, ветер немного продул, и вот она задрожала, плотней кутаясь в куртку. Пакость-то какая, как же не хотелось впрямь заболеть! Смеркалось. Уютное плетение узких улочек, тесная сеть их с каждым шагом смыкалась вокруг нее все тесней. Людей в приближении к мосту становилось все больше, все чаще то тут, то там попадались на глаз пещерки-лавочки, увешанные по стенам рядами марионеток — на любой вкус, кошелек, в любой размер. От Чарли Чаплина до Человека-паука. От кавалеров в пудреных париках до Пиноккио с непременно метровым носом. В каждую пещерку, теплым светом напоминающую рождественский вертеп, можно войти, и трогать, и ощущать кукольную лапку в своей руке. Постепенно Эла и отогрелась, и увлеклась. Маленького, сантиметров семьдесят, Чарли она бы охотно увезла, поселила бы у себя — если бы у нее было то самое «у себя». Перетрогала все куклы, попрощалась с мастером, почти как с родным. И тут, на выходе, у самой Мостовой башни, прямо на нее кинулась афиша с Вольфгангом Амадеем, развеваемая ветром, фривольно прикрепленная за два только угла. Смотрела она, смотрела на классическое «Дон Джованни», а потом, поколебавшись, пошла за угол, куда вела стрелка, узнавать про спектакль.

Моцарта хотелось, как выпить. Конечно, она любила классическую оперу, венскую, любила страстно, и мысль посмотреть все тоже самое в исполнении труппы марионеток была на первый взгляд диковатой, но… Кассирша в коробочке при входе, едва помещавшаяся по месту работы, — глубокие морщины от подбородка вниз, словно она и сама была святая мать марионеток, — воздела руки и воскликнула наконец на ее сомнения:

— Вы, пани, идете или нет? Через пять минут начинаем! Идите-идите, нашего представления вы не забудете никогда!

Не наврала, надо сказать.

Но, едва вошла, Эла сразу поняла, что ошиблась, билет куплен, а отступать некуда. Залец оказался вполовину забит старшими школьниками, вывезенными бог весть из какой глубинки в столицу — из Чешского леса, что ли, понагнали силком? Оперу давали в сильном сокращении, от истории с Церлиной, к примеру, избавились полностью. Вся сцена занимала метра четыре в ширину, представляя собой окно с черным задником, на фоне которого Дон Жуан соблазнял сперва донну Анну, Эльвиру, шел на кладбище к Командору — и блеск направляющих нитей в полутьме был виден едва-едва, и человеческие руки одетых так же в черное актеров сновали неуловимо, призрачно. Странное было чувство совершенной архаичности представления, присутствия на тайном обряде. Актеры и Моцарт побеждали все, даже публику. Даже девицу, сидящую на лавке впереди Элы, пришедшую в зал с попкорном, хрустящую им в особенно напряженных местах. Пухлая девица шепталась с подругой, хихикала, жрала — и все под божественные дуэты светлейшего Амадея и полет невидимых рук, управлявших магией лирических сцен. Куклы оживали. Очень быстро перестаешь воспринимать марионеток вещью, они становятся полноправными действующими лицами. Спектакль перевалил за две трети, когда Эла зло подумала, что некоторым, видать, от природы мозгов не выдали, не то, что ума и такта…

Бабушкино кольцо на руке, молдавитовый жук, горело ярким, жадным, злым светом. И вот, в сцене, когда статуя Командора явилась, приняв приглашение Дона Жуана, на словах «звал меня ты, и я явился!» — с плеч черной статуи ростом чуть ниже человека сорвалась голова и с шипением кинулась сперва к оцепеневшему Дону Жуану, закрывавшему собой Лепорелло, а затем и в зрительный зал!

Прежде чем мертвое черное лицо Командора, описав пируэт змеиной гофрированной шеей, вернулось на плечи марионетки, визжали уже все школьницы разом — и громче всех телка, сидевшая как раз перед Элой. Она взмахнула руками, сея вокруг себя попкорн с карамелью, и от страха откинулась тушкой резко назад, упав в ладони, словно спелая груша — в ладони, выставленные Элой, чтоб защититься от резкого толчка. В какой-то момент Эла с неприятностью ощутила пальцами рыхлую не по возрасту плоть девчонки, и тут же визг оборвался, а потом оборвался и спектакль. Телка завалилась ничком вперед, потом на пол. И только тут Эла увидела сверху, у своих ног, ее лицо — в полупрофиле, почти прикрытое съехавшим набок беретом. Некоторое время над мертвой еще витала заключительная перекличка Жуана и Командора, фонограмму догадались остановить не сразу.

Крики, врачи, полиция, слезы, истерика, коронер, механически надиктовываемые номера телефонов свидетелей, имена, адреса.

Кажется, Эла это уже видела.

Кажется, совсем недавно.

Как добралась во временное свое «домой», из памяти выпало. А липкое, привязчивое ощущение в кончиках пальцев осталось: вот человек минуту назад был жив, ты могла коснуться его, могла дотронуться. А через минуту уже никого нет.

Выпила залпом три стакана воды из-под крана. Есть не хотелось совершенно, хотя с утра во рту не было ничего. Зеленый камень в перстне на руке тоже сыто погас. Эла посмотрела на кольцо, — мокрое оно почему-то сделалось неприятным, — сняла, положила на полочке в ванной. Нашарила в сумке пачку парацетамола, выпила сразу две таблетки, не раздеваясь, закуталась в одеяло, легла в постель — ее колотило в ознобе. Согрелась и отключилась.

Утро началось туманом над Влтавой и лютой мигренью. Раздеться, умыться, скрипя зубами от боли, закинуться таблетками, лечь спать снова. Второй раз проснулась в середине для, как всегда после приступа, вся разбитая, но уже способная соображать, и потянулась за телефоном. Хвала всем святым, существует номер, по которому можно позвонить.

Он ответил не сразу, но это был точно он.

— Пепа, у меня проблемы. Я видела труп…

— Зайка моя саблезубая, ты работала со мной в Брно пять лет и видела не один труп.

Знакомый голос — всегда тоненькая ниточка, за которую можно держаться, чтобы не трехнуться. Очень важно было, чтоб ей кто-то сейчас сказал, что она нормальна. Не Магда, нет, с Магдой она поговорит позже.

— Я видела два трупа, Пепа, и оба рядом с собой. Ты же понимаешь, что таких совпадений не бывает?

— Намекаешь, третий будет твоим? — у старого товарища, как и положено полицейскому, было специфичное чувство юмора. — Далеко не уверен.

Но выслушал, не перебивая, задавая вопросы строго по делу. Потом переспросил странное и вовсе не о том, о чем она, собственно, говорила:

— Сама в порядке?

Вопрос сбил ее с толку:

— Вроде да.

— Выйти из дома можешь или раскисла?

— Могу… наверное.

— Тогда вот что. Через час-полтора подъедешь на Малу страну? Во-первых, поговорим. Во-вторых, мне нужна твоя помощь.

Она захихикала поневоле, несмотря на все давешнее:

— Пепа, а ты не путаешь? Вообще-то это мне нужна твоя помощь!

— Само собой. Но ты очень вовремя позвонила. Тут меня донимает один неместный тип, который хочет странного… И вообще странного, и о Праге. Вот ему и расскажешь частным порядком. Старый знакомый, послать неудобно, а ты это сделаешь за меня, договорились? Ну, или поболтаешь с ним пару раз за кофе, как раз и я буду спокоен — не одна станешь шляться по городу — что-то из прежнего нашего ему вполне можно рассказать… не называя имен. Поняла?

Пепа всегда такой — протяни ему палец, руку откусит, да еще и долгов на тебя запишет — не успеешь оглянуться. Но без него сейчас никуда.

— Поняла. Давай адрес…

Через час, ссутулившись, она миновала серый полосатый дом по левую руку, желтый дом, второй от угла, и остановилась у той самой двери. Цигелна, три. Черт, почему, ну почему Пепа назначает свидания разным неместным людям именно здесь, куда они вломились десять лет назад, хохоча, иззябнувшие и молодые, в обнимку с Яном? Так, только не думать об этом.

Не думать об этом.

Не думать.

Нельзя же вечно жить призраками прошлого. Да она и вылечилась уже.

Задержать дыхание и шагнуть вперед, как в Чертовку, совершенно черную об эту пору года.

Толкнула дверь и вошла.

2. Бьющий на взлете

— Гонзо! Не меняешься, черный же ты кобель…

— Пегий, — молвил, входя, хлопнув по протянутой руке рукопожатием. — Теперь уже пегий, Пепа.

В «Малостранской» запретили курить, и это сильно сбавило шарма месту, но следовой запах табака еще притекал от намоленных поколениями стен. Грушецкий ловко ввинтился за стол на лавку напротив Йозефа Новака, узковато тут было при их соединенных габаритах, Новак толстый, Грушецкий крупный, но уютно, ничего не скажешь. И лучшая жратва на Малой Стране, несмотря на высокую проходимость. Неторопливо подвалил паренек, уставил на стол кружку с пенным, черкнул по столешнице карандашом. Теперь хлебнуть, поозираться, испытывая кайф древнего кочевника, прибывшего к стойбищу, где был когда-то молод и счастлив, и глянуть в смешливые глаза давнего знакомца. И сердобольный инспектор пражской полиции пан Новак щедро придвинул визави колбасную нарезку, мясной пирог в три слоя ветчинки и гренки.

В мире имелась только одна Эла Батори, с ней он был к великому сожалению знаком.

Эльжбета Батори. Довольно странное сочетание имени и фамилии, чтобы нормальные родители дали его собственной дочери. Но у Элы и не было нормальных, у нее имелись только бабка, мать и младшая сестра. По юности она писала графоманские стишки. На писанине они и сошлись и, когда бывал в Варшаве, тусили вместе к обоюдному удовольствию, поговорить, поиметься в мозг с ней было само наслаждение. Он и вообще не думал, что может дружить с женщиной, а с ней получалось. Так все оставалось лет десять, так бы все и оставить, но… Короче, они оказались однажды в постели. Ну как однажды, Ян переживал не лучшие времена, расставшись с очередной вечной любовью, ему очень надо было почувствовать женский спрос к себе. Он его и чувствовал с любой желающей. Элу штормило — но ее штормило всегда, она и в психологи пошла ровно за тем, что ей самой сызмала требовался специалист. И в один из забегов Грушецкого в Чехию после особенно долгой, доверительной переписки он ее завалил. Ну вышло так, что? Как-то само случилось, да она и хотела, поплыла сразу, как только прижал. Ну, что там было — две ночи, несколько раз и разбежались, но ощущение осталось странное, все-таки товарищей не зря трахать не принято. Сделали друг другу приятное, и ладно, но она же стала накручивать. Ревновать. Это ему не сдалось примерно никак, он и уехал в Сирию, где тогда было горячо, военкорром. У него вообще в тот момент наклевывалась другая, поинтересней, ее и выбрал. К ней и вернулся из Сирии, когда надоело, что вокруг постреливают и едва не попали в него. Потом была другая другая. Потом еще одна. С Элой связь оборвалась, да в ней и не стало смысла — она истерила, думала, что он ей что-то задолжал, видимо, сердце, но это уж слишком. Он ничего не обещал. И ни в чем не обманывал. Ни про какую любовь речи не шло. Короче, ну ее к бесу. Янек обычно легко забывал случайных, забыл и здесь. Постарался, по крайней мере, забыть, не забивать голову, да и вспоминать, при его-то плотности существования, было некогда.

Зато теперь, под пиво и колено в «Малостранской» как накатило — аж провалился на десять лет назад, в весенние Карпаты, в свою безумную молодость… а считал себя тогда взрослым, надо же. Да кем он только сам себя не считал за жизнь.

В Праге он был первый раз именно с Элой. «Гаштал» на Гаштальской у Гаштальского костела, который на реставрации — легко запомнить, пять минут до Йозефова, десять до Пороховой башни. Ужинать пошли в итальянский ресторан за углом, утиная грудка и салат, к Эле весь вечер подкатывал официант — типичный Мохаммед, представлявшийся Марселем, и только когда Ян демонстративно уселся с ней в обнимку, отстал. Так и вернулись, обнимаясь, в отель. Маленький балкон во внутренний двор, белое вино. Кровать, занимающая приблизительно всю площадь номера. Пили, разговаривали, пьянели больше друг другом, чем от выпитого. Выпитое вот вообще не брало. Замирала в руках его, как дикий зверек, не хотел спугнуть, был осторожен. Кожа у нее тотчас розовела, нежная, натертая его двухдневной щетиной. Вспомнил, точно увидел сквозь стекло, как тогда, в Праге, побрившись наконец начисто, осматривал в зеркале линии скул, ямочку подбородка — и сам для себя был хорош, и знал, что сейчас выйдет из душа в номер, и она уже не денется никуда. Позволит, откроется, даст, сколько бы ни колебалась. Потому что хочет его до черноты в глазах.

В постели она говорила, как все они, какую-то ерунду, которую он не помнил. Секс всегда забирал его целиком, как небо под крылом самолета, как глубокая вода, это первое; и второе — в том, что говорит женщина в постели, нет никакого смысла, гораздо важней то, что она делает. И там они достигли гармонии, к сожалению. Неистовое весеннее солнце целых два дня лилось в потолочное окно на них, просыпавшихся теперь в обнимку. К сожалению — потому что он-то знал, и прямо сказал, что надолго тут не задержится, хотя она, видно было, начинала надеяться. И это раздражало, потому что чего-чего, а покушений на свою свободу он никогда не терпел. А, получив близость, Эла сделалась душной. С ним глупо претендовать на эксклюзивность, и не надо в него влюбляться, и это он говорил тоже, а то, что она ни черта не услышала — разве его вина? Никто никому жизнь не портил, оба взрослые люди. Он и вообще честно не дал ей испортить об него жизнь, потому что — какая там нормальная жизнь, с ним-то? Ни дома, ни семьи, ни постоянного места проживания, ребенка видит полтора раза в году по неделе. С ним можно утешиться, развеяться, двух ночей более чем достаточно, никто никому не успел надоесть. А там уж — пора, дарлинг, труба зовет к свершениям, и все такое. И когда она кинула его на дружбу в итоге, после того, как откатил условия контакта и внятно пояснил, что секс им только вредит — это было такое, прямо скажем, не вполне честное ее поведение. Конкретно противоречащее тому, что Эла сама же и декларировала, чего она вроде как от него поначалу хотела. Он же ей не обещал ничего.

На Прагу пал снег.

Никогда не возвращайтесь в те места, где были счастливы или несчастны, велика вероятность встретить там себя самого. И вряд ли вам понравится это свидание. Войти в ту же Влтаву можно только за тем, чтобы утонуть. По началу встречи Эла была в ужасе, откровенно говоря. Потому что легко и удобно ненавидеть человека, который крепко поднасрал тебе трусостью сто лет назад, но попробуй поненавидь его, когда вот он, стоит рядом, глазами сияет, «я рад!». Но это же Ян, он быстро набрал очки до прежнего левела… В панике хотела сбежать, едва лишь его увидела, но сил хватило только рявкнуть на них обоих и за дверь выскочить, а там уже ноги отказали до слабости. Пока же стояла, хватала воздух ртом, он ее и настиг. Тактичности и деликатности Грушецкому от природы не выдали, хотя он и считает себя таковым — отсюда и проблемы. Сперва заехал под ложечку, потом добил в висок своим «прости и спасибо». Прости и спасибо, вашу ж мать! Изящней оформить равнодушие невозможно. Хотя… разве она ждала чего-то еще? Через пять минут ненавидела его уже, как родного, будто вчера расстались. Больнее всего, что и был родным — несмотря на то, что сука трусливая. Нет, это уметь надо: встретил десять лет спустя только затем, чтоб повторно проститься! С благодарностью, заметим, проститься, не как-нибудь… Перейдя за мост, перестала для себя оправдываться, что это ветер и ночь в лицо — нет, рыдала злыми слезами. Шла и рыдала вдоль всей мостовой скульптурной галереи. Это его равнодушие куда хуже прямого физического удара. Скотина. Не помнила уже, как прикасался, что говорил, каков был на вкус, не говоря уже о постели, но попал своими «извинениями» в самое нежное, незащищенное. Ну вот зачем ему это нужно — раз за разом ножик поворачивать у нее в кишках? За что мир так несправедлив к ней, что сталкивает с ним снова и снова? Просто чтобы напомнить: как была нелюбима — так и осталась, пожизненное клеймо. С набережной свернула в узкую улочку, в проходной двор за Танцующим домом, стремясь просто сбежать от толпы, среди людей было больно как никогда, и слабое сияние, расходящееся от них, слепило без того раздраженные глаза. В тупике облегченно привалилась к стене, зажмурилась, заревела в голос. Простучали шаги в двор, какие-то руки теребили ее за рукав, за плечи, кто-то бормотал молодым голосом:

— Пани, что с вами? Пани, вам врача? Пани, что с вами?!

И это вызвало бешеную, безумную ярость, взорвавшуюся в ней кипящей лавой — ярость к себе самой за никчемность и злость на то, что смеют ее тревожить в момент умирания, такого острого снова, как будто не было ни фармакологии, ни десяти лет терапии, ничего, ничего… только снова мгновенная смерть через нелюбовь. И она отмахивалась, стараясь не глядеть, видя сквозь залитые слезами ресницы, что пристающая, говорящая молода, рыжие волосы, веснушки, отталкивала ее:

— Да уйдите же. Оставьте меня в покое! Прочь идите! Не ваше дело! Уйдите, кому говорю!

Потом, когда боль перешла пик и взорвалась в висках, сжав голову особенно плотно, Эла ухватилась за что-то — за чью-то руку — и, падая, потеряла сознание.

Правда была в том, что Эла всегда ощущала себя особенной, отдельной, чуждой, но не знала причины. Теперь понимала… а просто они еда! Волны ненависти, всходящие в ней одна за одной то к телочкам в качалке, то к наглядно обжимающимся с парнями жабкам, были волнами голода. Обычное биологическое потребление, пищевая цепь. Что будет, если позволить волне пройти сквозь нее, не рассыпаться в бесплодном раздражении, не заглушить волнорезом здравого смысла? Что будет, если позволить ненависти торжествовать, какая начнется метаморфоза? И одиночество ее стало объяснимо одномоментно. Как она чуяла в девочках еду, так мальчики чувствовали в ней зверя. Любой мужчина предпочтет самую тупую самку своего вида сколь угодно привлекательному волшебному существу, — кроме самых упоротых по экстриму. А Ян и был именно таким, поэтому его и тянуло, поэтому она не могла забыть. Ничего у них не было и уже не будет, и больше всего хочется самой перестать быть, чтоб не вспоминать. Поиметь бы тебя, Грушецкий, напоследок, да так, чтоб тебе больно стало, люто больно, пожизненно больно, как мне было все эти годы… а там и помереть не жаль. Кабы было у нее всего одно желание в Праге, она загадала бы вот что. Понятно почему он в итоге предпочел, что попроще. Потому что она не женщина. Что она теперь такое? И как с этим жить? И можно ли жить вообще?

Она-то думала, что смерть ходит вокруг нее, что ей показывают акт умирания за тем лишь, чтобы внушить смирение, подготовить к закланию — и не понимала своей роли в мистерии. А смерть в данном спектакле — она сама. Ровно как та сорвавшаяся на школьницу голова Командора. «Ты звал меня, и я явился…».

Но она-то… Она же никого не звала? И кто явился к ней?

Проснулась ближе к полудню, встала и пошла.

Позавтракать не получилось, съеденным вывернуло. Есть не хотелось вторые сутки.

Приезжала отделить красоту от боли, в итоге опять разбилась о любовь, а сама сделалась смерть. Полноценный такой получился терапевтический трип, что и говорить. То-то Магда порадуется. Ни в коем случае нельзя с ней встречаться, чтоб не увидеть заново того свечения вокруг них с сыном. Тяжелый бред, лютая горечь семейного помешательства, это нужно нести в больницу, она не разделит его, не растворится в нем, не поддастся. Больница, кстати, хорошая идея. Стационар. Но сперва попрощаться с любимыми местами, как и хотела.

По набережной до Карлова моста, не сворачивая на Град, по Кржижовинцкой вдоль, где скользят быстрые обтекаемые трамваи, на фоне окружающих фасадов девятнадцатого века выедающие глаз анахронизмом. До перекрестка с Карловой, оставив по левую руку Манесов мост, откуда отправляются по мудрой, долгой Влтаве кораблики с обзорными турами — река и покачивание палубы под ногами связано у нее только с тем человеком, о котором лучше не вспоминать. Ян Казимир Грушецкий, острый огонь желания, память о том, какой она была живой — когда-то, здесь, с ним. Прощай, покойся с миром. Поток людей, выходящий из метро на «Староместской», бурно обдал ее, как стая мальков стрекозиную нимфу на дне ручья, и что-то внутри Элы хищно ощерилось… И на Широкой свернула к Пинкасовой синагоге.

Грушецкий был крайне недоволен собой, что случалось с ним редко.

В этот приезд все пошло наперекосяк буквально сразу же.

В Прагу он опоздал.

За последние десять лет приезжая в Прагу четвертый раз, впервые в жизни опоздал на самолет — при его-то опыте и частоте перелетов дело прямо неслыханное — и Наталке пришлось дожидаться его почти сутки, да еще сразу из аэропорта он повторно набрал Новака, а тот мгновенно вытащил его на Малу страну, и…

Ну да, Эла. И первой увидел в Праге ее, а не свою женщину, кто бы мог подумать.

Грушецкий поморщился, вспомнив. Что, он ждал, что встреча пройдет по-другому? Да ничего не ждал. Просто кинулся, не рассуждая, как собака, за ней следом, учуяв запах былого влечения и еще смутного чего-то, чего и сам не смог бы назвать толком — ну и получил с ноги, а с ней не бывало по-другому в те редкие моменты, когда он пытался проявиться, уже после их Праги. И всякий раз это его резко бесило — ее тупость, ограниченность восприятия, неумение выйти за границы условностей, эти, прямо скажем, бульварные страсти. Но возвращался еще иногда, чтоб прощупать — может, что поменялось? Еще и еще через год, все больше увеличивая промежутки… Он никогда ее не любил. Но ему ее всегда не хватало. Как если бы в ней таилось что-то истинное — то, что было в остальных его женщинах ложным.

Хотя Эла никогда не была его женщиной, она была Элой.

И вот тут проходил какой-то водораздел, который он не смог преодолеть внутри себя. Потому что зачем ему другие, когда есть она, но с ней невозможно так, как она хочет, потому что это бы лишило его свободы располагать собой. Дилемма, знаете ли. А в любой дилемме Ян Грушецкий всегда выбирал себя, тем только и выжил.

Пробило на Орлое, привычно пронаблюдал, как толпа прихлынула к башне ратуши. Солнца выдали с запасом, и даже поднявшийся ветер не мог выстудить кровь. Только бы и гулять в такое солнце, осень ведь, а она сидит в номере, договаривались же на час… Ткнулся в смартфон, набрал Наталку. Понял, что соскучился — вот действительно соскучился по чему-то простому, понятному, предсказуемому… Она не ответила. Набрал снова. Постоял-подождал еще. Ладно, в конце концов, когда женщина собирается на выход, ни одна из них не делает это быстро. Еще постоял-подождал, затем надоело, и двинулся навстречу, к Пороховой башне. Но думал, как назло, не о ней. О той, что в полтора раза старше нее, и — неожиданно — ничуть не менее красива. По-другому, но фатально красива. Хотя красота по-прежнему ничуть не компенсирует кривизны восприятия мира.

Он ее предал! Подумать только! Свинство говорить и думать такое после всего, что у них было. Предал? Это кто еще кого предал, если пристально посмотреть. Он сделал все красиво, сделал как мог. А уж что оно ей не подошло — так большего дать был не в силах. Глупо требовать у человека зеленое яблоко, когда у него есть только красное. Вот он такой, по жизни с красными яблоками, зато тех у него завались. Но Эле не подходил цвет. Ужасно сложно с женщинами, когда оцениваешь их во что-то большее, чем просто как постельную принадлежность.

Размышляя об этом, понемногу добрел до адреса, Наталку нигде не встретив, ни на звонки, ни на сообщения она не отзывалась. На стойке отеля сказали, что пани выходила, потом вернулась и больше не появлялась. Устала, легла, уснула, не слышала, поставила смартфон на вибровызов? Он предвкушал войти и, возможно, разбудить, разбудить приятно обеим сторонам, отворил дверь, скинул куртку, заглянул дальше в номер.

Но остановился в разбеге, ткнулся плечом в стену, замер и стоял, стоял, стоял, ни сделав ни шага дальше. Долго стоял, и его мутило.

Гонза Грушецкий, двойная подкова в гербе, бывший военкорр, видел в своей жизни разное, порой очень страшное. Видел, как умирают старики, женщины, дети — иногда рядом с ним. Но это была война, или катастрофа, или гуманитарное бедствие, или еще какая-то такая несусветная хрень, далеко отсюда, не в благополучной старой Европе. Но того, что лежало на постели в номере, он не видел никогда.

Оно определенно было мертво.

И еще некоторое время прошло, пока он совместил в голове эту желтую до прозрачности, почти мумифицированную плоть с пониманием того, что это женщина. Женщина, с которой он собирался родить ребенка и прожить довольно долгий, если не бесконечный отрезок собственной жизни.

А теперь не будет ни ребенка, ни жизни.

Машинально набрал номер стойки, вызвал врача. Хотя и знал, что уже бесполезно. Потом, так и не подойдя к мертвой, свернул в ванную — зеркало отразило угольно-черные глаза с расширенными зрачками, густой мазок седины надо лбом. Пустил ледяную воду, глотнул из-под крана, сейчас в номер поднимутся, надо будет отвечать на вопросы, поэтому следует смыть испарину с лица… тут на полочке в ванной что-то зацепило взгляд. Маленькая вещица, явно чуждая здесь, нарушала картину мира, раздражала своей инаковостью. Вряд ли Натали купила это у Сваровски, скорей, на блошином рынке, но блошиный рынок и Натали? Две вещи несовместные. Машинально он взял предмет в руки и опустил в карман. Он взял его с полочки, прежде чем понял, что делать этого было ни в коем случае нельзя, но осознал только после. В спальне бесполезно суетились врачи.

Потом кто-то наконец позвонил в полицию.

Хоронили дома, на севере Англии. Жгучей боли Ян не ощущал и даже себе удивился, но списал это дело на шок. Хорошо, что никто не требует от мужчин на похоронах истерического проявления чувств, онемение лица вполне сойдет за благородную, сдержанную скорбь, а что за тем онемением скрывается… у Яна здесь были разочарование, злость и лютое желание докопаться до правды. Страдать по трупу он не мог, то, что уложили в гроб, Наталкой, его Наталкой, уже не являлось. Зато злость на то, что внезапно оборвалось и отменилось его будущее — их будущее — сводила скулы. Злость на то, что ничего больше не будет — и сделать с этим ничего нельзя. Первый раз у него так из отношений вынули женщину, обычно, за еще одним-единственным живым исключением, первым уходил он. Тут против него сыграла сама смерть. И он не верил в естественность этой смерти.

Да, было расследование. Да, его собирались закрыть за недостатком улик. У него самого, несмотря на явную подозрительность и неприязнь несостоявшейся родни, было железное алиби: ушел в тот день рано, вернувшись, сразу вызвал врача, после его ухода днем Наталку неоднократно видели живой сотрудники отеля. Да и зачем бы ему понадобилось? В крови покойной не обнаружили ничего подозрительного, вскрытие показало всего лишь остановку сердца. А что до прозрачности кожных покровов — блеклый янтарь, светлый сердолик — то причины не нашли. Не нашли причины! Но она ведь наверняка была…

Самое интересное начинается после похорон. Грушецкий довольно давно знал эту простую истину, но больше по криминальной хронике, а вот так, близенько, к себе применять не доводилось. Он хотел получить правду об этой смерти во что бы то ни стало, чтобы хоть так почтить память их любви.

Та самая любовь посмертно стучала в сердце поэта.

Когда снижались над Прагой-6, город лежал в тумане. «Гавел» и впрямь один из лучших аэропортов в Европе по сервису, правда, Грушецкий не мог того в полной мере оценить — чаще всего летал налегке, без багажа, вип-залами не пользовался, к магазинам был равнодушен, контроль прошел, как всегда, молниеносно. Новака он застал где и обычно, за ланчем. По обеденному времени в «Малостранской» было даже не слишком людно. Ян обозрел расставленные перед Йозефом блюда и велел прибежавшему парнишке:

— Мне тоже самое, но вот без этого.

— Человек, который не любит кнедлики, не приживется в Чехии! — степенно возразил Новак, провожая взглядом официанта.

— Я и не планировал.

— Зачем звал?

— Пепа, мне нужна твоя помощь… официально или, скорее, неофициально, потому что по форме предъявить ничего не могу.

— Что у вас за мода такая на мою неофициальную помощь? Сперва подруга твоя попросила, а потом соскочила…

Подруга его была сожжена и подхоронена в могилу к родственникам на аккуратном зелененьком кладбище довольно далеко отсюда. Поэтому сообразил не сразу и с трудом:

— Эла? А что с ней?

— А почему с ней должно быть что-нибудь, Гонзо? И… тебе помощь или тебе поговорить о ней?

— Да и сам не знаю. Возможно, это два вопроса об одном и том же. Давай по порядку. Что с ней?

— Позвонила, попросила пояснить пару случаев, которым была свидетельницей. Потом пропала. Когда я дернул ее — ну, у нее бывали заходы в прошлом, и я, честно говоря, подумал, что она и звонила уже под таблетками — ответила, что вернулась домой, помощь не нужна, все сравнительно в порядке.

— Давно ты ее знаешь?

— Лет шесть, что ли, семь. Я тогда сидел в Брно. Мне ее посоветовали, когда надо было поработать со свидетелем, которого никто не мог разговорить.

— И что?

— Разговорила. Она тогда снова взялась за работу, до того был тяжелый депрессивный эпизод на пару лет, вроде.

— Откуда ты знаешь?

— Рассказала. Она не хвасталась, но и не скрывала. Я должен был знать, к кому отправляю людей, которым и так достаточно отвалила жизнь… я бы и так узнал. Она профессионал.

Да, Новак узнал бы и так. Когда с него падала маска добродушного толстячка, из-под нее отчетливо показывалось рыло белобрысого амстаффа. Хтоническая тварь абсолютно.

— А что она видела странного в Праге месяц назад, Пепа?

Новак молча хлебнул светлого, горького. Но от Грушецкого не вильнешь:

— Не то же самое ли, что и я?

Новак поднял глаза от кружки:

— Сперва скажи, Гонзо, а к чему этот разговорчик? Опять не о чем книжечку сваять?

— А вот к чему. Мое свадебное путешествие в Прагу на сей раз завершилось похоронами…

— Соболезную.

— И я желаю знать, кого мне надо закопать в землю живым после моей мертвой.

— То есть? За ту дату в вашем отеле убийства не было. Насколько я помню, не было оснований для расследования, это естественная смерть.

— Пепа, я видел некоторое количество людей, умерших и естественной, и насильственной смертью. Я, знаешь ли, и криминальным журналистом побыл тоже. Это не оно. Я вообще не понимаю, что это.

Новак проникновенно смотрел через стол, что не мешало ему елозить куском кнедля в подливке, вымакивая соус:

— Про стадию отрицания знаешь, старик? Вот у тебя именно она.

— Иди ты…

— Ее не то что каждый второй проходит, а каждый первый по два раза, поверь мне. Вначале когда видит тело, потом после похорон. У тебя, смотрю, второй вариант. «Я не понимаю, что это». Это смерть. Она может выглядеть так и не красит никого. Я правда тебе очень сочувствую, дружище, но…

— Но ты ни разу мне не сочувствуешь, Пепа, хотя и скривил лицо. И, поверь, меня это нисколько не обижает. Мне не нужно сочувствие, мне не нужно перечисление стадий горевания при утрате, я их знаю и сам. Мне нужна информация или направление, где ее искать.

— Тут, как ты говоришь, Гонзо, два вопроса об одном и том же. Зачем тебе эта информация и чем ты готов за нее заплатить?

— Сколько?

— Так не о деньгах же речь.

— О чем же?

— О тебе самом. Есть такая информация, получив которую, думаешь: заплатил бы любые деньги, чтоб отмотать обратно и не знать ничего.

— Это не про меня.

— Это, Гонзо, про всех, не льсти себе. Если ты готов встретиться не с тем, что ищешь, тогда можно нырять на погружение.

— Пепа, ты, такое впечатление, забыл, кто я…

— Я не только помню, кто ты, — я знаю, кто ты, — Новак хрюкнул в опустевшую пивную кружку и окликнул официанта. — Я не сомневаюсь, что ты дороешься до дна любой истории, но, видишь ли, эта история о тебе… а то, что ближе к тельцу, всегда довольно болезненно. Начнем с начала. С чего ты взял, что смерть твоей женщины неестественна? Что сказали врачи?

— Врачи сказали, что им следует. Полиция не нашла ничего подозрительного. Я и сам не знаю, если ли тут достоверно что-то подозрительное, но…

— Что «но»?

— Нюх, Пепа. Тут припахивает чем-то, я не могу уловить. Натали была абсолютно здорова. Ей не с чего было получить сердечный приступ на ровном месте. Я не могу уже ничего сделать для нее самой. Но я могу докопаться до истины. Я должен до нее докопаться!

— Это все лирика, Гонзо, а на деле…

— А на деле у меня только одна зацепка. Вот эта вещь… Я взял это из номера в «Гаштале».

— Зачем?

— Машинально. Ступил. Да, я знаю, что так было нельзя.

— И теперь как улику это не используешь. Разве что против тебя.

— Против меня? Мне-то зачем была ее смерть?! Я с ней жить хотел, а не умереть!

— О, у людей может быть миллион разных причин на смерть, даже у любящих.

— В номер заходил другой человек, Пепа. Другая женщина, скорее всего. Я ушел рано утром, и вот этого не видел. И накануне его там не было тоже.

— Пани Смит не могла выйти и купить — в тот день, без тебя?

— Теоретически могла. Но… очень странный вид, — он запнулся, — тела. И эта вещь. И «естественные причины». У меня не вяжется, Пепа. И я не могу найти концов.

— Поздновато ты взялся искать концы — после кремации и похорон. Почему сразу не пришел?

— Я думал, это ее вещь. Мне показалось сперва, что я ее видел. Пока не спросил мать Наталки — не был уверен. Ну, и перевернуло меня знатно на похоронах, хотя ты, может быть, не поверишь…

— Почему? Поверю.

— А когда опустило слегка…

— Ты сделал то, от чего попускает обычно? Взял билет на самолет?

— Ну да. И вот я хочу знать, почему ты, Пепа, тогда подставил мне Элу, которая «насмотрелась странного» за два дня в Праге. Так насмотрелась, что мигом уехала из города, даже отказавшись от твоей помощи. Что могло ее настолько шокировать — так-то она человек довольно устойчивый, если дело не касается…

— Ее эмоций. Да, все так.

— Так что она видела, Пепа? То же самое? Давай, скажи это.

— Да.

Тут они замолчали оба.

Новак молчал и жевал свои кнедли. Ян пытался усвоить услышанное. Официант принес заказ — то же самое, но вот без этого — и кружку, но есть не хотелось. И это было странно, обычно никакие приключения не действовали на аппетит Гонзы Грушецкого. А потом рефлекс безусловной защиты, защиты по умолчанию, который обычно включался в адрес близких, сработал сам собой, и он едко поинтересовался у Новака:

— И какого… этого… ты разрешил ей уехать одной?! Когда где-то тут бродит…

— А как я ей мог запретить? — Новак поднял на него светлые глазки доброго амстаффа. — На основании чего? И что тут именно бродит?

— Что-то, что убивает людей. Она видела таких же мертвых, да?

— Не таких же. Но у нее на глазах погибло две молодых девушки, я бы сказал — в непосредственной близости от нее. Оба раза смерть признали естественной.

— А ты? Ты какой ее признал?

— Не я вел дела. Но я могу их посмотреть, у меня есть полномочия, есть доступ… не было повода ворошить. А по твоим словам выходит, смертей было больше. Если, конечно, это вещи одного порядка. Когда она позвонила, я подумал — ну опять, короче, ей поплохело, посчитал, что это она так… говорит только. Не видела, но вообразила себе, воображение-то у нее что надо. Но пару дней спустя посмотрел сводку по Чески-Крумлову, сводку за тот день у нас по центру. Да, все так. Она оказалась свидетельницей двух смертей. Но позвал я ее не поэтому, а потому, что у нее и впрямь опыт имеется под твою писательскую задачу, мне в голову не могло прийти…

— Ей сейчас что-нибудь угрожает?

— А ты куда уже бежать-то намылился? Пришел ты вроде ко мне по поводу покойной пани Смит.

— Если эта сучья хтонь, которая убила Наталку, убьет их обеих…

— Сразу не убьет. Да мы и не знаем пока, что это такое, и есть ли тут что-то (Гонзо, прости), кроме твоего нежелания смириться с утратой и найти хоть каких-то виновных. Кожные покровы как светлый, почти белый янтарь? Что-то я знал про похожий симптом, но сразу не вспомню. Я бы на твоем месте поговорил с Элой и выяснил, что и как она видела конкретно. Может быть, есть детали, которые нам помогут. Не выйдет поговорить с ней — поговорил бы с ее родными. Что ты знаешь… о ее семье?

— Семья тут при чем?

— Может, и не при чем.

— Выросла с отчимом, есть младшая сестра, мать, бабку видел однажды. Не знаю, жива ли она сейчас.

— То есть, вы довольно близко были знакомы. Почему я не удивлен. С отчимом, говоришь?

— Да. Что в этом такого?

— Может, и ничего.

— Пепа, у тебя дико раздражающий способ отвечать на вопросы, если тебе еще никто не сказал.

— Сказал. Но это неважно. Знаешь, она очень годно мне все объяснила, когда я ей позвонил. Мол, да, действительно, впала в панику. Да, переутомление от высокой нагрузки. Да, ей показалось… показалось что-то такое. Но беспокоиться о ней, мол, нет необходимости. И вот ты знаешь, она сказала ровно все то, что я и ожидал услышать. Прямо как по нотам. Как будто я сам ей подсказывал, как надо. И именно это заставляет меня очень сильно о ней беспокоиться.

— Почему?

— Потому что не так ведет себя человек, еще месяц назад полагавший, что следующей жертвой будет она сама.

— Она так сказала?!

— Да мало ли что она сказала тогда, уже неважно. Важно вот что. Когда человек из состояния покоя при виде трупа резко впадает в панику, это естественно. Когда человек в той же ситуации делает кульбит в обратную сторону… да еще и разговаривает так рассудительно и осмысленно, это… Тут два варианта. Либо у нее включилось отрицание: «мне показалось, да, мне показалось одно и то же два раза, но мне показалось» — тоже нормальная реакция психики. Либо… это другой человек, хотя тот же самый снаружи. Что-то произошло между нашим первым и вторым разговором. И в этом временном промежутке как раз погибла твоя пани Смит. Старый добрый вопрос, Гонзо, ни разу меня не подводивший: кому была выгодна ее смерть?

— Точно никому. Никто не выигрывал от ее смерти, Наталка — безобиднейшее существо…

Он до сих пор не привык говорить «была».

— Могли у тебя — не у нее — быть враги?

— Ты в своем уме? У меня нет здесь врагов.

— Еще скажи, что у тебя вообще нет врагов. Это у тебя-то, ага. А сама Эла Батори?

— Да разве же Эла враг…

— Но она и не друг тебе сейчас определенно. Видел я, как она на тебя смотрела.

Ян смотрел на Новака, не особо веря тому, что слышал:

— Ты что, просто подсовываешь мне крайнюю? Потому что она на меня не так посмотрела?! Не, это из области конспирологии. Теории заговоров. Прилета инопланетян-рептилоидов, колонизации земли, сорок два, и все такое. Главное не забыть полотенце.

— Это уж думай, как тебе удобно. Но мы с тобой имеем следующие обстоятельства: человек, который находился рядом с жертвами в момент гибели — в обоих случаях — уезжает из города ровно в тот день, когда происходит третья внезапная смерть молодой, здоровой женщины. Причем, человек, который — назову это прямо — очень сильно зол на тебя.

— Да, но… — Ян смотрел на Новака и, несмотря ни на что, мучительно не хотел, чтобы оно складывалось в одну картину. — Этого же быть не может. Зачем это ей?

— Ты, Гонзо, неверно ставишь вопрос. Почему не она?

— Ты сам-то в это веришь?

— Это же Прага. Земля чудес, знаешь ли. После того, как тут один чувак сотворил голема, чему тут можно не верить? Есть Прага, Гонзо, и есть — Прага. Пойми это уже. Не для книжечки своей пойми, а нутром.

Чески-Крумлов

Со снегом в Крумлове стало тихо. Розовая башенка барочного замка, запертого на зиму, возвышалась над городом в ожидании своей Рапунцель. Медведи в замковом рву совершенно точно спали, и ей самой хотелось заснуть до весны. Рыжий Вацлав, шумиха вокруг заведения которого уже рассосалась, до худобы изведенный кормящей женой, спешно запасал специалитеты к Рождеству — скоро уютный мирок Крумлова разбухнет от еще большего наплыва туристов, роза Рожмберков зацветет во всеобщем внимании, городскую площадь омоет волна глинтвейна, и уединения Эле не сыскать будет нигде. Нельзя же сутками просиживать в костеле, не молясь — а молиться теперь было не о чем. Дом стоял на продаже, две оставшиеся бабушкины чашки с луковками заброшены в коробку и в багажник джипа. С Магдой она так и не поговорила за месяц. Дядя Карел ходил с убитым лицом, усы его трагически обвисли, словно постарел еще лет на десять. Эла врала, что скоро приедет снова.

Порыв метнуться в Брно отпал уже по дороге в Крумлов. Вопрос стационара отвалился тоже. Нет, у нее все в порядке с головой — или уж не в порядке не в той степени, чтобы это можно было вылечить в стационаре. Люди, желающие мощи, магии, волшебства, непременно думают о бонусах. Но правда ошеломляет. Силе, вторгнувшейся в твою жизнь, может быть абсолютно наплевать, что ты чувствуешь. Ты более не личность, а только инструмент воплощения силы. Она приходит, когда наступает время, ломает тебя, как щепку, выбрасывает из привычной среды. И прежние твои неудобства в среде становятся мелочью в сравнении с тем, как обжигает жабры безжалостный воздух суши. Можно сколько угодно спрашивать у небес, за что или почему. Можно молиться. Можно бороться со зверем в себе. Однако глобально это ничего не изменит — метаморфоза уже произошла, теперь у тебя другой тип питания. Главное, и надеяться тоже не на что, избавителей не будет.

Реальная жизнь не имеет хеппи-энда.

У нее есть просто конец.

Стадия отрицания прошла, наступило время принятия. Надо было понять, как жить с этим дальше. Много читала, думала, осваивалась с новым навыком. Гуляла в сумерках — как же замечательно ничего не бояться. И никого не бояться тоже, потому что самая страшная тварь в этом мире теперь уже она сама. Готовила любимую еду по дряхлой кулинарной книге, рассыпавшейся в руках на отдельные листы: независимо от того, что там, омлет, зефир, тушеное мясо, если вы видите в рецепте приписку «по-чешски» — всегда добавляйте два стакана пива, не ошибетесь. Кнедлики, несмотря на полжизни в Чехии, она так и не полюбила. Тесто и тесто. Поэтому пекла венские штрудели. Ореховые рогалики не пекла. Вообще себя хотелось холить и беречь, но то было бережение мощного оружия до поры до времени, чтоб не рвануло, полировка лезвия клинка. Как если бы она и берегла себя, и боялась. Еще немного пока боялась. Три жертвы были случайны. В четвертый раз она осознанно убила человека, женщину. Хуже того, ей это понравилось.

На Рождество отписалась в Брно с поздравлениями и извинениями, что приехать не сможет, ее, впрочем, туда и не звали. Рождество провела одна, отказавшись зайти к соседке, потому что там были дети. Видеть на них пищевой ореол Эльжбете не хотелось ни разу. Как и не хотелось видеть племянницу Эву — особенно — и знать, что все это наследство перейдет со временем ей.

Ладно, не все наследство, и еще нескоро. А там поглядим.

Словом, жизнь понемногу наладилась, если не думать о мертвых. Единственное, что здорово досаждало — нехватка секса. Собственно, довольно долго она справлялась с этим привычными средствами, но теперь хотелось именно живого мужчину, и даже упахаться в качалке не помогало. Ночью приходили в маленькую комнатку у собора сны, яркие, словно под препаратами, вочеловеченные, больные, всегда показывающие одно и то же, одного и того же человека, и Эла просыпалась перевозбужденной, от боли внизу живота. С этим надо было что-то делать, и она поддалась на подкат красавчика-тренера в Будеевицком фитнесе. Клевый был мужик, тело выстроенное, хоть Аполлона рисуй с него, профессионал же… И они даже что-то такое затеяли, но с полдороги Эла встала, извинилась, ушла, потому что трахать еду, а затем есть ее еще более странно, чем трахать друга, а потом его предавать. Все-таки самец должен быть ее вида и чуть-чуть сильнее ее самой, тогда только подчинение возбуждает, тогда именно отдаваться в кайф, отпускать контроль. Но таких ей встретилось в жизни двое, очень разные сами по себе люди, объединяло эти тяжелые любовные пристрастия одно ощущение: «от этого бы я родила». Первый отправил на аборт, второй отказал. Что ни говори, она умеет правильно выбирать мужчин. Но с признанием своей сущности — старшей — стало проще, раньше-то никак не могла найти ответа на вопрос «какого рожна им еще надо?», умная, красивая, обеспеченная, любит секс, готова строить отношения, идти на компромиссы, и все такое. А все объяснялось именно биологической разностью природы. Что поделаешь, если ей всю жизнь встречаются самцы иной породы. Похоже, такие, как она — редкость, охраняемый WWFвид. Эле всегда, в любой ситуации помогало найти логическое объяснение. Помогло и теперь.

Местами метаморфоза ей нравилась. Порывы эмоций гасли быстрей, понемногу остужалось сердце, оставался инстинкт и холодная логика: еда или нет — вот что ее теперь интересовало в людях. Если не еда, то секс? Если не секс и не еда, то обойти и использовать, когда нет нужды убивать. И с Яном все наконец прояснилось. Теперь она спокойно понимала, с хрустальной отчетливостью, что нет смысла рваться по нему душою — он просто был в своей природе всегда. Потому что самец ее вида. Странно ждать от веерного опылителя другой стратегии поведения. У иных двукрылых яйцеклад — и сперматозоид — в три раза превышает длину тела самца, заполняя самку до отказа, другой уже не протиснется. Она ошибочно полагала их обоих людьми, ожидая меж ними — и от него — человеческих чувств, а это не так. Но волноваться из-за этого не стоит.

Интересно, сколько времени потребуется на то, чтоб на ней не просто нарос хитиновый панцирь, и без того видимый для Магды, а свершилось полное превращение? Интересно, почему Магда уже тогда употребила это сравнение? Или биологические люди чуют чуждость, даже не видя, правильно определяют инстинктом? У кого инстинкт не забит индустриализацией и так называемой культурой, те — да. А еще они, конечно, идут к психологи. Нет, с Магдой больше не поговоришь.

Брно

Летать было лучше всего, но когда крыло недоступно — сам за рулем, на высокой скорости. «Лексус» имел табун в четыреста семьдесят лошадей под капотом, был золотистый и гладенький, как загорелая красотка. Коллеги ржали над ним, что тачки и телки — вот и все, что нужно Грушецкому в жизни. Не вполне так. Еще ему была нужна сама жизнь.

Любить жизнь — вот был его наивысший талант.

Эла, помнится, восхищалась в нем этим, а он всякий раз изумлялся ее восхищению: пить водку, любить красотку, что в этом такого? Это же делают все. Невозможно не любить жизнь, если ты жив. А женщины — просто частный случай обобществленной любви к миру Яна Грушецкого. Секс с возрастом стал приедаться быстрей, оставляя в себе только функцию физиологической разрядки. Любовь проходила быстро. А вот новизна жизни не наскучивала никогда. В любовной связи ценней всего возможность посмотреть на жизнь глазами другого человека, женщины, возможность проникнуть в ее внутренний мир. Ты видишь, как она ест, пьет, спит с тобой. Какие книги читает, какую музыку любит, каким движением откидывает волосы со лба, влажная, выходя из душа. Подобные мелочи утоляют жажду не только чувственности, но жадность к бытию здесь и сейчас. Ты как бы его удваиваешь, то бытие. И проникаешь в женщину не только в постели. Изучаешь ее, делишь на составляющие, смотришь, как она устроена. Этакий духовный паразитизм, как он определял это для себя, посмеиваясь. Другое дело, чаще всего женские обитаемые миры оказывались одинаковыми и прискучивали ему довольно быстро, побуждая выбрать новую пассию. С некоторыми он задерживался подольше, например, последняя жена и та, что была за той женой, с некоторыми расставался быстрее. А с некоторыми расходился мгновенно, их расталкивало однонаправленным зарядом стремительно. Впрочем, такая была всего одна, Эла. С ней оказалось легче всего разойтись, чтоб не покалечить и не покалечиться.

У него не осталось к ней ни раздражения, ни зла, только хорошие воспоминания. Взял, сколько мог, и отдал, сколько мог. А что ей было мало — ну, сколько смог, столько и отдал. Человек стремится всегда в сторону большего счастья, тепла, довольства. Его счастье было не с ней. С этим ничего не поделаешь, но связи-то рвать зачем по живому мясу? А теперь она его ненавидит, вот как? Пепа путает, не может этого быть. Конечно, у Элы всегда все сложно, но не настолько же.

Дорога — любая, как процесс — всегда возвращала на место голову. Если все становилось плохо на ровном месте, он обычно брал билет на край света и ехал, иногда в пути придумывая себе занятость, иногда и того не делая — и это помогало всегда. Поможет и теперь. Пепа молодец, он ведь толком не сказал ему ничего. Спросил Яна о ее семье: «а они нормальные?» Забросил приманку, а дальше Ян уже оказался движим инстинктом. Если не знаешь, где косяк в конкретной истории, возвращайся к ее началу. Это правило никогда не подводило его в работе с текстом, работало и в жизни. Пепа сказал, Эла вернулась домой — значит, в Вену. Надо поговорить с ней — ок, поговорим. Да, она опять попытается зарядить с ноги, но смерть Натали сильно поменяла расклад, и ей самой может грозить опасность. Прага — Вена, три с половиной часа, он уложится за два, и сперва приедет, а потом позвонит, чтобы у нее не было возможности уклониться от встречи. Навигатор выдал самый короткий маршрут через Брно, а за Брно и самого Грушецкого коротнуло, и вместо Вены он отклонился на Тренчин.

Дальше шел на автопилоте. Вспомнить не составило труда, насколько он представлял себе вязкость этой семейки, они и через тридцать лет никуда не двинутся, что уж говорить про десять. Брно-Слатина, Тужанка, бежевый домик в два этажа, в сумерках он уже стоял у порога. Совсем ничего не изменилось, даже чахлая туя в палисаднике, съежившаяся под снегом, все той же формы, того же размера. И да, ему было что спросить, но Гонза Грушецкий решил сперва побыть корректным. И позвонил в дверь. Дверь, вопреки ожиданиям, приоткрыла сама хозяйка и уставилась на него, аристократически поджав губы — так примерно уставилась, как смотрит Чахтицкий град на Вишновецкое кладбище. Ян включил обаяние на плюс, легонечко улыбнулся, мягко произнес:

— Вряд ли вы меня вспомните, пани Криста. Я пишу книгу о мистической Чехии.

— И случайно выбрали именно мой дом, чтобы зайти, — пробормотала она себе под нос, и громче, — я помню вас, Ян Грушецкий, уходите!

— Эла отправила меня к вам. Я хотел бы поговорить о вашей матери.

— Моя мать… я не имею к ней отношения.

— Ваша мать была необыкновенной женщиной.

— Эла не могла никого отправить ко мне. Кем была моя мать — не ваше дело, прощайте!

Щель двери сужалась перед ним с неумолимой неизбежностью, медлить было никак нельзя:

— Зачем вы поместили на могилу матери фотографию дочери?

Долгая, почти минутная пауза.

В провале дверной щели плескалась тьма.

Потом оттуда раздалось:

— Заходи.

Прага

В общем, не самая годная идея была говорить с Новаком сразу же, потому что Ян не спал еще с перелета, и часов семь провел за рулем. Когда уезжал из Праги, у него в активе была одна мертвая женщина, когда вернулся — одна мертвая и несколько сумасшедших. Кольцо? Да, кольцо. Но оно свидетельствует только о том, что Эла была в «Гаштале», если это она там была, а не старая Малгожата обронила его где-то, продала, потеряла… и оно спустя годы выплыло вот так, само.

— И зачем ты выгораживаешь бывшую знакомую? — спросил его Новак. — Ты же правды хотел. Веришь в такие совпадения?

— Нет. Но увязать все равно не могу. Не было ведь следов насильственной смерти, Пепа. Но смерть была. Оно так бывает?

— Так ненасильственная и была.

— В смысле?

Он вывалил на Новака все, буквально все, что обрел в поездочке, от которой оставалось острое чувство изжоги, как от несвежей еды, прогорклого сала. Такой привкус обычно и бывает у семейных тайн, которые только ткни — начинают вонять, и сам не рад, что влез.

Пепа долго смотрел перед собой, покряхтел, стукнул по столу кружкой, дождался, пока принесут пиво, пока парнишка отбежит обратно к стойке.

— Ну… не повезло тебе.

— И это всё?!

— Это liebe.

— Что еще за liebe? Любовь? Болезнь?

— Здоровье такое, Гонзо. Liebe… это вид людей. Ну, скажем так, что людей, я не очень в этом уверен. Есть такие… liebellula. Они как стрекозы, но люди.

— Что ты имеешь в виду?

— Ровно то, что сказал. Знакомая твоя, она же моя знакомая — хищный подвид людей. И да, если не ошибаюсь, на ней есть и четвертая смерть.

— Пепа, погоди… ты уверен?!

— Презумпция невиновности, Гонзо. Пока у нас нет доказательств или признания, я не могу предъявить обвинения…

— Обвинения в чем? Ты же говорил, что она оказалась свидетельницей…

— В одном случае отмечено, что она держала жертву за руку — еще живую. После чего та уже стала мертвой. То есть, конечно, никто не понял, не увидел тут связи.

— И что? Разве можно убить простым касанием? Ты в своем уме?

— О, я ждал этого вопроса. Гонзо, не мечись взад-вперед, сядь… или иди уже, дверь там. Ты пришел за правдой? Я предупреждал тебя? Ну вот и излагаю ту правду, которую знаю. Если она тебе не нравится — другой предложить не могу. Liebellula обычно живут женским родом, гнездом. Ну, как пчелы там или муравьи. Ты же знаешь, что вся муравьиная колония женского пола? Самцы там не задерживаются. Запоминай, повторять не буду. Обычно родом заправляет старшая женщина. В каждом поколении семьи погибает один ребенок. И они всегда вдовы или одиночки, мужчин рядом с ними нет. Я навел справки о родне Эльжбеты. У нее пресложная семейка, у нашей Батори, все концы в воду, но я кое-что разузнал. Мать была замужем, сейчас вдова, но ты сам говорил, что Эла выросла с отчимом. Это характерный признак. Старшей до недавнего времени была некая Малгожата Батори, весьма любопытный экземпляр, опытная дама, хитрая, официально предъявить нечего. Первый муж умер тут в Праге, в пятьдесят третьем, вскоре после рождения старшей дочери. И в тот год было еще несколько смертей подобного рода. Второй муж много лет прожил в параличе, прежде чем отдать богу душу. Ключевое слово — в параличе.

— Почему «в параличе»? В чем выгода?

— Ну как… Они консервируют добычу ферментом, потребляя ее понемногу. Отличный запас белка, живые консервы. Или ты никогда не встречался с таким явлением, например, у ос?

— Я не настолько знаком с подробностями жизни насекомых.

— И напрасно, Гонзо, — он ухмыльнулся, — ой, напрасно. Могу поспорить, если ты, как журналист, начнешь расследование их семейной истории, вскроются любопытные подробности.

— Я, как журналист, не имею ни малейшего желания в этом рыться. Короче, Новак. По-твоему, Эла убила Натали?

— По-моему, Эла убила еще одну женщину, тело нашли в районе Танцующего дома, в ту ночь, когда вы с ней тут встретились… и не сказала об этом. Хотя в том-то случае, как и в первых двух, могло и не быть умысла. Скажем, неосторожность… опытные, зрелые liebellula редко бьют насмерть, да еще по площадям. Кроме случаев, когда им это жизненно важно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я… эээээээ… энтомолог, скажем так. И дядя мой, Йозеф Новак, был энтомологом. И дед двоюродный, Йозеф, заметь, Новак, энтомологом был. В иных семьях увлечение передается в поколениях по боковой ветви. Просто после Первой мировой энтомологи все больше идут работать в полицию. Или в морг. Там тоже наших много.

— Стрекоза, значит.

— Почти, но не совсем.

— Название дурацкое.

— Согласен. Не я придумал, один родственник в шестнадцатом веке, их тогда было много.

— Родственников?

— Нет, стрекоз. И их часто жгли.

— Стрекоз?

— Родственников, — и прибавил несколько не к месту. — Сын моего брата — очень способный парень. Йозеф Новак, да, племянник Йозефа Новака. На антиквариате сидит, хотя наши сейчас идут работать в полицию, чтобы не вызывать подозрений. Сам посмотри, может такое лицо, как мое, вызвать какие-то подозрения?

— Ты хочешь сказать, что тоже… не человек?

— Гонзо, людей как людей вообще очень мало. Особенно сравнимо с нами. Вот их и надо беречь, а не то всех съедим. Ты — тоже не человек, кстати.

В голове это не все больше укладывалось, он пропустил мимо внимания, а ведь зря. А Новак глушил глубоководными, Ян не успевал поднять голову, глотнуть воздуха, как его снова топило в море бредового, невероятного, несуществующего. Это было очень похоже на кошмарный, совершенный в своей извращенной логике сон, из которого не вынырнуть, при каждой попытке только затягивает дальше на глубину. А Новак, нет, не давал пощады:

— Если ты считаешь, что чего-то нет, а оно есть — этот финт ломает голову, согласен. Но в Праге нет ничего, чего бы не было в остальном мире. И те, кто удосужился хотя бы раз внимательно приглядеться к изнанке мира, давно уже в курсе, подсказок предостаточно. Например, существует тема такая, судебно-медицинская энтомология. Не слыхал? А она есть. А почему она есть? Потому что есть мы. Европейская ассоциация судебной энтомологии на деле была придумана для маскировки самых очевидных вещей… И писатели там, художники разные. То тут, то там проговаривались. Пан Франтишек, кстати, — Новак сделал широкий жест рукой, описывающий пространство, не сразу стало понятно, что он имел в виду дом через Цигелну напротив, — пан Франтишек знал точно, об этом и написал, но после раскаялся и велел уничтожить рукописи, но зря боялся — все равно никто не поверил и не понял его истинной сущности. А некоторые так и не скрываются. Палятся не только фамилией. Как тебе Альфонс Муха, его искусство?

— А это причем здесь?

— При том. Отвечай. Или не помнишь?

— Оно… ну, красивенькое.

— Оно орнаментальное. А где ты видел столь восхитительную, точнейшую орнаментальность, кроме как у насекомых? А глаза его женщин? Типичные глаза стрекоз-liebe. А Рене Лалик?

— Кто?

— Понятно. Тип, который сделал брошь-стрекозу с лицом Сары Бернар. Чуть не спалился, между прочим, тем, что понимает.

— Но Эла…

— Пани Батори, достоверно известно, была свидетельницей двух смертей. К одной физически приложила руку. Она одинока, никогда не была замужем. Происходит из семьи с нарушенной структурой, женщины которой тоже причастны к смертям… хотя и бы и родственников — на гибели родственников всегда поймать трудней, потому что очень сложно подчас понять, что там происходит за закрытыми дверьми — любовь или уже трапеза. Умна, красива, бешеный интуит… Она чует любую запредельную хтонь в деле. И ее невозможно обмануть, если сама этого не хочет, знаешь же.

— Знаю.

Это была правда. И это бесило. Отбрехаться от Элы в лучшие годы он мог, конечно, это ж профессиональное, но было ясно, что видит она его насквозь.

— И слишком свежо на свой возраст выглядит. И колечко-то — нет, в руки не возьму — артефактное…

— Если это ее кольцо.

— Ты сам знаешь, что да. Нужно бы получить ее признание — и брать.

Что делают энтомологи с пойманными насекомыми? Ян никогда не задумывался, но откуда-то же берутся экспонаты коллекций под стеклом? А еще завораживало, как быстро Пепа перешел из режима «друг» в режим истребителя. Это у него рабочее? По поводу отношения Новака к нему самому Ян отнюдь не заблуждался, но тут — бывшая коллега, с кем они были, кажется, в довольно теплом рабочем контакте, настолько, что именно у него Эла попросила помощи.

— Тебе ее, что, не жаль совсем?

Новак странно взглянул на него:

— Жаль, конечно. Но даже если мне ее будет очень жаль, она все равно продолжит убивать. Она не сможет иначе. Уже не сможет. Хорошо, что ты не ломанулся к ней в Вену сразу, теперь у нас больше информации. Надо бы вытащить ее сюда и допросить, спровоцировать, потому что разрешения на арест я на данных условиях, сам понимаешь, не получу. В этом сложность дел всех liebe, во-первых, они очень редки, во-вторых, в них не предъявишь официального обвинения. Выманить надо… Я этого сделать с ней не смогу. А ты сможешь.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты ее вида.

— Ты… что, окончательно трехнулся?!

— Гонзо, вспомни, родной, были у тебя хоть одни длительные отношения с бабами? А? Что молчишь? Вот и мне кажется, что нет. А потом ты уходил, она уходила, у тебя оставалось ощущение, что «уже жуешь картон, а не целуешь, нет электрического разряда»… Знаешь, что это? Это значит, ты ее съел. Но самцы не съедают человеческих женщин вчистую, им незачем. Поэтому и следов нет, убийств нет. Вынашивают потомство — и убивают поэтому — только самки. Им нужен белок человеческой души. Мужчины им для этой цели не годятся.

— Новак, ты бы лечился, что ли. Тебе нельзя служить с такой херней в голове. Особенно если говоришь ее живым людям.

— Хорошо. Оставь это как гипотезу. Проверь. Позови — она должна к тебе прийти, не сможет не прийти. Они, знаешь, после этого ищут спаривания, им надо родить. Она будет на стену лезть к исходу месяца без мужика, когда переварит мертвых.

— Я не буду с ней спать!

— Я, что, тебе предлагаю? Я говорю, если позову я — она не пойдет, почувствует подвох. А ты сможешь все выяснить. И сказать мне, что я ошибся.

Это было очень заманчиво — сказать сумасшедшему Новаку, что он ошибся. Разбить цепь его бредовых умозаключений. Вернуть все, как было, в понятную, обусловленную логикой реальность. Но чтобы сделать это, надо принять условия игры:

— Стрекоза, значит. А я, стало быть, самец стрекозы.

— Нет, там немного не так. Самец liebe называется ктырь.

— Кто?!

— Ктырь. Муха такая хищная, помельче стрекоз. Бьет на лету, высасывает жертву после впрыска токсина за секунду. Вид — мухи-жужжалы, подвид темнушки, лжектыри и ктыри…

Парень тут поднес пару стопок зеленого, сгрузил им на стол.

— Не хочу я пить, Пепа.

— А кто сказал «пить»? Это разговаривать. Смотри сам, но на трезвую голову в тебя всё не зайдет. Я вот сперва думал — мы ж не первый год знакомы — может, самец темнушки все же? Но нет.

Новак глядел на него добрыми глазами Швейка, каким того сыграл Рудольф Грушинский, но оставалось впечатление, что пересчитывал лапки и усики. Обозрел с ног до головы, улыбнулся удовлетворенно, кротко сказал:

— Ктырь. Типичнейший. Обычно в брачных играх самцы ктырей парят неподвижно, демонстрируя себя сидящим самкам, сверкая украшениями, длинная бахрома на задних лапках там или серебристые гениталии. Это в теории. А на практике… Ширинку можешь не расстегивать, и так оттуда сияет.

Это было так нелепо, — все страньше и страньше — что Ян сказал автоматом первое пришедшее в голову. И даже не спросил себя, почему в голову пришло именно это:

— Давно ты знал?

— Всегда. Я же энтомолог, Гонзо. Ктырь ты и есть.

— Я никого не убивал, — наверное потому, что взгляд Новака, упершийся в него, был весьма характерен.

— Ты просто не пробовал. Не то чтобы я тебе советовал, скорей, нет, чем да…

Ян хладнокровно взял обе стопки и махом влил в себя по очереди. И заказал еще. Да, на трезвую голову тяжеловато.

— А еще… ты жрешь абсент голяком, и ничего тебе не делается, скотине хитиновой. Полынь вас не берет — верный признак. Ты это, если устроишь свидание и пойдешь на него, дай знать. Один можешь не справиться.

— С Элой? Ты же сказал, она мужчин не убивает.

— Так ты и не мужчина, ты…

— Так, не начинай опять? Если это потенциально опасно, зачем ты меня провоцируешь?

— Гонзо, это единственный шанс узнать про твою… про твоих… про действительную смерть пани Смит. И да, не дай ей никого больше убить.

— А как я пойму?

— Поймешь. А ты в самом деле с ней спал? Или трепанулся, как обычно?

Грушецкий сощурился:

— Я, что, обязан отчитываться комиссариату Праги, с кем трахался в вашем великом городе? И когда это я трепался, с кем сплю?!

— Ладно, ладно. Если таки да — ты просто это почувствуешь. Ты ее почувствуешь. Связь сохраняется даже спустя десять лет. Связь с liebe сохраняется навсегда.

— Новак, скажи честно, я тебе верю, потому что пьян?

— Ты мне веришь, потому что я говорю правду. И ты это понимаешь. Ты же журналист, Гонзо, и журналист хороший, у тебя абсолютное чутье на правду. Понюхай, разве здесь что-то не так?

Все получалось так. И от этого накрывало давящим чувством смертоносного, безжалостного абсурда.

— Скажи мне вот что… Ты работал с ней несколько лет и не знал, что она такое? И позволял ей работать с людьми?

— А, непроявленные, они очень похожи на людей. Если нет повода подозревать — не догадаешься. Вот как с тобой, примерно, для среднего наблюдателя.

— Зачем она тогда позвонила тебе, если все так и есть? Она же позвонила тебе сама!

— Я думаю, тогда она еще не знала… считала, что убийца где-то рядом, и была очень испугана. А убийца был в ней самой. И нет, этого никогда не видно снаружи. Снаружи видны одиночество, красота и интеллект. В фазе нимфы они довольно долго могут прожить, пока какое-то особое событие не сдетонирует на метаморфоз.

— А почему об этом не говорят?

— Кому не говорят, кому говорят. Мы своих тренируем. Вы — нет, некоторым передают, а некоторые утратили. Каждому ведь хочется быть человеком, как это ни странно. Быть человеком значит не нести ответственности за смерть. Удобно же.

Они помолчали. Ян молчал потому, что очень хотелось переключить этот канал трансляции лютого трэша, но пульта под рукой не было… потом вдруг сообразил:

— А помочь ей как-нибудь можно?

— Вот странное ты существо, Грушецкий, никогда не знаешь, в какой момент из тебя человек вылезет. А тебе это зачем?

— Сложно объяснить, Пепа. Считай, общая молодость взыскует. Если предположить, что я — то, что ты говоришь, и я действительно подъедаю баб, то вреда от меня не особо, не убиваю же, мертвых нет. Мне самому нормально. Им я тоже делаю хорошо. А вот хорошо ли ей такой жить — я не знаю. Это обратимо? Это можно как-то остановить? Вернуть ее, вернуть как было?

— А как было-то? Было-то ей очень хреново, счастливые не становятся liebe. Как бы тебе объяснить… Старшая liebe — это не тот же самый человек, с кем ты был знаком, но изменившийся; это не один человек, захвативший сознание другого; но это коллективное сознание рода, заключенное в одном человеке. Я не знаю, как далеко зашла метаморфоза, и сможешь ли ты достучаться конкретно до Элы. Представь десяток муравьиных королев, пожравших самое себя, одна внутри другой. И вот она теперь одна из них, вкладыш в кого-то из старших. Остановить? Как? Не, ну ты можешь, конечно, спариться с ней…

Но в голосе его не было ни капли уверенности.

— Я могу с ней… что?!

— Не ори, клятый поляк. Тут люди вокруг, они пьют пиво, зачем им нервничать?

— Спать я с ней не буду, сказал уже. Хоть я, по твоему мнению, насекомое, но все же не извращенец. Есть еще какие-нибудь варианты?

— Варианты есть… гипотетически. Если сумеешь заставить исторгнуть сожранные души до того, как переварит — и она это переживет — есть шанс, что останется в живых и потом. Но только шанс. И потом ее надо будет кормить любовью, пока не придет в себя. И — я об этом только читал, сам не видел результата. Так-то даже пан Кафка не описал обратного превращения, а уж он-то понимал в деле.

Абсент догнал и дал в голову знатно, давно не было такого прихода от спиртного, да еще в столь минимальной дозе. Вероятно, потому что дело было не только в абсенте. Грущецкий встал, взялся за куртку, чувствуя, что пора выбираться на свежий воздух — но мутило его не от спиртного отнюдь. О себя самого и от энтомолога Йозефа Новака. И от неизбежности того, что следовало совершить.

— Говорю же, — а Пепа опять что-то жевал, и мерное движение его челюстей не умиротворяло, напротив, приближало жизнь к полотнам Босха. — Если соберешься на встречу, предупреди. Подойду.

Ян Грушецкий обернулся уже с порога, повел плечом…

— Патологическое у тебя стремление, Новак, лезть в личную жизнь насекомых.

И улыбнулся.

В вечернем свете фонарей тени тянулись вверх, танцевали, приплясывая, удлинняли руки и ноги прохожих, и все люди казались насекомыми. Пары — сцепившимися комарами-долгоножками, одиночки — чем бог пошлет. На снег синими силуэтами падали контуры округлых дрозофил, перетянутых в талии ос, упорото прокладывающих тропу муравьев. У некоторых персонажей, по примеру полотен Арчимбольдо, лицо и плоть составляли не груды плодов, но сгустки шевелящихся, жрущих друг друга двукрылых тварей. Ян жмурился и мотал головой, но развидеть это не помогало. Он блуждал от фонаря к фонарю до самого Карлова моста, и его качало, или же это ветер качал фонари. На мосту рука все же нырнула за борт куртки за смартфоном. Новак трехнутый, это ясно. Надо поговорить с Элой, чтоб сказать Новаку, что он трехнутый, только и всего. Это не может быть она, она может быть в опасности. Что если она и сама в западне? Надо выманить Элу из логова ее самой, спасти… Да нет, это бред какой-то. Да, у нее к нему счет на километры, за все те годы-то намотала, но — к нему самому, и не настолько же! Он знал ее хорошо, она не смогла бы убить вот так хладнокровно беременную женщину. Да ни одну женщину вообще не смогла бы убить! Пусть расскажет ему, пусть четко скажет, что там было, в тех трех случаях, которые ей приклеивает Новак… и откуда у Наталки взялось кольцо. Но Эла, скорее всего, и разговаривать не захочет, не то что вернуться в Прагу. И заставить ее невозможно, чтоб не спугнуть. Может, оно и к лучшему. Может, следует оставить все как есть, теперь, когда прошлое похоронено.

Был номер, взятый у Новака. И была только одна попытка.

Выдохнул. Набрал. Услышал голос.

— Дарлинг… нам бы поговорить.

И, только сказав, понял, как пусто все эти годы звучало обращение в применении к кому-либо, кроме нее.

В автобусе трясло, Элу лихорадило. За руль садиться она побоялась. В таком состоянии езды ей до ближайшего столба. Не то чтобы это пугало, но не так глупо же… И, собственно, она совсем не понимала, зачем возвращается в Прагу. Грушецкий в Праге. Опять. Зачем? Ей хватило той, единственной встречи. Снова ему оказалось достаточно буквально трех слов, чтоб вынудить ее добираться к нему через полстраны. Как и всегда, новая встреча закончится ничем, ясное дело. И все же она дремлет в автобусе, привалившись к стеклу головой, безжалостно замерзая, потому что ничто не греет ее в последние двое суток.

Послерождественская Прага лежала в белом, типичная женщина Альфонса Мухи, с равнодушным лицом раскинувшись на постели из снега. Как черные старые кости, выступали сквозь нежную белую плоть кровли, углы домов, кованные прутья оград. Потому что Прага всегда — смерть, просвечивающая сквозь жизнь, безумие, сформированное логикой. Ян ждал у стены Джона Леннона, где же еще, это же Ян, яркое кровавое пятно на фоне буйного граффити, черная с проседью голова. Выглядел он не блестяще — устало и настороженно. В общем, не так выглядел, чтобы это обещало ей хоть малую долю счастья. Коснуться хотелось немыслимо, но не сделал ни шага, ни жеста навстречу. Потому и не шевельнулась сама.

— Здравствуй.

— Зачем звал?

Злилась она не на него, а на себя, — что не смогла не прийти. Он-то что, он как обычно — подъест, вспорхнет и был таков. Знала, что ему просто покрасоваться, а не отказала. Это же Ян, как ему откажешь. Руки не выкрутит, а душу вынет — придешь, отдашься, даже зная, что равнодушен. И ведь опять не даст, сука. Не даст.

— Так, хотел сказать пару слов лично. Мне жаль, что все оно так обернулось.

У Яна спрашивать бесполезно, откуда он знает, что таится за каждым углом — особенно в месте, где никогда не был или бывал редко. Пространство говорит с ним, подвластное номаду, как марлину подвластна вода. Если рассмотреть его кровь, там только одна шестая окажется приличной польской, а остальное доберут гунны, кентавры, скифы, лесные люди, птицы небесные, истаявшие в сини небес. Он весь — стремительный дух, летящая стрела, перед ним расступается материя, сама собой подсказывает ему, что где лежит, что где расположено, где найдется интересная фишка, проулок, каварна. Движением фокусника он направил ее в кафе возле дворца Рожмберков, здесь окутал их теплый воздух пекарни, и упоительно пахло кофе, корицей, ванильным кремом, ореховой выпечкой, трдельниками, карамелизованным сахаром. Толстая милая пани за стойкой насыпала коричных сердечек на пену капучино. Очень странно было сидеть с ним за столиком, — словно при монтаже вырезали бракованную часть ее жизни, — видеть, как он улыбается. Не было этих мертвых лет. Но как быть с тем, что теперь у нее внутри?

С Наталкой они сюда не дошли, не успели, хотя он давно приметил это место, еще в прошлый приезд. И больше ни с кем сюда уже не придет. Очень странно было ощущать с ними сейчас третьей за столиком тень мертвой, ощущение жалило в то место, где обитала душа. Сердце поэта, ну, вы поняли. И не вмещалось в голову, что вот эта женщина напротив и обратила в тень его любовь, планы на счастливую жизнь, его нерожденное дитя. Ян Грушецкий терпеть не мог, когда у него отнимали счастье. Но сейчас, глядя на нее, не верил ни в какие россказни энтомолога. Просто очень чужая, очень одинокая. После кофе ей ощутимо полегчало, и двинулись дальше. Нужные слова опять не сорвались у него с языка. Надо, чтобы она поверила, поверила ему — любой ценой.

— Я рад, что мы снова встретились. Ты очень живая, если понимаешь, о чем я.

— Нет. Не понимаю. Остальные тебе что, мертвые попадались?

Отдельный вид косвенного оргазма, достигаемого с Грушецким — бродить, исследовать место, смотреть на красивое. Самый безопасный способ контакта с ним, надо сказать, но и самый паллиативный, ибо ее это только разжигало, всегда хотелось большего. Но, прелестно погуляв с ней, он всегда сваливал к какой-нибудь более близкой бабе. Так было много лет подряд, и оно оставляло странное послевкусие — досада и разочарование от мужской практичности, вот она ему для гулять и трепаться об умном, ни для чего иного, и так было, пока он не устроил ей тогда, не позволил… Вот зачем он позволил поверить, что это может быть для нее? Просто потому что мог, как говорит Магда. Лучше не думать об этом. Это их последний день в Праге, и он скоро закончится. Он улетит, а она останется с тем, что у нее внутри.

Град — жемчужина во рту Праги, особенно теперь, в снегу. Жемчужина не только по красоте, но по числу слоев, наросших веками. Конечно, Эла была на Граде, и даже с Яном, но тогда они только пробежались поверхностно, не вглядываясь, сосредоточенные друг на друге, вызнавающие, изучающие друг друга, отнюдь не Ягеллонов и Люксембургов. Тогда была в каждом из них полноценна красота человеческого, не требующая ни оправы, ни дополнений, а теперь… А теперь, выходит, добирали упущенное. Град присутствовал третьим при несвидании — очень уместно, учитывая отчетливый висящий меж ними холодок. Ибо это, конечно же, не являлось свиданием, скорее, флешбек чего-то, что уже не случилось. Фантом никогда не существовавшего. Бесцельное «быть в моменте» просто потому, что это Ян, и вот сейчас он есть, а больше его не будет. И той Элы не будет, которая его любила, тоже, едва лишь они разойдутся этим вечером, поздно вечером, на разные берега Влтавы. Нет будущего. С ним и не может быть никакого будущего, потому что он — единственно настоящее. Не в смысле подлинности, но только в плане сиюминутности. На том и порешила. Смотрела вокруг, на красивое, на мужчину. Ни о чем не вспоминала, не думала.

Святой Вит ощетинивался сразу за базиликой святого Георгия. Муха отметился витражом и здесь, сразу избираемый глазом в сонме остальных мастеров. Ничего не поделаешь, близка ей с юности орнаментальная эстетика ар-нуво, слишком красивые женщины, не нуждающиеся в мужчинах, существующие в лимбе собственного нерушимого совершенства. Обошла по контуру ограду, пляшущих крестьян на отливном украшении решетки кончиками пальцев ощупывая, как слепая. В каменном лесу ощущала Эла себя среди этой готики, в кустарнике, возрастающем до небес, высохшем зимой, таящим до весны медленные соки, сером, черном, коричневом — маленькой, как действительное двукрылое. Внутри собора цветные огни витражей распускались в изгибах несущих ребер, обливали вошедших горним светом. Как это пылало в зимнем солнце, мгновением пробившемся в окна — как виденная когда-то варварски крупная глянцевая шпинель в короне святого Вацлава! Глазам больно. У нее-то самой зеленого наследного сокровища не стало, утратила где-то в горячке метаморфозы. Прав был лупоглазый антиквар — да, очень быстро… Ничего, Эве меньше достанется, если вообще достанется, конечно. Да, букашка перед величием вечности и вселенной, отнюдь не Господа, потому что святой Вит превосходил любую религиозную идею объемом воплощения замысла.

Оттуда пошли в старый дворец, новый оставив без внимания. Эстетика девятнадцатого века не столь привлекательна, как романские подвалы, как руины насыпных укреплений града, относящиеся к веку еще десятому. Почему? Потому что «у себя» Эла начинала ощущать на камнях только с тринадцатого. А здесь было всё — старое, настоящее, разрушенное, истертое, но живое, настороженно замершее, внимающее шагам. И от самого низа, из праха земного поднимались они, сперва спустившись, на покатые ступени лестницы Всадников, замощенные брусчаткой. В лунные ночи в зале короля Владислава так и мчатся друг навстречу другу рыцари в полном боевом облачении, и бьют копьем в щит соперника, сшибаясь, и при громе удара исчезают без следа. Почему она это видит? Потому что теперь видит глазами смерти, для которой все и всегда равны, все живы в мире теней? Так странно обрести вход в Элизиум именно здесь, несмотря на толпящихся туристов. Хотя, если Ян уверен, что она тут самая живая… И своды палат Ягеллонов, с ребрами жесткости, переплетенными, словно корни могучих деревьев — когда смотришь на них из-под земли, и своды палат новых земских книг, цветущие по потолкам гербами знатнейших, словно яблоками Гесперид. Сводчатые комнатки, одна к одной, в таких бы и пережить зиму в тепле, если бы для нее было возможным мягкое человеческое тепло. Стрекозы теплолюбивы. Но, кроме лютого холода, который терзал ее в долгой прогулке с Яном — в том числе, оттого, что каждая минута безжалостно свидетельствовала его равнодушие — имелось две все укрупняющихся потребности. Очень хотелось секса — и есть. А она-то знала теперь, что такое значило это «есть», и всеми силами смыкала створы души на пробивающейся наружу старшей. Долгое время удавалось. В конце концов, она держала себя уже больше месяца, не желая скатываться в насекомую тьму, но…

Инцидент случился на выходе из старого дворца.

Мудрено было в такой толкучке разойтись, никого не задев, ну и налетела на до сей поры отстраненно молчащего Грушецкого какая-то белокурая стервь. Тот оживился слегка, блеснул фирменной своей улыбочкой, обращенной к девке, приподнял бровь…

И тут Эльжбета Батори чуть не спалилась. Эх, надо было отыметь и съесть Аполлона из качалки, все бы полегчало, потому что такой реакции Эла от себя не ожидала, несмотря ни на что. Наверное, дело в том, что это был Ян, целиком и полностью ее собственный, которого она не готова была делить ни с кем, ни при каких обстоятельствах. Он блеснул-то безо всякого умысла, на инстинкте, просто потому что это он — но и доли мгновенья оказалось достаточно. Потому что сработал уже ее инстинкт. Она почувствовала рывок старшей на волю и…

Рене Лалик был несколько неправ. Не стрекоза пожирала женщину, но женщина содержала в себе стрекозу. Ян вдруг увидел, как насекомое раскрывается из оболочки обольстительного женского тела, — чудовищно, грозно, прекрасно. Оно напоминало развертывание сложной боевой машины к действию, когда из кокона человека начала показываться та, старшая. Сияющие фасетчатые глаза, легкий треск и стрекот сочленений тела, тонких ног, оканчивающихся цепкими коготками, вздох и трепет наполняющихся лимфой крыльев, радужный взблеск света на них, как на тех Витовых витражах — и он это видел один, и никто не бежал от их пары с воплями ужаса, и, осознав, Ян засмотрелся, едва не упустив момент. Еще мгновение, и было бы поздно. Лицо и тело Эльжбеты расслаивались, выпуская на волю огромную хтоническую мощь внутреннего чудовища, оскалившегося на добычу. Боже правый, Натали ведь в последнюю минуту видела именно это.

Эла ощутила, как плоть разламывается, раздаваясь, выпуская на волю нечто… ощутила, с отчаяньем понимая, что сил противостоять больше нет. Она проиграла наследуемой природе.

И тут рука Яна мягко взяла ее собственную, переплелись их пальцы, он потянул к себе, тьма отступила, она ткнулась головой ему в грудь, в плечо, как делала когда-то, аж живот свело от воспоминаний. Вокруг них, замерших на месте, волнами плыл человеческий поток, полный еды. Задышала, согреваясь. Знакомый запах спустя столько лет все еще успокаивал.

— Шшшшш, Эла, тихо. Все в порядке, я здесь. Не нужно больше никого убивать, пожалуйста.

Действовало, оно на самом деле действовало.

Проблема в одном: Грушецкий совершенно не представлял, до каких пределов простирается его власть, а быть сожранным до, после или вместо оплодотворения, как это принято у иных видов, его никак не вдохновляло. И он едва не попал, что бы там Новак ни говорил, когда она запрокинула лицо, взглянула на него моляще — уже вернувшаяся, уже человеком… Знал он эти глаза — они бывали такими у его женщин на подходе к оргазму, когда еще чуть-чуть соображает, помнит себя, но совсем на грани, вот-вот сорвется, когда не может просить, чтоб не останавливался, потому что нет слов. И он не останавливался, бывало, пока волна не накрывала обоих. А она вот смотрит, дыхания ей уже не хватает — и он понял, что его самого захватило и потащило вглубь, в эти глаза, которые помнил все десять лет, путая их с другими, думая, что забыл. Цвет виски, головная боль, соленая карамель, солод, хмель, хмель, соль, тьма.

Он же только взял за руку, только тронул, а она смотрит и дышит, как будто…

Тут лицо Натали внезапно всплыло в памяти, заслонило Элу.

Надо себя удержать.

Но поздно — лед между ними треснул, пошел разломами, поплыл под ногами.

— Я скучала.

— Знаю. Я тоже.

— Мне тебя не хватало.

— И мне.

— Я все равно не смогу…

— И это знаю, Эл. Я завтра уеду, оставлю тебя в покое. Сегодня побудь со мной.

И дальше уже не могли замолчать, не разнимали рук, как бывало прежде. Как будто отцепилась застрявшая десять лет назад шестеренка, жизнь вернулась на круги своя. Больше всего хотелось обнять ее, прижать к себе, ощутить целиком, но понимал — тогда не справится. Поэтому, чтобы не обнять, говорил, говорил… и не отпускал руки. Не потому что боялся за себя или за окружающих, но доверился собственной острой потребности касаться хотя бы так, ощущать, владеть. Она же не противилась? Не противилась, как тогда, подавалась, соблазняла одурманивающе мягко. Она слушала, пока он говорил. О чем? Как жил без нее, с кем был, где его носило, что видел и испытал. Выливалось словно само собой, очищая раны, довольно давно гниющие под слоем молчания, раны, которых не могло быть у небьющегося персонажа с инициалами «двойное G». Рассказывал про войну. Зачем? Он никому из своих женщин не рассказывал про войну. Но это же Эла. Она не женщина, она рядом.

Сбежав с Града, бродили по городу до темноты, выбирая малолюдные закоулки — да она больше и не пыталась ни на кого броситься, уже мог бы поклясться, что и тогда — показалось. Но память — штука подлая, с памятью у Яна Грушецкого был полный порядок. Теперь она могла есть, а он мог кормить — и любое уместное заведение с человечьей едой было к их услугам, чтоб сидеть там, как бывало раньше, глядя друг на друга в упор, касаясь визави под столом, целого мира не замечая. Как же с ней легко и прекрасно было пропадать от обычной жизни, как в ней сладко было тонуть…

На Карлов мост вышли ближе к полуночи.

За парапетом моста начиналась тьма. Влтавы не было видно, только вбитый в камень латунный крест. Эла остановилась возле него, пошарила в кармане и вдруг перегнулась через парапет. Бросила вниз, в воду скомканные листочки, желтоватые — то ли сами по себе, то ли в свете фонаря. Клок размокшей бумаги быстро потемнел, пошел ко дну и пропал, как и не было вовсе.

Вблизи статуи Непомуцкого группа запоздалых туристов навеселе пыталась принять позы, явно несовместные с физиологией — и она глядела на них с непередаваемым выражением лица, которое, впрочем, было сейчас куда спокойней, чем раньше, теплее, ближе, нежнее.

— Что ты смотришь на этих несчастных, Эл? Что-то не так?

— Все не так. Они дурью маются. Так желания не загадаешь. Точней, можно, закон не запрещает как угодно раскорячиться на мосту — но оно не сбудется же.

— Ты знаешь как?

— Конечно. Бабушка рассказала еще в детстве. Крест Непомуцкого, вот тут, откуда его скинули…

— И никогда не загадывала?

— Нет. Это же работает только один раз. Тогда, с тобой — что еще мне было нужно, если всё уже есть? А теперь…

— Так, может быть, именно теперь?

Эльжбета вынула руку из его руки, распластала поверх креста. Последняя ночь скоро окончится, пробьет Орлой, карета превратится в тыкву, но Золушку не найдут. Ян стоял вплотную, притершись боком, опершись на гранит, прекрасный, как сто закатов, надежный, как две скалы, но все ж таки чужой.

Выдохнула, открыла глаза. Тьма, кругом одна тьма. Ни одной живой души кругом.

И тут в бок ей уперлось то, что можно было определить только как ствол пистолета.

— Вот теперь и поговорим, дарлинг, — молвил Ян Казимир Грушецкий.

Нелюбовь творит чудовищ.

Она перевела дух:

— Что желает пан журналист? Спускай уж сразу. Курок. Чего там.

— Ты не отрицаешь?

— Того, что ты хочешь меня убить? Это же очевидно. Но не убьешь, ты осторожненький мальчик, продумчивый.

— Так, возможно, я и сейчас… Продумал.

— Да брось. Ты не станешь убивать на Карловом мосту. Тебе никогда не хватало храбрости на любовь, так неужели хватит на мою смерть? Да еще настолько публичную?

— Так и будем стоять или пройдемся?

И они прошлись.

— Я знал с самого начала, что это ты. Только не хотел верить. Я ждал тридцать девять дней, что ты придешь и скажешь, на кой черт тебе это понадобилось. И почему, если хотелось убить, нельзя было убить меня. Но ты не пришла. Поэтому пришел я сам.

— Откуда я могла знать, что ты всех своих баб возишь в «Гаштал»? Правда, эта была такая… штампованная, что я сразу подумала — во, как твоя, тебе бы понравилась. Ни головы, ни жопы, все, как ты любишь. Наверное, меня это и подтолкнуло. Я увидела полную дуру…

— Натали не дура!

Она взглянула на него с недоверием, мол, горе слепит глаза, конечно, но чтоб настолько… и удержалась от аргументации.

— Это случайно вышло. Я увидела молодую идиотку, она бесила, она подходила. А тут еще и «Гаштал». Воспоминания подхлестывают, знаете ли, пан Грушецкий. Я бы тогда, после встречи с тобой да у «Гаштала», высосала и сотню беременных долговязых дур. Так я тебя тогда ненавидела…

— А теперь?

— И теперь не то чтобы люблю. Между ненавижу и презираю не могу подобрать верного термина.

— Годится, — следил за ней внимательно и цепко.

— И что ты станешь делать с моим признанием? Доказать-то ничего нельзя. Запишешь в книжечку, пойдешь к Новаку?

— Тут как раз все просто. Освобожу тебя от тебя самой.

— То есть, убьешь. Понятно. Ты всегда говорил красиво. Ну, давай, — и запрокинула голову, зажмурилась в черное небо, белое горло в раскрытом вороте куртки напряглось, вена билась, там текла теплая кровь. Чья теплая кровь там текла?

— Не так. Мне нужна правда. Теперь я хочу всё. Всю тебя. Рассказывай.

«Глок» глядел прямо на нее из его изящной руки. Если вспоминать, как он касался той самой рукой ее тела, будет особенно больно. Смерть прекрасней без воспоминаний, под анестезией. Хотя все одно штука довольно неприятная.

Давно он так не смотрел на женщину, как если бы вправду бил на взлете, и это была не любовь. Новак опять сказал бы это смешное словцо, ктырь, однако вот сейчас, верно, он брал ее целиком, но на уровне духа. До последнего вздоха, до сухого остова. Пусть отдаст. И если сможет выжить, тогда поговорим снова.

Повисло молчание, опустила голову, рваная челка поползла на лицо, углы губ опустились:

— Что именно «всё» тебе рассказать? Какую именно правду?

— Зачем ты убивала?

— Жизнь — это впечатление, Ян, ощущение. Ты был прав. Надо брать ее, покуда возможно, потому что потом — там — не останется ничего. Я не знаю, как объяснить тебе, но попробую. Душа — легкий белок, она быстро плавится ненавистью, перерабатывается в спирты и сахара, вызывает опьянение… эйфорию, если употребишь. У некоторых биологических видов чужая душа является неотъемлемым компонентом диеты. Например, у нас…

— Как это было?

— Случайно… до четвертого раза. Самое важное — уловить тактильно последний удар сердца, в нем все мысли, все воспоминания, самый сок, питательный бульон. Видишь, как в ускоренной перемотке, чем оно жило, пока не попалось тебе… От четвертого раза очень был странный вкус, подташнивало даже.

— Что бывает потом?

— Прилив сил, омоложение тела, желание жить.

— Ты можешь исторгнуть сожранное?

— Не знаю. В записях ничего не было.

В записях было, но он-то об этом не знал. Для королевы летних стрекоз вернуть забранное — погибнуть.

— Где записи?

— В реке.

— Значит, придется проверить на практике… ты их отпустишь, Эльжбета.

— Она еще шевелится во мне, а плод уже нет, он погас первым. Я могу отпустить ее, но ты-то ничего для себя уже не получишь.

— Главное, что их не получишь ты. Моя женщина и ребенок не послужат вашему чудовищному обмену веществ.

— Так уж и чудовищному. Пищевая цепь, и только. Любовь — это еда. Когда ее нет, умираешь от голода.

— Не всякая жизнь стоит того, чтобы ее жить.

— Очень ты легок на оценку чужой жизни, Грушецкий. А если я не соглашусь? У тебя же нет доказательств.

— Ну, — он пожал плечами. — Я тебя пристрелю, извини. И от меня не останется улик.

— Янек, лапочка, ты же всего лишь раз ударил женщину в своей жизни — и хвастался потом этим, сломал шаблон джентльмена, мол, такой ты особенный…

— Эл, я могу и второй раз ударить. И мы очень давно не виделись. Как ты, вероятно, заметила, я изменился. Человека, которого ты любила, больше нет.

— Ну так ударь, чего тянуть-то. Чего стесняться между своими…

— Бить неинтересно, хотя ты с упоением провоцируешь. Я хочу справедливости. Хочу, чтобы ты отдала то, что взяла. Ты можешь умереть — или освободить их.

— То есть, умереть все равно…

Она было взметнулась с камня, но тотчас ствол «глока» двинулся вслед за ней, скоро описав плавную кривую, сопровождая. Убойная штука даже в неумелых руках на ближнем расстоянии, а Яна никак не счесть неумелым. Сам же недавно рассказывал.

— Даже так? — снова села, не рядом, поодаль.

— Если останешься в живых, я не буду добивать. Обещаю.

Значит, догадывается, но приговорил все равно. Предсказуемо. Была ему дешевле живых, стала дешевле мертвой.

— Но расскажешь Новаку.

Он промолчал.

— А что в ней тебе теперь-то? Ты же ведь мой… наш.

Коллективное сознание внутри одного человека, верней, она одна, заточенная в череде поглотивших друг друга старших, хитиновая консервная банка.

— С чего ты взяла? Я ничей, и всегда таким был. Я никому никогда не принадлежал целиком и полностью, это не для меня.

— О да, свобода — наивысшая ценность? Помню. Но… я вижу, ты по-другому светишься, — и улыбнулась. — Не как еда.

Улыбочка вышла довольно жуткая. И, прежде чем успел ответить, прямо позвала:

— А ты бы мне подошел… Подойдешь?

Какой то был мощный призыв, аж рука дрогнула, «глок» секундой повело в сторону! Попытался вспомнить лицо Наталки, отупело понял, что его больше нет.

На него же в упор смотрели два провала, дула два, полные черноты, и он со своим одним стволом ощутил себя крайне неуверенно, крайне. Живешь, живешь, и вдруг обнаруживаешь в чем-то хорошо знакомом лютую смертоносность. Хотя сейчас Ян далеко не был уверен, что хоть что-то знал о существе, глядящем на него с улыбкой. Так могла бы улыбаться Медуза Горгона — всеми головами своих гадюк. Так могли бы улыбаться все старшие liebe, весь их проклятущий род Батори. Если первый раз, там, когда показала свое нутро, у старого дворца на Граде, это было про глубокий секс, то теперь — про воплощенную смерть. И оно поглощало ничуть не хуже, вязко, всеобъемлюще, липко… оно затягивало.

Кинуть прочь ствол и завалить ее прямо здесь, на холодном камне.

Усилием воли вынырнул из этого ощущения. Пора было заканчивать.

— Наша былая дружба достойна лучшего, чем закончиться в баке со строительным мусором, Эла.

Улыбка погасла.

Продолжил:

— У меня о тебе остались самые лучшие, теплые воспоминания, но…

Взглянула почти с уважением:

— Ничего же личного, да? Скажи это в последний раз. Редкая сука ты, Грушецкий. Хотя и кобель.

Ян не выпустит ее живой, он все решил. Она снова поверила, он снова предал, старинная их игра, новый раунд, все те же правила, в чем смысл ее продлевать? Но какая разница, сколько раз тебя предали, если можно прервать цепь чудовищных перерождений, выйти на своей остановке? Однажды ей не хватит сил сдержать старшую, как не хватило сегодня, но рядом не будет Яна, и что тогда? Смерть, где твое жало? А жало-то в ней самой! Можно жить вечно, да, примирясь со смертью. Но уже не позволишь себе тогда ни одной любовной, родственной привязанности, не сумеешь, ибо все теплокровные отныне только еда, а пара — вот он, перед тобой, готов принести тебя в жертву своей иллюзии. Завидная участь. Она и так была одинока всю жизнь, теперь подписаться на вечное, бессмертное одиночество? Упоительное дело смотреть на ужас телесного растворения, старения, гибели сквозь дуло «глока», совсем другая скорость осознания образуется. Вопрос страха смерти решается сам собой, когда на сдачу от жизни остается то, что существенно хуже смерти.

Прага ее подкосила, конечно. До Праги она почти приняла свою метаморфозу. Здесь же каждый камень был драгоценен, куплен дорогой ценой, превращен в сокровище былым счастьем — и человеком, идущим рядом, даже при том, что знала о его равнодушии. Здесь их близость, парность, тождество были так очевидны, как невозможность разомкнуть рук, снова найдя друг друга. И, тем не менее, это было ошибкой… Самое главное было не обольститься происходящим вновь, потому что оно не могло значить ничего — с Яном ничто ничего не значит, кроме самого ощущения, момента переживания — и не могло иметь продолжения. Но она традиционно не устояла. На какой-то момент опять показалось — «но если тебе показалось, тебе просто показалось, пойми меня правильно», как он выразился однажды — и Ян, конечно, тут же этим воспользовался. А как же иначе, это же Ян… А теперь нужно воспользоваться им самим. Он и не догадается, мир Яна Грушецкого заканчивается на самом Грушецком.

Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?

К чему сомнения, это же воистину прекрасный финал. Умереть, держа за руку человека, которого любила. Любишь. Хотела. Хочешь. Какая разница, что рядом с ней седой громила с широченными плечами и рожей убийцы, если где-то внутри него спрятан прежний Ян с тонкой и гибкой талией, с тягучей пластикой движений, с глазами эльфа? В конце концов, ей даже досталось немного любви за целую жизнь — целых три дня с ним в Праге. Просто они уже были и не повторятся. Как не повторится ничто. То, что мы любим, не умирает никогда, другое дело, что мы любим всегда только свою иллюзию. Удивительная пошлость эта ваша жизнь. Я на нее не подписывалась. Подвиг любви в том, чтоб сделать то, о чем просит любимый человек, даже если тебе это доставит легкую неприятность. В чешском нет примиряющей долготы гласных.

Smrt.

Шелест и скрежет, как будто выбирается бабочка души из мумии liebe. И впрямь, пора бы ей выйти, освободиться.

— Между живой и мертвой всегда выбирай мертвую, ибо она безупречна. Что, ей тоже «прости и спасибо» сказать хочешь? Не рановато ли хватился? Я смотрю, чем старше, тем дольше ты тормозишь в плане отношений, Грушецкий…

— Что надо делать?

— Ничего особенного. Держать за руку. Если я верну забранное, то умру, а ты на несколько прощальных мгновений, возможно, получишь ее. Подлинную, Янек, готов? А не ту, что видал под собой живую? Концентрированное содержание, самый сок, истинная глубина, никогда не достигаемая тобой в женщине…

— Какая же ты…

— Не унижайся до брани, дарлинг. Надо же, на старости лет нашел особенную, у которой поперек? Ничего, сейчас узнаем. Как обидно, мадонна стрекоз, что на сей раз я проиграю даже не живой — мертвой.

Быстро глянул в сторону, прошипел от боли в воротник куртки черную ругань, черную, как глаза, как пустота пистолетного дула, повернулся к ней:

— Давай руку.

И пальцы переплелись.