Изменение границ Восточной Европы, произошедшее во время и после Второй мировой войны, привело и к изменению состава ее населе­ния — выселению прежних жителей и заселению новых. Одним из регионов, население которого полностью сменилось в ходе войны, ока­зались Карельский перешеек и Приладожская Карелия, переданные Финляндией Советскому Союзу: первый раз — в марте 1940 г. и затем, повторно, — осенью 1944 г. Окончательная передача этих территорий была подтверждена Парижским мирным договором 1947 г.

В то время как истории советско-финских отношений накануне Зим­ней войны и самой Зимней войне было посвящено значительное число работ как западных, так и отечественных специалистов, послевоенное освоение новоприобретенных территорий до сих пор остается малоизу­ченным. Единственная попытка обобщить документальные свидетель­ства о развитии «новых районов» была предпринята краеведами Евгени­ем Балашовым и Виктором Степановым. Изучение советской истории бывших финских земель стало одной из основных задач международно­го проекта The Conditions for Constructing New Russia. Interactions of Tradition and Europeanness in the Development of 20th Century Russia[1], возглавляемого финским историком Антти Лайне.

По инициативе Пекки Хакамиеса в рамках проекта была создана не­большая исследовательская группа, которая, как предполагалось, смо­жет собрать устные свидетельства о процессе освоения Приладожской Карелии и Карельского перешейка советскими переселенцами. В ее со­став вошли Пекка Хакамиес, Марина Хаккарайнен, Екатерина Мельни­кова, Вероника Макарова и Оксана Филичева. В наши задачи входило изучение таких вопросов, как адаптация советских переселенцев в но­вом культурном ландшафте и социальном окружении, сохранение допереселенческой устной традиции и создание новой, определение границ собственной общности и отождествление себя с коренными жителями этой территории, отношение к довоенному прошлому края и его пре­жним насельникам. Представление материалов, полученных в ходе этой работы, и является целью настоящего издания[2].

В период с 2001 по 2003 г. наша группа провела три экспедиции в исследуемом регионе. При выборе места работы мы ориентировались, во-первых, на сохранность финских построек на этой территории, посколь­ку нас интересовали механизмы освоения оставленного финнами куль­турного ландшафта, а во-вторых, на освоенность этого ландшафта рус­ским населением. Кроме того, мы хотели сравнить стратегии адаптации на территории Карельского перешейка, вошедшего в состав Ленинградской области, и Карелии, имевшей в составе СССР статус самостоятельной рес­публики. Этим условиям вполне отвечали пос. Мельниково (Приозерс­кий район Ленинградской области) и г. Лахденпохья (центр Лахденпохского района Республики Карелия), ставшие основными пунктами работы экспедиции. Кроме того, мы смогли пообщаться с жителями окрестных поселков и хуторов: Васильево и Студеное, расположенных в нескольких километрах от Мельникова, и Куркиёки, Лумивара, Ихала, а также фер­мы «Труд» — ближайших пригородов Лахденпохья.

За время работы было взято 84 интервью у 95 информантов[3]. Наши собеседники — это в основном люди 1920-х (51 человек) и 1930-х (29 человек) годов рождения. Большинство из них являются собственно переселенцами, т.е. приехали в Карелию в послевоенные годы. В несколь­ких случаях нам также удалось поговорить с их детьми, родившимися уже в «новых районах». Примерно треть опрошенных[4] приехали сюда в возрасте старше 20 лет, многие из них самостоятельно принимали решение о переезде. Гораздо большему числу рассказчиков было в мо­мент первого приезда в Карелию менее 20 лет. Они приезжали в составе семьи, и многие были еще детьми. Среди наших информантов 73 женщи­ны и 22 мужчины. Такое гендерное соотношение является следствием общей демографической картины региона: как, вероятно, и во всей Рос­сии, большинство пожилых жителей Карелии — это женщины.

После нападения гитлеровской Германии на Польшу осенью 1939 г. и начала войны в Европе Советский Союз потребовал от Финляндии пе­редачи территорий на Карельском перешейке и ряда островов в Финском заливе, объясняя это требование необходимостью обезопасить подсту­пы к Ленинграду. Политическое руководство Финляндии отвергло эти притязания, и в конце ноября 1939 г. началась короткая, но кровопро­литная война, известная под названием «Зимней», или «Финской». Ре­зультатом этой войны стал мирный договор, подписанный в Москве 12 марта 1940 г., согласно которому Финляндия обязывалась передать Советскому Союзу весь Карельский перешеек с г. Выборгом (Виипури) и Выборгским заливом с островами, западное и северное побережья Ла­дожского озера с городами Кексгольм, Сортавала, Суоярви, ряд остро­вов в Финском заливе, территорию восточнее Меркярви с г. Куолаярви, часть полуостровов Рыбачьего и Среднего, а также соглашалась предо­ставить в аренду на 30 лет полуостров Ханко и морскую территорию вокруг него для создания советской военно-морской базы[5]. Потеря ка­рельской территории была наиболее значительна для Финляндии, по­скольку ее население составляло тогда свыше 10% всего населения стра­ны, а местные крестьянские хозяйства играли существенную роль в про­довольственном снабжении государства. В марте 1940 г. в течение двух недель более 400 000 финских жителей были эвакуированы в глубь Фин­ляндии. Большинство новоприобретенных финских территорий, за ис­ключением полосы, непосредственно прилегающей к Ленинграду и ото­шедшей к Ленинградской области, вошли в состав Карельской АССР, тогда же преобразованной в Карело-Финскую ССР. После окончания Второй мировой войны территория Карельского перешейка была вклю­чена в состав Ленинградской области.

В 1941 г. Финляндия выступила на стороне Германии и начала наступ­ление на Карельском фронте. После того как земли в Приладожской Каре­лии и на Карельском перешейке были заняты финскими войсками, значи­тельная часть прежнего населения этих территорий вернулась в свои дома. В коммуну Ряйсяля (Мельниково) в период с 1941 по 1944 г. приехали 91% прежних жителей[6].

В 1944 г. в связи с наступлением советской армии и последующим перемирием 19 сентября финское население снова было полностью эваку­ировано. Соглашение о перемирии требовало от финского командования передачи территории «в полной сохранности и в исправном состоянии».

Финские жители дважды покидали свои дома, и дважды в эти же дома приезжали советские переселенцы. Уже весной 1940 г. при Совете Министров СССР был создан специальный Переселенческий отдел, занимавшийся вербовкой населения в «новые районы». В 1940-е гг. осво­ение Приладожской Карелии и Карельского перешейка имело большое значение для советского правительства — здесь размещались гидроэлект­ростанции, с помощью которых предполагалось решить проблему энер­госнабжения в северном регионе, и, в частности, в Ленинграде. Целлюло­за, выпускаемая деревообрабатывающими заводами Карелии, была не­обходима для оборонной промышленности.

Согласно постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 28 мая 1940 г., в «новые районы» намечалось переселить 40 тысяч семей колхозников из Белорусской и Украинской ССР, Мордовской, Татарской, Чувашской ав­тономных республик. Вологодской, Калининской, Кировской, Пензенс­кой, Рязанской, Смоленской и Тульской областей РСФСР. Однако, как отмечают В. Степанов и Е. Балашов, план заселения Карелии в 1940 г. не был выполнен. Большинство крестьян не собирались оставлять свои дома и переезжать на новые места, несмотря на то, что здесь им предлагались оставшиеся финские постройки и целый ряд льгот; продовольственная ссуда сроком на 2 года, семенная ссуда в размерах, отвечающих их посев­ным планам, кредит на приобретение коров сроком на 5 лет и кредит на хозяйственное оборудование в сумме 300 рублей на семью. К концу июля 1940 г на территории Карельского перешейка и Северного Приладожья удалось организовать только 4 совхоза и 7 колхозов. Тем не менее за счет, видимо, принудительного своза хозяйств к весне 1941 г здесь было созда­но уже 15 совхозов и 442 колхоза, а численность населения составила 188 тысяч человек. В 1940 г. начался массовый своз хуторов. Только в Куркиёкском районе КФССР предполагалось перевезти в поселки 1760 хуторских домов и построек. Небольшие земельные участки, использо­вавшиеся финнами, были переделаны в большие колхозные поля.

После 1944 г. переселенческая кампания, которой теперь занима­лось специальное управление при Совете Министров РСФСР, проходи­ла еще более успешно. Многие хозяйства, оказавшиеся в зоне военных действий, были разрушены. По всей стране, и особенно в сельской про­винции, не хватало продовольствия. Значительное число семей после войны оказались без крыши над головой и средств к существованию. В Карелии же им по-прежнему предлагались готовые дома и в некоторых случаях — денежная помощь. Вербовкой колхозников и демобилизо­ванных занимались специальные уполномоченные, направлявшиеся в различные регионы СССР. Из числа завербованных создавались сельхо­зартели, в дальнейшем были преобразованы в колхозы.

Одну часть переселенцев, приехавших в Карелию после Великой Оте­чественной войны, составили те, кто уже проживал здесь в 1940 г , дру­гую часть — совершенно новые люди. Во многих случаях переселялись целые колхозы; они обустраивались на новом месте, сохраняя нередко свое старое название. В результате кампании второй половины 1940 — начала 1950-х гг. в Карелию приехали выходцы из Белорусской и Укра­инской ССР, Чувашской и Мордовской АССР, а также Калининской, Кировской, Ярославской, Владимирской, Псковской, Новгородской, Вологодской и Рязанской областей.

Начиная с 1947 г. финские населенные пункты, находящиеся на Ка­рельском перешейке и вошедшие в состав Ленинградской области, стали переименовывать На территории же Карело-Финской АССР была ос­тавлена старая финская топонимика

История освоения бывших финских земель во многом типична для развития территории, приобретенных во время Второй мировой войны. Наиболее близкие параллели мы находим в истории образования Кали­нинградской области — территории бывшей Восточной Пруссии, ото­шедшей к Советскому Союзу в 1946 г Выселение прежних жителей, заселение в короткие сроки новых завербованных или насильственно перевезенных из разных регионов страны людей, формирование новой административной системы, реорганизация оставшихся на территории инфраструктуры и системы землепользования, массовые переименова­ния — все это характерные черты послевоенного освоения новых зе­мель. Для самих приезжих это освоение означало смену культурного и собственно географического ландшафта, изменение социального окру­жения, а также, по всей видимости, столкновение со специфической иде­ологией приграничных районов, требовавшей от жителей быть постоян­но «на чеку» и, как кажется, во многом определявшей взгляд переселен­цев на собственное место в локальной истории края.

Благодаря изданию «Восточная Пруссия глазами советских пересе­ленцев», подготовленному исследователями из Калининградского университета, у нас есть обширный материал для сравнения. Как показыва­ют включенные в этот сборник интервью, в рассказах «карельских» и «калининградских» переселенцев многие темы оказываются общими. Спустя несколько десятилетий они вспоминают об одних и тех же про­блемах первых лет жизни на новых землях, в устной традиции обоих районов встречаются зачастую дословно повторяющиеся рассказы о на­ходке оставленных прежними жителями вещей, об обнаружении «но­вых» домов. Однако процесс адаптации советских жителей на финских землях имел свои особенности. На территориях, принадлежавших Фин­ляндии, разрушения, связанные с боевыми действиями, были минималь­ны. Жилые и хозяйственные постройки, административные сооружения, церкви достались новым жителям в полной сохранности. Более или ме­нее серьезное строительство началось здесь значительно позднее. В от­личие от людей, переехавших в Калининградскую область, карельские переселенцы не застали здесь никого из прежних жителей. Оказавшись преемниками «мира вещей», они не были преемниками в области мест­ной устной традиции.

Большинству приезжих, судя по их воспоминаниям, было известно о том, что они едут «в Финляндию» Уполномоченные по вербовке, разос­ланные в разные регионы Советского Союза, рассказывали крестьянам и горожанам о красивых землях, показывали фотографии с видами Карелии и, вероятно, сообщали какие-то сведения из истории обретения советским государством этого края. В первые послевоенные годы здесь еще стояли войска, и пограничники играли значительную роль в «просвещении» местных жителей относительно прежних насельников. Таким образом, уже с момента появления здесь первых советских жителей их форми­рующаяся устная традиция имела «финский колорит». Финны, которые были полностью вывезены отсюда после войны, становились постоянны­ми персонажами местных рассказов, а сам факт того, что эта земля при­надлежала Финляндии, до сих пор остается поводом для размышлений местных жителей о законности их прав на эту территорию. Рассказывая о себе, они часто сравнивают свой образ жизни с другим — финским, иногда известным им только по слухам.

Вплоть до начала перестройки территория Карелии и Карельского перешейка была закрыта для иностранных туристов. Нос 1990-х гг. фин­ны, жившие здесь до войны, получили возможность приезжать на роди­ну, чтобы посмотреть свои дома, сходить на кладбище. Общение с финс­кими туристами, поток которых в последние годы несколько уменьшил­ся, стало также постоянной темой разговоров местных жителей. Связи с Финляндией — как на уровне местной администрации и краеведческих объединений, так и в сфере личных отношений — являются сейчас од­ной из доминант в жизни местного сообщества. Финны оказывают спон­сорскую помощь для создания небольших ферм и предприятий, помога­ют восстанавливать церкви и другие разрушенные здания Новые и ста­рые хозяева домов поддерживают приятельские отношения и охотно ез­дят друг к другу в гости.

Сейчас в районах, перешедших после войны к СССР, живут несколько поколений людей. Многие из них родились и выросли здесь, для них этот крой — родина de facto. Рядом со старыми финскими кладбищами разрос­лись советские. В 1990-х гг. здесь появились и новые переселенцы — вы­ходцы из Узбекистана, Закавказья и Северного Кавказа. Понятие «пересе­ленец» в настоящее время уже не вполне применимо к нашим собеседникам. Большинство из них считают себя коренными жителями этих земель

Начиная работу над проектом, мы планировали собрать информа­цию о различных сферах жизни местных жителей как в прошлом, так и в настоящем. Нас интересовали их воспоминания о переселении, эвакуа­ции и первых годах после переезда иа новые места. Мы старались прово­цировать рассказчиков на монолог — то, что в западной историографии получило название personal experience narrative, т. е. рассказ, движи­мый только логикой самого информанта, в минимальной степени подвер­женный вмешательству интервьюера. С этой целью мы обычно начинали разговор со слов: «Расскажите, пожалуйста, как Вы попали сюда». До­вольно часто в ответ на это предложение собеседник действительно рас­сказывал о войне, эвакуации, переезде. Но далеко не все наши инфор­манты в силу своих личных особенностей хотели и могли рассказы­вать. Для большинства людей гораздо более естественной формой об­щения оставалась беседа, диалог, поддерживаемый заинтересованнос­тью собеседников. Поэтому наши интервью — это прежде всего записи диалогов, разговоров на разные темы.

В первый наш приезд — в Мельниково (Ряйсяля) в 2001 г — мы взяли с собой заранее подготовленный опросник. Тогда он состоял даже не из вопросов, а, скорее, из набора очень широких тем, обсуждение которых могло бы помочь нам понять механизмы формирования мест­ной традиции, ее изменения и бытования. С первых же интервью мы старались не столько получить определенную информацию, сколько обнаружить, какие темы занимают наших собеседников, о чем им инте­ресно говорить и о чем оии привыкли рассказывать. Здесь, как представ­ляется, заключается одно из существенных различий в работе фолькло­риста и историка. Мы ориентировались на получение «типовых» расска­зов — тех, которые обсуждаются людьми и без нас, а потому многим известны. Несмотря на то что эти рассказы меняются от интервью к интервью, они тем не менее сохраняют общую структуру и набор моти­вов. Историки же стремятся узнать устные версии событий, о которых им известно по другим — письменным — источникам. Степень популярности «истории» в таком исследовании приобретает значение только во время процедуры критики источника: чем более стереотипным ка­жется рассказ, тем большему сомнению подвергается его достоверность. В нашей же работе повторяемость сюжета имела принципиальное значе­ние уже во время интервьюирования. Мы старались найти «общие мес­та» того социального дискурса, который объединяет данное сообщество и отличает его от прочих.

Нас, конечно, интересовало прошлое этих людей и этого края. Мы спрашивали о колхозном хозяйстве, о временах переименования, о на­чале строительства и переделе полей, об истории и причинах переезда. Ответы на эти вопросы, как представляется, были только репликой в данном конкретном интервью и, возможно, никогда не были и больше не будут услышаны Именно потому, что эти темы редко обсуждаются, по­добные воспоминания в наименьшей степени подвержены стереотипиза­ции, более индивидуальны. Эта информация, вполне вероятно, будет полезна для профессиональных историков в качестве сравнительного материала для изучения освоения «новых районов». В основном же наши записи состоят из различных вариантов излюбленных в данной местнос­ти рассказов.

Круг этих сюжетов и лег в основу настоящего сборника. После дол­гих и нелегких обсуждений (продолжавшихся вплоть до дня сдачи сбор­ника в издательство) мы решили не публиковать интервью полностью, а разделили их на отрывки и сгруппировали по темам, которые, как мы полагаем, и составляют устный репертуар местных жителей. Структура сборника стала результатом уже проделанного, хотя и только предвари­тельного, анализа полученных материалов. Следуя все той же логике поиска «общих мест», мы стремились показать все их многообразие, с одной стороны, и стереотипность — с другой. Отказываясь от публика­ции целых интервью, мы предпочли включить большее число рассужде­ний на одну тему, вариантов одних и тех же рассказов. В предисловии к каждому разделу мы попытались обосновать выделение той или иной темы, дать краткую характеристику отдельным сюжетам.

Безусловный и, думается, главный недостаток такого способа пуб­ликации связан с тем, что высказывания наших информантов оказыва­ются вырваны из контекста всей беседы. Эту проблему мы постарались решить путем публикации практически всех отрывков таким образом, чтобы они начинались с вопроса собирателя, которым и было иницииро­вано обсуждение той или иной темы. Заканчиваются отрывки там, где, по нашему мнению, рассказчик завершает обсуждение, а следующий вопрос собирателя затрагивает уже другую область. Для того чтобы показать «механику» опроса, которая была общей для всех участников исследовательской группы, в конце сборника мы публикуем практически полностью расшифровки четырех интервью. Одно из них взято в пос. Мельниково, три — в г. Лахденпохья.

Мы постарались свести к минимуму послеполевое вмешательство, полностью сохранив особенности речи как информантов, так и собира­телей, отказавшись от корректуры синтаксиса и орфографии разговор­ной речи. Сокращению подвергались дословно повторяющиеся вопросы собирателя, связанные с плохим слухом информанта, и в редких случа­ях — те отрывки интервью, где рассказчик отвлекается на совершенно посторонние, не связанные с темой беседы проблемы.

И А не говорили, что есть какие-то тайные финские тропочки?

С1 Нет. Не было. Тропок таких тайных, таких не было.

С2 Да тропочки-то были — ходили возле озера. Дак, это просто тро­почка: идешь и всё, и вроде уж после не боялись.

С1 Ну-ну-ну... Да, да, да.

С2 Лесом прямо — тропочка небольшая. Идешь лесом вдоль озера.

С1 Может, и финны ходили по этой по тропке.

С2 Может, и они ходили тут.

С1 Но факт тот, что и мы ходили. В лес за ягодами ходили или на рыбалку пойдем.

Сводный индекс интервью (СИН), помещенный в конце книги, вклю­чает информацию о наших собеседниках. Имена и фамилии информан­тов мы не печатаем, заменяя их шифрами. Все имена собственные, упоми­нающиеся в интервью, изменены при публикации на вымышленные.

Записи в СИН расположены в алфавитном порядке шифров инфор­мантов. Каждая запись включает сведения о поле, годе и месте рождения человека, времени переезда в тех случаях, когда оно известно. В СИН приводятся также номера кассет (цифровых дисков) в архиве Европейс­кого университета в Санкт-Петербурге. В конце каждой записи, в скоб­ках приводятся номера всех отрывков из интервью с данным собеседником, включенные в сборник.

И исследователь;

ФИ финский исследователь,

И 1, 2 первый, второй исследователь,

С собеседник,

С 1, 2, 3 первый, второй, третий собеседник;

N собеседник, чье участие в интервью ограничивалось

несколькими репликами.

<...> купюры,

[нрзб.] слово или фраза, которые не удалось расшифровать из-за некачественной записи или плохой дикции рассказчика,

[текст] комментарии исследователя;

[текст] слово или фраза, в точности расшифровки которых исследо­ватель не был уверен;

<текст> слово или фраза, добавленные исследователем для того, чтобы сделать высказывание собеседника более понятным;

ПФ аудиокассета (полевая фонограмма);

МД цифровой мини-диск;

д. деревня

обл. область.

пос. поселок;

р-н район.

Пред­ставленные в этом подразделе рассказы касаются некоторых моментов истории Карельского перешейка и Приладожской Карелии до появления и них переселенцев. В собранных интервью эти сведения немногочислен­ны, отрывочны и довольно кратки. В наших материалах, пожалуй, не найдется ни одного последовательного изложения событий, которое могло бы быть прочтено как история этого края с давних времен до на­ших дней, хотя вопрос об истории этой местности постоянно задавался в ходе сбора материала.

Конечно, способ репрезентации истории в большой степени зависит от формы изложения. В данном случае история становилась предметом устной беседы, для которой характерны диалогичность, «неравномер­ность» повествования — детальное описание рассказчиком незначитель­ных с точки зрения «большой» истории событий и подчас невнимание к считающимся важными историческим этапам в рамках хронологическо­го изложения событий, неожиданные уходы от заданной темы и проч.

На специфику репрезентации нашими информантами исторических событий повлияли также два важных момента. Во-первых, как можно видеть из представленных в настоящем сборнике текстов, большинство воспоминаний относится к недавнему прошлому. Таким образом, рас­сказанная переселенцами история финляндской территории до их при­езда практически лишена временной глубины. История края до появле­ния в нем переселенцев, уходящая в глубь веков, не является для насто­ящих жителей этих территорий актуальным прошлым. Актуальное про­шлое, которое говорит о происхождении этих людей и причинах их по­явления на данном месте и, таким образом, дает возможность опреде­лить себя в этом мире, оказывается за пределами территории их настоя­щего проживания — как правило, в деревне, в селе или городке, из кото­рых они родом. Во-вторых, на готовность излагать крупномасштабные исторические события повлияло само представление переселенцев об истории. Для одних наших собеседников понятие «история» ассоцииру­ется с далеким прошлым и событиями, произошедшими задолго до их рождения, для других — с прошлым, рассказанным профессиональным языком историков, для третьих — это спорные моменты военных конф­ликтов, государственная политика и идеология. Но в любом случае прак­тически все информанты давали понять, что история как особое знание находится за пределами их компетенции. Таким образом, право на это особое знание оказалось как бы переданным местным краеведам и исто­рикам, которые и являются в настоящее время главными создателями исторического нарратива в данных сообществах.

Сбор материалов, касаю­щихся переселения советских жителей на аннексированные у Финляндии территории, предполагал прежде всего беседы с очевидцами этого процес­са. Однако наши информанты, приехавшие в первую волну заселения — в 1940 г., были скорее его свидетелями, чем активными участниками. В боль­шинстве случаев решение о переезде принимали не они, а их родители. Они и должны были налаживать жизнь на новых территориях. Такое положе­ние вещей повлияло на характер собранных свидетельств, — в них ограни­ченно представлено взаимодействие переселенцев с государственными струк­турами, определявшими миграционную политику, и местными формальны­ми институтами, задачей которых было упорядочение жизни мигрантов на новом месте. События второй волны — переселения конца 40 — начала 50-х гг. — уже описаны людьми, которые сами, насколько это было воз­можно, участвовали в принятии решений о переезде, роде своих занятий, месте проживания на новых территориях и проч. Воспоминания последних дают возможность понять, что могло руководить людьми, решившими по­кинуть родные края, каким образом государство стимулировало переселе­ние, как организовывались первые колхозы на новой территории и т. д.

Участники и первой и второй волны миграции (а зачастую это одни и те же люди) принадлежат к поколению, которое вписывает начало своей сознательной жизни в контекст предвоенного и военного времени. Этот период можно коротко охарактеризовать как время социальных катаст­роф. И несмотря на то, что судьбы людей очень разные, именно таким это время очень ярко предстает в их воспоминаниях. Рассказы о затоплении обжитых территорий с крепкими крестьянскими хозяйствами и насиль­ственном выселении вологодцев целыми колхозами, о нищете и голоде в родных местах мордовских и чувашских, псковских и калининских крес­тьян — рисуют общую картину предвоенного времени.

Самым важным и трудным испытанием в жизни людей этого поколе­ния оказывается Великая Отечественная война: именно на этот период приходится доминанта многих рассказов. Истории тех, кто в то время относился к гражданскому населению (прежде всего это женщины и дети)[7] и попал в зону военных действий, насыщены тяжелыми воспоми­наниями о многочисленных утратах: о жизни в землянках, в полях и лесах, о постоянном страхе смерти от пуль и голода. Для тех, кто во время войны был эвакуирован, жизнь того времени предстает как беско­нечная дорога и мытарства по чужим местам. Эти истории отличаются особой динамикой и часто сводятся к безостановочному перечислению населенных пунктов, в которые судьба забросила рассказчиков. При этом описываемое социальное пространство предстает безграничным и хаотическим. Жизненный уклад послевоенного времени в условиях де­фицита необходимых вещей характеризуется в рассказах (особенно это касается территорий, оккупированных немцами) постоянной борьбой за существование. Таким образом, рассказы о жизни до переезда на но­вые места, хотя и касаются разнообразных обстоятельств и причин пе­реселения, практически полностью сводятся к описанию тяжелых жиз­ненных условий. Они занимают очень большое место в биографиях и представляют рассказчиков как вынужденных переселенцев.

История создания детского дома в Лахденпохья составила отдельный подраздел не потому, что она выде­ляется из общего контекста миграции первых послевоенных лет. Ско­рее, наоборот, она вполне вписана в свое время и добавляет к картине переселения дополнительные штрихи. Этот в общем-то короткий и со­стоящий из двух фрагментов рассказ о создании детского дома в Лахденпохья оказался единственным в своем роде — только одна наша собесед­ница поведала нам столь ярко и эмоционально о создании учреждения, в котором она стала потом работать.

Воспоминания о первых впечатлениях людей при встрече с новой территорией резко кон­трастируют с их рассказами о допереселенческой жизни. Прошлое пере­селенцев на новых территориях представлено прежде всего в описании материального мира. Новое место описывается как территория с полно­стью сохранившейся мирной обстановкой — целыми жилыми строения­ми, оставшимися в неприкосновенности хозяйственными постройками, общественными зданиями, дорогами и культивированными землями, а также почти нетронутыми войной и относительно богатыми природны­ми угодьями. Именно в таком виде по договору должны были оставить финны свою территорию для новых хозяев.

Вполне понятно, что для людей, которые нуждались в самых обыч­ных вещах, а зачастую были лишены крыши над головой, возможность начать новую жизнь в уже готовых домах воспринималась, и восприни­мается до сих пор, как большое благо. Многие сравнивают обретенный мир со сказкой или раем. Он наполнен чудесными цветами, хуторами с плодовыми деревьями и отяжелевшими от ягод кустами, чистыми ухо­женными лесами, полными грибов и ягод. На задний план отходят труд­ности, которые сопровождали процесс переселения и обживания нового места. А трудностей, по рассказам переселенцев, тоже было немало.

Прежде всего самые первые переселенцы, как следует из интервью, испытывали острый недостаток в продовольствии. Соответственно мно­гие рассказы касаются найденной на новой территории еды. Только что приехавшие люди были вынуждены выбирать между угрозой голода и стра­хом перед оставленными на хуторах продуктами: использовать или не ис­пользовать обнаруженную в погребах еду? Сюжет о пробе продуктов час­то присутствует в рассказах. Также много историй о том, как снимали оставленный финнами прошлогодний урожай — овощи, пережившие зиму. Недостаток необходимых вещей заставлял первых переселенцев собирать по отдаленным пустовавшим хуторам мебель, утварь, одежду и обувь. Оставленные в центральных населенных пунктах и на оживленных дорогах дома, пережившие войну и присутствие армии, по воспоминаниям многих, были абсолютно пустыми и иногда требовали основательной уборки, дезинфекции и ремонта.

Большинство первых переселенцев вспоминают о том, что они были свободны в выборе жилья на новой территории. Недостатка в жилых домах не было — не понравившийся по каким-то причинам дом можно было тут же поменять. Но, по воспоминаниям людей, финские дома почти всем нравились: они были добротно и удобно построены и не требовали ника­ких переделок. С приехавшими позже дело обстояло иначе: их уже сели­ли по нескольку семей в один дом, обычно рассчитанный на одну семью. В этом случае большие помещения делили на более мелкие.

Несмотря на то что в рассказах декларируется полное принятие обре­тенного материального мира, сопровождающееся утверждениями о его полном соответствии жизненным потребностям переселенцев, в них можно найти и много противоположных свидетельств. Так, для русских жителей были очень непривычными типичные для финского частного дома большие кухни и довольно маленькие комнаты — их стремились функционально поменять местами; что-то достраивалось, что-то, наобо­рот, за ненадобностью разбиралось на дрова. Вынесенные на большое расстояние от дома туалеты старались перенести поближе. Нежилые по­стройки, использовавшиеся под жилье, требовали некоторой переделки. Особое место занимают воспоминания о расположении домов. Структура расселения была непривычной для новоприбывших: большинство жилых домов с хозяйственными постройками было раскидано по хуторам. Мно­гие вспоминают о том, что дома с хуторов свозили в деревни.

Красной нитью через все интервью проходит идея о том, что обретен­ный переселенцами рай первых лет жизни на новом месте постепенно стал разрушаться, — многие общественные и производственные здания оказались заброшенными, пустовавшие жилые дома и подсобные постройки быстро обветшали. Расположенные в полях сараи для сена пошли на дрова, так как приехавшие крестьяне привыкли хранить сено в стогах под открытым небом. Поля оказались заболоченными, а леса — забуреломленными. Таким образом, старый мир довольно быстро начи­нает уступать новому порядку. Нужно отметить, что доставшийся в наследство переселенцам финский культурный ландшафт, при его срав­нении с русским, представляется довольно гомогенным: территория ка­жется равномерно обжитой и обустроенной. Хозяйства с жилыми пост­ройками раскиданы по всей территории, культивированные земли не­большими островками как бы внедряются в природный ландшафт. Отме­ченные на карте центральные населенные пункты при финнах выполня­ли функцию административных и торговых центров, которые посеща­лись хуторянами лишь в случае особой необходимости. С приездом пе­реселенцев происходит переструктурирование культурного простран­ства: люди постепенно концентрируются в основных населенных пунк­тах, противопоставление культивированного пространства (полей и ого­родов) пространству природному (лесу и отдаленным островам) оказы­вается более четким, границы внутри культурного ландшафта проводят­ся по другим принципам. Государственная политика укрупнения колхо­зов в совхозы, по сути дела, лишь убыстряет этот процесс и гипертрофи­рует его.

Говоря об оставленных финнами вещах и своем взаимодействии с ними в прошлом, люди одновременно рассказывают о себе и о своем со­обществе в настоящем. И несмотря на то что структура повествования во многом была задана вопросами исследователей, способ рассказыва­ния — выбор объектов описания, конкретных случаев из жизни, связанных с ними, оценка оставленных вещей — все это подчиняется общей логике репрезентации рассказчиками себя.

Начало освоения только что обретенного, еще чужого пространства в рассказах часто репрезентировано темой оставленной финнами пищи (о чем уже было сказано выше), что не случайно — ведь еда является необходимым для жизни человека условием. В рассказах о пробе спря­танных в подвалах и ямах прежними хозяевами продуктов — когда стар­ший член семьи рискует жизнью и пробует, не отравлена ли она, чтобы затем отдать детям, — можно ощутить переживание острой опасности, исходящей от чужого. В повторяющемся сюжете о встречающем пересе­ленцев в покинутом финнами доме горячем горшке каши или щей, сто­ящем на столе, чувствуется доверие к оставившим их прежним хозяевам, а также вера в их доброжелательность и гостеприимство по отношению к новоприбывшим. Описание финского — природного и культивированно­го — ландшафта, построек и вещей, которые наделяются в большинстве рассказов положительными качествами, выражает лояльность новых жителей по отношению к финскому миру, неотъемлемой частью которого является его материальная составляющая. Подчеркнутое неразличение финских и русских бытовых реалий говорит о желании рассказчика пред­ставить обретенный мир, как свой, а себя — как интегрированную в него часть. Напротив, различия между новоприобретенными и оставленными на родине вещами проводят границу между двумя мирами — финским и российским, а негативное описание материальных объектов выражает не­приятие создаваемого ими пространства: в этом случае человек как бы отделяет себя от своего окружения, отказывается от своей причастности к нему. Тема обветшания оставленных финнами построек, разорения, пе­ревозки хуторов и порчи природы заставляет выстроенный в рассказах мир жить по закону «ухудшения времен», который характерен для рус­ской крестьянской нарративной традиции в целом. Рассказы о заселении домов подчеркивают одинаковую позицию всех новоприбывших на терри­торию в обстоятельствах, при которых происходит распределение необ­ходимых для жизни благ, и рисуют сообщество первых переселенцев как общество равных.

И А Вы знали об этом, когда сюда ехали... что это финские земли?

С Конечно. Знали, конечно. Нам сказали: «В Финляндию».

И В Финляндию, сказали, едете, да?

С Да, да, да.

И А здесь когда жили, говорили тоже, что, вот, как в Финляндии живете?

С Но финнов-то не было же.

И Не было?

С Да. Им дали двадцать четыре часа на сборы отсюда. Уехали они. Их выгнали. Ну, хутора были такие. Когда работали, вот, на плесе, там сено косили, хутора были. Бани были! Ну, в общем, вся пост­ройка была замечательная. Дворы такие огромные были. Мы всё удивлялись, что как люди жили.

С А потом, вот, в те... как я говорила, в числе первых он[8] входил уже на освобожденную, это, территорию. И, вот, он рассказывал со­вершенно трогательные сцены, когда, вот, стоит последний поезд фин­ский, где грузится имущество. Все имущество финнов было упа­ковано, вот, в такие ящики деревянные большие. И, вот, грузят-грузят эт... и, вот, все уже просто некуда больше грузить. И, вот, ко­мендант умоляет, чтоб, вот, еще задержались там. Там, было все рас­писано по частям... по часам: когда, что, в каком, час такой-то, ми­нута такая-то — все это должно быть сделано. И комендант умо­лял: «Ну, задержи... ну, еще разрешите полчаса, ну, час еще — не успеваем». И в последний момент на перронах лежали такие дет­ские ботиночки. Так что можете представить, вот, эту, вот...

И А комендант, это кто был?

С А комендант — это финны были, финны, финны. Это еще финны. Они же вывозили все.

И То есть, он видел, как уезжали отсюда [нрзб.] финны?

С Да, да он просто шел буквально, вот, по следам. И, вот, он потом рассказывал...

ФИ Значит, когда Вы сюда приехали, тогда, под конец пятидесятых годов, Вы не знали, что это бывшая фин... бывшая финляндс­кая территория?

С Нет.

ФИ А когда узнали?

С Ну, знаете, я почему-то не придавала значения этому. Я узнала пос­ле того, когда... ну, в общем, когда приехала сюда, этот... это я в ше­стидесятом году переехала, замуж вышла и переехала сюда. И когда стала ходить по городу, то, вот, обратила внимание, что здесь в цен­тре города были маленькие домики. И вокруг каждого домика были садики. И цветы, и, в общем, было очень красиво здесь. Вот. И... ну, вот, я работала тогда в санаторной школе, в центре города на улице Ленина. И многие из работников жили в таких домиках. И, вот, я тогда начала интересоваться, что, вот, что это за домики? И... они сказали, что это — финские домики. Что они приехали сюда — эти домики пустовали. Поселились и... А сейчас вместо этих домиков стоят, вот, пятиэтажные дома. И потом, когда я в Липпола работала, то у нас там была хуторная система. Вот, в школе я работала, так если зимой — я все время ездила на лыжах. Было, вот... от одного домика до второго, там, пять километров, три километра. И... эти... там были тропиночки. И до сих пор ещ... до того времени, тогда еще сохранялись цветы по обочинам этих тропинок. И поэтому это... я тоже стала интересоваться, что, мол, это... что... что это тут, почему цветы. Ну, все сказали, что это — финские хутора и что это... здесь раньше финны жили. Финские домики эти и поэтому от одного домика до второго домика три километра, и все были цветы, вот. По тропиночке с одной и другой стороны.

И А почему, вот, финны так оставили, вот, какие-то вещи здесь?

С Ну, почему? Говорят, что им на сборы дал Сталин двадцать четыре часа, чтобы отсюда очистили. Говорят, раньше же земли эти при Ленине наши были. Потом уже финны ее...

И При Ленине наши были земли?

С Да, говорят. Наши земли были эти.

И А что потом?

С Здесь, говорят, ихняя считалась как Украина, когда, вот, Ленин, он отдал им эти земли. У них сараи! Когда мы приехали, и снопы в сараях были, это, хлеб. Говорят, что... в общем, хлеба здесь росли, это Укра­ина считалась, как. Ну, жили, видно зажиточно, богато. Дворы какие у них, скота, наверно, много держали. Все по хуторам держались. Нам было интересно, конечно. Мы так не живали.

С1 Но они жалеют, жалеют свое место, очень жалеют.

С2 Даже уже, конечно, может те, которые жили, они уже сейчас-то... это самое...

СЗ У финнов эта местность была как Украина. Она, эта местность была хлебная для финнов, хлеб... хлеб рос здесь... [Нрзб.]

И А не слышали от финнов или, может быть, сами между собой обсуждаете, что финны-таки вернутся сюда?

С Нет, не вернутся. Они просили. Вот, финны... Было, боролись дол­го. Они просили, вот, Сортавала и Лахденпохью. Они сказали: «Это наша вторая Украина». Здесь же яблони, здесь же кусты, всё. Мы-­то, ведь, всё нарушили! Мы, ведь, не удобряем, да всё то<ль>ко... толь­ко бы изломать! Чего же закрывать глаза! Уж русский Иван только ломать. Вот. Дак, вот, они просили, чтобы Сортавала отдали. Сор­тавала город чистый, хороший. Вот. Лахденпохья-то не очень хо­роший, грязный город. Нечего сказать. Теперь я, конечно, на кос­тылях, дак давно уж не была там. Ну вот. И наши не дали. Не согласились отдать. А они настаивали. Так они настаивали вместе с нам. А, может, нам бы там еще и лучше было.

И А вот, вы когда здесь служили, никто не рассказывал историю этих мест, что здесь было раньше, кто здесь раньше жил, ничего такого?

С Ну, чего... финны жили. И всё. Финны, карелы. Ведь когда-то эта Финляндия — она была наша. Она наша была, по декларации еще Ленин отдал эту... финнам. Сделал как-то какое-то государство и от­делил. Это еще при Ленине было. Ленин был, по-моему, это получи­лось в двадцать втором году, как по книжкам-то. Вот, так вот.

С Один дом ломали кирпичный, вот. Там под каждым кирпичом — карта. Карта, наши карты.

И Что?

С Под каждым кирпичом — карта. Ну, карты игральные. Под каж­дым кирпичом — наши карты, карты наши. Русские.

И Зачем? А как они там оказались?

С А финн ложил, вот, дом, ну, и под каждый кирпич карту положил.

И Наши карты?

С Да, наши.

И А откуда ж у него наши карты?

С Дак, это раньше... раньше была наша земля-то. Наша земля-то была. Это уже, вот, когда, когда Ленин заступил, вот, финнам дал землю. Вот, вот... А то была наша земля. [Нрзб.] Дорогу эту <соседнюю>, это, знаете, кто начал строить? Петр Первый. Строить дорогу-то, вот. Тогда и коней не было, ничего. А строил Петр Первый. Вот. Эту дорогу. Вот.

С Финны поселились здесь... Ведь, поселились-то здесь сначала шве­ды. Если вспоминать историю, то мне кажется-то... А потом шве­ды как-то отдали финнам. Финны-то здесь поселились лишь толь­ко из-за того, что их граница здесь рядом проходит, финнам удоб­ней жить. А, ведь, это же территория была Новгородская, потом она была... шведы отвоевали. А потом шведы отдали финнам, а потом уже нашей, наши уже <завоевали> эту землю.

И А вот, вы не слышали рассказов от старых людей, финнов, ко­торые эту территорию покидали? Как они уезжали?

С Финны отсюда уезжали слёзно. Слёзно.

И А вот, вы не расскажете, вот, вы говорите, в Белоруссию, да... С мамой тогда переехали, а потом сюда попали. Вас сюда звали как-то, вам рассказывали про эти места еще там, в Белоруссии?

С1 А в общем... как бы не рассказывали. Но сказали, что Карелия — богатая страна. То что... в каком смысле она богатая, потому что тут немец как бы он проехал только в тридцать девятом году. Не немец, да...

С2 Финны, финны.

С1 Да, они только как бы... пошли с Финляндии сюда. Вот, Костомукша.

С2 Ну да, тридцать девятый год, это...

CI Они дошли до Приозерска, наши как нагнали их, они повернулись оттуда. И больше тут войны-то, собственно говоря, и не было.

C2 Войны не было. Только финны.

ФИ Ну, а какие были Ваши первые впечатления, когда Вы сюда при­ехали. Ведь... это... другая природа, другие дома...

С Какое впечатление... [Смeется.] У нас же гор нету таких. Первое впечатление, когда мы приехали, как раз там гора высока будет, овраг проедешь, это... а мы дошли... так нас послали топить дома. Пока люди-то приедут, дак, топить дома. Мы дошли — скала такая большая. Ой, куда нас привезли, такие скалы! Что мы будем делать? Ходили такие... удивлялись, удивлялись, так. А у нас дома на Вологодской нету каменьёв. У нас там — пески. И гор таких нет. Все удивлялись сперва. Говорят — куда нас привезли? Такие каменьев-то. Теперь привыкли. И горы — ничто.

ФИ А дома здесь были такие же, как у Вас там, в Вологодчине?

С Нет.

ФИ Какие различия?

С Здесь, видишь, дома построены отдельно. У нас дома двор и изба — все вместе. А здесь — порозно. Здесь дом отдельно, двор отдель­но. И дома здесь больше. У нас дома меньше были там. Дóма дома у нас меньше были.

И А вы не звали их <сестер> сюда переезжать?

С Да они бы и не согласились. Они приезжали сколько раз ко мне: «С ума, — говорят, — сойдешь, как вы тут живете».

И А чего?

С А не знаю. Мы привыкли, а они никак не могут.

И А что говорят, почему не нравится?

С Да не нравится, кругом лес да скалы, да... Я сразу, как приехала, я частушку домой написала: Как привез меня миленок / В городочек незнакомый / Здеся каменные стены / Море синее кругом. [Смеется.] Здесь каменные, видишь, скалы эти, а тут — Ладога-то. Написала сестрам письмо с ревом. Первое-то время ревела, чтобы домой. Они получили мое письмо и пишут: «Давай, [нрзб.] вернись обратно». А куда уж поедешь, тут уж я Мишку родила.

И То есть Вам не понравилось здесь сначала?

С Сразу не понравилось... мне еще скалы, я сроду не видывала ска­лы. В Вологодской у нас — прямая дорога. Там все лес, болото, ягод сколько. А здесь приехали — скалы такие. С ума сойдешь, взглянешь дак, только камень один. Ой, долго я не могла привык­нуть [Смеется.] А теперь уже не хочется домой.

И2 А вот, тогда-то еще после войны... Вы как приехали, здесь еще дома были... не звали родственников сюда?

С Было так страшно, пока мы привыкли, пообжилися.

И2 Дак, а страшно-то от чего?

С Дак, а, вот... от непривычки. Пока не обживешься, дак, везде непри­ятно. Вот, переедьте вы теперь в другую... хоть и в лучшее место — все равно будет как-то связанность, а так... Тетка с дядькой приез­жали — мы уже в этом доме жили — погостили. Тетка говорит: «Вот, я бы еще хотела... и летом мне поглядеть». Я и говорю: «Что Вы приехали зимой, вы бы приехали летом, поглядели, какие тут горы, как тут...». Им только понравилось все лес, лес, лес... У нас лесу нет, а тут — лес, такая природа. А сейчас и у нас стало не­важно. Раньше тут было — воздух. К нам приезжали с Дзержин­ска — брат его в Дзержинске живет... уже покойник, умер... приезжал. Потом приехал, [нрзб] а в десять утром встанем, вый­дем, все в себя затянем, говорит: «Ох! У вас хлеб не надо — возду­хом можно жить!» Всегда рано вставал рано, и выходит. Там же заводы такие химические.

И2 А белые ночи, Вы сразу привыкли?

С Ой. Привыкли... так-то незаметно получилось. А зимой темно было так, как и у нас. А у нас темно и зимой, и летом — там в Белорус­сии. А тут... Приехал из Дзержинска брат его с пацаном. Он говорит: «Стасик, ну-ка давай спать!» А он и говорит: «Зачем спать? Днем не спят». [Смеется] «Зачем же спать? Днем же не спят».

ФИ Так что этот край как-то отличался... отличался от того, что Вы видели там в Петрозаводске и вообще в Карелии.

С Да. Вообще мне понравилось здесь Когда я приехала сюда, сразу природа очень понравилась, потому что тут горы. Я нигде не была, вот, в таки... в таком месте, где, вот, были . были бы горы. И потом очень много черемухи лесной цвело Вот, прямо едешь на автобусе и запах черем... чере... прямо в лесу черемуха росла. Что в других местах я не видела такого, чтоб в лесу росла черемуха. У нас только — в Олонце — так около домов, вот, росла черемуха.

И А были какие-то такие вещи, которые, вот, Вы не знали, вот, для чего они? Вот, удивлялись им?

С Как... какие?

И Ну, вот, что вы не понимали, как ими пользоваться или...

С Нет...

И Не было... все было понятно?

С Все понятно, все красивое. Мама умерла. Мама побольше, может, рассказала б вам. Скотины сколько было, дворы какие! Хорошо жили финны, хорошо, хорошо. Я, вот, до сих пор говорю: ну, при­ехали — такая красота! Сейчас не найдешь ни сарая, ничего. Всё лодыри, всё, всё на дрова, всё сожгли, всё пережгли. Сколько я... а ягод сколько было! Было пойдешь на одно место — семь ведер, во брусника!

Мы приехали, там нам очень понравилось. Почему? Потому что мы так настрадались, что нам здесь показалось — рай. Мы при­ехали, тут столько было ягод! Тут столько было грибов в тот год. Так мы просто ожили! Ожили, ожили.

С В июне месяце шестьдесят., как его, да... сорок шестого года с Олонца часть перебросили сюда. Приехали. Город в идеальном по­рядке, конечно. Нет... электростанция, допустим... света не было. Отопления пока не было. <когда мы> приехали. А сами казармы в образцовом порядке были Территория — исключительно. До­роги... вот, тогда же на конной тяге часть-то была вся. И артилле­рия... ну, все на конн... лошадей... машин не было. Едешь — пре­красно, одно удовольствие. Сейчас асфальт хуже, чем тогда у них дороги были сделаны.

И Дороги грунтовые были?

С Грунтовые дороги везде и всюду, да. Асфальта не было нигде. Ну чего больше? После... после... Через год нам поставили... свет по­дали, воду, ну... топить стали. Прекрасно! Занимать... только зани­мать и заниматься. Вот.

И Когда Вы вошли в городок, там никакой утвари не было?

С Нет. ничего. Казармы под замком. Под масляную краску под слой, понимаешь, покрашены полы темным цветом. Все под масляную краску. Идеально все было. Светомаскировка. Дороги были стя­нуты проволокой. Даже здесь следы еще немножко есть. Я коман­дующему округа рассказывал...

И Это как?

С Ну, чтоб дороги не видно было. А они были камуфляжной фор­мой покрашены у финнов. Наши тут перекрасили. После лупится все, облезает. А у них же навечно было сделано. Камуфляжно, под... под растительность, вот, под местность. На крыше, вот, светомаски­ровка тоже была. И дороги — стянуты деревья. Под... под [нрзб] досточки, и закручено проволокой, чтобы не видно дороги было. Вот. Это бы... это... мы очевидцы этому. [Смеется.]

И А Вы не скажете, а что Вы тут увидели, когда приехали? Ка­кие у Вас были первые впечатления от этого места?

С Первое впечатление было... Чего тут... Город тихий. Зеленый го­род. Он вообще... везде была зелень. Всё это красиво было так. В цветах тут. Много сирени было. Всего тут... Дороги были, как го­ворится, хорошие. Они после войны... после финнов тут, видно, они чем-то... или грунт был у них размешан таким, что... ночью... к утру она набирает влагу. А весь день пыли нету. Это, вот, лет пять-шесть, вот, так. Едешь, как по асфальту. Дорога была, хорошая дорога была. Ну, а потом-то уж наши машины... я в дорожном работал — сколько раз мы отправляли этот грунт, в общем, на... на анализы в Петроза­водск. Но, видно, наши не могли... Там были у них где-то грунты, так возьмут этот грунт. Если где-нибудь ямка получилась, так засыпят, водой польют, затрамбуют. Как... залечили эту рану. [Смеется.]

С Ну, что еще, вот, о городе рассказать... Я не знаю, что рассказать. Что все было красиво, понима... очень красиво. На сопку заберешь­ся — вот, где вышка теперь, да. На сопку заберешься весной — это вообще неописуемо, слушайте! О-ой, красота, слушайте!.. Вот, эта... сквер как раз... эта улица двусторонняя, да? А потом там, вот, дом ребенка, [нрзб.] санаторий — там перегородили... из-за де­тей. Перегородили, сделали-то, вот, там... рядом санаторий-то. Их[24] сделали гулять там. Ну, разве такие вопросы так решаются? Такой сквер универсальный был сделан. Одностороннее движение, потом в другую сто... ну... вообще... вообще. Вообще, вот, так, вот, смот­ришь — это вообще. Вот. Потом был... что я застал еще? Я застал очень много хуторов. Застал очень много, значит... На каждом хуторе яблони, вишни — всё это, ну, всё это, всё застал. Мы еще пользовали этими дарами, которые, значит, нам... как говорится, осталось после финнов, осталось. Яблони, вишни, сливы, всё... мали­на. Насажено прямо, вот, так рядами всё, вот... ну... видно, люди — кто на чем специализировался. На каждом хуторе было видно, что этот человек специализировался на малине. Вот, я сейчас не по­мню, где это находится, такой, вот, хутор. Но у него прямо в ма­линнике — вот, так идешь — рядами и малины... это тоннами можно собрать малины, понимаешь. Заста... застал такое, понимаешь, было. И сейчас я знаю — один хутор такой есть. Малины — прямо ря­дами засажено. Другой, допустим, занимался — яблоки у него, зна­чит. Яблони, яблони — много-много. Такие сады, понимаешь. Дру­гой — вишнями, понимаешь... вот, что еще застал? Вот, видимо, от финнов перешло еще по инерции. Яровая пшеница росла, понима­ешь, созревала. И ее... в мои годы еще. Вот, я здесь жил в пятьде­сят первом году... пятьдесят второй... сеяли яровую пшеницу. Пе­решла от финнов, понимаешь, садили, пожалуйста, вырастал свой хлеб, понимаешь. Вот. Очень много мельниц застал цельных, понимаешь, очень много мельниц. [Нрзб.] Вот... по Растилахти[25] две мельни­цы хорошо помню. В Лумивара хорошо помню мельницу, понима­ешь... да еще самое... ну, действующие мельницы. Мололи муку, по­нимаешь, всё. Да еще самое... кирпичных заводов было семь штук. Ну, всё люди... люди всё, материал использовали, глины — пожалуй­ста, сколько хочешь. Зачем из Петрозаводска возить кирпич и завы... заведомо завышать цены стро... стройки? Извините. За триста кило­метров кирпич привезти, за четыреста? Ну, ну... а <у> финнов, вот, тут, вот, под ногами вот, значит, всё, вот, кирпич, вот, тут всё, понима­ешь... умницы были, слушай. Умели строить и знали, как строить. Землю не пользовали... никогда не использовали, на земле никогда не строили. Ну, есть... ну, чтоб камни, понимаешь — пожалуйста, значит... Зачем на паханной земле дом-то строить? Ну, так или не так? Вот... мы, как были — не умеем, так и, наверное, никогда не на­учимся. Мне так кажется. Вот посмотрите: вы сейчас выйдете, сей­час... какой у нас жилой фонд? Зачем такие дома строить? Которые не може... не могут ис... значит, эксплуатировать нельзя. Зачем? Не надо! Мы [нрзб.] с Марией побывали в Финляндии, понимаешь, ну... да? Даже в Хельсинки, по-моему, больше третьего... трех этажей не ру.... Ну, есть, наверное, пять там, но изредка.

ФИ Ну, есть там и десять этажей...

С Ну, это редк... ну, редко. Ну, просто чисто... это им... мода Европы, там... чуть-чуть так. А так-то, ведь, ну, в остальных городах-то трех­этажные в основном. Правильно, ведь? Ну, чего там? Больше ведь не строится. Зачем? Лифт нужен. Это всё очень дорого, оно не нужно. Зачем его обслуживать и всё это? А мы тут пятиэтажных понастроили в Лахденпохья. Да этот город вообще не годится для пятиэтажных. Он... он город... микрогород. Он предназначен для маленьких... домишки, маленькие, значит, улочки. Культурно, кра­сиво. И, это самое, вишни цвели, яблони. Вот, городишко. Ну, что еще сказать? Я не знаю, чего сказать. Вот. Застал еще, значит, было более... ага... более четырехсот коров. Только у жителей города, вот. И... значит, четыре стада было. В разные, в разные районы гнали стадо, вот... по Растилахти одно стадо шло. Каждое утро шло мы­чание, понимаешь... потом, значит, тут... в Первую бригаду, по Сор­тавальской стороне и... значит, сейчас там... вот... и по... в Пятый поселок. Вот, значит... четыре стада в городе было. Вот, сколько было коров! Много было. Коров держали частники много. Ну, частные дома в основном были всё да еще самое...

И А Вы сказали, хутора были...

С Ху... дак, они... Вот, этот город хуторами и был. Это, вот, потом... вот, сейчас микр... это, вот, эти дома — сейчас я вам скажу — нача­ли... сейчас-сейчас-сейчас-сейчас... Вот, эти первые пятиэтажки по­явились, это самое, так... сейчас... так-так-так... в семьдесят... в семь­десят третьем году первые начали строить. Ну. А до них начали — фанерный комбинат... вот, эти двухэтажные дома-то вот, ну... вон весь этот, как его, понастроили. У вас в окна видна, понимаешь, вся улица. Ну, фанерный комбинат начал двухэтажки эти, большие-большие дома строить, длинные-то. Ну. Это же были типа казармы. Они же были... вот, у нас сын живет в этой — четырехкомнатная квартира сейчас считается. А так они же жили... они же были коммуналки. Там, в этой квартире, в те времена после войны жили по... три семьи, четы... по три семьи жили, понимаешь, вон. Ну. По комнате и одна кухня, понимаешь, на всех. Вот, и всё. Коммуналки самые настоящие были.

И А на хуторах кто-нибудь жил?..

С Конечно!

И ... Когда Вы приехали... Вот, когда Вы застали эти все сады и жили?..

С Ну... уже в пятьдесят первом году в принципе почти всё позани­мали. Да, хутора... не... ну имеется в виду... нет. А... вы имеете в виду те, где еще сады были? Те? Там не жили еще. Нет. Там не жили и не... и не давали никому жить. И не давали никому. Никому не давали жить. Люди хотели туда поселяться, но никому не давали жить. Не давали. Где, вот, одиночные хутора особенно, вот... И постепенно — там сожгут, там разберут, там перевезут. И вот, так, вот, всё, значит и потихоньку ликвидировалось, понимае... вот. Очень много... Заста... застал, вот, еще такие вещи... Вот, хутор, да. И, вот, где, вот, ближайшая дорога — у него была от хутора эстака­да. Деревянная эстакада. Куда фермер вывозил бидоны. Ну, и ста­вил бидоны с молоком и допустим, вот. А сборщик, который, зна­чит... он эти бидоны собирал. Никто его бидон с молоком не возьмет. Никто. А теперь поставьте бидон с молоком! Пустое... мо­локо... [Смеется.] Ну, вот, так.

С Это в сороковом году. Осенью. В сентябре, по-моему. Так... Что мне характерно? Инте... интерес, конечно, был у меня... да не толь­ко у меня. И у родителей всё... интерес к жизни финнов здесь.

ФИ Да?

С Ага... вот. Там сразу, вот, дом — садик был. И сразу, значит, поле, большое поле. И, вот, среди этого поля — что мне интересно, ха­рактерно, — сарай большой. Сарай. С кривого... с кривого леса, так. Но, добротная кровля. А это... щелястое, значит, так... Значит, что? Сено они туда... ну, просушивало ветром, понимаете, так? А дождь-то не мог попадать. Кровля хорошая была. Теперь сарай — ворота сквозные, понимаете? Что туда можно заехать и выехать. Вот... а чего я, значит... Тогда бродячих этих овец отсталось... отставши. Наверное, от финнов. От финнов были. Так...

ФИ Да?

С Ага... И что-то принадлежали морской, вроде, части. Если они там поймают. И я в окно увидел, заметил это стадо овец. И я за ними погнался. Погнался, так... И они, значит, что, в сарай этот зашли. И, оказывается, с той-то стороны приоткрыты ворота. И они выско­чили. Я — за ними через сопку. А не знал же, понимаете, местно­сти еще, ничего. Через сопку чего-то я побежал еще, ну, подросток, так... Вот. Мать честная! Куда же через сопку, потом еще... куда же я? Я заблудился. Так. Залез на эту... Кирха была, кирха. И по­шел на кирху. Так... Вышел через это... на... на гору. Гляжу — домики какие-то, дома. Так. Дальше, значит, это... хуторная такая... знаете... еще... потом смотрю... мать честная! Внизу. Идет моя сестренка. Так. Этот дом-то, вот, в котором мы поселились. Но дело­-то в чем. Вот, это сарай, у сарая... у сарая были... кольев наставлено. Кольев сотни, наверное, так. Очень заостренные колья, так. С высверленными, значит, отверстиями, так. Туда зна... на... накрест все это, так. И около сарая... и нагеля[26]... нагеля, вот, такие, значит, которые вставляются в колья. Понимаете, так? Вот. Значит, что? Финны очень трудолюбивый народ, как я понял. Очень. Понимае­те? Они приспосабливались к совремённым условиям климатичес­ким, понимаете? Вот. У нас же что? Погода мешала сено, понима­ешь... дожди были. Погода мешала, понимаешь, там не сушило, понима... так. Всё есть причина — погода: дожди и все. А он как? Он не... приспосабливался. Местный со... так... он приспосабли­вался. Вот, скосят там, понимаете, ло... лоша... лошади были. Ско­сят. Травой подвезет. Подальше скосят. Травой подвезет к сараю. Натыкает этих кольев около сарая. И эту траву так... на колья. Вот, эти, они, знаешь, эти... как ер... ершик. И ветром сушил. В ос­новном. Частями. И в сарай. И столько было сена. Такого сена — будь здоров! Замечательного. И клевер... ди... эти... сеяли и кле­вер. Клевер... это калорийная, значит... пища для животных, пони­маете? Так. Теперь. Большие бочки в сараях. Крупная соль. Под­саливал еще, подсаливали эти, значит, так. На зиму, значит, он заго­тавливал таким образом сено. Так. Не приспосабливался к совре­менным климатическим условиям, вот, не ждал погоды. Труженик был. Что и говорить! Потом эти колья он разбирал. Потом к сараю сотнями ставил, и так были. Ну, потом эти колья-то наши: «А зачем, а что такое?» Чего, да?

ФИ Никто не попробовал так... так же делать?..

С Сухие, пилить их. Дак... печки топить. Вот, так было. Так. Ну, что, жили...

ФИ Сколько домов там[27] было?

С1 Ой, там много, много домов. Ну, у вас[28] же хуторная система. Вы же жили всё... часть на островах, часть и... и разбросан... разброс этих... индивидуальных домов большой. Нет так, чтобы в кучу, куч­ная... все вы жили по... по этим... как это называется? По фермам — фермы. Крестьянские усадьбы-то. Да, да... тут же все... многие ос­трова были заселены. Везде были домики, стояли со своими дворами. Со всеми... со всеми... [Нрзб.] Поля были в хорошем состоянии. Чего я помню, так везде почти клевер рос.

С2 Всё было отлично, росло...

С1 Клевер. А лес сейчас...

С2 Так в памяти всё и осталось.

С1 А кле[вер]... это лес, который... Вот, часто мы ходили и по лесу. Лес был в частной собственности у кого-то. Он был огорожен, ну, таким примитивным забором из тех же лесных палок, убран был идеально. Даже, видимо, и коров пасли в этом лесу. Потому что, там больше трава росла, чем, как у нас, вон, там мох... всякое... валежник. Настолько было... свой лес — они ухаживали. Идеаль­ный.

И А скажите, пожалуйста, а, вот, хуторная система, Вы сказали, а... как-то... приехали люди и стали по этим хуторам селиться?

С1 Не по всем. Далеко не по всем. На удаленных хуторах никто по­чти не проживал. Стара... мы же русские как? Привыкли кучей, кучей жить. Это уже у нас в крови, наверняка. Мы... об... стараем­ся... Это уже, наверное, идет бог знает, с каких времен. И, вот, кото­рые дома поближе, были в кучу — вот, так и жили. А потом кото­рые приезжали, ста... уже заселяли чуть-чуть подальше, подальше, подальше. Но хуторов было брошено здесь! В которых и не жили... которые потом сгнили, которые потом сожгли, которые разобрали-перевезли. Но все равно, много пропало, вот, этих домов.

И А не свозили дома?

C Как сво... были случаи, и вывозили. Строились уже ближе, как говорится, к общаку.

И1 Вот, Вы говорите, что вас сестра вызвала, а она сюда когда при­ехала?

С Она приехала при окончании, как кончилась война сорок пятого года, и она... сразу сюда приехали. Все было финское: сараи были, тут стога с сеном были, тут много было богатства финского.

Ш Это она рассказывала?

С А мы приехали, еще было все.

И1 А расскажите, что Вы увидели?

С Ну, вот, нас, когда на хутор за туберкулезным послали... туберку­лезный скот был.

И1 Какой хутор?

С Туберкулезный был. Это на второй ферме было, вторая ферма была.

И2 Туберкулезный?

С Да, скот был больной, туберкулезный. И, вот, мы там ездили фин­ское сено из сарая брали, а потом были их... на вешала. Удой хо­роший был, потому что сено-то было финское заготовлено, хоро­шее, не у наших. Наше-то — гнилое. Нашим-то наплевать все.

И А вот, кусты, Вы говорили, вокруг дома насажали, это с хуто­ров возили?

С Мхм [Да].

И А что, вот... какие кусты?

С Ну, красная смородина, крыжовник, черная смородина.

И А это все такое же? как в Вологодской?

С Все такое же. Ну, у нас там... сад... кустов и не было вообще в Вологодской. Я не помню, чтобы там было. Там — только огоро­ды, сажали там огурцы, да...

И А какие здесь сады были у тех, у кого были?

С Ну вот... у нас, по-видимому, хозяин там, вот, жил. Там, вот, скотный двор был совместно, колодец был. У нас колодец был, там вода не очень хорошая, мы только поливали. [Нрзб.] А так в саду всё яб­лони... Вот, там наверху у тети Тани, там столько яблоней, все аб­солютно. Приехали в сороковом году — даже клубника была. А мы ее даже и не знали.

И У вас там не было?

С Не было ничего, откуда ее там взять.

И А это кто-то сказал, что это клубника?

С Да были... не знаю, учителя, не помню, кто-то говорил. Крупные такие ягоды, она ж заросла в траве дак, пойдем, насобираем.

И А здесь, вот, не говорили, что, вот, финны, там, вот, приходят за­бирать свои вещи?

С Не. Не слыхала такого. Но слыхала я, что кто, дак... вот, в «Новом пути» или что, ездили на острова, там... за чем там, вот, зимой или что, да... ну, там находили, спрятано у финнов было что, дак.

И А что находили?

С Но посуда, наверно. А что из вещей, я не знаю. Посуда... дак, гово­рили, в колодец были опусканы. Ну. У нас так... мы, дак, ничего не находили. Не... да и не искали, не. Ни раньше, ни после ни... ни до войны, ни после. Ничего не находили.

И А не ходили, вот, когда уже здесь жили, на хутора, там, за... не знаю... там, за кустами, фруктами?

С За куст<ами>... за фруктам<и> этим<и>. Ну, у нас, вот, были дома не все заняты. Около озера дом стоял — сад огромный был. Яб­лоней много. Дак, конечно, туда ходили, яблоки собирали, да? А у финна у каждого дому кусты были. У каждого дому яблони были. У него уже сад у каждого дома был. Не... они об этом... кустов это, роз насажено было, сирени. Да, да, ведь, он любил это.

И И это, вот, вы как бы поддерживаете, да, все?

С Да... поддерживаете... [смеется! поддерживали, конечно, так-то. Но мы — не цветоводы. Дома жили, у нас — дома вплоть. Дак, ни у кого даже яблоней и не было. Жили на родине, дак. Ни кустов не было. Земли мало было у нас. У нас земли — кругом болота. Всё говорят, что Ленинград построен — от нас болото это идет, да? Не проехать, не пройти. Но клюквы росло... Только и жили — клюквой корми­лись. Насобираем, да сдавали, там, по скольку, там, копеек в Весьегонск. В Весьегонск больше. Ну, в Чаеве, там клюквенный завод был. Только этим. А земли на... по три сотки на едока только было.

И А здесь больше, да, давали?

С А здесь... а здесь — больше. Здесь земли... дак, она вся заросла. Здесь она не обрабатывается.

И Но... то есть когда вы приехали, она уже заросшая была?

С Да. По... но, ведь, у финна, где картошка была сажена — заметно, что картошка была. У финна-то. Ведь, он уезжал в какое время? Сена было много заготовлено. Целые сараи. Вот, мы приехали в марте месяце, дак скот, вот, надо было кормить чем-то. Дак сена-то, видать, много было.

С1 Вот, мы приехали пятнадцатого июня. Война только кончилась. Месяц, наверное, прошел. И мы привезли первую партию детского до... детей. Сюда, в детский дом. Вы на горе там не были, где цер­ковь, вот, там сейчас де... Дом детского творчества. У финнов здесь был... была школа юнкеров, как нам сказали. Военное училище было. Прекрасное здание! Когда мы приехали сюда, дети разбежались в три этажа. На третьем этаже — спаленки такие уютные, на втором этаже — рабочие комнаты, зал — внизу — актовый. Кухня там, спортивный зал. Прекрасные помещения! Полы — линолеум. И нам это было вдиковину. Все покрашено красиво. И вот, наши дети сюда первые приехали, двадцать восемь человек. А потом детдом расши­рился до двести пятьдесят. Двести пятьдесят девочек. Это... как-то одно время — вот, сорок пятый-шестой год — разделили детей. Девочек — в один детский дом, мальчиков — в другой. По образу... дореволюционных гимназий. Раньше были гимназии женские-мужские. Ну, вот, и детдом — тоже. Двести пятьдесят девочек. А в Салми — четыреста парней организовали. Мы свезли из пяти детских домов... объединенный такой детский дом. Директором на­значили фронтовика. Только освободи... демобилизовался. Офицер. По ранению. Ампутирована нога у него была.

С2 Так, я вам говорила — В-ка Антон Павлович.

С1 Да. Вот, он был директором. Хороший отец был для этих двухсот осиротевших — дети фронтовиков, погибших воинов. Матери у которых тоже умерли, или... от голода, или куда исчезли. И вот, дети здесь росли, как в родной семье.

ФИ Так что большое спасибо вам за разговор и...

С1 Что знали, то сказали откровенно. Не кривили душой.

ФИ За это вам большое спасибо...

С1 Вам спасибо, что нас...

С2 Я помню финские землянки...

ФИ Да?

С2 Когда финны воевали. Первый детский дом был у нас не здесь, а там в поселке, в Кондопоге. Вы не слышали? Кондопога — город бумажников в Карелии?

ФИ Да-да, я знаю...

С2 Вот. Недалеко от Кондопоги мы обосновали детский дом сперва. А потом уже сюда переехали. Так, у нас не было ни кроватей, ни матрацов, ни подушек, ничего. Мы ходили по лесам. Находили фин­ские землянки — где они жили — окопы. И брали у них топчаны деревянные такие, знаете, козлы и топчаны — они спали на чем. Бу­мажные, из гофрированной такой бумаги матрацы, набитые струж­ками, подушки тоже набитые стружками, бумажные. Это все сноси­ли в здание свое. Устанавливали эти кровати, постели. А потом уже привезли простыни, одеяла. И мы первое время спали, вот, на таких топчанах. И, спасибо финнам, оставили... Оставили нам топчаны и тюфя... матрацы, и подушки. А потом уж мы завезли настоящие подушки и матрацы... материалы. Шили одеяла, шили костюмы маль­чикам и рубашки, всё. В Кондопогу ездили, заказывали, в мастерс­кую. А в село обратно везли всё на плече. Ни машин, ни транспор­та, ничего не было. На поезд не берут. Только воинский... это был сорок... четвертый год. Это все война была. Так только воинские грузы туда и обратно. Раненых, или продовольствие, или, вот, боеп­рипасы. Гражданских не берут. А нам же надо детей одевать. Сирот сколько! На сто человек у нас детский дом был. Так надо одежду сшить, надо в бане мыть, надо им белье чистое надеть — и рубашки, и брючки, и всё, и в школу отправить. Не берут и всё, хоть ты что... стоим, плачем с подругой. Не попадем. Потом уж как-нибудь сжалят­ся, так в тамбур набросаем багаж, а сами на лесенке держимся — едем на лесенке. Но там недалеко, дак... вот, так приходилось рабо­тать и устраивать детский дом. Потом-то сюда приехали мы, как во дворец. Нам тут было раздолье. Директор заботился — одевал, кормил, а мы уж только с детьми занимались.

И А много было воспитателей?

С2 Четверо. У нас [был] маленький, маленький... [нрзб.] четыре девоч­ки приехали из педучилища. Мы один год там были, а потом сюда приехали. Из министерства проверка — никакой базы нет, трудовое воспитание негде проводить, никаких преприятий... усадьбы у нас не было, чтоб заниматься сель... хозяйством, разводить хозяйство. А здесь, ведь, в Лахденпохья, мы и коров имели, и лошадь была в детском доме. Пахали огород. Усадьба большая была за линией там. И молоко свое было у детей. Ягодные кусты были — так варенье варили.

И А так, чтобы дома разбирали финские, куда-то переносили на другое место?

С Да просто сжигали на дрова. Редко, кто перевозил. В основном нет. Что в Студеном настроили там, ну... может, только два или три дома построились. Вот, стоит у самой остановки дом — это сделанный, привезенный, из старого построили. Теперь, еще какой дом там? А, Д-рёв — это финский. В общем, в Мельникове дома все... в Сту­дёном все дома финские. Только, если, это, стоит большие... сейчас новые... это — частный, уже дачники строятся. А эти маленькие домишечки — это всё финские.

Финны же жили по хуторам больше. Мы, когда сюда приехали, и за один год с хуторов свозили все дома. И вот, здесь переселенцы, переселенцы — какой колхоз был сделанный! За один год все по­строили деревню целую. С хуторов, чтобы... ну как, работать, что­бы не ходить, так, по хуторам. И что вы думаете? После войны при­ехали — опять все дома на мест... на месте! Финны все перевезли опять по своим местам. Вот, так...

ФИ У вас... вам финского дома не давали?

С Нет, не давали. Мы... дали этот самое... сказали — выбирайте. Финские дома по хуторам везде были: «Выбирайте любой дом и перевозите». Ссуду давали. Государство давало, госбанк этот... сельхозбанк приозерский давал ссуду. Вот, нам дали одиннадцать тысяч ссуду на этот дом. А рабочие ленинградские... это давало, было... таких специалистов. Шесть человек строили дома. Вот, у нас и по соседству строили. Они много тут домов строили. И за год нам построили этот дом. После нам да... нам дали полторы тысячи на корову, купить корову. Но корову не купить, потому что коровы были дороже. Мы теленочка купили, растили его. Козу купили. А... овцу купили. Вот, так тут все было. Вот так. Муж был бригадир-полевод, я была бригадир-животновод. Вот, на этих фермах. Ну, тогда эти фермы только строили. Были деревянные. А после я ушла. Когда муж умер, ушла на почту. Почту носила, потому что мне надо было времени чтоб побольше было. На ве­лосипеде. Раз поехала до Мельникова, почту взяла. Полдня толь­ко рабочего дня. А полдня я могла дома делать что хочешь: детей растить, и тоже и корову держали, и всё.

И Я, вот, не совсем поняла. Вы построили заново дом или все-таки перевезли?..

С Мы перевезли. Это был... это был финский дом, финский дом — пять километров отседа. Мы ездили и смотрели, много домов было. Все брали где хотели. Вот, в этом поселке, вот, в этом поселке, нот, тот только самый один крайний — это финский на месте. костальные — все в пятьдесят третьем, в пятьдесят втором все [нрзб] строились — они раньше приехали. В сорок седьмом при­ехали некоторые. Этот весь поселок — построено заново. Финны ge редко были... хутора же были. И там были, вот, финские дома, нам на горе за нами, вот, финские дома. А мы... а у нас такая жизня. Мы когда приехали — мы приехали в апреле, тогда нам ска­зали: «Вот, здесь будет улица». Всем запретили жить на хуторах. А... и сказали всем переехать... это строиться, где... где кто живет, ne кто найдет какой дом. Вот, кто хочет — лес покупает и стро­ится. И вот, это будет улица. И нам дали. А сухо было тогда. Раньше же совсем природа другая была. Раньше этот полиэтилен ₃ глаза никто не видывал, и росли огурцы и всё на свете. В то время-то было. И было так сухо, хорошо. Ну, вот, впереди нас два участка — они не успели построиться — так и осталось. После разрешили <жить на хуторах>. Сначала запретили, а после запре... после разрешили — кто не успел с хутора переехать, так и оста­лись. Но у нас, так, хутора не было. Нам дали квартиру... там, ему по Балахановской дороге. Бесплатную квартиру. Мы год жили на квартире, пока нам дом строили. После перешли. И вот, только мы ₁₍ соседи успели построить два дома, остальные — это всё были _тостки. А теперь — совхозное поле. Как только сказали, что можно Оставаться на месте, все люди и остались на месте. Ну, кто будет перевозить? Это же на месте стоит, да стоит дом. А его тряхнешь, так и посыплется — и старые, и всякие дома.

И А вот, в сорок шестом, вот, дом, в который вы переехали, он финский был?

С фин... там все финские были дома. Финский. Видать, этого... при­ехали, дак занимали дом, наверно, уж солдаты и лошадей на кухне держали, да? Уж там приходилось чистить.

И А удобный был дом?

С Нет.

И Нет? Почему?

С Неудобный. Колодец был что-то у финна сделан — воды не было. Мне приходилось с речки воду носить. Да в гору такую. Речка рядом маленькая проходила. Не. Нехороший. Кухня была тридцать квадратных метров, да комната, да и всё.

И А вы не перестраивали?

С Нет! Не перестраивали. Вот, когда сюда уехали, «Оборона» всё лик­видировалась, да. Так наш дом перевезли куда-то на берег Ладоги. Дом рыбака сделан, да. Начальство отдыхать ездило. А остальные дома все сожгли. Все дома сожгли в «Обороне».

И Это в каком году?

С А наверно, уж в семьдесят пятом или как. Мы...

И А почему сожгли?

С А почему. Наряд дали, да и... был 3-ин директором совхоза. Гово­рят, наряд дал, чтобы поджечь всё, да и всё.

И А людей куда?

С А там никого не было уже. Все переехали на Ихалу. Центр на Ихале, да. Дак, эту бригаду ликвидировали. Но кто-то ведь, дураки были... потому что «Оборона»... надо бы в «Обороне» центр де­лать. Столько земли там было! Мелиорация была сделана. Так это, наверно, гектар шестьсот было земли. Которая — покос, которая — сеяли. Сеяли ведь всё: и рожь росла, и пшеница росла, и овес. Первые года по три килограмма на трудодень получали. А потом дошло, что и за пустую палочку работали. В этом, в колхозе. Ни­чего не получали. Но работать работали. Не как теперь, вот, лёжни. Прости меня грешную, а!

И А вот, скажите, а вы можете финский дом, вот... его можно от­личить снаружи?

С Вот, наш... вот, наши всегда... наши разве умеют так делать? Не.

И Ну, почему?

С Нет. Вот, настроены дома. Это тоже с хуторов привезены. Здесь эта, вот, сторона — финского дома ни одного нету, да. Это, вот, дома всё не финские. Тут финн не строил. У него полосы были. И, ви­дать, вода близко. И ключи есть. Вот, финский дом, вот, только сто­ит, вот, тут, за дорогу. И лечебница старая. Тут домов финских не было. А наши настроили, теперь всё затопляет. Вот, под домом всё время сыро. Оно же гниет дом быстро.

И А у финнов нет, не так?

С Нет. Финн понимал. Финны... у финна, поди, сто лет стоит дом — хоть бы что. Вот, его как было разберут, дак как будто новенькой. Вот, на... на Бусалова[32] школа была. Ну, у финна-то я не знаю, что было — такой огромный дом. Разобрали. Дескать, худой. Хоть бы одно бревно выкинули! Гнилое всё! Разобрали, на., на дачи пере­везли, да. Начальство-то. А сколько бы семей сселить можно, да. Раньше школа была, да. Двухэтажное здание. Дак, я сама заходила, так. Туда залезала, дак потолок содран, пол снят, да хоть бы где черненькое место было! Всё хоро... как новенькое. А наши этак делать не умеют.

И А печки, вот, похожи?

С Нет. У нас печки не такие ложили. Нет, не похожи! У них вовсе не то. У них в печках, наверно, только пекли, вот, всё. У них там низко под... этот, небо-то. А у нас высоко было, да. И... и дымохо­ды не так делали. У нас прямой один дымоход, а у них всяким там кривулям. Нет, всё не то! <...>

И А вот, когда вы еще сюда приехали, какие постройки, вот, у финнов были? Ну, вы говорите, там, сарай у вас...

С Постройки... у финнов всё было. Амбаров много, дворы, сараи под дрова. Всё, всё крашеное. Всё. В байне всё по делу сделано.

И А бани похожи на русские? Такие же?

С Не, у нас ведь... Мы на родине жили, у нас байни были — по-черному топились. Каменки из каменья и... А у них эти печки всё были, дак, котлы. У нас котлов не было что-то. Мы же жили бедно, во­логодские. Нет, ничего не было.

Огромная школа была у финна, новая. Но домов, те тоже редко было. Там никто не жил. Только ярославские в мае приехали, сколь­ко-то семей. Ой, Господи помилуй. В мае месяце. Ну, у нас тут. А я, было, ребенка возьму на руки и куда дорога ведет, туда и иду, да. Клубника поспела, была. У финна у каждого в... клубники ведь насажено. Поем клубники. Погляжу в дома хоть. Дома хорошие. Но там на дворе, как скот стоял, наверно, в тридцать девятом году остался: ребра только, да костьё было, на дворе-то лежало. Кури­цы и всё, кадки со всем, это всё уже гнилое, да. Там, видать, с трид­цать девятого году никто уже не был, да. Но мебели что-то я не видела. Но я не глядела гораздо сильно. Так-то заглянула. Не было настоящей мебели. А дома красивые. Другие только выстроены.

И А никто сам не строил свои дома здесь? Все в финских жили?

С Нет. Здесь... здесь финские дома, в основном, но пере... носили из этого... от леса переезжали, перетаскивали. Вот, это же — финс­кий дом, он был на... у леса, на Лопате, вот, это, озере.

И Как называется?

С Лопата. Не знаю почему. Это уже, наверное, по-русски. И по озе... по озеру там много было домов, и они все их... в деревни, в дерев­ни свезли и... просто сложили. Ну, уже и всё не то: и по-русски холодно, и... по-русски, и... разваливается. А у финнов, вот, посмот­рите, сколько лет дом.

И Так, а те дома, которые перевезли с хуторов, они уже не такие, как настоящие?

С Да, конечно, конечно, разваливаются.

И А почему? Их собрали плохо?

С Да. Я и говорю, собрали по-русски, и по-русски... Вот, фундамент сколько лет стоит, он прекрасно, и его не трогали. А который уже тронутый... Вот, дом, вот, тот красный — это тоже финский дом — председатель жил нашего... Вот, тоже дом финский, вот, в поле. Ви­дите, как они редко стояли. Вот, наш дом и до М-ных, и, вот, где магазин, и всё. А это всё собранные, вот, эти. После нас — это всё собранные. И тот конец — до самого последнего там... Финские дома, конечно, нетронутые, они хорошо стоят.

И1 А в сороковом году, когда приехали, дома с хуторов не перево­зили, вот, как-то в кучку?

С Да. Начинали перевозить уже, хутора, ага. Ага. Но опять финны поставили эти хутора, которые у нас перевезены были, на место.

И1 Да?

С Да.

И2 Это когда?

С Да в сороковом году это было?

И2 Свезли обратно в сороковом?

С Да-да. Финны обратно ставили на места. Потому что у них хутор­ская система была.

И1 Так, а когда вы это обнаружили, что они обратно поставили?

С А потому что мы приехали. Вот, уже сейчас приехали, значит, дак, эти все дома на месте были. А мы помним, что эти дома у нас пе­ревезены были в кучу, то есть, как и в Вологодской области. А они всё поставили на место.

И1 Так, а вы перевозили это, потому что начальство так велело, или просто не хотелось жить <на хуторах>?

С Ну, дак, у нас структура-то была не хуторская. У нас не было. Когда-то это у нас было — давным-давно — хуторская система. Потом-то у нас были... плановые. Вот, колхоз, значит, колхоз. Всё тут, значит: и дома, и фермы, и всё. Служебные постройки. По-своему крестьянили, а финны — по-своему.

И1 А вот, поля финские, они отличались?

С Ну, отличались, конечно. У них мелиорация была. Все полоски, значит, были обрыты канавам<и>. Ну, у них нельзя было это де­лать, потому что... У нас, например, там широкие поля были. Зем­ли были песчаные. А у финнов — суглинок. Если не сделать та­ких промежутков, то затопляло поля. Посеют и затопят. Вот, они, значит, были... своя.

И1 А здесь-то колхозы, они так поля и не переделывали? Тогда?

С Переделывали поля. У нас были мелиоративные отряды, что... техни­ка была и всё, тоже переделывали на финский лад. Так надо, так было...

И1 На финский лад?

С Да, на финский лад. Потому что климатические условия у нас и земельные — земля не такая, как у нас в Вологодской. У нас пе­сок был! Дождь пройдет, уже ничего не заметно. А тут дождь про­шел, значит суглинок не пропускает в землю, и затопляет урожай, который мы посеяли или посадили. Вот, поэтому мы на финский лад тоже. Правительство организовали мелиоративные отряды и, вот, они занимались этим делом. Канавокопатели тут были, прочее... экскаваторы.

И1 А вот, вокруг дома какие-то огороды были у финнов еще ос­тавшиеся?

С Да, как у нас были огороды.

И1 Такие же?

С Такие же огороды были. Насаждения: яблони, сливы были у них, кружевник, сморода. Вот, это всё до сих пор финское сохранилось. Сейчас еще все эти кустики, яблони.

И1 А в Вологодской у вас всё то же самое росло?

С Да, то же самое росло. Но у нас не заведено было, вот, только это­го. У них более... было это, огородничество заведёно. Яблони, сли­вы, крыжовник.

И1А с хуторов тоже не привозили какие-нибудь кусты к себе, чтобы?..

С Перевозили. Почему же не понравится — кустик хороший такой! И перевозили. Яблони перевозили тут...

И И в лес ходили, вот, когда приехали?

С Ходили там по хуторам сколько. Ой, там хутора эти были... Какие ягоды, кусты, яблони. Яблоки так, вот, такущие, наносим, было. У меня сын пришел из армии старший, вот, эти яблони он все садил и кусты из хуторов таскал.

И Ага, пересаживали?

С Пересаживали. Вот, все кусты, вот, эти с хуторов привезены были. Он все садил.

И А что еще посажено было на хуторах?

С И сливы были, и, вот, черная сморода, красная сморода, малина, так крыжовник, у них всё-всё в огороде... а яблони были — ужас, за­сыпались в яблоках. Тряхнешь яблонь — так и валятся.

И А в Вологодской области у Вас так же сажали, вот, кусты да яблони?

С Нет, нет, не было. Вот, я, правда, не... я вышла замуж в деревню. Мы не в районе, в центре, районе — жила. Ничего не было у дома. Кар­тошку, огурцы, капусту садили, и все. А здесь вон в огород посмот­ри — зелень какая, красота. И земля здесь какая хороша, здесь земля гораздо лучше, чем у нас. Вот, уж я три года не кладу навоза по картошку, а картошка растет — красота. Очень... вот, финны при­езжали, говорили, вот, это место у <н>их Украина была. Они зва­ли эту... как Украина, очень хорошая земля, эта местность — Куркиёки. Они все просили, чтобы мы вернули им, а, вот, мы не верну­ли, пожалели. [Смеется.]

И А вот, Вы говорили, что поля находили, а поля как-то отлича­лись у финнов?

С Отличались. Вот, знаете, у нас теперь все запущено, одни кусты. А там... полоса, значит, тут канава и тут канава[33]. В полях ни од­ного куста не найдешь. Чистые поля были, чистые поля, ну. А у нас теперь все заросло. Никто не посеет, не садит никто ничего.

И А переделывали эти поля?

С Переделывали. Наши всё переделают. Теперь и канав нету — все залило. А <у> финнов были полосы, а между полос — канавы, зна­чит, вода стекала. А наши ничего... и мелиорацию делали, и все равно ничего не помогло. Все равно везде затопляло. Очень хороший, тру­долюбивый народ, не как мы. [Нрзб.]

И А вот, Вы на хуторе там жили, а не было такого, чтобы свози­ли дома в одно место?

С Было. Дак, вот, с хуторов эти все дома и привезены. Вот, за этим домом два дома — тоже с хуторов. Вот, наш дом, напротив, вот, туда дом — это все с хуторов перевезено. Очень много было хуторов. Дома такие хорошие были...

И Что там осталось?

С Печка финская, вот, наша печка русская финская. Дак, дом на дро­ва ломали все. Русские, знаешь, какие? Они, это, нахальные. Изло­мают дом, а печка стоит — вот, какие печки у финнов были сдела­ны. И вот, мы старые возили дрова с хуторов, дома ломали и вози­ли лес. На дрова.

Вот, у финнов как. У финнов был у каждого свой участок. Они жили по всем... у каждого свой участок. Он за каждым своим участком следил. У него все было огорожено. Скот гулял в одном месте — этот… пастбище... сенокос у него в другом месте. Если дрова надо ему пилить — у него специальное [место] было отведено. Залив тоже у него весь в порядке. У него тоже был залив свой. Свой залив был. Рыбу ловить тоже он [умел] только в своем заливе, а не то, что теперь... а теперь всё общее. Везде всё загадили, всё везде запа­костили, поля все запустили, канавы все зарости... заросли. Надела­ли мелиорацию не такую, как надо. Какая это мелиорация? Захламостили только всё. По правде говоря, бесхозяйственность. Хозяина нету хорошего здесь. Где как... хозяин хороший, там и хозяйство хорошо идет. А где хозяина нет хорошего, там и бесхозяйственность. Как, вот, у нас здесь. Вот, поля-то какие все, захламлёны как. Нику­да не сунется ни одна техника. Пастбище тридцать лет. Тридцать лет пастбище! Оно все вытоптано. Никто не сеет, никто не пашет. Ни одна техника не пройдет. Вот, так все и... делается.

И А вы что-нибудь знали, что это за территория и как... как она оказалась?..

С Сказали, финская.

И А кто сказал?

С Я не помню, но кто-то сказал из взрослых, что это, мол, Финляндия. Финны, мол, здесь были. И сейчас уехали. Да... пшеница у них была не убрана. Трудно было с питанием, так мы еще пшеницу собирали, картошку копали. У них были поля оставлены с картофелем. И пше­ницу, вот, помню. Это все мы собирали. Потому что голодно было. Это же голод страшный был. Есть было нечего, паё... чего нам пай­ки... [Нрзб.] А паёк дадут — чего? Там не хватало его. И вот, соби­рали у финнов — очень много было тут оставлено эти... засеяны поля, картофельные поля, пшеница засеяна. Вот, это мы собирали — я помню.

И А вот, расскажите еще о ваших детских впечатлениях.

С Вот, такое было детское впечатление. А что я могу сказать? А не знаю.

И Ну, церковь стояла такая необычная в центре в поселке. Это разве не удивляло, что она такая странная, другая?

С Другая? Ну и что. Нам как-то было не до этого, дорогая моя. Очень всё было голодно, очень всё это было. Всё время, вот... я как по­мню, я ходила в Мельниковскую школу, вот, я в сорок шестом году пошла в первый класс, и, вот, мы учились. Вот, если занимаемся, значит, вот, у нас идет русский, математика, чтение. Дальше идем работать в совхоз. Учитель гонит. Вот. Уборка урожая, значит. Вот, по каким предметам там успеваем мы, значит, два урока прой­дет или три урока пройдет, а дальше идем, значит, работать. Мор­ковь дергали, картошечку собирали, турнепс дергали. Какое. Вот, это так часто очень, это всю осень нас гоняли. Мы всё время ра­ботали.

С Больше нечего говорить. Жили, конечно... Голодовали мы, очень плохо жили. Мы жили... сороковой... Если не финская бы кар­тошка, не финское бы зерно — молотили, верите ли... Вот, там был такой сарайчик... Миша, когда перед смертью... Миша напился тут пьяный, вот... когда... четыре года тому назад. И он на скамеечке сидит, а тут собрались... Вот, Лида, соседка, пришла, говорит: «Вот, моя Верочка, сеструсечка ты моя, она же нас спасла от смерти! Каждый, — говорит, — день ходила в эту овинку, сушилку, в финс­кую сушилку». Там были старые, это, снопы, уже были. И я, вот, так две горсточки наберу или горсточку зерна — по одной зёр­нышке набирала. Вот, так наберу... А жернова у нас, вон, там, у сарая, жернова лежат, финские, и сейчас жернова лежат. Мы их бережем, жернова-то, финские-то. Как мололи, так, вот, мы. Ты видел финс­кие жернова? У сарая, вон, там лежит одна штучка, а вторую штуч­ку украли кто-то. С ручкой утащили, с ручкой утащили-то. И вот, мама, вот, так, вот, мелет. И вот, я спасала. Целый божий день — вот, запишите это — целый день собирала. Две горсточки наберу. И ждут меня, пока я это зёрнышко отнесу. Уже это был... наверно, уже больше, нигде ничего не было, уже всё уже. Такая голодовка была! Сорок восьмой год — ой! Сорок седьмой — это ж ладно, а сорок восьмой уже — это уже такая, это была... ну, я не знаю... мы уже ходили, вот... Кость и кожа у нас была. Кость и кожа... у нас. Мы так голодовали, это я не знаю, не знаю даже.

И А что в колхозе? А что случилось?

С Лошадей нету. Три или четыре, вот, я говорю — вам рассказыва­ла — коровы. Но что, там, эти... на этих коровах? Ну, чего там на этих коровах посеешь-посадишь? Ну. А теперь, значит, <в>от на­ших... оказался... Варвар оказался председатель колхоза. Он — вор! Не варвар, вор он, вор! Он всё себе. У него большая семья. Мы, значит, финские, там, намолотим, чтоб посеять-то, финским-то зерном-то, ведь это всё в склад он забирал, это всё в склад. Всё туда, в склад... Мы будем сеять — а где зерно? Подходит весна — зер­на нету. Зе... Мама приходит, опять говорит. А мама была пред... райпо, эта, у них правление. Говорит: «Нет зерна». «Вот, — гово­рит, — бессовестный. Опять, наверное, детям скормил, детям скор­мил своим». Они, значит, живут, а, пожалуйста! Вот так. Так и жили мы, милые мои. Чуть не умерли. Как еще остались живы. Вот.

И А вот, скотина, которую, вы говорите, там, курицы, коровы — это вам уже здесь дали? Ну, вот, не здесь, а вы жили в... в... в «Дружбе»?

С Нет. В «Обороне». Нам никто ничего не давал.

И А откуда же скотина взялась?

С Покупали.

И Здесь покупали уже коров?

С Здесь покупали. А кто, дак, жили... там, как съехали в эту, в Воло­годскую, так[34]. Скота-то через район гнали много. Дак, кто, дак, по­купал корову. Купят, так. Но документов не было — они все брать боялись. У меня отец купил за тысячу, да. Корова была. И эту корову мы привезли сюда-то. А так-то мы сюда приехали, у нас не было скота.

И В сороковом году скотина была какая-нибудь?

С В сороковом году у нас была корова, были куры.

И Это из Вологодской? С собой их привезли?

С Да, из Вологодской.

С Жили тоже не очень хорошо. Пока тут работали. Ну... вроде так-то ничего было. Тогда приехали еще — карточная система была. Хлеб давали по карточкам. Вот, тут у нас в гастрономе, тут давали, да, всё по карточкам. Продукты по карточкам. А потом уже... но это быстро отменилось все. В сорок седьмом году, по-моему, уже карточки отменены были. Стало коммерческий... и тут два или три раза снижение сразу цен было как-то... было интересно, вот.

И Вы сказали, стало коммерческое. Это что значит?

С Ну, скажем, коммерческий хлеб давали... по карточке и коммерчес­кий хлеб. Коммерческий хлеб — буханка — стоил, скажем, десять рублей. А если по карточке, он может, стоил рубль или два рубля килограмм. Ну, коммерческий хлеб... хоть... было вдоволь — бери сколько хочешь.

И Это довольно быстро появилось, да? В сорок седьмом?

С Да. Ну, а потом сразу как-то снижение цен... если было десять рублей буханка, стало, может, пять рублей. Это... это при Сталине было. Вся это... снижение два раза. А потом Маленков был — тоже еще один раз снижение было. Ну, а потом... [Нрзб.] Хрущёв, Брежнев...

С Да обрадовались, что приехали в новые места, да и всё. Готовые квартиры, земли хорошие, урожайность хорошая, сады тут, посад­ки. На хуторах тоже везде, вот, и посевы, покосы и фруктовые де­ревья, и дома ухоженные. Конечно, люди обрадовались, <когда> при­ехали. Там же разрушено у нас, аж чуть не до Уральских гор все разрушено. Так, приезжали большинство те, вот, которые потеряли всё. Всё потеряли. Тут привезли: «Пожалуйста, расселяйтесь, где вам нравится». Вот, у нас в Петрозаводске тоже дом сожжен, весь квартал... наша улица — Пушкинская и Малая Подгорная, и Боль­шая Подгорная, и это... набережная. Несколько кварталов. Все со­жжено. Ничего нету. Мы пришли — там искореженные только эти... после войны, в сорок четвертом году освободился город. Пришли посмотреть место, где был наш дом. Уже только кирпич­ные трубы стоят и скрюченные от кроватей железные прутья, и арматура кое-какая. И больше ничего. Ну, так а что было нам ждать? Куда послали и что — дали тут и живем. С кем встретились, по­знакомились, с тем<и> и друзья. С кем работаем вместе, <с тем> и общаемся. Так, вот, и жили. Разные люди отовсюду. Мы даже не очень их спрашивали: «Вот, откуда вы, да откуда вы?» А просто встречались и общались, работали вместе да и жили дружненько.

И Не принято было спрашивать, откуда... да?

С Да как-то молодые были, так не интересовались, кто откуда взял­ся. Теперь ишь больше интересуешься, откуда, да кто, да как? Тогда молодые были, дак...

С Ну, видите, здесь было очень хорошо, заработки были очень хоро­шие. Но... Этот совхоз был — Куркиёки — очень богатый совхоз был, ну вот. А что... я в совхозе работала, трудодни писали: двести грамм хлеба на трудодни. Ну, вот, мы приехали, тут стали работать, одеваться стали, зажили богато. Две сестры у меня здесь жили. Одна в сорок пятом приехала, другая в сорок седьмом.

И А они в поселке жили, или на хуторах?

С Нет, здесь жили — в поселке. Вот, тут дом был на углу, фундамент-то теперь... белый дом — здесь жила сестра. А, потом, в том по­селке — сестра.

И А Вы где поселились?

С Мы сразу же — вот, тут за речкой были бараки финские — в бараках жили. Ну вот. А потом этот дом выстроили, и парторгу дали квартиру. Он пришел к нам в барак... да что, у нас двое де­тей, и в бараке жили. Он[35] — бригадиром, я дояркой работала.

И нам отдал эту квартиру. В пятьдесят шестом мы переехали в этот дом. С пятьдесят шестого года так и живем.

С1 Пошли на фанерный работать. Тут в Лахденпохьи всё разбито было. Вот, в тридцать девятом году. Вот, когда нас сюда привезли, мы... вон церковь на горке — не видели там разбита? Вот, в этой церкви мы жили.

С2 Это — кирха... ее называют. Финская кирха. Это, красного кирпича.

С1 Вот, мы там и жили. Все. Много очень нас. Десять семей сюда привезли. На фанерный. Так как семьи у нас были большие... И сказали, что туда поедете. С завода на завод. И мы, вот, там жили. Потом тут хуторов очень много было финских. И вот, этот дом финский. Видите, какие потолки? Это я ремонт начинаю делать. Вон, какие громилы! И окон очень много, такой, в общем... финские вообще качественные дома. Но... потом на поселок нас на Четвер­тый поселили. Там, за фанерным комбинатом. Там эти финские дома были. И нас, вот, туда, стали квартиры давать. Мы уже пошли на фанерный. Я работала... как бы сказать... на фанерном... И фанеру клеили, и в лущильном я работала. А грамота... грамоты мало. Ну, что это — два класса, в третий перешла! Не грамотная, можно сказать. Но читать и писать... у меня была подруга хорошая, Настя. Она меня научила... на счетах учить. И я... тут моряков очень много было. Подводки стояли. Много-много моряков было. Они баржи привозили этого, значит... ну, я лес принимала оттуда. Она меня как научила, я так и стала учетчицей. Она старшим [нрзб.] была. Но, а потом... Молодежи-то много. Познакомилась. Но потом в лесоцех пошла. Там тяжелая работа, но я на полторы ставки работала. И этого... учетчицей и... горбыли откидывала. Познако­милась с морячком. Он... он же говорит... давай, мол, поедем. Он демо<би>лизуется. Я говорю, нет. Мама на меня понесла: «Что ты, — говорит, — тут такая еще глупая». Ну... ну, куда я поеду. Так вот осталась. И все мы остались. Вот, два брата погибло, нас еще шесть тут было. Одна сестра умерла с голоду. В Великих Луках. А вот, тут осталось у нас, так, два брата и три сестры. Сес­тра... мама умерла, брат умер. Сестра умерла, и брат потом после умер. Вот, нас двое осталось: старшая и младшая. Я — младшая. Но город раньше тут лучше был, чем сейчас, в данный момент. Да, Вера[36]?

С2 Конечно.

С1 Красивее. Зелени много. Дома красивые. Хоть они финские, но красивые.

И Так, а вы сказали, вот, в этот дом... вас сюда поселили?

С1 Нет. Я... Вначале мы жили четыре семьи на общей кухне. Как эта называется квартира?

С2 Коммуналка.

CI Коммуналка, да. Там — три инвалида, потом муж с женой и двое детей, и я — с Украины приехала с муж... с этим, с сыном. Года два привезла сына сюда. Вот, я на фанерный устроилась, тоже работа­ла. Мальчика на круглосуточно сдавала, сама работала. Вот, дали мне... тогда, когда мы на квартире жили, нам... дали, значит... мы заболели оба, это, с сыном. Воспаление легких. Жили в какой-то дряхлой бане финской. Ну, там тоже люди жили. Ну. И потом, когда депутат пришла и говорит: «Этой семье нужно дать квартиру, ина­че они погибнут». Я ж молодая была, тридцать два года. Ну, вот, дали комнатку.

И А вот, первые впечатления ваши... какие были у вас?

С Первые впечатления... Мы в деревне в такой глухомани жили, что я не видела ни поездов, ни машин, ничего у нас. Кроме лошадей ни­чего не было. Вот, это все меня... мне все было интересно... [нрзб.] ехали. В окошечко видишь — поезд бежит. Думаю, господи, как он бежит? Без лошади, без всего. Вот, такой [умысел] был. Я не ви­дела никогда ни поездов, ни машин, так. Вот, этому удивлялась. Как он может бежать? А потом, когда нас привезли в Алхо — станция Алхо, — нас там выгрузили. [Нрзб] Мы сами, конечно, уже еле... там... выгрузили... Ну, вот... в Алхо нас высадили всех. Поместили там в какое-то помещение. Я уже не помню, в какое. А потом рас­селили, где кого. Кто по вербовке приехал. Вот. Ну и что... Нас устроили всех на железную дорогу. Вначале мы шпалы заготов­ляли. Вот, это я помню. Это тяжелый труд, конечно, был. Но нам было не тяжело. Даже интересно. Заготовляли шпалы. Ремонти­ровали, там, эти... пути железнодорожные. Укладывали их под рель­сы. Рельсы... Мужчины рельсами занимались, а женщина — шпа­лы, там, [нрзб.] костыли забивали. Ну и что... А потом... я не помню, сколько мы работали по ремонту это... пути. А потом нас устро­или путевыми обходчиками. Вы знаете, что такое путевой обход­чик? Флажок в руки дали. Что, когда идут поезда, чтобы встречать поезда с флажком, в общем. И потом в случае, если рельсы... ча­сто повреждали, чтобы извещать об этом. Чтобы поезд можно остановить...

И А чем вообще колхоз занимался?

С Наш? Сеяли мы. Все ростили, всё. И горох, и ячмень, и овес, и пше­ницу, и рожь, и лён! Всё сеяли! Всё было.

И При этом вас отправляли на лесозаготовки что ли?

С Как только лето кончится, так нас отправляют к зиме на лесозаго­товку. Потому что зимой... Дома — которые есть постарше нас, а нас, всю молодежь, отправляли. Мы убежим оттуда, свой хлеб съе­дим — котомки насушены — убежим, приедем домой, нас через неделю обратно отсылают. (Смеется) Нас обратно отсылают.

Ну, рыбу ловили они. Так, вот, тяжело было первый год, очень тя­жело было жить. Голодно, очень голодно. Но как-то прожили. Не знаю. Врачи помогали. Вот, помню, этот я сперва я дрова пилила... Меня... как пошла на наряд, меня — дрова пилить. Ага, хлебопе­карни не было, а всё в финских домах пекли, ага. Там, там. столовую. Дрова пилили в садик в детский. Ну вот Потом, вот, где, вот, пекли, дрова тоже возили, постройку всё возили. То баню разберут, то там чего Ага, ну вот, пилили мы с одной А потом, потом меня, вот, в марте месяце, значит. . январь, февраль — это, я дрова пилила два месяца, а потом бригадир поставил меня: «Иди на конный двор работать» Ага. А я... а я лошадей-то и побаиваюсь. Все ж таки побаиваюсь я лошадей. Я говорю. «Знаете, я боюсь лошадей». — «Ничего, привыкнешь. Ты не одна там будешь». А лошадей много было, около ста лошадей было. Вот, так, конюшня красивая, головы такие-то, всё это у финнов сделано. Очень красиво, удобная. Шорная была, потом выстроили, такой сарай был, сделали тоже на конюш­ню Два. . два эти... жеребца племенных были. Я так боялась! Потом попривыкла, ничего. И то лошадь меня лягнула одна. Как обучали, старший, вот, старший конюх, что: «Вот, пойдете, с охапкой и несете ей, положите в ясли, окликните, может, она спит, лошадь». А я не знаю, я... как будто она и не спала, такая лошадь. Она мне лягнула ногой, просто лягнула, вот, так, в это место, вот, нога пролетела у ей. Она мне, вот, тут ободрала, вот, эти, ну, кованая же лошадь. Ну, знаете, подков. Она ободрала, вот, это место. Я помню, у меня кровь-то течет тут-то, ага. Я старшей... бригадир-то наш, а мне неудобно и показывать-то. Я еще молодая была. Ну вот. Ага, он: «Покажи! Что? Покажи!» Ну, я показала, ну — в больницу. Мне, правда, тут дали освобождение, я немножечко... подзажило у меня. Кости-то не тронула, а мясо-то оборвала, это место.

И А говорили, что раньше, вот, колхозы когда первые были, они были зажиточными. [Нрзб]

С Хорошие...

И Хорошие?

С Угу... угу...

И А не могли бы рассказать, вот, про хозяйство колхозное тог­да?

С У нас, по-моему, сейчас... колхозов — я сейчас вспоминаю — было двенадцать на территории Куркиёкского сельского совета. Было две­надцать. У меня отец работал председателем колхоза. Отец. Поэтому там... «Маяк», вот, это Ласанен где, вот, там... то место... Мы приеха­ли из Вологодской области. У нас привезено было свое хозяйство. Привезены и коровы, и были привезены свиньи. И все. И... конеч­но, в колхозах работали очень хорошо люди. Организация труда была хорошая. Потом... направление. Во-первых, животноводство было. Даже овцеводство было. Вот, понимаете, даже коровы — не только крупный рогатый скот, были овцы, были свиньи. И в совхозе даже было это все направление. Даже куры были одно время. Было... все помаленьку было, всего помаленьку было. И... достаточно неплохо работали. Достаточно хорошо получали. Потому что земли — был очень большой контроль. Во-первых, если, вот, сенокос начинался, межники на межах, вот, на каналах не оставлялись. Все выкашива­лось вручную, чтобы трава не оставалась. И поэтому чтобы было все чистенько. А сейчас поля целые стоят... Я как-то с [Сувиора| или вот, здесь вот... есть... мы поехали туда, и я посмотрела — такие огромные поля и заросли, вот, этими лутками, вот, разными, вот, эти­ми. Ой... мать родная. Какая боль за эту землю. И ведь я знаю, что, по всей вероятности, на этих землях выращивали много кое-чего. Но жили за счет ведь... колхозы жили за счет своего труда. Получали зерновые и получали, вот, эти доходы. Они получали свой при... лич­ное хозяйство — каждый содержал свое личное хозяйство — было еще. Поэтому жили за счет труда этого. И потом... как-то был орга­низован труд — тогда не было молодежи... лазейки бесцельно про­водить время. Летом все были организованы, на труд все были орга­низованы. Все дети, всё было организовано, у нас все подчинялось труду. А потом как-то, вот, перестройка, вот, это все пошло. Сейчас, вот, я смотрю... ребята такие здоровые другой раз... ребята бегают попусту, думаешь, летом. Но что такие? А так — это нужно, конечно, было. И вот. А потом колхозы стали объединять в совхозы. В более крупные хозяйства стали объединять. Создавать фермы отдельные. И все равно, направление [основное] было — это крупный рогатый скот. А остальное ликвидировали. И животноводство — крупный рогатый скот. Вот, в совхозе Куркиёки было крупного рогатого скота до тысячи восемьсот голов, тысяча восемьсот голов. Вы представ­ляете, сколько надо было заготовить корма для этого? Это надо... для того, чтобы содержать их, и... корма. И вот... мама у меня работала дояркой. Мама работала дояркой. И она, вот, когда уже, совсем уже ничего... уже не могла делать уже — старая была. И вот, газету получила и читает — господи, три тысячи двести литров от коровы за год получают молока. Она говорит — что же это такое? Она го­ворит — что такое? Мы в свое время, когда после войны три тыся­чи двести литров был потолок. Три тысячи — это хороший удой был. Мы считали это подвигом уже. Три тысячи двести литров! Счи­тали. А сейчас? Там, говорит, меньше три тысячи двести. А теперь-то? Они же как козы уже дают... коровы молока-то. Они же, как козы. Они, что ты! Они довели до такого уровня или... питания нет, или что, я не знаю. До чего довели. Но во всяком случае, это очень непродуктивно. Стал скот непродуктивный. А ведь такие... коровы-то привезли. Айширская порода. По-моему... меняли... скот покупа­ли в Финляндии, кажется. Вот, эта красная... бело-красная... вот, эти коровы были, привезли. Вы знаете, они были элитные. У них, во-первых, высокая жирность молока. Какая-то четыре и пять и... до пяти даже доходило. Жирность молока. А... они продают это моло­ко, вот, которое продают в магазинах — оно два с половиной. Э... его... жирность молока. А там так до пяти. И такое жирное молоко, и такие коровы были. А потом они развели, вот, этих коров уже сюда когда привезли, стали элитно... это... содержать, стали торговать уже молодняком. Возили... совхоз возили, по-моему, на Дальний Восток. Туда, уже в те... продавали. А теперь они уже выродились.

ФИ А люди занимались <здесь> охотой?

С Тогда нет. Тогда нет. Нет, нет, нет-нет-нет. Тогда охотой не занима­лись. Это теперь уже тут.

ФИ А рыбу ловили?

С Рыбу ловили, ага, рыбу ловили. У меня сестра, вот, эта, которая ра­ботала помощником прокурора, она заядлая рыболов была. Угу... рыбу ловила.

ФИ А откуда... откуда получили эти... ну, сети и все другие?..

С Сети.,, сети она связала. Она связала сети. Сетей не было, ничего. Она связала. Вот, лодку сделали, две сетки связали и... и, вот, мы ездили. На Кухку[37] поедем, сетки там поставим. Даже лосося ло­вили. Хоть немного, но... Узнаем, когда он идет на нерест. Так там в Молотове такая речка была — там жил лосось.

И Извините, где?

С В Молотове. Вот, совхоз Молотов. Там, туда за Лумиварой тоже. Вот, мы речку эту перегородим. Лосося много... он... на фанерном было, когда... когда финны тут жили. А сейчас-то уже на фанерном-то... черт ногу сломит. Ой, ой-ой-ой...

И1 А работу вообще легко находили, когда приезжали в сороковые?

С Когда ведь мало народу было, мало, дак работы всем находились, не было без работы людей. А теперь все стало свое, дак. Пока была Советская власть — все работали. <...>

И2 А Вы не скажете, вот, когда приезжали, всегда получалось так, что, вот, кто занимался... хлеб растил дома, то и здесь этим занимался, или его на завод пошлют?

С А всяко, может, было и это. Вот, ведь приехали белорусы, народ. Они, может быть, там в совхозе жили, а их привезли, они пожелали сюда. Рассказывали, вот, эта Валька Борейка, да эта Зина. Что нас хотели в совхозы, а мы сказали, что мы не поедем в совхоз, давайте мы на фанерный комбинат пойдем работать. Оставили здесь дев­чонок, им по семнадцать лет было... которой восемнадцать, которой семнадцать — все молоденькие приезжали.

И2 А почему они хотели на фанерном заводе?

С Ну не хотели, наверно, в совхоз идти, в деревню. А здесь все-таки, хоть плохой, маленький, но городок был, тихий, скромный.

И2 А здесь чувствовалось, что, вот, здесь город, не деревня?

С Конечно, чувствуется.

И2 А тогда-то?

С А тогда тоже чувствовалось. А вот, так, если не [нрзб.]... здесь ведь ни полей, ничего близко, все. А так за город выйди, там уже сеют и пашут. Ну, мы только здесь, вот, километра три четыре туда, дак картошку свою садили, огороды свои. Я работала на хлебоком­бинате восемь лет здесь, стали наделять землю, <тем> кто работал, вот, работникам. Мы поехали, а там директор говорит: «Поехали землю наделять, вам надо земля?» Я говорю: «Надо обязательно». Окупится же... дети, сами. Уж этот год надо покупать чего где-то. Тогда и не продавали картошку, ничего этого, надо было самим садить. Вот, и поехали, стали с тех лет картошку садить, и капусту садили, даже муж и табак сеял, садил.

И2 Выращивал, рос?

С Ой, рос, вон такой вон.

И2 А на фанерном хорошо зарабатывали люди?

С Хорошо зарабатывали, зарабатывали хорошо, были довольны всем. Были довольны всем. Теперь плохо. Теперь скажут... у меня внучка работает сейчас... теперь скажут... заболела тут как-то недавно, гор­ло заболело. Бригадиру говорит... как ангина, посмотрела, на мед­пункт пошла. Говорит: «Ой, ангина страшная». Надавали ей табле­ток. «Может, я на больничный выйду?» «Выйдешь, можешь завтра на работу не выходить». Вот, так, можешь на работу не выходить.

И А дети-то ваши в Лумиваре учились?

С Ага, в школу в Лумивара ходили. До начального. А потом стали в Ихоярви за десять километров — автобус возил их. Вот. А уже после восьми десятилетку в городе кончали. Там... до восьми учили в Ихоярви, а уже десятилетка в городе была.

И Вы часто куда-нибудь уезж... ездили?

С Ну, я училась, дак мне надо было уезжать. А в Сортавала я учи­лась, в Сортавала в десятом классе, мне надо было уезжать туда. В интернате жили в Сортавала, так . пешком все ходили С вече­ра пойдешь до Хийтола, пойдешь. Картошки за спину, кусок хлеба дадут — пойдешь... и пешочком пятнадцать километров. Утром рано идет... поезд рано ходил. Ночуешь там на вокзале и потом едешь. В интернате мы жили в Сортавала Первая средняя школа там, вот, в Сортавала, там. А не было школ тогда. Среднее образо­вание... здесь поблизости не было. Ни в Лахденпохье не было, ни в Куркиёках, нигде не было. И пришлось сразу в Сортавала вот... для того, чтобы получить образование.

С Ну, жили мы, конечно, ходили учились мы в [Хукту][38], пятнад­цать километров каждый божий день ходили учиться, каждый божий день ходили. Школа была до четырех классов, а я уже по­шла в шестой класс. Мне надо было в шестой, и, вот, я уже закон­чила семь классов в Ихоярви, а потом пошла, значит, учиться... седьмой класс я пошла уже в вечернюю, заканчивала здесь. Там кончила только один год. А ночью ходила в Лахденпохье... вы знаете Лахденпохью-то?..

ФИ[Вместе с И] Да.

С Вот, туда я ходила каждый божий день в вечернюю школу и за­кончила семь классов и поступила, вот, на ветеринара. И вот, я ста­ла ветеринаром, потом поработала семь лет, и чё-то не понравилось мне или, не знаю, что... а потом пошла, по-другому работала, про­давцом работала — везде работала. Так что приходилось мне. И заведующей садиком работала, в общем, все.

ФИ А вы в школу ходили еще здесь?

С Вы знаете, что. Мы приехали совершенно неграмотные сюда. А где. Мы нигде <не учились>. Я до войны в сороковом году... в со­рок первом году я кончила первый класс. Мне надо в сорок пер­вом году идти в школу, а тут война. Никуда. Приехали в Чува­шию, там на русском языке нет школ, а мама говорит, надо бы на русский язык как-то. Ну, мы этот год и не ходили. А когда мы приехали в Бурят-Монголию, туда, в Улан-Удэ, мы вначале в кол­хозе там жили. Доходим с братом до зимы, одеть нечего — и дома. И мы не учились, не учились. Вот, а когда мы приехали сюда, то, значит, так было. Здесь организовалась вечерняя школа, вечерняя школа здесь была, учителя уже. Ну, не сразу. Это где-то, ну, ие сорок седьмой год, это уже где-то, может быть, пятьдесят, пятьдесят тре­тий, четвертый год. Вот, эти годы. Не [сразу]. Организовалась ког­да вечерняя школа, тогда мы пошли с братом. Записались в эту вечернюю школу, но мы почти не ходили. До нее пять километ­ров Работаем. Работаем, мы без выходного работали. Никакого нам ни отпуска, ни выходного не было в то время. Никто нам не давал. Вот И мы как-то не стали ходить. Ну, а потом все-таки мы все-таки взяли как-то, сдали экзамены. Дома занимались не­множко. Потом отсюда преподаватель — хороший человек был, знакомый — приезжал к нам туда, немножко нас учил с братом. Девочка еще была маленькая, сестренка. С восьми лет пошла сюда в школу. Каждый день семь лет отходила. С утра. Она же все-таки не работает, она каждый день отходила в школу в Мельникове со второго-то участка пять километров. Туда и обратно одна! Лесом! Никогда ничего не случилось. И закончила она семь лет здесь, семь лет. А мы кое-как, кое-как. Сдали экзамен, я в пятый класс сдала, не учивши, ну, первый год... я хорошо... первый-то закончила я класс хорошо. У нас брат вообще не учился. А сдали экзамены на пя­тый класс. Он на седьмой класс сдал. Сами по себе. Вы знаете, вот, просто сами по себе Я-то не... я-то не очень как-то была, а он очень старательный был насчет этого. Он любил. Чтобы поучить­ся, почитать, туда-сюда — он любил, вот, это всё. Где-то спросит, где-то что. Он сдал, вот, за седьмой класс сдал. Пошел и сдал экзаме­ны. А я только на пятый. Потянула пятый класс. Больше-то... Ну, а тут замуж вышла, уж тут не до этого. Вот, мы так и неграмотные остались. А сестра у меня, конечно, она окончила здесь семь клас­сов, уехала в город, там десятилетку закончила, там и техникум, и институт, там и дальше. Университет. Сестра грамотная, а мы...

С Значит, была школа у финн из трех зданий: одно, второе, третье зда­ние у финн. Вот, было здесь семь классов у них. А жили они, жили они где-то туда дальше, за хутором, тоже большое здание. Там у них был так называемый интернат, они там жили. Ребятишки. Вот. А на хутора, далеко, их на субботу и на воскресенье увозили домой. А потом их на лошади привозили сюда опять, ребятишек на неделю. Они здесь сами учились, вот, по этом домам они там размещались спать и прочее. Здесь они кушали, вот, где мы сидим, здесь — пото­му что у них здесь кухня была. Вот.

И А при советской власти здесь тоже школа была какое-то время?

С При советской власти тоже самое. При советской власти постро­или четвертое здание такое же. Оно сейчас сохранившее, вот, здесь, вот, в низинке стоит, красная крыша, железная. Построили, это самое, четвертое здание и как бы приспособленные здания под школы. И была десятилетка.

И Вот, здесь именно, в этом здании?

С Да. Да, да, да, да, да.

И А потом почему?

С Вот, а ребята, ребята немельнические[39], а, вот, которые приезжали с этих, вот, с отделений... здесь был при советской власти интернат. Интернат — вот, по этой дороге, там будет большое здание, там ре­бята жили. С пятьдесят четвертого года по восемьдесят второй год. В восемьдесят втором году построили, вот, это здание. А так ли я говорю... Или в семьдесят девятом. Вот, это новое здание школы по­строили — или семьдесят девятый год, или восемьдесят второй год. Ой, что говорю! Семьдесят девятый, скорее всего. Построили это уже при советской власти, построили, вот, это каменное здание большое на шестьсот человек. Это самое, контингент на шестьсот человек уча­щихся. Вот, эту двухэтажную школу построили. Нам в то время... в свое время нам казалось, <что> это у нас в Мельникове это дво­рец, потому что...[Нрзб. возможно, «нет больше здания, чем у этой школы»]. А потом уже пошли строиться дома. Вот.

Вместе с финским населением, эвакуированным в 1940 и 1944 гг., с территории Карелии исчезла и вся историческая информация, связанная с этой местностью. Согласно мирному договору, Финляндия должна была передать Советскому Союзу карты аннексированных территорий. Как результат, названия мест, зафиксированные на картах и дорожных указа­телях, стали известны советской администрации и переселенцам, но пре­дания о происхождении этих названий и рассказы о происходивших в этих местах событиях, вероятно бытовавшие среди финских жителей, новым хозяевам уже не были известны. В некотором смысле советские пересе­ленцы осваивали «белое» пространство, которое должны были наполнить новыми значениями, связанными уже с их собственной жизнью.

В конце 1940 г началось «политическое освоение» территории Карель­ского перешейка, вошедшей в состав Ленинградской области. Этот процесс означал полную ликвидацию финской топонимики и ее замену рус­скоязычной. Сельсоветы и другие местные органы власти могли предлагать свои варианты названий, которые затем рассматривались исполкомом Леноблсовета. Утвержденный в феврале 1948 г. официальный список новых названий в последующие годы неоднократно корректировался: частью пото­му, что во время переименования не удалось избежать повторения назва­ний, частью с целью подверстать названия под меняющуюся идеологию. Все предлагавшиеся названия можно разделить на три тематические группы: природа, советская идеология и павшие герои войны.

По каким-то причинам на территории Карельского перешейка сохра­нились некоторые старые топонимы, например г. Выборг и р. Вуокса. Можно было бы предположить, что это связано с особенным историчес­ким значением этих мест, но г. Кексгольм (Кякисалми), игравший боль­шую роль в российской истории и даже давший название одному из полков русской армии — «Кексгольмский», тем не менее в 1948 г. был переимено­ван в Приозерск. Удивительным образом сохранилось большое число ста­рых названий железнодорожных станций и водных путей. Как полагает Е. Балашов, причина подобной топонимической консервации лежит в ад­министративной инерции: представители Октябрьской железной дороги нередко отказывались от предлагаемых названий, поскольку они уже были закреплены за другими станциями и повторение могло привести к путани­це, а так как переименование должно было завершиться к определенному сроку, то части станциям просто не успели дать новые имена[40].

Официальное изменение топонимики на Карельском перешейке не привело к моментальному ее исчезновению из повседневной жизни пере­селенцев. Многие приезжие успели привыкнуть к старым финскими на­званиям и в общении друг с другом пользовались двумя топонимически­ми системами: старой финской и новой советской. Хотя Ряйсяля было переменовано в Мельников, финский топоним сохранился до сих пор в значении «старый центр поселка, где остались финские здания».

Одним из следствий переименования, произошедшего в 1940-х гг., стал тот факт, что мало кто из жителей Мельникова знает историю про­исхождения названия своего поселка. Жители высказывают предполо­жение о том, что Мельников — это солдат, погибший в войну, но под­робности его жизни и смерти неизвестны.

В Приладожской Карелии финские названия мест сохранились, но и здесь рядом с финской возникла вторая топонимическая система. Дерев­ни, как топографические единицы, носили финские названия, но колхозы получали названия советского образца. Если в Карелию переселялся целый колхоз, он мог оставить за собой и старое наименование. Жители ориентировались в пространстве, используя названия колхозов, а не деревень, поскольку именно они были значимыми местами, с которыми была связана жизнь переселенцев и между представителями которых налаживалось личное общение.

В начале работы мы предполагали, что финские названия должны были вызывать у русскоязычных переселенцев трудности при произно­шении, однако лишь немногие наши собеседники жаловались на подоб­ные проблемы. Неожиданным для нас оказалось и относительно неболь­шое число русских переделок финских топонимов. В Мельникове финс­кое Верхолахти превратилось в Верхолапку, в Приладожской Карелии Лахденпохья в разговорной речи часто сокращается до Ландохи, Хухтерву — поселок, расположенный недалеко от Куркиёки, — произ­носится русскими как Хухторово, хотя сам топоним понимается как финский, и наряду с ним используется название колхоза — «Труд». Судя по нашим интервью, в повседневной речи чаще употреблялось выраже­ние «пойти в Труд», а не в Хухтерву, или Хухторово.

Официальная система топонимов, зафиксированная на карте, не могла полностью отвечать потребностям жителей в пространственной ориента­ции. Определенный круг топонимов возникал в обиходе жителей спонтан­но. Те или иные места получали названия вследствие того, что ассоцииро­вались с определенными людьми, их деятельностью или важными событи­ями. Один из универсальных способов создания топонима — называние места по имени первого жителя. Вероятно, и само Ряйсяля получило на­звание от личного имени Ряйся (или фамилии Ряйсянен), которое носил первый насельник. Многие хутора, не имевшие официальных названий, определялись по именам живших там переселенцев. Так получили назва­ния Гарамов остров в Куркиёки и Рябинкин хутор в Мельникове. Зак­репившиеся за этими местами названия продолжали использоваться даже после того, как переселенцы с такими именами уехали оттуда. Недалеко от Куркиёки есть Голодный остров, который, по словам наших инфор­мантов, получил это название из-за рыбаков, задержавшихся там по при­чине плохой погоды и оставшихся без провизии.

Поводом для возникновения некоторых топонимов служили особен­ности формы ландшафтного объекта, окружающей природы или предме­тов. Так получило название озеро Лопата, Елочный дом — вокруг него росло много елей, Вишневый хутор — там собирали вишни. Лыжный хутор — там нашли когда-то много лыж. Ряд топонимов возник на осно­ве предположений о финском прошлом тех или иных локусов. Это — Ветряк, где, по мнению жителей Мельникова, была финская мельница, Больничное поле, где у финнов была больница, Поповка, где жил свя­щенник. Отдельную группу топонимов составляют сокращения и аббре­виатуры советского времени, такие как ПТУ в Мельникове, Гортоп, Военный городок. Первый, Второй и т. д. поселки в Лахденпохья.

В целом число спонтанных топонимов, распространенных в дан­ной местности, кажется удивительно небольшим, если учитывать, что людям приходилось постоянно ориентироваться в лесу, рассказывать другим, куда они собираются идти, и объяснять дорогу. Возможно, это связано с определенным запустением окружающего пространства, боль­шинство небольших деревень перестало со временем существовать, неперспективные деревни ликвидировались, а их жители переезжали в центральные поселения и города; колхозы укрупнялись и превращались в совхозы. С момента распада Советского Союза совхозная система прак­тически перестала существовать, и значительная часть крестьян, вышед­ших уже к тому времени на пенсию, уехала из своих деревень. Спустя несколько десятилетий люди с трудом вспоминают старые названия, уже не связанные с их сегодняшней жизнью. Постепенно выходят из употребления названия колхозов, их сменяют официальные финские топонимы, нанесенные на карту.

И1 Так вы здесь, получается, и в сороковом году жили?

Cl Да.

И1 А прямо в Куркиёки?

С1 Тоже там же, в Пертовке жили. <...>

И1 Нет, вот, здесь, в Карелии-то, в сороковом году где жили?

С1 Жили... [нрзб.] на острове.

С2 На острове Пертовка.

И1 А как назывался... Пертовка — это остров?

Cl Да. Колхоз «Красная Пертовка». Остров Кортисаари[73] был. Кол­хоз «Красная Пертовка».

И2 <...> Повторите еще раз название острова.

С1 Остров Корписаари, колхоз «Красная Пертовка». Вот. Это в со­роковом году.

И1 Подождите, а в Вологодской вы в какой деревне жили?

С1 В Пертовке.

Ш Тоже в Пертовке?

С1 Да. У нас... чуть не вся деревня сюда переехала. Из деревни. И тоже название Пертовка Вот. «Красная Пертовка». А по финс­кому, остров Корписаари. Колхоз «Красная Пертовка»

И2 Так, а вас., вы из Вологодской всей деревней сюда переехали?

С1 Да.

И2 И эвакуировали всю деревню отсюда?

С1 Да, отсюда Вот Кто куда. Кто в Сибирь с Череповца уехали. Кто в Вологодской остался.

И2 А в сорок пятом-то все сюда вернулись?

С1 Нет В сорок пятом году только две семьи вернулись Мой дяди и мы, вот Остальные все в разброд. Чуваши да татары, хохлы.

И2 Ага. А уже не на остров вернулись?

С1 На остров.

И2 На Пертовку?

С1 Да, где жили. Только в другом доме жили. <...>

И2 А сейчас как этот остров зовут?

С1 Тоже остров Корписаари.

И2 А Пертов кой уже нет?

С1 Дак, там никто не живет. Там живут ленинградские. Вот, дачники.

И2 Так, а как говорят, где они живут... на Пертовке или на?..

С Да, на Пертовке.

И2 Так говорят?

С1 Да. Там и живут. Там дорога сделана сейчас шоссейная. Всё сде­лано.

И1 И даже на хуторах не боялись жить? Потому что, ну, вот, далеко?

С Нет, нет. И всё по хуторам было. Всё на хуторах. Вот, и не нрави­лось. И не понравилось. Второй раз туда уже не поехали. Поеха­ли сюда. А здесь мы приехали, дак, были у нас два поселка. Один поселок — много домов, потом... там, через полкилометра, может, чуть побольше — второй поселок. Мы, весь колхоз и поселились. Два поселка. И были две бригады. Вот. Дак... так что.

И1 А вы когда приехали, вот, во второй раз, вы единственный, ваш колхоз, жил в поселке, или там уже были какие-то люди?

С Никого не было, никого. Мы первый раз приехали, одни были. Нас был колхоз, всё равно «Новый путь». И обратно приехали мы, тоже только мы были. Потом уже стали приезжать, вот, белорусы. Там у них плохо стало жить, дак, семьи стали к нам приезжать, правильно. Приезжали.

И1 А это в каком году-то началось?

С А вот, после войны-то как приехали, дак.

И1 Ну, после вас сразу, да?

С Да, да. Мы приехали, и они стали приезжать. Было у нас семей, наверно, восемь А может, и десять. Все были. Приезжали. Это — с Белоруссии.

И1 Так, скажите, у вас, значит, первый раз был колхоз «Новый путь», второй — «Новый путь». А на родине как назывался? < ..> На родине. В Вологодской.

С Тоже «Новый путь», был тоже «Новый путь».

И2 А вот, такое место, говорят, колхоз был «Оборона»... <...>

С А, знаю «Оборону». Мы в Вологодской жили с полкилометра. Наш «Новый путь» был, а «Оборона» был с полкилометра. Деревня была у них Поместово. А у нас Сокольники была деревня.

И2 Это в Вологодской?

С Да, да, да, да.

И2 А здесь-то был такой колхоз «Оборона»?

С Был.

И1 (вместе с И2] Так, вот, здесь и был.

С Знаю, здесь.

И2 Это, вот, те, которые тоже из Вологодской?

С Да, тоже вологодские. «Оборона». Они сейчас... много их на Ихале живет. С этой, с «Обороны».

И1 Так вы знали еще в Вологодской тех, кто на «Обороне» жил?

С. В Вологодской знали. Да, да.

И2 Так они тоже сюда приехали вместе с вами?

С Вместе с нами. Только они своим колхозом — «Оборона», а мы — «Новым путем» — своим колхозом. Они поехали в одно место, а мы, «Новый путь», во своё. А жили в Вологодской — с полкило­метра деревни были, гуляли всё вместе.

И1 А, вот так! Так вы так и продолжали общаться здесь вот?

С Да, да, да, да. И до сих пор еще знаем вси. Теперь [отцы] в городе живут, уже постарелые люди, дак, есть. А остальные живут на Ихале. Поселок Ихала. А как, вот, мы соединились с совхозом-то... Этот, у нас был «Новый путь» колхоз, а потом организовался совхоз, так, вот, «Оборона-то» вместе с нами и соединилась. И «Оборона», и мы вместе в одном совхозе работали.

И1 А здесь еще были какие-нибудь совхозы или колхозы тоже воло­годские, которых вы еще по Вологодской знали, как «Оборону»?

С Ой, много-то было. Сюда, под Сортавальским, дак, «Девятое Янва­ря» колхоз был И «Кирова» был колхоз. И всё — с Вологды, от­туда — вологодские были.

С Это... когда строилась у... вот, эта Мариинская система — Беломо­ро-Балтийский дальше — строили Рыбинское водохранилище. В Вологде, в Вологодской области. И под затопление уходили боль­шие земли. На этих землях были деревни. Так, вот, людей надо было куда-то переселять В это время как раз освободилась, вот, эти . территория была пустая. Поэтому, вот, оттуда и я... Поэтому во­логодских, вот, русских вологодских здесь очень много. Особенно в этом крае. И вот, они этой деревней, которая пошла под затоп­ление, перевели их... переехали сюда. И они перевезли свой уклад, всё свое и даже название деревни.

ФИ И как называется эта деревня?

С Э... назы... Каменск. Она... у них в Вологде Каменск был, и так с Каменском сюда переехали После войны они опять вернулись — так он Каменск и остался. Они вот... там на этом... там, по-моему, два дома было. Остальное они уже свезли, построили и... неболь­шая деревушка там. Но все равно она — Каменск. Немножко в стороне, заброшенная. Тоже отживает век сейчас свой там. Хотя и все... более запустение там.

И И вы всем колхозом сюда поехали?

С Да, всем колхозом поехали сюда.

И Были такие из колхоза, кто куда-то в другое место уехал?

С Были колхозы такие. Ну, в окружности. Вот, например, у нас кол­хоз Кирова был. «Девятое января» — тоже наши были, значит. «Пе­реселенец», там, и прочее, прочее. Это всё на<ши>... то есть у нас колхоз большой был, а тут маленькие колхозы образовались.

И А вы и в Вологодской назывались «Киров», да?

С Ну, у нас колхоз был «Большевик». Это мы переименовали, зна­чит, на свои... сделали колхоз Кирова, там, «Переселенец» и прочее значит, вот. Из крупного сделали мелкие колхозы.

И А почему вдруг мелкие получились?

С А потому что не позволяло здесь место.

И А, приехали, например, одним колхозом... а здесь люди раздели­лись?

С Да, разделились. Потому что, вот, земли, например, на столько-то хватит, а на весь колхоз на наш перевести — не хватило бы зем­ли. Поэтому нам предложили, вот, это место, называется, значит... ну, финские имена мы не знаем как, а они, значит, говорят: «Назы­вайте своим именам и живите».

И А в вашем колхозе только вологодские жили?

С Он — тоже вологодский.

И Нет, а, вот, у вас только вологодские были?

С У нас много. Дак у нас всё воло... вот, вся Вологда до капли здесь была.

И Вот, здесь, вокруг Куркиёки?

С Да. Вот, да, тут — Вологда. Да, только вербованные еще есть. А потом в Ланденпохах. Там много деревён. Я назову и деревня. Там, и Костино, там, и Хмелино, там... ой, как еще... Глухое Раменьё. Эго — с родины. Это всё выселено. Они, вот, сейчас там в Ланден­похах. Там полно. Там есть совхозы. Совхозов тамо... Тоже там вологодских много.

И Вы сейчас деревни назвали — это те деревни, которые в Воло­годской, да, так назывались?

С В Вологодской, там деревня Воротишино.

И Нет, вот, вы сейчас перечислили — Глухое Раменье...

С А, это — на родине. На родине.

И На родине?

С Да. Это на родине.

И А вы здесь, вот, когда уже жили, вы говорили, там?..

С «Заря свободы».

И А как у вас там колхоз назывался?

С «Труд».

И А здесь?

С И здесь «Труд» был.

И Вот, ваш колхоз?

С Да. «Труд».

И А в каком он месте был?

С Ну, там, вот, по дороге ехать, до Крестов, не через Яккиму, не по той дороге через Ихала, а, вот, сворачивает в Гортоп и по прямой там, до Крестов. Дак, вот, там, двадцать километров — Лумивара будет вначале — десять километров отсюда, наверное, а потом — семь кило... семь или восемь километров от Лумивары — наш. Вот, как раз наш дом у самой дороги, озеро и... <...>

И А кто еще в вашем колхозе, откуда люди были?

С А все наши, с нашей деревни.

И С Вологодской, дак все из одной деревни?

С Все из одной деревни. Дальше почти что полностью... ну, немного осталось — почти что половина, больше половины. Скот весь кол­хозный перевезенный все.

И И только из Вологодской?

С Ну, я не знаю, может, так-то и из других мест были. Вот, соседка у меня, дак они, по-моему, из Белоруссии. Они там где-то на Ниве жили. Они приехали в апреле, по-моему, или раньше... Или мы — в мае, они — в апреле. Второй-то раз, ну, кто откуда. Встречаешь тут... вообще всякие национальности: белорусы, украинцы и чуваши, та­тары и финны. И не знаешь... кого только нет.

С Все тоже. Все тоже были здесь. Организовались тут три колхоза из нашей с большой деревни. Вот, колхоз «Кирова», «Большевик» и «Переселенец». Три колхоза было, организовались.

И А вот там, в Вологодской, как ваш колхоз назывался?

С Колхоз «Большевик» назывался.

И И здесь такой же был, с таким же названием?

С Ну, здесь, да, да. Один с таким же названием был. Это — в Мий­нала. Там — Мийнала. Такая... финское название, дак. А у нас почему-то назвали колхоз Кирова. И, в общем, с Вологодской об­ласти с деревни организовалось три колхоза. Вот.

И А вы когда приехали, как жили, по хуторам?

С Да, по хуторам жили. По хуторам.

И А вы здесь и в сороковом году тоже были?

С Да. Тоже были. В этом же и месте, в этом. Кортела называлось по-фински. А мы, значит, как колхоз Кирова... организовался.

И А как вы узнали, что это Кортела по-фински?

С Дак, как узнали. Там, ведь... тут... была карта, значит. На карте обозначения, все эти финские называния были. Но мы по-своему уже, значит, по-русски определились.

И А карта, это где-то... ну, в администрации была?

С Да. да. В районе, там, всё. В районе. Там все эти... финские назва­ния перечислены были, значит. Ну, мы по-своему, тут назвали. Кол­хоз Кирова. Ну, а Кортела, так, Кортела и осталась до сих пор... этот поселок Кортела. А в поселке, значит, колхоз Кирова организовал­ся, по-нашему.

«Трудовая Нива» была на родине. Назывался «Трудовая Нива». А там затопились... нашу местность, ну вот, а сюда приехали — почему «Маяк», не знаю. Потому что они решили... знаете, почему, дать название «Маяк»? Потому что это — конец залива. И в кон­це залива был поставлен маяк. Вот для того, чтобы, вот, как отме­тина, вот, для морского, вот, судоходства, вот, этот маяк. И поэтому колхоз... на территории он как бы... круг... вокруг залива — его назвали «Маяк». Вот, поэтому назвали.

ФИ А вы тогда свободно могли выбрать себе дома здесь или вам показали, где жить?

С Нет. Сами выбирали. Но место, вот, это, дак... какое кто выбрал себе в этом...

ФИ А сколько вас семей было в колхозе?

С А немного нас было. Где-то семей, наверное, сорок или пятьдесят, так, наверное, хозяйств. Приблизительно. А точно я не знаю. По­тому что две бригады было. Только две бригады. А здесь, ведь, тоже в Лумиварах была бригада. Тут «Боец» был. Там дальше — «Ка­линин». Тут тоже было много. А с этой стороны — «Светоч» тут было. И... потом, вот, тут... там... а все... теперь ничего нет. <...>

И А вот, вы сказали, что были колхозы «Боец», «Калинин», «Све­точ» — это названия уже тут были, или вы привезли с собой... уже как бы колхозы приехали?

C Этого... над... этого не знаю я. Этого... Потому что до нас они... но названия эти были. Мы же приехали после. Оне вперед при­ехали. Оне в сорок пятом еще приехали, а мы — в сорок шес­том. Оне — сразу после войны.

И Д вот, финскими названиями мест тут пользовались? Нет? Или только, вот, этими колхозами... названиями колхозов?..

С Нет... только мы знали свои ко... колхозы. А финскими мы не пользовались. Вот, поселки наши названы, дак, наверное, по-фински. Говорили, что один... Шмит... или Шмит... колхоз был раньше, до этого... <Потому> что мы приехали, нас все Шмитовцам звали. Но, наверное, колхоз это... уж был до этого... до войны, наверное, еще... вот, после финский... наверное, звали.

И А вот, скажите, вот, когда вы в сороковом приехали сюда, не было такого, чтобы с хуторов дома свозили?

С Свозили, свозили. Вот, там в деревню этом... в «Труде», «Труд» де­ревня... ее называется. <...> Перевозили дома. Вон, там поселок сделали. В «Труде». Как, там, по-фински называется... а не знаю. Там перевозили много домов. Целую, этот, улицу делали. А сейчас тоже уж там, которые сгнили уже, которые...

И А в сорок пятом, когда вернулись, в сорок шестом, они так и стояли вместе, эти дома?

С Нет, они это после сорок пятом уже, в сорок шестом... годах. В этих, когда уже пере... в сорок первом нет, не перевозили.

И А это уже в сорок шестом перевозили?

С Да-да, в сорок шестом, там, в сорок восьмом ли. После войны, в общем, перевозили. Там один колхоз был, тут другой колхоз был. Колхозы же были тогда. У нас там, где мы жили раньше, дак «Крас­но знамя» был колхоз. Там «Труд» колхоз был. Тут «Комсомо­лец». Такие.

И А в этих колхозах жили люди, вот, которые с Чувашии приеха­ли только или[74]?..

С Разные! Там и всякие... и вологодские, и... У нас в нашей, в этом, в колхозе, одни чуваши были. В «Культуре» вологодские были. В «Труде» тоже вологодских много было. А потом уже... отовсю­ду. И белорусы, и... Потом стали соединять эти колхозы. С двух колхозов один колхоз делали.

А, Яккима станция была. Это, Ихала... Когда мы уже вместе соеди­нились, колхозы стали уже соединять большие, у нас стал уже не колхоз, а совхоз, дак, вот, Ихала только наша стала. Вот, «Оборона», Лумивара и «Новый путь». Вот, три вместе стала... совхоз «Друж­ба». На Ихале тогда у нас и контора уже была главная. И стал уже три... совхоз... три, вот, эти были... не совхозы, а колхозы. Стал совхоз большой уже. Вот, тогда на Ихале было у нас...

С Хозяйство... делались неуправляемыми. Это... объединились все колхозы и два-три совхоза. Вместе, в одно. Вот, например, то же... те же Куркиёки: туда влилось восемь колхозов и два совхоза. Ладо... это, Ладога была отдельный совхоз, он присоединился, еще один совхоз присоединился. Два совхоза и восемь колхозов. И вот, та­кое больше... то же самое — совхоз «Застава». «Застава» сама — совхоз. И к нему присоединилась — «Прогресс»-совхоз, Липпола-совхоз и, наверное, тоже — восемь или десять колхозов. И это по площади неуправляемо, и... приводило к тому, что центр развивал­ся, а крайние, дальние поселки, где они раньше, вот... например, в центре были других совхозов, они постепенно увядали. Потому что все-таки руководство здесь, здесь и школа, здесь и клуб, здесь и всё на свете, детские сады. А там хи... хирело-хирело, потихоньку от­мирало. Тут, я считаю, было, ошибка. Не надо было так. Укрупн­ить надо было, может быть... слабые колхозы присоединить — потому что колхозы не оправдали себя здесь. Совхоз более или менее развивался. Ну, вот... может быть... наполовину надо было на со... оставить совхозы и вокруг совхозов укруплять <sic!> — тогда бы развивалось лучше. А так, центры еще более или менее развились, а... окраины...

И Это какое время? Вот, вы говорите о каком времени?

С Это... это, наверное, это было пятьдесят... пятьдесят седьмые года, пятьдесят седьмой — пятьдесят восьмой.

Мы, вот, когда меня переводили — вот, трудовая книжка есть — в отдел сельской колхозного строительства. Был такой отдел. И я приехала сюда, значит, была правительственная задача сноса хуто­ров и создание районных центров, ну колхозных, районных, чтобы все хутора мы сносили и делали... Здесь было сорок два колхоза раньше, потом впоследствии сделали шесть совхозов. Ну, я вам подробно могу все рассказать: и Куркиёки, и Хийтола, «Лахденпо­хья, [нрзб.] вот. Потом шесть совхозов. Мы занимались... Я в РСЭУ работала четырнадцать лет, и... э... как говорят, сносом ху­торов занимались. Были у меня рабочие, около ста человек в РСЭУ. Я... рассказать много, дак все не записать, что я буду говорить, вот. Ну и мы занимались сносом хуторов в районные центры, чтобы люди все-таки жили вместе. Разбирали дома, собирали в центрах, и создавали, вот, эти центры колхозные.

Ш Боялись просто заблудиться в этих местах?

С Да, конечно заблудиться, да и одиннадцать раз ночевала. И пять... пятеро, шестеро, и двое, и одна — на острове ночевала. Ходишь-ходишь, места незнакомые, я люблю идти вперед, чтобы больше найти.

И2 А были такие, кто раньше приехал, кто эти места уже знал?

С Не знаю. Может, были они... после финской войны поселились, а потом их опять эвакуировали, да снова явились, опять приехали, <потому> что места красивые. Тут ведь и жили: и вологодские, и костромские, и всякие люди приехали сюда.

С Как мы далеко ходили в лес! Во-первых, там дальше, вот, по этой... Яюряпское шоссе называлось наше — не Балахановское, а Яюряпское шоссе... вот, мы ходили туда. Там стояли воинские части, там летчики стояли и... это самое, простые части стояли. Ну, размини­ровали там, всё делали, еще и работали. Так вот, мы туда в лес всё время ходили. Нас лес кормил, и мы ходили в лес и озеро... и реки нас кормили, и мы ходили туда за ягодами. Ну, брат, потому как он парень, он к солдатам завёртывал, и они его там накормят, еще и домой дадут. Вот. А так... мы не боялись леса, нет. Мы даже, вон, с братом однажды заблудились как-то, ой. Вышли с Мельниково, тут вышли возле домов, туда это пошли... а вышли, вон, на Васильев­скую дорогу, да чуть не... не ушли, Бог знает куда, на Сосново. Нет, нас лес кормил, а мы его, леса не боялись. Вот, сейчас и в лес, и ходить боюсь, даже за стадион за свой боюсь ходить. Вот, столько лет здесь отжила, и боюсь ходить. И уже и все места забыла, всё забыла, потому что всё везде вырублено, уже ничего нет. Такие глухие леса были страшные, но мы не боялись. Маленькие такие были. Ходили, ползали в лес с корзинками.

И1 А как шоссе называется, которое на?..

С Яюряпское. <...>

И2 А сейчас так говорите иногда?

С А и все время. Вот, сейчас только забыла, вот, память, у меня вооб­ще уже худо с памятью.

И А не говорили, что есть какие-то тайные финские тропочки?

С1 Нет. Не было. Тропок таких тайных, таких не было.

С2 Да тропочки-то были — ходили возле озера. Дак, это просто тро­почка: идешь и всё, и вроде уж после не боялись.

С1 Ну-ну-ну... Да, да, да.

С2 Лесом прямо — тропочка небольшая. Идешь лесом вдоль озера.

С1 Может, и финны ходили по этой по тропке.

С2 Может, и они ходили тут.

С1 Но факт тот, что и мы ходили. В лес за ягодами ходили, или на рыбалку пойдем.

И А были такие места, мимо которых страшно было ходить?

С1 Нет.

С2 Да вроде уж не боялись после-то.

С1 Не боялись, обжито было всё.

И Вот вы не боялись. А Вы[75] боялись? Вы говорите, страшно было.

С2 Ну, дак, сразу-то! А потом за ягодам, дак, мы вдвоем, вот, с невест­кой, дак, поедем. Или на лодке не поедем, дак пойдем пешком, везде тут эти... выходим — за брусникой ходили.

С1 Ну, обжито было всё.

С2 Не боялись уж после. Сразу было.

И А сначала чего боялись? Просто по лесу боялись ходить?

С2 И по лесу боялись. Я, дак, и дома боялась, прямо скажу.

И Тоже из-за финнов?

С2 (Смеется]. Конечно.

С1 Ну, там, и медведи были. Вот, мы, например, ходили с [нрзб.] в лес. Два медведя там.

С2 За брусникой ходили.

№ 171 [АВК, ЕУ-Лахден-03 МД-2]

ФИ А Вы никогда не заблудились в этих лесах вокруг?

С Вот, уж лес я знала! Лес я знала!

ФИ А как вы знали?

С Я не знаю даже. Я же иду в лес. И иду спокойно. Иду... Я могу идти туда, могу идти сюда. Я все равно выйду, куда мне надо. Я даже не знаю. Я... я еще скажу оговорочку. Я ходила в бор. Я по горам не ходила. Я только в бор ходила. Вот, бор, это... за Гортопом — вот, туда. А... в сторону Лумиваары — отличные боры. Вот. И ихальские боры. О-ой, прелесть какая! Вот... там... там даже, если и хотел бы, так не заблудиться. Там все равно выйдешь куда-нибудь. Так что... А вот, по горам я не ходила. Вот, гор... гор я боялась.

И А что, там можно заблудиться, да?

С Да, в горах можно заблудиться. Гор я боялась. Гор... горы... чем страшно? Они настолько похожи, что с одной зашел на вторую — точно такая же. Но она, однако, стоит в километре от той. Вот, так. Ну а сейчас-то уже — вон вышка стоит, дак... Но только что теперь уже не за чем ходить-то — там уже ни грибов, ни ягод в лесах нет.

И А что, эти горы были непривычные для вас?

С Непривычные. Горы для нас... для меня лично... да и вообще для нас горы непривычны были.

И А вот, вы приехали сюда, вы же там с Псковской... Белоруссия, да? Вот, сюда за грибами ходили в лес. Вот, не страшно было, что... заблудиться?

С Нет. Мы... я так, вот, как... финны говорят <пародирует акцент>: «Ты, вот, идешь в лес, гляди, где солнце». Вот. Если я иду, как бы гово... ну, как, вот, в лес я иду, солнце там у меня. Я иду, иду, иду. Если мне выйти, я чувствую, что я заблужаюсь, значит, солнце те­перь у меня должно взади быть. Я иду вперед. Но такого не было. Я вот... как бы... я сейчас не знаю ее фамилия, Л-а, такая, Нина была. Вот, она всё ходила в лес одна. А мы... ходили так, кучкой. И вот, она говорит: «Вера, знаешь что, я, — говорит, — вот, так стою, — говорит, — на четвереньках, клюкву собираю, как глаза открыла, кто же, думаю, чмакает там. А как погляжу, вон, волк передо мной сто­ит». Она... да, она и говорит: «Ты чего стоишь? Ты чего со мной... на меня глядишь? — Она так с ним разговаривает. — Он послу­шал, послушал, так и пошел в другую сторону».

И А вы, вот, когда в сороковом году сюда приехали... да и в сорок шестом, как вы узнавали, где хорошее место грибное? Где лучше рыбу ловить? Кто-то рассказывал об этом?

С Нет. Не рассказывал. Мы это сами уж понимали. Мы ведь тоже и в Вологодской области за грибами ходили, за ягодами. На рыбал­ку также. Так что, знали уже это дело.

И Ив лесу, там, легко ориентировались с самого начала?

С Да, и в лесу также ориентировались.

И Не страшно было ходить?

С Нет. Не страшно было. Не было ни нападений, ничего. Наоборот, спокойно было.

И А заблудиться не боялись?

С Ну, было, что... голова худая, дак заблудится. Потом... искать пой­дут, найдут его, кричат, аукают. Ну, и потом возвращались. Было это, что заблудился.

И А вот, вы когда приехали... лес, говорите. А не боялись заблу­диться в лесу?

С Да мы и не ходили в него, вот, так, по краю, по краюшкам-то я ходила. Вот, детей положу... Там жили на хуторе, дак, вообще лес был ря­дом. Спать детей положу, пока они спят, я бахилы на ноги и бегом по бережку, по бережку, чтоб. [Нрзб.] То ягодки, то грибов найду.

И Дак, а боялись заблудиться?

С И заблудиться, и вообще боялись. Не знаю, чего боялась. Или заб­лудиться, или, може<т>, я боялась далеко уходить, что уйду, да займуся, займуся, а дети, не знаю чего. Но не ходила далеко. А уже тут мы жили, ездили мы много. У нас лодка была. Мы много ездили по озеру.

И И на острова вы ездили?

С И на острова. Ой, какая красотища, девочки! Сейчас уже все, нару­шено. Дед[76] говорит... вот, с кем-то ездил, дак, пришел и говорит: «Баба, все наши места споганили!» А у нас же такие люди: как по­сидел, бутылку привез, тут бросил. Тут жрал консервы, тут банку бросил.

И А там на островах были какие-то постройки?

С Были. И дома стояли, и сараи. А я в них не ходила. Я — на бе­режку. На озеро — на удочку.

И А легко вообще было, вот, когда вы приехали в сороковые-то годы, в пятидесятые... легко было до Питера добраться отсюда?

С1 До Питера добраться... тоже ничего не ходило. Я уже... вот, девочки, вот, уже в четвертом классе, ходила... вот, эта девочка у меня... и заболели глаза. Здесь лежала, лежала, ничего не получилось, при­ехала опять, так. И мне пришлось, это... отпросилась я, отпустили меня в Ленинград. Дак, не знаю, на чем ехали, добирались до Ленинграда-то! И на этом, на... до станции-то... где дрова везут... И не знаю, где добраться было, как. Вот, добралась, а оттуда ехали через Сапёрную, вот, по эту сторону. До Сапёрного дошли — ни­куда. Солдаты нас приютили до утра. Тут, мы утром вышли опять, руку подняли — это солдатня возила... вот, эти слова я теперь не забыла... Остановился: «Залезай» Ну, вот, мы залезли. Пое<хали>. Не знаю, сколько... уже не помню я, проехали: «Вылезай». [Сме­ется.] До сих пор помню. Да что за дурак за такой! Залезай — вылезай. Ну, вот, это было. Она три класса кончила. Сколько ей было, вот, вот. [нрзб.] Вот, как было. А потом опять стоим. Это. Руку подымаю. Довезли. Солдатня тут часто ездила. Солдаты — они... озорников таких не было, спасибо. А когда Люду[77]...

С2 Крестить меня.

С1 ...крестить возила. Дак, вот, возила до этого, до Сапёрного...

С2 В Ленинград, в Ленинград.

С1 ...Тут будка такая. Стою, солдат подходит: «А вам... Вы что?» Я говорю: «Да, вот, еду из Ленинграда, не знаю, как добираться, с ребенком». Он говорит: «Да, погодите, мамаша». Ты погляди, и мне машину подставил, и до дому довезли. Во как.

ФИ А как.... сколько вы, ну, двигались тогда, вот, в первое время. В послевоенное время? С какими деревнями у вас были контак­ты? Вы ходили... в Лахденпохью?..

С В Лахденпохи — это самое главное. Наше, это, общение. И в боль­ницу туда едешь, и в магазин. Магазинов было мало. У нас сейчас много настроили магазинов. Если [что]... и продуктов что-то ку­пить, то тряпку какую, как говорится, купить. То в больницу, то... И район там был. Все тама, вроде бы. Все туда. А сейчас, конеч­но... Все равно люди ездят. У нас многие там... очень много людей работает там, в этом, в Лахденпохи. Вот, как нарушился совхоз, работ не стало. Люди стали больше где-то работу искать. И вот, в Лахденпохи многие ездят на работу.

ФИ А тогда, вот, в конце сороковых, в пятидесятые годы какой транспорт здесь был, какие?..

С Автобус. Автобус ходил. Даже специально автобус. И в Лахден­похи... до Лахденпохи, и в Приозерск даже автобус ходил. Все время мы ездили. Чего-то, вот, в другой раз купить надо, так в Приозерск ездили.

И В Приозерск, да, не Сортавала?

С В Приозерск. Да. Автобус специально ходил, с Лахденпохи ходил автобус. Ездили. Ну, и в Сортавала, конечно, ездили. В Сортавала, вот, сейчас, например, мы... редко ездят. Но ездит кто-то. А так, больше в Лахденпохи. Все [оттуда]... общаются.

И А были в городе, в Лахденпохья?

С Сейчас-то?

И Ну, вообще, ездили?

С А, ездили. Как приехали, всё время ездили. Не ездили... тогда пеш­ком ходили. Тут ни лошадей, ничего не было. Пешком, вот. Девят­надцать километров туда, обратно. Много тут ягод было, мы на­рвем целое ведро, пешком, вот, пой... это, пойдем и продадим на рынке и обратно домой. Пешком ходили.

И А только ягоды ходили продавать или еще за чем-то?

С А потом уж стали скот держать, дак мясо стали продавать.

И А хлеб где покупали?

С Хлеб сначала... дак, мы сами пекли тут. Рожь был посеян у них — мы жали, молотили, молотилка была там.

И Скажите, а, вот, из вашей деревни, вот, кроме Лумиваара, вы куда ходили еще? По нужде, по надобности куда ездили?

С По надобности? Да в город.

И В Лахденпохья?

С Да. Если чего купить или чего, дак в город ездили.

И Здесь магазины были лучше?

С Магазин был лучше. Да и молоко возили. Здесь же — город. У нас там же скот держали. Был, это, раз совхоз, дак, много скота. Дак, молоко возили сюды и на базаре продавали. И в садики вози­ли и всё, как же. И покупать чего, дак всё больше в город. Чего побольше надо — дак, всё в город ездили.

Ну, что, пятнадцать лет было, < когда > я приехала. Ну. [Нрзб.] при­ехали, как бы на второй-то участок, туда приехали мы. А мне же надо зимой паспорт получать. Я — январская. Ну, где-то к весне. Паспорт получать как? Ни машин. На лошади недалеко убежишь. И вот, мы с братом — брат моложе — паспорт надо получать в Кексгольме. Сорок километров. А оттуда-то побольше. И вот, мы с ним в ночь. В ночь пошли. Отработали мы день и пошли в ночь. Пешком. Пешком мы дошли до Мельникова, значит, пять километ­ров. От Мельникова до Кротова дошли пятнадцать километров. Там посидели немножко у магазина на скамеечке, на крылечке и пошли до Мюллюпельто. К шести часам мы пришли в Мюллюпельто. А там шел... идет электричка. Не электричка, а поезд шел такой.

Поезд дальнего следования, назывался. И мы садимся на него. В восемь часов, где-то в девять — в Приозерске. Паспорт, значит, получили и опять таким же путем. До Мюллюпельто. А один раз вообще в Приозерск ходили пешком. Пешком. Один раз. Это когда его в армию провожали — брата. В армию берут. Ну, вызвали в военкомат. Это уже был пятьдесят, наверно, второй год. Да, в пятьде­сят втором году ему уже... его взяли в армию. Тоже сообщение — не ах какое. Здесь ни автобусов не ходит, ничего. Вот, пешком, пе­шочком мы с ним.

И То есть получается, что вы ездили больше туда в Приозерск, чем в Лахденпохья?

С Да в Лахденпохах меньше было товаров в то время. А там же город побольше. Вот, этот... одеяло, стяжёное какое купить... Уже стали зарабатывать деньги, дак это самое, ездили туда. А так, какой материал — и сюда[78], в город поедешь. Потом открылись уже ма­газины, и в городе больше, шире уже стало все это. Стали сюда ездить, уже не стали туда[79] ездить. А тогда в девять... У нас, вот, на Ихала, в девять утра шел «Сортавала — Приозерск» автобус Са­дишься, и, это, доехала, и в семь часов вечера уже дома. А сейчас никто тут не ходит.

И А в больницу куда ездили?

С В больницу — это Лахденпохья. Там нас не принимали уже. Лах­денпохья, Петрозаводск, как и теперь.

И Скажите, пожалуйста... можно, да? А с какими близлежащими поселками или деревнями тут вы больше всего общаетесь? Вы в Куркиёки ездите? Или, там, в Лахденпохью? Как вообще?..

С Ну, в Лахденпохи, конечно. Только в Лахденпохи.

И А в Куркиёки?

С А в Куркиёки, так кто-то ездит. У кого-то дети там живут — ро­дители ездят. Ну, и кто, может, по каким-то делам. Там, вот, есть... зубы лечат — муж с женой работают. И некоторые ездят — зубы лечат и делают там у него зубы. Вот, так, по надобностям по та­ким. Ездят. Но мало народу ездит. А в основном в Лахденпохи все ездеим.

И А тут какие близлежащие есть... вот... поселки или деревни?

С А поселки... вот, у нас Райвио будет, как тут по дороге подняться наверх. Будет отворотка — а Райвио-то тоже был совхоз один и тот же и Куркий... ой, фу... Лумиваара. Это тоже. Как бы это, можно сказать, один наш совхоз был. Все это было к нашему совхозу. Поэтому и вроде мы как своим это считаем. И Райвио, и... и... это Лумиваара — это как наше, что. Оно было когда-то одним совхо­зом. Фермы разные.

ФИ А не помните, когда начался автобусный транспорт здесь?

С Автобусный транспорт — сейчас скажу. С пятьдесят... самый сла­бый... автобусный транспорт — вот, эти маленькие, вот, автобусы, вот, такие малюсенькие, вот, эти, вот, которые самые маленькие те­перь уже... их рабочие, вот. Они, автобусы — в пятьдесят третьем году. В пятидесятом... в пятьдесят втором, в пятьдесят третьем году. Вот, они начали... автобусы ходить. А так у нас ходила, для того чтобы доставить на вокзал, машина ходила. Выходили... грузовая машина. Садились в кузов и ехали. И все.

И1 А вы отсюда ездили, вот, в Приозерск, в Петрозаводск?

С Ездили, как же. Приозерск. Как не ездить Мы жили когда в сов­хозе, дак, мы в Приозерск ездили всё время за покупкам[и]. Вот, например, в школу детей надо провожать, и вот, мы едем туды, на­берем много покупок и обратно. Как же, ездили.

И1 А куда еще?

С А больше никуда не ездили.

И1 В Петрозаводск не ездили?

С Нет.

И2 А в Ленинград?

С В Ленинград... в Ленинград ездили, когда мы приехали сразу, дак. В Ленинград всё ездили на базар, там кто... цыган или кто прода­вали, я не знаю, но не я... Я, подросток, не ездила, а, вот. старшая моя сестра ездила, дак... на базар, за старым шмотьём. Покупали всё, оденёвки не было ведь. Дак, старого барахла наберут. Вот, на базар они всё ездили. В Ленинград тогда ездили. Что денег немного, дак съездят на базар и наберут на базаре.

И1 А на чем они туда ездили, в Ленинград?

С На поезде. Поездом, поездом. Поездом. Ездили. Как же.

План послевоенного освоения Карелии и Карельского перешейка должен был привести к быстрому появлению на этой территории целого ряда новых сообществ. Однако «придуманные» государственными чиновниками сообщества в момент своего появления носили, скажем так, формальный характер. В результате широкомасштабной кампании по вербовке в «новые районы» большинство людей, оказавшихся непос­редственными соседями, даже не были знакомы друг с другом. Освоение на новых землях означало в том числе и адаптацию в новом социальном окружении, создание новой социальной реальности, в которую пере­селенцы могли бы вписать себя и других. В процессе общения мигранты не только узнавали, но и создавали друг друга, пользуясь для этого теми инструментами, которые были в их распоряжении.

Материалы, которые мы поместили в этот раздел сборника, посвя­щены взаимодействию переселенцев друг с другом. В начале вы найдете воспоминания об общем составе послевоенного сообщества. Централь­ную часть раздела составляют рассказы современных жителей друг о друге и о себе. Истории, записанные спустя несколько десятилетий пос­ле приезда на эту территорию наших информантов, способны не столько пролить свет на прошлое этих людей, сколько продемонстрировать ре­зультат их адаптации Несмотря на то что в большинстве случаев эти размышления имеют форму воспоминаний — предлагаются в прошед­шем времени, — они являются примерами существующих сейчас в этом районе стратегий представления «себя» и «других» Во-первых, это стра­тегия «толерантности», как ее можно назвать. В целом характерная для всех современных жителей Карелии и Карельского перешейка, она опре­деляет их стремление подчеркнуть свою принадлежность к широкой ка­тегории «переселенцев» вообще, лояльность ко всем приезжим и неже­лание говорить о различиях между ними. Однако в большинстве случаев стратегия «толерантности» соседствует в рассказах с представлением себя как части более узкой группы — носителей определенных призна­ков и общего названия. Описание собственных отличий, как правило, предполагает апелляцию к различиям окружающих. Приведенные ниже материалы свидетельствуют о довольно пестрой картине местных взаи­моотношений, где в качестве инструмента идентификации используется связь людей с местом рождения или отъезда. «Вологодские», «украинс­кие», «белорусы», «чуваши», «мордва» — термины, которые активно ис­пользуются переселенцами для обозначения друг друга.

Способы само- и взаимоописания оказываются очень стереотипными. С одной стороны, набор признаков, которыми рассказчики наделяют представителей тех или иных групп, повторяется во многих интервью. Описывая «чувашей», наши информанты, как правило, говорят об их отличиях в одежде и языке. Особенности произношения и поведения — в частности, исключительная «драчливость» — оказываются главными признаками «вологодских»[80]. С другой стороны, с помощью тех же са­мых признаков представители мини-сообществ описывают себя сами. «Какая драка без... какая свадьба без драки? — говорят. Это уже воло­годское тоже», — доверительно сообщает нам в беседе уроженка Воло­годской области. Для того чтобы показать взаимозависимость описаний переселенцев, мы разделили их на несколько групп, каждая из которых посвящена тому или иному мини-сообществу, и после «сторонней» ха­рактеристики поместили самоописания.

Несмотря на то, что все переселенцы были советскими гражданами, языковые различия выходцев из разных районов, по всей видимости, были существенными. По воспоминаниям наших информантов, приехавшие большой группой чуваши использовали родной язык, общаясь друг с дру­гом, русский — в общении с окружающими. Часто рассказчики говорят о «непонятности» карельского языка и специфическом произношении «во­логодских». Поскольку языковые различия оказываются одним из основ­ных параметров само- и взаимоидентификации местных жителей, тесно связанным с другими, мы не стали выделять в самостоятельную группу отрывки из интервью, где обсуждаются особенности использования язы­ка, а включили их в общий раздел «Описание различий переселенцев».

Отдельный блок текстов составили высказывания наших информан­тов, где ярче всего проявляется стратегия «толерантности» (№ 242-248). Здесь они говорят о себе как о представителях широкой категории «переселенцев», «равных по бедности» и совершенно «одинаковых». Мы привели отрывки из нескольких бесед, во время которых исследовате­лю, несмотря на целый ряд наводящих вопросов, так и не удалось услы­шать рассказ о различиях между переселенцами, хотя, как показывают приведенные ниже материалы, традиция описания этих различий имеет в регионе устойчивый характер.

Большую группу воспоминаний составили рассказы о так называе­мых местных финнах. Такое определение мы часто использовали в своих вопросах, и, как представляется, оно вполне релевантно для данной тра­диции. Дело в том, что, говоря о разных группах переселенцев, наши информанты часто упоминают или подробно описывают людей, знавших финский язык[81]. Сам вопрос о том, кто были эти люди, далеко не всегда был понятен информантам. В одних случаях нам рассказывали о фин­нах, решивших не покидать свои дома после войны и оставшихся на этой территории, в других — о том, что это финны-ингерманландцы, которые были такими же переселенцами, как и все остальные, но их родным языком был финский. Нередко оба объяснения соседствуют друг с дру­гом в одном интервью.

В этот раздел мы также включили рассказы о местах и поводах обще­ния переселенцев в первые годы после приезда, о брачных предпочтени­ях. Хотя в большинстве случаев наши собеседники подчеркивали лояль­ность ко всем местным жителям, для многих, вероятно, принадлежность потенциального жениха или невесты к той или иной мини-группе могла иметь решающее значение. Здесь же вы найдете несколько личных исто­рий о знакомстве с будущим супругом и последующем браке.

И1 А вы когда в сорок четвертом году приехали, много людей здесь было в округе?

С Не было. Всё пусто было. В городе всё пусто Один Винокуров жил, вот, где сейчас Госстрах. Где напротив пожарки — Госстрах — здесь жил Т-ов — фамилия его была.

И2 А он кто был

С Я не знаю, кто он был, Т-ов. Я не знаю, кем он тогда работал. А все дома были пустые, только ветер гулял, окнами хлопал, да дверями. Никого не было.

И1 А когда уже люди стали приезжать сюда?

С А вот, когда война кончилась. Победу мы праздновали в фанер­ном клубе. Фанерный клуб был, где Аурика сейчас. Вы не знаете. Приехали, дак не знаете.

И2 Это место так называется?

С Нет. Там бугорок. Где... прокуратора и следующий дом на этой улице. Где Дом ребенка. Не знаете? Знаете?

И1 Аурика — это название кафе какого-то?

С Это просто здание. <...> Вот. И мы в этом фанерном клубе по­беду праздновали. А кто... Вот, мы, железнодорожники, это, путей­цы, да движенцы, вот, дежурные по станции. И, там, жены ихние. И дети. И мы строем со станции пришли в этот клуб. Ну, и воен­ные еще с Первого, со Второго городка пришли. И, вот, празднова­ли победу. Но мы ничего там не слышали. Только говорят, что победу... победа, кончилась война. Все кричат, плачут, у кого мужа нет, у кого сына нет — все, вот, так. А что там, какой доклад был, мы не слышали.

И1 А вот, переселенцы, которые с Вологодской, их еще не было тогда?

С Никого не было, никого не было! Только, я говорю, что на станции мы были: путейцы и движенцы. И два городка. И всё, больше ни­кого не было.

Ш А в каких-нибудь колхозах, вот, здесь неподалеку вы не бывали в те времена?

С Не-е. Нет. Никого не было. Потом уже наехали.

И1 А когда стали приезжать?

С В колхозы? Вот, это я не знаю.

И1 А сюда?

С А сюда сразу после войны начали понемножку приезжать, приез­жать. И вот, заселили всё.

И А вот, вы когда сюда приехали, там, в сорок четвертом, да, году, в сорок пятом?

С Да. В сорок пятом третьего мая мы приехали. Война закончилась скоро.

И Ага. А были здесь такие люди, кто здесь еще раньше <жил>, сюда еще раньше приехали?

С Были. Но мало народу было. Сюда приехали первые самые осенью сорок четвертого... Было мало народу. Вот, по городу-то, ну, встре­тишь человека три, пять. < > А потом в сорок... шестом уже при­бавилось народу, и в колхоз приехали, уже настоящий колхоз стал. А тогда нас пять семей было в колхозе. Колхоз организовали.

ФИ А откуда были другие семьи, другие люди? [Нрзб]

С Ну, вы знаете, большинство тоже, вот... из России, конечно, из Рос­сии. Ну как, вот... Ярославские... большинство ярославских здесь людей. Вологодские, ярославские. Они и до сих пор некоторые живут. Вот, а так... со всех мест, вообще отовсюду. Отовсюду. Потому что была ведь вербовка сюда. Вот. По вербовке люди ехали. Мы-то не по вербовке приехали. А люди, которые по вербовке приехали.

ФИ А люди так вообще были довольны жизнью здесь потом?

С Ну, а почему... как сказать... как каждый пристроился, после вой­ны тяжелое же такое время, а здесь, как ни говорите, всё-таки со­всем другое положение. Вон какие леса богатые! Скотину завели. Вон, наша мама тоже сразу козочек купила, поросеночка купила, ку­рочек купила. Эту... [нрзб] накосили сенца, посадили картошечки. И всё в огороде остальное. Это ж богатство! Как же, стали жить.

ФИ А дали ли какое-нибудь пособие или поддержку тем, кто сюда приехал?

С Может, по вербовке давали. Но мы приехали просто, без вербов­ки. Нам ничего не давал никто. Мы зарабатывали. Я говорю, на второй день пошли на работу и работали как могли.

И1 А вот, вы еще не помните, тоже, вот, в сороковом, в сорок шестом году, много здесь военных было... вот, кто после воен­ных действий здесь остался? Наших военных

С Ну, наши военные, ну, демобилизовались они, так и вливались в эти, в колхозы или на производство.

И2 Здесь оставались?

С Здесь оставались.

И2 А семьи?

С И семьи переезжали также. Но военный, дак он еще не., семьи у него не было, он демобилизовался, значит, где-то надо найти рабо­ту. Фанерный у нас, вот, этот комбинат. Тут он Большинство на фанерный ходили. На производство. В колхоз не очень шли. Но были... в колхоз, значит, приходили.

И1 А почему не очень в колхоз шли, а на фанерный шли?

С Ну, на фанерном там деньги платили, ага. Там больше культуры было. А в колхозе что? В колхозе... проработал, значит, ставили палочку. А там в конце года — что на палочке на... на это доста­нется. Трудодень назывался А там уже на производстве отрабо­тал месяц — тебе и аванс, и получка. А у нас этого не было.

И1 А вот, молодые, которые здесь поселялись в сороковые годы, часто своих родителей перевозили?

С Как это, «перевозили»?

И1 Ну, вот, если кто-то приехал сюда не семьей, а один, моло­дым, вот, своих родителей — маму, папу — перевозил сюда?

С Да, перевозили, пере... ходили, да. Потому что здесь легче прожить было. Я еще раз повторяю, что, вот, возьми этот колхоз. У нас он не облагался [налогами] на первых началах. А в Вологодской об­ласти — там облагался. Там тоже трудодень был, значит. Вот, от­работал день, тебе, значит, на трудодень этот ничего иногда не дос­тавался. Потому что государство за землю взяло всё. А здесь уже, значит, давали хлеб, молоко и, значит, даже поросят, вот, маленьких давали на трудодень.

И1 А вот, Вы еще не помните, из каких мест сюда переезжали переселенцы такими большими волнами?

С Нет, таких не было.

И1 А вот, говорят, вологодских сюда много?

С Ну вологодские... было, там, вроде затопление, или что-то. люди переезжали тоже из Воло... вологодских много... это мои земля­ки. Я сама из Вологды. Вот, приезжаешь... то ли родственники тут жили, то ли что-то. Ну, переезжали, конечно, сюда. Есть-есть, воло­годских здесь много. Есть.

И1 А еще откуда?

С Ну, есть... белорусы есть, таких, собственно, чтобы много было переселенцев... нет.

И1 Чуваши?

С Чуваши есть. Чувашская даже была... был колхоз у нас чувашей, вот, только я забыла... или Хийтола или [Варесенвари]. Специаль­ный колхоз был для чувашей, как-то он назывался <...>

И1 А Вы не скажете, вот, политика такая была специально так делали, чтобы вологодских селить, вот, одним колхозом?

С Ой, не-не-не. Это исключено, это глупость.

И1 А как так получилось?

С А как так получилось... Может быть, родственники были, перееха­ли. Не было специально колхоза этого вологодского.

И1 Ну а чувашский же был?

С Ну чуваши жили, дак и... не чувашский совхоз назывался. Другой. Имени чувашского не было ни совхоза, ни колхоза.

И1 Ну, понятно. Дак, а хорошо, не старались, наоборот, как-то премешать там вологодских, там?..

С Да никто, кто занимался там. Да никто. Люди переселялись по доб­рому согласию, переезжали, их устраивали. Что кто-то к родствен­никам, кто-то, может, старый хутор нашел. Но такой политики, тако­го, как бы, говорят... из советов не было распоряжения: вот, туда, вот, туда. Нет-нет-нет. Это все исключено, это все добровольно, все красиво, все хорошо было! Это сейчас все испоганили. Вот, сейчас.

И1 А Вы, когда приехали сюда, те несколько семей, они как, моло­дые больше были?

С Молодые были, старички, конечно, ну, молодёжь. Пошло. Потом поехали, поехали. С Мордовии много народу приехало, потом дев­чат молодых — это пошли уже всё.

И1 Как девчат молодых?

С Ну, со школы, со школы были, без родителей.

И1 Сюда приехали?

С Да. У нас ведь кто доярками был, кто как. Уже много померло.

И1 А не помните, они не рассказывали, как они сюда попали?

С Нет, не помню. Да... их совхоз забирал. Когда уже всё пошло, доярки надо были, всё народу мало, со школ забирали и сюда привозили. У нас человек десять было их, наверно. Они здесь работали.

И2 А где школа? В Ленинграде?

С В Ленинграде, где с Ленинграда привозили.

Ш А это всё... с Ленинграда многих?

С Да. У нас школа была в Мичурине. В Мичурине... это уже... это давно уже было. А так с Ленинграда, и это... молодежь ездили, брали, чтобы работали. Потом всё больше и больше было народу.

И! А много здесь было таких семей городских? Или больше дере­венских?

С Деревенские. Но и из Ленинграда много было тоже. Потом опять еще уехали, уезжать. А так большинство-то здешних. Есть которы были до, до финнов. Они убегали от финнов, потом опять при­ехали сюда, когда прогнали уже их всех, они опять сюда появились.

И А может быть, вы слышали, что есть такие бабушки, кото­рые помогают, если заболеет кто-нибудь?

С Ну, слышала, на родине есть у нас. А сюда такие старые не приез­жали. Не помню я.

И Такие старые... то есть здесь молодежи больше было?

С Ну, в сорок пятом году молодые приезжали, все молодые. Пожилых-то мало. Не было почти что. Все рабочие были. Пожилые бо­ялись приезжать.

И А чего боялись?

С Ну дак в такую даль! Далеко же с Чувашии сюда.

И1 А русские в основном ехали образованные или деревенские?

С С деревень. Я же говорю, вербовали тогда с деревень. Надо заселять-то. После финской войны освободили всю территорию, ведь людей-то надо. Ну, вот, и заселяли.

И1 Это всё молодежь больше или старики?

С Да ну, откуда молодежь? Конечно, пожилые люди. Едут, свою семью забирают сюда, и всё.

И1 А не было такого, что семья здесь поселится, потом пишут письма, как здесь хорошо, и кого-то вытягивают тоже?

С Дак, тоже самое и было. Живут нормально — приезжай. А раньше-то там в колхозе ведь не особенно сладко-то было. Ну, и при­езжают, живут.

И2 А вы, вот, говорите «пожилые». А сколько это лет — «пожилые»?

С Дак, откуда я знаю, сколько лет им! Приезжают.

И2 Ну, вот, вы говорите «пожилые»... а потом семью привозят?

С Ну, бывает, вот, отец — у него семья, живут там, где-то там в дерев­не. Отец... приехали, узнал — ага, хорошо, семья пока там. Устроил­ся на работу, едет за ним[и], перевозит сюда их. Бывает и так. Жи­вут.

И2 Это потому, что он завербовался? А почему ему в деревне не сидится своей?

С Раньше же колхозы были. Жрать нечего было, за палочки работали. Семья. Ну, и вербовать стали. А с колхоза ведь раньше не убежишь.

И А в основном из деревень люди приезжали сюда?

С Ну, Господи, вот, например, Рыбинское водохранилище основали. Где Рыбинское водохранилище. Там же деревни все затопило! Еще есть книга такая, что-то «На дне...» или «Дом»... Абрамова, что ли. Вот. Дак, там всё затопило, а куда людей-то девать? Вот, они сюда при­ехали. Им... как бы сказать, что они... там дома затопило, им здесь как бы дали, так. А потом у кого были документы, так осталося, а теперь, считай, всё — ни у кого нет документов, чтобы им... как бы собственный дом был, они же там свои дома оставили, а здесь нет. Ну, и, вот, так.

И А люди с собой что-то везли? Или приезжали только с чемо­данами?

С Привозили, вот, именно с чемоданом. Вот, как говорится, у кого чего. Посуда, да икона, да чего там... шмотки, вот, так. Вот. Это, вот, здесь Шушино, Севастьяново — это все переселенцы все, вся, вот, Ленин­градская область, особенно Приозерский район — это все пересе­ленцы, вот, с этих республик с наших, с России.

И А вот, вы икону упомянули, вы тоже икону с собой привозили?

С Да, я тоже привезла пилу, квашню, чайник и ребенка в одеяле.

И А вот, скажите, пожалуйста, вот, ваша мама была всё-таки го­родская?

С Да, городская.

И Вот, там в Улан-Удэ она работала тоже на производстве. А сюда вы приехали...

С В колхоз.

И ...в колхоз. А как это вообще всё?

С А вы знаете что. И она смирилась с этим. Она городская была. Но во время войны ей пришлось и в колхозе поработать уже. Как говорится, и пахать, и сеять, и сажать, и полоть и всё. И мы с ней все вместе бегали всё время. В колхозе. Мы там тоже в колхозе жили. Вначале. Потом в город перебрались, когда уже умирать стали в колхозе, когда там есть было нечего. И тогда мама поеха­ла, кое-как... не знаю, как она поехала, уж я не знаю, каким путем... в военкомат, и через военкомат ее перевели в город на производ­ство. На Улан-Удэ на паровозостроительный вагонный завод. И она там работала. Вначале она работала... эти самые., привезет, мама говорит, привезут с фронта, вот, эти железки от ящиков со снаря­дами, а уже завод-то был военный, когда война началась. И вот, они эти все четырнадцать-то часов на какой-то колодке, вот, этим молотком-то их распрямлять, это железо, чтобы оно было ровное. И опять... в оборот оно идет, это железо. И она поколотила, поко­лотила, да упала один раз — она же голодная. И столько часов! А мы, вообще не знаю, какие там были. Кто нас там, какие мы были, вот. И это самое, и, вот, она упала. Когда она у нас потерялась, ста­ли мы ее искать и нашли. Слава Богу, нашли.

И А вот, скажите, пожалуйста, а сюда приехали люди, они были в основном городские или?..

С Нет, сельские.

И Сельские, да?

С Почти все сельские.

И Все умели работать с землей, да?

С Да, да. С землей. А мама-то, она научилась. Ну, ее такую., на такую землю как-то... У нас всё-таки управляющий был, ее так не особо посылали, как говорится. Ну, вот, она на сенокосе подгребать граб­лями, копночки копнить. Там., когда урожай снимали, пшеницу или там чего, ячмень — ну, она вязала снопы. Она всё научилась. Вя­зала снопы, всё делала. А мы-то, конечно! Мы-то чего! Мы вооб­ще. Как втянулись в эту работу уже. Вот, мы-то тоже.

И А Вы когда в колхозе жили, где молодежь-то встречалась?

С В клубе.

И Только в клубе?

С Ну, а где больше? Иногда кино привозили. А так в клубе, и там все — всей деревней, и «Оборона» — колхоз был — приходили к нам. И «Красное знамя», и «Культура», и «Труд» — вот, такой, что большой. Я не знаю, я тогда не участвовала в... [нрзб.] не пускал отец никуда.

И А этот клуб в «Труде» был, да?

С Не в нашем, как раз. Где школа, вот, на... где скотный, вы говорите, дак, тут, вот, на углу. Я не знаю, он сейчас разобранный или нет Давно не была.

И А в какие-нибудь другие колхозы ходили?

С Ну, вот, я, когда училась в техникуме, дак вот, в Лумивары... по­ехать туда, в клуб. Дак, и то... У нас учительница была финка — Софья Мецо, я помню. Дак она., у ней возраст уже большой. Потом еще зоотехник Лена была, дак они меня с собой приглашали сюда, семь километров.

И Куда?

С В Лумивары ходили. Они на танцы ходили — я еще пацанка была Дак, Лена меня позовет у родителей, что ночевать Ну, а я одна боюсь Ну, Лена-то была молодая, а учительница — Софья-то эта — уже в возрасте была, где-то за тридцать пять лет. Они ходили туда, дак, и меня взяли. Дак я там с ними посижу, они там потанцуют, а я там с ними посижу. Раза два, наверное, ходила. А потом, когда училась в техникуме, мы специально на танцы ходили туда. У нас уже клуба не было, никто уже не собирался, а в Лумивару ходили.

И А вот, еще не скажете, у вас в Мельникова приходили на вечер погулять из других поселков, из каких-то других мест?

С Ну а каких, тут мест других нет.

И С кем вы общались вообще, вот, в округе?

С Ну как, общались. У нас тут веселый поселок был. Это сейчас, не знаю, куда не глянешь, везде не то, что надо, а мы жили — хорошо жили. У нас была сельхоз школа, у нас была механизация[89]. В сельхоз школе было, наверное, человек около двести, ну, сто восемьде­сят, сто пятьдесят. В механизации было сто пятьдесят человек. Там взрослые люди были, учились на бригадиров, на животноводов, и в механизации были взрослые парни. Не знаю. У нас весело было, хорошо было.

И А вот, в Васильево вы, например, ходили?[90]

С Нет. В Васильево... А там чего делать? Там делать нечего.

И И оттуда никто сюда не ходил?

С Ну, может, ребята приезжали. Конечно, приезжали. Куда им девать­ся. Они на мотоциклах, на велосипедах приезжали на танцы к нам, а так чего им было, куда деваться. Но там тоже клуб был, там тоже танцы были. И там клуб был, и в Горском был клуб, вот, тут. Горы. Тоже клуб был.

И А туда вы ездили?

С Нет, нет. Мы, вот, ездили — я была в самодеятельности — так ездили выступать и в Васильево, и в Горское, и в Коммунары, а так нет, никуда. Нам нравился свой клуб. Нам нравилось здесь.

И А мельниковские приходили к вам сюда в гости, там, на гу­лянку?

С Тоже никто не приходил. У нас никакой связи не было с Мельни­ково.

И А с другими поселками в округе?

С Никакого, никакого.

И А с каких хуторов сюда приходили?

С Нис каких не приходили.

И Ну, вот, в клуб. Вы же., у вас же был клуб?

С Клуб — дак, своим, со своего поселка только. Только со своего поселка. Солдатня, вот, была в Сапёрном, дак, вот, эта ездила сол­датня. Девки всё с солдатом гуляли. Вот, это было. А так, чтобы... так никого, кроме солдат... не ездили.

И А вот, у меня такой вопрос. А многие, кто был в воинской час­ти, потом женились и остались тут?

С Много. Много. Конечно, да. Да.

И А где вы знакомились с девчонками?

С Каждая воинская часть имела духовой оркестр. Девчонки прибега­ли на танцы. Клубы были сделаны. Каждая воинская часть клуб свой имела. Знакомились и все. Что же тут? Дело молодое.

И А праздники какие-то... воинские части участвовали в жизни населения?

С Ну, а как же? Воинские части — обязательно. Ну, праздновали, как говорится, день Первого мая. День... день Октябрьской революции. Потом Двадцать Третье Февраля — День Красной Армии. Ну и День Победы. Вот, праздники. Ну с... первого сентября — День части и дивизии, первого сентября. Когда в сорок первом году в Шадринске Курганской области сформировалась часть и дивизия. Вот, и все. Вот, тут дату тоже отмечали.

И И вы ходили, или вы приглашали к себе жителей?

С Приглашали. Здесь же — районный центр. Значит, приглашали туда. Здесь, у начальства... приглашали. В Дому офицеров, там торже... там на четыреста пятьдесят мест дом куль... это... офицеров. Все, все тут.

И А тут Дом офицеров, да?

С Дом офицеров. Клуб. После клуба назвали [Дом] офицеров. Вот. Он сейчас... Он сейчас самостоятельно живет и развивается.

И Как Дом офицеров или как клуб?

С А сейчас, я не знаю, как переименовали уже. Не знаю. Потому что они отделились, самостоятельно. Они под... реформу, как говорит­ся, не попали. Э... ликвидировать, под ликвидацию не попадают. Они сохранили свое лицо. Я не знаю, как они работают, за счет чего и как. Понятия не имею.

И То есть, у вас был духовой оркестр, и вы устраивали?..

С Духовой оркестр... каждая часть духовой оркестр имела. Танцы. Суббота, воскресенье, праздники — добро пожаловать! Вот. Ну, а летом — на стадионе. А нет — так на плацу, на каждом плацу. Где лучше. Пожалуйста, все было! Прекрасно. Все было оборудо­вано. Стадион мы переделывали. Финский же был трехсотметро­вый круг. А мы — на четыреста метров переделали. Вручную все это делали.

И А не скажете, с кем вы общались в округе? Далеко ходили от своего колхоза?

С Не-не. Там большое расстояние было от колхоза до колхоза. Не ходили. Нет.

И То есть, вот, в соседние...

С Не-не-не-не-не!

И Вот, вы сказали «вологодские» ...

С Дак, они с нами жили! В нашем колхозе. В нашем колхозе.

И Ага. А так, в другие не ходили?

С Не, не. А так, вот, едешь в Лисенвару[91], вот, там называли: — О, колхоз «Коммунист», — звали почему-то. Так это километров пять-шесть от нашего колхоза. Не ходили мы никуда. Это, вот, в Белоруссии, так мы ходили. Там деревня около деревни рядом, и ходили. Сегод­ня они к нам, завтра... на какие, на вечеринки, туда молодежь идет, это ходили, а тут — нет. Нет, не ходили никуда. Далеко было.

И А Ярославские с калининскими легко общались? Или как-то... не очень любили?

С Да, ничего. Нет, нет. Не дрались. Как, собственно говоря... не было... таких, как обычно в Ярославской... Вон, как мы жили еще... дак, там и дрались — деревней на деревню ходили, а... «Вот, зачем вы при­шли к девчонкам?» Тут у нас с солдатами немножко было у ре­бят. Наши сердилися, зачем эти ездят.

И И дрались?

С И дрались. Еще и как. Солдаты приедут, погоняют наших, а наши это самое... тоже втихаря подсовывали. И вот, это было. Из-за девчат. Тоже девчат-то мало, а военных-то много, а наших-то... начинают-то ребят откидывать.

И А вот, еще у меня такой вопрос — вы, наверное, как админис­тратор знали, что бывают тут драки. Вообще на праздники драки были?

С Вы знаете, нет.

И Не было совсем?

С Нет, бывают. Но это не драки, ну, пьяный какой-то пришел. Одно­му, там, дал по роже другой... ну, вот. Нет... драки, говорят, были раньше, но это в сорок, может быть, седьмом, в сорок восьмом году, когда здесь воинские части были. Вот, были такие столкновения. Сейчас — нет. Это я не считаю, что даже бывают... нехорошие... убийство, вот, было тут. Но это...

И А кто с кем дрался-то?

С Ну, вот, вой... военные идут там, подерутся с местными, ПТУ там с местными. Но сейчас — нет. Драк нет. Много, конечно, эти, вот... дачники какие там... среди них такие, как называются... крутые. Они к дракам не дают разрастись. Нет, драк нет сейчас. Ну, бывают, вот, я говорю, столкновения. Один с одним, там, кто-то с кем-то подрал­ся. Там, рожу кому-то набили. Нет, это, драк нет.

И А в клубе не дерутся?

С Нет. Нет, ну, дерутся, как я сказал. Придет какой-то пьяный, его там быстро выбросят, и все. Это нет. Это драк нет у нас. И ПТУ не дерется. Нет. Нет таких массовых. Ну, вы имеете в виду конец на конец, улица на улицу?..

И Ну... не обязательно

С Нет, нет. Драк нет. Это не драки. Это они были всегда. Это быто­вые — так сказать. Это, ну что ж, это бывает везде. Везде бывает это, такие... А... то есть враждебности между, вот, каким-то населе­нием... даже из Ленинграда дачники... местным — нет, никаких. Кон­фликтов таких нет.

И А вот, два колхоза, которые вологодские были, — вы говорите — «Оборона», «Новый путь» — не дрались, ну вот, молодежь меж­ду собой?

С Как же не дрались-то, дрались. Из-за девчонок, дак, дрались. Как не дрались. Этого нету, чтобы не драться.

И А как задирались-то под драку?

С Ай, даже и здеся дрались! И здеся мы жили, вот, в «Дружбе», в совхозе-то, «Дружбе», дак в Лумиварах клуб у нас был, дак один па­рень гулял с нашей девкой, и белорус с этой девкой гулял. Дак в клубе — как сейчас помню — он только вышел из двери, да как дали ему по башке, и он сразу упал без сознания. Наш парень, воло­годский. Ну, а кто стукнул, потом уж только узнали, кто стукнул

ФИ А не помните, кто-то нам сказал, что вологодские парни были такие, которые дрались иногда. .

С Были. Это люди — ножественники. Да. Это ножественники люди. Вологодские — только у них ножи. Да. Мы туда, потому что... вот, сейчас скажу. У нас, когда мне было шестнадцать лет, мы жили... уже переехали в белый дом, я уже большая стала, уже девочка, невеста, а не... кавалеров-то нет ведь здесь, никого! Пустота! И мы туда, значит, с этой Верой Д-ной... она вам не рассказывала, нет?

ФИ Нет.

С А почему она не рассказала вам?.. Вот. Мы с Верой Д-ной, еще была Н-ова одна, нас три девочки. Три, три девочки. Вера на гол меня постарше, пусть ей семнадцать, мне шестнадцать. Н-овой — тоже семнадцать. Мы в эту «Оборону» пошли на танцы. В «Обо­рону», туда, за сколько... за тринадцать-пятнадцать километров туда идти нам надо. Лесом на танцы пошли. Ой, милые мои, да как мы увидели эту драку! Я в жизни не видела, чтобы ребята — такие хорошие, красивые ребята — танцевали. Там у них кадриль эта, кадриль вологодская, у них пляска, кадриль. Танцуют, танцуют... а тогда чего было пить-то, в сорок девятом году водки-то не было, нигде ничего не было. Напились пьяные — и с ножами, милые мои, как понеслись, драться! И убежали мы, убежали. А тетя Лера, Ве­рина мать, вот, Верина мать, та же малая еще была, и говорит: «Ой, да наши ребята все, говорит, ножественники. У них без ножей праз­дник не проходит, никогда». Вот, такие они, да.

И А дрались они с кем? Между собой?

С С ребятами. С мужик… вот, парень с парнем раздерутся, чё-нибудь неправильно скажет, значит, все, и пошло-поехало, да. Да Или, вот, какая-нибудь ревность, приревнует, и все, ножи пошли.

И Но не с теми, которые пришли в гости с какого-то другого кол­хоза, нет?

С Они могут и с теми, и с этими могут И с теми, и с теми могут, да. Но щас-то я не знаю. Щас-то, может, уже и прошло, не знаю.

И А говорят, они драчуны, вологодские парни драться были го­разды.

С Вот, мы жили в колхозе, они не дралися. Вот, когда мы приехали, вот, сюда на Ихала, — тут же было центральное, центр. Уже пере­везли нас в этот дом уже, приехали, дак тут рассказывали. За Ихалом, за Ихалом. Это, говорят, не было того праздника, чтоб не было драки. Дрались. А у нас этого не было в Белоруссии, не-ет! У нас этого не было. Ну и пьянки ж такой не было.

И А не было заметно, что, например, чуваши любят дружить с чу­вашами, а вологодские с вологодскими?

С Конечно, за чувашами никто не лез, девчонки, ни одну не отправишь нашу, было, не еще. А вот, с белорусами много русские сходились, и с украинцами сходились. Вот, у меня сестра за украинца вышла замуж, здесь служил... военным, муж здесь военным был. Здесь во­енные городки были, очень много парней было, очень много солдат после войны, двадцать пятый год, двадцать четвертый год. Вот, у меня сестра. Здесь танцы, клуб был, здесь весело было потом. Есть было нечего, одеть было нечего — жить было весело. Вышла замуж за украинца и прожила очень хорошо.

И Девушки вологодские за чувашских парней замуж выходили?

С Да, выходят тепереча и живут.

И А тогда-то. тогда?

С Нет.

И Нет?

С Не, боялися.

И Боялись?

С Боялись, конечно.

И Чего?

С Боялись чего. Что он, родители плохо говорят, и он [кареляет| тоже нечисто. Парень хороший, все. Вот, как-то... как-то, вот, что-то какое-то такое, отпихивалось от их, от ребят. Неприятно.

И А они как-то отдельно жили? В каком-то?

С Они — а как же! У них свои квартиры тоже. Им же дали квартиры-то, приехали.

И Нет, ну, а вот так, что, например, у них, там, своя деревушка, у вологодских — свои деревушки? Здесь уже, здесь?

С Как…

И Или, так, в поселке, что, вот, этот край — чувашский?

И А замуж вы вышли за чуваша?

С Ну.

И Да? А бывало такое, что, вот, выйдет, там, ну, за вологодского?

С Выходят. Было, было! Выходят.

И Дак, а лучше было, чтобы за чуваша или все равно?

С А какая разница. Наверно, свои... своей нации лучше. Наверно, было в то время. А теперь уж какая разница. Женятся и выходят хоть за кого.

И А было такое, что, там, вот, из Вологодской парень женится на белоруске?

С Да, было сколько хошь.

И И на чувашах тоже женились?

С Женились и на чувашах. Всё равно ведь. Кому что нравилось.

И А так, вот, что., ну, вот, парень ухаживает за чувашской де­вушкой, а остальные ему говорят «ну что ты!»?

С Да-да-да-да-да. Ну, некоторые: «Ой, чуваш! Неужели ты русской-то не найдешь!» Но всё равно любовь — это есть любовь. Раз по­нравилась девушка, дак почему же! Чувашки тоже некоторые ведь были симпатичные. Понравилась нашим ребятам, вот, и женились, и пошло... помесь. То ли чувашонок родился, то ли русской.

И А вот там замуж-то, женились, вот, когда парни, девушки, так получается мельниковские с мельниковскими? Да, так вот?

С Ну почему с мельниковскими. Я, допустим, вышла совершенно не за мельниковского. Парень с Пикалёво. Учился в механизации, я вышла.

И А вот, в основном-то девушки как, за мельниковских замуж вы­ходили?

С Ну почти что все за приезжих.

И За приезжих?

С Конечно

И А парни женились?

С И парни... некоторые женились на... в сельхоз школе же, там больше девчат было. На девчатах женились.

А Вы здесь уже замуж вышли?

С А сюда приехали мы... Только приехали сюда мы, как... В сентяб­ре, в конце сентября, в начале октября, что-то мы, вот, так сюда при­ехали, а в январе я уже и замуж вышла.

И А как Вы с мужем?..

С Солдат мой отслужился, (смеется) я его и не знала. А познакомилися как... У нас были девчонки, собирались у соседей, девчон­ки. Солдат здесь было много в то время, солдаты к нам, к девчон­кам, приходили в то время. Вот, мы с этим парнем и познакоми­лись, с пацаном-то, с солдатом с этим. Так и замуж вышла. Мы ведь долго не дружили. Говорят, когда долго дружат, дак(смеется) рас­ходятся быстро. А мы в ноябре познакомились, уже в январе и поженились. (Смеется.)

И А солдаты, это кто еще служил в войну здесь, да?

С Нет. Он уже после войны был забран.

И A-а, это уже кто после войны был в армии.

С Да, да, кто после войны был в армии. Так мы и поженились.

И А где Вы собирались, вот, обычно. Ну, вот, с девчонками, Вы го­ворите, в каком месте?

С А там рядом, вот, какой дом от нас был поближе. Там была семья, не одна, а две. У них было два парня, и две девчонки, и молодоже­ны. И вот, у них там собирались. И вот, эти молодожены, звали его... Вот, как же его звали... Забыла, как звали.

И Ну, это ладно. Дак, а туда только со своего колхоза девчонки приходили?

С А не, вот, только вокруг этих домов, вот, и вся наша пляска тут была А солдаты ж рядом — первый городок[92]. Кто убежить, кого отпу­стят, а кто спать лег — шинель положил, а сам побежал, к кому прибегали

И А не скажете, вот, Вы с мужем уже здесь познакомились?

С Да

И Вот, когда уже приехали?

С Ну, как приехали. Я в пятьдесят шестом году приехала сюда, а по специальности работы не было, дак я, вот, устроилась на фанерный тут с одной девушкой. Она тоже приехала, на похороны отца, и ос­талась. Она на Севере бухгалтером тоже финансовый техникум кончала. Мы с ней никуда, негде было устроиться, никуда. И сюда-то не брали, на стройку по блату взяли, а потом уже в цех пере­шли. Дак, вот, мы вместе и работали, он бригадиром был у строи­телей, вот, и познакомились. <...>

И А почему Вы переехали сюда?

С Куда?

И Ну, Вы сначала жили в «Труде», а потом Вы в техникуме учились?

С Да.

И А в каком?

С Сельскохозяйственном.

И Это где?

С В Сортавала.

И И Вы после техникума?..

С Работала при техникуме — подсобное хозяйство в Хилюлях — я больше года работала. Потом по семейным обстоятельствам — у меня заболела тяжело мама — мне пришлось... ну, вот, уехать, что­бы хоть почаще... Оттуда же не наездишься часто. А там работы не было, МТС ликвидировали. Главный зоотехник — отец ездил — сказал: «Сейчас все специалисты — по совхозам. Как будет мес­то — я вам позвоню». Ну, а я уже потом устроилась на фанерный, вышла замуж, родился ребенок у меня, мне предложили тут под­собное хозяйство, от фанерного, мне предложили работать, я уже не согласилась. Уже с ребенком, это не нормированный... и так вся моя учеба насмарку пошла.

И И здесь вы тоже, сразу здесь поселились?

С Нет, мы вначале жили там, на поселке, жили в курятнике, там, на втором этаже. Там комната была, с братом мы, братишка тоже при­ехал, работал со школы. Ну, а потом брат уехал домой обратно, ну, мы там, наверное, с полгода жили с мужем. А потом дали, построи­ли на фанерной улице дома, нам дали там девятнадцатиметровую комнату, ему дали квартиру. Мы там год пожили, не понравилось: на общей кухне, ну вот. И соседка была не очень-то. Я пошла в роддом, а он подошел ко мне к окну и говорит: «Зина, я, — говорит, — мы с Колей М-вым будем строить себе дом после ра­боты по методу горьковчан». В общем, материал нам всё полнос­тью давали, привозили, а они только работали, ну, за работу плати­ли. Ну, после работы вечерами, ну, за год построили они, и, вот, мы переехали.

И Вот, этот дом построили?

С Да.

И А что значит, по методу горьковчан?

С Ну... я не знаю, как это в общем... Там был такой почин сделан, что если надо жилье, пожалуйста, материал выделяют, строй после работы.

И А вышли замуж за здешнего?

С Конечно. Да, да, тоже в сорок седьмом году приехал человек. С армии пришел, вот. Так. У него здесь... И он, они никуда, их се­мья никуда не уехала. Как они приехали, так они здесь прожили. Только, вот, знаете где... они прожили, вот... как вам сказать... ну, по этой же дороге, как по нашей на второй участок, на Кузнечное дорога, Горы сейчас, поселок Горы сейчас. И вот, мы тут, вот... два километра домик у них. Сейчас-то он сгорел, тот домик. Тоже финский домик был, стоял на самой дорожке этот домик. Они тоже въехали, семья. У них было двое детей, значит. Ну, они уже умерли все. Дедушка... это, свекровь, свекр и сам, значит.

ФИ А откуда они приехали?

С С Ярославской. С Ярославской области. Тоже после войны. Но они как бы по вербовке. Как бы вербовали, они приехали. Но они-то приехали, семья у них: отец остался жив после войны, они приехали с отцом, уже более легче, чем мы приехали. Мы приехали с мамой.

И А где вы с ним познакомились?

С А здесь и познакомились.

И Где, в клубе или на улице, или как?

С Да, в клубе. Я-то мимо его дома каждый день туда-сюда, с работы, на работу, я же работала в Мельниково здесь. В магазине. Оттуда бегала, тоже на работу бегала. И как-то мы познакомились. Он пришел с армии, мы чего-то быстро. Месяцев восемь подружили и всё, зарегистрировались и стали жить. У него, я к ним перешла, конечно. Я жила у него в доме. Я уехала оттуда, от мамы. А брат пришел в пятьдесят шестом году с армии, тоже брат пришел. Они уехали на Студеное жить, оттуда уехали . мы оттуда уехали Че­рез десять лет, значит. Мама уехала. Я-то раньше ушла оттуда, в пятьдесят третьем году А мама уехала на Студеное. Вот, сейчас в Студеный поселок, поселок Студеное. Мама там прожила тоже с братом. А потом, вот, стали дома строить здесь, и мы как-то пере­брались, вот, сюда. Ну, нам просто... нам предложили. Мы же работали в совхозе здесь, мы же в центре работали. Он — водите­лем, шофером всё время работал, сколько жили — он всё время водителем работал.

ФИ А как вы свадьбу играли в то время? В каком году это было?

С Это было пятьдесят третий год. Июль месяц, значит, пятьдесят третий год. В домике у них, у родителей, свадьба была отменная

ФИ А как? Расскажите, вот, пожалуйста. Вот, более подробности

С [Смеется] Я уж забыла

ФИ Нет...

С Свадьба была отменная. Значит, он утром приехал за мной. Мой супруг-то будущий. На лошади. А как же! А на чем! На втором участке там мы жили. В то время какие еще машины! Он работал в механизации, в школе механизации... там она была... но он рабо­тал там грузчиком пока, он молодой еще был. С армии пришел. Пока грузчиком, потом машину дали. На лошаденке приехал. С моими [шмутками], какие там были вообще. Не понять, что. Ну, вот. И приехал, привез меня, значит. А тут уже мама, там, папа, тут и моя мама, тут, значит, родня, тут с города приехали тетя, брат, тетя, дядя, городские, ленинградские — мамин, там, брат, сестра. Вот. Ну, народу! Ну, наварили браги. Самогонку не делали. Бидона три, на­верно, вот, таких. И уж тут — заходи кто хочешь. Свадьбу гуляли три дня. А то и больше. Свадьба была сильная. Они жили получ­ше. Мы-то жили похуже, победнее. Отца-то нет у нас. А у них все-таки папа. У них корова была, у них была, овцы были, огород хороший. Они тоже хорошо зажили. Хорошо жили. Вот, меня взяли туда, значит.

И Сватов-то он не засылал?

С Нет!

И Сам, да?

С Сам. Никаких сватов. Нет. Сами как-то. А вот, мама его тоже была она такая православная. Я приехала, у них иконочка в доме все. Ну, было. Ну, они... собрали свадьбу. Сложились, конечно, не на одну семью, одной семье тяжело. Что-то — мы, что-то — они свадьбу сыграли. Потом через годик девочка родилась у меня. А через девять — вторая. Через девять лет. Двое детей. И всё. На том кончилось. [Смеется].

Судя по собранным интервью, практически все переселенцы знали, что едут на территорию, когда-то принадлежавшую финнам («в Финлян­дию», как говорили некоторые). Сам собой напрашивался вопрос: что думали приехавшие в Карелию люди о прежних ее жителях? Представле­ния переселенцев о бывших насельниках этого края интересны тем, что они являются примером конструирования образа «старых хозяев», которых новые жители уже не застали. О финнах говорили их поселе­ния, оставленные вещи. Собственная судьба переселенцев подсказыва­ла, что могли испытывать люди, покинувшие насиженные места Значи­тельную роль в формировании образа финнов также играла информация о финнах-перебежчиках, видимо, сознательно распространявшаяся представителями местной власти

Наше предварительное предположение о возможном бытовании здесь анекдотов или частушек о финнах не подтвердилось Однако довольно скоро выяснилось, что в местной традиции существует целый круг рассказов, постоянными героями которых оказываются финны В ответах переселен­цев стали прослеживаться общие мотивы и сюжеты, перекочевывавшие из одного интервью в другое и отличавшиеся заметной формульностью. В пер­вую очередь это были рассказы о «своих» финнах, в недалеком прошлом населявших те поселки, где сейчас живут наши информанты

Помещенные ниже отрывки можно разделить на два больших блока В первом собраны воспоминания переселенцев о финнах, покинувших свои земли, во втором — отрывки из интервью, посвященные оценке современных взаимоотношений с финнами, получивших с 1990-х гг. воз­можность приезжать в родные места.

Блок «Финны глазами первых переселенцев» открывают воспо­минания о страхе (или его отсутствии) перед финнами. В контексте разговора о послевоенной жизни в Карелии информанты нередко по собственной инициативе, без специальных вопросов, сообщали о чувстве страха, преследовавшем их в то время, что может свидетельствовать об особом значении «страхов» в оценке переселенцами своего прошлого Материалы, включенные в этот блок, позволяют увидеть специфику слухов о «злых» финнах, которые, с одной стороны, порождались «страхами», а с другой — были их источником.

Исчерпывающим объяснением природы страха для самих информан­тов нередко служит указание на «чужесть» местности. При этом поня­тие «чужого», а значит, потенциально опасного, распространяется не только на «чужую» финскую землю, где пришлось жить после переселе­ния с родных мест, но и на «чужое», новое социальное окружение. С чувством страха наиболее тесно связываются такие локусы, как хуто­ра, расположенные далеко друг от друга, и лес; особо опасным счита­лось ночное время.

Многочисленную группу наших информантов составили люди, кото­рые вообще отрицали существование в прошлом какого бы то ни было страха перед финнами. Одни из них утверждали, что никогда сами не сталкивались с финнами-перебежчиками, а потому у них и не было пово­да для страха. Другие ссылались на близость пограничников, милиции или солдат, которая служила для них надежным гарантом безопасности Оба типа аргументации хотя и демонстрируют скептическое отношение к слухам о «приходящих» финнах, свидетельствуют об их широком распространении и знакомстве с ними даже скептиков.

Тему страха и ожидания мести продолжают материалы о вредитель­стве. Сюда включены рассказы о заложенных минах н отравленных про­дуктах, которые, по мнению переселенцев, были умышленно оставлены финнами перед выселением. К этой же тематике относятся и рассказы о «злых» финнах, открывающие раздел, посвященный слухам о «приходя­щих» финнах Показательно, что, несмотря на существование разного рода рассказов о появлении финнов среди новых жителей, образ финна-мстителя оказывается доминирующим в представлениях переселенцев о прежних хозяевах края. Судя по всему, «приходящие» финны ос­мыслялись прежде всего как мстители. Не случайно нейтральный воп­рос «Не было ли разговоров о том, что финны приходят?», как правило, воспринимался информантами как вопрос об угрозах и притеснениях со стороны бывших поселенцев. «Злых» финнов обвиняли в убийствах и поджогах. Часто в таких рассказах подчеркивается, что финны исполь­зовали нож, а именно финку, владение которой, судя по всему, приписы­валось им по ассоциации с названиями оружия и этноса (не случайно, по словам одной из наших собеседниц, финны ножичками «славятся»). Бо­язнь того, что финны придут и «всех перережут», отмечали в своем про­шлом многие наши информанты. Показательно, что воспоминания о по­добных слухах нередко вызывали у самих информантов усмешку, — на фоне активно развивающихся дружеских отношений с финнами обвине­ние последних в насилии кажется им теперь домыслом.

Здесь же, в первой части раздела, помещены отрывки из интервью, посвященные теме запугивания. В частности, приводимые свидетельства указывают на то, что распространению слухов о «приходящих» финнах и нагнетанию страха по отношению к ним немало способствовали представители власти и пограничники, призывавшие местных жителей к бдительности. Внутри самой группы рядовых поселенцев нередким явлением было запугивание финнами детей.

Нужно отметить и тот факт, что приход финнов осмысляется инфор­мантами прежде всего как посещение ими своих бывших домов. Именно дом, по мнению переселенцев, был центром притяжения его бывших хо­зяев, и в конечном итоге он воплощал в себе образ потерянной родины. Коллизия этих рассказов состоит в том, что дом являлся для переселен­цев одновременно и своим и чужим. Именно потеря дома представляется новым жителям самым драматичным событием в истории выселения финнов. Месть финна — это всегда месть бывшего домовладельца ново­му. Можно сказать, что новый хозяин дома оказывается как бы ответ­ственным за последствия войны и лично виновным перед прежним вла­дельцем в необходимости покинуть обустроенное хозяйство. Как сказа­ла одна из информанток, рассказывая о «приходящих» финнах, «к наше­му дому придут, дак, это не его дом, вот, так они, видимо, не трогали... они народ справедливый».

Другой тип слухов о «приходящих» финнах составляют рассказы, в которых причина посещений финнами своих домов осмысляется через такие категории, как родина, тоска, ностальгия. В отличие от текстов предыдущего типа финны, представленные в этих рассказах, приходят без злого умысла. Они тайком («тайными тропами», «потихонечку») воз­вращаются на свою родину, чтобы только взглянуть на те места, где ро­дились и выросли. По словам информантов, финны приходят потому, что «жалеют» оставленные дома и имущество. Эта жалость нередко под­черкивается либо указанием на то, что Приладожская Карелия была для финнов «ихней Украиной», либо уверенностью в том. что после выселе­ния жизнь на новом месте оказалась значительно хуже (финны были выселены «в самые северные районы», где пришлось «заново лес рубить», где они жили по «пять семей в доме» и др ).

Интересно, что в качестве бывших домовладельцев (и в некотором смысле совладельцев) финны наделяются правом контроля за жизнью новых поселенцев. Они приходят не только навестить свои дома, но и посмотреть, проверить, как ведут себя их новые жители, и даже дать совет по должному ведению хозяйства «Ты воды не лей, пол сгниет», — советовал один финн новой хозяйке.

Еще одна группа текстов о «приходящих» финнах, по существу, раз­вивающих сюжет рассказов предыдущего типа. Это рассказы о финнах, которые посещали свои дома с целью вернуть нажитое имущество — забрать спрятанные в тайниках вещи (как правило, зарытые), о место­расположении которых новые хозяева не знают.

В рассказах о финнах, возвращавшихся на родину, можно встретить еще два интересных мотива: финн возвращается в свой дом, чтобы 1) передать спрятанное имущество новым владельцам и 2) чтобы уме­реть. Судя по нашим материалам, эти мотивы существуют в фольклоре переселенцев как самостоятельно, таки в сочетании друг с другом. Фин­ны в этих рассказах — добрые, сердобольные, отзывчивые к человечес­кой нужде люди. Они отказываются от своего «добра» в пользу бедных поселенцев, что, вероятно, символизирует не только примирение с но­выми жильцами, но и передачу им «прав хозяина», своеобразное благо­словение на жизнь. Последнее особенно ярко прослеживается в расска­зах, где бывший хозяин дома умирает, передав свое имущество, и новые домовладельцы из самозванцев превращаются в законных наследников.

Блок текстов о современных взаимоотношениях с финнами — «Фин­ны и переселенцы: современная ситуация» — включает три раздела. Его открывают воспоминания о поджоге финнами церкви в Куркиёках, кото­рые очень напоминают рассказы о вредительстве «злых» финнов, приво­димые выше и описывающие ситуацию послевоенного времени. Во втором разделе — «Мы едем на ротина к Вам...» — собраны рассказы о приездах финнов в последние годы: рассказы о посещениях финнами своих домов, об отношениях с новыми хозяевами и т. п. Подборку открывают два отрывка из воспоминаний переселенцев об их стремлении сохранить со­зданный финнами порядок. Формально эти рассказы следовало бы вклю­чить в первый блок. Их место в этой части публикуемых материалов определила соотнесенность с расхожим теперь представлением о том, что приезжающие в наши дни финны особенно благодарны жильцам, сумевшим сохранить их дом Дело в том, что жизнь в «финском домике» приобрела для современных жителей Мельникова и Лахденпохья особо важное значение после того, как приезды финнов были официально разрешены и стали регулярными. Оказалось, что именно «совместное» владение домом позволяет найти среди финнов «своих хозяев» — потенциальных друзей, близкие отношения с которыми предопределе­ны обоюдной связью с домом.

В целом визиты финнов, ставшие в наши дни привычным явлением для переселенцев, осмысляются именно как приезды (в отличие от «при­ходов» финнов в послевоенное время) — подчеркнуто открытые и мно­голюдные (как говорят, «целыми автобусами»), в отличие от непременно тайных, ночных, одиночных визитов далекого прошлого. Устойчивым становится определение финнов как приезжающих «в гости», что соче­тается с рассказами о финнах, которые ведут себя в гостях «как дома»: всюду ходят, всё смотрят, что-то хвалят, что-то ругают и даже проявля­ют некоторую активность (например, организуют службы в кирхе, веша­ют на домах таблички с финскими названиями, ставят памятники и т. д.). Финнам все можно, потому что они теперь «как свои».

В заключительном разделе — «А где-то чего-то ищут» — помещены рассказы о том, как теперь, уже в наши дни, финны находят и увозят спрятанные вещи. Как и в подобных рассказах, относящихся к послево­енному времени, действия финнов наделяются таинственностью: они нередко совершаются под покровом ночи, украдкой и, если не в тайне от жителей поселка, то непременно с хитростью.

В этот раздел мы поместили тексты интервью, в которых информан­ты рассказывают о различных аспектах своей религиозной жизни до пе­реезда на новую территорию и после него. Сюда вошли рассказы о право­славной церкви, кирхе, святых местах, финском кладбище, которые в представлении жителей являются значимыми объектами местного ланд­шафта, а также сюжеты, которые можно назвать «традиционными» и которые распространены на всей территории Северо-Запада России. Их мы распределили по следующим подразделам: «Святотатства», «Иконопочитание», «Молитвы», «Библия», «Персональный религиозный опыт», «Приходящие/снящиеся покойники», «Похоронно-поминальная обряд­ность», «Праздники», «Народная медицина». Эти рассказы охватывают широкий спектр представлений информантов о конце света, «том свете», смерти, святых, нечистой силе, нормах религиозной жизни и отступле­ниях от них, болезнях и способах их излечения.

Основной проблемой, с которой мы столкнулись в работе по теме «народная религиозность», были постоянные переходы информантов от прошлого к настоящему, и наоборот. Наши собеседники никак не обо­значали и не оговаривали такие переходы. Из-за этого не всегда можно было понять, о чем в настоящий момент идет речь: об обычаях, актуаль­ных в местах, откуда информанты родом, или о тех, с которыми они были знакомы в Карелии. Особенно часто такое пересечение времен встречалось в текстах, вошедших в подразделы «Святые места», «Свято­татства», «Иконопочитание», «Молитвы», «Библия», «Персональный ре­лигиозный опыт», «Приходящие/снящиеся покойники», «Праздники». Большинство информантов рассказывали о религиозных обычаях, ко­торые относились к их жизни до переселения, когда еще в деревнях функ­ционировали церкви, служили священники и когда советская власть еще не пыталась искоренить религиозность крестьян. Если мы спрашивали о том, как переселенцы относились к разрушению кирхи (финской церк­ви, расположенной в Карелии), информанты, как правило, обращались к прошлому опыту и рассказывали о наказании святотатцев, разрушав­ших церкви на родине. Чтобы понять, о каком времени идет речь, прихо­дилось постоянно задавать уточняющие вопросы, поскольку информан­ты могли рассказывать, например, о Библии, которую они нашли в фин­ском доме на чердаке, и Библии, которую читала «матушка», «божествен­ные люди» в родных местах и т. д.

Как в Мельникове, так и в Лахденпохья вплоть до недавнего времени не было православных церквей и священников. Первая действующая церковь появилась в Лахденпохья только с приездом протестантских миссионеров, когда здесь открылась Церковь Христиан Веры Евангельс­кой. Не так давно в Лахденпохья, Мельникове, в пос. Саперном постро­или православные церкви, что стало событием для переселенцев. По рас­сказам информантов, церковь в пос. Сапёрном была построена по благо­словению и с помощью Божьей Матери, которая «являлась» сторожу (№371 — 373).

Появление православного священника изменило образ жизни насель­ников. Многие из тех, кто посещал собрания евангелической общины, перестали ходить туда. Тексты интервью об отношении жителей к протес­тантской церкви включены в подраздел «Отношение переселенцев к еванге­лическим общинам» (№ 473 — 483). Переселенцы рассказывали о том, что приходили в общину из-за того, что не было других церквей, а также из-за гуманитарной помощи, которую привозили миссионеры. Теперь у них есть возможность посещать православную церковь, и некоторые переселенцы осуждают тех, кто до сих пор является прихожанином евангелической об­щины, а тем более тех, кто принял крещение в евангелической церкви. В подраздел включены рассказы информантов о том, что посещение проте­стантской общины приводит к несчастью, болезням и даже смерти. Мы записали также интервью с членами общины, рассказавшими о том, почему они стали посещать протестантскую церковь, как проходят собрания, о собственных религиозных переживаниях.

Совместное проживание на одной территории выходцев из разных районов бывшего СССР и соответственно тесное соприкосновение куль­тур нашли свое отражение в рассказах, помещенных в подраздел «Похо­ронно-поминальная обрядность». Вспоминая о принятых в собственном сообществе похоронно-поминальных ритуалах, переселенцы сравнива­ют их с обычаями соседей, которые приехали в Карелию из других мест. При этом стратегия «толерантности», обычно доминирующая в интер­вью и заставляющая информантов отказываться от выделения различий между разными группами жителей, перестает действовать. Отступление от этой стратегии проявляется также и в рассказах, включенных в под­раздел «Народная медицина». Столкнувшись однажды с человеком из другой этнической группы, известным при этом своей силой «знающе­го», переселенцы наделяют всю группу способностями к знахарству, колдовству. Принадлежность к иной этнической или даже конфессио­нальной группе становится тем признаком, по которому некоторые пе­реселенцы определяют, является ли человек «знающим», «знахарем», «колдуном».

Старая кирха и финское кладбище выступают в рассказах насельни­ков как странные, чужие места, вызывающие интерес и любопытство. На них специально ходили посмотреть, туда бегали, будучи детьми, «ус­траивали вылазки», там происходили странные вещи (сюжеты о «рези­новом попе» — № 176, 377; о «человеке в белом» — № 413).

И А почему вы тут... это место выбрали, чтобы тут церковь строить в Мельниково? Именно на этом месте?

С Ну и... вот, Юрий Петрович[104]... мы везде хотели ее построить, вез­де. Ну... ну, чего-то не получалося, не получалось. Тут нужнее, тут же военные захоронены. Тут нужна. Церковь будет служить... будет служить в церкве батюшка. Выйдет с кадилом, он же их будет и кадить, и ходить, эти... всё такое. То же самое... а людям, а людям не нравится. Зачем, на кой... зачем тут... на праздники... да и на девятое хватает... всем тут места всем хватает. Ну, люди были против. Ну, видно. Господу Богу угодно. Поставили тута Вот, где бы мы ни ходили бы, где бы чего.... а нигде не получилось. А на этом, вот, месте ре... решилося.

И А сколько у вас прихожан вот... если церковь., как вы думаете?

С Но, там, я ходила когда по дворам, то, вон... У меня написано сорок два человека. И это, как, сорок два человека, это хотели ее стро­ить. А как, кто помочь — они все работают. Мы-то — пенсионеры. Они говорят: «Мы, когда будем на пс... будем ходить помогать вам. Мы работаем. Мы хотим храм, но нет возможности».

И А батюшку откуда вы?.. Или это будет тот же из Сапёрно­го?..

С А вот, в Сапёрном батюшка. Их два. Будет два.

И Ах, будет два..

С Да. «Они, — говорит, — дали уже ему другого батюшку». Они будут меняться. Один — тут, другой — тама. Тут и туда-сюда... они бу­дут меняться. Вот, храм сделают, потом у нас выхо... там земля, вот, где у нас это, погорели там два дома. Там, вот, земля будет для трапе­зы, трапёза будет. Это трапеза — кухня будет. Учеников будет на­бирать учить, как сейчас во всех церквах. Тама будет и... как гово­рится, какая погода... Будет плоха'я — батюшка могёт тут остаться ночевать, комнатка будет для батюшки. Там, может быть... где сторож-то будет у нас тама, для сторожа надо... Для сторожа будет бревенчата... одноэтажное будет зда... будет здание стоять, где по­чта. Там... вот...

И Ну, хорошо...

С И вот, так тогда стали ему <священнику строить церковь> помо­гать маленько этот... вот, кто гвоздь, кто... Во, я чего не сказала са­мого главного-то! Вот, беднота-беднота. Построили там половину, строить нечего было... не с чего, нет и все. А там сторож-то воен­ный, пенсионер. А их же рано сымают это на... двадцать пять лет отработат, идет, как говорится, на пенсию. У него жена умерла, шестнадцать лет мальчишке. Вагончик дали военные. И он взял с этим с сыном прямо жить, сторожить в вагончике. А вагончик отап­ливается, вагон большой, там... живи там, сколько хочешь. Он и сейчас там стоит во дворе. Вот... этот, значит, сын-то спит ночью, а этот самый сторож военный-то. Он ходит по двору, всё смотрит. А чего смотрит? Там уже ни лесу не, уж ни гвоздей, всё уже. Хо­дить, курить и го... сам про себя говорит: «Ну, последня ночь я тута. Вот, — говорит, — покурю последню ночь и больше не приду». А он уж батюшке сколько раз говорил, говорит. «Батюшка, чего нам., сторожить тут мне? Ничего... ни доски, ни кола, ничего нету Ну, стоит половина Я, — говорит, — я, говорит, уйду». Но батюшка был против. А он ему платил всего тридцать пять рублей. Не с чего взять было. Ну, он говорит, на курево хватало и ладно. Вот «Ну и последний день, — говорит — последний день, батюшка Я, — говорит, — ухожу». Ну, и ночью ходит по двору, курит и сам себе потихоньку говорит: «Последний раз я тут курю, ухожу». А откуда ни возьмися, перед ним. знаете, знаете, наверное, перед ним очутилася такая Мать Божия! Это. Он как глянул — ну, го­ворит... он, говорит: «Я сразу догадался, что это необыкновенная, что это не такая простая женщина. Это — Божья Мать». «Я, — говорит, — как-то так глаз вылупил на нее. Она на эт, в таком одеянии». И говорит: «Что вы надумали отсюда, говорит, уходить? Не уходите!» «А, — говорит, — я тогда ей говорю: «А чего ж я батюшке скажу, а чего ж мне тут делать, когда, — говорит, — лесу нету, ничего нету». Она говорит. «Скоро всё будет А сейчас, — говорит, — скоро, вот, Пасха, скоро Пасха, а вот, — говорит, — ви­дите, [нрзб] видите — рукой, вот, так размахну.. — видите, сколько хламу еще тут, — говорит. — Вот, вы половину сделали, а хламу-то, — говорит, — сколько, не пройтить, не выйти. Вот, вот, к Пасхе весь хлам — рукой-то — вон туда, — говорит, — отнесите». А он говорит... я ей говорю — я так поглядел, хламу-то сколько. А Пасха-то — неделя осталась до Пасхи. — Разве я это все сделаю? И я ей стал так говорить. Она и говорит: «Делайте, а я вам помогу». Вот, так она ему сказала. Ну, значит поможет — значит поможет. Ей пока... говорит она: «Рукой еще так размахну... — я вам помо­гу, вот, так. Я, — говорит, — вот, так...», — прямо она руку и пове­ла. А потом я вы... [нрзб.] сюда: «Где вы, где вы, моя помощница, где вы?» Туда-сюда — нет. Я туда, я сюда. Ну, и тогда я, говорит, узнал, что это — Божья Мать. Вот, потом она исчезла.

И Это тут было или в Сапёрном?

С В Сапёрном, в Сапёрном. В Сапёрном. Прямо у батюшки там. Строил... И вот, он начал с тех пор, как, вот, она исчезла, он начал, значить, эти таскать доски, этот хлам. Ну какой уже не пригодит­ся. Только сушить, топить. И все... и метлу... у него. И он за ночь, за ночь столько хламу убрал. Потом и говорит: «Как же она мне хотела помочь? А сама куда-то удалилась в таком эти...» А потом додумался и говорит: «Ведь, это она мне помочь, она мне силу дала Я, — говорит, — такая у мне появилась сила, что пока я не трогал ничего, грязь-то не гр... такая сжалась мне сила. Я, — говорит, — как начал работать, я две ночи, — говорит, — все это сделал. С такой, — говорит, — силы, с такой радости». И вдруг, значит, была летня время, двадцать третьего... двадцать третьего июля у него Ко­нецкой Божьей Матери, она собирает праздник, батюшка. Они уже ее взяли под крышу и собирают праздник. Большой праздник И у нас уже Иоанн Владыка, он еще был жив.. Но он не смог сюда приехать принимать храм Вот. А приехал его помощник Зоей. Симон... мы, вон, с Юрием Петровичем были у них. Симон при­ехал, его помощник, этого самого владыки. Приехал. Так же одея­ние у него батюшкино. Там, приехали с ним на ле... на легковой машине два таких двухметровых сту... этих студента, этих, учени­ков Неси, он идет тута, вот, с таким батожком, вот, с каким, а два, там, этих ученика-то платье несут подол там за . I н рзб I такая длина у него, платье. Такой подол несут, вот, так, вота. А тут уже у него, у нашего батюшки как от. от храма дорожка така новых [нрзб.] кто чего может... и куплена, от храма до калитки была, до ворот расстелена Он шел. А цветов на этой дорожке тут до самого-самого накидано было. И вот, а тут певчие были, с Ленинграда сколько певчих, с Сапёрного певчие, с Коневца были столько. Ба­тюшки, столько народу было. С Приозерска, с этих двух церквах.

И Большой праздник был...

С Большой! Ну, Коневска Божья Мать, Коневска церква-то. Вот, так собрались. Еще владыка-то приехал принимать ее, принимать. И как только он в дверь заходит, в калитку-то... а тут как «Много лет» как запели! А таких подобрали голосьёв, вот, таких батюшков-то У! Это... плач. Плач стоит. Мы плакали. Когда он прошел, и все прошли. Он, правда, сразу прошел туда, в эту... в храм этот влады­ка-то. Ну, [ирзб.] его помощник-то. Он — не владыка, а послан владыкой сюда помощник свой. Он... у него, он нес такую охапку, там, чего... подарки, чего они... но он такой... Разложил так своим помощниками, выходит туда и говорит, так, нашему Сергию-батюш­ке. «Там, — говорит, — я тебе привез отрез. Сошьешь себе эту ризу, и там на скатерти хватит. Или, вот, на это самое»... ну... на эту са­мую, на дверя так вешать такое, чтобы риза такая... голубой цвета­ми, блестящая-блестящая. И книг много, говорит, привез там. Еще чего-то, говорит, там на столе, там, оставил. Ну вот. Стал он это самое... а отец Симон все там, это, говорит, тако всё церковно, по­здравляет все. И, ну, и говорит... вынес, вот, такие, вот, большие по­четны грамоты — они почти в палец толщины, блестят. Такая бумага такая наслащ... наволощенная. Блестит бумага. И напеча­тано, это, ну... почетна грамота Кто это... [нрзб.] это же был лес. Его надо, чтобы храм построить, его надо вырубать лес, выкорачивать, там, даже пни тоже [нрзб.] трудно, лесу-то сколько. Там всё помогали. Старушки, инвалиды тоже сапёрновскне. И вот, значит, они уже у батюшки были записаны, поданы этому... ну, он сам поедет домой и возил туда в Ленинград батюшкам-то. Чтобы были почетные грамота, на кого фамилия. И вот, когда он вышел тут с почетным грамотами, начал говорить, кому почетны грамоты, и, зна­чит, говорит. «Ну, давайте, где, ты, говорит, видел Божью Матушку-то? Давайте его сюда, — говорит, — мне». Ну, он., народу-то пол­но... не больно пройдешь [нрзб] на крылечки сюда, на крылечки. [Нрзб.] Застелены были. А он — небольшой такой росточек, щуп­ленький такой, это, мужичишка. Вот. И он около себе его поставил, вот, прямо он стал рядом Ну, вот, и говорит, он сам стал сначала... А он — получилось так — когда он все убрал на дворе, уже светло стало. Он говорит, ну, уже сейчас батюшка проснулся. А наш батюш­ка, ему дали тут в Саперном квартиру трехэтажную Ему доста­лось посередине... угловые, крайние он начал говорить это, милиции жила семья, в середке — батюшка. С этой стороны жили, ну, это... милиция, а это — ну, тоже... как как ти тоже как твои, как военные тоже были. Не милиция, а. это, милиция тут, а тут — тоже какие-то занимали ученые-то люди эту комнату И вот, знал, что такое, что в середке живет это. И он с этой радости сразу побег к нему будить, что, вот, видел он Божью Матушку, и погляди, говорит, что я за ночь сделал. И не думал. Батюшка — на машину, да с ним сюда, в храм-то Чистота, порядок! Да как он ему рассказал! Батюш­ка не заезжал домой — с храма на своей машине прямо туда, к вла­дыке. Он тогда Иоанн живой был. Он не мог сюда поехать, а при­слал своего помощника, вот, двухметро... вот, такой, такой чистоплотный батюшка, его помощник. Вот, он был сюда И вот, он его к себе ря­дом поставил. А [был] он... сам стал рассказывать. Он тоже слу­шает стоит. <В>от, там он слушает, что пересказано этим нашим батюшкой. Он эти слова нам всем рассказывает, всем, всему наро­ду. «Но, — говорит, — теперь, вот, позовем того, кто, — говорит, — видел и кто слышал». Окликает его фамилию и отчество. Ему, там, никак... а мы тоже его не видели. Ну, кто что, никак ему не про­лезть — народу — чтоб сюда. Вышел — он его к себе, вот, так ру­кой. Такой небольшой. Вот, он стал то же самое рассказывать, что, вот, это самый владыка рассказывал всем-то. Всё рассказал. Так уж мы плакали. И такой радостный, как он такой порядок сделал за неделю, это, за неделю... он за ночь сделал. Она, говорить, мне помог­ла — силу мне дала. Радости, сил, бодрость дала! Ой, такие мы были радостные. И теперь... вот, каждые двадцать третьего июля он дела­ет праздник. Он делает столы во дворе... [Нрзб.]

И А вот, вы не слышали такого, что, вот, когда церковь хотели строить, то сторож видел... ему видение было? Не говорят такого?

С Ну, у нас не было в Мельникове. Это — в Сапёрном.

И А, в Сапёрном, да?

С Да, это в Сапёрном.

И А что там произошло?

С А что-то как будто сторож... у этого батюшки, у отца Сергия, не получалось это строительство: то там задержка, то... Как будто бы этот сторож, может быть, он... это правда, может быть, это он сочи­нил, мы не знаем. Как будто бы он там сторожил и ему показа­лось... как будто бы кто-то там, женщина или кто там, сказали, что, вот, именно стройте на этом месте. Вот, церковь, вот, на этом месте стройте. И он, видимо, рассказал батюшке. Но я не знаю точно подробности, и они всё-таки остановились, там стали строить.

И А скажите, пожалуйста, вот, вы знаете хорошо... может тут где-то в окрестностях был или... Богородица с младенцем ходила... вот, не рассказывали такое? Может...

С Вот, слушай. Я вам расскажу про наше[го] батюшку, вот. Про на­шего батюшку. Ну, вот, мы ездили... значит, у него... храм назва­ния это... Сергия Радонежского, вот, название у него. Нет... Коневецка Божья Матушка. Сергий Радонежского назвали сейчас в Торфяном, построили. Это... Коневска Божья Матушка. И вот, три года назад, значит, как было. Вот, привезли, дали ему, батюшке на­шему... он как своей семьей, он ленинградский, он... он такой... он семнадцать лет отработал в милиции самым главным, главным самым, главным отработал. И... семнадцать лет прошло. Сон ему приснивается, сон: Ангел. И он призывает его... как говорит: «Я Госпо­дом посланный. Ты должен спасать от народ». Он не поверил, туда-сюда. Вот, проснулся, и этого ангела нету — глаза открыл. Пошел на работу, стал рассказывать. И говорят... так уж батюшка наш Сергей Николаевич... — «Ты чё, — говорят, — ты что, рехнулся? Чего с тобой? — говорят. — Какой, кто тебя призывал, кто тебя чего?» Начали смеяться. Он говорит: «Давайте мои документы». Начали смеяться, не дали документы. Он осталси. А неделя-две про­шла, опять этот ангел приходит во сне. Второй раз, говорит: «Тре­тий раз не жди. Господь не любит этого. Бери документы и все...». Вот, второй раз он пришел, стал так говорить. Всё рассказал — давай... поверили! Не стали смеяться, поверили. Он ушел, ушел и прямо начал учиться. Вот, он заоч... заочно, заочно учился, заоч­но. Ездил... ну, в Ленинграде у него своя квартира, вот. И это... в Ленинграде он учился. Заочно и так учился. Потом пять лет он отработал... там это... на Коневце. А учил учеников тама пять лет. Потом опять в Ленинград, в Ленинграде служил. И церква... как он знающий, вот, он зна... он очень много знает. Потом к нему ста­ли обращаться эти молодые, такие, ну, мало знающие эти батюшки к нему — как церковь поставить, как чего. Он им помогал. Ну, ре­шил он построить себе церкву, вот здесь. В Сапёрном.

И А почему здесь?

С Не знаю, почему — не знаю это. Это... [нрзб.] не знаю, почему. И когда они с семьей сюда приехали строить... ну, с чего начинать? Вот. Взял тачку железную, взял свою семью. Ну, и там привез себе монахов пару, сюда к себе жить-строить. Окромя семьи. Два сына, отец, мать и батюшка с женой. С этой тачкой поехали по Сапёрно­му. Он же в платье[105]. Платье должен не сымать батюшка никог­да. Вот... Ездил, говорит, по Сапёрному, с тачкой, просил. Люди не­которые, говорит, сознают, дают чего. А некоторы — о-о, надел платью, нашел сестрой себя храм, деньги зарабатывает, работать — лодырь. Работать вы не хотите...

И Они вообще были религиозные люди, Ваши родители?

С Да. Да-да. Вот, у нас обыкновенно, вот, знаете, я помню, божница. Икон, наверное, семь в углу. Так. Было, так. Но... Отец был чудак. Вот, я вспоминаю такие... так, истории, так... Вот, у нас была кухня, называлась чулан. Там мать у печки, так, готовит, так. Отец был горячий на работу. Знаете... Если пахать, дак, так... И вот, прибыл, значит, надо ему позавтракать быстрей и опять пахать. Вот. А тут, значит, так у нас чулан, печка. А так, значит, вроде столовая. Тут — зальчик — дом. А так — иконы. Стол. А над столом — иконы. В центре — Спаси... как политбюро, знаешь, раньше. В це... Спаси­тель, а тут угодник такой-то, тут Георгий Победоносец, так, и вся­кие — мать рассказывала. Так. Лампады, так. Дак, он прежде, чем... Было принято, прежде чем, значит, надо пь... за стол садиться, пере­крестится, вот, она-то, значит, так... вот. А он, значит... Она: «Петр, Петя, Петя, [нрзб.] ты это, ты ж как в балалайку играешь». Он, значит, постоит. Идите к едрене бабушке... а она: «Ай-яй-яй-яй-яй». Она, знаешь, это... о, Господи. Вот, так, вот. Он верил. Но верил, вы знаете, что... Верил. Так? Но попов не любил. В Бога верил. По­пов не любил. И ц... этих не любил. Евреев недолюбливал тоже. Дак... Говорил — это всё охмурялы только. А цыгане — воры. Не любил. В попов чего? Его этого попа нашего, нашего прихода, он с другом, с Петр Иванычем Карачеым — друг у него был — в Страстную неделю напоили попа. И сами, конечно, выпили, так? На­кормили скороминой, еще и поп вроде чуть и плясать не захотел. Ехали откуда-то. Так? По.. поиграй на [языке] там так... вот. Дак. он его потом — да как же ты, святой отец, как же ты, понимаешь, это... так? «А я, Петр, я, Петр, я ж на таком посту. Я все отмолю, все». Вроде того, понимаешь. Вот, это было. Не любил, понимаешь, не любил попов. Охмуряла ведь. Вот, так.

И А подземный ход не искали нигде? Подземных ходов?

С Нет

И Нет? А нам рассказывали, что тут где-то был поземный ход

С Вот., мы несколько раз пытались, мы, вот, в детдоме пытались, пы­тались... по скалам, лазали-лазали. Нам, нам сказали, что с кирхи есть во Второй городок подземный ход.

И С какой, с этой кирхи?

С Да, вот, с кирхи, да. Ну, а я считаю, что он и правда есть, я считаю, что он есть. Вот. Подземный ход есть. Но он завален где-то — я думаю. Никто найти его не может, понимаешь... И мы тоже так пытались, понимаешь... осматривали скалы, но не нашли.

ФИ А для чего такой подземный ход существует?

С А я считаю, что, вот, эта линия Маннергейма была... и, вот, чтобы священнослужители могли, значит, вовремя по... значит, уйти, зна­чит, это самое... или наоборот, это самое. Переодеться монахом, по­нимаешь, и оказаться в церкви, и все, понимаешь. Чего... Вот, так я думаю. Вот.

И1 А вот, в эту церковь вы бегали?

С А как же. А как же. Это святое дело было нам сбегать туда. Там же было всё раскрыто, она была в таких камнях вся. Так всё было сделано в ней. Такая... такая акустика была, ты ж с... крикнешь, и прямо везде всё раздается — нам же это интересно. А лазали до самого верху. Я с братом: он лезет вперед, а я сзади его лезу На самый верх лазали, и вниз лазали куда-то там.

И1 А не говорили, что там подземный ход?

С Говорили, говорили И мы долго, идем со школы... школа тут, вот, это, сгорела котора, но тут они все сгорели... идем, это, бухает под ногами, говорим, вот, наверно, идет этот подземный ход куда-то. Ну а потом нам запретили же ходить, потом милиция приключилась к этому делу, и... детям, мальчишкам запретили туда ходить. И ска­зали матерям, штраф дадут, а потому как мама-то одна работала, и мы очень боялись. Мама у нас была крутая, и она нас так отлупит, что мы забываем даже, куда входить и выходить надо. Поэтому мы не очень старались.

И1 А что, говорили, за подземный ход? А кто его сделал, зачем?

С Ну, так, а там, наверно, финны делали. Мы не знаем, для чего там. Там, говорили, что поп надувной там какой-то валяется, что-то там такое, не зиаю.

И2 Где поп надувной?

С Ну там, внизу, в этой, так говорили. Да это ж, может, мальчишки нас пугали

И1 А зачем поп надувной?

С Не знаю. Может, нас пугали, мы не знаем. Это мальчишки так говорили нам, чтоб мы сзади их не тягались.

И1 А что боялись, да?

С Конечно, боялись. Идешь, трясешься. А как же. Мы тоже малень­кие были — семь лет, чего нам, тащимся — интересно. Страшно, а идем.

И А вот, она эта цер . кирха, да? Все-таки она отличается силь­но от.. А был у нее крест наверху?

С Вот, я помню, что там... когда ребята наши забирались, одноклас­сники. Они говорили, что там какая-то крутая лестница и там ре­зиновый поп стоит. Ну, как они называли — поп резиновый. Не знаю... видели на самом верху. Вот, ребята говорили, одноклассни­ки. А больше ничего не помню, что...

И Резиновый поп?

С Да. Ну как... Ну, фигура что ли, может, какая-нибудь, наверное, сде­лана. Почему они считали — резиновый? Может, он и не резино­вый.

И А колоколов там, ничего не было?

С Да нет, я не помню, чтоб там было. То есть, чтоб говорили об этом.

И Ну подземный ход-то был?

С Ну туда, вот, забирались, ходили, да. Так тут недалеко. Наверное, боялись дальше. Наверное, что какой-то... какой-то спуск туда был. А как там дальше? Ну, все говорят, что да, есть там что-то. Может, там уже обвалилось. Наверное, был. Мне кажется... все-таки та­кое сооружение.

ФИ А не говорили о том, почему такой подземный ход, вот, сделали?

С Да так, голову ломали — кто... кто что. Да нет, не говорили в обшем-то. Так удивлялись, спрашивали. Догадки, там, какие-то свои строили.

И А не говорили, что есть, вот, такие иконки, что от болезни помогают?

С Дак, это сейчас говорят, сейчас батюшка говорит. Сейчас есть ико­ны чудотворные, что, это, текут, течет елей на шеках, и слезы те­кут. У Пресвятой Богородицы… Вот, мы ездили в прошлый год. я ездила во святые места, как в Свирь, в Свирь, в монастырь, к Алек­сандру Свирьскому. Так, вот, святые мощи лежат в этой, как назы­вается эта, вот, уж ие назвать... Ножки видно, он не потлеет, не стлел, как живой лежит: ноги, ручка наверху, вторая ручка так скинута Покрытый только, вот, ну, показано ноги, что действительно, народ ездит и с Петрозаводска, и с Ленинграда ездят, отовсюду ездят в Свирь, это, молиться этому Александру Свирьскому. Вот, святые есть. Вот, эти, которые даны всем святые, они все нетленные, они не тлеют, они не пор., как, вот, мы грешные стлеем, наше тело все стлеет Мы не будем, нас не увидят: ни тела, ни рук, ни ног — все сгниет А у них — нет.

И А здесь не было святых мест?

С1 Не знаю, как вам сказать, святых...

И Ну, куда бы люди ходили, может быть, за водичкой святой, ко­торая лечила.

С2 A-а, так это ж сейчас. Это сейчас только появилось. А раньше этого не было.

С1 Сейчас да. Это сейчас появилось.

С2 А сейчас появилось. Вот, колодец тут у нас. Сюда, к озеру идти, дак, это... святой колодец появился.

И А что за колодец-то?

С2 Ну, обыкновенный колодец.

И Почему он святой-то?

С2 Ну, его просвятили. Считается святой колодец.

И Всегда там святая вода?

С2 Считается так.

И И что? Люди берут ее для?..

С2 Берут, это, пользуются.

С1 Ну, она не святая. Ее не светят. Просто хорошая вода. Не такая, как в колонке идет.

И А не говорили, что она может помогать от каких-то болезней?

С2 Да нет. Нет. Я уж примерно тоже...

N Она просто родниковая вода.

С2 Родниковая вода. Вот, в парке тоже родник есть. Вот. Там, оттуда носят воду.

И Понятно. А вот, здесь есть какие-то такие места, которые как святые считаются?

С1 А черт его знает. Не знаю.

И Где, вот, может, водичка целебная какая-то, помогает?

С2 Есть у нас колодец тут.

И Какой?

С2 Вот, как по этой дороге туда идешь. Туда сыплют это... ну... прихо­дит. .

С1 Батюшка.

С2 ...Батюшка и сыпет, там, чего-то

С1 А-а-а!

С2 И водичку берем, пьем.

С1 А, это.. по дороге, вот, по Лисинварской дороге. [Нрзб. о место­нахождении]

С2 А потом он посвентит[106], вот, это перед праздником. Взяли водич­ки, мы потом пойдем. [Нрзб]

С1 Красной краской выкрашен колодец. Вот.

И Что?

С1 Красной краской. Красной краской. И перила покрашены. Там все Куркиёки берут.

И А это считается лечебная водичка?

С1 Да.

С2 Лечебная, да. Я ей эту... ходят, что-то посыпят, поговорят.

И А иконка там есть?

С2 Иконки... туда вода, водичка там. У него с собой-то есть иконка.

И А там нет, на колодчике?

С2 На колодце... Он когда приходит, приносит.

С1 Там ведро-то стащили, не только... [Смеется.]

С2 Там стащат быстро. Там не поста[вишь]... не положишь.

И А туда местные ходят просто так, за водой?

С2 Да, да, да.

Cl С ведрам[и].

С2 Потому что здесь очень грязная вода.

Cl С ведрами, с бетонами ездят.

И А давно батюшка туда ездить стал? На колодец?

С1 Батюшка? Когда был? До Троицы как раз был или в Троицу?

С2 Кто?

С1 Батюшка.

С2 А вот, он в этом году был как-то к празднику... в мае, нет, до мая. До мая был. Раньше. Праздник какой-то... наш этой... я забыла со­всем, забываю. Был. Свянтил. Воду брали люди, даже ведрами при­носили.

И А не говорили, что она от чего-то помогает?

С2 Не говорили, это. Я-то долго не была. Пришла, водички начерпнула. Там народу было столько.

С1 У нас на базе тоже есть один колодец, вот, финский. Вот. Тут ка­мень так, тута камень, тут, тут. Вот. Никогда зимой не застывает. И вода чистая как зеркало. Тоже батюшка туда...

И Святил? А вы были на этой службе, вот, когда батюшка при­езжал?

С2 Были.

С1 Я был, когда батюшка... это, как его, помер один, дак... одна женщи­на померла, он ее... отпевал. В столовой.

И А батюшка что-нибудь про этот колодчик рассказывал? <...>

С2 Рассказывал. Конечно, рассказывает, он читает чего-то. Книжечек у него... какая-то. Свянтит. А потом дает эти... домой мы прино­сим эти... положим. Какие-то... как цветы или что. А вот, сенцо, [наверно]. Вот, такие подает. Мы берем, дома, вот, куда-нибудь... так... водички наберем.

И А Вы сами крестились, да? То есть... или... и сама, и ребёнок?

С Девочку[107]и меня крестили. А меня... Только коленочки покрес­тил поп, вот так, вот так, всё! Крестик поставил, и лоб — вот меня и покрестили... А то у меня, видите ли... У нас были, понимаете ли, мама рассказывала нам: мы все были крещёные, маленькие. А папа у нас был партийный. Боже упаси! Что вы! Дети, детей партийных, партийные дети были крещёные! Папа как узнает: окрестили... Наталью крестили — он не узнал... сестру старшую. Меня крес­тили — он узнал, мой крестик перерубил, и я до двадцати лет оста­валась некрещёная. Вот, милая, как получилось-то. Может, у нас действительно коса на камень нашла. И пот... всё. Ну, вот, потом, значит, и мама-то, и приехала свекровка-то. И всё рассказала свек­ровка, моей маме рассказала. Говорит. Вот, так и так-то. Витин крест. Мальчик родился. Мальчик. Он так сына ждал, папа наш. Сын родился, всё, и тайно крестили прямо на дому, всё равно узнал, всё равно узнал, и всё равно крест... ломает кресты, вот, так.

И А что, если сломали крест, то уже не действителен?

С Не знаю, чё ломает кресты, и... А бабушка — мать его, родная мать, баба Марфа, мать-то и говорит: «Эх, Коля, ты, Коля. Какой же ты зверь. Тебя же Бог накажет, ты ж ведь умрешь скоро, ты ж умрешь». И ведь умер, рано умер, папа умер, в двадцать восемь лет он умер. Папа мой, наш. Мы остались сиротки маленькие, в двадцать восемь лет, вот, такие ещё, мол... ползали ещё, маленькие... вот, такие дела.

И Неужто бабушки не говорили, что этих людей < которые раз­рушают церкви> Бог накажет?

С А я думаю, наказывал. Вот, одна женщина топором изрубила Иисуса Христа — был сделан в шкафу эдакой. Она, вот, с одного году со мной. То она уже давно померла. А как мучилась, жила! Не. Не знаю. У нас была и деревянная церковь. В деревянной было... клуб, ходили на танцы. Да по... по кладбищу-то, по могилам, в темноте-то, да? А эта стояла такая красивая. Ой, и чего она мешала! Пусть бы стояла, да?

И1 А у вас-то на родине была часовенка или церквушка?

С А у нас был... как... каменных две церкви были. Деревянная была церковь летняя. Три... это... три церкви были. Была Десятая[108], был Покров и Никола. В Вологодской. Всё разрушили, всё изломали. После финской войны.

И2 А там-то, в Вологодской не говорили, что это нехорошо, нака­жет Бог?

С Ну ведь хорошо, не хорошо. Вот, это... у нас одна девочка... ну, вот, моего возраста, она работала... как... избачом. Раньше избач был. Это... как назвать... ну, культурный работник. И вот, эта девочка, когда рушили церковь, рушили, и она... ну, там была эта, как... мумия-то, вот, Исуса Христа. Дак, вот, она эту штуку рубила. Топо­ром. У нее обе ноги отнялось под старость лет. Давно умерла.

И А случайно ваши бабушки не говорили, что плохо это, что в цер­кви, в кирхе сделан склад?

С Да, везде ведь грех в церкви. Это большой грех. В церквях ведь, когда Советская-то власть тоже стала... да... стали попов удалять, церкви закрывать. Ведь тоже клуб устраивали в церкви — это большой грех. Нас в деревне, помню, стали колокола ломать — еще маленькая была. Дак, это... оттуда кто, какой мужчина был отправ­лен, ну сам пошел, резали, да это... пилили, чтобы колокол-то упал. Потом его, его насмерть парализовало тут же. Вот.

И1 А вот, там вроде как... старая <икона>?

С Там — старая. Это моей бабушки. Бабушка умерла без малого... здесь у меня... у меня похоронена, около ста лет ей уже было, ну может, без года без двух лет сто лет было. <...>

И2 Дак, это она иконку привезла с собой?

С Дак, это она иконку привезла с собой, дак этой иконки... уже бабушки было сто лет, а еще у бабушки осталось. Это — Николай Чудотво­рец. Дак, вот, она мне заказывала, старенька была, уже перед смер­тью: «Аленька...». У меня она доживала, детей нянчила моих, все дела... «Аленька, ты иконочку, вот, эту, я умру, дак, ты, вот, не кидай». Я гово­рю: «Бабушка нет, я пока буду жива, я все иконочку буду беречь и молиться буду». — «Это Николай Чудотворец, ты молись ему». Я до сей поры и ему молюсь. Я и в церковь хожу, ему молюсь свято­му: Святой Николай Чудотворец Великий Святой.

И Ас собой вы не привезли из Саратова <иконы>?

С Нет, я привозила маленько. Там я оставила... как говорится... ког­да уезжаешь с квартиры, любой человек, ну мы... я оставила брату эту... она ж у меня была плохая такая все же... [изба]. «Вы уедете, я ее разломаю», — говорит. А баню построить, там, чё-нибудь, са­рай. Вот. То оставлять надо обязательно табуреточку и иконку оставлять — это обязательно. Это, как положено всем.

И А зачем?

С Не знаю. Такой закон Божьем-то.

И Это... [Нрзб.]

С Вот. Да. И я икону большую, такую большую икону, это, как была она у меня в угле[109], так и оставила. А эта, как поменьше была, внизу, я ее забрала — вот, мы с ней ехали сюда.

И1 А Вы не слышали, что с иконок обливали, когда лечили?

С Слышала, слышала, но обливают. Слышала, вот, так, как бабушки го­ворят. Ведь много, так, дома выскажут: «Ой, чего-то мне плохо, тря­сет меня — сглазили, сглазили». Да, вот, тоже соседка у меня, пой­ду к соседке: «Ой, Ольга Федоровна, сбрызни ты меня». Ну, это... это уже... это уже из веку в веку, это мама, бабушка моя сбрызги­вали, возьмешь водички наладим, вот, на четыре угла польем.

И2 Стола?

С Стола. На четыре угла немножко ленешь, а потом крестом. И с трех, через дверную ручку, с трех ручек тоже пролить, и взять потом в руки и брызнуть того человека, которого сглазили. И вот, это, вот, так это все знают.

И А у вас, вот, тут не были иконы, вот, пожары обходили?

С Ой, миленькая, у нас, вот, недавно у самих был пожар, вот, тут, горе­ли сараи. Господи! Я иконку схватила — вот, Николая Чудотвор­ца... У меня еще этой иконки не было, вот, чтоб... есть специальная иконка, как, от пожара-то — у меня написано, забыла. Ну, вот, я схва­тила эту иконку, да в огороде. А он-то весь сюда на наши сараи, ветер. Мы затряслись все — у нас дома-то все с газом, не дай Бог, тут взорвет все. Здесь деревянные постройки. Я скорей в огород, да молиться Иисусу Христу, да с этой иконкой, да Николаю Чудо­творцу... Ведь тут же ветер повернул туда, сразу повернул ветер. Я говорю: «Господи, спасибо Господу!» Это было, это помогло.

Ну, вот, здесь это происходило. Нам приехала в гости, вот, одна женщина нашего возраста. Вот, здесь кровать... она прилегла на кро­вать — это было вечером — и как будто отключилась. То ли зас­нула, то ли что. Не понять. Мы подходим к ней, ее стало как бы дугой изгибать, вот, так вот, всю. |Нрзб I Мы ее будим, а она — глаза открыты, а в себя не приходит. Эта моя подруга взяла икону. Вон та иконка, висит у меня над кроватью. Там Иисус Христос И к ней с этой иконой. А ее еще больше стало гнуть. Ну, в об­щем она... да, а я в это время, вот, здесь в проходе стояла. И вдруг я услышала такой свист над головой. У меня уши заложило, голо­ву, вот, так сжало. Так, как будто что-то так ш-ш-ш... так, такой звук Как будто что-то пролетела. Я даже присела. Мне так плохо ста­ло, как голова закружилась. Она схватила... в ту комнату... стала так [нрзб] — нормально, говорит... мы сразу поняли, что какой-то. какая-то сущность. Это же бывает одержимость. Кто-то в нее, видимо, в этот момент кого-то мы изгнали этой иконой. Ну, в общем, спать легли. Утром проснулись. А эта., эта женщина поте­ряла дар речи. Она ничего не говорит, пишет записки только, что, вот, видит ауру над ее головой. Плечи... плечи у меня светятся. И и она сказала, что, вот, депрессия, вот, по поводу этого всего... Говорит: «А у тебя здесь черная полоса, вот, так вот, в районе третьего глаза темная, — говорит, — полоса. Темная энергетика, — говорит — а ты, — говорит, — принеси икону ко мне...». То есть не говорит, она пишет мне. И я ей подношу Она, вот, так вот... не может. Ее жжет. Ну а потому что мы ее посадили, вот, сюда, на это место Я подошла сзади с одной иконой, а подруга — с другой. Иисуса Хри­ста И вот, мы так встали, и ее заколотило. Ее так заколотило, вот, так вот, руки затряслись. Она как… как завыла. И вот, это — ох все. И заговорила. И тоже — чуих... что-то вот... ну мы, мы вооб­ще-то не понимали, что мы делаем. Как это, по интуиции. Никто нас ничему не учил. Вот, надо помочь человеку. Как-то, вот, ну что, где сила? В чем сила? Мне кажется, в иконах.

И А иконы с собой привезли?

С1 Иконы? Были иконы. У нас. А потом уже нарушили...

С2 Это когда у меня дети в школу ходили, учительница приказала: «Если есть иконы — куда-то сжечь». Я прихожу однажды, и ико­ны нету. Я говорю: «Куда икону девали?» А Костя-то постарше был, а Миша помладше. Я не знаю, тут у нас была школа начальная, четыре класса было. А так, в Мельниково же они десятилетки кончали. Я говорю: «Кто икону взял?» — «А учительница сказа­ла... Анастасия Николаевна сказала, сжечь надо». В школе застав­ляли. Сжечь, чтобы не было иконы. Это правда, да. А после ком­сомольца были, тоже нельзя было.

Cl Да, да... наверное, да. У нас тоже была маленькая икона. Тоже дед сожег. Тоже сожег.

И Вот, Вы говорите, вот, там, в церковь в Белоруссии ходили, а с собой не привезли никаких икон?

С Нет, нет. Иконы у нас, у нас дома много было. Но у нас, когда нем­цы пришли, они позабирали все, увезли. Вот, тут... я даже злая, вот, передавали <по радио> что... передать Германии обратно иконы. Но вы знаете передачу. А я сидела и говорю, что было б прямое... передача, я б сказала... Сколько у нас... наверное, икон восемь заб­рали немцы, увезли в Германию, у родителей у моих, вот. Хоть я была, вот, такая <маленькая>, но я помию. Я знаю, все, все иконы забрали Большие у нас, и серебряные такие рамки. Все пришли, машины ехали... У нас мост-то взорвали тут, шоссейка дорога. И дорога была по нашей деревне, улицы. Зашли, все иконы посни­мали, только оставили маленькую Божию Матерь. Это все увезли. Я, вот, сидела [слушала радио], вот, матюгалась даже. Говорю, если б было прямое <включение>, я б сказала б этому министру этому, как его... ну чтоб по этой культуры. Я б ему сказала: «Что ты брешешь, ты ж не знаешь?! Ты спроси у старшего поколения, как они увозили в деревнях целые машины, грабили эти иконы, да все увозили». А теперь, друзья, мы должны это им все. Они нам дол­жны! Сколько они сожгли всего! На моих глазах сколько людей убили! Что, думаете, я не видела! Ну евреи, пусть, они же тоже люди! Целые деревни сжигали на моих глазах! Мы немножко в поле... А в Полесье — партизаны, они же всех... пожгли. В скотный двор загонят, с пулемета прострочат, бензином обольют и все!

И А скажите, вот, ваша мама, когда... она вас учила молиться вообще?

С Да.

И Мама учила...

С Вот, до сих пор помню. Богородица, дева ра... мамины молитвы. «Отче наш» и «Богородица...» молитва Богородице. Мама учила. Как же! Мама сама была в монастыре два года, бывшая монашка. Из семьи верующих.

И А какие молитвы, вы сказали?

С Молитва «Отче наш» ...

И Угу, а вы помните?

С А как же нет? «Отче наш, иже еси на небеси. Да светится имя твое, да приидет царствие твое. Да будет воля твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам дол­ги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо твое есть царство, и сила, и слава во веки. Аминь». И Богоро...: «Богородица, Дева, радуйся! Благодатная Мария... Господь с тобой! Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего. Яко Спаса родила и [всех] душ наших». Вот, семьдесят лет прошло, а все помню.

И А когда она, на ночь или... или утром, или?..

С Надо на ночь. На ночь. Потом в любое время. А я всегда молюсь на ночь. И псалмы все наизусть читаю на ночь. Ну... надо бы больше внимания Богу уделять, чем каких-то полчаса в день. Читать бы Библию ежедневно. Вот, зима будет, дак, буду каждый день…

И А мама вообще учила вас молиться? Молитвам учила?

С Да... не знаю. Она верующая была. И отец был верующий. И она молилась, но нас не заставляла молиться. А отец Богу веровал, в Бога верил, но молиться — не молился никогда. А в Бога верил. А мама-то молилась Она и садится обедать или выходит нз-за сто­ла — всегда молилась. А нас не заставляли. Это мы еще пока были маленькие, дак, это, еще в деревне, когда-то еще я в первый класс ходила, дак, вот, тогда заставляли молиться, что... за стол садишься, так чтобы не перекрестивши, это самое, не садились. А потом — нет. В первый класс я начинала ходить когда.

И Так, а вы, вот, какую-то молитву читаете?

С В основном... молитвы никакой нет у меня. Свои слова. Молитвы у меня даже... я не знаю ни одной молитвы. Как говорится... не верующая в таком смысле. Ну, есть... «Господи», все говорят. Вот, говорю же «ой, Господи». Вот и вся молитва. Никаких... Хватит вам писать!

И А креститесь?<...>

С Крещусь.

И Когда что делаете?

С Я, например, крещусь так. Вот, утром встала, корову подоила, от­правила ее в поле, привязала, а потом раздеваюсь, иду в реку мыться и, вот, крещусь. Каждый раз. Сперва, значит, три раза лицо: «За Отца, и Сына и Святого духа», потом шею, потом правую руку, потом левую, потом грудь. А потом говорю: «А за всех святых! За Алек­сандра Невского и Сергея Радонежского». Вот моя молитва, и все.

И1 А финские монетки не находили здесь никогда?

С1 Нет. Монеток. А уж журналов было финских! Ой! Ужас! Прямо, вот, здесь столько было журналов! Всё, это, красивые такие, разук­рашенные. Вот, журналов много. А монеток никаких не находили.

С2 Библию нашли. <...> На чердаке, когда крышу перекрывали. Но это было уже... [ирзб ] брат нашел там. Но мы отдали ее пре­жнему хозяину, он приезжал сюда, мы и отдали. <...>

И1 А как она выглядела? Почему вы поняли, что это Библия? < .. >

С2 Я знаю финский язык, и на финском языке написано.

И1 Да?

С2 Конечно.

С1 Чего нашли?

И1 Финскую Библию нашли.

С1 Ой, не знаю, нет, я не помню финскую.

С2 Ну, Витя, когда ремонтировал чердак.

С1 Это — наша. У меня была с собой.

С2 Да нет, мама. Ты, не про нашу. Когда Виталий ремонтировал чер­дак наверху, ну, он там отрывал эту... и нашел финскую Библию.

CI А, ну, это я не знаю. На чердаке не лазила.

С2 Но мы отдали ее прежнему хозяину. Я... когда он приезжал сюда. У меня листочек сохранился.

CI Не знаю.

С2 А то, что это Библия, это ж... как сказать... во-первых, на финском. Причем, не на современном финском, на старославянском, вроде как тоже... на старофинском! Да. Вот, это мы... это самое... отдали.

И2 А вот, вы сказали, что Библию с собой везли?

С2 Нет, это у меня Евангельё было. Евангельё было. Не Библия, а Евангелье. Она на нашем языке была, теперь уж я даже не знаю.

И2 Вы читали ее?

CI Мало. Ведь я малограмотная. Дак, мало. Да и некогда читать. Ка­кое чтение! Отстаньте ради Бога!

И2 А почему вы ее везли с собой?

С1 Ну, дак, думаю, мама еще... Нет, мама уж приехала когда ко мне! Поздно она уже приехала. Ну, Свете[110] было год, как она приехала ко мне. Ну, думала...

С2 Некогда было читать. Она одна осталась с тремя детьми, колхоз. С шести часов утра она на наряде, а вечером придет — и скотина, и нас трое, и заготовка дров, и огороды, и всё на свете. Всё на ней. Когда ей читать было?

Ш А Библия, это... или Евангелие у вас откуда? Это от мамы ос­талось или как?

С1 Наверно, от мамы. Не помню я этого.

И1 Старая была?

С1 Нет. Толстое такое. Там, это... не знаю, откуда у меня. Это мамино было, это Евангельё.

И1 А на русском языке было написано?

С1 На русском и не на русском. Там было на двух языках.

И1 На двух языках?

С1 Да. Да, и на русском было там много.

С2 Я так понимаю, может быть, русский ста... тоже какой-то старый язык, я немножко. [Нрзб.]

С1 А помнишь, уже Мишка нам читал?

С2 Ну как же, я помню! Он ее и сжег в печке! Растапливал, был ре­бенком. Почитает, мы посмеемся. Толстые такие листы были. Вот, сейчас скорей, чтобы... вот, именно, что звучало очень смешно. И похоже на русский. Я почему, вот, так, по прошествии времени, предполагаю, что это было тоже старорусский текст. Потому что и созвучные были слова, и очень смешно звучали. Брат старший печку растапливал.

И1 А вы не против были, что, вот, растапливают печку?

С1 Да ведь без меня.

И1 А здесь у многих в деревне были, так, Библия, Евангелие?

С1 Нет. Тоже мало тут было грамотных таких, мало. Одна, вот, это... когда помрут, дак она Евангельё какое-то читала. Одна, вот, была, одна, в деревне. Она давненько уж померла.

И А говорят, в Сортавала была церковь?

С В Сортавала была действующая церковь. Но я туда не ходила. Потому что я много ходила, вот, в эту... в Олонец... в Олонце православную церковь. Но я там не узнала Бога. Потому что ведь в православной церкви Библия имелась только у священника, у попа, батюшки. И сколько я обращалась, чтобы вот... в Ленинграде была в церкви, вот, в Москву ездили, в Петрозаводск. Везде, куда бы и ни приходила, я просила, вот, можно у вас купить? Ну, я бы учительскую свою зарплату целиком отдала, лишь бы мне Библию дали Дак, не было такого. И после того, как приехали финские евангелисты, я говорю, что я, вот, везде ходила, я говорю — вы мне про­дайте Библию. Вот, когда первый раз я переводила, ну, вот... и они сказали, сколько надо заплатить за перевод? Я говорю: «Знаете, я Библию ищу очень давно. И я бы отдала всю зарплату для того, чтоб Библию получить». Дак, они мне, вот, огромную кипу Библий дали. [Смеется.] Пока я до дома дошла, все раздала. <...>

И То есть, получается, что вы уже интересовались, хотели Биб­лию до того, как сюда приехала церковь?

С Да. Я искала. Я не знала, что это Библия называется. Я думала, что что-то о Боге. Потому что раз у меня бабушка была верующая, потом, это... мамина сестра, она все время, она мне тут немного рас­сказывала тоже. Но потом, когда я уверовала... И года даже не про­шло, я приехала туда... ну я приезжаю туда, как... к родной маме, что мамина сестра, это, которая верующая. Вот. И мы с ней с вече­ра и до самого утра разговаривали. Она плакала. Потому что я сви­детельствовала о том, что... что Бог в моей жизни сделал все. Она говорит, что, вот, она сколько лет ходила в православную церковь, и она этого ничего не знает. Что она не получила рождения свыше до сих пор. А ты, говорит, ме... год не прошел, а ты уже столько много знаешь. Но, конечно, я очень интересовалась, дак, поэтому... три раза на курсы библейские ездила, вот...

У нас, вот, недавно повесилась... у магазина, вот, дом большой, Д-ов... повесилась жена. Вот, всё говорили, что она какие-то кни­ги... такие... выписывала, ну какие-то... божественские, и, вот, она по­весилась. Здоровая женщина... Прямо я не знаю. Все на утро вста­ли и говорят: Зина Д-ова повесилась. А! Батюшки мои! И вот, кто, чего — не знаю. И вот, все говорят... молодежь, вот, наши деревен­ские, еще сын мой, вот, говорит... другой раз, ну как, деревня, моло­дежь бегали по ночам и бесились, и играли, что быть... а она сидит. Ночь, а она сидит со свечкой и читает чего-то. Вот. И вот, после этого, вот, она... повесилась. Ну, может... ну говорят, что она напи­сала там... ну, не рассказывают. Больше не... не рассказывают[111].

И1 А у Вас, где Вы раньше жили, этого не было, чтобы колодец был в каждом дворе?

С На родине-то? Дак, у нас озерцо... с озера воду возили. На коро­мыслах вдвоем несут, а зимой на санках. Карелия же холодная. Один­надцать месяцев зима, остальное все лето. А теперь, наоборот, вона какая жара.

И1 А почему?..

С Перемесили небо, разве же так раньше было?!

И! А что случилось-то?

С А чего! Спутниками, да всякими самолетами, да мало падают.

И1 А никто этого не предсказывал раньше?

С А я еще была маленькая, годов пять, церковь у нас еще горела. Один старик богатый венчался, а была гроза, а ведь церкви все блестя­щие. Ну и все людей хоронили в землю, а чего я понимала там, что стягивает. Ни телефонов не было, ни радио, ничего, а церковь сго­рела, дак. А поп помешался умом, говорит: «Церковь сгорела, гвоз­ди остались, и то удовольствие».

И2 Чего говорил?

Ш Церковь сгорела, гвозди остались...

С И то удовольствие. Он помешался умом.

Ш И что это значило?

С Что значило?! То значило, что у него работы не будет, да и... Дак, попадья, она была грамотная, а бабушка у нас была слепая, дак, го­ворила, говорит: «Попомни, ты не доживешь, а дочка твоя да сын доживут, не на родине будут. Будут такие войны, будет железная дорога, будут кони летать» — самолеты летать по воздуху, дак, смеялись: попадья помешалась.

И2 Попадья помешалась?

С Не помешалась, а раньше времени говорит, а разве люди грамоте не знали, дак, откуда знают, какие кони полетят. Это самолеты поле­тят, а она как [нрзб.] рассказывала, Библию читала. Грамотных-то мало было.

И1 Это она потому знала, что Библию читала?

С Ну, Библию читала, дак, книги читала, она грамотная была попадья[112].

Ш А что у вас говорили про Конец Света?

С Ну, что, вот, Конец Света в двухты... последних, что сатана закована на две тысячи лет. Там, как две тысячи лет исполнится, так Конец Света, это народ говорил, мы-то не слыхали. А уж когда я здесь ку­пила эту Библию... вот, на русском языке написана... там все это же пишется. Только не вся Библия, там уже часть этой Библии. Там написано, что никто не знает о Конце Света, знает только один Бог.

И2 Дак, это здесь говорили про Конец Света, в Лахденпохьи?

С Да везде говорили, и раньше говорили, еще маленькая была, говори­ли про Конец Света, и здесь говорили. Я думала сама, вот, что вот-вот доживу, что Господи, чтобы мне раньше умереть, чтобы не видеть ничего этого страсти такой — Конца Света, а, вот, дожила, да пере­живу опять, а Конца Света-то нет. А уж потом, когда я Библию-то стала, вот, здесь читать, я уж в церковь пошла, я уж на пятый раз перечитываю ее. Дак, там написано, никто не знает о Конце Света, знает только один Бог.

И2 А что, о каких страстях-то говорили, какие страсти-то будут?

С Ну, страсти... что сгорит все, огнем моментально, одной минутой все сгорит. Пламенем вся земля и люди, что на земле. Вот, так вот.

И1 А в Библии... вот, Вы говорите, что один Бог знает... а где это написано?

С В Библии. В Библии написано, один Бог знает, у Бога день назна­чен такой. Бог... будут сначала идти... войны пойдут перед Кон­цом Света, и сейчас я читаю, там написано. По... вот. Пойдут зем­летрясения везде, пойдут, вот, такие катаклизмы. Вот, сейчас они идут все. Смотрите, что творится на земле. Ведь, самолеты... Нет само­лета, чтоб он... каждый день самолет не упал, чтобы машина не пе­ревернулась. Затопы такие по всем городам стали, это катаклиз­мы — города уничтожаются, вот, землетрясением. Но еще это не все, это не Конец Света. Конец Света будет тогда, когда все люди будут извещены о Господе, чтоб все люди знали, что Господь есть, но примут ли они Господа к себе, не примут, но все люди будут знать. Вот, когда все люди будут знать, что Господь есть на Свете, тогда будет Конец Света. Дак, я читаю.

N[113]Я тебе рассказывал, я читал французского, этого, еще в тысяча девятьсот сорок третьем году есть такие брошюрки. Конец Света наступит тог­да, когда на земле не останется ни одного живого человека.

С Все погибнут. Вот, катаклизмы, болезни.

И А вот, когда еще про кладбище говорили, а в какие дни у вас принято было на кладбище ходить?

С Дак, вот... Троица, вот, значит. Это уже поминание родственников и всех умерших. В Троицу ходили. Духов день еще, значит, вот Дух. Святых ведь трое было. Значит, Бог, Иисус Христос и Божий Дух. И каждому, значит... ну, еще Пресвятая Мать Богородица, это, была, значит, у нас. Всё это было в божестве.

Но я... как сказать... не то на судьбу обижена или что . Я не верую Я при себе, я верю Бог есть, и никто Его не видел Но фактически, вот.. Другой человек проживет жисть, что, он ничего... так живет, что все складывается, вот. А я возьму по себе? детства не было у мене, но прожила тридцать лет с мужем я хорошо. У нас… тут на тебе: муж скоропостижно скончался, сын утон... через два года уто­нул, тридцать два года было, вот. И вот, тут я... Тут брат умер... Вот, так и разочаровалась в этой вере [смеется] и не верю. Так, мыс­ленно я верю, а так нет, я не... я не хожу ни в какую церковь.

И1 Скажите, а Вы не слышали, вот, в те времена, вот, в пятидесятые, в шестидесятые годы, что здесь были бабушки, которые лечили?

С Сказка!

И2 А расскажите.

С Вот и сейчас, говорят, что есть бабка, в городе здесь, что лечит. Вот, сейчас Тоня сидела, вот, которая вас отправила, она тоже, она бого­мольная, богомольная. Я ей сто раз говорила: «Антонина, я... я в Бога не верую, я в Бога не верую!» Ага. Дак, она до чего верующая «Ты крестик носи каждый день». У меня цепочка порвалась, завт­ра куплю, пенсию получаю, хоть серебряную куплю. Дак, она такая молебная. Я говорю: «Тоня, я не верю если...». Я всегда конечно дай Бог, дай Бог, дай Бог — так. Мама говорила: «Девки, не за пле­чами носить, дай Бог» В Бога верить надо. Вот, так вы с детства приучены.

И1 Что не за плечами носить?..

С ...Бога. Ну, не за плечами Бога носить, а только в душе говорить, что дай Бог здоровья, ну, дай Бог, если встала, ну, дай Бог, если пло­хо что-то, ну, дай Бог. Мама с детства учила «Дети, не за плечами носить это все, в душе надо верить». Дак, она сегодня, вот, тут сидела, я только: «Тоня, не верю я». Дак, она рассказывала, как кто-то к кому-то приходил. Умрешь, душа на небо полетит, там будет отдель­но: кто верующий, кто не верующий. Там, вот, это, говорю: «Брось ты!» Я читала, вот, эту книгу... не книгу — статью в газете. Это было в Москве, в подмосковном городе сторож на кладбище По­хоронили человека и забыли документы у него в кармане, кото­рые надо было — то ли пенсионные или что-то. И решили на вто­рой день выкопать его, взять эти бумаги. Выкопали, и человека нет. А вот, этот сторож выкапывал и кормил свиней, поросят своих ра­стил покойниками. Вот, какое бывает. А ты говоришь, улетит, там, дух какой, там, наш на небо, говорю ей, что...

И То есть, как вам кажется? Как, вот, вы чувствуете, есть, вот, разница между католичеством и православием? Вот, для вас лично. Я не говорю, что, там, всякие догмы...

С Есть... есть разница Есть. И для меня лично. Потому что, если так надо сказать или нет? Почему я... немножко склоняюсь.. потому что я не могу вместе, вот... помолиться за поминание своих родите­лей. Православные не могут вместе, сообща, помолиться за католи­ков. Не позволяют. Православные только за православных Поэтому, вот, подать записку, чтобы, вот, там и... отслужили молебен или панихиду — все это., я уже не могу за своего, там, вот, мать, бабушку и все, вот, это... но у меня есть выход. У меня младший сын — католик. И он пойдет в Питере, и съездит, и все сделает, что нуж­но для меня

И А вот, хотела еще спросить, а были какие-нибудь особо боже­ственные, особо религиозные люди тут, когда вы приехали? Мо­жет быть, старики какие-то?

С Милые мои, они были! Были они. А вы знаете, как их всех в газе­тах пропускали? Ой!.. Я была... У нас была икона. Я родила де­вочку. Это был, сейчас скажу... пятьдесят пятый год Я родила эту девочку, Верочку. Родила эту девочку. А икона... она, вон, там, вот, сейчас висит. Вон там, икона.

И Да-да, я заметила.

С Икона висит там. Это икона ма... бабушкина, мамина осталась. Так она и висит, я ее не трогаю. Боже упаси! Боже упаси! Ну, вот, зна­чит, вышла замуж, а муж у меня, значит, водку пьет сильно. Пьет и пьет. Это второй у меня муж, а первый-то у меня, он умер. Господи, давно уж умер. Пьет и пьет. Потом приехала свекровка. При­ехала и говорит: «Валенька, может, ты некрещеная? Дак, поедем ок­рестимся! Покрестись!» А мне двадцать лет, куда я поеду в двадцать лет креститься, да я еще комсомолка, да еще секретарь комсомоль­ской организации была. Вот, здесь, вот, здесь я была. Куда я пойду креститься? Я говорю: «Мама, г<ово>рю, меня же вызовут потом, все». — «Да кто тебя вызовет? Никто тебя не узнает в церкви!» Ну, мы поехали в Сортавала. Я взяла эту Верочку мою <дочь>, крестную взяла, мы нашли крестную и поехали. Откуда ни возь­мись — оказался вдруг человек, наш партийный человек! Ихальский, с партии, в церкви. Он меня увидел. А я домой приехала, ду­маю: «Ну все, Миша... мужу. Завтра ко мне приедут». Как в руку положила, вот! Точно, едут сюда! В этом доме жили. Приехали: «Вы были вчера в церкви?» Я говорю: «Была». «Крестились?» — «Да» . — «Кто заставил креститься?». Мама, свекровка, приехала: «Я, потому что у ней муж пьяница, пусть окр...». — «Это что вы?.. Мы вас пропустим через газету!» Я говорю: «Пожалуйста, пропускайте». Меня в газету, в эту... вот, «Призыв», наш, Лахденпохский «При­зыв», там меня сфотографировали, что ты! Так меня там позорят, господи! Я пошла, положила им комсомольский билет, говорю: «Вот, пожалуйста, раз уж так» ... [Смена кассеты.] Я говорю: «Ничего я писать не буду. Ничего. Я бу...это мое дело. Верую я в Бога или не верую — это мое дело». Всё. Вот, так. И от меня отвязались они. А не сняли, и так была секретарем...

И Но мама все-таки вам рассказывала <про праздники>?

С Ну, она в монастыре жила три года. Так, она была верующая. И нам внушала. Учила. Еще мы в школу не ходили, так, учила мо­литвы — «Богородицу», «Отче наш» учила. Говорила. В церковь водила даже... <...> Еще мама кресты нам повесила. Я как-то пишу, а сзади ученик списывал — в третьем классе. Увидел цепочку да поднял на ручку, вот так, свою. «Ирина Григорьевна, у Стоумихи крест!» Все захохотали — «у Стоумихи крест». Она подошла... она сказала ему: «Ничего особенного, не твое дело. Пусть будет». А на переменке меня подозвала и говорит: «Откуда у тебя крест? А что, да почему?» Я говорю: «Мама велит». — «А ты же в пионеры го­товишься поступать. Как же так?» Я говорю: «Но я же не могу маму не послушаться». — «Ну, вот, дома — как хочешь. Но [если| в школу идешь — снимай! В школу крестика не носи!» А я потом маме сказала уже в четвертом классе: «Мама, в церковь я больше не пойду! Ребята смеются, и я в церковь не пойду». И с тех пор мы в церкви не бывали. А уже эвакуировались мы, слава тебе, Господи, в сорок первом году — мне уж было девятнадцать лет. Так я с тех пор не ходила после четвертого класса в церковь. Не заставляла. А теперь, вот, ходим в церковь. Как-то к старости хо­чется... предки наши верили. Может, и в самом деле что-нибудь да есть? Воскреснем. [Смеется.]

И Иконы дома у вас <есть>?

С Ну, вот, какие у меня иконочки. [нрзб.] Я уже сама. Вы знаете, когда у меня заболела мама очень серьезно во время войны... Она на заводе работала, работала по четырнадцать часов, и она заболе­ла серьезно. И когда она не пришла домой с работы... А я старшая, мне одиннадцать лет, братику десять, сестренке вообще пять, и, вот, тут-то я... Кто меня, как я... мне подсказал кто-то, что надо помо­литься Боженьке и попросить у Господа Бога, чтобы он маму у нас сохранил. Иначе мы пропадем. Я маленькая, двое детей, и я... Мы стали молиться и плакать, и мы три дня не знали, где мама нахо­дится. Потом я всё разузнала. Походила, весь город Улан-Удэ обо­шла пешком. Три дня всё ходила. И вот, тут-то действительно, вот, молиться и надо было. А что делать? Вот. И тогда уже, когда я нашла маму, и она жива. То я думаю: «Да, всё-таки Бог есть». Потому что он нас спас. Мы иначе бы все пропали. Вот. Кто... кому мы нуж­ны. Дети во время войны, маленькие такие дети? И вот, с тех пор, вы знаете, вот, как-то... на душе у меня есть... я люблю в церковь ходить.

И А были здесь такие, кто своих детей возил креститься?

С Дак, а может, может, теперь и крестят, а тогда креститься негде было. А может, куда и возили. <...> Лида моя, какого... сорок третьего рождения, теперь сколько ей годов. Взрослую крестили. Случилось, в аварию она попала, ехали на юг с Киева. Ну и Камаз наехал, шесть человек было раненых. А она в дверях сидела, ногу раскрошило совсем. Дак горе заставило, дак, и крестили, крестных нашли и все­го. Уже, когда несчастье случится... [Смеется.]

И Это Вы привезли все с собой <иконы>?

С Нет, это уже я здесь, здесь стала. Это у меня невестка в Приозер­ске живет, сын, старшая невестка восемь лет ходит в церковь, поет. Вот, она мне и крестик купила, и цепочку. Вот, у меня был зоб. Теперь и места не видать, а, вот, такой был, с обоих сторон. И вот, я стала носить цепочку и крест. И вот, незаметно стало. Заметно, но не так. Она мне сказала: «Носи крест и молись Богу, здоровья проси». Или из-за этого надо веровать. Веровать надо.

И А вот, расскажите поподробней чуть о... вот, о... то, что вы ска­зали полте...

С А, полтергейст, да?

И Полтергейст, да...

И Полтергейст, да...

С Вы даже слова не знаете этого?..

И Ну, так... расскажите, пожалуйста!

С В доме-то было?

И Да

С Мне кажется, это к этому не относится. Просто то совсем другое Ну, вот, такие, вот, стуки были, вот, в окно. Сюда, в перекладину. Сильно, громко, ровно в восемь часов, в десять часов вечера. Я ут­ром смотрю — там ничего нет. Ощущение такое присутствия кого-то в доме. Чувствуешь как-то, вот. Потом однажды печку стала затапливаться. Вот, истопила печку, сидела здесь. В трубе раздал­ся вой. Прямо женский стон. А потом однажды я стала окуривать помещение. Ну, ладана, конечно, у меня нет. Прочитала — что можно багульником. Багульника на болоте насобирала, подсушила, просто на плиту так стала бросать. Ну, он так истлел Я этот пепел не убрала. А утром встаю, одеваюсь, смотрю: вот, этот пепел, горочка такая там, начала так кружиться-кружиться-кружиться и фьюить — туда. В эти вьюшки, вот, эти... потом такой треск раздался здесь, под столом. [нрзб] Не было. Как будто, вот, бросили горсть дро­би... отсюда металлическое. Или, вот, очень много винтовочных вы­стрелов. Ну, разряды какие-то. Я думаю, что всё на испуг меня брали. Правда. А я уже так спокойненько ответила, что... не боюсь. По­том еще однажды — пять часов утра. Мы с двоюродной сестрой, значит, спали. Тут холодно было. Здесь была одна комната закры­та. Мы вон там вместе на кровати лежали. Пять... и я проснулась от стука. А она проснулась и перевернулась. И я ей сказала: «Не спи, слушай, смотри. Слышишь — стук был?» Она говорит: «Да тебе кажется». Потом... я говорю: «Открой глаза». Она открыла, и, вот, одежда качается. Вот, веревочка висит, вот, эта. Она говорит: «Ка­чаются полотенца-то, почему качаются, вот, эти, вот?» А я говорю: «Вот, смотри, смотри. Ты, — говорю, — мне не веришь, вот, смот­ри». А потом занавески там закачались, в комнате. И вот, холод­но, как ветром подуло. И у иас по всему телу пошла... не от стра­ха, нет — я тогда ничего не боялась... как вибрация. Я говорю: «Скрести руки и ноги — закрыть свое биополе». И все. Эта дрожь прошла, вибрация. А мне... а она немножко ясновидением как бы обладает. Уже, [нрзб., возможно, «мозг»] такие люди они, это. она говорит: «Я сейчас вижу, вот, смотри, — говорит, — белое об лако какое-то тут, вот, витает. Как бы дымка какая-то». Ну она [нрзб]: «Пошел вон». Вот. Ну все. Больше ничего не было. <...>

ФИ Это полтергейст тоже, вот, в девяносто третьем, девяносто четвертом или раньше?

С Вот, это все вместе, в одно время было, да. Сначала полтергейз, потом... потом, вот, где-то через год она к нам приехала... как-то события одно за другим шло А потом, вот, я.. мне привезли икону освященную из церкви. Я стала свечи ставить, читать молитвы на ночь, все окна обкрещивать на ночь, двери Потом еще прочитала, что нужно втыкать в косяки острое что-то. В дверь и в окна. Они не будут попадать — боятся острого. Вот, после этого начались стуки, когда я воткнула все. Тогда это, видимо, что-то было. Что-то еще было, сейчас я не припомню. Да, кот однажды забежал. Я обкуривала багульником — тоже прочитала: нужно окуривать багульником. И комнату просто окуривала. А кот, а дверь откры­ла кот забежал и потом, вот, так, вот, смотрит, вот, туда. Не на меня, а мимо меня. И кого-то проводил, вот, так, взглядом У него шерсть поднялась дыбом. Проводил к печке. Что-то в печку улетело.

И А не рассказывали здесь тоже таких историй, что, ну, вот, умер­шие приходят к человеку там?

С Ну, это как бы во сне снится.

И А расскажите что-нибудь.

С Слушайте Вот, у меня мама... [Прощается и уходит соседка]. У меня мама так говорила. Она уже умерла. На той квартире я жила. <...> Она уже умерла. И вот, приходит она, еще на той квар­тире, приходит ко мне ночью. А мы, вот, в покат все, как бы наша семья, все на полу, все лежим. Она приходит и говорит... маленько­го росточка... говорит: «Нина...» Я говорю: «Мама, а ты чего при­шла?» — «А ты, — говорит, — платок купила. Платочек ты... Я пришла...». А видно, ей в гроб не положили платочек, я-то не хо­ронила ее уже, это без меня. «Ты мне, — говорит, — отдай этот платочек». Ну, с бани, беленький. Тогда все дешевое было. Я ут­ром встаю. А белорусы со мной жили. Я говорю: «Лида, ко мне сегодня мама приходила, — я говорю, — просила платок отдать, — я говорю, — Возьми, пожалуйста», я ей отдала. И, вот, уже после того, как мама умерла, сорок лет, я ее никогда не вижу. А если б не отдала, она б приходила ко мне все время.

И А кому вы отдали?

С Вот, этой белоруске, с которой на кухне жили вместе.

И А почему ей отдали?

С Ну, а хоть кому. Хоть любой бабке отдать. Отдать эту вещь надо! Только отдать! Если видишь, то отдай лучше всё, она будет всё время ходить.

И А бывает так, что неправильно похоронят, и, вот... Не расска­зывали люди? И что-то не положено в гроб, или еще что-то... и приходит?

С Да. Вот, она, моя мама, рассказывала. Ее свекровка родила, и с роду[114] умерла. И вот. Ну, как обычно, послеродовый... идет же это всё крови, всё. Она и говорит. Приснилось, г<ово>рит, мне, и... что ж вы наде­лали, говорит. Народ, говорит, ходит, глядят все на меня, а я вся в крови лежу. Так, они хитрые, назавтра, вот, как этот сон увидели, г<ово>рит, пошли и... я же, говорит, просила у вас, положить белье в гроб. И вот, г<ово>рит, при... пошли и выкопали, там, вот, чё-то около креста, и, вот, положили. Не стала ходить. Не стала ходить.

В общем, мама у меня выпить любила. Вот, покупает каждый день по поллитра — она будет пить, пить. А уже было восемьдесят шесть лет. Вот. Ну другой раз начну [ругаться], ну просто... ну сама я... редко когда, так стопочку или... давление всё время двести, да... и, вот... Так она на меня матом, пустит: «О, жмота, вот! Вот, подохну, я тебя приду и задавлю». Это она мне. И что вы думаете, померла она. <В> первый день приходит — вот, так, то<ль>ко боком про­шла, ничего, не поглядела на меня, ничего. Второй раз пришла — вот, так... со мной разговаривала: «Как мне здесь хорошо. Тепло». А она ж мёрзла, у мужа кровь-то не грела: ни в ногах-то, нигде. Всё время было: «Что вы топите, холодина такая в доме, о». А потом еще, еще пришла. Схватила меня, вот, так за место, за это... Я не могла... Я так боюсь покойников. Хоть родная мать, но, ить, я так боюсь! Дочка, вот, с краю спала, а я только к стенке, и одеялом... одеялом даже перевернусь. И вот, она пришла. Чувствую! Уже хозяин спит, храпит, дочка тоже спит. Двенадцать часов — идет... с той комнаты, вот, как она ходила, как наяву. С дубиночкой. Идет. Идет с той комнаты, слышу, идет. Ой! Я одела... одеялом тут зак­рываюсь, сама с под одеяла гляжу, нет, нет никого. Думаю, сейчас придет в комнату. Нет никого. Вот, а потом... и всё. Вот, она меня за горло схватила. Я во сне кричать. Ну, никак мне не крикнуть, ничего. Потом проснулась я, Ленке рассказываю, дочке. Она гово­рит, это она ходит, мол, к тебе, что ты ее... за водку-то ругала ее.

Ну, ладно. А потом еще, после этого, вот, еще раз пришла. Схвати­ла меня за ноги и тянет с кровати. Я опять ору, кричу, ну... как-то не крикнуть. Она как, бывало, видит какой сон, а-а-а-а-а, ночью. Но мне не крикнуть было. А как, вот, сорок дней сполнилось, всё, и ходить не стала.

И А не было так, что... Вот, не говорили... в лесу, что есть ка­кие-то места, где чудится?

С Ну... как бы вам... Вот, я когда молодая была, еще не замужем, там у нас на станции был, этот... безалкогольный завод стоял, лимонад. И я часто пешком ходила. Вот, мне это чудилось. И я, вот, вижу, я ж еще молодая, вижу., около кладбища идем, и стоит человек в бе­лом. И вот, как будто на лошади, вот, так, вот, скачет. Я туда, сюда, никого нигде не видно. А вот, в белом человек сидит., стоит. Чу­дилось. Потому что у кладбища прямо это, вот... дорога.

И Это здесь, здесь кладбище было?

С А... старое кладбище, в Ландохе, вот. Там кладбище большое, и, вот, через него... Это сама видела, что человек в белом стоит. Вот, прямо во всем белом. Очень страшно.

И А что про это говорили, вот, там... местные? Что это значит?

С А это., ну как бы... финны, которые по-русски... «Чего, вот, мне, — я говорю, — это так сни... виделось?» — «А это, — говорит, — в двенадцать часов ночи выходют покойники». Как бы мне так объяс­нили. Правда это или нет. Выходят в двенадцать часов, после две­надцати.

И А почему... вы у финнов именно спрашивали об этом?

С Ну, и по-русски финны, вот... вот, у Вены Фоминич... ну, она тоже такая бабка веселая, работящая. Она и матерится, и всё. У ней тут сын умер. Вот, один остался, муж умер. Семья хорошая. Финны очень хорошие. Я ее уважала. Ну. Она... ну, я не буду с выраже­нием говорить, она ска<жет>: «Ты, Лида... Брось ты, — говорит, — не... не чуди. Ничего тут нет». Я говорю: «Я же не слепая, — я говорю, — я же видела, я думала, он за мной гонится». — «Это, — говорит, — просто тебе приви[делось]». Но я ж еще молодая была! Страшно идти одной около кладбища. Вот, я бы и сейчас бы но­чью не пошла. Очень страшно.

И1 А в какое время на кладбище ходят?

С На кладбище ходят, вот, например, допустим... вот, ходят особенно, вот, перед Паской ходят на кладбище, да? Потом родительские... Родительский день бывает.

И2 Когда?

С Это родительский день бывает перед Троицей.

И1 А перед — это когда?

С Ну Троица, вот, допустим, пятнадцатого июня, да?

И1 А перед?

С А перед Троицей, это, допустим... завтра уже суббота. Вот, завтра уже это... уже считается родительский день, завтра надо идти, обя­зательно. А в Троицу — в воскресенье — батюшка говорит, мож­но не ходить, они должны отдыхать. А вот, в субботу — родитель­ский день. Это должны их поминать, а в воскресенье, говорит, пусть они отдыхают, не ходят.

И1 А Вы раньше ходили в воскресенье?

С Раньше ходили в воскресенье. Это, вот, когда, это, стало... вот, эти, вот, церкви обратно. И потом уже стали мы ходить по субботам. А так все ходили в воскресенье. Стали уже... а теперь по суббо­там ходим.

И1 А все ходили раньше по воскресеньям?

С Да какой-то обычай такой был: Троица, Троица, все в Троицу и ходили. Там, допустим, могилку убирать — дак, перед Троицей хо­дили, там, допустим, вот. Я, например, вчера[115] ходила убирала. Ну, и сегодня, там, еще съездила, тоже, там, которое недоделано было, я до­делала. Ну, а раньше тоже также. Убирали, тоже раньше ездили, а потом уже... в воскресенье, уже на Троицу, ходили на могилку.

И А кто пьющий, тому кладут, да, бутылку с собой <в гроб>?

С Нет. Я сейчас скажу. Кто пьющий — тоже ставили, потому что батюшки туда ездят, в церкве служат и говорят, и приказывают... значит, так. То раньше ставили. Вот, как похоронят, и наливают прямо в стаканчик, и там ставят около... около креста ставят. Еще на землю так выплеснут, сами попьют и на землю, вот. Теперь предупрежаются: не наливай! Налей ты туда лимонаду, чайку налей и надоть могилу обливать этим. Ну, теперь только взялися...

И Это батюшка так говорит?

С Батюшка кни... и книжки такие. У меня, вон, книжек сколько. Я там читала-перечитала божьих книг. У меня все тети-то церков­ные. Они до самой гробовой доски, до старости в церковь свечи зажигали, молились там, убирали все такое, все такое. У нас вся по­рода, вся природа у нас...

И <Имя Отчество>, а поминают когда?

С Поминают, значит... Вот, сегодня похоронят-помянут, помянут. Завтра утром съезд... съездят на кладбище уторком, там они помянут. Придут домой, еще, еще горячим помянут. Это — на другой день. Потом девять дней — поминают, двадцать дней, сорок дней и год. И тогда все. Тогда только что, вот, мы подаем, в магазин приду... я куплю там чего... там старушки стоят, там дети... обычно делим — конфеточки, булочки, там. Там, пирожка, так какой-то раздам, так там вроде год прошел, но все равно же надоть помянуть. Вот, так, [нрзб.] по возможности, у кого как возможность.

И А есть такие дни специальные в году, когда ходят на кладбище? На кладбище... мы часто ходим. Ну, на кладбище как ходим... На... на Рождество зимой ходим, на Рождество к своим. И это... как ее... и осенью ходим. И весной ходим. Ну, на Троицу всегда. Мы там жили, дома, в Троицу ходили — вся наша большая деревня. У нас четыре колхоза раньше было. Теперя... теперь, как батюшки гово­рят, и старши батюшки... [нрзб.] что на Троицу, значит... на Тро­ицу... нет. На Пасху... на Пасху не ве... это... не велят ходить, по­тому что Господь, Господь, они говорят... Они <покойники> ждут Господа Бога, как и мы ждем со креста. Господь воскресает — радость всем. И живым и мертвым. Так что на Пасху не должно ходить. А у нас дома все ходили на Пасху, на Троицу. [Нрзб.] И тут ходили, пока, вот, сейчас стали, вот, у нас тут, в Мельникове, батюшки, вот... После службы... Кончается служба — сколько много рассказывает батюшка после. Вот. И книги пишут, что нельзя на Пасху ходить. Они ждут, все упокойники ждут, вот, этого... радос­ти Иисуса Христа, чтоб с ним побеседовать, повидаться. А люди, как привычные в жизни, так и ходют.

И А вот, вы сказали, что крест в ноги ставят. А для чего, не го­ворят?

С А для чего? Как-то человек... как будто, голова... лежит он, смотрит на крест. Вот, на этот крест смотрит, православный крест. [нрзб.] Но хоть и неправославные люди, всё равно. Здесь и некрещенных много, ведь, людей, некрещенные. И всё равно, вот, так, вот. Такое какое-то, вот, есть. Потому что, как батюшка говорит, что, мол, ну... если право[славный], ну, если он крещенный человек, за него цер­ковь молится, а если некрещенный, молиться семьей можно. Семь­ей молись, пожалуйста, всё. Также и поминай, всё. Ну, а церковь уже, как будто бы, не поминает этого человека. Как-то... некрещенный. А для какой цели? Не могу сказать, почему нельзя. Может быть, что... если, например, ой... в церковь я не сходила, ни помолилась, ни покрестилась, ничего, церковь-то тоже должна жить на что-то. Я так понимаю. Поэтому, может, и призывают к этому, чтоб человек покрещенный был, чтобы он сходил в церковь свечечку поставить, как будто, он туда ходит всё-таки. Ну, приходу церковному. Я так думаю. Не знаю, может быть, это неправда. Про себя. Что... что в моей голове. Вот, поэтому, видимо, может быть, вот, и... Денег чтоб побольше, наверно, собрать надо.

И А яйца крошили на могилках или так клали?

С Нет. Я нет, я лично не крошила. Не крошила потому, что когда мама умерла, она говорила, что у меня <у мамы> руки худые и никаких мне ни семечек, ни крупы не сыпать, а то вдруг на том свете ска­жут, давай, собирай э-э-э... всё, что у тебя тут есть. А потому у меня руки не гнутся, и... Я... как мама умерла, царство Небесное, так всё: я на кладбище там ничего. Если, так, на стол оставим чего-нибудь, но без крупы, без ничего, вот, так. Чтобы придешь, оставишь, и всё. А там люди ходят, собирают, сейчас же много, кто не работает.

И Не говорили, что, вот, чуваши хоронят как-то по-другому?

С А раньше они хороняли. Это, это-то да. Они, значит, сидя хороняют человека, по-своему. У нас, вот, тут дом стоял... Эти... своего она мужа хоронила сидя. Так удивилися. Ну, вот, коммунист. Вот. Она хоте­ла... А там у них... могилу выроешь, у их там еще... туда опять дела­ют, там вот, туда его посадить. Вот, сидя. Вот.-А его не дали наши хоронять — нельзя так хоронять. Вы бы сидя, говорит... Как вы сидя, вот, эдак вы хороняете? Вот, посадят его туда, сделают, чтоб он не па[да]л или чего. Так его и зарывали. А у нас его не дали. А он при советской... тоже советская власть была тогда. Не дали хоро­нять так. А вот, похороним так. Как он положен, как положено, вот, так И похоронили. [Нрзб., возможно, «по-русски».]

И А где чувашей хоронили? <...>

С Там же. У нас, у русских. Он же наш же человек в аккурат. Вот, советской-то...

С А татары хоронили раньше сидя.

И1 Татары или чуваши?

С Татары. А чуваши я не знаю, как. А татары, я видела, они... У них гроба не было, они просто выкопают, так, выкопают, чтобы его по­садить сидя. И они покупали метров пятнадцать материала белого, и они его так, вот, белым материалом заворачивают, заворачивают. И садили как... как... вот, в печку-то садят, вот, такую, вот, сделают и хоронят. А теперь они хоронят, как мы, как русские, одинаково, не стали так. Они уже с нами прижилися, с русскими, и стали хо­ронить уже, как мы. Тоже так же и в гроб положат, все это одежу оденут, все как положено. Мужчину, значит, в костюме, девушку, там, женщину хоронят, там, в платье. Все это одевают, и на голову одевают, и все. А раньше они так хоронили. А чуваши, не знаю... не сталкивалась с чувашами, не знаю.

И1 А татары тоже сюда хоронить возили?

С Да, сюда, больше-то они... Например, в Ладоге живут, отсюда пят­надцать километров от кладбища — они на наше кладбище <везут>. А которые в «Труде»[116] живут... В «Труде», там, в основном... там чувашей много было, у них там свое кладбище, они сюда не, они сюда не возят. Они там хоронят. Но тоже по-русски стали хоронить.

И1 А раньше как?

С А раньше они как-то... у них своя обычай было. Какой, я не знаю, какой у них был. Я не сталкивалась с ними. А вот, с татарами я столкнулась. Вот, у меня соседка за стенкой. Вот, двадцать шесть лет мы с ней прожили, вот, она рассказывала. Но она, когда у ней муж умер, она похоронила его по-русски. Она говорит: «Света, вот, я не буду, — говорит, — по обычаю своему хоронить, я похороню как положено».

И2 А почему?

С А не знаю. Она не захотела, не захотела так, мужа так, вот, посадить куда-то, да. Чтобы все положить в гроб и чтобы все одеть. Я, вот, в этом году, сейчас, вот, ездила, и я посмотрела. И так же все: и оградка сделана, и все-все, фотография.

И1 А раныие-то, вот, когда татары хоронили, вот, так — сидя, их могилки тоже видно было?

С Но они же... я не знаю, как у них могилки. Да нет, они же закапы­вают, дак не видать же там, просто ставят там крестик или чего там, дак не видно же. Ну вот, там ничего не видать было. <...>

И2 А татар, Вы говорите, хоронили не похоже, а поминали они так же, как и?..

С Ой, у них свое обычае, я не знаю, как они поминали, ну сейчас я... В прошлом году тут, это... Она тоже... умерла эта чувашечка. Она зна­комая такая хорошая, она носки, вот, вязала. Вот, у ней была, на по­минках. Они тоже так же хоронили по-русски. И поминки делали так же самое. Уже привыкли к нашему, нашему этому русскому обычаю.

И1 Может быть, <все> по-разному хоронили?

С Я, когда... У татар, знаю, слыхала, что сидя хоронят, гроб не дела­ют — татары. А у чувашей — не слыхала, не знаю.

N[117]У чувашей гроб.

С Гроб делают? Я не слыхала, а у татар, знаю, что сидя. Заворачивают в материал, в простынь, и садят, садят сидя в могилу.

И1 И у вас на кладбище так хоронили?

С Я не была, но рассказывают, что, вот, так татар хоронят. Я не была на таких похоронах, я только на русских ходила.

И2 А никто, там, не пытался возмущаться, почему так?

С Так, вот, мы сами возмущаемся, что почему так? Никто не объясня­ет. Такой обычай у нас, такой закон, такой обычай. <...>

И1 А веры все были одинаковой?

С Нет, веры разной. У нас христианская вера, у русских. А у них эти как их... У карелов, да у финнов ведь пятидесятница. Пятидесятники они называются.

И1 А не скажите еще, а где у вас здесь кладбище было?

С1 Там же, где сейчас.

И1 Где?

С1 За Куркиёком. Пять километров от Куркиёк. Сначала... сначала будут чуваши, татары, вот, будут — кладбище их. А потом наше кладбище с часовней сделано.

И1 Да вы что. А чуваши с татарами отдельно похоронены?

С1 У нас отдельное кладбище.

И1 Для чувашей и татар?

С1 У них отдельно.

И1 Одно кладбище для них?

С1 Нет. Одно, одно. У нас... тоже кладбище наше.

И1 И так с самого начала было?

С1 Да.

И1 А почему так стали хоронить, отдельно?

С1 А у них отдельно, вот. Татары знаете, как хороняли? Вот. Я сам удивился. Поехали раз в Лисинвару[118] за... [Нрзб] Ну что такое?

На лошади везут, вот, вот, и стулик такой маленькой. Я поинтере­совался. Я говорю: «А чего это?» — «А у нас так хороняют». Вот. Ямка, вот, такая, вот. Стулик ставят, покойника ставят на стулик, вот. Простынью... простынью закрывают и закапывают. Татары так хороняют.

С2 Так хоронят.

С1 Ага.

И1 А чуваши?

С1 И чуваши так же.

И1Так же?

C1 Да. Есть подрывают, вот. Подрывают... так... подрывают. Так отко­пают, подрывают так, и |нрзб] туда покойника ложат. Без гробу.

И1Без чего?

С1 Без... ну, гроб не делают. Так закапывают.

И2 Это чуваши так или кто?

С1 Татары, хоть чуваши. Так хороняли.

И2 А, ибо сидя, либо подкапывают?

CI Да, вот. Лёжа.

И1 в какие дни ходили?

C В Родительский день. Вот, завтра[119] — Родительский день — обязательно надо идти. Вот, в Троицу можно не ходить. В Родительский день обязательно надо ходить.

И1 Всегда так было?

C И раньше так было, и теперь придерживаются. Родительский день, там, вот, эти, вот, праздники, <в> которые тоже можно на кладбище идти. Но у нас, видишь, в Вологодской, у нас водку не брали на клад­бище, а здесь... а здесь, вот, Троица — и с водкой, и чуть ли песни не поют, напьются. А у нас не ходили с водкой и в Троицу не хо­дили, ходили в Родительский день, вот, — завтра. А тут, как при­дешь в Троицу, салфетки, вот, такие раскинуты, там, вино, закуски всякие, и сидят, пьют.

И1А Вы что с собой носите на кладбище?

C Ну, вот, я сегодня поехала... чего, вот, соседи, вот, тут живут, у них машина своя... дак, поедем, убирать помогли, дак. Ну, беру я... я ведь не беру... он не ел яйца. В войну десять месяцев он в госпитале — шесть месяцев он лежал в Ленинграде — и, вот, кормили... вот, блокада — самая-то трудное время было. Какой-то... порошком яичным все, в пятницу кормили, и он яйца не стал есть. И сказал: «Зинка, умру, яиц не носи на кладбище». Дак, конфет, крупы... крупы посыпала, конфет положила. Там, если я пирог, когда пеку, пирог кладу. Или оладьи, то оладьи надо.

И1 Оладьи надо?

С Надо, идешь когда на кладбище, обязательно надо оладьи.

И1 И в Вологодской так было?

С Так было в Вологодской, или блины такие, вот, или оладьи.

И1 А здесь все так делают?

С А здесь... Здесь по-разному, всякие, здесь и чуваши, и татары, кто чего.

И1 А они как?

С А они... большинство они пьют, я скажу прямо, что большинство они на кладбище — пьянка у них хорошая.

И1 А еду они приносят такую же?

С Такую же приносят еду. Топерь у всех одинаковая еда.

И1 А раньше, раньше?

С Ой, я не знаю, как вам и сказать. Раньше я некогда было гораздо ходить, да и никого не было, только сестра умерла А две сестры у меня здесь, потом дед умер, племянник умер в сорок три года.

И1 То есть чуваши и татары так же поминают? Или у них как-то по-другому?

С Так же, так же, но, вот, они по-своему поют там, эти молитвы поют по-своему.

И1 На своем языке?

С На своих языках. Мы-то, вот, русские, мы по-своему говорим, а они на кладбище, если татарин — по-татарски говорят, а если чуваш, они — по-чувашски. Ну а белорусы и украинцы — эти... схо­дятся язык, и хорошо, похоже.

И2 А они блины тоже приносили?

С Приносили так же, и блины приносили. И они большинство — блины. Мы... у нас — пироги носили мы, а они большинство — блины.

И1 А они на своем языке молитвы пели, читали или просто разго­варивали?

С Разговаривали и поминали: «Помяни Господи в Царствие Небес­ном» — там, по-чувашски или по-русски говорят. А молитвы так же пели, это, они по-нашему, на наш язык.

И1 А хоронили они так же как и русские?

С Так же, так же хороняли. А татары первое время... Мы приехали когда в сорок втором году, мы жили на второй ферме. Там у нас конюх был татарин. Дак, вы знаете, как его хороняли... По стари­не: выкопали могилу и подкопали туда, и завернули его в эту мар­лю — двадцать пять метров, — посадили и дали палку в руки. Вот, он сидит, и, вот, так палка в руках. Мы ужаснухнулись. Ведь нас пригласили на похороны-то, я думала с ума сойду. Посадили, вот, так. А потом уже стали хоронять, как мы. А сразу хороняли сидя их. Могилу выкопают и подкапывают со стороны, сбоку, и садили. Да, вот, так.

И Только на Троицу <ходите на кладбище> или еще на какой праздник?

С Мы на Родительскую завтра[120] пойдем. На Троицу русские ходят, а мы, чуваши, ходим этот, по субботам всё время.

И А только в эту субботу., или еще в какую-нибудь?

С Только в эту субботу. На родине там рядом, недалеко, дак, ходят тоже в родительские дни.

И А какие родительские дни?

С Вот, в октябре тоже бывает. По субботам бывает родительские...

И А еще... А что с собой носите <на кладбище, поминать>?

С А у нас... носили раньше и водку, и блинчики — что есть... этот, колбасы, яйца, всё-все, что едим дома, всё носим. А теперь батюшка говорит, нельзя там поминать, надо за столом поминать. Там нельзя поминать. Мы всё равно по-своему уж. Там оставляем, в стопки наливаем водки, там этот., есть тарелки, туда и наложим. Всё рав­но это птички только перетаскают.

И А блинчики — это специально, вот, надо спечь, чтоб на кладби­ще?

С Да-да, специально.

И Да? Это на родине у вас так делали?

С Ну, на родине.

И Блинчики?

С Блинчики, да.

И А что еще, вот, специально нужно на кладбище сделать?

С Ну, что есть дома, что мы едим, всё надо.

И А зачем это, вот, наливают стопку там, оставляют?

С Не знаю, бесполезно... это, наверно, старые придумали так.

И Так, а русские как-то по-другому поминают что ли?

С Не знаю я русских, как они поминают. У нас там большинство русские, татары были на родине, и... мордвины были, и чуваши. Разные национальности. И все знали по-чувашски. Мы тогда и по-русски не говорили.

И На родине?

С Угу, на родине, там. А теперь молодежь, так уж все знают по-рус­ски.

И1 А что с собой на кладбище возите <поминать>?

С Чего мы возим. Конфеты. Печенье берем, да водку им наливаем [Смеется | Стопки, там, стоят, вот, у нас. Не знаю, у всех такое надо или нет. У нас, у чувашей, такая мода. Ну, вот, там, стаканы, стопочка стоит, стакан для воды, тарелочки стоят. Стопку водки налива­ем. Это, в стакан воды.

И1 А яйца?

С Яйца ложим, блины, оладьи печем, дак. Яйца ложим.

И1 А яйца целиком?

С Не, пополам.

И1 Почему пополам?

С Когда и целиком, когда и пополам. Если два человека, дак, пополам делим. У нас мама с папой рядом лежат, дак, они...

И1 В одной могиле?

С Нет. Просто рядом. А это., а могила одна сделана сейчас, памятник на двоих.

И1 А вы говорите, что, вот, у чувашей так положено. Дак, а вам говорили, что, вот, как бы?..

С Ну, дак, делали наши родители, дак.

И1 А другие по-другому что ли или как?

С А у русских, говорят, не ложат что ли ничего. Ни еды, ни водки (не| наливают, говорят. Не знаю.

И2 Не скажите, это, вот, вы говорите, тарелочки, стакан для воды — это как, весь год стоит там, или вы?..

С Все время стоит.

И2 Всегда, да? [Нрзб]

С Угу, всегда, да.

И2 А блины, оладьи?..

С Эти они... положим, дак, там ходят, наверно, собаки съедят, которые и люди, наверно, выпьют водку, да закусят.

А какие-то, когда приехали, надписи на финском видели? На домах, на улицах?

Нет, ни на домах, ни на... Ну, что-то на домах было по-фински на­писано. Даже номера тут и всё по-ихнему. Ну, это не интересова­лись, [нрзб.] возможно, <различимо>] было. Ну, а, например, на кладбищах у них свои памятники были. И надписи там были свои.

А это на каком кладбище?

На кладбище... вот, здесь было, в Лахденпохья было кладбище. Большое. Вот, там, значит, стояли памятники. В Сортавалах, вот на­пример. Там кладбище было большое. Там... ну, у них культура луч­ше была как у нас Что и говорить! У финнов. Я так скажу.

А почему?

Потому что они лучше делали нас. Вот, у них… у нас, например, человека похоронят, сделают крестик деревянный И всё. Крестик простоял несколько времени, согнулся, упал и всё. А у финнов, если побогаче, так мраморные такие памятники. Написано, там, вот, то-то, кто-то когда-то умер-то. Вот, так было.

А вы хоронили своих, кортельских»[121], на каком кладбище?

Ну, на каком... на каком и финнов хоронили.

Вот здесь, около Лахденпохья?

Да. На лахденпохском кладбище, вот, сколько похоронено наших было.

А не пытались тоже памятники такие делать, как финские?

Нет. У нас не было этого. Ну, человеку надо тут что-то такое... не в силах ему сделать такой памятник. Надо какая-то организация, и... чтобы делали эти памятники.

А как вы в самом начале, когда вы здесь жили, и еще не было, вот... родители похоронены здесь... А там, откуда вы приехали?..

А все равно ходили иа кладбище. Все равно ходили.

На финское?

Да, даже на финскую ходили...

На финские мы... я...

Помню, я еще была маленькая, и мама меня, это... водила, и ходили на могилочку, и...

С2 Ну, мы ходили на финские только...

С1 Поминали все равно.

С2 ...Не в смысле, что...

С1 ...Хотя и наших никого не было.

С2 Не, <Имя>, чаще всего не вспоминать ходили, а... от любопытства.. то, что финские...

С1 Но все равно. Я-то помню... и по могилочкам ходили, и цветочки там, это, дожили, и поминали, кушали там пирожки, и все на могилочку ложили...

С О! Там же финское кладбище. Дак... вот, зачем финские памятники-то наши выкорчевали всё, да? Зачем? У них же сделано навечно. А у наших-то памятники то сделают!

И А куда эти памятники?

С Которые, дак, так и валяются — на это... брошены. А которые, дак, наверно, увозили. Это, вот, кто раньше приехал, в сорок пятом, дак, говорят, у финской-то церкви, там, наверно, эти... самые-то большие начальники похоронены были у церквы. Дак, памятники-то боль­ше. уж были хороши, дак, все в Ленинград увозили. И там один памятник — как заходишь, дак, в левую сторону стоит — дак, ви­дать, большущий. И часы были ввинчены. Дак, ведь и вынуты часы те. А сам памятник стоит. И теперь склёпы финские. Где склепы у них, видать, семейные, дак, наши уже тут нахоронены. У них бога­тые кладбища.

И А вот, когда ходили на кладбище, дак, не было такого, чтобы вот, например, и на финскую могилу, там, посыпать крупы и конфет?

С Не, не было

И И не ухаживали за финскими?

С Не, не ухаживали. Сейчас-то... ухаживают, видать. Сейчас, вот, финны-то ездят, дак, находят чего-то. У церкви-то тут... дак, говорили, там что-то крест поставлен какой-то, огорожено. Дак, говорили, что на... кто-то похоронен был, дак, наши туалет сделали на это, так они, вот, всё сломали, да расчистили, да... вот, так памятников еще валя­ется много. Не... а сколько костья выкинули, черепов! Зачем?

И Разрывали могилы что ли?

С Копают, нашего-то хоронить-то. А там... они всё выбросают. У меня, вот, Петровича хоронили, дак, там гроб, на гроб пришлось поставить Никакого звания не было, что тут хоронено. Финн хоронил в той стороне — на высоте — и в этой стороне. А это низина. Нехоронено было. И как? Наверно, как-нибудь негодный элемент был по хоронен тут.

И А скажите, пожалуйста, а, вот, не находили тут какие-нибудь могилы старинные?

С1 Нет.

И Не говорили ничего такого?

С1 Ну, кладбище было туда далеко, вот, в Мельникове, так оно и было. Так и сейчас. Сейчас и наши хоронят. Ну, там были... тоже могил­ки были эти... финские. Было захоронено. Как они захоронили, так и наши не трогали. Как есть, так оно и стояло. Мы теперь уже тоже на этом кладбище тоже хороним. Вот, я похоронила отца и мать и... от... этих... бабушку тоже. [Нрзб] Ну, мать, так... мать тоже похоронили. Нет, жили хорошо и сейчас неплохо живем. Неплохо сейчас тоже живем. Все свое. Никто не отбирает. Раз живем в этом доме — никто не отбирает. Говорят — живите, как... до смерти. Вот, муж умер — похоронила. Вот, теперь моя смерть — семьдесят пять лет. Вот, все. Вот, так милая. Так что жили хоро­шо и не... не ругалися, не дралися, не били никого, не… ничего по смерти. Умру — похороним на сво... на финском кладбище. Так и зовем — финское кладбище. Вот, в Мельниково — финское кладбище.

И А скажите, пожалуйста, на финском кладбище. Оно все-таки чужое? И вот, так, вот, хоронят, и русские тоже хоронят?

С1 Хоронят, хоронят...

С2 Ну где хоронят, теперь же новое кладбище, где наши-то похороне­ны А на. финское-то тут, где это... там же не хоронят уже.

С1 Там не хоронят...

С2 Двадцать... сорок лет уже не хоронят.

С1 Не хоронят, да, теперь...

С2 Муж у меня умер в пятьдесят седьмом году, и была третья могила на новом кладбище. Это — новое кладбище. На Студеную дорога, и там на левую сторону... и не знали даже, куда головой положить. Снегу было, вот, так.

И А еще, вот, расскажите, у вас в Кортеле где кладбище было? Где хоронили своих?

С1 Хоронили... Хрущево называлось по-нашему. А там, по этому... Микли по-фински называлось — Микли. Кладбище было там. И с Микли, и с Минолы, и с Кортелы возили тут. Наши родители там похоронены.

С2 Там... [нрзб.] и родители там, и сестра.

И А там финское было кладбище?

С2 Там, по-моему, до нас было...

С1 Там до нас было финское, потому что, вот, твой отец копал, дак, выкапывал, значит, черепа. Не финское кладбище, а солдаты наши захоронены были, мне думается.

И А вы-то на финские могилки крупку крошили?

С Крошим. Крошим.

И И тогда крошили?

С И... вот, заходили. Вот, когда наши стали хоронять... Это же наши мо[гилы|, это наших хор[онили|. Вот, я вам скажу. Вот, мы когда. Мы, вот, когда финская война была, вот, воевали. Там много похоронено. Прямо, вот, как грядами. Так, вот, грядами. И вот, крестики, вот, так. Вот, поставят так, вот, на могилу. Вот Там, вот, поставят И там уже, скажем.. скажем, вот, двести — там на крестике напи­сано. На деревянном. Такие, вот, ну, в общем. [нрзб | и тут поставят. Там, скажем, двести. Там, скажем, там... на другом, там, триста. Вот, так по ряду. Там всё, вот, это написано.

И Это финские такие?

С Это были... погребены раньше финны. Вот, когда война-то финская шла, там много.

И Это финские такие кресты, вот... как андреевский флаг?

С Да, да, да. Да, вот, этот крест уже... а это уже в финскую уже наде­лано. Потом, когда... наши взяли это всё место, тогда этих уже все, сровняли. Наши всё повыкидывали. Всё. А очень... вот, эти кресты, вот, эти, вот. железные кресты, эти железные кресты — эти много вывезли. Так, вот, могилы. Как они там выкапывали? И вот, на ма­шину грузили, увозили. Сейчас, вот, эти, вот... такие, вот, есть памят­ники. Тоже есть, ага. Они приезжают. Они приходят, там, вот, повычистят, крупки или конфетки по[ложат|. Цветочки положат.

И А вы ходили на финское кладбище, когда еще своих могил там не было?

С Нет.

И Не ходили?

С Нет. Нет, нет, нет. Нас туда еще пока не пускали.

И А уже на вашей памяти стали там хоронить своих?

С А вот, сейчас наших всех там хоронят. Это будет, вот. Первое кладби­ще. Тута были... как называется... не наши всё это, нерусские похо­ронены. Вот, первое как [идешь]... Вот, подымаешься в горку, тут часовенка стоит сразу на левой стороне. Это тут не наши. Тамо — эти... немецкие, немцы тамо похоронены. У самой речки.

И Какие немцы?

С Немцы. Вот, воевали... финны. Вот. Вот, они все там похоронены.

И А на Втором кто?

С А на Второ[м] — это наше кладбище. Там только русских хоронят.

И Так, а на этом Первом что? Сейчас никто не хоронит?

С Там несколько могил есть наших. Сюда ближе к полю. А там, в лес туда, там... там всё финское. Там... похоронены эти, когда вое­вали, дак... Ну, мы их немцев называем, дак... этих финн.

И Так, а, вот, на вашем кладбище, на Втором, там финских могил нет?

С Вот, я вам рассказала давеча. Есть.

И И на том есть, и на том есть?

С Да. А там я, вот... мы-то на Первое не ходим. Мы даже не, [нрзб | нам там делать нечего.

И А Вы на финские могилки не ходили?

С Нет-нет, я ни разу не была на Первом кладбище, на финском Хоть его и называют финским кладбищем.

И Дак, ведь, и на втором же есть финские могилки?

С Есть, а почему-то не называют так. А это все называют «первое» кладбище, а это — «финское», это — «финское».

И И Вы туда не ходили?

С Не, ни разу не была, как-то так . Шли мы пешком однажды... Тоже ждали-ждали, транспорта не было. И так немножко я зашла, там, посмотрела. Ну, там, могилки стали уже проваливаться, так ведь давно уже, это самое... Там, ну, некоторые наши русские похоронены, есть могилочки. Ну, не очень много наших.

И А на Втором Вы никогда на финские могилки не клали, там, крупку?

С На финские я никогда чего-то... У нас, например, где, вот, это, свек­ровь похоронена и тесть похоронен... ну, этот самый, его, это, дедо­ва родители... Дак, рядом эта финская такая большая могилка-то: Все тоже обложено, написано по-фински. Ну, вот, мы в другой раз тоже идем, тоже посыпем, тоже положим там чё-то. Конфетку и бросишь, скажешь: земля пухом, да и пошла. Земля вам пухом.

И Понятно. А кладбище какое, где хоронили?

С Там пять километров, отъедешь. Дак, финское кладбище будет сразу, на финском кладбище хороняли, а потом немножко попройдешь, там кладбище наше, там часовня выстроена теперь уже, вот, теперь будут отпевать в часовне, если кто помрет, то будут в часовню при­возить, и батюшка с этого, с Лахденпох, будет приезжать и отпе­вать. А так привозят на дом батюшка.

И А на Втором кладбище, там нету финских могил?

С Есть.

И А почему не называют его финским?

С А вы знаете, там много, очень много таких памятников — по-фин­ски написано. Такие, знаешь, камни лежат, памятники. Но по-фин­ски написано имя и отчество, когда помер, цифры такие же, как у нас, а фамилия-то нерусская.

И А почему Первое называют финским, а Второе?..

С А там... это кладбище хороняли тех, кто утопится, кто задавится, потом стали... там финских много могил. А то кладбище было не открыто еще. Стали тут хоронять, очень много наших тут нахоронено, как мост переедешь сразу же. А подальше, там уж русское кладбище, но финн там много, много памятников.

И А откуда Вы узнали, что там, вот?

С Ну, вот, тут финны, которые были как сразу-то, не все же уехали были, дак, они и рассказали, вот, это кладбище такое-то, такое-то, вот Там очень много финских памятников. Вот, такие, вот, камни ле жат, и на них написано, что, вот, такой-то помер

И А еще, вот, расскажите, а где у Вас здесь кладбище?

С Кладбище отсюдова пять километров, как в Лахденпохья ехать, вот, там, вот... где я говорила, «Красное знамя* есть, этот самый... колхоз-то раньше был. А теперь там остался не колхоз, а уже... Те­перь к совхозу все перешло, вот. Там будет речка — такая темная вода — мост будет. Вот за этим мостом, там есть Первое кладбище. Но на Первом кладбище... на нем мало хоронят, мало. Все больше хоронят на Втором кладбище. Там есть Второе кладбище — на­лево. Вот, на этом кладбище и хоронят. Вот, сегодня[122] на кладби­ще ездила, и вчера на кладбище была. Вчера убирала, а сегодня тут одного хоронили молодого парня, с этого... с Выборга приехал.

И Тоже на Втором?

С Тоже, да.

И А почему на Первом не хоронят?

С А раньше на Первом, знаете, девчата, там... это самое... Хоронили таких, вот, которые, допустим... утонет или повесится — вот, та ких, вот, хоронили. Это было у финнов так: два кладбища. Фин­ны, вот, на Первом хоронили, вот, таких, вот, которые или утонут, или, там, повесятся, или там чего. А теперь у нас больше все хо­ронят на Втором. А на Первом почему-то мало хоронят. Не знаю, почему.

И Но хоронили когда-то?

С Но там есть наши., могилки русские есть. Хоронили это где-то, вот, в такие года семидесятые, восьмидесятые. А теперь все боль­ше хоронят на том, Втором. Там уже... Сегодня я ездила, дак, там уже шестой ряд уже. Там уже столько нахоронено. Там уже опять надо лес рубить и опять там дорогу делать уже.

И Дак, а как же Вы узнали-то, что хоронили там финны утоп­ленников?

С Ну это было... Когда мы приехали, и сразу же нам сказали, что это Первое кладбище — это финны хоронили, вот, этих, вот, да.

И А они откуда узнали?

С Ну, видимо, сказали, наверное. Там же у них есть... и памятнички финские есть на этом на кладбище: и на Первом, и на Втором есть эти финские такие. Прямо этим мрамором так выложено, по-фин­ски написано. Ну вот, ну, видимо, финнов-то. приезжают прове­дать этих, своих-то, вот, как... когда сейчас гостиница открылась у нас И они стали сюда приезжать к нам в гости. И вот, они при­езжали и все нам рассказывали, что, вот, у них здесь-то похоро­нено, у них, вот, здесь-то похоронено. Ну, например, это. . у неко­торых у нас благоустроенные квартиры есть. У них летом... есть же по три комнаты, дак, они брали на квартиру их, брали финнов, общаются.

И Это нехорошо было хоронить-то на таком кладбище?

С На Первом-то?

И Да.

С Ну, сейчас уже хоронят, уже теперь уже все хоронили.

И А раньше считалось?..

С А раньше, да. Раньше, да, считали, что утонул, значит, его надо, вот, здесь хоронить. Уже не здеся. Или, там, повесился, а теперь все вместе хоронят.

И А свои точно так же вот если?..

С И местные точно так же делали, да. И местные так же делали, по­рядок какой-то был.

И А почему?

С А не знаю. А сейчас уже не подчиняются ничему. Хоть повесился, хоть, там, утонул, всех уже хоронят уже вместе.

И1 А вот, у вас кладбище было там же и финское, а почему стали хоронить рядом, вот, с финскими могилами, не сделали отдельное кладбище, свое?

С А я не знаю. И говорить не буду.

И1 А никто не был против этого? <...> Ну, что хоронят рядом с финнами прямо?

С Нет, нет, нет. Никто не был. Никто не был. Прямо в финском клад­бище и хоронили. Финны сюда поближе, а мы стали дальше. И сейчас, так, финские могилы есть, заметны, потому что памятни­ки поставлены были, а к ним же [нрзб . возможно, «никто не сядет».] <...>

И2 Скажите, а, вот, когда ходили к своим на могилки, не заходили на финские могилки?

С Для интересу, поглядеть зайдешь другой раз, дак. Я одни раз ходи­ла — у меня еще дед жив был — родителей проведывать. Гляжу, там кто-то... незнакомые люди. Думаю, пойду-ка подойду к ннм. Подошла, финны приехали, ставили., а там был переводчик с ropoду наш. А я говорю: «Чего они приехали?» Она мне и говорит, что «Видишь, снимают старый памятник, а ставят новый». Правильно, они тот сняли, поставили новый. Переводчик мне объяснила, что... Наша была переводчик, с городу взята у ннх. Дак, она мне сказала. А я вижу, что незнакомые. Я чувствую, что это не наши люди. [Смеется] Я подошла, говорю: «Чего они тут делают?» Она говорит: «Тут нхний похоронен, дак, вот, сняли, — говорит, — и сделают...». Пра­вильно, поставили другой памятник. <-...>

И2 Так вот, когда идете к своим на могилы, финнам не сыпали крупы?

С Не заходим! Нет, нет.

И2 Такого никогда не было?

С Нет, нет. Нет.

И2 Никто так не делал?

С Нет, нет. К финнам не заходим. Это своих, там, пойдем к своим, да, там, знакомые, дак, правда: на могилы на ихние крупы посыплешь и конфет, и печенья положишь. А к финнам — нет, нет. Это пер­вое время, дак, правда, ходили для интересу могилы посмотреть. А тепереча не заходят уже никто, уже теперь давно привыкшие, дак.

И2 Так, а что было интересного на этих могилах? Что необыч­ного?

С Написано-то?

И2 Ну, вообще. Что, вот, удивляло в этих могилах финских?

С Ну, у них памятники. А мы же раньше памятников не ставили на могилы, правда? У нас и не было этого. Чтобы памятники. Не так давно стали ставить [памятники]. А у них же все могилы с памят­ником. Да такие красивые. Дак, нам интересно. Поглядим. У них же ни одной могилы без памятника не было. А мы же не ставили рань­ше. Откуда хоть. Привычки не было, чтобы ставить памятник. Вот.

С Было тут финское еще кладбище. Там финские плиты есть. И сейчас еще много финны приезжают, эти плиты находят. Оно было сначала в одном месте, а потом перешли в другое место. Так, вот, старого кладбище, где раньше финское кладбище было, там мало хоронили. Когда, вот, видимо, после войны сразу тут, вот, умирали... Вот, там военный один похоронен со звездой, там памятник стоял. А потом стали, вот, на это, на другое — на кладбище на большое. Вот, теперь там громадное кладбище, громадное. Там финские плиты есть, много плит. Вот, финны приезжали и находили эти плиты свои.

ФИ То есть перенесли финские плиты на новое кладбище?

С Нет Там старое — так они и есть. А эти находили, вот, которые... они заросли все травой да бурьяном. Дак, расчищали, вот.

И А когда ходили к своим на могилку, к финнам не заходили на могилку?

С А тут кидали... и крупку им кидали, это...

И Финнам?

С Финнам, да.

И А что-то приговаривают, когда на могилку крупку кидают?

С Да, «Царство небесное всем», птички едят. Все равно всем ведь... это для птичек кидают, поминают. Как птичкам питание. А поми­нать — это уже положено крупу кидать всем. И финнам кидать. И финны если приезжают, они ведь пойдут по кладбищу. Ходят по кладбищу финны, они наши могилки не забывают.

И Дак, от финских могилок осталось что-нибудь?

С Дак, а финны, вот, часто приезжают сюда и с экскурсией. Здесь финны часто... каждо лето не один автобус приезжает. Идут тоже все на кладбище, у кого здесь свои есть.

И Дак, а могилки их остались?

С Остались.

И С памятничками?

С С памятничками, у кого, может, и нет, дак, так идут, со знакомыми. А которые старые приезжают, обязательно идут на кладбище

И Дак., а что значит «наших могилок не забывают»?

С Дак, у них был финский памятник упавший, где, вот, папа наш похо­ронен, ну, громадный, выше нашего шкафа памятник, вот, такой. Ну, когда копали могилы, земля-то осела, и этот памятничек наклонил­ся и упал, и сколько лет он лежал, так и лежал. Ну что я приду — я не могу ведь поднять этого памятничка, правда? А вот, финны по­том приехали, наводили порядок в своих все. Ведь этот памятник подняли, мы приходим, памятник на месте.

С Я лечила... в Киришах лечила, там, у хорошей женщины, старушеч­ки такой. Так, она: «Я, — г[ово]рит, — от Бога, от Бога, от Бога», прямо вся... Вот, чё-то делает, сядет, вся как аж в мыле вся, аж прям не знаю, красная такая делается, я аж даже боялась ее. Я десять сеансов сделала. Ну, вот, ничего...

И А как она лечила-то?

С Она лечила... вот, она чё-то шепчет мне, шепчет, наговаривает что-то так, наговаривает. Ну. Только, г[ово]рит, верь, я верила, все вери­ла, а сколько, четыре года уж верю, ну.

И А если человек, там, заболеет или еще что-то, ни к каким не водили тоже бабушкам? Может, кто помогал здесь? Нет?

С У нас таких не было. Не было

И Может у белорусов было?

С У белорусов, наверно, было. Потому что... вот, первых годов, как приехали, у нас, вот, с одного году со мной девка работала ферме­ром. А председателем колхоза был Р-ев Федор. Гулял очень по женщинам И жена к какой-то, вот, белоруске, к бабке, ходила. И чего там она... как на соль наговаривала, так. Вот, принесла к этой девке, это... Марией тоже звать — ей племянка, как и мне, мы сестры двоюродные были... «Возьми». Молоко берет. Он женился на другой, так. Этот Р-ев. Взял Феклу. «Что высыпь, кинь в моло­ко, пусть ему, змею, ни житья, ни смерти будет», да. А Мария побо­ялась высыпать. Не брала, говорит, долго. А тетка плачет, что возьми и всё. То она до сих пор инвалидом осталась, Мария. Что, вот, жива, ой... Говорит, сунула в кармаи это вещество и ходила. Как подходит двенадцать часов ночи, вот, ломает ее. Хоть ложись на дорогу, идешь, дак, так. Тело всё в буграх в каких-то синих стало. Дак, вот, это­го... дескать, кровь заговорена была. К какой-то бабке она куда-то ездила, кровь разговорили, а это, говорит, ничего не сделать, так. Эта бабка, старуха, уехала. Ну, сколько, там, вот. Я и не знала. И вот, она ходила, два года в больницу ходила, у нее ничего не при­знавали. Все... даже в Ленинград возили, да. Ничего не найти. Ана­лизы хорошие. А человек болеет, ничего не может делать. И по­том уже дошло, что позвоночник разрушился, да, вот, только увидали.

И Но мужу она не подсыпала?

С Нет. Не подсыпала. Отцу сказала. Да отец... бросили в печь это, дак, думали, что печь-то разорвет. Надо было бросить-то в речку, что бы по воде куда-то ушло. А они в печку, да. Ну, так, и до сих пор. Вот, сейчас она уехала в Череповец, там живет, так. Замуж она так и не вышла. Всё больная. Пять лет лежала в санатории, в гипсе, да.

И Дак, а это, вот... А говорили, что у белорусов есть такие бабушки?

С Да, говорили.

И Говорили?

С Да, что, вот, это. Еще, говорит, до дому не дойти, так к этой бабке заходила, ночевала. А она откуда знала, что эта бабка делала-то Она еще, говорит, мне сказала. «А ты, матушка, не ходи в больницу, все равно тебе никто не поможет, ничего не сделают». А мы же не знали, что это она делала. Вот. Чего-то Авдотья два раз ходила Пер вый раз на водку, видно, сделано. Дак, этому... отцу принесла Мариину, что «придет Иван, дак, напойте его», так. А он в это время дол­го не приходил, дак, дядя выпил сам. То ни один месяц то плакал, то песни пел. [Смеется]. Это., ну, вот. А потом, вот, это было сде­лано, так, вот, и... видать, кто-то умели. А у нас, вот, эдаких не было.

И А те <бабушки> которые, вот, например, детей <лечили>?

С Здесь знаете чего было, вот, наши же русские были колдуньи Вот, я хотела рассказать. Вот, у меня у старшего <сына> была как-то щетина называлась. Не у старшего, а у второго, второго, сорок чет­вертого <года> родила. Вот, там в поселке жила бабушка, дак, мы носили три раз к ней. Не спал все, все... [Нрзб]. Так потом она все же такое тесто сделала, так помазала так, по спине. И тесто было, видать, черные все были. Очень было... старушек, грыжу за­говаривали. Каждый, кто по какой болезни, были старушки такие.

И Это здесь были?

С Здесь были. Из вологодских были, из белорус были. Мы к бело­руске бабушке носили.

И А кроме этой бабушки, которая лечила? Были такие люди, ко­торые?..

С Были.

И А расскажите. [смеется]

С Она тоже теперь умерла, эта бабушка. Вот, у меня у дочки, вот, на этом месте сел такой водяной волдырь. У старшей у дочки. Она теперь умерла. Вот, сел этот волдырь. Я поехала к хи­рургу. Хирург в Куркиёках приезжал... в определенные дни приез­жал в Куркиёки. А мы жили в Корписаари. Вот, он это ей разре­зал. Оттуда вытекла как водичка. Ну и тут так оно все и присох­ло. Разрезал, водичка эта вышла... дал примочку какую-то. Зажи­ло. Несколько время прошло, у нее образовался такой волдырь на этом же... на другом месте, вот, здесь. Вот, такая же тоже. Я опять пошла в этот... в больницу. А меня встретила одна женщина, там, вот, рядом с больницей жила. Он... муж у нее работал председате­лем сельсовета. Как же ее? Н-овна. H-на... Анны Н-вны-то... дак мать еенна. Вот, она и говорит: «Вера, не ходи ты, — говорит, — к врачам. Иди, — говорит, — к бабке». Вот, она мне и сказала, к ка­кой бабке идти. Вот, я ее завернула в одеяло. Она маленькая еще была. Еще годика два, наверное, ей было. Побежала... в одеяло завернула ее и понесла к этой бабке. Принесла. Она ее поглядела и говорит: «Вот я, — говорит, — дам тебе соли». Дала щепотку соли. На эту соль она перед иконами чего-то говорила. «Вот, — говорит, — запоминай. Писать, — говорит, — нельзя. А запоминай!» Ну, где же там запишешь, если она говорила там целые пятнадцать минут? Где же тут запомнишь? Если б несколько раз это... мне б там, сходить, да это все, дак... это. У нее дочка была, и то не могла научиться. Дочка была, дак, и то не могла научиться. Вот. Вот, она на эту соль нашептала Всего щепотка, вот, так, вот, соли. Эта соль куплена в Великий четверг перед Паской. «Вот этой солью, — говорит, — придешь, разведешь в кипяточке маленько. Поставь, — говорит, — ее на порог. Чтоб половницы[133] были...». Вот, не помню или поперек порога, или вдоль порога. Вот, так. Вот, не помню уж этого. Но у нас как раз, наверное, поперек порога, в комнате-то у нас, поперек порога там. На кухне-то так, а в комнате так, поперек поро... вот, так, вот, были. Вот, так — порог, и вдоль порога и половницы. «И на этом пороге, — говорит, — прямо так, в чем она и есть, эту водичку и вылей на нее». Я вылила, и у нее все прошло, и только тогда, вот, такая вмятинка осталася. Она и до сих пор у нее была, пока не умерла.

И А что шептала, вы не помните?

Нет-нет, ничего не по... только помню, «чиста, как рыбная кость». Вот, одно только запомнила: «чиста, как рыбная кость». Больше ни­чего не запомнила. «A повторять я, — говорит, — не могу. Вот, за­поминай, — говорит, — с одного раза. Я, — говорит, — Аську свою... Аськой дочку у нее зовут... — все, — говорит, — учу, но никак, говорит, не может научиться».

И И перед иконами она это делала?

С Перед иконами, угу. Перед иконами. Это не с нечистой числой <sic!> — перед иконами. Некоторые имеют связь с нечистой си­лой, а эта — перед святым. Вот, это уже точно. Сама испытала.

ФИ А вот, у вас в Белоруссии были такие люди, которые умели людей вылечивать? Болезни...

С Были, по-моему... ну, там, как, вот... если, там, на губах чего, вот, ом ом… [обкидыш] или чего. Так бабка придет, тебе пошепчет, погово­рит. Ну были, были, были, были Были. Были. И тут, вот, я уж лежа­ла, болела. Здесь уж два раза ко мне, это... приходили финны[134]. Я лежала, в тяжелом состоянии тоже лежала Приходили. Я уж думала, что я уж и ходить не буду. Приходили муж... муж с женой и девочка, по-моему. Потом двое мужчин приходили. Я лежала, в общем... тяжело я лежала. Я только могла, вот, так только, что, вот, мне [меня] подняли, а уж я не могла ни поворачивать, ни так, вот, головы, ничего. Я, конечно, плакала очень. Я говорю: «Я уж не поправлюся. Вот, наверное, так и умру». Они: «Ничего, ничего, — говорят, — все...». Два раза приходили ко мне. Финны.

И А что это за люди были?

С А пр... а приезжали сюда, вот, наверное, в церковь — наши многие, так, наши ходят. К финнам да к этым... тоже шведы есть и еще какие-то,как их? Божественные, божественные такие. И тут есть приезжают же многие. Приходили, приходили, были. и то верую­щие. И наши многие ходят, молятся, вот, в церкву здесь. Очень многие ходят, молятся в церкву.

И Так это приходили те, вот, с этой церкви, которая финская, да?

С А я даже не знаю, откуда.. нет, оны не... из церквы, наверное, или может, он из церквы. Я даже точно не... ну, уж наши, вот, которые ходят в церкву молиться, ну они сказали, что у нас соседка очень, говорит, больная, говорит, лежит. Ну, вот, оны и пришли. Один раз, потом второй раз приходили ко мне. Спасибо [им]. Ни денег, ниче­го не взяли. Это с меня ничего не взяли. Поблагодарила — я вам заплачу за это. Финны говорят: «Нет».

И Так, они лечили, да, как-то?

С Да, уж что-то они мне... надо мной что-то стояли, чего-то говори­ли. Наверное, лечили. Вот, не знаю.

ФИ А там в колхозе, в сороковом году у вас были такие люди, которые лечили?

Ну, свои бабки были. Были. Там, заговаривали. Были, были. Были свои бабки, заговаривали. Были. Это с веков веков <sic!> ведется, что старое поколение — оно знает, и заговаривает, и травы какие — всё знает.

А в послевоенное время здесь, в Лахденпохьи, тоже были такие бабы?

Ну, вот, которые бабки были, которые пожилые, которые уж поумерли... дак, были которые бабки, да, были. Заговаривали. Даже, вот, грижу[135]. Грижу даже заговаривали. Были, были бабки. Оны и сейчас есть, бабки, тут заговаривают. Знают. Кто у нас... кому помогает, кому не помогает. Бог его знает... может, так и надо — Бог... Бог знает.

Они грыжу заговаривают, а еще что? [нрзб]

Ну и сглаз, вот, если... если сглаз, там. Сглаз если у ребенка, там, ребенок... У меня у самой дочь была — чуть не умерла с сглазу Тоже... были гости Посидели мы, да... посмотрели на нее. И она как стала кричать. Пока мы воды не нашли, не полечили нам, [нрзб I чуть не умерла. Было у меня тоже сглазу, я и сама глазлива[136] тоже. Как чего — мне сразу сглаз, плохо делается. Есть такой же глаз, вот, у людей — черный. Говорят, какой, вот, черный глаз, нехороший. Есть, есть.

А что за водичкой вы дочку лечили?

А... по.. пойдешь по… вот, кто Богу, ну, как, над постоит над ико­ной. Там, в церкви. Помолится Богу, по... поговорит Дашь этой во­дички попить, и все проходит. Тоже было.

[кладет руку на плечо собирателю] Лечила мать моя.

А-а-а!

Волос лечила, грыжу лечила, эти, вот, прыщики всякие они... лечи­ла. Волос, рожу, грыжу, эти, вот, ветрянки все они... лечила. Вот милиция приезжали к ней.

Зачем?

А лечиться.

Лечиться?

Да. (Смеется]

Я думала, арестовывать.

Лечиться. Она говорит, я только встала, вдруг ко мне милиционер идет. Лицо, вот, такое, говорит! [Показывает, что опухшее]. А я, говорит, говорю: «Сынок, подожди, я сейчас зайду». А я, говорит, в ночной сорочке. Я, говорит, халат накинула и бежать. И вот, она уже испугалась. Думает, что такое? Её пробрало. Она заходит и опять: «Сынок, посиди еще, я сейчас приду». А потом уже она, когда зашла, он ей говорит: «Мамаша, не бойтесь». А она и гово­рит: «Да вроде никого не отбивала, никому рожу не набила, зачем ко мне милиция?» А лицо, говорит, у него большое. Красное-красное, говорит! «Я, — говорит, — приехал. Вот, так и так». «Так, сы­нок, ты с этого бы и начал!» Вот, она ему заговорила, и он уехал. Он и на второй день еще приехал, и на третий приехал. И всё, больше уже... он уже поправился.

И А как, вот, люди узнали, что ваша мама лечит?

С Это друг по другу так уж говорили.

И А она <ваша мама> как приехала, сразу стала лечить? Да? Еще, вот, в сорок пятом, в сорок шестом?

С Да, в сорок шестом. Да. Ну, дак, она по знакомству, тут свои, мельниковские. А еще, вот, к Ленинграду, ну, вот, тут одна семья жила и уехали. И уехали. А там они где живут, у одной женщины — двойня, два пацана. Заболела ножка. Заболела ножка, и этому пацану хо­тели ногу отнять. А потом ей и говорят: «Ищите старуху». Вра­чи: «Ищите старуху». Ну, вот, она, которая, вот, здесь женщина жила, она говорит: «Поедемте сюда» Как это [нрзб] — говорит. Ну, они приехали, и мать моя вылечила. А ей всё больничный давали. Ког­да она уже вылечила ей, она пришла больничный закрывать: «Как же так», — говорит. «Вам, — говорит, — спасибо за бюллетень, а старухе, вот, старухе спасибо, — говорит, — то, что вылечила». А так бы ногу отняли. Одна старуха не пришла палец лечить и от­няли.

И М-м, вот, совсем последний вопрос. А колдуны тут у вас в де­ревне были?

С1 Я не знаю... вот, Смородиха, говорили. Так, она давно умерла — лет пятнадцать, наверное. Что она грыжу заговаривает.

С2 Да, вот, так только...

С1 Но мне не приходилось — так и я не знаю.

С2 Мне тоже не приходилось.

С1 А... а еще кто... это самое... так... больше никого...

С2 Нет, не было таких...

С1 Грыжу, говорит, у детей заговаривала.

С2 Ну, вот, она одна такая...

С1 ...Рожа... это болезнь.

С2 Да, да. Вот. Она одна, вот, и была. По всему поселку...

Cl А рожу заговаривает и сейчас эта самая... Д-ова, рожу заговаривает...

С2 Ну, я не знаю...

С1 Так это... ей уже восемьдесят четыре или восемьдесят пять лет.

И Угу... а плохое они что-нибудь делали?

С1 Нет, пл... не знаю. Нет, плохого они, наверное, нет. Что-то, там, нет... нет...

И Плохого они не делали?..

С1 Нет, нет. Мы не слышали, чтобы кому-нибудь наколдовали что-то, вот, плохое.

С2 Да, не было такого...

С1 Нет. Мы такое не слышали. А... а это, вот, так. Я... почему я знаю, что П-ва, потому что у меня корова была, и они молоко брали. И приходит эта... Антонина Михайловна и внучка, да, со своей дочкой. Я говорю: «А чего у тебя нога завязана?» — «Ой, тетя Рая, не гово­ри! Три недели в больнице пролежала в Ленинграде, — <В> Ленин­граде они живут. — Тут были у бабушки. Рожа. Они там — лечи­ли, лечили, лечили и не вылечили. А я приехала да пошла к тете Тане. Тетя Таня как увидала, как мне заговорила два раза. Вишь...» И уже они не на машине — у них машина — пошли просто пройтись сюда с того края деревни ко мне. И опухоль пропала. Все. Так вот, что я могу сказать — это загова... а рожу она умеет заговаривать. А дру­гой — я не знаю.

И Она какой-то заговор знает или молитву?

С2 За... заговор, молитву, там, по-божьи чего-то...

С1 Она чего-то читала, этого самого...

С2 По-божьи чего-то читает, вот. Открывает, там, книгу. И читает: Вот-вот это исполняйте. Ну, исполняет. Намажет чем-то, намажет. Вот, если нога или чего ли. Намажет. А чем, не знаю. Мазью или чем ли. Или, это... своёй, или взяла у кого у колдунов. Не у колдунов, ну вот...

И Скажите, пожалуйста, а от сглаза бабушка ваша могла лечить?

С Сглаза — не знаю, а, вот, дачница у меня была — она умерла, цар­ство ей небесное... Я купила два поросенка. У меня жили дачники с Ленинграда. Она сама тера... тера... терапевт, врач. И вот, как при­едет — поросята, как нарочно... не по дням, а по часам росли. А не приедет — ой, ой, ой, Зоя Ивановна, как быстро поросята ра­стут! Ну вот, однажды приехала, и как, вот... так подошла к поро­сятам — они были на улице выпущены, длинные, белые, чистые! Ой. А она — ой!! Как ахнула. Поросята как бегали, так и упали. Вот. Значит, знала чего-то. Глаз, вот, такой. А Мария... Мария Игнатьев­на взяла водички... мы [ждали] — не встают поросята. Взяла во­дички, взяла угля с печки. Через, вот, дверь-то эту за ручку берет... через дверь чего-то полила, пошептала... что какую-то знала молитву Этой водой пошла, попрыскала поросят — вскочили и побежали

И А килы — это что?

С А вот, такие, вот, садят... блямбы растут ни с того ни с сего. Поса дят на человека на злого и растет такая синяя., нарыв, синий нарыв

И А кто садит-то?

С Вот, тут одна была, тоже финка. Она, финка, жила она с дочкой, ста рая-старая. Она даже моей маме посадила.

И Да что вы говорите? Расскажите!

С Они жили там, на этом... на Гористой <улице> в Куркиёках. А они по соседству жили. А она. . вдруг у мамы, вот, под этим местом стала, вот, такая, вот, синяя — растет и растет. И такая боль, что спасу никакого нет! А про нее говорили, что она садит килы. А это., она пошла, вот... тогда эта бабка была жива, которая заговаривала. А опа и говорит. Маму мою Марфой звали «Марфа, тебе, — говорит, — посажено. Ну, посадила, — говорит, — тебе соседка». Она, видимо, знала или чего. Или, вот, тоже не знаю, как. Дак, потом эта соседка, вот, которая садила килу, она потом сказала маме, говорит: «Мне, — говорит, — надо садить, потому что я этим занимаюсь. Мне надо было садить. Я пустила на ветер. И вот, с ветра, — говорит, — тебе попала эта кила». Вот, уж правда или неправда ли — не знаю. Вот, это она сама потом сказала. Эта финка.

И На ветер посадила?

С Да...

И И просто маме досталась...

С Она досталася маме...

И ...Случайно, да?

С Угу. Вот, они по соседству жили. Они жили у самой дороги — вот, домик был. У самой — у самой дороги. Домик был. Она с дочкой жила. Дочка у нее работала секретарем в сельсовете. А это... Вер... Вера Антоно... Михайловна была такая. А мать старая у нее была. И вот, она, вот, посадила. Маме потом она сама сказала: «Я, — го­ворит, — бросила на ветер, попало на тебя. Я, — говорит, — не хотела этого».

И А что, она... как-то... ей обязательно надо было, вот...

С Да. Обязательно. Ей надо обязательно было скидывать.

И Скидывать?

С Да. Вот, она так сказала. Вот, эта финка.

И А если бы она этого не делала?

С Не знаю.

И Не знаете, да?

С Не знаю. Это уж чего... может быть, у их чего такое есть.

И А ее боялись вообще тут, финку?

С Нет. Не боялись. Нет. Не боялись, ничего. Потом, вот, как стали, вот, говорить, что она этым занимается, так стали бояться.

И А вот, вы сказали — сглаз. Сглаз — это что?

С А чего, так говорят, что чего-то посмотрит неладно, дак, человек заболеет. Есть такое или нет, не знаю. Вот, она это делала тоже, снимала. Сглаз.

И Эта бабушка, да?

С Бабка эта. Вот... <...>

И А как она, не говорили, как она это делала?

С Не знаю. Вот, не знаю, не знаю Не знаю. [Все] у нас бывало, не знаю. Есть та... были такие люди.

ФИ А вот, эта финка откуда появилась? Она тоже переселилась?

С Вот, которая сбрасывала?

ФИ Да.

С А они жили. Дочка работала секретарем сельсовета. И они при­ехали. Откуда они приехали? Я не знаю Чьи они? Местные или не местные? Но она — финка. И Дора эта, она не скрывала, что фин­ка. Она и по-фински говорила, и карельский язык знала Она сек­ретарем сельсовета работала долго. Как мы приехали когда.

И А не говорили, что, вот, среди белорусов есть такие люди, которые знают что-то?

С Чего?

И Ну... там, как лечить или, может, колдовать.

С A-а! Да, как колдовство тогда... говорили, что... дак, не знаю, правда ли, неправда ли.

И А что говорили?

С Ну, что умеют, там, ворожить, там... да то, другое. Я, дак, не знаю. Я, дак... мне, дак, никто ничего не говорил, я... и верить не верили. Не знаю, было ль это, нет ли.

И Так, а что рассказывали, как они ворожили?

С Не знаю уж. Забыла уж, как и рассказывали.

И Это про белорусов говорили?

С Да, да, да, да. Про бел[орусов]. У нас-то не было эдакова.

И А где было?

С Ну, вот, только что белорусы те. А у нас, вот, были вологодские, дак, у нас не было этого, что колдовство какое-то было. У нас нет.

И В Вологодской не было колдовства?

С Дак, а может быть, где и было. Может, в каких и было. А у нас, дак, нет. У нас не слышно было.

И А еще не расскажете, здесь не было, может, таких бабушек, ко­торые лечили детей маленьких?

С Мм <Нет>.

И Ни к кому не обращались?

С Мы обращались.

И Ик кому?

С Я сама обращалась, поэтому говорить об этом не буду.

И А здесь, в Мельникове, да, это было?

С Да. Поэтому говорить не буду.

И Ну, многие знали про нее, про эту женщину?

С Конечно.

И Да?

С Ну, потому что она не одна была. Это было из мордвы

И Из мордвы? М-м А говорили, да, что мордва... что они знают что-то?

С (говорит практически шепотом] Ну говорили, конечно. От­носительно, вот, к бабушкам, к ним обращались, то конечно.

И А колдовками их называли, нет?

С Нет. Никак не называли. Никак не называли. Не было никаких оскорблений в этот адрес по этому поводу. <...>

И Так, вот... а Вы еще говорили про эту бабушку из мордвы. Так, а из мордвы и другие еще лечили, тоже были такие?

С Не знаю, ничего не знаю.

И Вы только одну знаете?

С Я две знаю.

И А они обе из мордвы?

С Да.

И А вот, в вашем колхозе, в Вологодской еще области, колдуны были такие?

Cl Были колдуны. [Смеется]

И Так, они сюда переехали с вами?

С1 Нет, нет, нет. Они, там, не переехали, они так. Колдун у нас был один, дак, он старый был. Ну, какой там колдун! Название, наверно, так.

С2 Так, он там, наверно, и умер. Да просто звали колдуном, боялись, дак, бегали: ой, колдун, колдун! А какой, там, он колдун был!

С1 Ну, ну, ну Знахари были, значит. Травам лечили и прочего. Такие люди.

И А почему там были и колдуны, и места, где чудится, а здесь ни колдунов, ни мест где чудится?

С1 Дак, здесь уже... Там обжиты места. Со спокон веков так и пере­давалось, значит, вот, это... дурацкие вещи разные.

И1 А как грыжу заговаривали?

С А Бог знает, я не знаю.

N[137] Я пришел к ней, она меня положила...

С И ребеночку тоже .

N <3аговорщица говорит» «Молчи!» Я молчу, вот, штаиишки приспу­стил, вот, вот так, значит, где паховая грыжа. [Нрзб]. Ну чё-то, там. бабушка.

С Пошептала молитву, наверное, какую-то.. <...>

И1 А как Вы о ней узнали?

С Да слух ведь, слухом ведь земля пользуется <sic!>, как бы это грыжу заговорить? К этой бабушке возили детей. Мы знаем, что к ней возят, вот, и отправила его, иди к этой бабе.

И2 А это в каком году было?

С А вот, прошлый год, в позапрошлый.

И1 А раньше А детей своих Вы к ней еще раньше возили?

С Ну, другая бабушка была, тут жила, та умерла. А вот, эта тоже ба­бушка приехала с Белоруссии. Эта бабушка — белоруска. А в Бе­лоруссии этот обычай у большинства белорусов. И та бабушка была белоруска, которая умерла, к которой мы ходили. А вот, к этой, к этой-то не ходили мы. Или ходили с этой, с Анечкой-то, не помню. С Аней не ходили, нет. А вот, со своими... я со внучкой... ходили. А уже внучка родила, у меня правнучка есть, пятый годик, Аня — с этой не ходили.

И2 А не говорили, что чуваши тоже умеют что-то делать?

С А может, у всех, у всего народа есть это, у всякой нации есть... И у наших, русских, есть. Думаете нет? Сколько угодно есть. Ну вот. А раньше-то... вот, теперь меньше как-то обращаешься, а в деревнях-то ведь даже свадьба идет, свадьба: лошадь, вот, станет и даль­ше не пойдет. Сделано у деда, были деды такие, у нас был в дерев­не дед — не в нашей, а рядом. Только дойдет до ворот и ни слова. Вот, на задние лапы встает и рычит, и больше ни с места, пока, вот, не выкупишь его.

И2 А здесь, вот, не говорили, что тоже могут свадьбы портить?

С Да, говорят, говорят там: «Аккуратней, смотрите, не ругайтесь ни с кем до свадьбы, не делайте вреда, могут спортить». Говорят.

И2 А были здесь люди, которые могут портить?

С Я не знаю. Мне не приходилось, конечно, это видеть, вот, такого, а так говорят.

И1 А почему, Вы говорите, у белорусов, вот, такой обычай?

С А кто его знает. Вот, все белорусы, вот, если есть здесь в Лахденпохьи, дак, сколько я знала бабушек, дак, все белоруски и карелки, и карелки.

И2 А карелки?..

С А карелку, вот, тоже знала одну, вот, тут, тоже умерла. <...> Вот, сделали моему первому мужу... у меня муж второй. Сделали мое­му первому мужу... она, вот, загуляла с моим мужем, эта, вот, карел­ка, и сделала, что, вот, со мной он не мог жить, а он меня очень любил, муж. И так я с ним... разошлись. Он плакал, на коленках ползал, а сделать ничего не может. Вот, такие дела. А потом, вот, много лет прошло, он помер. Я оставила подушки сушить, и в подушке на­шла, вот, такой гвоздь. Это торкнуто в подушку, в перо. Я стала подушки-то сушить, вот... так и, вот, такой гвоздь нашла. И взяла да, ну что, выкинула, да все. А когда, вот, поехала к бабушке со внучкой лечить грыжу, я ей рассказала. Говорю: «Бабушка, вот, так и так у меня было в жизни. Вот, такой случай был». А она говорит: «А куда ты этот гвоздь дела?» А я говорю: «Я взяла, да выбросила». Даже не... не дошло-то самой, еще старая. Она говорит: «Надо было в печку бросить. Этот гвоздь сгорел <бы>, и у мужа бы все нала­дилось». Столько горя было, я даже с ним разошлась. Потом он уже без меня помер. Уже он уехал отсюда, а он с ней ведь не стал жить, только заказал... А мы дружили с ней, не разлей была вода.

И1 С карелкой-то?

С Да, с этой карелкой. Потом, когда мы с ним уже не жили, он заболел, и ездили мои дочки к нему. Я говорю... он им писал, детям-то, дочкам-то — две дочки было. Вот, он писал, говорит: «Приезжайте, я сильно болен». Я говорю: «Девки, поезжайте, — я говорю, — отец., поезжайте, — я говорю, — мало ли, — умрет, хоть проститесь». Ну, вот, они ездили, они поехали, и он рассказал им, сам признался, что, говорит: «Пусть... — говорит, — мать у вас очень хорошая, не ти­раньте мать, и живите вместе с матерью. Но, — говорит, — пусть она не дружит с этой с карелкою, весь грех и весь разлад у нас пошел только с ней[138]. Я, — говорит, — конечно, виноват, у меня был грех с ней. И она, — говорит, — всякую грязь лила на ней». И вот, это сделала она.

И2 А вы после этого случая не боялись, вообще, с карелками?

С Больше у меня таких подруг... я больше ни с кем не встречалась, не дружила. Дети... детей учила, а потом сколько лет жила одна, двух девок выучила.

И А вы думаете, люди уходят из этих общин протестантских по личным каким-то... то есть не нравится пастор, или, может, ка­кие-то другие есть причины? Как вам кажется?

С Причина там главная в том, что местный пастор, он не столь хоро­шо владеет... это мой ученик бывший... он владеет всей этой теорией. Вот, значит. Отец Евгений[139] — тот, конечно, подготовленный — [Нрзб.] кончена семинария. Подготовленный. Такой воинственный священник. За веру стоит. Вот. Но потом же это ж государствен­ная религия — православие. Вот. Поэтому он принимает всех в лоно свое. А у католиков, там, лютеран — совсем немного. И тоже держится только на том, что там гуманитарная помощь. Потому что... ну, к вере люди по-разному приходят. Кто-то истинно прихо­дит, а кто-то через помощь. Но ведь здесь <в протестантской церкви> затруднение в чем? Что трудно все-таки через переводчика слушать. Хотя они толковые проповедники, очень толковые ребя­та. Хорошие в этом отношении. Но трудно. Ну... а больше у нас ничего нет. Вот, религиоз... это, баптисты наши ездят в районе. Они в Хийтолу ездят, ездят в Куркиёки. Там бывший руководитель их ездит туда. Ну, собирают они определенные [суммы]. Шведы ос­тавляют деньги. Приезжают, деньгами оставляют. Вот... на этом жи­вет. А там ведь церковь в Финляндии же, там налог есть. Каждый платит. Но я знаю, что у нас приезжает пастор, вот, привезли мне пять пачек бумаги. То есть он вместо денег дал своей фабрики про­дукцию. Для меня, так, это очень ценно. Я ж не могу купить. Это примерно пять пачек, это примерно, значит, пять с половиной тысяч рублей. Мне оказана спонсорская помощь. Чем их, [нрзб] конечно. Все нормально в этом плане. Вот. Но... а так... понима­ете... Я, например, к вере не пришел. Жена моя пришла. Но я ей не мешаю. Господи. Раз веришь — верь. А я...

И А когда это все началось? Вот, все эти общины стали возникать? Не помните?

С А это началось с момента, когда, вот, начались... укрепление дру­жеских отношений с Финляндией. Когда появились города-побра­тимы. Когда по... стали, значит, визиты оттуда сюда. Ну и церковь начала работать. Все же работают. Они же не зря деньги получа­ют. Если он тридцать раз побывал в России. Вот… Сааринен, пас­тор. Тридцать раз! В Лахденпохье, в Петрозаводске.

И То есть, вы связываете это с какими-то внешними причинами? С миссионерской деятельностью со стороны Финляндии?

С Ну, конечно. Конечно. Это... конечно. Это элементы миссионерс­кой деятельности Это завоевание умов. Там, что. где эти не может... природа не терпит пустоты. Она должна быть заполнена. А у нас тогда православной церкви не было, когда они приехали. Но... я их пустил в свое время в школу. Они там у меня по вос­кресеньям... служба у них была. Они мне аренду платили. Я ксе­рокс с них потребовал. Они мне ксерокс привезли...

Вот я в девяностом году была в Париккала, когда [Окуниеми|[140] — вот, там есть церковь, мы ходили туда, в церковь эту. И там тоже есть окол… мы пришли в эту церковь, там открыта она, туда можно заходить. Там свободно заходишь. Но нет, по всей вероят­ности... евангелисты или лютеранская... не знаю... церковь. Но там книга посещений есть, книга посещения. И когда заходишь внутрь, там нет такого убранства, как у наших, у русских. Там, иконы... вот, это, вот, все, вот, это... убранство. Там простое убранство. Садись и... есть с левой как-то, вот, туда к це... к самому концу, столик. Можешь взять, вот, молебенник, вот, этот взять.

И1 ...Вы говорите, Бог наказывает. И вот, эта церковь финская, шведская. Так это кого Бог наказывает?

С Страна-то плохо живет, люди плохо живут.

И1 А как это с церковью связно с финской?

С Ну... видите, тут... это церковь... Вот, они сейчас сюда ходили молиться, пока возили, значит, этого, гуманитарку. Все люди ходили. Там как бы здание финское, здание финское, но там устроили как бы приход, вот. Пианино там, и люди ходят Моя сестра, так она на финскую веру перешла. Да, я говорю: «Как же ты же смогла? Зачем ты, — я говорю, — на эту... перешла на финскую веру?» Я уже ругала, ругала ее: «Так, вот, у тебя, — я говорю, — в семье-то и не будет добра». И плохо, вот, плохо у ней в семье. Сын запил, жена двадцать семь лет — умерла. Двое детей сироты растут, вот. Этого... теща его чувашка. Она тоже в столовой работала. Ну, они сейчас в Сортавала живут. Дом построил. Но все равно наказывает. Одна дочка запила. Ну. Ну, все равно наказывает не одним, так другим. Вот, так Господь наказывает. А когда ей эту девочку, вот... которая жена-то умерла, чувашка, двадцать семь лет, ей аборт делали и инфекцию за­несли, она и умерла от заражения крови. Этого... ей крестить, она сюда привезла ее. Она некрещеная. Она говорит: «Лида, ты пойдешь мамой крестной?» Я говорю: «Я пойду». Но почему? Ребенка надо, четыре, три года. А когда узнал поп, что... говорит: «Вы какой веры?» Я говорю: «Она финской» — «Не, не. не, вы, — говорит, — даже и не связывайтесь, и не приходите сюда». Так мы, вот, с племянницей и... она пограмотней. Я говорю. «Ты, наверно, давай, ты будь крест­ная мама. Я как свидетель». И вот, так окрестили.

Как окрестили? Это ее дочку, а не ее саму, да?

Не, ее даже и близко, а с ней и разговаривать не стали.

А, то есть вы покрестили, ну, как бы ее ребенка без нее?

Внучку ее.

Внучку.

И ее дочка крестила, она как бы крестная мама. Ну, и я тут была.

Но в церкви покрестили?

Да, да. В церкви, да.

А бабушку не пустили?

Не, даже разговору нет. А она говорит ему тогда... батюшка у нас молодой: «А как же тогда сделать?» «А вы, — говорит, — раскоче­гарьтесь» — или как бы, вот, нужно снять эту веру. И отмолиться. Она так... ну, семьдесят пять годов — какая ей вера теперь уже.

А вот, здесь некоторые ходят, да, вот, в финскую церковь, а не­которые сейчас уже в православную, да?

Да, да, ходят также. Ну, в финскую церковь ходят. Видишь, финны еще как бы поощрение, там, разные вещи давали. Или продуктам, или, значит, одеяние какое, там, давали, да. Вот, и ходят. Привлекали этим, значит. А теперь уже нет. Теперь пришел, помолись и всё. Не стали этим уж баловать. А то было, придет молиться, а ему на­грузят, значит, разных вещей. И вот, он и идет.

И А местные-то не ссорились, вот, из-за того, что один туда ходит, другой сюда?

С Нет. Не ссорились. Вер много, говорят, а Бог один. Так мотивиро­валось.

И А вот, здесь, говорят, тоже церковь какую-то открыли?

С А это вон там, на горе, недалеко от нас. Это — финская католи­ческая, пятидесятники какие-то. Я не знаю, что это за такие пя­тидесятники. Я тоже туда немножко ходила, а потом ноги не стали совсем ходить, сидеть не могу долго, не стала ходить. А ходят, мо­лятся там.

И И Вы там молились?

С Ну сидели, глядели. Молиться-то не молилась. Я же не пятидесят­ник, я православная.

И А почему ходили туда?

С А надо же куда-то деваться, вот, и ходила, пока могла. А не стала... без палки идти не могу вообще, а посижу и домой идти плохо, вся спина и ноги болят, не стала ходить.

С Вот, приезжают сюда финские, церковь финская здесь есть. Где «Мер­курий», дак, вот, почта, и тут приезжают, переводчик приезжает, и два... два или трое финнов приезжает, службу ту... я, правда, не бывала.

И А чего?

С Да куда... Да у меня нога же, я только дойду...

И А ходят люди?

С Ходят, ходят. Но ходят, которые, знаете, что ли... которые веру нашу бросили, взяли финскую веру. А финскую веру... значит, нады крестицы. Их возили по [нрзб.] дороге, туда есть Светлое озеро, их там купали. Одевали такие рубашки белые, длинные такие ру­кава, вниз, вот, держали за волосья и... [смеется] и крестили. Зна­ете, что ли я вам скажу... не знаю, правда, нет ли. В общем, много умерло.

И Те, которые крести?..

С Те, которые веру нашу бросили. Но у нас все равно приезжает батюшка с Лахденпох, сюда идет, ну вот... Которые финнов крести­лись, тех, он сказал, на службу нам в церковь... Есть у нас тут, где гостиница, подальше, вот, туда... он не принимал, потому что веру нашу бросили. Нельзя веру бросать. Если мы крестьянской веры... один Бог-то, а вера-то не одна. Они католики, или как называются финские эти? А сейчас мало стало ходить.

И А не было таких разногласий между теми, кто ходит к фин­нам, и?..

С Да, есть. Нашим-то не нравится, нашим-то никому не нравится. Зачем променяли нашу веру? Нельзя ведь променивать веру-то нашу, но... Так все было.

Сестра у нас умерла, была шестьдесят пять лет, старушки отпева­ли. Ведь недавно только стал батюшка здесь отпевать, а так сами отпевали. А Егор Алексеевич тут помер... Один был. Жена у финнов крестилась, нашу веру бросила, а он не стал бросать. Когда батюш­ка приехал отпевать его, нашу веру, то ей сказал: «Выйдите на ули­цу. Вам нельзя тут быть, потому что Вы не веруете в нашего Бога, а веруете в финского Бога, значит, грех это большой».

И А финская церковь?

С Есть и финска. Есть финска, и шведы там строили, туда, на гору. Есть, есть. Там, видишь, типа католической, это мне туда надо... но я не верующая, извините, я не верую.

И А почему Вам туда надо ходить?

С Потому что у меня мама полячка. Я, считай, католик. У нас же гра­ница. Я не знаю, а родители рассказывали, там у нас стояла эта... Белоруссия... потом там, этих... Там тоже какой-то бунт был, и даль­ше наши границу отодвинули туда, в Польшу, а мы жили на самой границы. Дак, не знаю в каком году. Конечно, я не помню, и мы уже остались не в Польше, а уже в Белоруссии. Мама моя — полячка, а отец — белорус.

И Дак, а Вы ходили туда, в эту церковь финскую?

С Ходила, два раза была.

И Ну и чего?

С Да ничего, посидела, посмотрела. Там потолки зеркальные, да. Кра­сивая церковь. Там все поют, не мо... там все с песнями, поют они. Красивая церковь.

И А скажите, пожалуйста, вот, вы ходили, это, в финскую цер... это финская церковь... прихожанка?..

С Да-да-да-да-да.

И А что это за церковь?

С Десять лет, вот, в октябре, будет десять лет этой... существования этой церкви. Мне, вот, Сакари и сказал... «Так что у нас, — гово­рит, — вот, в октябре будет праздник». Будем отмечать десятиле­тие существования церкви. Церковь Евангельских христиан. Еван­гельских христиан церковь. Вот.

И А не могли бы рассказать поподробней о жизни общины и... как... что она... чем занимается?

С Ну, вот, собрания-то проводят. Каж... каждое воскресенье. А когда приезжают, вот, проповедники на неделе, дак, еще и на неделе. Но я была... отличалась гостеприимством, когда сил... э... энергия была. У меня тут и Рейно, и Матти, и кого только... всех приглашала, угоща­ла. Валла и еще... забыла — очень хорошие сестры. Я всей душой люблю финнов. Честное слово! Вот, не скрывая. Мне все равно...

И Они чем-то отличаются от русских?

С Да, вот, знаете что. Если к ним хо... с душой, дак, и они — с душой. Ведь видят человека, что я очень искренне, дружелюбно... вот, и они тоже. Вот, надо же, Сакари... у нас в церкви там, наверное, больше ста человек, а вот, ко мне пришел на квартиру с переводчицей, с Му­зой... Лысенко — переводчица. Вот. Еще Александра Павловна Стюф тоже отлично переводит. У нее прямо от зубов отскакивает. Только успеют сказать, так он... она уже перевела.

ФИ Да... а прихожане в основном русские, или финны, или кто?

С Русские. В основном все русские. Ну, может, карелы. Карелы есть, карелы. А мы не различаем. Русские или карелы. Друзья, и всё.

ФИ А на русском языке... всё?

С На русском языке. А... рассказывают проповедники-то на финском. Но переводят нам. Вот, там хор есть. Вы не были в церкви? Ой, какая церковь!

И Не были...

С Ой, какая... шведы строили. И так быстро. Как зайдешь — это прямо дворец, прямо дворец.

И Это какая церковь?

С А финская... вот... вот, дойти... по Советской улице, туда, по направ­лению к автостанции-то, к сортавальской... по Сортавальской до­роге, потом влево дорога. Ой, какая прелесть!

И А вот, тут, говорят, есть еще православная церковь, построе­на. Вы туда не ходите?

С Э... а, вот, сестра ходит. Сестра ходит каждое воскресенье. А сест­ра скоро уедет. Православная... тоже отец Евгений размахнулся. Сначала часовенку построил, где памятник погибшим воинам. Но тут очень тесно. И вот, построили церковь. Но еще там есть кое-какие недоделки, но службу ведет. Вот. И много прихожан ходит. Много. И молодые. Обращаются к религии. Время такое, что надо бе... верить в Бога. Надо верить. Многие не верили, а теперь обра­тились к Богу.

И А скажите, пожалуйста, а, вот, когда приехали сюда вы, много было верующих людей? Или это как-то было незаметно?

С А незаметно. Я и по себе сказала, что... Хотя у нас и мать верую­щая, и отец крещеный, и мы все крещеные. А к религии... Пока, вот, финны десять лет назад нас всколыхнули. И вот, здесь на стадио­не привезли палатку. Огромная палатка. И вот, в палатку мы ста­ли приходить. Они, вот, на машине едут, в рупор сообщают, что вы... приглашают на богослужение, сюда, в палатку-то. И мы с удоволь­ствием все ходили. Много набьется народу. Ужас, сколько!

И А скажите, а мама ваша — у нее иконы были?

С ...У меня, вот... только это не мамина иконка, а мы... в этом, в на­шей финской церкви... поклоняются живому Богу. Она неудачная это... неудачная, считай...

И Это что значит, живому Богу?

С Живому Богу молимся, а не иконам.

И То есть, в этой... нету икон?

С Нету икон в этой финской церкви. Есть, вот, е... как вам сказать? Библию, Новый Завет... э... вдоль и поперек. Много знаю псалмов наизусть. Вон из новой-то... все время в обращении, вот, псалтырь, так, вот; много псалмов наизусть знаю. Вот... душа лежит, душа лежит к Богу. Дай Бог и вам здоровья и благополучия.

И А вот, вы сказали, что Евангельская церковь тут приехала, а когда, в каком году это случилось?

С Ну, первый раз в жизни Библию я увидела в девяносто первом году.

И Это они привезли, да, вам?..

С Когда евангелисты стали... финские евангелисты стали приезжать.

И Это было большое событие вообще, как... как люди?..

С В моей... в моей, например, жизни это была вообще революция. В моей жизни. И после того, как я стала жить с Богом, у меня... не только я изменилась, но у меня, конечно, не было никаких... пото­му что у нас мужчин в доме не было. И в то время никто не пил, не курил. У нас вообще все праздники даже без спиртного прох... проходили. Но муж у меня очень сильно тогда пил. Но Господь изменил его, что он сейчас не пьет, не курит. И у нас снова все праздники, все дни рождения, все что есть в этом доме, все прово­дится без спиртного.

И А вы не могли бы немножко рассказать историю Евангелической церкви, как сюда приехали проповедники и как все это... что построили, что не построили... вот, такие вещи...

С Ну, вот, в девяносто первом году у нас были палаточные собрания. Значит, у нас приехали первые евангелисты. Но до этого, вот, самый первый... это пионер в Карелии был — Пекка Мустанен Он в девяностом году приехал, он... и... в Петрозаводске, в общем, наладил, чтоб здесь можно было слово Божье преподавать. В Карелии. И ездил по всем районам. Договаривался с этими... я недавно с ним встречалась. Он сейчас очень больной, но он говорил, что в девяносто... в девяностом году, когда он сюда приезжал, он тоже был больной. У него был рак. Но так как он стал проводить, вот, такую работу для Господа, то Господь исцелил его. А сейчас, вот, этот рак, он снова... но он уже старенький сейчас — больше восьмидесяти лет. То рак, говорит, взялся снова задело, и сейчас, навер­ное, «я, — говорит, — уже не выкарабкаюсь». Я, вот, ездила недавно в Финляндию и встречалась с Пеккой Мустанен.. <...>

И А говорят, что тут построили сейчас новое помещение, да?

С Да. Молитвенный дом. Очень красивый. Если вы хотите, можем съездить туда посмотреть. Очень красивый молитвенный дом И знаете? Мы вначале собирались... ну, в разных местах И в этой... художественной школе, в музыкальной школе. Народу все больше и больше прибывало. В Первой средней школе большой зал. По воскресеньям. Потом мы в Первой средней школе собирались. Потом уже в детском садике. Но мы много молились н постились, чтоб Господь каким-то образом помог нам с молитвенным домом. И такой... к нам сюда, в Лахденпохья, вначале приезжал Рейно Комонен. Он был пастырь церкви Лоймаа. Из Фин­ляндии. Ну вот. Но потом как-то, когда у нас было первое креще­ние — вот, в первом крещении я тоже была — он попросил сво­его... вот, он еще говорил, что, Нина, говорит, меня крестил Сакари Сааринен. Я хочу, чтобы моего переводчика тоже он покрестил. Вот, Сакари Сааринен приехал в девяносто втором году — было крещенье у нас первое. В ноябре месяце. И он стал дальше вести нашу церковь. Приезжал. Хотя он был уже на пенсии. Сейчас ему восемьдесят четыре года. Шесть лет тому назад — семьдесят пять лет было ему тогда. Ну вот. И он приезжал каждый... каждый месяц. И учил... по... ну, мы познавали Библию. Познавали Бога, познавали Библию, слово Божье. Ну, вот, собирались по разным местам. Правда, постились и молились за то, чтоб Господь нам дал, вот, этот... вот, когда нам дали четыре места, мы выбрали, вот, там, горочку, там, наверху. На этом месте раньше стоял... стояла такай тюрьма... ну, двухэтажный дом, там. Нормальное помещение было, потому что все... весь Лахден... Лахденпохский народ тогда удивлялся, вот, почему мы живем не в благоустроенных квартирах, а, вот, эти тюремщики живут в благоустроенных квартирах. Но они вообще-то не тюремщики были. У них... Потому что после того здесь очень многие люди эти... оставались, женились. И у них нор­мальные семьи. Просто... ну, может по молодости, что-нибудь, мо­жет, они не так сделали, и, вот, их... они ез... они ходили на работу. Вот, такие, вот, это были, что не... как бы не заключенные, но не могли жить на своих местах. Вот, такое у них было.

Тут таких много было, да?

Да, здесь таких много было. Ну вот... и дома большинство, вот, эти, были все многоэтажные — вот, они... вот. Вот, это там все снесли, и, вот, нам дали эту горочку. И знаете, зимой, когда было очень много снегу и мы от следа в след ходили, вот, по этой горочке, то люди спрашивали: «Вы там чего делаете хоть?» Мы говорим, что мы молимся. «А чего вы там молитесь? Неужели нельзя в церковь идти молиться?» Мы говорим: «А мы к Богу живому обращаемся Мы просим, чтоб Господь помог нам с молитвенным домом». Они уже нам тогда говорят: «Ну что, вы совсем дураки что ли? Неужели вам Господь с неба тут поставит дом?» Но мы этого не просим, чтоб Господь с неба поставил нам дом, но… [смеется] мы про­сим только, чтоб он помог каким-то образом. И знаете, это было прямо чудо Божье, что вот... мы обычно в церкви праздновали все дни рождения. У нас какая-то, вот, такая сплоченная очень друж­ная... коллектив был, как одна семья. И мне когда праз… было ше­стьдесят лет, тоже в церкви праздновали. Всей церковью. Потом были со Швеции евангелисты и они в это время ремонтировали в Лан… в этом, в Куркиёках больницу. Вы не ездили туда? Было страшное здание... <..> А сейчас прямо очень хорошо там. Ну вот. И... я попросила, чтоб эти… потому что они наши друзья, верую­щие — тоже. Церковь христиан веры евангельской, вот, они с этой церкви. И я попросила, чтобы они приехали к нам в гости. В церковь нашу. Ну вот. Они приехали, и Пэр, вот, который руко­водил строительством нашей церкви и который там руководил тем, что там отремонтировать это здание, он говорит: «Нина, что бы ты хотела... какой бы ты подарок хотела на шестьдесят лет?» Я гово­рю: «Пэр, я больше всего бы хотела, чтоб у нас был молитвенный дом. Но это невозможно. [Смеется] Нам это невозможно. Это возможно только Богу. Потому что в Библии написано, что не­возможно человекам, возможно Богу». Он говорит: «А правда, — говорит, — Богу это возможно. А, может, и нам это возможно». Он... взял фотографию и показывает: «Вот если такой дом двухэ­тажный мы сюда к вам привезем? Тебе нравится?» Я говорю: «Мне очень нравится этот дом». Но когда они стали... хотели этот дом разобрать там и перевезти... но... этот дом стал бы стоить гораз­до больше, чем... в общем перевозка через границу была бы го­раздо больше, чем построить здесь дом. Вот, они все рассчитали, а потом уже построили дом нам так молитвенный…

И Так, а вы ходили в эту церковь вроде как к финнам, а не знаете, какая там вера.

С1 [смеется]. Как вам сказать. Вера-то вера. Я, вот, так разбираюсь, что... не знаю, как вам сказать. Но делают там, конечно, не так, как в нашей церкви.

И [обращается к С2]. А вы не ходили?

С2 Неа. Я не ходил ни разу.

С1 Там и пастор не такой как наш. Совсем не такой. По Библии всё идет.

И Что по Библии?

С1 По Библии они ведут эту церковь. По Библии.

И[141]Ничего там не по Библии.

С1 Почему не по Библии?

N Потому что каждый трактует Библию так, как понимает и как хо­чет. Так, как ему выгодно. Сейчас нет такого. Мормоны по-своему. Православные только правильно понимают Библию и ее ведут так, людям доносят. А вот, это всё — то, что финны, — всё ерунда. Так как им надо, так они и говорят вам. Что, вам там много вооб­ще о Боге говорилось?

С1 Нет, о Боге не говорят они...

В настоящем разделе представлены воспоминания переселенцев о родных местах, их размышления о «родине», объяснения причин возвра­щения или не возвращения обратно и своего отношения к Карелии.

На первый взгляд может показаться, что тема «родины» в наших ин­тервью возникала исключительно под влиянием собирателя. Мы дей­ствительно задавали вопросы, провоцирующие информантов на то, что­бы они рассказали о своем отношении к Карелии и Карельскому пере­шейку, сформулировали свое представление о том, какое место для них является «родиной», и объяснили почему. Однако у нас есть основания думать, что вопрос «Где моя родина?» актуален и для самих насельников. В ходе некоторых интервью переселенцы обращались к теме родных мест без наводящих вопросов, самостоятельно высказывая свое отношение к Карелии и к местам, откуда они родом.

Где ваша родина? Оказалось, что переселенцы по-разному отно­сятся к месту своего настоящего проживания. Некоторые из них при­держиваются общепринятого понимания «родины», согласно которому родиной считается край, где человек родился. Для них Карелия так и не стала родным домом. Другие даже не допускают мысли о том, что их родиной может быть какой-то иной край, а не Приладожская Карелия или Карельский перешеек. Есть и такие, кто не может сказать опреде­ленно, где его родина.

Для большого числа местных жителей бывшая финская территория так и не стала родиной. В подразделе «Где родился там и родина» объеди­нены отрывки из интервью, где информанты говорят, что продолжают считать родиной места, в которых родились. При этом они оговаривают тот факт, что вся их жизнь прошла в Карелии, на Карельском перешейке, но это ничего не меняет: их продолжает «тянуть» обратно. Практически все ссылаются на то, что оказались на Карельском перешейке не по сво­ей воле: кто-то из-за затопления родной деревни, кто-то из-за голода и разрухи. Некоторые сравнивают себя с финнами, которым сочувствуют, поскольку их также заставили уехать из родных мест.

В подразделе «Теперь моя родина здесь» представлены тексты, кото­рые были записаны в основном от переселенцев, приехавших на Карель­ский перешеек в возрасте до 20 лет[142]. Они не противопоставляют и не сравнивают место, откуда родом, с тем, где живут в настоящее время. В отличие от других информантов пребывание на этой территории ка­жется им вполне естественным, и свое отношение к Карелии они выска­зывают только в ответ на специальные вопросы исследователя.

Понятным представляется затруднение, в котором находятся неко­торые переселенцы: они так и не могут дать однозначный ответ, какое же место для них является родиной (группа текстов из подраздела «Те­перь уже и не знаю, где родина»). С одной стороны, они — приезжие, родом не из Карелии, с другой стороны, большую часть жизни они про­жили на этой территории, здесь похоронены родственники и здесь вы­росли их дети.

Местные/приезжие. Материалы раздела «Местные/приезжие пе­реселенцы» позволяют увидеть, как люди, наделяя себя и своих соседей такими определениями, как «местные», «коренные» и «приезжие», созда­ют свое социальное пространство. В тех районах, где мы работали, нет старшего поколения коренных жителей, тех, кто родился в этом крае Тем не менее переселенцы используют это понятие, оно для них актуаль­но. Старожилами, «коренными» жителями считают тех, кто приехал n Карелию сразу после войны, одними из первых. Думается, что использо­вание этих определений насельниками является одним из способов под­твердить свое право «коренных жителей» на пребывание на Карельской земле, в чем, если судить по интервью, они все еще сомневаются.

Возвращение в родные места. В этом разделе собраны тексты, в которых насельники объясняют, по каким причинам тем или иным обра­зом сложилось их отношение к своему пребыванию в Карелии. В боль шинстве случаев именно вопрос о том, хотел ли человек вернуться туда, откуда он родом, провоцировал его на довольно развернутое объяснс ние. Отвечая на этот вопрос, наши собеседники выражали свое отноше­ние к новому месту, родине и самому переезду, называли причины, по которым не вернулись в родные места, и формулировали свое понимание того, что для них является родиной и почему.

ФИ А как вам кажется, что такие местные люди и... а кто такие приезжие сегодня? Как это отличается? Или есть такое от­личие?

С А и... ну, наверное, так. Я думаю, что местные — такие, у кого уже, может быть, здесь похоронены предки. Вот, эти — местные. А кто приехал, еще просто живет... вот, те, наверное, не местные. А кото­рые, вот, как у нас, мать-отец похоронены, те уже, наверное, мест­ные. [Смеется.]

ФИ А тогда, вот, в первое время, много было таких, кто приехали только на некоторое время. А потом уже уехали куда-то в другое место? Или в основном люди здесь остались?

С Да, в основном, наверное, остались. Уезжают мало. Эти... это тут [участок] хороший для жизни. Вот, если сравнить Медвежьегорские, где я работал, и наши, ну, разница большая. И в природном отношении. Ведь хорошо здесь. И природа хорошая. И... ну, и Питер неда­леко, если так... Не зря многие сюда тоже и отдыхать едут. Сколько сейчас вон людей этих? Ленинградцев здесь у нас... Да... вот. При езжают. Как лето, так, вот, сюда на отдых. Так, места хорошие.

Да тута люди живут с самой войны. Как только вой... война закан­чивалась, и со... со всех сторон стали сюда посылать людей жить. Люди-то все были без домов, везде же война была там. Тут сейчас у нас там... у нас там, в Саратове, у нас все там свои кровные люди, все. Свои все, никаких приезжих, окромя, как... и, вот, я сказала, что из четырех совхо... из четырех колхозов сделали в пятьдесят восьмом году совхоз один. Тогда только прислали... Начальство наше все сменили, заменили все этот... учеными саратовскими, пока я и уехала. Вот. А сюда я приехала, тут народ весь наезжий, все на... кто откуда. Потому что тут и ладу такого нету. Люди все разные. Люди... Есть и необщительные такие, всё какая-то зло, ка­кая-то ненависть, вот, всё...

И А вот, у вас, вы же уже были в Комарове, в других каких-то местах, когда приехали сюда, было какое-то ощущение, что это, вот, не русское какое-то, не свое?

С Нет, нет, нет. Мы чего-то так этот... это, так полюбили этот свой, вот, это место, не знаю. И до сих пор, наверно, [смеется] эта любовь не пропала, к этому месту.

И Вы себя, вот, местной считаете?

С Местной. Ага. Я, вот, ездила, когда, вот, муж умер у меня, ездила туда... С братом поехали мы, я три дня пожила, говорю: нет, я поеду до­мой. [Смеется] Нет, нет. Здесь. Как едешь, подъезжаешь, написано «Мельникове» на этом, ну всё, думаю: домой приехала.

ФИ Да. Да... А вы можете мне сказать... кто такие местные люди, или когда уже могли различать... местные... местные и не местные люди здесь?

С А вот... вот, как сказать... я вам не могу. А вот... в город когда, вот, выйдем в город, встретимся: «Ой, привет, привет!» Это, вот, уже знаем, что мы уже знаем, что мы уже тут, это... тут уже давнишние И если бы... Сейчас, конечно... я же говорю, что, вот, у меня в голо ву ничего не приходит. А так, здесь очень много таких людей. Очень много. Живут очень давно. И с сорок пятого года, и... с сорок пя­того не так много, а сорок шестой, сорок седьмой — тут очень много народу, вот. Мы уже так, вот, как-то... уже столько лет, дак, уже и... например, все друг друга уже знаем мы даже. Встретимся уже — мы знаем, ага, вот. Считай, что уже местные.

ФИ А как вам кажется, кто такие местные люди здесь?

С А местные, вот, мы жи... мы называем местные, которые в первые годы... года приехали — уже вроде как местные. А некоторые, вот, просто недавно приехали. Даже, вот... год-два живут здесь. Конеч­но, они вроде как... А мы уже себя считаем местными. Что мы уже тут... обогрели эту землю. Говорю... тут много всякой нации было. И финнов много было, много семей было. Но они... нормально жили всё, они и работали.

И А среди вологодских, много обратно уехало?

С Нет. Не замечено было, потому что... то, что переселенцы были, дак, уже ехать некуда было. Там уже не было наших деревень, всё это было изломано, затоплено. Мы уже как коренные люди были здесь.

И А вот здесь, в Лахденпохья, откуда люди жили?

С А мы здесь разных наций. Потому что была война. И после вой­ны просто, вот, понаехали сюда.

И Ну, откуда, например? <...>

С Отовсюду. Здесь, наверно, двадцать национальностей. И татары, и узбеки, и туркмены, и... и казаки, и черти кого. Но... нет, до пере­стройки никого не было. Здесь только жили коренные люди, да? Коренные. И вот участники войны.

И Коренные?

С Коренные жители.

И То есть, кто здесь еще до войны жил?

С Ну, финны, вепсы, угорские народы. Угорские. Вот они жили. Жили. Вот угорские. Вот. Запад. А сейчас по[наехали].

С1 Мало уезжают отсюда.

С2 Уезжали мало отсюда.

И А почему?

С2 Потому что некуда.

С1 А может быть, некуда ехать.

С2 Потому, что Вологодская... Вологодская республика раньше же считалась самая, самая нищая республика по тем временам.

С1 Нам-то и ехать некуда.

С2 А куда было ехать туда бы? Там земли были плохие. Это... родила.., а родила земля, плохо растила. На юга мы как-то не привыкли уез­жать — туда, в Краснодар или Ставропольский край, в Поволжье Для нас это вроде как... это далеко. Да и не стремились наши роди­тели туда, и мы туда — нет. А... здесь, вроде бы, остались... не знаю Уже родители здесь вы... наши умерли, и мы здесь за ними тоже

И А у вас не было таких среди, вот, ваших в колхозе, которым не нравилось здесь и которые очень хотели на родину вернуться?

С Ну, не было, наверно, таких. Если бы хотелось, дак... А чего на родину-то ехать, если там никого нету нас, дак! Там же никого нету, дак... Есть, как же! Были. Только не из нашего колхоза, а из других. Дак, уезжали обратно, и там, это... деревня Остров, дак, там у них чего-то организовано, не знаю. Но, в общем, живет много на­роду, уехали обратно и живут там, в Вологодской. В своей дерев­не. Уезжали. А у нас нет. У нас в деревне никто не уехали.

И А чего не нравилось, не говорили?

С Ничего не говорили. Может, и боялись, что вдруг опять погонят [Смеется] Вдруг опять погонят.

ФИ А вот, если думаете о своих знакомых в Лахденьпохья, как вам кажется, они тоже хотели бы уехать, вернуться на родину, или они тоже? [Нрзб]

С Они теперь уж никто не хотел вернуться. Куда уж теперь ехать? Если там уж ничего своего нет. Ехать уж некуда. Куда уж? Уж здесь на ка... на.. на одном месте и камень обрастает. Так и человек. Теперь уж у всех свои дети, свои семьи. Все свое. Теперь уж... теперь уж всё, своя родина здесь. Там уж нет родины. Только здесь. Всё. Куда теперь уж поедешь? Где уж... где родился, там уж жить не приходится.

И Дак, а почему Вы не решили вернуться к себе на родину, вот, в Ленинградскую?

Все сожгли. У финнов все сожжено дотла, вот. Одни трубы были, город был, дак. Небольшой городок был, но одни трубы, ничего не было, пепел один.

Вознесенье[146]?

Вознесенье, само Вознесенье.

И после войны, когда вы снова стали здесь жить, вам потом уже не хотелось уехать куда-то обратно в Белоруссию, или...

Да хотя бы хотелось уехать, дак, некуда было ехать. В Белоруссии у нас был дом — наш дом сожгёный <sic!>. Нам уж туда... там и родители-то у меня... никого не было. Там ехать-то некуда было. А кто поостававши в Белоруссии, дак… поездила я в это...в Бело­руссию. Тоже приехала, поплакала, конечно, на своем домику... где наш дом с... у нас тоже сад был большой, огород был большой, все это было. Всё там уж приехали, а там ничего нету после войны. Ну и куда? Пришлось сюда обратно ехать и обратно здесь жить. Куда уж ехать? Раз уж здесь корни развились, так куда поедешь? Никуда не поедешь. Только сюда и поедешь.

А много ли было таких, которые приехали только на пару лет или несколько лет, а потом верну., уже ушли?

Да, уезжали многие. Многие. Уедут и опять приедут. Уедут и опять. По три раза уезжали, по три раза возвращались сюда же. Видимо, не очень где-то было хорошо, правда? Что возвращались люди об­ратно. Были такие семьи. Были, были. Мы — никуда. Как приеха­ли, дак, до сих пор.

А что вам, в частности, особенно понравилось здесь, когда при­ехали сюда? Леса или?..

Ну, как. Работа есть. Питаться стали поприличнее, как мы пита­лись. И видимо, просто молодые еще, и нам как-то понравилось. Никуда нам не надо. У нас нигде ничего нету больше. Куда иам надо, когда ничего нет нигде? Всё. Вот.

А те люди, которые здесь уже жили, они, вот, посещали свою, вот, бывшую родину? То есть? [нрзб].

Ну, посещали, конечно. Да. Ну, а что им не посещать? Вот, например, у меня этот муж... Его семья переехала сюда. У них же там дом в Ярославле. Там мама была еще жива, бабушка. Там же у них дом был Там сестра жила, брат там жил. Они посещали — и туда, и эти сюда приезжали. Но однако, они все равно отсюда не уехали. Не уехали.

И А больше никогда не ездили туда <в родные места>?

С Неа. Ездили сразу... даже, вот, когда Вова у меня родился, вот... это было уж лет тридцать мне... да, лет тридцать. Я съездила. Посмот­рела на свою родину — уже не понравилось. <...> Вот, и родина И так мне не понравилось против Карельского перешейка!

И А что не понравилось?

С И... там гористо, и су... как-то сухое, и... вообще, природа не такая, как здесь. А сюда как окунулась, это же... это же здесь очень хорошая природа против Ярославской. Там деревня на деревне ни лесов, ничего — а чего и уехали. В лес сходить за дровами некуда. А на чем... чем топиться было. Вот, почему и мы... и захотели уехать. Вода — далеко, дрова — далеко, дом рушится, поднять некому. У нас брат — летчик — первый год погиб сразу, отец очень умер — мне всего-то еще год или два было. И мы жили, конечно, надо, надо было выбираться. Тяжело с хозяйством. А сюда мы приехали очень даже довольные.

ФИ А как вам кажется вообще, люди, которые здесь заселились э... они потом предпочли здесь жить или... многие вернулись наконец потом туда, в родные места?

С Нет. Нет. Представляете? Все здесь остались. Жили. Все здесь остались. Жили. Живы... Я еще, вот, думаю, вот, почему., у нас так плохо. Вот... потому что съехались все из разных мест. У каждо­го свои понятия, у каждого свои... ну... как сказать? Замысел, что ли, или черт-те знает, как назвать? Вот, когда живет одна народность. У них уже это годами уже, все уже это все сфабриковано, все они уже знают: вот это — это, вот это — это, это... А тут все собра­лись с разных этих... и каждый в свою дуду. Вот... вот, так и по­лучилось... на этой территории. Вот так. Так...

И А не любопытно было съездить в Белоруссию, посмотреть, нет?

С Не-не-не, нет. Не ездили. Все там уже... вот, мамина сестра была... Они тоже приехали потом сюда, вот. Я в сорок седьмом году съездила, они где-то приехали сюда... Жили в Сортавалах, и там похоронены на сортавальском кладбище. Там и... там не осталось родственников. Кто умер, кто куда уехал. Незачем было ехать туда. Никого нет.

И с тех пор, как вы сюда приехали, вы никогда не скучали об­ратно туда?

Ну, почему, скучали. Но я ж говорю вам, делать нечего. Строить не на что было. А там надо дом свой иметь. Это тут... мы при­ехали — дома не надо было. Вот, сейчас, видите, нету домов. А, это самое, тогда ж... стройка, вон сколько настроили. Дома были. А в Белоруссии надо выстроить дом. Надо лес, надо выстроить.

А Вы потом, вот, сколько здесь жили, никогда не хотели в Бе­лоруссию вернуться?

Съездила одни раз, уже дети были ладные. Уже дочка в третий класс перешла, а сын — во второй. Нет, дочка — в четвертый, а сын — в третий. Мы съездили. Мамина сестра там жила, тетка наша. Вот, мы съездили один год, погостили. Гостить там, конечно, хорошо, а жить туговато.

Почему?

А я не знаю. Чё-то мне... как до войны жили и жили, а как приеха­ли, уже мне. Они переехали в другую деревню, хутор наш распа­хали. Ничего не осталось. И бункеры все, этот... разломали, раз­ровняли, а они там переехали в [нрзб] деревню, мне не понравилось. Воды нету, колодцы пересыхают. У нас [здесь] воды кру­гом [много]. Где остановился, там и попьешь. А там уже — нет.

А Вы когда ехали, как Вам говорили про эти места? Что-ни­будь Вы знали, что здесь раньше было, кто здесь?

Да. Говорили: «Куда Вы едете? Там такие скалы», — говорит. Нас отговаривали. Маму отговаривали, когда мама собиралась сюда ехать. «Там такие скалы», — говорит. Вам не понравится. Ну, которые с нами ехали, у них более-менее было деньжонок с собой в запасе — они повернулись, им не понравилось, они уехали. А мы с мамой чего там? После войны, это самое, у мамы, это самое... отца, это, как его, на фронт забрали, он не вернулся. Пришла бумажка: «Без вес­ти пропал». Чего, мы с мамой вдвоем были. Ну, мы так и остались в этой самой. Денег не было у нас уже обратно ехать туда, в этот Ярославль, туда. Так мы тут и остались, так тут и живем.

А хотели вернуться?

В Ярославль?

Да.

А хочу посмотреть, девчата, хочу. Я сказала: «Хоть перед смертью, но я поеду, где я родилась». Я родилась на берегу Волги, Тутаевский район, село Волна. Дом был двухэтажный, на берегу Волги. Такая красота была.

И А на родину Вы не ездили ни разу?

С Ездила, нас восемь сестер и брат. Вот, я ездила хоронять, только одну сестру не ездила, младшую, двадцать пятого года. Я уже тут заболела, нога у меня заболела. Ездила, часто ездила.

И А вернуться туда не хотели?

С Мхм <Нет>.

И А почему?

С А чё-то не тянет в Вологодскую. Я привыкла. Я с сорок восьмого года здесь. Дак, мне уже, вроде, родина тут. Привыкла я уже здесь, мне хочется... Два-три дня поживешь, и хочется сюда.

И А почему вы решили сюда-то приехать?

С Ну, там было тяжело. Ничего... у меня всё немцы забрали. Всё побили, забрали, это, из дома по... всё разгромили, всё немцы заби­рали. Корову забрали, с лесу брали. С Германии, в Германию.

И Так, а дом-то остался?

С Остался. А сейчас он уже — плохой — столько год! Я бы уеха­ла. Мне сестра пишет, что... Дак, он не топится. Там — ничего, столько лет я здесь живу. Я это... еще детей не было, сюда уехали с мужем. Вышла замуж и пошли. Тяжело жить. Не было ничего ни поесть, ни попить.

ФИ А мама здесь никогда не жалела о том, что теперь уже нету возможности ходить в церковь? И...

С Нет, особенно...

И ... Ходить на кладбище к умершим?

С А туда, к родственникам. Там что остались? Ну, она там... туда <н родные места> ездила два раза. Была там. Конечно, сожалела очень. Говорит, уже все не то, всё... все старые умерли. Дома уже... никто не покупает. Говорит, кое-какие купили, остальные стоят заколоченные. Ну, глухомань. Только дачники там жили, и всё. Поэтому жалей — не жалей, а там уже даже некому было съездить к родственникам — никого не было.

ФИ А мама с самого начала была довольна жизнью здесь?

С Ну, в общем-то, да. «Лучше, — говорила, — лучше». Здесь с продуктами было лучше.

И А вот, чуваши у вас были в колхозе? Чуваши, татары?

С А они и сейчас есть. И татары есть.

И Да?

С Угу.

И И в вашем колхозе они были?

С Были. Украинцы были, белорусы были. В нашем колхозе, вот, там. За три километра от Куркиёк. Хорошие люди, ничего не скажешь. Хорошие эти люди были. Ну, домой... вот, у нас кто уехали... Ни­колай, вот, этот, украинец, уехал. <Потому> что жена болела у него, он уехал домой. К-няк уехал, украинец, К-няк. Тоже уехал на ро­дину, <потому> что жена говорит: «Давай поедем. Умирать, дак, луч­ше на... умереть лучше на родине». Ну, у нас четыре семейства уехало. А остальные — здесь. П-на умер... вот, коммунист, П-на, он тоже украинец. Вот, он умер.

И А вологодских-то не было, которые бы поехали умирать на ро­дину?

С А чего на родину пое[хали]? Вологодски[м] куда на родину-то ехать?

И Ну, может, там какие-то деревни еще есть другие?

С А у нас-то затопило, да, там у нас ничего нету.

И На родину не хотелось вернуться?

С А мы раза три-четыре ездили. А зачем мы туда повер... вернёмся? Мы устроились уже здесь. Уже... дома строили. Баню строили сами, пятистенный... баня. Дома строили сами. <...> Сами строили.

И А так бы сейчас уехали туда, в Белоруссию?

С Нет, уже сейчас... как я сейчас поеду? У нас там и дом был, потом продали мы. Сейчас уже у меня тут, видишь, считай, что моя жизнь. Я приехала сюда, когда мне было восемнадцать. А теперь куда мне ехать. А теперь моя родина тут. Дети тут, внуки тут, муж тут похо­ронен, сын тут похоронен: уже мои корни здесь. Уже чего ехать туда, уже там никого нет у мене. Уже моя родина здесь.

И А вы знали, что сюда приехали навсегда?

С1 А нам некуда больше ехать. Куда я поеду? В Новгородскую туда поеду я? Ну, там есть наши дедушки, бабушки, похоронены на клад­бище. А так — моя ровень[147] — она тоже уже умерши. Куда я по­еду? Там новая наросла, вот, как вы. Кому я нужна там? Да у меня уже силы нету.

С2 Да. Кто нам дом-то будет строить? Мужиков-то нет.

С1 Уже всё потеряла. Я уже теперь окончательно оглохла. Голова болит у меня, хожу — шатаюсь. Здоровье плохое.

И А у вас здесь кто-нибудь из родственников на кладбище похо­ронен?

С1 Здесь нету.

И А вы не ходите на кладбище здесь? Не ходили никогда?

С1 Ну, почему. Вот здеся, вот? Почему! Я любила ходить, как кто ум­рет, так, бывало, на автобус сяду и поеду. Я любила. А сейчас я давно не была. Года два, наверно, не была там.

И А к кому на могилки ходили?

С1 К кому на могилки? А там мои, вот, эти... Ну, моя ровень. <...>

И Вы ходили на местное кладбище, в Мельниково? Или к себе ез­дили в Новгородскую?

С1 В Мельникове ходила.

И В Мельникове ходили?

С1 В Мельниково.

И А по каким дням?

С1 А это, я вам говорю, дедушки, бабушки — в Новгородской. Я же в Новгородской-то тридцать лет прожила там. Я же там и девочкой была, и замуж я вышла. Там я, в тридцатых годах, я их нарожала всех. Вот. Ну, там дедушки, бабушки у нас похоронены. И мамина, и отцовы родители. Там все. Вот, иной раз сижу и думаю: «Я так бы туда и съездила, туда, на кладбище, в Новгородскую». Я же по­мню, какие... которое место. Я же всё помню. А мне не попасть туда.

Предлагаемые ниже четыре интервью были отобраны для полной публикации по разным причинам. Два из них — это беседы с краеведами пос. Мельниково и г. Лахденпохья Юрием Петровичем Свинаревым и Леопольдом Леонидовичем Нейкеным. Их рассказы об истории и жизни переселенцев в «новых районах» значительно отличаются от рассказов других наших информантов и по содержанию, и по стилю.

Юрий Петрович долгое время возглавлял администрацию пос. Мель­никове и хорошо известен в округе. При его участии здесь налаживались отношения с финнами, восстанавливались кирха и памятники, началось строительство православной церкви. Он многократно участвовал в кра­еведческих конференциях и сейчас, уже на пенсии, продолжает соби­рать архивные материалы об истории послевоенного освоения края. Леопольд Леонидович также активно занимался краеведением, был пре­подавателем русского языка и литературы и возглавлял среднюю школу № 1 г. Лахденпохья. Юрий Петрович в Мельникове и Леопольд Леони­дович в Лахденпохья являются как раз теми людьми, которых наши ин­форманты считают знатоками местной истории, чье мнение по вопросам освоения края имеет здесь безусловный авторитет.

Несмотря на сходство социального положения двух рассказчиков, интервью с ними оказались совершенно разными. Воспоминания Юрия Петровича, переехавшего вместе с семьей из Пензы в пос. Карисальми еще в 1939 г. и затем вернувшегося туда после эвакуации, оказываются очень близки рассказам других переселенцев. Первый приезде Карелию ассоциируется для него с чистыми лесами и красивыми финскими пост­ройками. Ему знакомы слухи о финнах, которые переходят границу и «вырезают семьи». Слышанные когда-то истории он пытается соотнести с теми материалами, которые находит в архивах и публикациях. Детские воспоминания перемежаются в ходе интервью с пересказами докумен­тальных свидетельств. В этом, пожалуй, заключается главное отличие его воспоминаний от историй других жителей Мельникова.

Леопольд Леонидович оказался в Карелии, будучи уже взрослым человеком. В 1952 г. после окончания педагогического института он по распределению приехал работать учителем в Хухтерву, а уже с 1964 г. был директором школы в Лахденпохья. Основное место в его воспоми­наниях занимают рассказы об административно-хозяйственном разви­тии района, и его взгляд на историю края — это прежде всего взгляд человека, от которого зависит и отношение местного населения к этой истории, и современное состояние хозяйства в городе и его окрестнос­тях.

Два других интервью взяты у непосредственных участников пересе­ления 1940-х годов. Обе рассказчицы переехали в «новые районы» из Вологодской области. Лидия Алексеевна Бокунова родилась в Черепо­вецком районе Вологодской области. Ее семья уехала оттуда «по затоп­лению» — в связи со строительством Рыбинского водохранилища. Ва­лентина Александровна Комиссарова также родилась в Вологодской об­ласти, но подчеркивает, что всю жизнь живет в Карелии. Впервые она попала сюда еще до войны, потому что отца перевели на новое место работы. Затем, после долгих переездов и военной эвакуации, она при­ехала в 1945 г. в Лахденпохья и осталась здесь навсегда.

Оба интервью можно назвать типичными для всех записанных нами воспоминаний о переезде. Здесь затрагиваются все вопросы, которые, как нам представляется, оказываются актуальны в связи с разговором о послевоенной жизни в Карелии и на Карельском перешейке. Однако, именно представительность обсуждаемых тем придает этим интервью исключительный характер: всем трем собеседницам свойственна живая манера повествования, склонность к иллюстрации любых утверждений примерами из собственной жизни, способность «живописать», создавая яркую картину своего прошлого. Только в ответ на некоторые вопросы мы слышали: «Не помню» или «Не знаю». В большинстве же случаев наши вопросы вызывали в памяти женщин многочисленные ассоциации с теми или иными событиями, становясь поводом для развернутых рас­сказов.

ФИ Ну вот, Юрий Петрович, фамилия Свинарев. Вы какого года рож­дения?

С Я — тысяча девятьсот тридцать пятого. Пенза, город Пенза, где мои родители родили меня. Потом, так как отца... в тридцать седьмом году преследование КГБ было большое, ну... для того, чтобы изба­виться, после Зимней войны, семья переехала в Выборг, Карисальми[148]. Это под ropo... четырнадцать километров от Выборга. Ну, я очень мало помню. Там этот... ситуацию там. Я помню, что мы жили в прекрасном доме, и помню, что там была б[аня]... сауна и, вот, мосток в речк[у]... в озеро. И станция была на той стороне озера. Помню — еще мама нашла там очки, вот, в такой... в золоченой оправе. Я их до сих пор храню и хочу бы... хотел бы подарить, вот, тому, кто... прадеду... тому, кто в этом доме жил. Потому что, наверное, в этом... от этого дома.

И А Вы сказали: «Карисалми». Это Вы потом узнали или это так называлось тогда?

С Я помнил его всегда как Карисальми. Ведь после Финской войны не пере... переименований не было. Эта территория была присое­динена к Карело-Финской республике. Карельский переш... вернее, финская территория была отнесена к Карело-Финской республи­ке. Поэтому никакого переименования не было. Я всегда знал, что Карисальми. А уже потом, вот, когда мы переехали после этой вой­ны и, там, через несколько лет — это... станция Гвардейская сей­час называется почему-то. Ну, там, видимо, бои были в сорок чет­вертом году большие. Гвардейское. Но кроме хорошего... Я помню, что там, вот, бегал по... по берегу реки и восхищение было краси­выми домиками такими разноцветными — белые, зеленые, краснень­кие. И много лодок было. Больше я ничего не помню. И помню, как начи... началась война, как мама плакала и папа немножко пла­кал. И потом... он работал на железной дороге. И уже после вой­ны, после блокады его в армию не брали, так как на железной дороге, как... называлось... в армию не брали таких людей, нужных. Ну, он рассказывал, как они выходили из Выборга. С такой он... с расстройством, с... большой неудовлетворенностью говорил, что взорвали вокзал, театр в Выборге взорвали в сорок первом году и взорвали самую красивую кирху. В центре Выборга, около по­чты была. Я еще после войны помню остатки стен — огромные, из красного кирпича — была кирха. Вот. В общем-то он был не сторонник особый сталинизма и всего прочего. Моя семья была настроена против политики, вот, которая велась. Потому что... ви­димо, потому... поляки вообще-то были против царизма. Они были... делали революцию. Мой папа воевал в Гражданскую войну. Дядя расстрелян был. Он строил, как, второй Кронштадт. Это — Курголовский полуост[ров]. Там еще до сих пор доты и все прочее. Он был комендантом — его расстреляли. И Сталин преследовал всех ино... ну, иностранцев. Вот, и папа в то... Ну, папа был, конечно, против них очень мелкая сошка, но все равно его начали трепать. И вот, поэтому все время как-то были настроены мы у нас в се­мье. Поэтому, может быть, мне по наследству хоть... одно дело — Россия, а другое дело — вот, этот, вот, сталинизм. Я его до сих пор не переношу. Вот, так вот. <...>

ФИ А вот, когда вы жили там, вы говорили... Когда еще мир было... был, то не трудно ли было, вот... произносить все финских имен, там, в местности и...

С Названия? Вы знаете что... Несколько раз, вот, я тоже, вот — Ап­пель... пель... несколько раз повторишь, и потом ничего. Я многие фамилии финские не мог — Роухиайнен — я никак не мог. Я мучил[ся]. А потом... вот, сейчас легко произношу. Также и Карисальми стало... как бы родная... я помню... это слово родным стало. И мама, и папа, так, вот, его хорошо произносили. И это действительно ка­кой-то... светлое... кусочек нашей, вот, семейной жизни. Там, вот, был... брата, меня и моих родителей, вот, в Карисальми. Ну, а по­том — эвакуация, Ярославская область. Нас отправили в колхоз. Папа остался на железной дороге, в блокаду попал. А мы работа­ли. Мама работала в Ярославской области под... Брат старший тоже уже, мальчишкой, но все равно работал там на... в колхозе. Ну, уже совсем впечатление... как-то другое впечатление. Хоть я, как, там — четыре года — все-таки маленький был, как-то... что-то осталось в сердце. Но хорошего ничего не помню про, вот, это... Какие-то унылые деревни... нет, не то уже все это, не то. А потом папа жив остался, за нами приехал. Мы вернулись уже в Выборг.

ФИ Как... когда?

С В сорок шестом году. В сорок шестом году вернулись в Выборг. Немного жили в самом городе. А потом — поселок Южный — потом Ленино, потом опять, говорят, он называется «Южный». Но город сейчас расстроился, уже поселка нет. Там уже большие дома. Конечно... и, вот, до сих пор это что-то... как мы приехали в дру­гое... ну, не страну, но, наверное, на другую планету. Вот, такое чув­ство. Честное слово! Потому что такие чистые д[ома]... улицы. Хоть они... город разбит был... чистые улицы. Как-то... все... такое удоб­ство, все и... и... и, вот, до сих пор у меня чувство, как мы приехали в какой-то... не знаю... в другую цивилизацию, это точно. Хоть я был маленьким. Но потом город стал осваиваться по... по русско­му обычаю и все... Помню, меня... А я ходил в седьмую школу... я не знаю, как по-фински. Это тут, вот, пожарное депо было, городс­кое, в городе пожарное депо, и рядом — школа. Но это — финс­кая школа была. И там — по фасаду — ученые[149]. Я не помню их фамилии. На третьем, на втором этаже, ну, в таких, вот... ученые. И помню, что там были, в школе — парты для одного, вот, ученика, чтоб один сидел. Это для меня... удивляло очень. И в некоторых классах по... потолки были деревянные, поли... лакированные де­коративные доски, так вот, были — я не знаю, почему. Видимо, и у финнов была привилегированная школа. И широченные коридоры. Там... я, там, не знаю... не меньше, чем класс. С этой стороны — класс и с этой. Были» огромные коридоры широкие. И на третьем этаже был спортивный зал. И чего удивляло: там, правда, не ра... там было отделение для девочек душевое, отделение для мальчи­ков. Но души уже, конечно, не работали. Это... Ну, всякие снаря­ды были, чего-то все было уже... уже ломалось все. И помню: ту­алеты. Внизу были туалеты. И все блестело хромированным этим... всякими, там [Нрзб.]. Все было хромированное, все блестело. Ну, потом уже, когда я... Я семь классов закончил. Ну, у меня боле­ло... в больнице я долго, два года лежал, в больнице. Вот, и уже потом, когда заканчивал школу, там все было уже разрушено, раз­бито и... и, не знаю... все... вот. Ну, как мы мальчишки — мы мно­го очень бродили по... остолопы... бродили по окрестностям, соби­рали патроны, собирали снаряды, собирали, там, всякую, вот... Игра­ли в войну. И почему-то я до сих... но не до сих, конечно, уже до последнего]... ну, лет, может быть, двадцать-пятнадцать... я понял... Мы считали, что здесь были немцы. Мы не принимали, что даже финнов это близко... что мы воевали с немцами, и все это фаши­сты, значит... здесь, вот, на Карельском перешейке были немцы. Мы не знали, что такое существовало: финская армия. И видимо, и взрос­лые, по-моему, не знали. Потому что папа, несмотря на то что по­том воевал, он мне ничего не рассказывал, что здесь немцев прак­тически не было, вот, на Карельском перешейке.

ФИ А вот, вам в школе или, вот, так, вообще, местная админист­рация или руководство никак не объясняла, что это за место и почему все так выглядит?

С Видите, очень много было и тогда таких разговоров, что финны... как, ну, назывались — белофинны — захватили как бы у России, отняли эту территорию. Это было исконно русские земли. Это... с незапамятных времен это русские здесь... государственность была русская. А финны, белофинны вое... вот, когда-то там, значит, под­говорили буржуи и захватили эту территорию. Потом мы вернули, и все на том закончено. И очень много... вот, я рассказывал Мари­не[150]... Очень много нам говорили, что финны, которых... которые убежали, так называе... отсюда, через границу, переходят некоторые и вырезают семьи. Вот, колхозные семьи. В лесу, если финна встре­тишь, он сразу тебе перережет горло, и разговор... И почему-то я сам считал, вот... Ну, когда стал разбираться, когда стали докумен­ты... что и во время войны, вот, маленькие группы финнов... они без автоматов, без всего, с ножами только ходили — я не знаю, во рту держали или нет — и вырезали госпитали, раненых, санитаров. Ну, я понял, что это — нет. Вот, я понял, что... знал, что финны с ножами бегают и на деревьях кукушки сидят. Но, вот, сейчас про­читал, что кукушек таких не было и что финны ножи носили, но это — национальная принадлежность. Как у... этого кавказца, там, вот, эти кинжалы, так у финна — обязательно ножик. И даже до сих пор — маленький, большой, там. Очень красивый... Мне этот обычай нравится, но только не разрешают ножи носить. Вот, так. Но все равно, я говорю, в моей семье, вот, было такое отношение, что финны очень... Мы считали их... ну как... высокое благосостояние. Потом, когда я уже стал... закончил техникум сельскохозяйственный, работал в Выборгском районе, мне приходилось ез­дить по всей территории Выборгского района по совхозам по пле­менному делу животноводства — вел я. Вот... Я понял, что очень много финнов... Тоже было разделение на богатых и на бедных. Потому что, вот, я был в таких еще домиках, в которых, видимо, жили, вот, батраки или как их называют... очень-очень бедные. Были дома очень бедные. Но были и богатые. Вот, это, вот, как-то... ну удивило меня, с одной стороны. Потому что в семье и я считал, что все финны богатые. Ну, такого, видимо, не бывает. Потому что и среди них есть... <...>

И Юрий Петрович, немножко назад если возвратиться...

С Пожалуйста...

И А вот, Вы говорили, что финны бегают с ножами. А не было таких рассказов, что некоторые переходят тайно границу. А... ну, как крестьяне знают тропинки, и есть подземные ходы под границей. Вот, Вы не слышали этого?

С О, этого был... этого было [достаточно]... Я считаю это... и даже я откровенно говорю, что это распространяло КГБ, специально эти слухи распространяло КГБ. Потому что не могли придумать... Вот, в пионерском лагере — станция Пруды. Я не знаю, как по-фински. Это недалеко от Калинингра... от Каменогорска. Я был там. И нам пионервожатая, вот, начинает рассказывать, что финны, они, значит, пе... как-то границу перебегут, потом возьмут соломинку и в озе­ре лежат и через соломинку дышат. Ну, чтоб их собаки... А ночью выходят... значит, зарежут кого-то... там, семью, которая в лесу где-то, и убегают обратно. Вот, это, вот, рассказывали. Что они очень злые такие, я не знаю... Мы в общем-то в какой-то мере и вери­ли. Потому что мы как кого увидим, мы — мальчишки — бежим выяснить, чтоб его выяснить: не шпион ли это финский. Ну, в общем, вот, такое мнение. И очень удивляло еще, вот... как мы разговари­вали про колья, на которых сушат сено. Мы... от поселка километ­ров пять ходили за грибами. Там было большое поле. Трава была... ну ее не убирали. Трава было. И были огромные кучи, вот, этих кольев, но только полированные. Они были шлифованные, прямо, вот, как... шлифованные, и еловые сучки так. Я у кого не спраши­вал, зачем это у финнов, вот, эти штуки... И только, вот, уже недав­но я понял, что это очень хорошая для... Они — заостренные кон­цы с обоих сторон, и... или ломиком делают дырку, или самим вбивают и потом на них — сено. И прекрасно... Сено они убирали до зимы. И потом на санях приезжали к этим кольям, и сено уби­рали, и везли хорошо, чтобы не мучить... Весной напряженная ра­бота... это хорошо. И уже, когда я работал, станция Лужайка. Я... ну, последняя советская станция перед самой границей... Там мне пришлось работать. Там было... я запомнил, вот, еще о финнах, о работниках сельского хозяйства. Там было большое болото, вер­ховое болото. На болоте тоже наподобие... вот, такие же колья. Только на сучьях вырубали они для подстилки, вырубали такие куски хорошего торфа. Ну, не топить, а, вот, именно... много-много­-много. И они остались, вот, до... наверное, до пятьдесят восьмого года все еще, вот, такие. И когда колхоз попробовал стелить коро­вам, вот, эти... он же очень гидроскопичен, он... он антибактерио... коровы не заболевают, вымя. Это очень-очень хорошо. Ну, и по­том кому-то в голову пришло: давайте мы заготавливать. Я по­мню, наставили палок. Но ничего... Ничего не получилось. Это, вот, болото — Яшино. Колхоз был — деревня Яшино. По-фински можно посмотреть, как это местечко было. Тоже было. Уже оно выгляде­ло очень нехорошо. Вот, мне колхозники, с которыми разговари­вал... они все очень ругались тоже, что... Они приехали туда по вер­бовое... ну, их сюда. Каждому дали финский дом. Ну, на большом расстоянии друг от друга. И потом перед... наверное, в сорок девя­том, в сорок восьмом начали дома... Дали деньги, значит, ссуду — не насовсем государство дало деньги — заставило разобрать эти дома и свезти в один... в одну деревню, вот, и поставить рядом. Но финские дома... Видимо, финны очень экономично строили. То есть построили — его уже нельзя разобрать, потому что он, который даже из кусочков... так собрано, потом это все так сделано... Ну, по... по уму сделано, очень экономно все сделано. Ну, разбирали — уже дома получились очень... ну, не... неудобные и посреди, вот, ули­цы — шла — дома здесь. И только на тракторе можно было про­ехать. На улице грязь, вот, была такая. А у финнов, у каждого же был хороший подъезд. Я помню, там бригадир был, он в финском доме, ну, там на месте. И к его дому вела аллея, ну, из берез таких. У него кончились дрова — он аллею спилил и истопил. Вот, пред­ставляете, какая была, вот, разница между людьми, которые землю старались от... оставить красивой и своим детям, и своим близким, и... Чувство... у русских переселенцев — чувство вокзала. Пони­маете, что это не... не постоянная их земля. Вот, может быть, э... финнам, которые приезжают сюда, непонятно, почему, вот, такое бе­зобразие, грязь. А это не потому, что мы, вот, именно как-то, вот, такие люди. А это чувство — нет еще родины. Здесь, вот, не роди­на, потому что... Мне, вот... ну, когда я работал в сельском сове­те... пишут, вот, заявления: «Вот, моя родина, вот...» Понимаете, они чувствуют, что они... вот, родина их где-то в Ярославской, такая-то, такая-то... И ездят отдыхать они туда, на родину. А это — еще не своя, это все — чужое, это все, может... И вот, эти разговоры еще, что, вот, может быть, отдадут Карельский перешеек — не отдадут. Это тоже среди...

ФИ А как вы, разговор вели, вот, среди населения?

С Есть, есть такие разговоры — очень много идет. Вот, они сейчас, вот, даже меня ругают: «Вот, ты их, значит, привечаешь. Они тут, вот, посмотрят, а потом нас пинком выгонят». Я говорю: «Да ну, да вы что, ребята. Такого, ну, не может быть». Вот. Но среди населения разговор такой... среди старшего, молодежи. По-моему, это уже политика.

ФИ А вот, тогда, в прошлое десятилетие, когда финнов здесь не было, то такие... и тогда...

С Тоже. Даже в газете было. Вот, я помню, что как-то пл... «Напрасные надежды» — вот, такая статейка маленькая, что кто-то там обращается. Но этого никогда не будет. Я не знаю, чем это вызвано. Но разговоры все время. <...> Но постепенно кончится тем, что действительно будем мы работать рука об руку. Как я гово­рил, мы научим финнов пить хорошо водку, а финны нас работать научат. Ну, вот, и будет симбиоз хороший. Мы не... тысячу лет славяне жили в общем с угро-финскими племенами в контакте. И думаю, и в дальнейшем не будет никаких... никаких разладов у нас не будет.

И Юрий Петрович, вот, Вы сказали, что там, где станция Лужайка, там Яшино колхоз, да, был? Это уже было переименовано тогда?

С Да, Яшино уже наименование поселка. А колхоз был «Борец». «Борец» совх... колхоз был, маленький колхозик.

И А это в какое время было?

С Это было в пятьдесят седьмом. Я кончил техникум в пятьдесят седьмом. И в пятьдесят седьмом я там уже стал работать. И мест­ное население — вот, я жил пока на квартире — молодежь, он очень тоже, вот... Я как сейчас помню, он — мой ровесник, может быть, на год старше меня был. Очень возмущался, что варварски... варварс­кое отношение, вот, к финнам. Там было кладбище, там была кирха. Тоже чего-то все это стало делаться... Ну, так в разговоре. А в общем-то... Но люди чувствовали. Сами колхозники — они хоть... хоть... не обманешь. Он, может быть, политики... не совсем разби­рается в политике, но видит, что было, что зе... какая земля была, какие урожаи, какие травы были, какие были поля, вот, эти вот, как я рассказывал — поля узкие. Потому что была такая технология. На лошади было очень хорошо работать. И финны, имея участок, до­пустим, за десять километров... может быть, за пять километров зе­мельный участок — он его обрабатывал. Он никогда сено не вывозил летом. Он оставлял там. У него сарайчик был. Эти сараи по­том сжигали. Вот... оставлял там сено и в лесу... на своем лесу заготавливал дрова, которые вывозили все зимой. На санях легко было вывозить. А потом, когда уже, вот, я работал в Лужайке, — там много... я хоть работал недолго, но много наслышался, что значит... вы поднять на этих раб... узких загонах... посеяли зерновые. А зерно­вые надо... ну, не серпами ж убирать. А прислали МТС комбайн и в... на комба... Переехать через канаву комбайн не может. <...>

И Юрий Петрович, вот, Вы все время пользуетесь финскими наз­ваниями. А почему?

С Вот, почему. А потому, что это виноваты финны, виноваты. Вот, это общество Ряйсяля Саатио[151]. Они когда приехали... Ну, я просто заинтересовался историей, историей собственного края, собствен­ных... взаимоотношениях. Я понимал, что не может быть, что действительно здесь, вот, финны — варвары в восемнадцатом году, значит, буржуи пришли, красных всех уничтожили, сделали, вот, го­сударство. Так, так, вот, было, такое представление, что ли... да, кстати. И еще мне очень врезалось, что, вот, у нас в России везде такое, что Ленин дал свободу. Когда я начал разбираться немножко с до­кументами... что свободу Ленин не дал, а финны сами ее взяли. И меня это так, вот, возмутило, что обман, нас обманывают до сих пор. [У] некоторых в голове, что действительно финны... финнам дали свободу. Да никто им не дал. Они взяли и объявили седьмо­го декабря, в правительстве объявили, что мы независимое госу­дарство, и все. И потом Ленин тридцать первого декабря напис... это, дал... решение там ЦИК, дал решение. А в январе — я число сейчас не помню — в январе написал... подписали Ленин первый, подпись Ленина о присоединении Финляндской демократической республики к РСФСР... <...> Ну, вот, я говорю, это... заинтересо­вался взаимоотн... вообще историей земли, на которой мне бог судьбу дал жить. В общем-то все... практически всю сознательную жизнь. Только, вот, десять лет... меня направляли — работал в Кингисеп­пском районе. Но там тоже очень много местного населения, очень близкого к финнам. Ве... Эти... ижоры. Вот...

ФИ В какие годы Вы там были?

С Я там был... работал в Кингисеппе с шестьдесят четвертого по семьдесят четвертый год. А потом меня направили... Здесь органи­зовалась новая структура, эта, фирма «Первомайская». И меня глав­ным экономистом направили. Вот, шесть совхозов у нас было. Направили сюда. Ну, там... ну, обычно там немножко другие. Там действительно население испокон веков живет несмотря на то, что в Кингисеппском районе, там есть, которые делали... и в Граждан­ку, и помнят своих дедов. Вот... но там — другое дело. А здесь население не имеет прошлого, вот что страшно. Нет прошлого. Прошлое — это, вот, почему-то... ну, вот, опять об населении стал говорить с названий. Ну, ладно, потом вы, это самое... Что мы при­ехали, понимаете... Когда мне приходилось работать экономистом, ну, вот, собрания. Тогда было действительно более активно, там, это понятно. Собрание проводить... Люди приехали — мы осваивали эту землю. Вот, это как-то интересно. Осваивали эту землю: мы с лопатами! Но ведь фактически они приехали на благо... ну, в страну благоденствия, где было вспахано, где было... было все. И, вот, такое впечатление, что мы осваивали... ну, как будто в дикий край, приехали осваивать, вот, этот край. Ну, действительно, не было у людей... не было ни лошадей, не было ни... ни техники, на какой... под картошку копали лопатами. Ну вот, поэтому у людей сложилось такое... да и тем более их все время... Хоть говорят, что рань­ше лучше, но все время их из-под палки, из-под палки. Люди... ис­торией совершенно не интересовались. Или интересовались, но так враждебно было все это, вот. Мы относились, правда, видимо, как дикое племя относится к завоеванному. Как гунны относились к Риму. Вот... мы с... значит, это все наше, все это, вот, это... А с на званиями, я говорю, меня очень заинтересовало и, вот, сейчас... Правда, я периодами, когда найдет, вот... пытаюсь все названия — Ряйсяля, населенных пунктов, хуторов — кальку сделать на русский язык. И так мне понравилось. Ну, просто я не могу. Вот, действи... по-человечески как... Киски... ну Кошья го... Кошачья гора, там, Овечье поле, Пьяное поле почему-то — не знаю, называется с финского, очень... Потом ведь эта топономика даже, она говорит об истории края. Вот, здесь, вот, есть название Лохи... кал... Лохикаллио, каллио — это что, как по-фински?

И Камень или скала...

С A-а, да-да-да. Значит, видите, этот... Лососевая скала или Девичья скала, все. И все связано каким-то образом с историей. Но, а по чему название... чем... что говорит нам название «Второй участок»? Но это... это просто... или «Путь социализма». Ну, что это? Ни-ни, ни с историей не связано, ни с чем, ни с событиями ни с какими. Поэтому... И само Мельниково. Мне часто задают вопросы — я выступаю иногда в городской библиотеке, вот, об истории нашей кирхи... Все спрашивают: «Мельниково в честь...» — я не знаю, н честь... Стал рыться в документах м... я думал, может быть, погиб­ший. Была такая мода: кто-то погиб... Мельников погиб на территории. Нет. И докопался до того, в конце концов, что это какой-то воин погиб в Карпатах. Ну, странно — Карпаты и с... Север России. Но дело в том, видимо, что в комиссии Леноблисполкома заседал., заседала комиссия по переименованию. И видимо, кто-то... у кого-то близкий, действительно Мельников, по... погиб в Карпатах. Он сказал: «Давай Мельников». Ну, все — Мельников, Мельников — назвали Мельниково. Ну, я понимаю, этот, вот, Васильево — назван в честь Васильева. Кто-то погиб, ну, здесь на фронтах. Ну, а, вот, на званий много, глупых названий, до того, что тошно делается, правда...

ФИ А расскажите, пожалуйста, более подробно о процессе переименований. Как это все произошло и когда?

С Это было в сорок восьмом году. В тысяча девятьсот сорок восьмом году. Переименование было только населенных пунктов, которые были отнесены к Ленинградской области. Вот, как граница пошла тут — Хийтола, Куркиёки — это уже к Карелии относят. Там уже ничего не переименовано. Там оставлены все... все финские. А в сорок восьмом году, ну... это один из элементов борьбы с буржу­азией и прочей. Никто ни у кого не спрашивал. Взяли и переиме­новали, и все, и... И поэтому накладки произошли. Вот, вы смотре­ли в карте — Мельниково, вот, сам центр, и потом Мельниково — за двадцать... не за два... ну, километров за десять — тоже Мель­никово. Вот, такая путаница произошла. Это очень некрасиво, не... совсем. А есть населенные пункты... особенно сейчас, когда дачни­ки живут. Вообще названий нет, вот, там. Вот, там живут — Май­оров остров. Почему Майоров остров, когда-то там жил один Ма... фамилия Майоров была его. Вот, так, вот, — Майоров, Майоров, ну, Майоров. К майору, военному не отно... отношения нет. Или там, вот, какая-то горка, там, такого... то есть жил какой-то. Ну, может быть, и у финнов то же происходило, но, вот, у русских... то... Сей­час идет вопрос... особенно в Ленинграде есть общество «Карелия». Они поставили, что надо вместе с русским делать финское назва­ние. Но... это еще рано. <...>

И Вот, у вас кирха стоит, кирха — это же... Ну, можете расска­зать о кирхе немножко и о кладбище, которое тут есть?

С Вот, когда я пришел — в семьдесят четвертом году меня направи­ли — кладбище в Мельникове было еще целое. Ну, понимаете, дело в том, что вся территория, всё, вся, вот, эта местность в любом, она принадлежала не народу, не сель... не сельскому совету. Она при­надлежала совхозу. Вот, это — великая, великая ошибка, что сов­хоз или колхоз был хозяином не только территории и не только населения, но и все... всего, что на этой территории находится. По­этому ничего не придумали лучшего, как сделать из кирхи склад. Хотя здесь, вот, где у нас сейчас ма... э... мастерские, гараж, — был хороший финский клуб двухэтажный. Там были и скамейки, были... видимо, были там и представления какие-то, самодеятельность была. На втором этаже тоже зал был, кинозал. Но потом почему-то он сгорел и... не... Бог спас этим кирху. Вот... зерно, значит, там были, вот, крысы такие, все было разрушено. Все было растащено. Я долго выяснял эту... орган был, орган был в Германии сделан. Орган растащили тоже — часть на трубы, часть на... на... блёсны. Хоро­шие, говорят... кто-то мне рассказал. Ну... трубы медные-то. Из них сделать и, вот, бросать там. Свинец, наверное, переплавили. Но я не знаю, при мне этого уже ничего не было. Сделали там Дом Куль­туры. Когда я пришел, стал в сельском совете... ну, провалился — там деревянный пол был финский — пол провалился. И вот, тогда мы вместе с... был очень разумный директор совхоза... мы сдела­ли хоро... застелили сначала... не застелили, насыпали... убрали дерево все, насыпали песка. И там были чугунные такие решетки, из которых шел горячий воздух снизу. А... значит, хотели вытащить и утащить куда-то. Я говорю: «Нет, нет. Заливайте». Их залили бетоном. Ничего не вытащили. Они красивые, чтобы их куда то, их... пусть они... Они там под полом. И сейчас пол, мозаичный пол, ну, специально, там, крошкой, отполирован... и хороший ремонт. Финны очень, которые приезжают, там службу проводят, очень... в хорошем состоянии хоть внутри там. Это так нормально. Танцы там происходят когда. <...> [ПФ-18]

И А не кажется ли Вам, что это была борьба с религией или что?..

С Нет. Нет. Ни в коем случае. Нет-нет. Видите, я вам скажу, что... борьбы с религией не было никакой. Не было. Она уже была побеждена, религия была побеждена до нас. Единственно, была борьба — вот, если коммунист... окрестить ребенка в це[ркви|... да у нас и крестить-то негде было. Во всем районе не было ни одной церкви никакой. Может быть, были, знаете, эти, вот, подпольные какие-то там... Но это... кто читает, допустим, Евангелие. Но это какая бы... Не было ре... борьбы с религией не было. Борьба с религией — вот, когда я бы... работал в Кингисеппе, я там же был членом горкома партии, вот... Там начали вдруг восстанавливать православный храм. Ну, он историческое значение имеет Ну и вот, там крики: «Давайте его с... бульдозером спихнем». Все такое. Вот, я как сейчас помню. Ну, чего-то мне, вот, это было так. вот... ну, вот, не спихнули. Восстановлен. При Кингисеппе восстановлен храм.

И А вот, Вы говорите, что была побеждена религия. Неужели тут не было совсем религиозных людей? И икон не было в доме?

С Может быть, были. Но роли они никакой... но, может быть... нет. нет, не было, религии как таковой не было. Может быть, икона была, но это как... как у меня, вот, допустим... или крестик. Были, может быть, у кого-то... крестик носили. Но борьбы не было, потому что не было религии. Чего бороться? Не было такого.

И А Вы про кладбище стали говорить...

С А, и кладбище, когда я работал... я не знаю, почему, вдруг его в одночасье... а, здесь был парторг Р-ов. Я ему другой раз напоминаю это. Был парторг Р-ов, и, вот, он боролся. Я не знаю, против чего он боролся. Против покойников, видимо. Вот, при его... при нем... Мне еще, когда я пришел, директор С-ов, вот, он говорит: «Давай сделаем Парк Победы». Я говорю: «Ты чего, очумел что ли? Парк Победы». Я говорю: «Давай, если уж снесли, там» ... и я тоже... эти., плиты, которые там оставались, ну, развороченные канавы, там. просил — работали у меня рабочие. И засыпали их, чтобы не растаскивали, глумления такого не было. Я говорю: «Пусть это останется просто такой зоной». Может быть, будут потом... может быть, люди поумнеют. <...>

И А Вы сказали, чтоб не растаскивали эти камни. А что, растас­кивали люди камни с надписями?

С Растаскивали. Конечно, растаскивали. Ко мне приходили: «Юрий Петрович, можно возьму, вот, столбик». Я говорю: «Да ничего, нельзя с кладбища ничего брать. Потом бог тебя накажет». Это... это правда у меня есть в голове. Может быть, это не так. Я — материалист в то же время, хотя немножко помогаю церкви. Нельзя ничего брать от покойника. Это такая примета есть. Может быть, в Финляндии, я не знаю... У православных есть примета — от покойника ничего не... <...>

И А тут не хоронили, на этом кладбище? Вот, вы... при советс­кой власти?

С Вот, здесь? Да, хоронили. Здесь много. Здесь несколько поколений лежит. И коммунисты здесь, и все. Ну просто могилы уничтоже­ны. Не... несколько могил, когда кладбище там стали делать, несколько останков перенесено. Ну, кто имел близких своих и близкие о...

И А куда перенесено?

С А вот, вы вчера ездили в этот, в Студёное. И там кладбище видно. Ну, отсюда километра два, наверное.

И Это новое кладбище?

С Новое. До сих пор еще не утверждено оно, не...

И А сколько тут всего кладбищ? <...>

С Одно. <...>

И Это — старое. Потом еще...

С Выборгское... на Выборгской, называется, «на Выборгской». Вот, это кладбище. Но здесь, действительно, уже и места не было хоронить. Поэтому было... Но надо было его оста[вить]... но надо было, да. Бы — кабы... вот. А история о церкви нашей очень интересная. Здесь было много кирх. До прихода протестантов шведы, которые переселяли... видимо, здесь была и православная какая-то... может быть, молельный дом, часовня, что-то было. А они пришли... Пер­вая церковь, может быть, даже переделана была из православной, может быть. Они сами не знают. У них были... смутные только воспоминания устные есть. Вот, она развалилась. Потом построи­ли в тысяча семь... шестьсот или семьсот? Ну, когда пришли... Смутное время когда было?

И Тысяча шестьсот.

ФИ Тысяча шестьсот.

С Тысяча шестьсот, да. А то на пальцах считаю. Тысяча шестьсот пятьдесят девятом, по-моему, построена первая кирха. Но она от ста­рости, значит, за... уже пришла в негодность. Построили, вот, па­мятник[152] — вы видели. У Л-ых где... построили деревянную кир­ху. Она просуществовала сто лет, ей сделали капитальный ремонт большой. Сделали крышу металлическую, там оббили все... и... ну, не знаю, почему... она сгорела от удара молнии. Вот, они поставили памятник этот... ой, молодцы, и стали строить по проекту Стенбека, вот, эту церковь. У него все одинаковые. Камень для этой церкви добывали в Раутакорпи. Это — километров двенадцать отсюда. Там до сих пор стена такая гранитная сохранились. Они, види­мо, летом рубили, а зимой на лошадях привозили. Обрабатывали здесь камень и, вот, эту, вот, церковь сделали. И последний — вот, про священника, самый старый — он жив еще. Самый старый свя­щенник Финляндии — он жив еще. Он здесь отслужил, последний имел... Эвакуация ведь была тут... несколько времени длилась, эва­куация населения. Не сразу они ушли. Он имел еще какой-то до­кумент, что он имел право и туда и сюда ходить, комендант его до­пускал туда-сюда. Это, священник отслужил последнюю... не помню фамилию... вот, последнюю. Вот, я у него был. Когда я прихожу, он обычно... ну, слезы навертываются немножко. Мы с ним очень дружим. Я ему варенье... как-то с женой мы послали. Уж он как-то... для него это было, вот, с родной земли. Но он здесь всю жизнь провел, у него много детей родилось здесь. Вот, Поповка, вот, его име... не имени его, а, вот, что он поп — Поповка, вот, называют.

И Откуда люди знают, что там священник жил?

С А вот, этого я... наверное, остались какие-то, какие-то воспомина­ния остались наверняка у него. Может быть, книги, может быть, что-нибудь такое. Но, вот, знали, что именно там жил поп. Вот, больни­ца у нас — тоже называют, что жил поп. Но тут... видите, я вам рассказывал, что там, вот, это как приходское... собственность была прихода. Но там священник не жил, а... а жил, вот, он там именно.

И Кстати о священниках. А вот, был какой-то, который бежал... отсюда уехал, он сжег...

С A-а, это — Пюхяярви. Это нет. Это — Пюхяярви. Там деревянная кирха была. Они, вот, недавно поставили гранитный полированный камень, и там силуэт этой часовни. Вот, говорит, эта, Л-на, хоть... В общем, очень хорошая... тесные, вернее, отношения с общинами Фин­ляндии — Пюхяярви и, вот, Ряйсяля. Остальные как-то... Но, види­мо, там был умный директор в Пюхяярви. А здесь, я не могу сказать, что я очень умный был. Вот... вот. Но как-то так получилось. Этим инициатором, кстати, нашей дружбы был хороший горком комсомола. Горком Приозерского комсомола. Ну, они... ну, люди молодые. Все-таки надоело, видимо, в такой, вот, вращаться. Связь у них появилась в Финляндии. Немножко они стали принимать как тури­стов. Ну, и потом мне из горкома, вот, сказали: «Ты можешь, вот, так, вот, принять...» А видимо, Ряйсяля саатио очень душе... тоже такие, переживали за свою родину. — «Можешь принять группу?» А я говорю: «А почему не могу? Конечно, могу». Ну, правда, я, когда пер­вых финнов, это... официально финнов встречал, у меня тряслись ноги, руки, голова и очень, я очень... Это для меня было такое пережива­ние, что я не знаю... Ну, вот, они всех... мы поселили их по домам. Ну, моей... в нашей с женой квартире, вот, был бывший... буду... бывший председатель этого Общества — Юхани Каатанен. Вот, у нас дружба до сих пор. Мы очень хорошо их приняли. Была пере... начало перестройки. Вот, интересный эпизод. Начало перестройки, но люди еще не были, вот, такими, как... как сейчас. И... а у меня очень знакомых в Ленинграде было... ну, я такой коммуникабельный. Мы им подарили и расписную... эти самые, какие-то чайники электри­ческие, чего только... это такая... сейчас это немыслимо — дарить такие ценные вещи. И картины написали, и камни, там, и я не знаю, чего... и потом обед там — жареные... позвонил — там ферма — жареного поросенка. Там рыба, там... я не знаю... А они нам... они-то знают, что у нас голод начался, карточки и все прочее. Привезли нам мыло, но такое, как соль, там, вот, кофе, там, ну, это... а мы... Ска­жут: «Ну... вот, русские интересные». Скажут: «Голод у них, а они нас так принимают». Вот. И танцы, и все. Ну, короче, подружились очень хорошо. Конечно, им было грустно смотреть на этот развал. Ну, и мне тоже. Потом они привезли своих детей. Детей мы тоже по кварти... по домам разместили. Потом наши дети туда ездили. Но тогда легко было. Попросил, вот, тот же горком — у них уже был автобус большой, Икарус. Они на своем... денег то есть не бра­ли совсем. Просто так, вот, гуманитарно — наших детей отвезли туда. Вот. А паспорта тогда стоили копейки. И на... ну... заграничные паспорта. Вот. И так, вот, у нас повелось. Но сначала, первые ког­да... приехало очень много. Для финнов было внове это. Они при­ехали, и население было очень много такие, ну... воспринимало... То ли зависть тут роль играла... ну, много факторов играло. «А, вот, заполонили всю территорию финны. Вот, потом они приедут тут и нас вышвырнут», и, вот, и все прочее. Но... ну, а сейчас многие пере­знакомились, многие переписываются, ко многим они приезжают даже... Я когда работал в сельском совете, они многие дома... хозя­ева приезжают. Я не знаю... но это нормально, ничего не... А первые, я говорю... ко мне прибегут эти, как шестерки, ну... докладывают: «Вон, там финны ходят». Ну... мне нельзя было не откликнуться на... на этот самый... на зов народа. Вот, бы... иду. Но они посмотрели на меня. Я к шоферу подхожу: «Ты финнов привез? Я знаю, что фин­нов». Он говорит: «Да нет, говорит, из Петрозаводска. Поэтому раз­говаривают они...» Я говорю: «Ну ладно тогда». Я и своим говорю:

«Это из Петрозаводска, не волнуйся». Хотя я знаю, что... что это фин­ны. И Юхани часто смеется, Каатанен. Он очень много... ведь по-русски он совершенно... вот, только жена помогает через английский как-то разговаривать. И несколько раз приезжал. Приедет в Ленинград, возьмет билет на электричку, не зная совершенно русского языка. Доезжает до Мюллюпельто. Там как-то договаривается. Его довозят до Кротово. И вот, он там то... неск... ну, несколько раз только побудет, так, часик всплакнет, слезу уронит и опять едет обра... А потом, говорит, ночевал. И его все-таки прихвати... прихватили. Вот. И в милицию, в Приозерск. Ну, этот, кто его схватил, говорит: «Бан­дит, бандит. Он — это, точно, — говорит, — бандит. Диверсант. Хо­чет подложить чего-то». Вот. Но начальник милиции посмеялся и говорит: «Ну, какой бандит». И отпустил, все. Говорит: «Вон, в элек­тричку, и его в Ленинград отправьте». До сих пор ему смешно, и он благодарен, что, вот, так, вот, в милиции к нему отнеслись. Ну, пони­мали, что это просто так.

ФИ А это тоже было, вот, уже ближе к концу восьмидесятых?..

С Это было уже, наверное, восемьдесят шестой, восемьдесят седьмой. Если бы было это раньше, его бы посадили. Это даже без... однозначно, его бы посадили. Или, во всяком случае, отпустили, но че­рез правительство бы... нет. Ну, тогда... вы что! Тогда виз не дава­ли, это... нет. Если визу дадут, то должен, вот, только не свернуть ни на метр. Могли бы посадить раньше бы. Ну, а тут уже началась такая, более или менее... уже и русские понимали, и... но относи­лись очень... не настороженно, а как сказать... Русские... ну, нас учили как-то — бдительные, во, очень бдительные. Это, вот, русское сло­во хорошее. Быть бдительным, врага... и вообще не допустить ни­кого. Я когда работал в Лужайке, зоотехником еще работал по животново... там периодически учения проводились. Но и посы­лали этих пограничников. Его оденут или с местным... переоденут в гражданскую одежду, дадут поддельный паспорт, и, мол, «ты, вот, иди, вот, в эту деревню и в эту и спрашивай у населения, там, как пройти, где железная дорога». Но... типа, игра. Ну, и, вот, где-то... это не слышали? Не-е-т, это учение такое. И вот, он идет.

И Проверка населения на лояльность...

С На бдительность... не-ет...

И А, на бдительность...

С На бдительность, а не на лояльность. И мне, помню... мы смеялись долго. Этот переодетый спрашивал, долго разговаривал с председателем сельского совета и ему паспорт показал: «Вон, я оттуда, вот еду. Вот, смотри». Специально паспорт, ну... поддельный паспорт. Тот ему все рассказал, дорогу объяснил. И его потом все ругали: «Ну, как же ты, председатель сельсовета, врага пропустил. Нет бди­тельности у тебя».

ФИ А поддельные паспорта вроде бы финские что ли?

С Нет, русский паспорт. Ну, там подотрут специально, вот. Фотокар­точку другую приклеят. Ну, вот, такое. Нет, не финский, нет. Вот, как будто это диверсант из Финляндии бежит куда-то и... Вагоны так проверяли, там это... тыкали всякими острыми. И я там рабо­тал. Ведь, у нас, ну, скот был, так, далеко. Часто приходилось вер­хом на лошади ездить. И несколько раз меня забирали, несмотря на то что... наряды, там, едут. Но то, что у меня документы есть. Я говорю: «Да я здесь работаю». — «Пойдем к начальнику». Все равно ведет, там, потом меня.

И А у меня такой вопрос — а диверсант был обязательно финс­кий или просто западный диверсант? Потому что вроде мы с Финляндией дружили в то время.

С Вы видите, в основном говорили, что это — из Финляндии. Ну, Финляндия была подручная Соединенным Штатам, Германии, там, и всем пр... тут ведь буржуазия. Ну, и все. Поэтому хоть дружба дружбой, но, там, они готовят для нас, вот, большой кулак. Вот... Поэтому всю жизнь, вот... когда я был маленький, я говорю, вот... и пограничные отряды были большие, и проверяли в самом Выбор­ге — Выборг же был закрытый. Я не знаю, эта излишняя бдитель­ность ну... тут я бессилен что-либо объяснить. Или чисто, вот, та­кой человеческой... мно... многие поддерживают, что так надо было.

И А вот, в школе вы не играли в эту игру «Зар»... «Зарница»...

С Ой, что вы, в это время не было «Зарницы».

И Не было никаких таких игр? Детских — следопыт юный, сле­допыты по следам боевой славы...

С Нет. Не было...

И Вот, этого не было, да?

С Не было, ничего не было. Никаких военизированных... а... Я же кон­чил только семь классов. А девятый... восьмой-девятый — уже вин­товку выдавали, уже надо было учиться, там, наводить и все про­чее. Там уже было военное дело. У нас не было военного дела. Потом, когда в техникуме, там давали нам. А так — нет, я этого не вкусил.

ФИ А вот, как Вам вначале казалось, когда люди сюда приехали, они приехали с твердым намерением здесь остаться и жить или про­сто на некоторое время, [нрзб.] а потом обратно туда?..

С Ну, видите... Вот что надо сказать. Сюда приехали по... вербовке, но самые неблагополучные. Потому что, если там устроено, допу­стим, во Владимирской, Ярославской области: есть дом, ну, сложи­лось хорошее хозяйство, муж или, там, братья вернулись с фронта живые, все складывается нормально. Такие не уезжали. Уезжали обычно... ну, у которых погиб, допустим, и муж, и, там, и все про­чее... и... и... или, там... ну, какой-то, там... Или дом сгорел, или что-то произошло. Те приезжали. Поэтому надеялись, что действите...

И при этом, вот, если взять постановление Леноблисполкома, вот, этих заселяемых на... там, очень было много обещаний: дать корову, дать валенки, дать, там, столько-то мыла, ткани сколько-то. Очень много-много такого, что... дров обеспечить, отремонтировать дома. Это постановление было. Я сам его читал — о переселении. Но в результате, вот, как рассказывала вчера эта[153]... что, там, только фу файка, вот, была и, вот, нары, и все практически. Поэтому... прима нили тем, что... вот, вы приезжаете... А потом, ведь в колхозе нс было паспортов, уехать было невозможно. Но люди, вот, сколько я знаю — я здесь практически, я говорю, всю жизнь проработал, — все семьи старались любыми путями, чтобы дети не остались в этой местности. Чтобы уехали в Ленинград, в город. Чтобы любыми путями, чтоб только... не остаться в колхозе.

И А тут тоже не было паспортов, да, у колхозников?

С Ну, в колхозе нигде не было паспортов.

И Потом же стал совхоз.

С Ну, потом совхоз уже... уже бесполезно стало... Но мы подошли к такой границе, когда, ну, весь мир на нас смотрел... нельзя было иметь... крепостное право, когда весь мир уже шагнул в... когда отменили? Сейчас я скажу. Отменили паспорта... выдали, вернее, паспорта где то в начале, наверное, в конце пятидесятых — в начале шестидеся­тых. Видите, тут нельзя было уже держать людей так... ну, как стадо, что ли. Вот, выдали паспорта, и смотрите, что произошло. Что Мель­никово из себя представляет? У нас нет коренных крестьян. Очень-очень мало, которые, которые отец был крестьянином и он остался крест... но это рабочие стали. Рабочие, которые работают не на сво­ей земле, работают за зарплату. И поэтому... очень трудно в общем-то, вот, такое, как создать такую... я не знаю, как назвать... Россию, которая была до революции в общем-то. Попробовали, но видите, вот, тут ничего не получилось. Поэтому... и нет... нет обычаев, которые вы, вот, все хотите, там... как хоронят, как... Пекка[154] спрашивал, как хоронят умерших. Вы знаете, что я вам скажу. Вот, мне пришлось хоронить некоторых, ну, таких, которые более та... и все обычаи... вот, я... Я прочитаю все, вот, там, вот, в книге, как надо хоронить. И вот, приходилось мне даже говорить окружающим: вот, так, и так, и так. Но, когда cсвященник... но священника здесь на похоронах прак­тически не бывает. Поэтому нет никаких... даже не знает, как по­ставить крест, куда ногами — на север или на юг положить...

И А как надо?

С ... Усопшего. Ну как, чтобы он это... встречал солнце, вот. И крест надо ставить. Потом он... Ну, не знают. Потеряно, к сожалению, по­теряно. Не знают, как поставить правильно наш восьмиконечный крест. Надо, чтоб левая сторона была — вот, которая нижняя, ниж­няя эта перекладинка такая, — чтобы левый посмотрел в небо, а правый смотрел в землю.

И А в ноги или в голову ставят?

С Ставят в ноги. Чтобы, ну, как бы он как... во... когда Бог его призо­вет, он встал и первый увидел крест. Но это... видите, все потеряно...

И Это Вы в книжке прочитали или... или Вам кто-то сказал?

С Нет, это я прочитал большинство в книжках и общался с людьми. Когда мы ставили крест, православный крест в [Унонкоски] на ста­ром кладбище, я специально поехал, созвонился с настоятелем в При­озерске всех... церковь Всех Святых. Встретился с отцом Фотием, вот, он мне го... А он мне сказал. Говорит: «Ты возьми рулетку и замерь. Вот, там правильный крест стоит. Вот, замерь. Ну, и пропор­ционально, там, вот, все». Я замерил рулеткой крест и сделали это.

И То есть Вы со священником об этом специально разговаривали, как это надо делать?

С Да, да. Потому что сейчас... Но, кстати, можно крест и поставить и двух... с двумя перекладинами. Это не является грубым наруше­нием. Но вообще-то, традиционно крест православный — восьми­конечный. Маленькая, вот, эта большая и, вот, это... как сказать... вот, наклонная часть. Символика эта, вот, что Христос опирался, вот, на нижнюю ногами. Это — ну, как распятие было. И наверху над­пись, там, было, что, вот, такой-то такой-то, когда его распяли. Ну, и одна часть смотрит в небо — левая — на... что душа... и не за­будь о грехах своих на земле.

ФИ А вот, Ваши родители были верующими?

С Ну, как вам сказать. В общем мама моя была, конечно. В душе была верующая, но она не ходила в церковь, ничего, как-то, вот, так. Но она, конечно, верующая была. Царство ей небесное. Папа... Мама моя рассказывала, что в тридцатые годы был опрос, вот, такой, вот, — большевики проводили. Прямо придут к тебе: «Ты верую­щий или нет?» Вот, чтоб в анкете: «да» или «нет». А мой папа сказал: «Я не знаю». Ему... ему поставили, что, вот, сомневающий­ся. То есть ни так, ни так. Потому что, если он скажет, что он... скажет, что верующий, его, значит, будут трепать. Скажет — не верующий — перед Богом боялся все-таки согрешить. Он сказал: «Я, вот, так, вот, не знаю». А мама, конечно, в душе была верующая. Потому что... старалась соблюдать какие-то, вот, такие основы.

ФИ А родители Вас вере не обучали?

С Нет. Я родился в тридцать пятом, и так, вот, стало... преследования. Меня даже не крестили. Я крестился уже... был здесь, взрослым, уже мне пятьдесят девять лет — я попросил, меня окрестили, вот, здесь, в Ряйсяля. Священник и благочинный оттуда приехали, и все.

И Прямо в Ряйсяля тут или?..

С Прямо в Ряйсяля, в кирхе.

И В кирхе?

С В кирхе.

И Как так?

С Ну, там же у нас была молельная комнатка для справления правосла... — это нет греха. Про... ну, где... правое... для православных. Там, он приезжает, собираются православные. Но я говорю: «Не надо меня при всех. Но окрестите меня, чтобы по... по православному об­ряду, но без всех». Остались два священника, меня, там, помазали этой водой холод... из... горели свечи, все. Повесили этот самый крестик.

И То есть Вы хотите сказать, что кирха, которая в Ряйсяля на­ходится, там есть какое-то место, где собираются?..

С На втором этаже есть, до тех пор, пока делаем мы церковь эту[155]. Ну, комнатка для справления этих, вот... она освящена. Ну... конеч­но, немножко есть какое-то нарушение от традиций, но современ­ные... я думаю, это небольшой отход от ортодоксальных, вот, что-то, вот... Я сам, кстати, не приветствую ортодок... называется, орто­доксия, наша церковь. Но я не приветствую ортодоксальность. И многие священники сейчас тоже не на пути ортодоксальности. Надо немножко упрощать, потому что мир меняется и... Мень, вот, Александр Мень — вы слышали, да? Он переводит... перевел, вер­нее, Царство ему тоже небесное, он перевел на современный язык молитвы. Ну, Евангелие, оно считается для современных... язык... православных этих канонов... он <язык> трудный и непонятен. Ну, а постепенно, наверное, я... <...>

ФИ А вот, Вы нам уже рассказали, что здесь находятся какие-то старые, вот, каменные такие строения, остатки...

С А-а...

ФИ Расскажите о них.

С Значит, здесь много... Видимо, они спо... тут я не могу предпо... это мое предположение, что когда были здесь карелы — еще до при­хода финнов, — у них было много языческих мест, ну, священных, так сказать — в кавычках. Вот, где они поклонения... и почему-то. когда карелы ушли, финны — пришедшие финны — соблюдали, вот, эти священные камни, источники и все прочее. Я не знаю, как произошел такой контакт. Вот, у них религия-то разная была, и такая... так они сопротивлялись в общем-то друг другу, но финны почитали, вот, эти священные камни. Вот, они до сих пор приезжают. Один камень, наверное, самый значительный камень, священный, в Хвойное... карты нет.

И Ну, знаем...

ФИ Ну, так, приблизительно знаем.

С Недалеко, вот, Хвойное. Они до сих пор... даже целая группа при­езжает. Видимо, старые жители Хвойного. Там, расчищают, по мере сил, там. Видимо, вспоминают, ну, молятся, я не знаю. Вообще-то, мне говорят, что религия в... Финляндии не особо. Она роль свою как-то уже теряет. Но там, видимо, вспоминают каким-то образом. Но это там, в Хвойном. Источник, вот, где девочки были... правда, я не знаю... жена туда... жену возили финны. Источник воды. Пру... этот, родничок. Испокон веков финны лечили этой водой животных... глаза животным. И люди тоже там пили и промывали... когда, видимо, сельхозработы, ну, попадает этот... пыль и ость, как она, там, назы­вается. Вот, этой водой промывали глаза. Или детям промывали глаза. Этим источником. Это — в Студёном. Ездили со всей ок­руги туда за водой в случае нужды.

И Скажите...

ФИ А Вы откуда знаете это? Это финны рассказали?..

С Это финны рассказали. Я... это... Они рассказали <...> жене, а потом уже, я, вот, вам повторяю, что они были... вода была очень ценная. Чуть не в Выборг даже кто-то возил. Вот. Ну, а сейчас его, к сожалению, запустили. Там скот, натоптал он.

И Туда русские не ходят, да?

С Нет, ру... вот, почему-то, понимаете, между карелами и финнами произошла преемственность, а между русскими и финнами — шиш. Ничего. Все, все потеряли. Сейчас только финны нам показывают, где действительно есть что-то для... такое для...

И То есть, русские, даже те, которые узнали, что там есть, вот, — финны рассказали, — они туда все равно не ходят?

С Ну, рассказали. Они ж не собирали всю округу. Но все равно, там, понимаете, настолько, вот, эта... как, утилитарность, что, вот, это, вот... Скот пьет, и пусть он пьет, ничего не надо переделывать. Вот, так вот. Потом, вот, в Тиури[156] тоже есть священный камень. Там боль­шой камень, вот, как шкаф. Туда не забраться. Ну, мне уже. Молодые-то могут как-то, там, по сучьям забраться. Камень такой боль­шой. Тоже предположение, что он был, этот... ну, святой... не свя­той... вот, этот, языческий камень. И там наверху, говорит, выбиты такие ступ... ну, как встать ногам. Эти, вот, для ступней выбиты такие ямки. Вот, туда при языческих временах на этот камень забирался вождь или, ну, глава рода. Вот, вставал, вот, на эти... в эти следы и приносил, ну, свое вот...

И Там прямо следы есть?

С Я не мог забраться. А кто-то забирался из археологов. Ну, может быть, есть, может быть, я не знаю... Может, естественные, там, углуб­ления. Вот. И произносил свое постановление. И там, значит, это что «то-то», «то-то» — не знаю, вот, для рода, говорит. Вот. А потом, когда пришло христианство, тринадцатый век... Они, видимо, знали, что тут камень этот языческий, что ему поклон... Да, там, говорит, тоже коней приносили в жертву. Иногда, но не часто. И зерно, молоко туда, мясо могли положить, мя... крови забитых животных. Вот, ког­да пришло христианство, на этом камне выбили такой, вот, крестик и в овале его, вот, так вот. И якобы для... ну, это не якобы, а точно, что оттуда нечистая сила, вот, эта, которая служила язычникам, ушла. И вот, этот камень до сих пор стоит и... и видно, этот крестик виден, и в округе[157]. И кроме того, — я, вот, не принес книгу — только я, вот, недавно разглядывая увеличенный, вот, снимок всего поселения, которое... а... опять не произнесу — Альпергейм... Альпер...

ФИ Аппельгрен[158].

С Аппельгрен, съемка. Ученик этого нашего ученого-археолога съем­ку сделал. И там виден на северной части... явно виден крест, ко­торый выложен из камней. Был виден. Это съемка была в тысяча восемьсот восемьдесят девятом, по-моему, году.

И А это Вы в книжке читали, да? Или это Вам. рассказали?

С Это я видел своими глазами.

И А вот, про вождя, вот...

С Нет, про вождя мне рассказали эти... ученые. Я не знаю, нет, это я... не вычитал я в книжке. Нет, к сожалению, вся литература — на финском языке, ее много. Вот, газета издается. Я, правда, пере­даю в этот, в музей. Но к сожалению, переводов практически фин­ских... переводов с финского нет. Появляются, вот, книжки, кото­рые, вы говорите, красненькие, вот, этого....

ФИ Балашова...

С Балашова, да вот. Общества «Карелия»[159]. Но они настолько коро­тенькие, настолько уже как-то... мне первая. Я прямо ее схватил, задрожал, а потом уже немножко... очень краткая, очень так на­броском. Ну, если кто найдется, такой человек, который станет пе­реводить, вот, финские... не все подряд, а, вот, это... Это будет спро­сом пользоваться огромным. Ну, спросом ограниченным, потому что не будут в России... а здесь, вот, спрос будет, а так... ну, это...

И Здесь многие хотят об этом узнать?

Это, рвут эти книжки красные, рвут прямо... вы что! Несмотря на це... ну, цена, конечно... Сейчас, вы знаете, что интеллигенция, к сожалению, самая такая нищая. Я и сам подумаю прежде, чем затратить, допус­тим, пятьдесят рублей. Десять раз подумаешь. Но рвут их. Я, вот, свою так прямо никому не даю уже. И вот, он... спасибо, дали тоже мно­го... Вот, вы подарили «Встречай нас, Суоми-красавица»[160]. Много го­ворят. . Вот, был на конференции с карел... ученые из Карелии, архе­ологи, историки Они тоже очень интересуются. И они... Кстати, я уди­вился, что, вот, та зона — Лахденпохья... а там гораздо меньше кон­тактов с Финляндией и, вот, такого научного контакта, чем... чем у нас. Вот, это я не... я думал, что у них вообще все.. Они удивляются. Я говорю: «Вот, у нас есть карты, вот, книги, вот... вот, то-то, вот, то-то есть». Они прямо завидуют, говорят. «Ой, пришли нам, пришли нам, вот, то-то, то-то». И я удивился, что там совсем... видимо, там контакт по производству, по лесу, но там жулик с жуликами. Жулик из Финлян­дии приезжает договаривается по вывозке леса, я это не знаю. Но это слышал, такое есть. В Финляндии тоже жуликов хватает, как и у нас. Вот... а по науке чего-то там похуже...

И А вот, еще, если вернуться к камням здесь. Местное населе­ние обращало внимание на них?

Понимаете., обращает только, вот, сейчас, благодаря тому, что, вот, я... Просят меня — с удовольствием выслушивают — вот, расска­зать что-нибудь. Историю совершенно не знают. То есть, вот, я вам говорю... как-то плохо выражаюсь. Приехали на пустое место. Я, вот.. как вам сказать... как... ну, пустое, вот, совершенно. Мы привезли другую идеолог... как правильно сказал — лучшее выра­жение — знаете, кто по этому сделал: Маннергейм в приказе по окончании Финской войны. У него приказ есть хороший. Я его пе­речитываю, ну, в русском переводе, конечно, десять раз. Что он... «Придет другая идеология, придет другая культура, люди, которые совершенно...» Но он в России-то всю жизнь прослужил до это­го. Он, видимо, знал, что получится. То придется всем... ну, совсем другое. Как татары приходили, допустим, на Киевскую... даже хуже, может быть, им... Или, как гунны пришли... я не хочу сказать, что русские — дикари. Мы — не дикари, но мы другое... другой куль­туры, другой... другие, другие люди...

И Юрий Петрович, у меня такой вопрос: а не рассказывали ли Вам, что тут есть какие-то места... ну, конечно, Вы — начальник, может быть, Вам не очень рассказывали. Но все-таки — где водит? Ну, какие-то места, где можно заблудиться легко, и как то, вот, так... непонятные такие.

С Вы знаете, что. Вот, я... и много так общаюсь, я коммуникабель­ный. Меня начальником, ну, считают в кабинете, какие вопросы ре­шить. Вы знаете, что. Нет таких мест.

И Нет таких, да?

С Нет таких мест. Нет. Вот, где на родине, там, вот, есть колдун — водит. Это, там, болото, там...

И Где на родине?

С Ну, где-то, вот, допустим, в Ярославской...

И Они рассказывают, да, что на родине...

С Да, бывает, вот, такие. Что там болота такие, пропадают люди там А здесь, вы верите, вот почему-то такого, водил леший — нет такого. И были случаи — да, заблудится человек — но все равно он чисто. как вам сказать... с материалистической точки зрения «Что устал, вот, я, блудил, но...» . Никогда не говорит, что, вот, кто-то меня завел.

И А вот, еще у меня такой вопрос: а если человек заболел, а врачи не могут вылечить, куда он едет лечиться? К знахарю?

С Вы знаете, такие есть. Какие-то знахари есть, есть. Я, правда, вам не назову, но обычно это, вот, детские болезни, вот. Но это прие… прибывшие оттуда, с России, с внутренних частей. Не здесь.

И Они тут живут, или они где-то живут в округе?

С В округе живут и тут может быть есть. Но они большинство умерли, уже умерли.

И А в Карелии, вот, тут... далеко, не ездят в Карелию?

С Нет, они ездят обычно под Ленинград. Но сейчас, видите, сейчас вместо, вот, этих знахарей, действительно народных умельцев, появи­лось столько, вот, этих лживых всяких, вот, этих экстрасенсов, что сейчас... сейчас время такое. А были какие-то бабки, которые, по-моему, даже в этом была кто-то... в Студёном какая-то женщина. Ну, вот, такие детские там и...

И А какие?

С Ну... то чего-то с животом, чего-то с брюшком, там, чего-то, вот, кто то не спит, кричит. Вот, такие.

И А никак не называют эти болезни?

С Нет. Нет. Нет. Был тут... вот, вспомнил я. Мне рассказывали очень много: был тут... из Ленинграда приезжал такой знахарь, говорит. Мне главный инженер совхоза приходит и говорит... чего-то сказал, Ну, я... он... «Он выпивал, этот знахарь, чего-то водку, а я, — гово­рит, — пришел, ну: «Посиди немножко». Я, — говорит, — потом при­хожу, а мне знахарь все рассказал, что у меня болит, все. А сам, — говорит, — пьяный знахарь, не может слова сказать. А все расска­зал». Но это — приезжий. К нему, кстати, масса людей ходила. Жил он там, вот, около речки, где мы были. Вот, там, где-то у кого-то жил. Но это всё приезжие. Местных таких знаменитостей не было. Это я вам точно скажу, не было. Но во всяком случае, здесь.

ФИ А вот, еще относительно, вот, родины и родных мест. Как Вам кажется, местное население сегодня считает, что в основ­ном. что эти, именно, Ряйсяля и.. Мельникова, — это их родина, так, с маленькой буквы? Их родные места здесь? Или они го­ворят о родине, то они все еще имеют в виду, вот, которые.

С Они имеют в виду Россию. Россию. Вы знаете...

ФИ Россию в каком смысле?

С Ну, вот, откуда они сюда приехали — вот, ту, ту Россию. Ярославс­кую... я говорю, даже ездят в отпуск, как вырвутся. Вот, я поехал... Он не говорит, что «я поехал в Яро...» Он го<ворит> «Я поехал на родину» . Для молодежи — труднее сказать. Я тут не могу... но все-таки тоже как-то относится не...

И А Вы сказали — едут в Россию, а это что?

С Ну, нет Я условно так.

И А, понятно.

С Я сказал — Россия. Ну, потому что, хоть убей меня, все равно это в душе чего-то...

И Понятно, ага. А скажите, пожалуйста, а для Вас, вот, это мес­то... где у Вас родина? Есть?

С А для меня родина — Карельский перешеек. Это я без всяких... умру я... ни на что не променяю Точно. Родина для меня — Ка­рельский перешеек. Я настолько влюблен в нее... ну, нет у меня слов, нет выра... это без... без дураков все. Я... это для меня, вот, это — родина. Может быть, не Мельниково, не только Мельнико­ве. но вообще, вот, Карельский пе... Карельский перешеек вместе со строе... вместе с бывшей культурой, вместе с настоящей. Выборг, конечно... это безусловно. Я даже дочке говорю: «Умру, похорони меня в этом... тьфу... Кякисалми... Приозерск... путаются у меня. Она там работает как раз по... инженер по благоус... Ну, она... в ее долю входят, вот, эти кладбища, парки, там, всё. Вот, инженер по этим... по благоустройству. Вот, я говорю: «Похорони меня...». «Ну, — говорит, — ладно. Я тебя похороню».

И А скажите, пожалуйста, вот, тут наверняка все-таки есть местные и неместн... и приезжие. Вот, я приехала — говорят: «А, эти неместные. Они дачники». Эти... А вот, кто — свой, кто — местный? Есть такие люди?

С Ну, местные все... кто прожил... ну, долго живет здесь. У кого здесь родились дети, кто похоронил близких. Они как-то автоматически ст... даже если они переехали... семья переехала в Ленинград, вот Многие переехали в Ленинград, и у них там кто-то умер. И они многие... вот, когда я работал, просят: «Можно раз... дайте разрешение похоронить, вот, на мельниковском кладбище». Значит, кто-то все-таки, вот, постепенно-постепенно все-таки они чувствуют, ну. как бы сказать... это уже своим. Вот, такой обычай есть. Многие ну, многие из-за денег — здесь подешевле похоронить, чем полу­чить место там, в Петербурге. Но многие хоронят... и тех... несмотря на то, что они годами живут в Ленинграде — вот, этот обычай интересный, — в Ленинграде, но считаются местными. Потому что они приехали, вот, допустим, в пятидесятые годы. Потом почему-то уехали, и все равно они считаются как... как местные. Ну, а приезжие... вот, это уже приехали, наверное, в восьмидесятые, в семидесятые, как специалисты приезжали. Но постепенно они, дети вырастут и уже тоже станут местные. А дачники, ну, это — дачни­ки, ну, это на лето кто приезжает. Но это тут... это особенно в последнее время, когда стали участки раздавать.

И А у вас есть, вот, такие переселенцы, которые приехали в связи с развалом Советского Союза из республик?

С А, есть. Есть. Есть.

И А как к ним относятся?

С Вы знаете, что. Относятся в общем-то... хорошо относятся, с одной стороны. Но, с другой стороны, я.. я столько тут перенес. Приехал тут один вынужденный переселенец или беглец, я не знаю... ну, с Кав­каза, оттуда. Ну, я ему выделил участок. Вот, сказал: «Вот, здесь, вот, можешь построить дом». Но соседи так вою... ну, это немножко сосед такая... «O-о, тут будут разные приезжать!» — вот, в таком духе. Сейчас смотрю — уже дом стоит. Всё, помирились как-то. Ну, на, надо находить постепенно... я не сторонник того, что, вот, пришел и, значит, по голове законом или чем там. Но постепенно находят об­щий язык. Смотря... переселенцы ведь тоже разные люди. Некото­рые — идет, вот... вот, я хороший такой, я... а вы тут сволочи все. Некоторые понимают, если с ним по-хорошему говорить, ему даешь квартиру, все...

И А много тут таких?

С Да нет. Наверное, семей пять-шесть.

И Ага... а Вы сказали «вынужденные переселенцы». Это что, у него такой статус есть или просто так называют?

С Да есть... назы... я называю всех, кто убежал от войны. Есть вынужденный переселенец или как там на... я называю всех вынуж­денными переселе... По добру — никто оттуда. Они мне объясняют: «Вот, я, допустим... в Казахстане пришлось дом продать за бесценок, там меня-то, вот...». Он — вынужденный, хоть он и не считается, может быть, беглецом. Там, вынужденный переселенец... он не пользуется особыми благами...

И А у меня тогда такой каверзный вопрос: а те люди, которые приехали сюда после войны сразу, они вынужденные переселен­цы, по-вашему, или нет?

С Ну, вы вопрос задали! Да... ну. в общем кто после войны приехал... ну, с одной стороны, можно назвать вынужденные переселенцы...

И Но Вы бы так не назвали?

С А?

И А Вы бы так не назвали? Или назвали?

С Ну, смотря в каких обстоятельства... ну, и в какой, в какой.

И Ну, хорошо...

С Нет, в какой интерпретации... правильно. С одной стороны, они — вынужденные. Потому что стра.. коллективизация, война, Гражданс­кая война, все прочее. Людей... искалечили судьбу. Конечно, они — вынужденные переселенцы. А с другой — их насильно никто не гнал. Их судьба пригнала. Поэтому, с одной стороны, они — вы­нужденные переселенцы, с другой стороны, конечно... мы все ис­калечены. Судьба такая. Но свою семью я никак не могу сказать, что вынужденные переселенцы. Но все в тридцать седьмом году, вернее, в тридцать де... в сороковом мы приехали. Ну, папе там жизни не давали. В то время через... раз в неделю на ночь на доп­росы вызывали, и, вот... то ли вернется, то ли нет. А ему это надо­ело. Хотя он за... никто, был никто и звать никак. Он был на же­лезной дороге, работал там сцепщиком, смазчиком или... <...>

ФИ А вот, Вы когда-нибудь слышали какие-нибудь рассказы о том... среди, вот, населения... что произошло потом с теми финнами, которые здесь до... сегодняш... до теперешних жителей жили? Зачем они ушли и, вот... как они ушли?

С Вы знаете, что. Я этого не слышал. В нашей печа... я в общем-то интересуюсь этим вопро... и интересовался раньше, очень. Я что о финнах найду — какую-то книжечку — я читаю... прямо ее захле­бываясь читал. Нигде в нашей литературе не было...

ФИ А вот, среди народа, вот, такие как бы народные рассказы?

С И среди народа ничего. Они просто не могли сказать, потому что они ничего не знают...

И Юрий Петрович, тогда у меня вопрос напрямую. Прямой воп­рос. Люди... говорят, что эти люди или провалились сквозь землю, или утонули?

С Нет, они знают, что они убе...

И Они знают, что они ушли, да?

С Убежали. Называют «убежали». Вот, так. Убежали и все.

И Но никаких таких, чтобы... легенд о том, что... [Нрзб.]

С Нет-нет, ниче... нет. Ничего.

И Этого Вы не слышали?

С Нет, они прекрасно знают... Люди, вот, которые переселенные, знают, что была война и что финны были настолько враги, что они их не хотели... наказания и поэтому... как будто они грешники... ну что-то сделали против власти...

И А не было, кстати, таких рассказов, что, вот, некоторые не ус­пели убежать с эвакуацией во время войны и какие-нибудь там. и остались тут?..

С Был один рассказ. Но я не знаю, то ли легенда, то ли нет. Это было, знаете, в ... в сороковом году. Правда, он уже пожилой человек, врать не будет. Что... они жили, вот... где Первомайское, там где-то до вой э... после финской Зимней войны жили. И что там осталась семья финна Вот. И говорит: «Он к нам приходил за молоком». У него у него дети, семья осталась... за молоком приходил. «Мы, — гово­рит, — ему молоко давали, все, — говорит и... Он, — говорит, — плохо говорил по-русски. Но говорил, что «я остался, вот, и...» . И... ничего с ним не... его не забрали. Ничего. Правда, во время войны я... он не знает, что с ним произошло. Вот, во время сорок первого года. А так семья осталась, говорит, и все. И это несколько, несколько я слышал несколько разных... Мне даже в Первомайском показы­вали: «Вот, здесь, — говорит, — финн жил в сороковом году, остал­ся до сорок первого. Вот, здесь семья их жила». Но нигде никто не говорит, что с ними... применяли репрессии. Эти семьи, значит, так благополучно жили до сорок первого, а потом уже тут... [нрзб] многие... не многие, но несколько... я слышал таких...

И А когда сюда пришли финны, вот, после сорокового года... сорок первого, да? Русские тут не оставались, или всех эвакуировали?

С Вот, в Ряйсяля не осталось русских. Но, когда я написал большую статью в газету, там про... вот... ну, про гибель, вот, людей. Вдруг — отзыв, и в газете... я потом ему звонил. Со... с... такой, Матросов такой, к сожалению, он умер. Вот, его семья была в Ка-а... Каукола. Ну, это в... Севастьяново сейчас там, Севастьяново. Немножко се­вернее они были туда. И их колхоз не эвакуировался. Остался под... полностью под... ну, финны пришли. И у него там отзыв называл­ся: «Они нас не обижали». Он сказал, что финские солдаты, когда пришли, колхоз был... ну, мужчин они, собирали и посылали на захоронения наших красноармейцев. Вот... собирали. А потом че­рез месяца два, видимо, стали приходить, гражданское население. Их интернировали в лагеря. Вывезли в Финляндию эти семьи. «Но так, как, — говорит, — я был мальчиком», — сколько, четырнадцать лет что ли было... Он быстро овладел финским языком и стал служить как переводчик. Его возили. Поэтому ему... мне, говорит, было очень хорошо в Финляндии. Я ездил по всей Финляндии, по лагерям. Но, видимо, как переводчик. Вот... так что о финнах в общем-то отзы­вы... Вот, понимаете, у русских людей как-то два... два мнения о фин­нах. С одной стороны, это — страшные солдаты с финками там, с автоматами и все прочее. Один, может... и женщины стреляют там... вообще ужас. А с другой стороны, какое-то преклонение перед фин­нами. Вот, когда я работал в Лужайке, вот, мы там в колхозе... Там даже председатель колхоза — это, вот, запишите, интересный такой обычай или как... легенда. Не-не. Это — правда. У пограничников у наших большие вышки, высокие. Ну, они смотрят там... на фин­нов. Вот... и председатель колхоза приходит туда, ну весной, к на­чальнику заставы. «Там, — говорит, — ты заставь этого... погранич­ника, который сидит там, смотрит... Начали ли они пахать». Нет, че­стное слово. Если они пахать начали, значит, нам. мы тоже начнем, там. Сено они начали косить? Значит, мы начнем косить. Уборку начали, значит, и мы. Это, честное слово, это я... это я не вру. Это, вот, такой, вот, обычай был. Смотрели всё. Потому что, вот, прекло­нение такое было, что лучше хозяйства, чем у... финны хозяйству­ют... не научиться. Поэтому, вот, такое, обычай. Пограничники обязательно говорили: «Да, начали пахать». Значит, надо пахать. Вот, и даже были... но это слухи, это, может быть... ну, там, надо бригади­ру было ходить по полям, что... Вот, одна женщина-бригадир ходи­ла-ходила, вот, по... по... ну, это было, может, в сорок седьмом году. Ну, смотреть. И случайно... смотрит — заблудилась она. Смотрит — дом стоит. Она пошла в дом. Заходит — там сидит семья, обедает. Она по-русски там сказала: «Здравствуйте, где я?» А там ей по-фин­ски отвечают: «Эн юммере, эн юммере». Она якобы зашла на терри­торию Финляндии, вот. Ну, ей чего-то дали там попить. Она, может быть, не ела, не знаю... и потом скорее показали: вон, туда. И убе­жала к своим. Вот, это я слышал. А что финны заблудились — я не...

И Такого не было, да?

С Я даже... не рассказывали.

И И <чтобы> на старые места приходили... этого тоже нет? Вот, хозяин что приходил...

С Легенды... легенды были. Что, вот, финны вроде пришли, вот, смот­ри тут... вот, яма. Тут не было ничего. Кстати, когда финны уходи­ли, они вещи некоторые закапывали. Это я знаю. Потому что мама моя даже как-то там раз нашла чего-то закопано. Но, правда, все-все это самое, как сказать, разры... сгнило. Вещи. Вот... но чтобы... И вот, некоторые го<ворят>... «Вот, смотри, финны прибежали куда-то. Вот, раскопали, там, фундамент раскопали. Значит, там золото, там чего-то». Но я в это... не знаю. Конкретно я ничего этого не видел. Кстати, я кино... как-то у меня хорошо показывает финское телевидение. Я случайно один раз смотрел кино, как трое финнов пришло раскапывать — я понял — церковное... эти, всякие, там. штуки. Как они раскопали, потом убегали там, их приключения разные. И вот, через Выборг они все-таки убежали. Слава богу, их не успели убить, и я очень рад за них, что они убежали и унесли, это, серебряные чашки, чайники, какие-то штуки...

[Начало записи, к сожалению, очень плохого качества и не поддается расшифровке].

С И с тех пор заболел краеведением. Сперва у меня было литературное краеведение. Вот последний пример. Вот, сейчас... вчера выш­ла газета — там я рассказываю о пребывании в нашем районе Леонида Андреева и Николая Рериха. Факт здесь у нас абсолютно неизвестный. Я год копал этот факт, искал подтверждения Веб найдено, и вот сейчас в двух номерах это напечатано. Сейчас я жду подтверждения из этого самого... из Финляндии, вот. Попросил своего товарища, попросил взять в русской библиотеке в Хель­синки — у него там ученица работает — ксерокс газеты «Русский листок» за восемнадцатый год. Значит, я докопался уже до этих вещей. Потом события войны меня заинтересовали. А потом пошла вся история. Мне предложили написать книгу. Потом я обзавелся литературой. Когда-то я финский язык учил в институте. Вот. Но финского языка не знаю. Читаю со словарем. В именительном падеже. Потом довожу до ума. Но имею... библиотечка книг о на­шем районе у меня, наверно, больше, чем в Публичной... Нацио­нальной библиотеке в Петрозаводске. Вот. Это, книжка... Первое издание было прорецензировано крупным специалистом по финско... русско-финским и шведским отношениям Шескольским Ива­ном Павловичем, ныне покойным. Вот, эта вышла книжка в восемьдесят девятом году. [Показывает книгу]. Она сохранилась в нескольких еще экземплярах, вот, где-то еще затерялся, вот, здесь., второй экземпляр был.

И1 Скажите, пожалуйста, а зачем Вы учили финский язык?

С А вы знаете... где-то в пятидесятые году начался бум — возврат к финскому языку. И у нас в институте ввели изучение финского языка. В педучилище, в институте. В педучилище у меня ничего не получалось. А вот, в институте преподаватель у нас очень интересный был. [Нрзб] «Учи, дурак, финский язык, учи. У тебя чисто финское произношение. Учи!» . Пятерка в дипломе стоит. А я ему. «Семен Адамыч, в гробу я видал этот финский язык». Что, мне было тогда двадцать два года, дак... в гробу я его видел.

И1 Так, а что, люди не хотели учить... вот, студенты?

С Ну, я... я... меня обязали. Там ведь не выбираешь, обязали. Вот. Ну и что. А вот, когда я сюда-то приехал... уже вернулся из армии, стал здесь жить, когда у меня стали появляться... эти самые... фин­ские тут эти газеты, там еще что-то, вот, тут я уже начал кусать [локти]. Когда начал книжку писать, вот, мне книжку выписал при­ятель из библиотеки финского консульства в Ленинграде. Выпи­сал. «Дай мне домой!» — «Ни-ни-ни! Только, вот, здесь. Вот, тебе один день, здесь сиди и читай». А что я! Считай, книжка — тысяча, там, страниц. Что я прочту за один день! Вот. По друзьям похо­дил, там, кто знает, кто что-то подсказали, где-то что-то. Сейчас эта книжка у меня, я ее... она вся в закладках. Я время от времени к ней обращаюсь. Потом мне, вот, товарищ, вот, этот [нрзб.] два сло­варя привез. И я во всеоружии.

И1 То есть, Вы, выходит, сейчас учите финский язык?

С Нет, я не учу его. Я просто читаю с помощью словаря. На ученье финского языка я что-то трудно поддаюсь. Хотя надо было бы. Вот. Ну, понимаю по-фински. Беседовали, скажем, вот, с [Вейковеннамаа]... Беседовали. Я... Вот, что-то он говорит, медленно говорит, до меня доходит. Но ответить я ему не могу. Но я понял, что ему очень хочется побывать на родине. Мы беседовали на парламентской даче у него. Очень хочется побывать на родине, но., что, значит, вот, по­содействовать где-то, вот, подшуметь тут с товарищами. Ну, когда он официальный запрос сделал, его сюда допустили. Вот.

ФИ Это в каком году?

С Это был девяностый год. Вот, и самое интересное отзыв его, зна­чит. Мы проехали по шхерам, он нашел свою дачу. Подарил свою дачу нашему мэру тогдашнему, хотя от дачи остался камень и часть фундамента. Распили бутылку... две бутылки шампанского — там народу нас много было. Распили эти две бутылки шампанского. Потом вернулись еще, значит. У меня сидели дома, вот, до позднего вечера. А потом, когда он вернулся на родину... там наш один товарищ жил у родственников, ну, пенсионеров, участник войны, в годах уже това­рищ... Собственно, его жена заболела, так там лечение было. [нрзб.] Приехал и сказал: «Ты знаешь, — говорит, — [Вейковеннамма] вы­ступал». В Финляндии есть такая передача «Что произвело... ка­кое впечатление...» или что-то, вот, типа «Самое сильное впечатле­ние текущего года». Самое сильное впечатление было — посеще­ние родных мест. Ну и как? А дальше всё было сказано не в нашу пользу. «Надо же испортить всё, что нами было налажено! Так ис­портить всё, что нами было...» . Ну, примерно дословно, вот, этот его ответ.

И1 Вам было неприятно?

С Конечно, неприятно. Конечно, не[приятно]. Что тут приятного-то! Ну а что! Что правда, то правда. На правду что обижаться!

И2 А здесь не встречались с таким суждением, вот, от местных, что, вот, «мы пришли, всё испортили»?..

С Видите, они не допонимают, они не видели то, что здесь было, они не знают.

И1А что здесь было?

С Где?

И1Вот, Вы сказали, они не видели, что здесь было. А что здесь было?

С Нет, ну, как было... Как здесь жили люди до тридцать девятого года, собственно, до сорокового года. Войны здесь не было. Они этого не видели. Вот.

ФИ Но они видели следы и, вот...

С Они видели следы уже наши. То, что у нас осталось от того, что в прошлом. И всё. К сожалению. Здесь прошла коллективизация. Сороковой год, всё это... коллективное хозяйство. После войны — то же самое. Дальше, значит, снос, свод хуторов, сселение с хуто­ров, создание больших, крупных поселков, центров, которые тоже не получились по-настоящему. Так. Дальше, значит, реструктури­зацию — нынешний термин, когда колхозы все закрыли, ликвидировали, всё передали в совхозы. Вместо пятидесяти колхозов здесь остались, значит, у нас шесть совхозов крупных, вот. Потом, зна­чит, дожили до того, что... дожили до высот. В семидесятом году наш район давал примерно, ну, четверть всей сельскохозяйственной продукции Карелии. А потом всё пошло на спад. И наконец, сегод­ня всё практически разрушилось. И даже то, что с помощью сосе­дей сделано, так и то уже разворовывается и продается. Вот, тако­ва судьба зерносушилки в бывшем совхозе «Застава». Ее продали куда-то в Центральную Россию. Чтобы деньги выплатить куркиёкским. Потому что присоединили к Куркиёкам. А не заставским рабочим, не получавшим заработную плату годами. А сейчас по­шли, значит, частные АО, ООО, ЗАО, и все они прогорели. Был крупный хороший колхоз «Заря», теперь там это бригада Куркиёки. Был крупный сильный колхоз «Куркиёки», вот, а этот самый... теперь уже едва дышит, едва стоит на ногах. Был молокозавод, оставленный еще с финских времен, хороший молокозавод, вот. Его в девяностые годы вообще загубили. Задумали там спирто-водочное производство делать, вот. Кстати, можно вам — запишите телефон — можно позвонить. Бывший директор совхоза «Куркиёки»... здесь... сейчас я скажу вам... [Называет имя и телефон.] Отец у него — зас­луженный агроном — работал, восстанавливал совхоз «Застава». Сам он был директором совхоза «Куркиёки» долгие годы. Очень хорошо знает тот край. [Называет имя.]

ФИ И где он... в Куркиёки живет?

С Нет, вот здесь, вот здесь живет[161]. В этом доме, напротив школы. Так что, вот, в одном с вами дворе. Вот. Вот... соображаю, кто-то там... [вспоминает точный адрес], нет, там не помню. Вот. Так что... Вот такова наша жизнь.

И1 А скажите, пожалуйста, всё-таки что же тут люди увидели? Вот, Вы нам так и не сказали. Люди, когда сюда приехали... что тут было? Всё разрушено, или как вообще?..

С Нет, тут разрушенного не было ничего. Потому что люди уходили отсюда организованно. Вот. Там, ну... [Нрзб] Там ведь государ­ство поддержку обеспечило в этом случае. Вот. И предоставле­ны военные грузовики были, предоставлены даже в некоторых ме­стах... местах, значит. Где была возможность, отпускали военно­служащих — офицеров в основном, с этих мест — чтобы вывез­ти. Поэтому отсюда всё... здесь практически всё осталось. За ис­ключением комбината. Скот не могли, значит, вывезти — его за­бивали и бросали здесь. Были такие случаи. Но у нас очень, почему я говорю, что надо осторожно. Вот, я читаю воспоминания одной женщины. Она пишет, что «вот, мы когда приехали сюда, то дома стояли раскрытые. Что, значит... это самое... скотина лежала, зна­чит, чуть ли, там, не [нрзб] да мертвая кругом». Этого не могло быть! Потому что люди здесь появились. Официально люди здесь появились, значит, не раньше десятого апреля. Пятого апреля по­граничники… а... воинские части передали охрану границы погра­ничному отряду. Временное управление здесь было назначено где-то, значит, уже... где-то, наверно, в конце апреля. Временное управ­ление. До этого управляли всё военные здесь. Вот. А власть уже как таковая в июле была утверждена здесь. Опять же временная. Выборы-то состоялись в декабре сорокового года. Власти. <… > Народ приехал — я говорю, что, когда они сюда приехали, здесь было свободно всё. Люди приезжали, в сороковом году приезжали по­тихонечку. Направляли партиями. Потом уже, когда... время-то шло, уже учителей направляли сюда. Есть у меня некоторые докумен­ты по этому вопросу, там, материалы районного комитета партии. Там есть данные, сколько [нрзб] народу здесь было. Партийные конференции, где подводились итоги, первые итоги... всё это у меня есть. Вот. В архиве я смотрел в Петрозаводске эти материалы. Ну, а в сорок четвертом году практически город наш... двести семьде­сят вторая дивизия от Сортавала, значит, принимала... финское ко­мандование. Это было где-то двадцать шестого октября... сентяб­ря... город освобожден, передан был. Кстати, пытался найти доку­мент, так и не удалось. Ни в наших архивах... нет точной даты. Я так подсчитываю, что должно быть так. Ни в военном архиве в Хельсинки. Ответили, что у них нет. Я запрос сделал, ответили, что у них нет такого документа. А интересный все-таки документ — кто? Знаю, что в Приозерске известно, кто [нрзб] сдавал в соро­ковом году и кто принимал. Для истории это не так уж и просто. Такие вещи, вот. Ну и здесь... ведь нашу территорию в свое время отдали Ленинградской области. Недавно, не так давно, умер това­рищ... ну, года два тому назад... Кокшуров, который был назначен сюда военным комиссаром. Он из строевых был назначен сюда. Из Ленинграда до Приозерска они ехали пять дней. Вот. Сюда доб­рался, до Куркиёк... обосновался, всё. Получил отпуск, поехал за семьей. Привез семью уже в Карело-Финскую АССР. О том, что наша территория, вот, наш район... наши сортавальские переданы Ленинградской области, документы мне найти не удалось. Но то, что они возвращены Карелии, такая информация есть. Вот. Но и здесь, конечно, первое время воинская часть была. Вот. Сейчас не­приглядно там всё, что... в городке у нас. Разорение. Ну, к сожале­нию, это так. Когда уходят, то всё разгромят. Вот. И где-то... зна­чит, он уже остался здесь. Город... районный центр перевели в январе месяце сорок пятого года. Здесь всё было пусто — выби­рай квартиры.

ФИ А те, кто приехали, они свободно могли выбирать себе квартиру?

С Да, да. А прямо... Вот, приехал сюда, ну, ему сказали: «Ну, иди, смот­ри квартиру». Военкоматы... [Сторона В].

С Первым, одним из первых, сюда приехал... вместе с оперативной группой приехал сюда ветврач. Надо было, значит, скот и прочее гнали, все мероприятия карантинные. И у него здесь родился сын первого января сорок пятого года. Да. Так что... а потом приез­жали управленцы. Приезжали, значит, эти самые, рабочие. Фанер­ный комбинат начал. Привезли заключенных сюда, на восстанов­ление фанерного комбината. Разместили их в кирке. Яккимский памятник архитектуры девятнадцатого века, вот. А потом потихо­нечку воинские части... другая пришла воинская часть сюда... И так потихонечку... Ну, есть тут еще одна семья... Но она просто не пом­нит всего. Они вернулись после пребывания в этом самом... в месте принудительного содержания в Ладве. Вот. Где детей... ребенком. Она приехала сюда, ей было четырнадцать лет. Мать работала там в воинской части прачкой. Ну, на таких работах. Но она сама тут с матерью крутилась, там, помогала, тоже начала работать в эти же годы. Ну, не любит она вспоминать эти годы. Кроме того, у нас получилось так, что не считают Лахденпохский район, значит, рай­оном, где было принудительное содержание. Собственно говоря, здесь у нас никого наших не осталось. Остались две женщины, на сколько я знаю, в Хийтоле. И когда по моей просьбе директор школы начала с ними разговаривать: «Как тут во время войны что было, как?», они — в слезы, ну... никаких разговоров. Вот.

А она отсюда уехала в сорок первом году. Скот гнали, колхозный скот гнали. Добрались до Петрозаводска, там на вокзале мать с пятью детьми, когда финские войска вошли в Петрозаводск, их там с другими на вокзале посадили в машину и отвезли в Ладву. Дом определили, на две семьи дом. Ну всё. Прочитали молитву. За пределы не сметь, туда не сметь, день на устройство, завтра на рабо­ту матери. А у нее груд[ной]… ребенок, значит. Где-то там три или четыре года было младшему. Вот, так всю войну. Их старш... ее и сестру тоже время от времени сажали и увозили на работу. А те­перь доказать, что узник малолетний, никак не получается. Я уже три года бьюсь за это дело. И архив военный подтвердил, что было так. Что они привлекались к принудительному труду. Но жить-то надо, значит, должны были работать. Одно дело, если бы она, вот, здесь, в Лахденпохья работала бы. Понятно, жить-то надо, надо куда-то идти, вот. Но ведь их заставляли там работать. Она покинула свое место жительства. Ну а остальное...

[Исследователи выясняют имя и координаты женщины, о которой рассказывал Леопольд Леонидович].

С Вот, пожалуй, так вот, потихонечку люди стали приезжать. Приез­жали и... вагонами, эшелонами приезжали. Приезжали колхозы, при­езжали опять со своим инвентарем. Кстати, если бы вам удалось в Петербурге найти книжечку Степанова и Балашова... забыл уже, называется как «Новые районы».

ФИ Я знаю эту книжку

С Знаете эту книжку?

ФИ Да, да, да.

С Вот. Знаком я с этим товарищем заочно. Мы так поддерживаем отношения. Вот. Там о нашем районе очень немного. Там, в-основном, Ленинградская область. Вот. Ну, а потом пошло. Началось с того, что надо заменить по примеру Ленинградской области все фин­ские наименования на русские. И даже было принято решение, назвать город[ом] Красноармейск[ом] Лахденпохья. В архиве пять экземпляров идентичного содержания до сих пор хранятся. Ну, наше руководство не пошло на это. Вполне естественно, потому что на территории Карелии сохранялись все финские названия. Ну, это все правильно, вот. Дальше стали колхозы потихонечку оперять­ся. Трудно. Трудно было. Потому что в этот раз уже население уходило во вторую эвакуацию. Уже кое-что портили. Хотя всё было организовано. Всё тут... вот, и газета «Куркиёкнлайне[н]», и «Яккимские новости», они.. много материалов было напечатано в них. Потихоньку начали осваиваться. Школы начали работать. Шесть­десят учеников было во всем районе. Четыре человека не закон­чили учебный год. А в сорок первом году наша школа сдала пер­вый выпуск. Полный, полного среднего образования. Три школы в Приладожье. Питкярантская средняя, Сортавальская средняя и наша. Делали выпуск. Со всего района дети были у нас, в интернате здесь жили. Вот. Учились в десятом, одиннадцатом... в девя­том, десятом... в восьмом, девятом и в десятом классе. Полная средняя школа была только здесь. Потихонечку всё становилось на свои места. Вот. Руководство как-то оперялось уже. Трудно было. Связь... телефонной связи практически не было. Автобус­ного движения не было. На лошадке. А больше всё пешком. Из райцентра пешком. Командировка длилась два, три дня. Надо было, значит... решить вопрос можно было в два часа, два дня он туда добирается — всё-таки сорок километров... Вот. Много. Многие из тех, вот, жителей, которые, вот, первые годы войны здесь... после войны здесь были — их уже нет. Но я пользовался их рассказа­ми. Поэтому обстановку я так... Потом в пятидесятые годы но­вая волна, значит. После ареста Куприянова стали, значит, здесь по­тихонечку выселять с приграничных районов финское население Меня на работу принимала зав. РОНО Хильда Адамовна Тайвокайнен. Когда я вернулся после службы в армии через два года восемь месяцев, значит, Хильда Адамовна уже была в Медозерском[162] районе. Вот.

ФИ А финны именно хотели сюда попасть или?

С Нет, они здесь жили. Они сюда приехали после войны-то. Их на­правили сюда. А это, пошла волна. Когда ингерманландцев стали изгонять из Ленинградской области... то же самое... [Разговаривает по телефону]. Вот, я приехал в Хухтерскую школу, там был учитель, директором школы был финн. Забыл его фамилию. Эвакуировали, его отправили отсюда. Он даже [мел] увез. [Нрзб]. Школа была. Он и сейчас живой там. Значит, недавно было сооб­щение в печати, что старейший учитель... Вот. И вот, Зинаида Ва­сильевна Лукьянова, она сама... у ней кончена гимназия в двадца­тые годы, она биологию вела и стала работать директором школы. Это мой первый директор школы здесь был. Вот. И так много народу отсюда... пришлось... многим пришлось уехать. Ну, а потом уже всё тут, вся история творилась на моих глазах. Советских ра­ботников в пятидесятые годы, учителей, стали отправлять в кол­хозы, председателями колхозов. Вот. Работал здесь в этом самом... тогда НКВД, товарищ, учитель бывший, значит. Его отправили пред­седателем колхоза. Одно сказали, что, значит, терпи, скоро кончит­ся. Прокурора района отправили председателем колхоза в Лумивары, колхоз имени Молотова. Вот.

ФИ А что это означало «терпи, скоро кончится»?

С Ну, предупредили, что, наверно, это не... колхозы... колхозы в ус­ловиях нашего района... ну, сложно. Ведь у нас нет такого, как, ска­жем, положения, как в этом самом... в средней полосе. Деревни небольшие. Колхозы... деревня — колхоз. Молодежь в колхозе не оставалась, старалась уйти. Хозяйство было слабое. Ведь это мы долгие годы с ребятами ездили на уборку урожая. Помогали собирать урожай. Вот и сейчас уже издано постановление адми­нистрации, направить школьников на уборку урожая. Так что... [смеется! так жили мы. А потом, вот, где-то в шестидесятых го­дах, значит, у нас колхозы были все рас... на общем собрании они, значит, делили свои паи, кто хотел, тот переходил в совхоз. Тем, кто ушел в совхоз, им сохраняли колхозный стаж. И тогда они получили право на государственную пенсию. Не на колхозную, а на государственную пенсию. Ну, это, образовалось четыре совхоза: «Яккимский», «Дружба», «Куркиёки», «Застава» и зверосовхоз [«Тунанский»] Хозяйства окрепли потихонечку. Вот, к семидесятым го­дам уже довольно-таки... мы находились, когда в Сортавальском районе территориально, довольно-таки прочно стояли на ногах. Ну, а девяностые годы нас, конечно... То есть, вот, жизнь наша здесь — это отражение всей общей экономической политики государства. Всё, как Горбачёв начал с перестройки, так он и перестроился. Теперь он открыто заявил уже, что все его старания были направ­лены на ликвидацию коммунистической партии и социалистичес­кого государства, за что ему и дали Нобелевскую премию мира. Ну, а Ельцин закончил... разгром. Вот, такая, вот... Но более подробно, я говорю, что вот это с Л-им... я потом перезвоню ему, вот, а вы позвоните, там. [Перерыв в записи]

ФИ Некоторые такие личные данные... Где и когда Вы родились и когда сюда и каким путем [приехали]?

С Секрета нет. Родился я в Калининской области. Есть там такой маленький городок Торупец. А потом меня вывезли сюда.

ФИ А в каком году родились?

С А в каком, думаете? Хитрый вопрос.

ФИ Год рождения Ваш?

С Да. Сколько? На сколько я тяну? [Смеется.]

И1 Не в этом смысле мы спрашиваем. Просто нам надо записать.

C Я понимаю, что... я понимаю. Я просто задаю вот такой полукриминальный вопрос: Сколько дадите? [Смеется] [Пауза.]

ФИ Нет..

С Боитесь обидеть? Не бойтесь.

И2 Мы не любим гадать просто.

С А?

И2 Не любим гадать.

С Не любите? Зря Такие вещи надо иногда.

ФИ И так многое приходится гадать. Что если мы хоть какие точ­ные данные получить [можем], то благодарны...

С Я — тридцатого года. Поэтому мне еще говорят, что я прекрасно сохранился. [Смеется.] Как комплимент уже несколько человек мне сказали об этом. Вот. И мы жили в Петрозаводске. В Петро­заводске я с матерью, значит... вдвоем жили. Вот. Отец у нас, у меня оказался тоже немножко под, этим самым... под прессом времени. Вот. Закончил педучилище петрозаводское. Закончил учительский институт. И после учительского двухгодичного института я при­ехал сюда на работу учителем русского языка, литературы. В Хухтерву.

ФИ А Вас направили, или сами выбрали?

С У нас же была система. Это была правильная система. Это сейчас уже Ельцин всё это отменил. Была система. Человек... Кончает че­ловек вуз, он едет работать по направлению, куда его пошлют. И он мог, конечно, выбирать, там, но обязательно надо ехать по на­правлению. Вот, я попал сюда В Хухтерву. На себе испытал все прелести хухтерской жизни. Четыре месяца. Потом пошел в ар­мию. Отслужил, своё государству отдал. Вернулся сюда, в Лахден­похья, снова, женился. И вот, пятьдесят... без учета армии, значит, я пятьдесят первый год сегодня живу на территории района

ФИ А в каком году тогда туда, в Хухтерву попали?

С Пятьдесят второй год. Пятьдесят второй год. Единственная маши­на в районе была, которая в колхозе, которая меня и привезла на работу. Вот. А в пятьдесят пятом году я начал работать во вто­рой средней школе. Учителем. Потом ее сделали восьмилетней шко­лой. Я стал директором там. Потом перешел... в шестьдесят чет­вертом году директором этой школы. Вот, с шестьдесят четверто­го года, с февраля месяца, я директор этой школы. Перерыв неболь­шой был на работу... вот, [на| четыре с половиной года, вот, в рай­онном комитете партии. Так. Вот. Школа в этом году выдала две… три тысячи двести пятьдесят пятый аттестат. Две тысячи с лиш­ним аттестатов подписаны мною. Так что каждый второй житель, третий — либо мой ученик, либо [нрзб] родители. Либо то и дру­гое вместе.

И2 Вы преподаете в школе историю?

С Русский язык и литературу. История — это так. Это — хобби. Человек должен иметь какое-то хобби. Если у него есть хобби, значит, он живет полноценной жизнью. А если нет, то тогда либо пьянка, либо наркотики, либо разгульная жизнь какая другая. Вот.

ИЗ А Вас никогда не называли финном?

С Ну, а всё время меня называют финном.

ИЗ А кто Вы по национальности?

С А я по национальности русский.

ИЗ А почему Вас называют финном? <...>

С Не знаю. Фамилия у меня такая немножко. Смахивает на финскую — Нейкен. Она вообще-то... латышская фамилия. Это мой... фамилия моего деда. Еще... как говорят, прадеда моего, который был один из организаторов латышских праздников песни. Пастор в Латвии был. В Латвии даже есть остановочный пункт под моей фамили­ей. Я даже там побывал в порядке интереса. (Смеется] Вот.

С Родилась я в Вологодской, но я всю жизнь живу в Карелии.

И1 А родились Вы где?

С Вологодская область. Кодуйский район

И1 Кодуйский?

С Да.

И1 А деревня там какая?

С Деревня Тимохино. Но живу я все время в Карелии.

И2 Так, а во сколько лет Вы оттуда уехали?

С Так. Оттуда мы уехали...там, сейчас скажу. Я еще в школу не ходила, мне было шесть лет. Мы жили в деревне Ковда. Но наверно... теперь такой деревни нет, наверно. Но у нас отец работал по лесу. Он в лесу был этим... раньше были, забыла, как они назывались., вроде диспетчеров такие, вот, были. Ну, он, в общем, по лесу был. Мастер. И его направили туда работать. В Ковду. В Ковде, значит, там было всего три дома. Там ни дорог, ничего еще не было. Ни­чего не было, абсолютно ничего не было. Только что рубили лес. Рубили лес, вывозили. Там была речка. Проходила речка. И мы в этой речке ловили сёмгу и зубатку. Прямо руками. Вот так. Сколь­ко там рыбы. Потому что не было людей. А вода была еще чистая, потому что лес еще был не рублен.

И2 Это уже Карелия, да?

С Да, это уже Карелия, Карелия. Да, да, да. Это уже Карелия. Вот, и мы, вот, там и жили. Теперь, значит, так... в каком году... теперь его <отца> перевели на станцию Амбарный, Лоухский район. Вот, это тоже Карелия. Но уже... <...> Лоухский район. Да, Лоухи. Стан­ция Лоухи тоже есть. И мы там, значит, в этом Лоухском райо­не... тоже отец работал по лесу. Ну, там тоже... сейчас-то уже там всё расстроилось, конечно. А тогда тоже ничего не было. Ничего не было. Работали. Они заготавливали лес, потом пилили доски. Вот. И мы там жили до какого года... Мы там жили... до... в тридцать седьмом году у нас там забрали дядю. Как сейчас помню. Эта приехала... машинка зелененькая. Дрезина. Потому что мы у самой линии жили. Вот. И его забрали. И с концами. Вот так.

И2 Так, а кто это забрал?

С Это... Берия.

И2 А, понятно.

С Вот. Ну вот. Теперь, значит...

И2 А за что забрали-то его?

С А тогда не... ничего не сказано было. Ничего не сказали. Ну, вот, и мы там жили. Теперь мы... до какого мы там года жили... Я там в школу пошла. Мы там жили до тридцать девятого года. В трид­цать девятом году отец был на Финской. Вот. Пришел оттуда. Он попал там в плен. И очень там над ним издевались. Вот. И при­шел — у него, так, на теле, вот здесь звезда вырезана. Вот. И вооб­ще он, вот... В сорок первом году началась война, он, значит, был на брони даже. Вот, так он себя плохо чувствовал, что он был на брони в сорок первом году. Ну, вот. До тридцать девятого года мы там жили. Отец пришел, вот, с войны. Так. И мы переехали в Чупу. <...> Станция. Чупа. Станция Чупа. Тоже Лоухского райо­на. Вот, так. Но сюда ближе, южнее. Лоухи севернее. Вот, там у нас, значит... Там меня... да, нет в сороковом году мы сюда, отца направили. Сюда мы... в сороковом году приехали сюда. Ой, дев­чонки, как здесь было красиво! Это был рай. Ой! Какая была кра­сота. Кругом была сирень. И мы в сороковом году — у меня сестры старшие были. [Имя нрзб] и Мария были уже взрослые, и мы ездили на Вала<а>м. Это было что-то! Это было... даже, вот... я даже сказать не могу. Я даже не могу, вот, это... еще какое-ни­будь несчастье, дак, я бы еще хоть и поплакала бы, сказала... а, вот, радость, вот, такую, вот, красу я не могу никак описать. Вот, не могу даже... Вот, так. Вот, знаете, там так было сделано!

И1 Это Вы про Валаам рассказываете?

С Да, да. Там, вот, так было сделано на Вала<а>ме, что у них даже арбузы росли. Вот, у них... вот, как-то было сделано, что, вот, у них стенка... вот, так стенки, вот так стенки, да, и в стенках было паро­вое... И тут, вот, росли арбузы. Самые настоящие арбузы! Потому что мы летом были. А как мы туда пробирались? В сороковом году туда был мост сделан. Наверно, даже никто и не помнит, что там был мост, потому что тогда мало кто был здесь в сороковом году. Здесь мало было русских. Мост знаете какой был. Как... как вам сказать-то... Ну вот... вот, такой, вот, ширины. <...>

И1 Метра два что ли, два с половиной?

С Да, да. Вот такой был мост, да. И знаете он какой был. Вот, какие... как эти, железные. Весь был из железа. Но такие, вот, пластины. Раз пластина, потом, вот, так пластина, потом, вот, так... Вот, по такому мосту, по такому мосту мы с сестрой прошли до Вала<а>ма.

И1 А откуда... где? С берега?

С Здесь, вот, с берега. Тут, с Лахденпохья, вот, здесь.

С Что в Лахденпохья прямо мост был?

С Нет. Это самое... Мы не с Лахденпохья, мы с Сальми. Но всё равно. <...> Мы дошли до Валаама. Вдвоем дошли туда, до Вала<а>ма. Но там, значит, еще по... посредине был остров. Вот, мы на этот остров зашли. Там было... значит, хутор, видимо, был. Там стоял дом. От­менный, красивый дом. Добротный такой дом стоял. И мы зашли в этот дом. И там, знаете, что было? Там в этом... вот, они, финны, как они ушли... вот, зайдешь в какой-нибудь дом, и, вот, стоит суп. Вот, собран стол, обедать, да. И вот, так суп налит и, вот, так в тарелках и стоит. Вот, почему они так уходили, я даже не знаю. Я не...

И2 А что люди говорили, почему так уходили, что даже, вот, всё осталось?

С Вот, так, видимо, видимо... вот, так их напугали русскими, видимо, их так напугали. Так и напугали, видимо, русскими. Но больше при­чины никакой, во всяком случае, не было. Хоть я и — мне и мало лет было. Но, во всяком случае, я такая была вредная, такая... Вез­де свой нос совала, то я прислушивалась всегда. Дак, это самое, я слышала бы, если бы что-нибудь говорили. Но другой причины не было, конечно. Вот. И вот, так вот, вот, такие... И там знаете, что было в этом доме?

И2 Что?

С Вот, такие вот... эти, как назвать-то... ну, вот... ну, вот, материалы-то, вот, наматывают такие вот... рулоны шелка! Такие, вот, были, да. И вот, они с одной стенки... Вот, тут, например, рулон, и он, вот, так туда откачен, вот, так, до следующей стенки, и, вот, так весь истыкан штыками.

И2 Зачем?

С Понятия не имею.

И1 А что это такое?

С Не знаю. Это, ну... это, конечно, сделали наши солдаты, конечно. Это не финны, конечно, сделали. Это — наши солдаты. Это... голубой шелк, как сейчас помню, голубой шелк. Мы так потрогали. Всё го­лубой шелк, желтый шелк и белый шелк. Вот, три сорта было. Вот, как сейчас помню. И вот, так всё истыкано этими. Нельзя было даже... вот, мы бы кусочек бы, мы бы отрезали — тогда же разде­тые все были. Ничего нельзя было. Весь он, даже сам весь, какой, который остался не размотан, он весь был, так, истыкан. Ну, в об­щем, вредители. Ну, вот. И так мы, значит...

И2 А что еще в домах-то находили?

С В домах мы находили... В домах всё было оставлено у них ведь всё было оставлено.

И2 А что, например?

С Ну, весь обиход, вот. Был обиход весь. Кастрюли. Bov, вся эта по­суда, вот, эта. Теперь, значит, были, вот, скотные дворы были. Но скота уже не было, конечно. Скота не было. Скота не видели никого. Не видели. А вот, это самое... зерно лежало. Зерно лежа­ло. Так всё было у них... Картофельные ямы, вот, были. Мы при­ехали летом... да, уже приехали в июне мы, картошка лежала как будто бы сейчас выкопана. Ямы все открыты, погреб! И она чем-то белым посыпана. Отец у нас... поскольку он был Старшим, его направили — он был старшим тут, десятником — он, значит, всем сказал: «Никто ничего не трогайте. Я сейчас сварю той картош­ки и поем сам. Вот, тогда будет видно, значит». Потому что она белым порошком таким посыпана. Ну, вот. Мы набрали этой картошки. Вот. Потому что есть-то ж нечего было Bсё же разру­шено было, магазинов-то не было. Мы набрали этой картошки, сва­рили. Стали все есть. Нормальная картошка. Ничего. Все остались живы. Вот, тогда стали, значит, вот, эту картошку брать. Ну, в домах, вот, всё было, конечно. Ну, видно, что так... хорошее, вот, вещи, вот... видимо. Но финны они ведь... за границей, ведь... это сейчас за границей тоже везде эти, барахольщики стали. А раньше — особенно финны — они вообще были скупые. У них выгодное... вы­ходное платье у них что-нибудь было одно. У них не было, вот, как у нас: все шкафы завалены, всё выкинуть жалко, с местa на место перебираем, перекладываем. У них это не было. Ну, видимо, хоро­шие вещи всё-таки какие-то были. Потому что что-то взято. А вот, такое всё-всё оставлено. Даже эти, вот... где мы в дом зашли — мы жили, — там даже вязальная машина была. Большая вязаль­ная машина. Хорошая была. Ну, в общем, вот, всё, вот, так, вот, было.

И2 А это уже в Лахденпохья Вы застали такое?

С Нет, это мы в Сальми.

И2 В Сальми? <...>

С Да. А Сальми — мы там жили.

И1 Подождите, я сейчас уточню...

И2 А в Лахденпохья в каком году Вы приехали?

С А в Лахденпохья... в Лахденпохья мы приехали в сорок пятом.

И1 А в Сальми в сороковом?

С В Сальми в сороковом.

И1 А до этого в Чупе этой жили?

С Да в Чупе. В Чупе я даже войны застала немножко. Нам там давал этот самый... как его назвать. Гитлер-то. Адольф нам давал ума там.

И2 Там военные действия были, да?

С Ой, там что делалось, вообще! Я уже., мне... сколько мне, четыр­надцать лет было. Но меня взяли в банк работать. И надо было... дом наш стоял... на горке. Такой... скала такая, и дом стоял на скале. Так мы с сестрой... Так бомбили, что мы с сестрой однажды выле­тели вместе с рамой, а я вместе с этим... с этим, как его... с этим, с пружинным матрацем вылетела под... туда, с обрыва туда слетела.

И1 Это в Чупе?

С Да.

И1 Не поняла тогда. Если вы жили в Сальми в сороковом году...

С В Чупе в сорок первом году. Я говорю, что сорок первый год за­стал нас в Чупе.

И1 А, то есть вы сначала жили в Сальми...

С Да.

И1 А потом в Чупе?

С Да, да, да И... и мы стали из этой, из Чупы мы стали эвакуировать­ся Мы в Сальми заехали. Мы заехали в Сальми. Ой, девчонки, что там делалось! Ой, что там делалось. Там весь кругом Сальми... весь взяли целиком. Немцы. Там никто не ушел. Из Сальми. Они весь, весь город виселицами обстроили, весь город. И весь город кругом подожгли. И вот, мы когда ехали... ну, мы... мимо ехали мы, немцев уже не видели. Но войска мы все, конечно, видели. И финские вой­ска видели, и все мы видели. Но немцев мы пока в сорок первом году, пока мы не видели немцев. Но что там делалось — это во­обще! Вот, это в Сальми было. Теперь, значит... Мы приехали... так, мы поехали... отцу, значит, дали приказ за три часа эвакуироваться. Эвакуировать поселок. Он один, значит, поскольку десятник один остался, старший, никого больше не было... Дали., нам всего дали три часа. И вот... а было две машины всего, две полуторки в лес­промхозе. Сразу как начала война, сразу полуторки забрали в ар­мию. На чем ехать? Десять лошадей было в леспромхозе. Ну, вот, отец у нас... он тогда — тогда коммунисты другие были — он ска­зал: «Все уезжайте. Все забирайте лошадей, уезжайте. Я остаюсь».

И2 А зачем он так сказал?

С Не хватило лошадей. Не хватает лошадей. Вот, мы остались, и еще две семьи остались. Вот. Остальных он всех отправил.

И2 Это в Чупе?

С Нет, это было в этой...

И2 В Сальми?

С В Сальми, да, да, да, да. Вот, остальных он, значит, всех мы отправи­ли. Отправили. Он сказал, куда ехать. И они уехали. Он сказал: «Выгрузитесь там в лесу и пришлите нам сюда лошадей, чтобы нам можно было уехать. Но учтите, что карательный отряд уже за тридцать километров». Финский карательный отряд. Вот, тоже давал ума всем! Нужно... срочно нужно уезжать. Ну, лошадей, конечно, нам быстро прислали. Они, видимо, километров за десять, видимо, только отъехали и нам прислали лошадей. И мы быстрень­ко... уже собираться некогда было. А когда уезжали, в магазине, в этом — в поселке открыли магазин, открыли базу — сказали: «Берите кому чего, кто, кому чего нужно, берите, потому что, Бог знает, куда мы поедем или как мы поедем, вот. Так что продукты берите бесплатно». Всё было. Так было и сказано. Мы ничего не взяли. У нас было, нас было пятеро детей. И я была старшая. Эти сестры, вот, две у нас старшие — эти уже были, жили уже у нас отдельно, вот. И у нас пятеро было маленьких.

И1 Семеро всего?

С Семь. Да, у нас семеро детей было. Да, да, да. Ну вот. Так что мы ничего не взяли. Вот, мы погрузили на лошадь этих ребятишек ма­леньких, отец посадил. А мне сказал, пешком <идти>. Еще брат был чуть меня помоложе — вот, тоже пешком иди. И он такую, вот, сде­лал над телегой... вот, так материал, что дождь, дак, чтобы хоть не замочило. И мы поехали. Приехали мы, значит, никого своих мы не нашли. Этих, эвакуированных. Видимо, все они уехали уже. И вот, в лесу, значит, отец мне говорит.... Вот, я говорю, что я была вредная и хулиганистая была. Он меня за собой везде таскал. Не брата, а меня таскал. Говорит: «Валька, поедем, мы вернемся в магазин. Что мы поехали без продуктов! Чего мы есть, вот, будем сейчас? Поедем, в деревню вернемся и наберем в магазине, и всё. А мать здесь с ребя­тами подождет». Сели мы на эту... на лошадь и поехали. Приезжа­ем обратно мы в эту свою, свой поселок. Приезжаем. Вот, вот, на­сколько финны, вот, люди, вот, какие — финны или немцы, не знаю, кто там был. Но уже наши повешенные висят. Видимо, для этой... для этой работы были оставлены. Видимо. Ну, видимо, комсомоль­цы. Оставили для... этого... для подпольной работы, видимо, были оставлены. Вот, как сейчас вижу. Кассир была. Вот, такое платье, значит, у ней это... трикотажное платье. Вот, такая, вот, ленточка, зна­чит, поперечная такая висит. А рядом с ней висит этот... инженер. Черный костюм у него был и зеленоватая такая рубашка. Вот, ви­сит. Ой, не могу я, девки, рассказывать это. Вот, вот, они висят уже. И в магазин... ну, как обычно у русских, — там помойка, там все эти доски свалены в кучу, разломаны, если мешают, ногами отодви­нут — они уже к магазину сделали дорогу. Положены новые дос­ки, доски сколочены. Всё культурненько. Й магазин не тронут. Ни­чего в магазине не тронуто, и магазин так оставлен открытый.

И1 Вы в тот же день вернулись?

С Нет. Нет, мы вернулись на третий день. На третий или даже на четвертый.

И2 Так вы застали там. финнов?

С Нет, нет. Мы никого...

И2 Уже никого не было?

С Нет, нет, мы никого не видели. Только, вот, видели этих своих пове­шенных. Никого не видели. Ну, мы там взяли. Сахару взяли, ман­ной крупы мы взяли, помню. Макарон взяли, печенья. И поехали. Поехали. Немножко отъехали. Нам попадаются навстречу мото­циклисты. Ой, тьма тьмущая! Первый сказал: «Здравствуйте». Ос­тальные все головами так покачали и проехали. Мы стоим на обо­чине. Какой-то шум. Отец говорит: «Подожди, какой-то шум». Танки идут. Не танки, а такие закрытые бронемашины идут. Вот, первая машина остановилась. Оттуда вылез такой — аксельбанты крутом висят, тут фашистский знак. Немец. Отец мне говорит: «Если только меня сейчас будут брать, не ори и за меня не цепляйся. Вот, побе­жишь туда, перебежишь, вот, эту, эту... эти, ямы выкопано, траншеи вдоль дороги, траншею перебежишь, вправо всё время беги, там долж­на быть мать с ребятами. Чтоб ни звука не было!» Он же видит — немец. Ну, вот. Немец подошел. «Здравствуйте» — «Здравствуйте». Хорошо, по-русски. «Куда вы поехали?» Отец у нас такой прямой был. Говорит: «Дак, от вас бежим». Он говорит: «Дак, куда вы бе­жите! Деревня ваша...», он спросил: «Откуда вы?» Он[163]сказал, дак... Он говорит, что... «У вас там всё свободно. Езжайте и живите, вас никто не тронет». А отец говорит: «Да нет уж, лучше уедем, дак, поспокойнее будет». Он говорит: «Ну, смотрите, ваше дело, но только с дороги сейчас уходите. Сейчас пойдут танки. Они пойдут в че­тыре ряда, вот, так. И вас задавят. Они сворачивать никуда не бу­дут. Им дано приказ никуда не сворачивать. Так что, вот, куда хо­тите». Ой, мы давай лошадь распрягать, да через эту траншею всё таскать! Туда в лес. А лес был — сосенки небольшие такие были, лошадь у нас белая. Отец говорит: «Ой... — <собирателям:> дев­ки, уж вы извините, — ой, ебит твою мать, убьют лошадь, с лоша­дью нас вместе!» Ну, лошадь туда подальше в лес, и это всё пере­таскали туда. Ну, ладно. Проехали, всё нормально, уехали. Сели. Маму мы, конечно, нашли сразу. Сели, поехали. Выехали на дорогу, проехали мы, наверно... Сутки мы, наверно, ехали. Останавливаться не дают. Спереди войска и сзади войска. Мы едем по лесным до­рогам. Войска идут лесной дорогой. Не дают останавливаться. Меняйте лошадей. А в лесу! Ой! Такие поросята бегают, телята бегают, курицы бегают, все кричат. Полный лес животных! Ужас! Ой-ёй-ёй. И все за нами увязались! Конечно, люди, дак, они же, живот... животины они бегут следом. И, вот, все за нами. Все за телегой бегут. Не смейтесь, одна корова даже, так, пришла. Мы в Вологодскую эвакуировались. В Вологодскую приехали, и она пришла. Да. При­шла. И вот значит... А лошадей... как лошади — всё время стреля­ют, да, другой раз подъедем после катюши, ногой не ступить нику­да... Вот, такой слой — горячая зола. И ничего нету. Всё сожгёно. Ой. Ужас, воды нету. Ну, вот. И мы, значит, лошадей... как лоша­дей... пойдем в лес. Отец говорит: «Пошли». Ой, никак ни к какой лошади не подойти. Они уже одичали. Ну, мы с ним ловили. Ло­вили. Даже в Вологодскую область две лошади привезли. Приве­ли. Такие красивые лошади! Ну, у русских — дак, их сразу волки съели.

И2 Почему?

С Потому что дураки пастухи. Ноги связали и пустили на эту... па­стись пустили ночью и связали ноги. Лошади же это...

И2 Чтоб не убежали?

С Чтоб не убежали, да. Ума — во! Волки, конечно, съели. Ну, и вот. И мы, значит, сели опять и поехали. Поехали, подъезжаем — вот, так две дороги. Часовой стоит и говорит: «Вы куда?» Нет, мы еще до этого. Подъе... такая сумятица началась, самолеты налетели, зна­чит! Ужас! Ничего не разобрать, ой! Вдруг подъезжает полуторка, останавливается, вот... какие всё-таки люди были, еще и хорошие люди были. Шофер останавливается и говорит: «Отец, ну, куда ты с этим табором поедешь. Давай, кидай всех в машину. Я сейчас их подкину в Лодейное Поле, а ты туда приедешь на лошади». Отец говорит: «Да, и правда! Давай, мать, садись с ребятами в машину». А меня он опять с собой оставил. Я у его вместо пулемета. Ну вот. Мы с ним поехали на лошади. Подъезжаем — вот, так две дороги. Часовой стоит: «Вам куда?». Отец говорит: «На Лодейное Поле». — «Уже занято». Отец говорит: «Да ты что, дорогой, у меня семья там» — «Никак не могу пустить. Всё уже закрыто. Лодей­ное Поле занято». Отец не стал спорить, поехали. «Давайте, вот, на Олонец дорога, давайте туда». Мы заехали в лес, проехали кило­метров... пять, ну, может быть, побольше. «Давай сворачивать. Да­вай, Валька, иди в лес, ищи дорогу на Лодейное. Где можно лесом проехать и свернуть на Лодейное. Черт с ним, погибать — так бу­дем вместе все». Ну, я прошла. Там такой бор сухой. Я говорю: «Вот, тут можно проехать». Точно, мы проехали. Приехали на реку Свирь. Приехали на Свирь. На Свири все мосты взорваны. И пе­реехать, чтобы попасть в Россию в матушку, — на пароме. А на паром человек пятьсот очередь. Лошади, машины. Вот, такая, вот, кутерьма. И он через каждые два часа бомбит. Можно по нему часы проверять. Через каждые два часа. Мы приехали вот, например, вот, отсюда мы приехали, на этот берег. А на том берегу, у того берега стояли три баржи с эвакуированными, с детьми. Ну, видать, что люди. Три баржи стояло. Я... я до сих пор не понимаю, почему они не были выгружены. Не понимаю даже, почему они не были выгру­жены. Он ведь ничего не оставил от этих барж. Мы три дня не могли в этой Свири не могли воды взять — сплошная кровь текла. Никого не оставил. Ничего вообще не оставил. И настолько он низко летал, что я бы даже его на улице... вот, сейчас встретила — я бы его узнала. Вот, настолько близко они летали над нами. Ну что. Между этими всеми... переправляться надо все равно. И вот, наша очередь подошла. Он меня поставил с лошадью — у нас две лошади было. Два, две эти повозки. Он сам остался с повозкой, отец, на берегу, а меня поставил — жеребец такой здоровый был, сумас­шедший — он меня с ним поставил на паром. И поставил на па­ром. И как раз только на средину реку заехали — и самолеты. И они в паром-то не попали, но брызги-то эти! Как начала у меня эта лошадь-то пятиться. А мне с берега кричат: «Кидайся в воду!» Да где кидайся в воду, я плавать не умею. Ну. Я не знаю, чего де­лать. Отец потом мне крикнул: «Валька, схватись за повод, бросись ему на шею, повисни на шее у него. Попробуй так». Ну, я и правда. Лошадь-то высокая, мне не достать. Но я повисла на шее. Он, зна­чит, успокоился. Доехала я. Ну, ладно, переехали, значит. Маму нашли, всё нормально. Поехали дальше. Поехали. Как-то где-то ос­тановились, я даже не помню места, где мы остановились. У нас была своя корова. Большая такая ярославская корова была. И она у нас не привязана была, отец говорит: «Пусть она так идет. Большая. Если устанет, отстанет она, дак, отстанет. А если будет за нами идти, дак, пускай идет. Потому что что это — мы ж не на машине едем, все равно же тихо идет, не бегом же лошади бегут. Ну, вот. Легли мы спать. Утром просыпаемся. Коровы нашей нет. Эта, малень­кая, есть коровка, которая пристала, чужая. А этой нету. Отец вы­шел на дорогу, посмотрел — вроде всё спокойно, нигде не стреля­ют. Ничего нету. Я походила, походила, я пошла подальше. Взад. Не вперед пошла, куда нам ехать надо, а взад туда пошла. Дядька идет. Я говорю: «Дяденька, вы не видели здесь стадо коров?» А он говорит: «А вон немцы погнали стадо». А я говорю: «А там была большая такая корова, красными пятнами?» А он говорит: «А она самая первая идет». Я — ой, девки, какая я дура всё-таки была. Я рванула по обочине туда. Догонять. Я догнала. Догнала, я подбе­жала к корове, она, конечно... Я подбежала, она остановилась, замы­чала, всё стадо сгрудилось, и разброд получился. Ух, как немцы! «Ля-­ля-ля». Я ничего не понимаю, они, видать, что на меня, значит, руга­ются, толкают меня, отрывают, значит, от коровы. А я ни в какую. Я тоже, как этой лошади, кинулась, вот, такая, на эту, на шею, и вишу у коровы, да. Она никуда не идет. Она стоит. Вот. Теперь, значит... ой, этот немец меня спас. Не знаю, чё бы они тут со мной сделали, эти немцы, эти постовые, эти, которые сопровождали стадо. Оста­навливается легковая машина. Вышел оттуда... к ним. Ну, и там по-своему, видимо, спрашивает, что в чем дело, что такое. Они, значит, на меня показывают и показывают, значит, на корову. А я, а я ему и говорю, что моя корова. Моя, значит, наша корова — ему говорю, этому офицеру-то говорю. Наша корова. А он, значит, это понял, значит, что наша корова. И, знаете, вот, снял перчатки, вот, этому, который сопровождал, этому — как щелкнул ему по щеке, вот, этими перчатками! И чё-то такое сказал ему, и тот быстро мне «Шнель, шнель, шнель!» И корову эту толкает за эту, за дорогу, и меня вместе с коровой туда, значит. Ну, в общем, вытолкали нас Я корову пригнала. Отцу, отец говорит: «Где ты ее взяла?» А я го­ворю: «Она уже... немцы гнали стадо, она уже в стаде была». Он говорит: «Фу, еб твою мать, дура! Ты что, — говорит, — совсем уже что ли? Ну!» А мама говорит: «Господи, Валька, когда у тебя ум будет?» Нет, это верно, девчонки. Это правда. И вот, еще. И вер­нусь... и я еще... да, нет, нет, не вернусь. Это уже потом я, вот, была на этих... приехали мы... в эту... в Вологодскую, и меня сразу по­слали на оборонные работы. Это тринадцать-то лет. И мы поеха­ли. Меня не одну послали, там много было молодежи. Это, мы ко­пали окопы под Тихвином. Выкопали... ну, это... ну, до самого, до ночи копали, значит. Днем жарко, а мы вечером, так, покопали и, вот, так на бровку, значит, все легли. Кто чего там подостлали — у кого чего было. И спим. На окопе на этом. Вот. Я сплю, и все равно, вот, я чувствую, что кто-то смотрит. Я открываю, вот, так, немножко, чуть-чуть глаза открыла — три немца стоят. На той стороне око­па. Я лежу и думаю, чего же делать. Не шевельнусь. Не шевель­нусь, тихонько лежу. Думаю, чего же делать? Если растолкать всех остальных, это получится как «А зори здесь тихие».[164] Кто заорет, кто чего. Думаю, чего ж делать. Я лежу тихонько. И не выдержала, открыла глаза. Открыла глаза и смотрю так на них. Ребята молодые Я смотрю, вот, так на них и ни даже пальцем не пошевелила. Они ведь постояли и ушли. И два раза, вот, так у меня. Два раза я была под автоматом. Вот, всё-таки умные люди тоже, вот, там были. Скажут, дети копают окопы — ну и что, вот, толку... ну, другие бы были, вот, тоже бы... конечно, ведь и наши всякие тоже были. Ой.

И2 А Вы, вот, не расскажете, когда Вы уже сюда приехали в Лах­денпохья, не говорили здесь, не боялись, что финны вернутся?

С Боялись.

И2 А что говорили? Были такие слухи?

С Боялись. Боялись. Вот, знаете, мы, вот... когда, вот, мы еще там жили... Не сюда еще приехали, а, вот, в сороковом году, вот, там, в Сальми жили — мы жили на хуторе. Очень боялись. Ой, как у нас мама плакала! Ой, она, бедная, и в сорок втором году и не выдержала, у нее как воспаление легких стало, у ней сразу... она и не выдержа­ла, сразу умерла. Вот, настолько она переживала. Очень боялись. И боялись, и даже... и, по-моему, даже, вот... Не знаю, может быть, и нам-то не говорили, потому что мы-то... за... В школу надо было далеко ходить, дак, может быть, думали, что мы бояться будем. Дак, нам не говорили. А между собой мужики говорили, что, по-моему, финны ходили. Ходили, вот, это самое. Только, видимо, такие фин­ны ходили, что вот... Например, к нашему дому придут — дак, это не его дом — вот, так они, видимо, не трогали. Вот. А народ-то они, видишь ли, не такой, как мы. Они народ справедливый. Вот. Они не трогали, поскольку это не его дом. А где-то, вот, случались это самое, пожары, вот, были. Были в деревнях пожарах. Ну, тогда ник­то не разбирался, в чем пожар. Не разбирались, правда не разби­рались. Ну, вот, вот... вот, это, вот, мужики, вот... Я, вот, слышала, на­пример, что мужики говорили, что финны ходили. А чё там было ходить-то? Границы-то какие были. Мы, вот, сюда приехали, дак, мы за грибами пойдем и там переговариваемся.

И2 С кем?

С С финнами. Они там на той стороне сидят, рыбу удят.

И2 Это сейчас-то?

С Да. Вот, в сорок пятом году приехали. Мы же везде ходили за грибами.

И2 Так, а вы не боялись с ними разговаривать?

С Нет. Нет. Мы...

И1 В сорок пятом году уже их не боялись?

С Нет, не боялись мы. Нет.

И2 В сороковом только боялись?

С Да. В сороковом как-то непривычно было. А в сорок пятом-то году уже как-то... уже война уже прошла, и... как-то уже было, да. Нет, мы не боялись.

И2 Так, а бывали такие случаи, что финны приходили и убивали кого-то?

С Нет. Вот, убивать... вот, что-то не слышно было. Нет, я не слыша­ла. Может, где и было, я не... не знаю, но у нас я не слышала, что­бы убивали. Нет. А вот, пожары были.

И2 А не говорили, что финны куда-то свое имущество прячут?

С Нет. Нет.

И2 И не искали никогда?

С Нет. Вот, никогда, никогда не искали. Если бы они вот, вот, допус­тим... ну я же говорю, что мы жили в таком добротном доме. Он даже еще почти не достроен был. Такой большой дом был, такой... так был поставлен хорошо, по-хозяйски, да. Ну, естественно, что там что-то бы должно быть, если бы они, вот, например, закопали бы. Там такой хороший подвал был. Они бы же пришли бы. Нет.

Ш Это в Сальми или здесь?

С Да.

И2 В Сальми?

С Да. Они, они не искали, нет.

И2 А здесь не говорили?

С Здесь нет. Здесь нет, нет, здесь нет.

И2 А свои не искали кладов каких-то?

С Нет! Ой! Кто тут будет искать? Мы в сорок пятом году приеха­ли... Мы: начальник милиции, старшина милиции и детский... это, женский врач — его жена была. И больше никого не было. Мы ходили. Нам так и сказала: «Там приедете, дак выбирайте дома, кто где жить будет».

И2 А здесь никого больше не было?

С Никого не было. <...> Совсем никого не было. Мы с Яккима шли пешком. Вещей у нас никаких, шмоток никаких не было, посколь­ку у нас ни хрена не было. Вот. Два этих фанерных чемоданчика было. Мы там остановились у этой, у церкви там, вот. Она еще... всё нормально было. Там стояла хорошая церковь. Мы останови­лись, как раз приехали в июне месяце. Пешочком. Знаете, какая, вот, звенящая, гнетущая тишина была. Даже птиц ведь не было. Всё было нарушено. Всё отсюда. Здесь ни животины никакой не было. Ничего! Все отсюда ушли, убежали. Вот, мы стали на горе на этой. А сирень как раз цвела — июнь месяц. Ой, весь город в сирени! С горы всё видать оттуда. Домов... домов не много было здесь. Дома маленькие такие были, аккуратненькие. И поэтому всё вид­но. Сплошная сирень. И вот, мы встали — ай! [Показывает, как вдыхает воздух.] Красотища! И вот, такая — как сейчас, вот, пом­ню — такая, вот, гнетущая тишина. Вот, даже... даже неприятно от такой тишины. Вот, даже неприятно. Вот, мы сюда приехали. А по­том уже, вот, стали, стали, вот, прибывать уже.

И2 А говорят же, что вернулись еще те, кто в сороковом году здесь тоже жил? Русские.

С Вот. Да, вот, мы в сороковом году, вот, сюда вернулись. И еще бы­ли — забыла я, как фамилия — еще были две или три семьи, да. Были.

И2 Так вы-то здесь в сороковом ведь не жили?

С Нет. Мы в сороковом в Сальми жили. Но всё равно. Это же Фин­ляндия всё равно.

И1 А Сальми далеко отсюда?

С Сальми — тридцать километров. Вот.

И1 А как же вы решились сюда вернуться-то?

С Дак, отца опять отправили работать!

И2 Просто по командировке? Ну, как бы...

С Да, да. Его отправили сюда работать. А сестру Марию отправили сюда работать — она работала помощником прокурора.

И1 Так вас трое сюда приехало?

С Конечно, все приехали сюда... Кроме мамы. Она умерла уже. Мама уже умерла. Да, кроме мамы, все приехали сюда, да. Вот.

И2 А потом кто приехал?

С Ой. Потом приехали... вот... раньше, конечно, мы всех, вот, так поэтапно всех помнили. Кто за кем приехал. Потому что приез­жали... приезжали не то, что, вот, таким эшелоном, а приезжали по одному, по две семьи, поэтому мы всех помнили. А вот, сейчас уже не помню. Вот. Приехал — такой был высокий милиционер. За­была, как его фамилия. Вот, они приехали. Так. Потом приехала еврейка, врач была. <...> Вот, она приехала. Потом муж ее при­ехал, академию кончал. Вот, она очень хорошо с нами была. По­том приехали... кто приехал. Потом приехал М-ов, директор тор­га. Директором торга работал. Вот. Вот, так. Потом, значит, при­ехал муж моей сестры Марии. Федор. Начальник пожарной ко­манды был. Вот. Он тоже...

И2 А когда, вот, вологодские приехали?

С [длительная пауза]. А вологодских... вологодские приехали, по-моему, в пятьдесят пятом или в пятьдесят шестом даже только.

И2 И их сразу много приехало?

С Нет. Вологодских немного приехало. А вот, с Белоруссии много приехало. С Белоруссии приехали очень много. А как их, это, на­зывали тогда... ну, вот... это, заключали, вот, договоры — как это? Вот, как? Забыла, как это называется. Ну, вот... вот, их сюда про­сто... вербовали! Во, вербовка! Вот. Вот, по вербовке. Белорус много приехало. Очень много здесь было. Вот, фанерный комбинат ста­ли восстанавливать, восстанавливали почти все белорусы. В сорок седьмом году. По единому кирпичику носили. А до этого, это са­мое, там на фанерном работали заключенные. Вот, эту трубу ста­вили. Вот, на фанерном трубу ставили два заключенных. Им было по двадцать пять лет дано. Они поставили трубу, и их освободили.

И1 Русские заключенные, да?

С Русские.

И2 А белорусы приезжали как бы по многу людей?

С По многу, да, да. Они даже... эшелоном, даже их на... на товарняке. Тогда... тогда же не... этих, вербованных на товарняках возили. Они так же, вот, на товарняке даже приехали. Очень много было.

И2 А селили их тоже в финские домики, или уже какое-то другое жилье было?

С А, нет, нет, нет. Когда они приехали, финских домиков не было. Было, всё уже было заселено. А стали ставить, вот, эти восьмиквартир­ные. Вот, эти, вот, стали строить. Вот, эти, вот, два дома — вот, этот, напротив нашего дома через дорогу — вот, эти два дома ставили тоже заключенные. Вот, на том дому убили заключенного одного. Напополам разрубили. Такой топор был острый, что один бро­сил — разругались и он бросил в него топором — и прямо напо­полам. Вот, я поэтому и запомнила эти дома. Вот, эти два дома ста­вили заключенные. И на той стороне... вот... а нет, там, там уже строили белорусы. А вот, там вот, около поликлиники, — там тоже дом ставили заключенные. Восьмиквартирный.

И1 А сами-то они где жили?

С Заключенные жили... так, сейчас, сейчас скажу... сейчас скажу… подожди ж, где ж они жили? Вот, было общежитие сделано — у финнов это была конюшня. Да русским-то сойдет. Вот, ну... конюшни же у них приличные были. Это, вот, около... около, вот, фанерного баня там, вот, была, вот, там, там вот. Вот, там. Вот, такое длинное, такое, вот, [сиреневое] это здание такое было. Вот, там они жили.

И2 Так, а конюшня была финская. А коней уже не было?

С Нет, нет. Лошадей уже не было. Там всё прибрали, всё, значит. Ну, конюшни хорошие у них же были. Вот, всё прибрали, всё убрали. И там нормально было. <...>

И2 А чуваши когда приехали?

С Какие наши?

И2 Чуваши.

С Чуваши?

И2 Да

С Ой, я чувашей чего-то., и не знаю даже. Не знаю. Какие тут чува­ши были?

И2 Говорят, были. Колхоз, говорят, был.

С А, дак, это не здесь. Это в Лумивара. В Лумивара, да, в Лумивара Да-да-да-да-да-да-да.

И2 А здесь их не было?

С Здесь не было. Нет. А в Лумивара, да, да. Они неплохо работу вели, хорошо справлялись. У них хороший совхоз был, да. Хорошо было.

И2 А они отличались как-то от остальных? Ну так, на вид.

С Нет! Они... большую часть они сейчас здесь живут, эти чуваши. Правильно. Они на фанерный уже перешли, работали — правиль­но. Я же, Господи, забыла этих, наших-то чувашей, за рекой-то. Они уже сюда приехали, на фанерном стали работать. Нет, ничем они не отличались. Ничем они... Народ спокойный. <...>

И1 А скажите... давайте вернемся обратно в сорок пятый год.

С Давайте лучше в сорок пятый, да.

И1 Вот, вы стояли около церкви, там, на холме, и всё было пусто и тихо. А как вы домик-то себе выбирали?

С Вот, мы домик... мы пошли, все посмотрели. <...> А мы жили у стадиона. Этот белый дом угловой. Да. <...>

И2 А почему вы именно его выбрали?

С А понятия не имею. Даже не знаю.

И2 Ну как? Он был почему-то удобнее, чем остальные?

С Да нет. У них все дома удобные были. У них все дома покрашены были. Все ухожены были. Вот.

И2 А чем отличались от тех, вот, как в Вологодской области вы видели?

С Ну что ты, милая моя, нет. У них... у них вообще у них... всё... Я говорю, что у них ухожено всё было, во-первых. Во-первых, здесь было четыре комнаты в этом доме, и вверху две. Вот, мы и заня­ли его. И тут и жили.

И2 А переделывали что-нибудь?

С Нет, нет. Ничего не переделывали, ничего. Даже плиты не переде­лывали, плиты. Настолько сделано всё хорошо, ничего не переде­лывали. Ничего. Так и жили.

И2 А двор для скотинки тоже был?

С Двор был. Двор был, баня была, колодец был, всё было отменное. В бане даже в полу была сделана... пол цементированный был, та­кая, вот, решетка была — даже вода туда уходила. Всё было отмен­но сделано.

И2 А были какие-нибудь такие вещи, которые вы не знали, для чего нужно?

С Послушай, чего-то я даже и не помню чё-то такого. Может быть, и было. Но чё-то забылось. Ведь столько уже лет. Может, и забы­лось уже. Конечно, было. А чего не было-то! У них же... они уже... тогда уже жили лучше нас. Ну. Может, и было чего.

И2 А поля, вот, у них другие были?

С Поля у них ухожены все были.

И2 Но они годились для вас?

С Конечно. А чего не годились? Конечно.

И2 Но они же как-то по-другому были распаханы.

С Нет, ничего подобного. У них, у них только... как было. У них эти полоски, вот. У них поля все были почти по низинам. По низинам были. Поэтому у них широких таких полей, как у нас, вот... как у нас в Вологодской области поля по десять гектар — у них не было таких. Потому что у них площадей таких здесь нет. А у них поло­са, канава, полоса, канава — вот, так у них. Ну, у нас это, этого уже ничего нету. У нас уже ольхой всё заросло. Вот.

И2 А вы переделывали эти поля?

С Нет. Нет, вот, так приехали, вот, так и садили. А потом уже. Потом уже, когда шобла-ёбла вся собралась сюда, вот, тут уже начали. Колхозы начали. Ванька с Петькой. Тут они всё уже по-своему А так, так и садили. Мы приехали, пошли, это самое... а куда мы пошли? А в лес пошли. Идем мимо, вот, — и морковка. «Фу, — мы говорим, — морковка? Морковка!» Давай таскать. А нам не выта­щить ее. Не вытащить! [Пришел сын собеседницы, и собиратели с ним здороваются) И мы, это самое, взяли, сходили, не поленились, сходили за лопатами, принесли лопаты, стали копать эту морковку. Представляете, вот, такая морковка! [Показывает, что очень крупная была морковка] <...>

И2 А не боялись по лесу-то ходить тогда?

С Боялись. Мы с сестрой раз за мину задели ногой. За ниточку за­дели. Хорошо, что сестра увидела. У меня на ноге была ниточка серебристая такая. Но потом не стали ходить.

И2 А финнов не боялись, что, вот, они выскочат?

С Нет. А вот, чего-то не боялись.

И1 А что кукушки сидят, финны, на деревьях, не говорили?

С Ну, дак, тогда уже какие кукушки в сорок пятом году! Нет, конеч­но. Нет, конечно, нет.

И1 А когда они?

С В сороковом. В тридцать девятом году. Вот, тогда — да. Они давали нашим. Эти кукушки. Да, они очень сильные были.

И2 А что это такое — кукушка?

С Вот, на дереве сидит, его не видно. И он всех снимает по порядку

И1 Снайпер?

С Да.

И2 Убивает?

С Да. Вот, этих боялись наши. В тридцать девятом году у финнов был даже... женский лыжный батальон. Эсэсовцы женщины, эсэ­совцы женщины были. Вот, они — отец рассказывал, — вот, они, говорит, давали. Ой! Бедный, говорит, кто попадал. Вот, такие вот, как отец, вот, попали. Вот, они давали. Вот, так.

И2 А вы когда приехали, поселились в Лахденпохья... не ходили на хутора, может быть, что-нибудь искать?

С Ходили. Ходили.

И2 А зачем?

С Мы и на лодках ездили. Лодку сделали. Старую лодку нашли, се­стра нашла. Отремонтировали ее и на лодке ездили.

И2 А зачем?

С Как зачем! За яблоками. За ягодами, за грибами, рыбу ловили.

И2 А не перевозили какие-то кусты, может быть, вот, с хуторов?

С Нет, нет, нет. Кусты, нет, <не> перевозили. Кустов и здесь полно было. Чего их было перевозить? У каждого дома... у них у каждо­го дома был... может быть, там такого... такого, что необычного не было, а, эта, смородина у них, яблони у них у каждого дома были.

И2 А вещи не искали по хуторам?

С А вещей, вот, мы чего-то ходили здесь, да, то вещей чего-то мы уже не находили. Но в домах был порядок. Пока наши сюда не стали ездить. Наши все сожгли.

И1 Кто сжег?

С А рыбаки поедут. Посреди... напьются, а холодно. Они посреди пола разложат костер в доме. Господи... Россия-матушка.

И2 А дома эти не свозили с хуторов сюда?

С Свозили. Свозили.

И2 Уже в то время или позднее?

С Нет-нет, позднее, позднее, позднее. В то время никто еще не дога­дывался до этого. А вот, когда уже все эти, вот, эти... такие белору­сы приехали, все эти — вот, уже стали уже кумекать. Вот, они уже начали. А так до этого никто не додумывался у нас. Чтобы сво­зить оттуда дом, сюда тащить! Нет. Нет.

И1 Это было проще, чем построить новый? Свезти-то?

С Нет. Проще новый построить, вот именно.

И2 А зачем свозили тогда?

С Понятия не имею, зачем свозили. Ну, наверно, боялись... я не знаю, порядка-то я не знаю. Но может быть... наверно, не давали лес рубить. Не разрешали здесь.

И2 Да?

С Да. Лес здесь ухоженный был. Ой! Как зайдешь, девки, в бор — ох! Вон, там сидит белый гриб. Одно удовольствие было. В сорок пятом году их было! Ой! Хоть косой коси. Финны берегли. Они не так брали грибы, как мы.

И1 А как?

С Они брали столько, сколько им надо на зиму. А не столько, сколь­ко попадется. Вот, так.

И2 А разве вы берете не так — сколько на зиму надо?

С Конечно, мне сколько попадется, я столько и беру. Жадность люд­ская. <.»> [ПФ-8]

И1 А вот, Вы не расскажете, как восстанавливали фанерный завод?

С Ну как. Восстанавливали, да и восстанавливали. Работали, конечно, работали. Работали.

И1 Так, а как там внутри было, когда?..

С Внутри... Вот, в сороковом году был этот фанерный — как огур­чик стоял.

И1 Вы-то откуда знаете?

С Я знаю.

И1 Ну, откуда Вы знаете? Вы ж тут не были.

С Знаю. Как огурчик стоял. Этот, вот... этот, директор, вот, этот рас­сказывал: «Мы, — говорит, — его не тронули. Оставили вам». А в сорок пятом году он был весь разбит. Это уже... россияне — золо­тые рученьки — всё разбили. И восстанавливали, конечно, его — по кирпичику таскали. Вот как его восстанавливали. Ну, как... Был Д-ов, директор. Директор был хороший, толковый. Вот. Тогда ра­ботники хорошие были. Потом Д-ов. Вот, почти уже заканчивал все эти, вот, цеха — этот, вот, клеевой, обрезной, сортировочный — вот, эти все цеха. Это уже всё, тут уже всё дорабатывал Д-ов.

И1 В каком году заработал фанерный-то завод?

С Фанерный завод заработал — в сорок седьмом году дали первую <...> Фанеру, первую фанеру дали.

И2 А оборудование откуда брали? <…> Своё, русское?

С Оборудование большинство стояло финское. Вот, это, они дали нам этого, слесаря, прислали. И он тут немножко посмотрел, тут чего подремонтировал, ну, оно всё было нормально, работало. И вот, мно­го лет, между прочим, финское оборудование работало. Ну, а потом уже Д-ов стал... дак, уже кое-какие станки, там, подкупили уже. Пресса стали уже по... не то, что они худые стали, а уже они не стали... не совремённые, они не стали соответствовать ГОСТу. Вот, пресса уже купили новые. Вот. А так на финском оборудовании работали.

И2 А как учились на нем работать? Или это было понятно в общем?

С Дак, вот, этот приехал, этот, финн-то. Ну и там кое-чего показал.

И2 А, это слесарь — финн?

С Да. Да, да, да. И кой-чего показал там. Рассказал всё.

И2 Так, а откуда этого финна выписали?

С Попросили с Финляндии. Ну, чего... хорошие же отношения, а чего? И сейчас же хорошие отношения с ними. Они приедут, что...

И2 В сорок пятом хорошие отношения были?

С Конечно, конечно. Конечно.

И2 Дак, а разрешали финнам приезжать сюда, вот, там, в сорок пятом году?

С Ну, видимо, разрешили, раз приехали. Эти-то приезжали позже директор-то этого завода, да, вот, этот... директор этой вот... санатории-то. Эти-то позже приезжали. Ну, а этим, видимо, разрешили, раз приехали.

И2 А вот, разрешали, там, финнам на кладбище на свое приехать?

С На кладбище они... они сразу не ходили на кладбище. Они на клад­бище... подождите-ка, в каком же они году пришлем на кладбище? Они пришли... наверно, в шестьдесят каком-то году они пришли на кладбище. Как они глянули на свои могилы... У нас всё разру­шено. Нехорошо сделали. Все памятники финские выброшены. Вот. Они, вот, там, в этой... это, как ее назвать-то... церковь-то, вот, эта, там... кирка-то. Там у кирки, там был у них в этой церкви, у них был... вроде монастыря. Там несколько, немного монашек жило у них. Там, в этой, в церкви. Не в самой церкви, а там такая была пристроечка, и они этим... монашки там были, жили. И они эту церковь, вот, обслуживали. Эту церковь. И почему, вот, я не спро­сила — меня как-то не заинтересовало — почему-то я не спроси­ла, почему все монашки похоронены у этой церкви. Я не спроси­ла. То ли они в одно время умерли. То ли их во время войны убили их всех тут. И я, вот.. вот, этого я... не поинтересовалась я. Но они все там похоронены. И вот, они приехали — и вот, можете схо­дить туда посмотреть — у них такая, вот, изгородь сделана кругом, это у них все загорожено. У финнов.

И1 Там, где могилки были, они это загородили?

С Да. Да, да, да, всё это место загорожено у них. [Разговор прерван вопросами сына информантки].

И1 Их не было видно?

С Нет. Нет, нет, нет, нет. Не. Там не было ничего, там ровная земля была. Ровная земля там была. Ничего там не было. Вот, я и говорю, что, вот, я не поинтересовалась, откуда узнали ну. чего... ну, финны-то знали. Вот, финны-то приехали, дак, вот, они... А мы не знали. Там даже, там даже дом жилой был. Люди жили там. Они б там с ума сошли — рядом кладбище целое Да, там же дом жилой.

И2 Так, а там же кладбище тоже недалеко? Или далеко от кирхи? Финское кладбище.

С Нет, далековато туда. Да, да, далековато туда.

И1 Подождите, так дом — это уже русские поставили, или он у финнов там был?

С Нет, русские поставили. Длинный дом такой поставлен там. Это жить некому было на фанерном. Вот, эти... все эти приехали, дак, вот, это там комнатков таких там наделали. Вот, они там жили: чуваши, да эти, вот, белорусы, да... Вот, они там и жили. Вот.

И2 А на финское кладбище вы ходили, когда приехали только?

С Ходили.

И2 Просто посмотреть?

С Посмотреть ходили.

И2 Или в какой-то определенный день?

С Нет, нет, мы ходили просто. У нас... я говорю, что у нас, у меня Мария была — она была очень такая... любопытная такая была, она люби­ла, вот, это всё. Везде сходить, посмотреть всё. Ну. И мы с ней ходили. Ходили мы на кладбище. Вот. Оно, оно — сверху посмот­реть, вот, это кладбище... я видела фотографию... вот, эти елки поса­жены, вот, так, как крест этот идет православный, вот, так, вот, крест. Вот, так... [рнсует в воздухе крест с несколькими перекладинами] вот, так, вот, эти елки посажены. Сверху, вот, так вот... то есть, вот, так.

И2 Да?

С Ага. Сверху, вот, точно так эти елки видно.

И2 А вы не приходили, вот, на эти могилки финские, не приносили с собой что-нибудь из еды, может быть?

С Нет, мы чего-то... не знаю даже, мы чего-то... то ли побаивались, то ли мы не смели. Нет, нет. Я не могу похвастаться, что мы ходи­ли, носили. Мы так, вот, ходили, смотрели, что везде так аккурат­ненько было. Все везде так, все сделано хорошо было. Оградки, прав­да, у них невысокие были. Они не любят высокие оградки. У них такие... маленькие такие оградочки такие были.

И1 А Вы не помните, как первого русского похоронили там?

С Ой, девки, подождите, кого же первого русского похоронили? [длительная пауза]. По-моему, первого русского похоронили погра­ничника. Он подорвался на мине. Вот кого.

И1 Так это как бы... просто решили, что нужно похоронить на этом кладбище? Других вариантов не было?

С Я не знаю, вот, чего. То ли у него не было родных, то ли решили действительно, вот, здесь так похоронить или... вот, не знаю. Но, вот. по-моему, пограничника. Да, он подорвался на мине.

И2 А никто не предлагал в каком-то другом месте отдельное клад­бище сделать?

С Неа. И даже не дотуркались. Ведь, вот, до сих пор хоронили тут. Там столько набито! Что там даже не столько земли, сколько по­койников. И никто даже и не додумался. Только сейчас, вот, сдела­ли в Гортопе там. Всё здесь хоронили. Даже с Ихала сюда даже привозили.

И2 А никто не был против того, что рядом с финскими могилами хоронят?

С Никто. Никто. Не, никто. А кто? Если только финны сами. Дак, а кто их будет слушать, ну! Кто им слова давал?

И2 А в какие дни Вы на кладбище ходите?

С Ой, я это лето, дак, ведь, не ходила. Мы с Мишей ремонт делали, дак, некогда было. А так в Родительскую субботу.

И2 Когда это?

С А Родительская суббота, она же бывает, это, в разные дни. Она не совпадает, она не...

И2 Ну а как? Как считать?

С В июне месяце.

И2 В июне месяце?

С Да. В июне месяце. Но она как-то по Паске.

И2 Она перед каким-то праздником?

С Она... сейчас, минутку, минутку, так-так-так... перед Паской. Перед Паской, перед. Суббота. А потом Паска. Так что она не совпада­ет. Не то, что она в одно число всё время. Как и Паска — она же не в одно число всё время. Так что и Родительская суббота не в одно число.

И2 А в Троицу Вы ходили?

С В Троицу тоже ходила. Ходим.

И2 А в Пасху?

С В Паску — нет.

И2 А здесь все как-то в один день ходят на кладбище?

С Да не сказала бы, что в один день.

И2 Ну, вот, например, в Родительскую субботу много народу?

С Много. Вот, первые годы мы здесь жили... Все приехали — ста­рых тут не было, конечно, еще пока старых, все молодые — никого не хоронили, да. И на кладбище так спокойно. Так, придешь, похо­дишь. Так, как-то... Ну, хорошо, во всяком случае. Как-то., уми­ротворяюще как-то было. А теперь там... ой, теперь там базар. С угла на угол кричат: «Митька, иди сюда!»

И2 А когда приехали, вообще только молодые были?

С Молодые, да.

И2 А родителей никто с собой <не привозил>?

С Нет, нет, родителей... были, но родители тоже не старые были. Ста­рых таких не было. Это ж потом уж, вот уже... какие... пятидеся­тые годы уже начали только тут у нас умирать, начали, вот, ста­ренькие родители... Хоронить стали. А так же нет. Не было пока.

И2 А вот, когда Вы приходите в Родительскую субботу на клад­бище, Вы что с собой приносите?

С А... не знаю, кто чего носит. А я, например, ничего не ношу. Я ношу только конфеты и печенье.

И2 И куда Вы кладете?

С Дак, на могилу кладу.

И2 А другие тоже так делают?

С Нет, другие носят закуску, водку. Я не люблю этого. Я не ношу никогда. Это дома всё надо.

И2 А вы как-то обсуждаете это друг с другом, что один — так, другой — так?

С Неа. Нет, нет, нет, нет, нет. У меня, например, этой привычки нет. Кто как.

И2 А вот, заметно так, что, например, там, белорусы по-своему де­лают, вы по-своему?

С Вы знаете, даже белорусы приехали, и всё равно они, по-моему, де­лали, как мы. Не было у нас такого, вот. Различия у нас не было. У них так же, вот, было сорок дней, девять дней. Вот, точно так же. Не, я не помню, чтобы, вот, какое-нибудь, вот... Например, вот, у меня сестра уже в шестьдесят пятом году умерла. Сорок лет ей было. Все белорусы так же, вот. Она работала на фанерном. Фанерный весь на три часа был остановлен во время похорон. Ее на руках несли до... до большой дороги, и белорусы точно так же. На по­минки все пришли. На девять дней пришли, на сорок дней пришли. Точно так же.

И2 А кто-то по-другому делает?

С Я не знаю, я чё-то не замечала, чтоб кто-то по-другому делал. Не замечала.

И1 А чуваши?

С А чуваши... вот, я даже не знаю. Во всяком случае, которые, вот, сейчас здесь живут, они точно так же делают, как мы.

И1 А поначалу не было заметно?..

С А поначалу... вот, их не было здесь поначалу. Не было. А когда они стали с нами на фанерном работать, вот, тогда только.

И1 А вологодских не отличали как-то по говору?

С Почему нет. Вологодскую-то область я не отличу по говору! Да я за семь верст узнаю. Почему не отличали? Отличали.

И1 А никак не дразнили?

С Нет. Зачем же дразнить?

И1 Ну, не то, чтобы со зла...

С Нет, нет, нет. Конечно, я понимаю, что не со зла. Да нет! Понимаете, вот... как вам сказать... Вот, сейчас какой-то народ... не знаю, то ли это от жизни, то ли от чего — вот, какой-то злой. Не было у нас, вот, этого. Не было в сорок пятом году этого. Понимаете? Мы бы здесь пропали. Даже мы бы в сороковом году здесь пропали, если б, вот, так жили, как сейчас живут. Мы бы пропали. Нас бы всех по­убивали. Вот, просто... как-то, какой-то народ был... какой-то спаян­ный какой-то был, какой-то дружный был. То ли мы жили все оди­наково — бедно. Может быть, поэтому. Не знаю, не могу сказать.

И2 А вот, если, например, свадьба была в Лахденпохья, то на свадьбу приходили все: и вологодские, и чуваши, и белорусы?

С Все. Конечно, кого приглашают, тот и приходил.

И2 Так, а кого приглашали-то?

С Дак... кого приглашают! Друзей, знакомых. Ну, я, например, вот кого знаю, дак, я и приглашу ведь. Я ж ведь не буду весь город собирать. Так и другие.

И2 А не было так, что, вот, вологодские с вологодскими дружили?

С Не-не-не-не.

И2 Белорусы с белорусами?

С Нет, нет, нет, нет. Не-не-не. Девки-белорусы всё время на танцы ходили вместе с нами. Так что...

И2 А не говорили, что среди белорусов, вот, есть, были лекари, кто лечил?

С Вот этого... не слыхала этого. Не слыхала даже, вот, этого.

И1 Не было здесь таких?

С Нет, нет, нет, нет, нет. Неа. Колдуньи у нас здесь были.

И1 Были?

С Были.

И2 А расскажите.

С А нету уже, бабка умерла.

И2 Ну, расскажите, что она делала?

С Одна-то еще жива бабка, а... она уже... бабуля жила давно. Это — хорошая моя знакомая. Но она уже ничего не может сделать. Она не видит, и у нее зубов нет.

И2 А это надо?

С Это надо обязательно. Она уже ничего не может сделать, но бабка хорошая была. А вот, та бабка была, сестра ее, та делала. <...>

И2 А вот, когда вы сюда ехали, вообще, не говорили, что, вот, тут карелы, что они... что они могут... они все колдуны?

С Нет, карелы не колдуны. У карелов колдунов нету. Нет.

И1 А почему Вы так уверенно говорите?

С Нет... Дак, я жила... с карелами всю жизнь живу! Я же в Карелии всю жизнь живу! Ну! Лоухи, Чупа, Амбарный — там все же каре­лы жили!

И1 Так, а среди кого нужно искать колдунов-то тогда?

С Колдунов надо искать... Рязанская область, Курская область...

И2 А откуда Вы знаете, что там колдуны?

С Только у южных.

И2 У южных?

С Да, да. На севере колдунов нету. Нет, нет, нет. У северных наро­дов нет колдунов. Вот так. Вот, уж у карела не найдешь колдуна.

И2 Так, а это плохо, что колдуны есть?

С Плохо, конечно. Плохо.

И2 А откуда у колдунов, вот, это умение? Откуда они берут-то его?

С Дак, наверно, тоже... наверно, передают. Ну, откуда. Не сама же бабка, вот, эта научилась! Ну! Есть же, наверно, кто-то из родни или кто-то из...

И2 А может, это от Бога?

С От Бога колдовство!?

И2 Да.

С Да что это тогда за Бог! Ну! Нет, это не от Бога. Колдовство — это от черта.

И2 А не было у вас таких случаев, чтобы женщина?..

С Мне сделали! Было! Было. Да. <...> Она... жила одна. Баба она красивая такая. Видная. Но она почему-то... вот, все бабы ходи­ли — здесь же три городка было — все бабы ходили, гуляли, она никуда не ходила. Она не ходила никуда. Но всё время завидовала. Вот, что это у нее такое было, я не знаю даже. Она всё время зави­довала. Ну, и, вот, когда... мы с Тимофеем стали жить — муж у меня моряк был — вот, мы в том доме жили, вот, напротив деревянный дом. Они... мы в этом подъезде, они в том жили. Мы привезли дрова. Карандаш. Ну, и... между этими сарайками распилил Тимо­фей карандаш — сложили. Ну, и ладно. Сложили и ладно. Вот, какое-то время, я смотрю, думаю: «Чего же там навешано, на сарай забралась? Там сарайка не ихняя». Думаю: «Чего она там стоит наверху?» На сарайке. Мне чего-то... мне хоть бабы и говорили до этого, но я... до меня не касалось, я не верила. Думаю: «Инте­ресно». А чего-то меня стукнуло. Думаю: «Интересно!» Ну, и лад­но. Вроде бы и забылось. Это дело было летом. Зимой двадцать первого декабря, умер Тимофей. Тимофей умер. На третий день развалились эти дрова. И в дровах я нашла свежий, вот, такой лист белый и, вот, такая, вот... вот, такой жучок.

И2 На листе?

С Нет. Сделанный. Вот, я не знаю даже, из чего он сделан. Такой, вот... такой, вот, кружочек, такой... и он весь такой пушистый-пушистый, вот, такой, вот, весь такой. И вот, в этом листе зажатый и в этих дровах. Она как раз против этих дров стояла. Думаю: «А-а-а! Вот ты чего, золотая моя, стояла!» Я этот листок взяла... Надо было, конечно, в печку бросить, но я в порыве такой... немножко я... позлилась немножко. Я бросила ей в сарай и говорю: «Чтоб у тебя руки отсохли за такие дела!» У ней ведь парализовало. У ней рука отнялась. Она уехала, она поняла свою ошибку, поняла, что я дога­далась, и уехала. И потом приехала, уже рука у ей уже... рука уже у ей не работала. Вот, так можно сделать.

И2 А были у вас такие случаи, когда женщина вдруг кричать начинала?

С Нет.

И2 Не своим голосом. Как кликала.

С Нет, нет. Еще вот, хорошая знакомая у меня была — Зоя П-ва. Вместе мы работали. Вот, ей тоже сделали. Она умерла. Мигом умерла. Вот так.

ФИ Пожалуйста, сначала расскажите немножко о самой себе. Имя-отчество, фамилия, год рождения, где родились и... вот, такие...

И И как тут оказались...

ФИ Ну да, тоже. Да... Да, пожалуйста, да.

С Ну, вот, <И.Ф.О.> С тысяча девятьсот двадцать восьмого года рож­дения. Родилась в Вологодской области...

И Какого года рождения?

С Двадцать восьмого. Родилась в Вологодской области Череповец­кого района. Приехали... жили мы там, но приехали сюда... в со­роковом году. По расширению Мариинской системы водоканалов нашу... в общем местность затопили. Наши дома затопили. И мы приехали в сороковом году сюда. И вот, нам предложили после, вот, этой, вот, Северной[165] войны, вот, этой Северной войны, да? Нам предложили сюда приехать. Эта территория освободилась. А там, дома, вот, на родине, там на родине нам как бы... по сути дела, не дали места... выехать. И вот, мы оказались здесь. Я приехала — ходила в пятый класс. В Куркиёкскую среднюю школу — вот, здесь школа была, где сейчас на этом месте была... финское старое зда­ние. Вот. Есть книга... книги памяти в Куркиёках, вот... я видела. Там наша школа, вот, в которой я училася здесь. Она была... еще не сгорела тогда, до войны. Вот, я эту школу очень хорошо помню. Деревянное здание такое было, красивое здание было. И вот, уча­сток — вот, тут живая изгородь и всё это было. Мы, вот... в сорок первом году мы ж... во-первых, мы жили в «Маяке»... то есть в Ласанен мы жили. Реккола... Риеккола <sic!>. Вот...

ФИ А что... это тоже «Маяк» назывался?..

С Это... нет. Это уже позже стали называть «Маяк». А это Реккола. Реккола. Я... почему-то всё Ласанен. Там родители у нас работа­ли в сельском хозяйстве. Они жили... а я, вот, оттуда ходила сюда в школу. Так что я здесь в Куркиёках тогда не жила.

ФИ Вы переехали целый... целый колхоз или?..

С Да, целый колхоз. Мы переехали — целый колхоз. У нас пере­ехал целый колхоз, и мы переехали полностью. В сорок первом году начиналась Великая Отечественная война, вот... война началась. Мы отсюда эвакуировались. Пешком... гнали, во-первых, скот. Нас, детей, заставили гнать скот. Коров, свиней, всех. Мы гнали это всё. Шли мы до... Дубровки. На Дубровке нас грузили на баржи И там — я помню — на эти баржи, вот. Там столько много было народу! Нас бомбили, кругом, это... дороги все... ой, что было там! Дороги все, это, обстреляны, везде, это... запах этот гниющий, вот, этих, трупов. Было. Война уже... когда мы уезжали в сорок первом году отсюда, нас отвезли за восемьдесят километров вначале — колхоз. Говорят: «Обратно вернетесь». А потом уже опять говорят: «Надо вернуться, сено заготовлять». В колхозах сено. Мы вернулись сено заготовлять, и... в Элисенваара шли жестокие уже бои. Все время горело. Элисенваара горела. Везде стреляли, вот. Самолеты лета­ли, война шла вовсю. И... бомбили даже, вот, Реккола — там бомбили уже. И... мы все равно... работали. А потом уже нам сказали: «Всё, можете уезжать». И вот, мы уехали. Тогда на транс­порте — лошади были, на лошадях. Транспорт... и нам дали одну телегу дали на три семьи. Ну, что можно взять? Только первые не­обходимые вещи взяли. На три семьи, вот. А маленькие дети сиде­ли на этом... на телеге еще, маленькие дети. Ну, вот, так вот Отсю­да уе<хали>... а потом, мы приехали когда в Дубровку, нас погру­зили на баржу. Многие баржи были разбомблены, потоплены. Наша, к счастью, осталась целой. И мы приехали в Череповец. И вот, там во время эвакуации мы жили около Череповца — станция Сэда. Жили там, работали. Я училась в школе. Закончила во время вой­ны девять классов, закончила. И окончилась когда война, снова нас стали возвращать на эту территорию. И вот, мы приехали после войны, снова приехали сюда. Кое-что из своих старых вещей узна­ли в других квартирах. Но это уже не наше все. Кончено, когда мы приехали, вот... в сороковом году. Финны уезжали отсюда,.. Нужно сказать, что они спешили. Финны уезжали. И вот, мы жили... вот, в Ласанен жили, там... у них остался... Вот, я тогда посмотрела, вот, тогда амбары были. У них, вот, строения, вот, эти... хлев... было гороху много, вот, было загружено, рожь было... была. Но они уехали — у них было в сороковом году... они не всё ско... сжали. Не всё было сжато. И... поэтому мы, когда приехали, мы жали пшени­цу. Я знаю, что, вот та пшеница, которая... но это уже была осень, сентябрь. Это уже время ушло. Часть урожая пропала. А вот, в сорок пятом году, когда мы сюда снова вернулись, в сорок пятом году, когда снова вернулись, вот, в этот период — в сорок пятом году... Финны уехали, значит, в сорок четвертом, в сорок четвер­том они уехали — у них урожай был вообще не снят. Потому что, когда мы вернулись, время было очень голодное, не хватало еды, ничего. Мы выдергивали старую брюкву, которая была посажена еще у финнов, была посажена. Мы питались брюквой. Осталась не выкопана картофель. Мы эту картофель копали, вот. Приехали в мае, мы копали эту картофель. Кстати, она шла на посадку, вот, эта картофель. Она как стала уже, как семенной фонд, эта картофель. Так что, вот, в сорок пятом году мы пережили, вот, такой бум, тоже, вот, голодный бум — приехали. А в одном доме — я пошла — в одном доме нашла, девятилитровая бутыль, вот, такая, вот, бутыль. И там... закрыта. Ну, я не знаю... что-то типа ягоды. Я прибегаю, говорю. «Мама, там что-то есть из еды». А она говорит: «Дай я попробую. Если, — говорит, — э... умру, то — я. А потом будем есть», — говорит. А оказалось, черника. И черника поставлена была под пол, поставлена. Она просто была закрыта и без сахарного песку, безо всего эта черника была. И вот, так жили, вот, восстанавливали, вот, это всё. Ну, вот, с этого времени я живу.

И А почему, вот, мама сказала, что если умру, то я. Боялась?

С А ведь испорчены могут быть продукты. Вы знаете... а кто знает? А может быть, порчена. Продукты могут быть порченые. «Вдруг я умру», — говорит. «Они, может, испортились, э... Ботулизм или там.. что-нибудь. «Нельзя, — говорит, — есть это. Давай, — говорит, — я, — говорит, — попробую, потом...» — говорит. А у нас тогда было всего две коровы на колхоз. Приехали после войны. Две коровы на колхоз! Так, вот, молока иногда давали пол-литровую банку. А по­том я училась. Я потом училась уже. Ездила в этот... в институт ездили. Пешком всё ходили — тогда не было транспорта. Вот, пер­вое время, вы знаете, приехали в сорок пятом году, вот, так посмот­ришь на дорогу, выйдешь — если пройдет машина какая-то или че­ловек, повернешься и смотришь: идет человек — радуешься челове­ку. Потому что так было одиноко. Тогда еще не было, вот, так вот. А сейчас эти... сейчас всё загрузили транспортом. Ну, в общем так, помаленьку... я закончила институт. Поехала на работу, была направ­лена на работу не сюда. А потом уже здесь оказалась. Вот... рабо­тала, вот, в школе в этой. И сейчас еще работаю в этой школе. Так что, вот, таким образом [Угощает исследователей кофе].

ФИ А Вы давно уже живете в этом доме?

С С шестидесятого года я живу в этом доме. Так что большой срок. Правда? Вот... но сюда, в этот дом... мы думали, что есть... кто-то, есть хозяин этого дома. Но мы хозяина дома... Вот, в другие дома еще приезжали, а к нам нет. Не было хозяина дома. Я думала, что, может быть, есть. А когда-то приезжали к нам., редактор газеты «Куркиёкилайнен» приезжал. Был у нас. Но он умер. Это первый был, который... и... Вилхо... ой, как же Вилхо фамилия-то? Забыла, как Вилхо фамилия. Он живет в «Труде»... он живет в другой... [Угощает исследователей рыбниками и печеньем.) <...>

И А вот, Вы, когда сюда приехали, какое первое впечатление у Вас было?

С Я вам хочу сказать... у меня до сих пор остался о Куркиёках вос­торг [первозданный], который... я видела Куркиёки в таком виде. Са­мое начало. Это настолько красивый поселок был. Во-первых, сей­час нет таких красивых домов — уже часть исчезла, да. Вот, исчез­ла, вот, церковь. Это в первую очередь... это что-то... Я говорю на­столько, так невозможно... [тоска] по ней. Я говорю, вот до сих пор. Вот у Антонины Витальевны был сделан снимок, вот, этот, зимней церкви. А потом он нарисовал уже картину когда. Вот, снимок сде­лан, вот, гостиницы. И тут стояла, вот, эта береза. Она такая некраси­вая. А так она красиво получилась, эта береза. И вот, этот... мне так нравится этот пейзаж. Вот, в эту церковь., мы когда приехали, у нас тогда был клуб в ней. Тогда был клуб. И там еще стояли, вот, эти, вот, все скамейки, вот для того, чтобы, вот, положить на спинки-то вот, такая специально, да, подставочки. Такая красивая. Там орган был в этой церкви. Она же с органом, эта церковь [была] Поселок, здания, конечно, были все красивые. Во-первых, краска не выцвела, всё кра.. да даже наша аптека, и то она была другим совершенно.. это... поселок. Вот, там, где «Меркурий»[166], вот, там, где почта, вот, на­против были посажены, вдоль дороги были посажены розы. Вот, такие шапки — красные розы. Вот, такие шапки! И очень много было вообще здесь много было очень зелени. Очень было красиво. Шко­ла сама изумительно красивая, школа была, вот. Деревянное здание, которое сгорело во время войны, это здание. В котором я училась, оно изумительно красивое было. Школа. И впечатление о поселке: он чистенький, ухоженный, такой хороший. Но тогда не было такой загруженности поселка ни техникой, ни людей. Тогда было мало лю­дей. Тогда было мало людей. И мы когда уезжали отсюда — вот, война началась — эти многие здания вдоль дороги, многие здания, они унич­тожены, эти здания вдоль дороги. Красивейшие здания. От Палховской дороги — тут Палхо[167] — вот, подъезжаешь. Они сожжены. Это все сожжено. Во время войны это сожжено. Школа во время войны сгорела. Школа.

И А орган куда делся?

С А орган вывезли в Финляндию. Орган был вывезен.

И Давно?

С Ну, это было вывезено, по-моему, еще... сороковой или сорок пер­вый — где-то, вот, эти годы орган вывезен туда, в Финляндию. Его не было уже, когда мы были... там органа уже не было. Органа. А то, что... Вот, заходишь — всё помещение, там же... такие, как балкон, там красиво это было. Вот, это я помню, вот, это всё. Но... я... мне было двенадцать лет. Я вспоминаю тогда, вот... в сороко­вом году, как приехали. Как это было, вот, эти вещи.

И А в школе было что-нибудь такое необычное... чего-нибудь?

С В школе? Очень красивые были парты. Что удивительно, парты были... вот, мы сейчас, вот, парты имеем... у нас есть... [светлые] парты были... Там парты были, знаете, какого... для одного челове­ка парты были. И есть часть парт... были... для одного человека, а часть — для двух. И так что... светлого... они, вот, как сейчас дела­ет, по-моему, в Прибалтике делает, вот, — у нас привозили — под цвет березы. Они, вот, просто полированные такие, эти, вот, такие, вот, парты. И открывались, вот, так, вот, — крышка, вот, так открывалась, туда кладешь свое всё. А тогда же были чернильницы еще непроли­вайки. Тогда же авторучек не было. Так, для чернильницы было специально, вот, такоё — лоточек. Туда, вот, поставишь, под дырочку, и, пожалуйста, чтобы и очень были красивого цвета столы. Под цвет, знаете, малахита. Зеленоватого, вот, салатного малахита, вот, такой вот. Столы были, вот, такого цвета. Такие столы. Очень красивые. Даже некоторые, вот, как занавеска, вот, это вот некоторый... вот, такой... цвета были столы. Очень красивые были столы. И потом, что за­помнилось в школе, вот., у нас коридор был широкий-широкий коридор. А... для того, чтобы праздники проводить, — одна стена была раздвижная. Вот, раздвигали стену и два класса соединяли. И тогда эти два класса — вот, Новый год проводили, вот, помню, праздники, вот, проводили. Соединяли два класса. И у нас учитель географии был — Сулканен Тойво. Учитель географии. Я как сейчас... А он еще тогда холостой был, но он... у него со зрением что-то было не очень нормально. У него... он... зрение было повреждено. Вот, я сейчас его помню — Сулканен. Интересно. Коллектив интересный. У нас вообще в школе было интересно тогда. Правда, школа небла­гоустроенная была. Все эти... на улицу было всё вынесено. Туале­ты и всё прочее на улице были. Но около, вот... школы, вот... там... на горке, там была тепличка небольшая. Вот, тепличка. Она во вре­мя войны тоже разрушена, эта тепличка. И яблоневый сад был. И, как сейчас я помню, нас... учитель был — Павлов. Учил делать при­вивку. Он... а прививку учил делать на малине. Ну... ему только показать, как делать прививку. Что он учил: «Вот, будете жить, вот, делайте прививку». Он учил нас делать прививку. Так что школа осталась таким ярким пятном у нас.

И А вот, Вы сказали, учитель географии был — Тойво Сулканен. <...> А было много финнов тут?

С Нет. Немного было финнов. Да мы тогда... я тогда и не сообража­ла — двенадцать лет было мне, это. А в школе он был. Мы просто почему к нему были... он географию вел. Мы к нему были почему неравнодушны, у нас была пионервожатая молоденькая. До чего сим­патичная! И у них была любовь. Мы ревновали всё. И поэтому мы за ними подсматривали. Бегали, за ними подсматривали. [Смеется.] Вот. А как война... там война потом всех раскидала, всё это... так что много прошло.

ФИ А вот, когда Вы приехали сюда в сороковом году, это в каком месяце?

С Это был сентябрь.

ФИ Сентябрь. Да. Да.

С Дождь лил такой. Всё ливни. А когда мы дорогой ехали, у меня такое впечатление — надо же! Такая зелень кругом! Такая красо­та кругом! Что-то был год — тогда не было таких сгоревших деревьев. Не было засохших. Всё зеленое, красивое. Дома <о>коло дороги стояли. Ведь е... ехали-то с Хийтола мы. Так, дома <о>коло дороги стояли — дома хорошие были ведь. Они тогда еще и не уничтожены были. Это — частные жилые дома, вот, финнов были. Они — хорошие дома. Но наши разбомбили всё тут. Дома. Зачем нужно было это всё?

ФИ А Вы потом здесь свободно могли выбрать себе жилище? Или Вам показали, что здесь будете жить?

С Вы знаете, у нас была такая льгота. Мы выехали из зоны затоп­ления. Из зоны затопления выехали. И нам сказали, что вы име­ете право взять там дом. Почему. Нам в Вологодской области не осталось... негде жить-то было, когда нас выселили. Ну... у нас дом был свой построен. Но мы бросили его за бесценок. Просто бросили. И наше место затопили. И... м... вот... когда мы сюда приехали, нам сказали: «Выбирайте жильё». Выбирайте жильё! И вот, мы выбрали дом. И мы жили в Ласанен, вот, Ласанен. Вна­чале Реккола, там, а потом, с другой стороны — я не знаю, как на­зывается там по-фински. Этот... Мустала — дальше, Мустала даль­ше. Мы жили и... выбрали дом. Вот, в этом доме мы жили. А в этом доме — он был большой дом. И в этом доме еще когда-то во время войны, по всей вероятности... или после войны, или во время войны солдаты стояли. Потому что в коридор — у них веранда большая — ив коридоре были поставлены для ружей, для винто­вок, были поставлены — место для каждого. Для каждого место определено. Вот, это я запомнила. Что отец снимал — вот, эти еще места были. Эту постройку.

И А скажите, пожалуйста, по какому вообще, вот, критерию вы выбрали этот дом? Почему вдруг именно этот?

С Во-первых, он близко к озеру. Рядом — большое... скотный двор. Мама работала в животноводстве. Она дояркой работала, мама. Скотный двор... Что, вот, он очень удобен был, в целом удобен был для хозяйства. Ну, там, как у финнов всегда, были и бани. У каж­дого своя баня. Очень много, вот, этих построек, подсобных пост­роек много, подсобных. Хотя попадать к нему было очень тяжело. Попадать.

И То есть... а в самом доме были какие-то, ну, вот... вещи остав­лены или еще что-нибудь?

С Нет, не было уже.

И Ничего не было...

С Вы знаете, когда были вещи оставлены — в сороковом году, вот, вещи находили — там оставлены. А в сорок первом году[168], когда приехали — уже никаких вещей не было.

И А какие вещи были оставлены в сороковом году?

С Половики. Были тканы, вот, вещи. Вот, я в сороковом году... о... из обуви кое-что так попадалось. Кое-что из одежды. Но не з... мебель. Но у них мебель — вот, интересно — скамейки, вот, эти, вот, все, вот, были, скамейки у них. А потом они, видно, держали ко­ров, у них у всех, дак... вот, пропускали на сливки. Э... вот, эта уста­новка, вот, где ставится... это самое... значит, сливочный, значит, аппарат-то, вот, у них. Аппарата не было, но место — видно, что тут они работали. Что, вот, на этом месте они работали. У них посто­янное место было в кухне, постоянное место. И потом, что еще оставалось... Из ткацкого инвентаря — вот, нитки сновать. Вот, такие, вот, специально, вот, большие, вот. Они в кухне устанавливали, сно­вали нитки, вот. Нитки. Теперь — кросна, где ткать, это... ткацка принадлежность, вот, это было. Бедра, кросна, вот, эти вот. То, что относится к ткацкому, вот, этому ремеслу, вот, к этому. Это все было. Вот, оставлено. Вот... Из того, что, вот, видно, громоздкое — было не увезено, но необходимое взято было. Но так, больше я ничего не находила. У нас ничего так...

И Ничего не удивляло вас? Ну... внешний вид этих вещей, там?

ФИ Или нашли какие-то странные вещи и... [Нрзб.]

С Не было, не было странных вещей. Просто интерес привлекало то... интерес, знаете, какой... привлекало? Что... необычность. Потому что отличие культуры, вот, нашей мес... той и здесь, отличие было. И поэтому это привлекало наше внимание. А я любила еще знаете что? Забиралась на чердак, на чердак. А у них на чердаке... засыпка была опилками. А под опилками — газеты. И потом стопки — под­шивки газет были. Вот, эти газеты. А я любила рассматривать га­зеты. Я читать-то не умею, ничего, только просто картинки рассмат­ривала. И вот, на одной... в одной газете я нашла: «Сталин» — там напи... карикатура на Сталина, карикатура... и, вот, как барабан. От него идет как будто, вот, бумага, вот, такая, вот, бумага и навивается на барабан, эта бумага. И... ну, я единственно, что прочитала: Ста­лин. [Смеется.] Больше ничего не прочитала. Ну, и лицо Сталина. И вот, как будто, вот, на барабан, вот, он говорит, а на барабан навива­ется, вот, эта бумага. Вот, идет эта бумага. Вот, это я видела, вот... и... и любила, и интересовалась — газеты большие. У них же толстые газеты, такие, вот, толстые. Они даже, вот... вот, такой длины, широ­кие, очень толстые. У них, наверно, листов двадцать, не меньше. Вот, такие большие газеты выходили. Я интересовалась все время, вот, этими книжками. Потом я... привлекло внимание, знаете что еще? Открытки. Уже не было открыток. И, вот, эти открытки мы соби­рали даже. Вот, дети, мы собирали открытки. Они красивые такие, эти открытки. И даже знаете, что еще? Тогда интерес-то к пустякам был, интерес ко всему — тряпочки красивые какие-нибудь играть собирали. Вот, красивое, необычной раскраски, необычной, вот, рас­цветки, вот, берешь, вот, так... и так... ну... для интереса.

И А открытки Вы как, коллекционировали?

С Коллекционировали открытки, очень красивые открытки.

И То есть девочки между собой, соревновались или как?

С Да, да-да. Коллекционировали, брали... такие... знаете, они очень нарядные. Вот, эти... Но, везде там все подписано. Приходило, ви­димо — поздравительные открытки. Дак мы, вот, собирали эти от­крытки каждый — кто больше наберет... [нрзб.] открыток...

ФИ А не ходили по пустым домам и...

С Ходили по пустым домам...

ФИ ...и искали...

С Ходили, ходили по пустым домам. А ничего так особенно. Из ут­вари, вот, кастрюли иногда попадались. Остались, вот, эти. Нрави­лись мне кастрюли. Были... у меня, вот, осталась одна. Не финская, но такого, под цвет... у меня осталась, вот, одна, вот, такой расцвет­ки. Я просто покажу. Вот. Вот, такой расцветки. [Показывает.] Вот, такой расцветки. Нам очень нравились... там были кастрюли, вот, такой расцветки. И мне очень нравились они, вот, эти кастрю­ли по расцветке. Дак, вот... у кого попадется такая. Ну, так, немно­го... в основном мы приехали, когда в сороковом году, мы при­везли всё. У нас, у родителей... мы жили небогато, в сельской ме­стности всю жизнь жили. Но я одна была у родителей, одна была. Так что жили мы в достатке. Вот, так, скромно... не... но... это нам так казалось. Теперь, по теперешним временам, так смешно стано­вится. Но у нас, знаете... Мы уехали, у нас было очень место хо­рошее дома. Жалко, вот, то что... у нас построена была своя элек­тростанция, своя мельница, маслозавод был, дом культуры был. У нас такой... эти типовые дворы скотные были. Нам все это при­шлось бросить. Мы уехали, это все...

И Это в Вологодской, да?

С Это — Вологодская. Все затопили там. Там, вот, как... Господи... Рыбинское водохранилище. Сейчас там глубина-то пятьдесят сан­тиметров. Рыбинское водохранилище. А сколько территории за­гублено! Едешь и... или эти церкви, которые стоят по Волге — там, Углич, города, там... Они стоят в воде до сих пор, эти, всё это... там всё <sic!> наши места затопили, наши места. Мы вынуждены были сюда выехать. Мы, в общем, страдали там и здесь пострадали — дважды. Ну, что делать? Не только у нас у одних так было. Отсю­да люди, вот, выезжали тоже, вы знаете... вот, когда Лида Антоновна была жива еще, вот, приезжали финны. Они с такой тоской вспо­минают. Вот, приехала... мы жили в том доме, в Ласанен... я не знаю, забыла. Вот, если бы книга эта была у меня, вот, книга... «Куркиёки», вот, я бы нашла там по списку, где этот дом. Я бы нашла. И фамилия — кто жил в этом доме. Приезжала женщина... высо­кая. Они жили в нашем доме, в том, в котором мы жили. И она так мучилась, и ей так больно смотреть эти развалины, которые ос­тались. А мы, когда... отец ушел из колхоза... Отец, когда ушел из колхоза, ушел работать, вот, в плавбазу он ушел — нас из дома выселили из того, просто выселили. Но он почему-то не восполь­зовался правом — он имел право не выселяться. И... говорит: «Это не ваше, это колхозный дом. Раз ты ушел на другую работу, то...». Нас выселили. И вот, этот дом растащили потом. Но дом был... у них семья была большая — вот, эта женщина-финка приезжала — семья большая, конечно, она имела, вот, какую-то... претензию, вот, как будто, вот, мы не способствовали тому, чтобы сохранить этот дом. А я, вот, с такой болью вспоминаю. Этот дом мне снится до сих пор. Этот дом. Вот, как там было, в этом доме. Я так его любила, этот дом. И... до сих пор . И никакой не чувствую вины за то, что дом пропал. Потому что отца выселили. И ему дали тогда, вот, бла­гоустроенную квартиру на базе, однокомнатную дали квартиру. И он туда ушел. А этот дом растащили. И всё растащили, вот так. По халатности это всё. И я его до сих пор... думаю — вот, сохра­нился бы этот дом, она бы приехала в этот дом, и... пусть даже построек не было, но она бы приехала, была бы, знаете, рада тому, что там есть и кто-то жили бы в этом доме. А дом на самом берегу ре... залива. На самом берегу залива. Вот, такие вещи были.

И А у меня такой вопрос: вот, вы собирали открытки, девочки. А мальчишки клады не искали тут?

С Нет.

И Не было такого?

С Нет. Вот только я знаю, что в Куркиёках, когда ремонтировали, вот, дом напротив э... клуба — вот клуб сгорел — напротив клуба ремонтировали дом. Это уже я здесь, это уже... взрослый человек. И там нашли в этом... захоронены были вверху... они отдирали крышу, снимали. И где-то там захоронены были серебряные вещи. Я помню, их принесли тогда. Серебряные вещи, вот, какие-то были. По-моему, вазочки были серебряные. Была, вот, э... ну, различные вещи были принесены. И принесли в сельский совет. И велели сдать в милицию. Их сдали в милицию, а там — неизвестно куда. Мо­жет, частное лицо взяло. Кто их знает. Велели сдать в милицию. А там рабочие нашли, вот, копались и разбирали, вот, там. А так ничего не находили. Я считаю, что, вот, мы... та местность, которая вот... кроме самих Куркиёк — вот, там мы проживали, — там про­стые крестьяне жили. Там — простые крестьяне. Потому что у них, у каждого почти дома была рига, была рига. Они же сушили зерно. Они обмолач... молотили там. У них всё это было, вот. Они... простые крестьяне жили. Поэтому у них особых накоплений, мне кажется, и не было. Они жили, вот, тем, что производили в сельс­ком хозяйстве. И этим жили. А мы заселили — мы тоже такие же крестьяне простые. И то же самое.

ФИ А никакие слухи не рассказывали, что, мол... где-то можно найти какой-то клад или?..

С Ой... да это же... это же всегда были слухи! Что, «ой... клад где-нибудь, ой, земля гудит! Клад где-нибудь». Ничего не находили. Нет, не находили. Не было.

ФИ Но все равно [нрзб.] говорили?..

С Не было раскопок, нет. Говорить — говорили, что закопано, спря­тано. А... но слухи я слышала из других мест, не от... не отсюда. А из других мест говорили, что где-то находили: посуда спрятана была. Спрятана посуда и кое-что из утвари. Кое-кто, вот, так... ну, вот, где-то тут в округе. Так много ведь, в округе находили. А так, попытки... Где тут будешь искать? Кто тут знает, где тут закопано. А так, не попадалось ничего. Нету...

ФИ А тогда, в первое время не боялись финнов, что, мол, они через границу переходили?..

С Нет. Я вообще ничего… не боялась никого.

ФИ Тоже никаких слухов не было?

С Они переходили.

ФИ Переходили?

С Переходили.

ФИ Расскажите, пожалуйста.

С Вот, Егор, брат моего мужа, — мы с ними сейчас только недавно говорили, с Егором. Перешла, говорит, финка-девушка. Они жили на хуторе. Вот, это в сторону Лахденпохья ехать, по-моему, там. Они на хуторе жили. И она перешла границу, эта девушка. И при­шла к ним в дом. А он спал где-то в сарае. И она легла с ним спать. Отдельно. Он даже не обнаружил. Он думал, сестра, спит сестра. Он даже и не думал... что он говорит, рассказывает: «Не думал, что, — говорит, — кто-то посторонний. И вдруг, — говорит, — встаю, и идет сразу погранотряд. Что они обнаружили. Что погранотряд идет». Дак, вот, я не знаю дальше судьбу, не знаю ее. Или взяли, или она ушла, или, там, что... эта девушка. Он... так я не вникла в разговор. А потом еще были разговоры. Вот, дома, которые на окраине... финны стремились прийти на свои места. Приходили. Говорит, э... Там, на кухню пришел и сказал: «Ты воды не лей, пол сгниет. Ты береги пол. А тут много воды не лей». Еще предупре­дил хозяев: «Ты зачем, говорит... Воды не лей».

ФИ То есть финн так?

С Да. Пришел с пр... «Ты воды не лей тут. Ты...» . Говорит, пол сгни­ет. «Ты сгноишь пол. У тебя сыро тут». Вот это я слышала. Разговор такой шел... «Ты воды не лей!». А вот...

ФИ Не угадывали... почему эти финны переходили границы?

С Им просто хотелось посмотреть на свое хозяйство. Они просто... у них ностальгия была. Они жаждали, вот, это, вот, посмотреть. Их тянуло сюда. Это — их родина. А здесь сколько похоронено! Они же... родина. Это они сюда шли. Это их место.

ФИ А это в каком году было?

С Это после войны сразу было. Это... пятьдесят пятого, до шестиде­сятых годов. Где-то, вот, так. А потом — нет, потом меньше уже стало. Но первоначально, после войны они шли, очень часто шли. Им хотелось посмотреть, им хотелось увидеть все.

ФИ А как местное население к ним относилось?

С Дак, а если...

ФИ Сразу выдали, вот, милиции или?..

С А их сразу, почему-то сразу... эту девушку, дак, э... Даже родители его не знали. А они обнаружили... Почему-то пошли, вот... или по следу пошли, или что как. Сразу пришли.

ФИ А тот, который предупреждал, воды не лить на пол?..

С А дальше судьбы не знаю. Нам просто было интересно, что финн пришел, предупреждал. Что...

И Настоящий? Может, это привидение было?

С Нет, нет. Настоящий. «Не лейте воды на пол. Сгноите пол». Гово­рит: «Нельзя так обращаться с помещением».

ФИ А вот, среди местного русского населения не шел разговор о том, как нужно относиться к таким финнам, которые приеду... приходят?

С Нет. Нам давали указания: «Если вы обнаружите, то должны сообщить в органы». Нам было дано указание. Такое давалось ука­зание. А вот... вот, аптекарь, вот, здесь, вот... он приезжал с сыном. Он приезжал, наверное, по... тогда, когда он был жив еще, он приез­жал с сыном для того, чтобы показать свою аптеку, дом, показать. Он приезжал сюда. Но у него было, видимо, разрешение. Потому что он... появился. И вот, Светлана Николаевна, зав. аптекой, она разговаривала, встречалась с ним.

ФИ А это, примерно, в какое время?

С А это уже давно было. Очень давно было. Это, наверное, Светла­на... мы — в шестидесятом году, я приехала. Но все равно в году шестьдесят пятом, вот так. Потому что я в шестидесятом году сюда приехала, вот, в эту квартиру. А она позже меня приехала, в году в шестьдесят пятом, примерно так. Он был.

И А вот, Вы говорите, финны заходили там, на хуторах, да?

С Да.

И А не страшно было тем, хуторским жить?..

С А чего страшного-то, а чего бояться-то? Люди такие же.

И Ну, [неудобно]...

С Ну, да что вы?

И Нет? Нормально, да? Ничего?

С Нет. Даже... что они будут делать? Они же пришли, они пришли пос... просто посмотреть на свои места. Нет. Ничего не страшно. Мы никто не боялись.

И А, говорят, тут свозили хутора.

С Свозили. Я с вами согласна. У нас же деревни же... живут наши в деревнях. И вот, сейчас я вам скажу. В сороковом году, значит, пе­ред войной, вот, в Ласанен — раз, два, три... три дома было разоб­рано. И привезено... эти дома были по берегу реки это... залива, по берегу залива эти были дома. И вдруг началась война. Двадцать второе июня — война. И всё. Маркированы дома. Бревна, всё уже. Ставить должны были на берегу. Когда мы приехали в сорок пер­вом году, эти дома были перевезены обратно и поставлены. В сорок пятом году. И дома были поставлены на свое место. Каж­дый финн нашел свой дом. Где его дом. Какой дом. Разобрались и поставили. Они снова поставили на место. Но только один дом мне запомнился. Вот, к Куркиёкам когда идешь, там дом был. Его разобрать-то разобрали, а он уже был, видно, не новый. Дак, собрали — он получился меньше. Немножко... уменьшился. Потому что где-то чего-то гнилое, отвалилось, и все. А... но был поставлен на свое место. Вот. Они вернули снова на свои места. Вот, это было. Разбирали. И разбирали также дома... там, вот... сейчас, вот, увезены дома из Реккола, увезены дома в Хийтола. Там увозили к себе. Брали дома. Строились частные дома. И еще строили частные дома, перевозили в другое место. Те, которые дома хорошие. Много домов, конечно, сгорело. Много домов сожжено.

И А вот, еще у меня такой, вопрос: финны приходили... А вообще не забирали вещи какие-то? За вещами не приходили?

С Нет. Этого нет, не было, нет. Этого не было. Нет. А чего они бу­дут забирать-то? За вещами еще идти им. Нет. Если он знал, где у него оставлено что-то, дак, он знал один. Мы же не знали об этом. Он знал. Он знал, где взять. Это уже его были проблемы. А кто его знает! Мы не знаем. Приходи... Вот, есть дома, вот, такие... ой... там за Ласанен... сейчас там поселка этого финского, уже давно нет. Но там отдельные дома были, xyтора. Там... изумительно краси­вые лесные места и лесные озера были. И вот, я сейчас вспоминаю, вот, этот домик один. Настолько... туда приди... так там никто и не жил. Туда финн мог свободно прийти в любое время. Если у него что было оставлено, он мог свободно найти, где у него спрятано. Дом стоял, как картинка, вот. Такой красивый. Среди леса. И око­ло дома, вот, такая площадочка, выходишь... ну, вот, неохота ухо­дить. Вот, такое, вот, впечатление. А мы ходили туда за грибами и ягодами. Но постепенно всё разрушалось. Разваливалось постепенно всё. Крыши рухнули. Стало течь, гнить всё стало постепенно. А потом уже любители природы дожгли пос... остатки. Придут, дак чего им там? Разведут, да ради удовольствия сделают, и всё.

И А вы хорошо знаете эти места, да? Вот, грибы, ягоды, где рас­тут. Вот, это всё?..

С Я ходила, знала эти места, все там. Мы все места... потому что... основная тогда продукция, вот... лес кормил. [Тогда] после войны было очень голодно. Мы в лес ходили, знаю, мы землянику собирали иногда по четыре с половиной... вот, наберешь за день. Землянику лесную. По четыре с половиной литра набирали... На острова ездили. Приедешь, так, вот поляна, вот, усыпана, вот, пони­маете, вот, усыпана. Но после этого идти на эти места, когда уже потом поздней — все заросло, изменилось уже. Кстати, у финнов очень э... порядок в лесу был. Везде порядок. Если там дрова, дак, они всегда уложены, эти дрова. Все у них аккуратно и чисто было. Не захламлен лес, не завален, вот. У нас ведь, сейчас беспорядок. Мы не умеем пользоваться лесом. Вилхо, вот, приехал. Дак, вышел на крестах[169]: «Ой, какой лес», — Вилхо. Лес какой... как же его фамилия? Астикайнен — это не... не здесь. Забыла, как фамилия. Вот. Он так радовался. Когда привхали впервые, когда разрешили сюда приезжать. Так радовались. А мы боялись. Нам стыдно было показать. Что вы!

ФИ Чего боялись?

С Боялись. Стыдно показать. То, что запущенность. Всех этих мест. Вот чего боялись. Стеснялись, вот, этой запущенности, вот, этой, стеснялись.

ФИ А тогда, в начале, у вас не шла речь, почему финны так хорошо жили, почему у них всё так красиво?

С У нас речь об этом всегда шла. Я знаю, я была в Финляндии. Вот, я ездила в Париккала[170]. Я была, ездила. Сейчас... мы смотрели, вот... на частной усадьбе были, у Раймо были. <...> Вот, мы у него были в гостях долго. И мы любовались. Там сейчас такой же порядок, как был. Но у нас что-то, вот, не срабатывает. Я не знаю, что не срабатывает. Но и потом... знаете, что. Хорошо, когда жи­вут коренные люди. Когда, вот, постоянные жители живут. Корен­ные люди приехали. Но, когда это идет обмен населения... Приез­жает — он всё смотрит, как на чужое. Он не как на свое смотрит. И он поэтому так относится к этому. И вот, нет, вот, такой забот... вот, временно пожил, бросил, поехал. Временно. И вот, нет такой заботы. И вот, нет такого постоянно... А финны жили... Он имел постоянно участок, постоянно усадьбу. Постоянно имел. Он знал. Вот, мы когда у Раймо спросили. Говорим: «Где ваши старики?» Он говорит: «Старики... мы поедем, — говорит, — на дачу к ним». Мы приехали. У стариков, вот, дом. Они уже... отец на велосипеде, правда, ездил. Ему за семьдесят лет. А мама уже не могла. И вот, они нас встретили там. У них — я обратила внимание, зашла — у них... дрова они показали. У них все сучки собраны, перерублены, и все в это... целое-целое — дровяник этих дров положен. Я го­ворю... а там Нейкен еще сказал, Леопольд Леонидович. А, гово­рит... вот, поля — были делянки, там, где они овес сеяли, да прочее всё сеяли... А, говорит... а теперь они засадили березой. Засадили березой. И вот, это у них посадки березы. «О! Раймо, у тебя та­кое, — говорит, — будет богатство. Береза ценится». Теперь нара­стут... старики-то уже ничего не делают, не могут. Они только около себя, около дома — клубнички, да, там, картошечки, вот, это всё. А, говорит: «Будет такое богатство». И такими ровными рядами, вот, эти березы посажены. И потом мы по... я говорю: «А скажите, как вы используете площади, вот, в лесу?» — «Ягоды собираем и гри­бы». — «Вот, ваша усадьба, а, вот — усадьба соседа. Вы как, дели­те?» — «Нет, за грибами-ягодами ходим свободно. Мы ходим сво­бодно». Он [говорит], за грибами и ягодами. Так, он стал спраши­вать, вот, этот дед стал спрашивать. Говорит: «Скажите, пожалуй­ста, в военном городке, в Лахденпохья... — вот, он... — сохранил­ся там или нет КПЗ?» Почему-то КПЗ. А Нейкен говорит: «КПЗ как было, так и есть. Тогда военный городок был. Еще ваш КПЗ». Он, видно, сидел в молодости в этом КПЗ. «Так он, — говорит, — и есть». — «А в Мустала есть магазин? В Мустала?» А до меня не дошло, что... где в Мустала магазин был. А я всё вспоминаю сей­час. Потом уже вспомнила, что в Мустала, в этом магазине... ко­торый был красивый магазин, — он небольшой, для местн... для сель­ской местности, низенький. Но огромные, вот, такие проемы, окна такие застекленные — <там> была школа. Я почему-то говорю про школу, а он говорит мне про магазин. А потом я думаю: «Школа-то была в магазине сделана». Школа-то для поселка была в мага­зине. И потом до меня только дошло. Это в Мустала, Мустальская школа была тогда. <...>

И А вот, у меня такой вопрос: вот, Вы когда в школе учились, вам историю как-то этого края преподавали? Нет?

С Нет. Я когда училась, я... возраст у меня солидный. Поэтому я учи­лась тогда, когда историю этого края нам не преподавали. Это уже я позднее... самостоятельно уже просто из интереса я изучала, са­мообразованием уже занималась, когда уже. Я просто интересуюсь. И сейчас занимаюсь еще, вот. Чего-нибудь выкопаю, вот, посмотрю, вот. Потом об этой Северной войне, вот, сейчас... Там много, много-много писали. Потом, вот... книжечки. Вот, попала в руки мне одна. Вот, сейчас я... [Ушла искать книжку.] Сейчас я вряд ли ее... найду ее, где-то она у меня была, книжечка. Она о... рассказано о населении, вот, как... о Куркиёки, она — красная книжечка? Вы, может, знаете? Вот, такая, вот, она красная книжечка. И она рас... рассказы­вает о всей этой территории. Как эта перешла территория. Какие национальности жили. Предки были... кто. Как изменялась. Как сейчас, какой состав населения. В целом сколько осталось карел, сколько финнов, сколько... в общем, всё, вот, это, вот. Интересная такая кни­жечка. Я, вот... ее нашла случайно.

И А Вы сами знаете что-нибудь о старой истории, вот, тут?

С Здешней истории? Здесь, вот, то, что старается Наталья Дми... Ни­колаевна, часто, вот, у нас проводили в библиотеке... такие встречи проводили.

И Это давно началось?

С Это... наверное, мы в прошлом году ходили и в позапрошлом году ходили. У нас там группа собирается иногда, вот. Они приезжают, они и рассказывают. О монастырях рассказывала, потом она расска­зывала о развитии Православной Церкви. Евангелистская Церковь. И вот, в основном, вот... пока, вот, в этом направлении мы шли. <...>

ФИ Да... а, вот, когда Вы сюда приехали в сороковом году, все на­звания... места имели финские названия?

С Они и были так. Да, они и были. Вот, даже Куркиёки, вот, Куркиё­ки. Вот, сейчас несколько раз его меняли по... как-то Куркий — «и» краткое. А там «и» и, вот, такая, вот, сто... стояла — «Куркийоки». И там были, вот... всё сохранилось, там. Мы, когда уезжали в сорок первом году, всё было по-старому. Приехали — тоже по-старому было. Все было по-старому. А потом уже принимали власти какие-то решения, они принимали. Так после этого и там меняли, вот, это всё, после этого. <...>

И То есть, выходит, что люди не знают этих названий?

С Названий мы не... вот, если надо... Эти названия для того, чтобы узнать, я могу узнать только у Д-ой. Натальи Николаевны. Пото­му что Д-ва, она была на курсах в Финляндии, она ездила. Год была где-то у евангелистов, там где-то. Она изучала финский язык. И теперь она, вот, изучив финский язык, она, вот, ведет как раз... с нами, вот, встречается когда, и я у ней спрашиваю, как перевести Элисенваара, как перевести. Это как переводится? Или там дру... Мустала. Ну, Мустала — уже, это уже, там, перевели, там. Черный, там, залив, это темное... что-то.

ФИ А как Вы тогда, вначале, узнали, где какое место находится?

С Вначале?

ФИ Как Вы научились ориентироваться здесь?

С Ой, да быстро

ФИ Как?

С Быстро.

ФИ Да..

С Быстро ориентироваться...

ФИ А как же так?

С Да, разве на земле можно даже без этих, без указателей ориенти­роваться. Мы быстро ориентировались, очень быстро. Я думаю, что в первую очередь ориентировались по названиям... нам названия ничего не давали. Потому что мы их не знали. А по местности. Ориентация по местности у нас шла.

ФИ А вы какие-нибудь свои названия давали местностям?

С Нет. Никогда мы не давали. А мы привезли только названия кол­хозов, которые были. Вот, колхозов. Привезли. «Маяк». Вот, кол­хоз «Маяк», потому что на берегу залива, а на заливе указатель «Маяк» стоял. И поэтому назвали «Маяк». Вот, поэтому. А рядом колхоз, который был — «Первое Мая». «Первое Мая». Тоже свя­зано с э... праздником таким, Первого Мая. А потом — «Будён­ный». Вот, давали, вот, такие... Будённый. Или там еще... «Красная Заря». Вот, такие колхозы были. Это давали...

И А я слышала, что есть еще Каменец какой-то или Каменец.

С Кёменик.

И Каменик...

С Каменик. Каменец — это... Каменик — Ихоярвенкюля. Это — Ихоярвенкюля. А это — Каменик. Наши ... его... тоже, там, дали потом название. Почему Каменик, я не знаю. Но Ихоярвенкюля. Это... это в Терву, вот, ехать. Там.

И Это тоже с собой привезли или потом дали?

С А там уже народ, наверное, местный. Или Каменик... По всей веро­ятности, обрабатывали почву... очень много было камней. При об­работке почвы. Ведь, вначале не было по-настоящему... тракторов. Э... лошадьми или, там, кем... Так они, наверное, камни сбрасывали, камни вымываются дождями, дак, наверное... Каменик, из-за этого на­зывали Каменик. Потому что... по всей вероятности, связано с почвой. А в почве было много камней. Поэтому Каменик. А там населения мало было. На этом...

ФИ А не хотелось бы.. не хотелось ли вот переименовать места, чтобы проще было говорить?

С Проще говорить?

ФИ Давать русские имена?

С Я, вот, до сих пор... вот, сейчас у нас, вот. К выборам готовимся мы опять сейчас. Готовимся к выборам и... представляете, при подго­товке к выборам у нас все названия финские. Терва, Ихоярвенкюля, вот, идут. Все, вот, идут эти... теперь... Отсанлахти. Отсанлахти — тоже это... Соскуа. Вот, «Искра». А «Искра» и Соскуа... «Искра», мы знаем, что уже... русское название, «Искра», а, там, Соскуа... Мы это знаем. Отсанлахти — «Красное Знамя» Отсанлахти. Мы уже при­выкли к этому. Пелтола. Вот эти там... Пелтола — так и осталось. Пелтола.

И А скажите, пожалуйста, кроме, вот... Вы — с Вологодской при­ехали. А кто еще приехал... С каких краев приехали?

С Ой, у нас много... Из Вологодской... я вам сейчас скажу. У нас из Вологодской выселяли целые колхозы. И они так колхозами и при­езжали. И вот, в Каменик, вот, приезжали, вот, в Т... вот, в Терву. В «Труд» — везде, вот, там... Хухтерву, везде...

И А из других мест приезжали?

С Я сейчас вам скажу. Это... мы переселенцы. Это первое. <Потому> что было централизовано, переселены. А места-то переселен­цы... Вот, нас по затоплению когда оттуда выбросили, с наших мест, потом вербовщики ездили. Чуваши, татары, белорусы, украинцы. Они отовсюду, отовсюду, они были отовсюду прие... везде вербовщики. Или, вот, когда после войны обрабатывали здесь... здесь очень были богатые травы. Богатые травы. А... вообще, вот, земли, видно, были очень плодородные. Потому что, я сейчас помню, вот, овес рос, так, вот, он по грудь, вот, такой. Овес рос. И такие хорошие... пшеница э... плотное зерно такое было, большие, вот, такие колосья были.

Это, когда мы после войны... то есть приехали в сороковом году — еще не сжато было. Так было жалко. Утки налетают, это зерно... все это уничтожают. А уже зерно осыпается. Там... женщины пошли, говорят: «Ну, давайте, хоть это сожнем. Хоть сохраним что-то, там. Соберем это, хоть из этого что сожнем». Так что... много тут, много было интересно, было.

И А они как-то были разные, эти люди? Или все-таки?..

С Люди, они приезжали... конечно, разные.

И А как Вы видели, что они разные? Как Вы отличали украинцев от белорусов, например?

С Они прие... да по разговору. А мы же вместе ходили и на танцы. Плясали вместе. А... вы видите, их... они когда приезжали, их вер­бовали на уборку урожая. Здесь очень богатые травы были. Не­кому было убирать. Жалко было бросать сено. Жалко было бро­сать площади, чтобы они не зарастали. И председатели колхозов вербовали людей. Люди сюда приезжали и увидели, что здесь бла­годатная земля. И увидели, что здесь много очень, значит... э... можно жить здесь, можно. И они потом уже, когда уезжали, вот, эти... они же временно были, вербовщи... эти, вербованные. А потом приез­жали семьей. Они приезжали и обосновывались здесь жить. При­езжали. А у них там тоже... Ведь эта после войны территория Бе­лоруссии была разграблена, разрушена. Восстановления хозяйства, голод, тоже неурядица. Это всё было. И вот, они сюда приехали, поехали сюда. Очень много, ну, вот, так... национальностей, вот. Я сейчас скажу... финнов у нас здесь сейчас в целом мало, фин­нов. Карелов тоже немного здесь. Здесь все, всё есть. И помалень­ку. Все. Но больше русских здесь. Больше русских. Я как-то пы­талась, вот, найти — в целом, сколько всех. Но так... собирала, со­бирала, данные где-то были эти данные. Потом устарели эти дан­ные, вот, сейчас. А сейчас национальность вообще не спрашивают. Она не нужна. Сейчас национальность вычеркнута вообще уже. Она не идет уже, национальность.

И Но люди-то...

С А люди остались. [Нрзб.] Кто национальность...

И ...Они замечали, что, кто откуда, да?

С Конечно, ну, как же.

И А вообще, не обзывали никак... не подсмеивались?

С Нет. Не... вы знаете, нет. Вот, жили... как-то, неважно, кто по нацио­нальности. Это не имело значения. Нам не важно, кто по националь­ности. Жили все очень дружно как-то, совместно жили, дружно.

И То есть, вологодских вы не называли «пятнадцатая республика»?..

С Республика?.. Могут обозвать... в пылу какой-нибудь... гнева: «Эй, ты, там, Вологодчина». Или, там, что пятнадцатая республика. А у нас еще говор такой был вологодский. У нас же, ведь, там... тоже диа­лекты местные. А как... наверное, так же, как, вот, карелы друг друга не понимают — карелы Олонецкого района и карелы ругозерские — не понимают. У них тоже, там, разных диалектов тоже, и разное произношение, всё это. Как-то собрались... Я была... в Ругозере работала. Там одни карелы в Ругозере. Вот. Одна русская семья. Меня туда направили работать учителем. Вот, я приехала туда, и под опеку... под опеку меня взяла карельская семья. Вот, с ним... это, так дружили с этой семьей, все время, вот... даже до сих пор переписы­ваюсь. Уже умерли многие, уже всё. А все равно тянет туда. Это было двадцать лет тогда ... ну... начало пути. Так интересно было... Это... и... они не понимали, эти... прилетел в гости [о насекомом, которое летает по комнате]. Они не понимали... карелы ругозерские карелов олонецких. У них разное... а у нас ведь в Во­логодской области, там тоже так же. Там поймешь, но... «Цо ты говоришь-то? Цо? А [дом] цо? [По-говецки] [разбросали] ницо». «Це» — цоканье у нас было. У нас диалекты такие — цокоанье было. «Булавоцки»... не булавочки, а «булавоцки». [Смеется.]

И А тут разговаривали так, да, когда приехали?

С Когда приехали, говорили. Да, говорили еще. А потом как-то уже изменилось, уже потом. Поколения сменились, поколения старые ушли. Молодежь подросла. У молодежи — новая молодежь. Но­вое общение... круг. Большое внимание, конечно, здесь... на циви­лизацию... играет... Близость города Санкт-Петербурга. Общение, туда ездят, там... туда-сюда. Это же мегаполис большой. Огромный мегаполис. И поэтому... это все влияет, вот, большое оказывает и на... общий такой кругозор, развитие, желание и... прочее все.

И А по одежде могли отличить, там, допустим, чувашей или та­тар, или?..

С Сейчас это не резко уже... изменили свой внешний вид... редко. Но первоначально — да. Они ходили. У них национальная одежда была. Они все в национальную... они любили широкие сарафаны, с оборками, вот, с такими, вот, оборками, они... женщины.

И А это кто?

С Это — чуваши и татары. Они, вот, такие с оборками юбки, такие, широкие... как на цыганский такой покрой, вот, у них, было. А сей­час — редко. Это... только старые, если кто-нибудь. Сейчас труд­но отличить, где чуваш, где русский, где татарин.

ФИ А когда это изменилось?

С А это... я даже вам не скажу, когда конкретно... вот, время. Это... время двигалось, старые умирали, молодежь стала по-другому уже. И все меняться. Это, как я смотрела передачу... Австралию. И вот, община, вот, русских. Вот, они уехали давно-давно уже. Когда еще... староверы, вот, эти, вот, уехали. И вот, рассказывают — ведет журналист какой-то — что, вот, встречался... они обычаи свои все про­водят, стараются сохранить обычаи. Но молодежь уходит, немнож­ко уходит, и всё. Где-то тайком делает то, что сейчас современная молодежь... уходит.

И А дот, Вы скажите, когда Вы приехали, обычаи соблюдали свои тут?

С У нас-то... да. Да.

И Вологодские...

С У нас все обычаи...

И А какие?

С Вот, это.. У нас очень...

И А вот, праздники, например, какие? Расскажите...

С Ой, отличные праздники. У нас, вот, Ильин день, вот, этот праздник второго августа. Ой, до чего этот праздник был. Верующих, вот, этот... Илья, Илья, Илья...

И Это ваш деревенский?..

С Нет. Это — Илья Пророк Ильин день — это смена как бы... на­ступает осень уже. Уходит лето, и вот... проходит. Вот, этот у нас праздник очень широко праздновали дома. Всегда этот праздник. Ильин. Масленицу очень широко праздновали. Я, вот, запомнила. У меня еще родители были молодые, а мы-то — маленькие. И эту масленицу как праздновали на реке у нас. Изумительной красоты, еще все веселые такие. Там праздновали, вот... первое время. Зна­ете, что разобщило? Не было домов вместе. Когда стали жить ху­торами, стали.. разобщились люди. Стали жить хуторами. А по­том разобщила, может, экономическая основа. Уже хозяйство. Потому что поселились в благоустроенных квартирах, началось., погоня, значит, как квартиру обустроить, как это, чтоб было краси­во, чтоб не отстать друг от друга. Дверь захлопнулась. Раньше было свободно. Жили свободно.

И То есть, в Вологодской вы там справляли Ильин день, а тут — нет?

С Нет, мы справляли здесь, все время справляли. Мы долго справля­ли здесь Ильин день. Но разобщение наступило тогда, когда... Вот, эти хутора... повлияли. Разобщение. Потому что... вот... и зимние даже праздники... далеко идти. Это... по снегу, дороги не расчище­ны. Кто побредет до этого места? В снегу. Ну, вот, так вот. Так что, вот, это, вот, всё. Разобщение настало.

И А Рождество праздновали?

С Да, праздновали Рождество. Рождество у нас особенно... вот, сюда мы приехали, я здесь не помню. А дома... вот, эти колядки — ходи­ли, вот, в Рождество. Ходили, вот, по этим, вот... по домам. Ряже­ные, вот, эти... вот, исполняли, вот, эти песни, вот, различные, вот, эти... «Колядовать пойдем! Колядовать пойдем!» Вот, эти были...

И А Вы помните?

С Я... мы пытались в молодости, когда были. Мы пытались подра­жать. Тоже ходили, там, где дороги, вот, пересекаются. Женихов га­дали. Женихов...

И А... это на кресты?

С А там, где дороги пересекаются э... ходили. В банях гадали.

И Это, вот, тут уже?

С Да. Ходи... тоже в молодости, пытались...

И А расскажите.

С А вот, я.. хочу сказать... мне рассказывала хозяйка, вот котора… с которой... сама из Кронштадта. И, вот… говорит: «Пошли, то же са­мое, колядовать, — говорит, — пошли». А там же, знаете, вот, как у Пушкина: «Раз в крещенский вечерок девушки гадали, за ворота башмачок с ног... сн... сняв с ноги бросали». Значит, и... Она гово­рит: «Мы пошли, а парни нас подслушали, что мы пошли. Мы, — говорит, — начали, говорит, загадывать, бросать. А они оттуда нам, говорит, обратно эти... наши ботинки обратно летят», — говорит. «Мы, — говорит, — «Ах вы нас подловили»». Парни подловили. Они подслушивали, искали даже. Ну, приключения детские, молодежные. Вот, такие приключения. Уже во взрослом таком состоянии., когда взрослые люди, они праздник отмечали торжественно. Они же... у них стол ведь был. Они принимали гостей. А мы-то дурака валяли, бегали.

И Угу, а в бане как гадали?

С А в бане, надо было там... кольцо в воду. Брать все это... вот, га­дать. Кто покажется. И там... и зайти в полночь, по-моему, надо было идти... и, вот, распустить волосы, еще расчесать волосы незаплетенные «Суженый-ряженый, явись ко мне». И вот, смотреть, кто. Или в зеркало. И там что покажется, вот... там, значит, дела­ет вывод. Ну, это все так... сказки. Это сказки все.

И А на кресты?

С А на кресты... какой звук покажется. Лай собаки — охотник бу­дет. Если, значит, скрип саней... скрип саней, значит, в этом году выйдешь замуж. Скрип саней.

И А не говорили, что опасно ходить гадать?

С Не. У нас даже такой мысли не было никогда. Вообще никогда такой мысли не было. Я не знаю, вот сейчас современная... вот, в совре­менном мире очень опасно. А мы ведь не знали страха. Мы жили без страха. У нас как-то... жили мы свободнее, вот, знаете. Вот, у нас было... нас никто не пугал, мы никогда не боялись ничего.

И То есть, вы боялись, что кто-то почудиться может там, во время гадания?..

С Мы никогда не боялись. Не боялись ничего. Не боялись ничего.

И Скажите, а кладбище тут было, вот, когда вы?..

С Вот, это кладбище, которое сейчас есть.

И Оно и было., и раньше?

С Оно и было. Но только оно было... очень мало захоронений было. И на этом кладбище было захоронение только с краю. Но финс­ких могил было очень много. И первое кладбище, первое кладби­ще... очень захоронено там много. Но у них на кладбище, у фин­нов, плиты были поставлены. У них хорошо ухоженное. А вот, это кладбище, вот, новое сейчас которое большое. Вот, дорога, когда заезжаешь., и, вот, едешь прямо, не сворачиваешь на одну могилу, а по краю, вот, туда ехать. Бросилось <в глаза>. на этом кладбище очень было много крестов, деревянных крестов. И вот, эти кресты, вот, деревянные., вот, эти кресты, они стояли, вот, туда, в глубь клад­бища. Вот, они туда были. Сейчас они уже сгнили. Они уже вре­мя прошло. И потом я уже узнала, что это за кресты. Это — ког­да началась война, в Элнсенвара был разбомблен русскими — на­шими советскими войсками — поезд. И потом я читала. Лида мне переводила, Антоновна. Она говорит, в этой книге — вот, «Куркийоки» книга — в одном из томов. А их несколько томов. То их пять, по-моему, томов книги «Куркийоки» . Это — такая ценность. Хорошие книги. Но... вот, они у ней были, у Лиды. Она, вот, умер­ла. Так, вот, там по все., она как рассказывала: Элисневара, уже сгоревшее все... и то, что к отправке было отправ... приготовлено мирное население в Финляндию. Финнов было подготовлено... И... был сам поезд. И его разбомбили. И вот, по-моему, вот, эти люди, которые захоронены на кладбище, вот, эти, вот, на кладбище кре­сты деревянные, которые были поставлены, — это погибшие во время налета самолетов. Это — погибшие. И они были, так ска­зали нам, вот... говорила она. Что это погибшие, говорит, те, кото­рые, вот... хотели, чтобы их похоронили... может, тут из Куркиёки, из Куркиёк отовсюду это люди были. Поезд этот, большой поезд был, видно. Разбомбили этот поезд. <...> [МД-11]

И А вот... я еще про кладбище хотела спросить. А кладбище, вообще... Не боялись ходить туда, на кладбище? Ребятишки, да. Ничего там не чудилось никогда?

С Нет, нет-нет. Нет. Мы на кладбище ходили, знаете, с интересом. А потом на кладбище какое-то время... Тут еще не разрешали при­езжать, вдруг одна плита была поставлена на место — финская. А там захоронение... по-моему, женщина молодая. Там, наверное, се­мейное было. Потому что «Айно» — написано, я фамилии не по­мню. И... была приведена в порядок эта могила, была приведена в порядок. Стали... обратили внимание, что она приведена в поря­док. А потом, вот, здесь, когда, вот, мелиорация проходила у нас, эс­тонцы работали. И вот, тут, вот, рядом желтый домик, вот, тут сей­час. Там, вот, домик. И у них, вот, на берегу там стояли вагончики. Они жили в вагончиках и, вот, в этом домике. Они, прохвосты, занялись чем. Они стали воровать плиты. Вот, эти плиты стали воровать с кладбища, финские. И увозить. И причем, их засекли потом. Но они вывезли много плит. Видимо, на... полировали и потом продавали эти плиты. Вот, я сейчас, как помню, одна, вот... вот, здесь у школы одна плита. И вот, мне кажется, что, вот, эта плита так и пропала. Она тяжелая. Это же... во-первых, такие плиты тя­желенные, они же с транспортом работали. Они их стали таскать оттуда. А их, когда пресекли, одна плита осталась и, вот, тут была сброшена. И потом она как-то съехала в канаву и, наверное, так заплыла илом, да грязью, вот, эта, вот, плита. А там фамилия написа­на. Я не помню этой фамилии. Написано было.

И Это эстонцы были, да?

С Они приезжали, они и увозили — эстонцы — плиты. И их, вот, тогда... милиция тогда их. в общем, кто-то подсказал. Говорит, что начи­нают воровать плиты Эстонцы. И вот, милиция их тогда... прекра­тила это. Они потом уехали уже, вот, это все...

И То есть, нельзя было воро…

С Ну что вы! Зачем брать плиты. Если это память. Это же память. Как можно брать плиту. У них родня. Где-то есть родственники, где-то что-то. Ведь приезжали финны, которые... когда разрешили. Они же пошли на кладбище. Они же ищут. Вот, на этом старом кладбище у нас почти там… никого почти не... мало хоро­нят. Только у края немножко. Дак, они разыскивали своих. Пря­мо у речки, которая течет. У речки прямо памятники разыскивали, могилы свои разыскивали. Зачем это нужно делать? Это святое дело. Их нельзя это... ворошить. Разве можно это делать.

И А вот, не было такого, что на Троицу ходили на кладбище на финское?

С На Троицу все время ходят. Даже не то что... сейчас все время на Троицу ходят. А сейчас сказали... на Троицу... значит, более так... в веру ударились, стали изучать. И сказали, что перед Троицей уборку делают на кладбище все своих могил. Перед Троицей при­ходят, а на Троицу не ходят, на Троицу. Это редко, кто теперь хо­дит на Троицу. А на Троицу все время ходили. Напивались пьяные там даже, напивались. Они... [нрзб.]

И А что с собой носили?

С А они носили в па... водка всегда была. Это водка всегда. Закуска всегда. Ну, какая щедрость... [душа], приносят. Ставили, значит, на могилы, стопки ставили, ставили... печенье клали, конфеты клали. Посыпали... посыпали крупой для того, чтоб птицы... Но сейчас ведь появились другие... Когда по... похорони, положи и придешь — уже ничего не будет на другой день. Уже другие. [Нрзб.]

И А вот... я хотела спросить, что... это к своим ходили, да, кото­рых похоронили?

С Да, к своим. Да.

И А на финские могилы не сыпали ничего?

С Нет. Нет. На финские — нет, не сыпали. На финские — нет. А это, ходили к своим. Но финские могилы, старые жители пытались не трогать их. Нельзя. Потому что это у них семейное. Потому что широкие, вот, такие, так они отмечены. Это — семейное. Это, види­мо, было запланировано. Там, кто-то раньше умер, кто-то погиб, там. А там оставались места. Они запланированы были. Это — семей­ное. Сейчас — я уже посмотрела — плит мало осталось уже. И есть некоторые плиты... даже, вот, это... у нас, вот, мальчишку хо­ронили когда — пятнадцать лет, вот, мальчишка умер. Шестнадцатого-то августа. Я посмотрела еще — у одной могилы была, посмот­рела, финская. Обратила внимание: провалилась, во-первых, туда. И эти уже плиты с краев тоже просели уже. Так что со временем. Время оставляет свой отпечаток. Время. Везде. <...>

И А на Крещение ходят куда-нибудь воду брать?

С Берут.

И А где берут?

С А берут по Элисенварской дороге, вот... Элисенварская дорога, там, а... знаете, есть ключ. Он сейчас обнесен таким крашеным... зак­рытый, крытый он сделан. Колодец. Это — самая хорошая вода в Куркиёках, вот, на этом ключе. И всегда берут воду здесь. На Кре­щенье берут на ключе, на этом.

И А бабушки туда не ходят лечиться?

С Все ходят, все ходят туда. И особенно, вот, это, крещенский... вот, это... туда ходят. И поп приезжает, туда ходит всегда. Всегда хо... хо...

И То есть, там какие-то еще богослужения проходят?

С Да, прохо... да. Он как бы святит воду. Он как бы святит воду. А сюда приезжа... евангелисты приезжают. Марко приезжает. Все время Марко приезжает.

И Марка — это что?

С Из Финляндии. Поп. Да, Марко.

И А... так зовут, да?

С Его зовут Марко. Он приезжает сюда. Э... он приезжает... там один пожилой поп — я забыла, как его зовут. Но интересный он. Ему уже... он в возрасте. Ему около восьмидесяти лет. У него сын женат на русской. Но он вообще такой... знаете, вот... располагающий к себе. Так хорошо говорит... он... на финском языке. Он с переводчиками...

ФИ А это — православные?

С Нет. Это — евангелисты. Это евангелисты приезжают. Но еван­гелисты приезжают... Они часто приезжают сюда. У них место есть, вот, это... одно место там. Молебен <sic!> дом. Они туда при­езжают.

И Вот, у вас тут есть, да?

С Да.

И То есть. специальный дом для евангелистов?

С Да. Специальный дом есть.

И А много народу ходит?

С А человек сорок пять, вот, примерно... двадцать пять, сорок, сорок пять — вот, так... самое большое. Дети туда... они проводят еще службу... Знаете, работа с детьми у них проводится. Они, вот, вос­кресные занятия проводят с детьми. Воскресные занятия. Изуча­ют Библию. Изучают... в такой форме... И у них... Марко привез... оттуда привезли аппликации. Вот, эти аппликации развешивают. И так меняет, вот, это... красиво! Отделывается...

И А вот, я хотела спросить про этот ключок, который есть. А там что-то украшают бабушки или... вот, вообще оставля­ют иконки, деньги или что-то?..

С Нет. Нет...

И Такого ничего нет?

С Здесь нет этого. Здесь, я думаю, что... знаете, почему. Потому что народ не коренной. Я, вот, в Архангельской области была. У меня в Архангельской области дочка. Уехала туда после окончания учеб­ного заведения, была назначена. За Котласом, там, далеко — Север­ный поселок. Вот, у них есть специальная поклонная гора. Там есть поклонная гора. И у них есть специальный... нету часовни, дак, ам­бар, обыкновенный амбар. Вот, они туда приходят, вот, для того, что­бы, вот... свое горе, вот, память оставить. И у них... и иконки, вот, там у них. Приходят, полотенца развешивает. А на поклонной горе у них просто поставлено... Вот, крест, вот, такой, вот, сделан, поставлен. И на этот крест привязывает какой-то материал, привязывает. Они ходят. Это — поклонная гора. А это, вот, как часовня — в амбар — ходят. Вот, там, всё. Не запирается. Коренные жители, постоянные. Просто задвижка, и всё. Приходи в любое время. И вот, можешь прийти, помолиться, можешь там поприсутствовать. Один...

И А тут такого нет?

С А здесь нет этого.

И А где же люди?..

С Здесь только приходят... вот, к евангелистам когда приходят, щи там молятся. И сопровождение там — Ангелина ведет и... сопровождение — музыка. У ней... все время песни поют, и все, это, музыка. Там музыка всегда сопровождает. Она сама — музыкальный работник. Ее как раз произвели, Ангелину... Попы... вот, Марко Презентация их была тут, и они отвечают, а Марко их так курирует. И они приезжают, вот, оттуда, из Финляндии. А церковь, вот, ну евангелистскую открыл Марко. Открыл. Он ее всю оборудовал. Он... привезли стулья... специальные, вот, такие стулья. Привезли занавески. Привезли плафоны. У них были привезены. Крест, им повешен. Потому что в евангелистских церквях не украшают, как у нас, иконами. Там нет украшения. Мы были когда в Париккала, были. Мы ходили тоже там... в церковь ходили. Заходили, там тоже, вот, крест, вот, и всё... зашли. Там можно... лежат, вот, эти моле… моле... молельные книги, вот, эти. Можно взять, вот, молиться, сесть. Но они на финском языке. Книга посещения есть там, кто заходил. Книга посещения — оставишь свой автограф, подпись: кто ты, и куда явился, там, побывал в этой церкви. И кругом этого... вот этой церкви — мы в Париккала были — Ку... оканиеми, вот, так, по-моему, там. Коммуна в Уукуниеми. Дак, вот, там у них захоронения, могилы кругом вот, этой церкви. И они показали нам, что это за захоронения. Потому что на каждом захоронении показано: год гибели. Захоронено... погибли ребята, молодые солдаты, финны, которые воевали на территории нашей здесь. И они привезены туда, и там они захоронены. И вот, у каждой могилы, вот... она цементированная кругом. Опалубки сделаны, и цветы — у каждой свои. И вот, мы ходили, вот, смотрели. Доски, вот, у них положены. А потом ходили в церковь туда.

И А вот, скажите, пожалуйста, а, вот, до того, как Евангелическая Церковь появилась, как люди тут... молились? Были тут религиозные люди, которые молились Богу?..

С Знаете, тогда религия с государством у нас... да она и отделена с государством. И она таким-то образом преследовалась госу<дарством>. Поэтому себя не проявляли. А вот, когда сменился у нас строй, сменился строй, у нас теперь в веру очень много людей теперь верующих, очень много стало. Потому что они как бы веровали. Но они как бы дома, сами для себя и сами в себе. Вот у меня... Я скажу, вот... Мы жили в Ласанен, жили. Бабушка у меня Авдотья, бабушка — она верующая была. И у ней всегда висела иконка. И вот, она перед сном молилась. Перед сном молилась. Вставала утром — молилась. И всё говорит-говорит-говорит. И мне так интересно было. Я говорю: «Бабушка, ты чего говоришь? Ты чего там молишься?» Она говорит: «Это не твое дело. Ты идешь своей дорогой — иди. А это — моя дорога. И я иду... и этой дорогой я иду». И она молилась. «Я, может, за тебя молюсь, за свою дочь Веру, за твоего отца молюсь». И вот, она скажет: «Я молюсь за сы­новей, я за здоровье молюсь. А ты больше меня не спрашивай!» Она, вот, молилась, я знаю...

И То есть, она вас не учила?

С Нет, она не учила, но она... мы ей не мешали. Никто не мешал. Отец сказал: «Не трогай». Отец был партийный. Он сказал: «Не трогай! И даже и не говори. Пусть у бабушки будет в ее комнате так, как она считает». Это очень... охранялось. У нас... в общем, дома обыч­но пожилые люди, они как-то... на них глядели... подражали, их слу­шали. Их советы принимали, их советы. Сейчас по-другому. Сей­час по-другому. Это все нужно было.

ФИ А вас не крестили?

С Крее... я крещенная.

ФИ А когда?

С Я крещеная у Марко, у евангелистов. В Ихала, крестили нас в Ихала.

ФИ А Вы своих детей, когда они родились?..

С Крещеные дети, только не... они сами крестились. Дети уже сами потом. Они крещеные, они православные. Они крещеные.

И А Вам как-то не кажется все-таки не... ну... не очень удобным, что дети православные, а Вы, вот, в Евангелическую церковь?..

С А вы знаете, у каждого свое должно быть. Живем мы не вместе. Они живут в своих местах, в своих поселках. У них там... там свое. А здесь — мое. Я здесь живу. И я здесь... я здесь останусь жить. И поэтому... они мне не мешают, и я им не мешаю. Это не мешает. А поэтому интересно, вот, встречаться, вот. Вы знаете, в чем дело. Мы же ведь... у нас ведь даже Библии. Мы же даже не знали, вот. И я приехала — сейчас вам скажу — приехала, приехала в Тверь... вот, теперь она Тверь, это был Калинин. Я на курсовую переподго­товку поехала. И в город Электросталь мне надо было попасть. И в выходные дни я поехала... там, там же ходит... эти, электрич­ки. Быстро сообщение, хотя и далеко от Твери. В Электросталь приехала. И приезжаю к хозяйке, вот, у которой я остановилась, а у ней лежит, вот, таких размеров... вот, таких, вот, больших разме­ров... Библия лежит, Библия. В переплете еще, вот, с этими со скоб­ками. И твердый переплет — вот, так, вот, закрывается еще она. И написано через ять. Все еще, вот, эти. Все еще написано через ять. Я говорю: «Откуда у вас такая роскошь? Вот, эта Библия». А она говорит: «Вы знаете, у меня в свое время, когда умирали ро­дители, они оставили мне. Эту Библию. Я, — говорит, — ее храни­ла. И эту Библию у меня попросили... в общем, на руки кто-то по­просил». И она искала лет десять ее. «И вот, я, — говорит, — наконец ее нашла. Все: «Я отдал тому, я отдал тому, я отдал тому». И, — говорит, — я, сколько прошло... и, вот, она у меня, красавица, говорит, — сейчас лежит у меня, вот, тут, — говорит, — на этом это уже исторический документ». Это такая интересная вещь, переплет особенный. Переплет. А когда, вот, финны стали ездить, они вот, Библии нам привезли, вот, финны. Они уже дали... Потом они много вообще литературы привезли. Детской литературы много привезли они. Так что много интересного было. Вот, Марко много привозил. Лида Антоновна была жива, она распространяла, там все. И вот, она организовывала церковь-то эту евангелистскую.

И А вот, у Вас там распятие висит на стене. Оно как-то, вот говорят, что надо вешать, или Вы просто сами повесили?

С А вы знаете, у нас... покупали мы тогда их, распятия. Покупали. И вот, это распятие мне подарила знакомая. Мне подарила знакомая это распятие. Я была в Киришах. У ней было. Она говорит: «Возьми себе». Она... в возрасте. Она говорит: «Возьми на память» . И я взяла. На память. Просто повесила его.

И А евангелист... Евангелическая Церковь, Евангелическая церковь, она не... как-то не?..

С У них, вот, такое распятие так просто висит. Вот, такое распятие. Вот, такое... распятие. У них крест висит. Вот, когда мы были, когда мы были, вот... в Париккала были, вот. Там в церковь ходили. Вот, там распятие, вот, такое большое. Вот, этот крест, вот, распятие креста. Там есть. Они... у нас крест э... у православных отличается. Здесь, вот, одна перекладина, а тут еще, вот, так, вот, перекладина. Это — православное уже... Крест отличается. А это, вот, такой, вот, крест, распятие. Они разные. И вот, поэтому даже на кладбище, вот, идешь, где, вот, на кладбище кресты поставлены в память об умерших. Православный если похоронен, то — распятие. Вот и так, вот.

И А не говорят, почему кресты разные? [Нрзб.]

С Кресты разные... вообще, не знаю даже. Я... знаете, я где-то читала. Я, вот, сейчас запамятовала, но читала. Почему, вот, появилась вот, эта еще накладка, вот, эта накладка. Но ведь распятие крестa вот, этой накладки распятие... по учению, значит, не должно бы и вот, этой накладки. Оно, не должно быть его. Потому что его распяли. А распяли... Причем эту роль, какую роль играет, вот, эта вот накладка. Это, по всей вероятности, отличать веру, наверное. Отличать веру. Какая вера. Какая вера. Но ведь мы все равно, как бы ни были... мы верим в одного Бога, в одного Бога верим. Для нас Богом является Иисус Христос. Для нас Богом. И мы верим, и мы с его мольбой встаем и ложимся с его мольбой. И в то же самое... помощь если просим, мы обращаемся всегда к Богу. Обращаемся. И поэтому в какой-то степени, вот, эта вера, которая долгие времена она не была... Она была просто закрыта дли народа. Она сыграла отрицательную роль. Ведь положительную роль она играет в чем? В целом человек формируется нравственно. Он формируется. Он формируется, что можно, что нельзя. У него есть какие-то преграды, какие-то... есть моменты, которые он не должен выполнять. Есть моменты. Он должен делать... так... нужно жить. Мы живем в обществе. Это надо соблюдать. Общественную жизнь надо соблюдать. Мы не можем жить просто, как, вот, пришел, как агрессор, пришел и всё. Нет. Сегодня мы все должны понимать друг друга. Должны одним языком... понимать. А такими из... ближай­шим языком является вера. Таким сближайшим <sic!> языком она будет являться. Потому что... пусть даже кто бы то ни был, кто бы ни был, всё равно у тебя есть что-то святое, вот. Есть. К кому ты обратишься всегда, в первую очередь. Не пойдешь к Сталину! [Смеется.]

ФИ Но у меня, вот, такой вопрос еще насчет прошлого. Что, ког­да Вы до переселения жили, Вы жили в деревне там, в Вологод­ской области, да?

С В деревне, да... у нас деревня была.

ФИ У Вас соседи были там вокруг?..

С Да, да.

ФИ А когда Вы сюда переехали, переселились?..

С На хуторе. <...>

ФИ Ну, тогда соседей уже вокруг не было...

С А только, если близкие дома которые. Дак... все равно, там. Мы молодые, мы добежим, было. Мы, да, за семь километров ходили в пустые дома э... у нас клуба не было. Выберем какой-нибудь пус­той дом и за семь километров пойдем танцевать. Берем балалай­ку, берем гитару, гармошку и пошли плясать туда. А нам никто не мешает. Там кухни большие, на подоконнике сядем. У кого рамы выбиты... на подоконнике сядем, и пляшем. Вот так! А клуба не было, <когда> приехали. Пока клуба не было. Вот, так ходили. И нам семь километров — это... пройти ничего не стоило.

ФИ И быстро познакомились тогда здесь?

С Да... Дак, а мы приехали всем... всей деревней, дак, у нас все свои.

ФИ Так что, вы сразу узнали, где какой... [Нрзб.]

С Да, сразу. А потом уже к соседям стали ходить. К соседям. В со­седний колхоз пойдем. Там парни, девки там. Вот, и пойдем туда гулять. И весело. Где подерутся, где чего, поскандалят...

И А дрались, да?

С А почему не драться. А у нас в деревне в Вологодской области положено было драться.

И Положено? А расскажите, пожалуйста.

С А вот, как. Знаете, вот... У нас в деревне в Вологодской области очень часто... километры... одна деревня от другой. Вот, допустим, из этой деревни... вот, из этой деревни парню понравилась девушка из той деревни. И вот, он начинает за ней ухаживать. Начинаем туда идем, он начинает... больше всего обращает внимание. А тем парням не нравится, что, значит, за девушкой их — из их деревни другой парень... захороводил. Вот, между ними возникали конфликты. Драки возникали. Дрались парни из-за девчонок. [Смеется.] Дак, еще дрались-то как! Дак, возьмут колья... Брали колья и кольями могли драться.

И А гармонист участвовал в этом?

С Гармонист — нет. Гармонист — это интеллектуал был. Как же, надо там...

И ...М-м-м... в драке не участвовал?

С Нет. Гармонист — нет. Гармонисту ухаживать некогда было. Он присматривался пока. А к нему уже какая подсядет.

И А... понятно...

С Гармонисту играть надо. Веселить надо.

И А частушки под драки не пели?

С Всяки были.

И Под драки именно...

С И матюжные, и под драки...

И А Вы помните какие-нибудь?

С Под драки?

И Да.

С Сейчас забыла уже. Матюжные — много знаю. Не буду.

И Ну, почему? Мы — фольклористы...

С Не-не-не-не... ни в коем случае. Не. Ни в коем случае. Нет.

И Ну жалко. Жалко. А то бы это могло попасть...

С Я помню, нас отправили на сенокос. Молодежь собрали. Во время войны. От дома отвезли в те места, которы были... когда мы вернулись на свое место. Там затоплены уже деревни были, и мы поехали сенокосить... косить. И нас собрали всех подростков: тринадцати-, четырнадцати-, пятнадцатилетних туда. И мы приехали такой голод был! Такой голод! Вы знаете? У нас хлеба не хватало. И мы... а косить надо. Идем утром рано, встаем, косим. Днем сенокосим, потом уже ноги не можем тянуть. Вот так. Нам дали две коровы, чтобы молоком питались. Ну, молоко было. А хлеба то? Нет. И вот, все кончилось: картошки, там... кончалось... капуста кончалась. И вот... пройдешь, вот... ряд, вот, с граблями, ноги дальше не идут. Сядешь и сидишь. И... только черникой... вот, уже брали чернику, вот, чернику ели... вот, чернику. Много ли на чернике натянешь? А потом стали собирать грибы. Дак, вот, тетя Анна у нас была поваром... вот, эти все грибы собирали. В воде отварит, а потом на молоке сварит. И без хлеба. И, вот, отправили... У нас один ста­рик был. В белой такой он ходил всегда фуражечке, белой. Отпра­вили в деревню... за двадцать километров мы были. «Привези, — говорит, — иди еды». Он поехал в деревню. Набрал зеленых лис­тьев — на колхозном поле наломал капусты — зеленых листьев, вот. Не кочанов, а листьев зеленых. Картошки, хлеба при... едет. А мы все глядели — где же он? Где он? Когда он появится? И вдруг на лошади появился, едет. Двадцать километров — пока приедет. А девки запели:

Это он, да это он,

Да бела кепочка на нем.

Красноносая рогушечка.

С ума схожу по нём. [Смеется.]

А рогушечка... а лицо круглое. Нос такой, вот, |щепочек], такой, крас­ный всегда. А рогушечка у нас... знаете, что такое «рогушечка»? Это, вот, пирог. Делают, вот, такой, вот, из пресного теста на соли. Его начинку делают — творог кладут или... как калитки. Ну, как ка­литки. И защипывают. И называли у нас рогушечками. А у него лицо круглое и... нос в середине такой красный. Мы:

Это он, да это он,

Да бела кепочка на нем.

Красноносая рогушечка.

С ума сойду... [Смеется.]

И А тут не пели частушки?

С Здесь везде... есть. Мы... Без частушек мы никогда... Вот, сейчас молодежь песен... она слушает больше. Тогда мы пели. У нас все время было... пели у нас. Мы пели... ой, во время войны мы все песни пели. У нас ходили на работу... ведь мы уходили рано. В семь часов нас поднимут, а придешь — уже роса. Уже роса. Один­надцать часов — уже роса. И вот... что-то на таком пайке худом да сено убирали, да жали, да... эти... лен дергали, да... ой... чего только не делали. Все делали. А потом сказали: «Давайте, — говорит, — молотить». На молотилке работали. На молотилке работали. У нас у девчонки одной, вот, мне ровесницы, вот, руку забрало в моло­тилку, так оторвало все это, руку. Забрало. Снопы подавали туда. Она вьи-и-и... туда. Да подталкиваешь взьи-и-и... она идет как по транспортеру, туда идет. И вот, туда руку забрало. И вот, август... осталась у нас так, без руки осталась. А снопы возили тогда ребя­та все — кому семь лет... кто может класть чего-нибудь, двигать, все, все работали. Все работали.

ФИ А еще насчет драк. Вы здесь тоже дрались так, что... чтобы... парни одного колхоза против парней другого?..

С Здесь уже не было. Понимаете? Всё. Разные люди. Всё разные. Разные национальности и разные обряды. Разные культуры. Здесь уже по-другому. Здесь просто песни пели. Ходили, собирались, песни пели. Знакомились и песни пели, ходили.

И А какие песни?

С Песни? Частушки пели. Семеновну пели.

И Семеновну? А спойте Семеновну, а?

С А Семеновна, да дорогой привет... [Смеется.] Забы[ла]...

А, Семеновна,

Да [ей] родная,

А я пришел к тебе,

А ты голодная. [Смеется.]

И Это... это кто пел, это девчонки?

С Это все девчонки пели, да. А потом еще пели такие:

А мой залётка лапоть, лапоть,

А не страдать, а только плакать.

А задушевная товарка,

Мой залётка — командир,

Да ему дадено три крысы,

Он командует над ним.

Это... это, знаете, это из... с Волги частушки. Вот, которые приехали с Волги, они пели. У них, вот, такие. А... или такую же они еще пели:

А у залётки, у бахвала

Да в воскресенье печь упала.

А чички да брички,

А я иду, а он таскает

В решете кирпичики. [Смеется.]

Вот, пели, вот, такие песни. Всякие пели.

И Это, вот, эти песни с Волги, которые, да?

С Это — с Волги. Да.

И А Вы их тоже знаете?

С А мы же вместе плясали-то. У нас же общие танцы были. Общие танцы. Краковяк — общий танец. Тогда же были, знаете, ой... такой... танцы были... Па-де-грас — танцы были, вот. Тогда мною было. Молдаванеска. Молдаванеска вообще... Она вызывает сразу сразу, [знаешь]... Выходишь, сразу, вот — молдаванеска. Такие танцы веселые были. Ну, вот... мы же осваивали эти все танцы... Яблочко... танцы. Такие, вот, массовые. Массовые танцы. Они были,

И А вы в игры играли какие-нибудь с ребятами?

С Играли в игры.

И А в какие?

С А игры у нас... э... какие были... ну, вот, в эти... У нас, знаете, как, в деревне. Вот, сегодня, например... сегодня мы собираемся у меня. Завтра собираются у другой семье. [Принимают]... родители не про­тив. Дети... все приходят. И мы садимся. И вот у нас игры были... в общем... нужно было вызвать на перепляс. Игры тоже на пере­пляс: кто кого перепляшет. Цыганочка очень модна была. Танец на перепляс. Как конкурсы. Проводили, вот, эти конкурсы. Игры проводили. Потом... игра «Выбери меня». Это... «Выбери меня», в общем... игра в «Бутылочку», как называли тогда тоже, «Выбери меня». И вот, ко... повернешь, куда повернется, вот, и выбираешь. И вот, там за... загадывают разное. Потом задание дают разное, за­дание — должен исполнить. Должен сделать, должен что-то. Зада­ние. Хохот. Всегда сопровождалось смехом. Это нужно для того, чтоб это было весело, интересно, а не просто так. Сидишь...

И Это тут вы тоже играли в такие игры?

С Мы когда приехали после войны, играли. Потому что мы были молодые. Мы после войны приехали, играли. Сейчас молодежь — это, у них другие уже... у них другие игры. У них все по-другому уже идет. У них сейчас игры. Игр много всяких интересных, тоже игры... интересных есть. <...>

И А... вообще... тут знахарей не было? Как-то... или бабушек, ко­торые лечили, вот, когда вы приехали сюда?

С Так а... здесь не было, но... Нет. Я вам чего хочу сказать. Были такие, которые, вот... у меня... я ходила. По Алховской дороге жила старушка. У меня очень плакала девочка. Родилась. Такая плакса была. Я к ней ходила. Она... что-то говорила, что-то шептала. По­говорила, что-то сделала, и, когда я пошла домой, девочка у меня уснула и долго-долго спала. И... так что я сама лично ходила.

И А она не сказала, отчего плакала?

С Нет, она не говорила.

И Не назвала, да?

С Нет... она не...

И А вы не помните, что она делала?

С Она над животом что-то, вот, так руками проводила и всё говори­ла. Над животом руками проводила. [Звонит телефон. Пере­рыв в интервью.]

И А вообще, бабушки такие были, да, которые лечили?

С Они, по-моему, и сейчас есть. Но...

И И сейчас есть?

С И сейчас есть они. Они есть... в Лахденпохья. Есть такая. Есть в Лахденпохья. Потому что ездит кто-то. Вот, у меня муж был. Я се... хочу сказать что. Его в детстве уронили из... он в Тамбовской области... В детстве уронили его из люльки. И у него начал расти горб. И... второй год когда ему пошел, второй год, мать забеспокоилась. Говорит: «Что нужно делать?» И вот, она собрали еще одного ребенка взяли и поехали. У них, там... Но тогда ведь, запрещено это всё было. И они приехали... поехали... куда-то километров за сто... поехали, наняли транспорт какой-то. И привезли этих детей. А она сидела... бабушка сидела на печке, с печки спускается, и говорит она: «Я... вы приехали с детьми. Я вот, это посмотрю мальчика. А ваш уже... поздно вы привезли. Ваша поздно уже привезли». И не стала смотреть. Потому что у него горб растет, он уже закостенел. А у этого еще он — хрящ. «Поэтому Я — говорит, — вам помогу». И вот, она говорит: «Я вам дам лекарство». Она выписала., вернее, сделано у ней свое на травах. Дне бутылки она дала, две бутылки лекарства. Вот, травница, видно, какая-то Она говорит: «Я одну бутылку измазала, и у него прошло все». А вот... в Липпола травник живет.

И В Липпола, да?

С Да. Травник живет в Липпола. Сейчас. И в это, есть... в Эстерло. В Эстерло женщина сейчас есть, к которой тоже ездят. Это около Элисенвара. Тоже есть.

И А что за экстрасенс тут был?

С А тут был экстрасенс. Он приехал из Ленинградской области к нам. Вот, он года три назад, наверное, умер. Экстрасенс. Вот, к нему ходили. К нему приезжали из Сортавала, отовсюду к нему приезжали.

И А от чего он лечил?

С Он... по-моему, все. Со всякими обращались. Болезни... Он меньше всего... значит, он давал реакцию на.. кровеносно-со... сосудистую систему. Вот что. А остальные болезни — он старался помогать. И ему, собственно говоря, удавалось некоторые... положительные моменты... но не всегда. Но не всегда. А были положи тельные моменты. Были.

И А вообще, вот, были такие, которые традиционно лечили, там кровь заговаривали или, вот... этого вы не слышали?

С У моего... у моего этого... мужа мать заговаривала кровь. Пришел парень — косой обрезал ногу. Кровь льется прямо ручьем. И тут же на глазах остановила. Заговаривала кровь. На глазах остановила. Прямо буквально, вот... что-то... Что она шептала? Кто ее знает! Крестила, шептала, говорила. Я видела, но я не знаю, что.

И А Вам... она Вам не рассказала?..

С Нет. Она уехала. Муж, когда у меня умер, она уехала в Тамбовскую область. Она там...

И Обратно, да?

С Да, она умерла там.

И Она тут долго жила?

С Она жила у нас... лет восемь, наверное, жила. Лет восемь. Но она, вот... у ней было, вот, такое, вот... есть, было... вот, такая вещь у нее. При мне она, вот, делала это всё.

И И она не передала никому?

С Нет... не знаю, там если в Тамбовской области она кому передала. В Тамбовской области. Не могу сказать.

И А грыжу не заговаривали?

С А грыжу, мне кажется, это легче всего заговаривать было.

И А это как?

С Это заговаривают грыжу... это надо, вот... сейчас, вот, в Эстерло женщина там, вот, надо к ним. [Звонит телефон. Перерыв в записи.]

И А вот. Вы сказали, что грыжу легче всего заговаривать А как это, вообще, делается?

С А вот, это я не могу сказать. Мне кажется, что... у нас разговор тут шел, как я прислушивалась... но не до конца. Что делали люди. Ходили, заговаривали грыжу. А потом ведь... грыжа — это что. Это — отверстие, которое появляется, и ущемление получается ки­шечника. Это — ущемление кишечника. Надо, чтобы оно восста­новилось. Эта дырка заросла. Вот, чего там самое главное-то. Что­бы не было.

И А утин не рубили?

С Чего-чего...

И Спину не, не, никак не... [нрзб.]

С А спину... Спину рубили — я знаю, понаслышке, от бабушки.

И А расскажите, пожалуйста.

С Это, знаете, когда... не было у нас, вот... давление. Не знали, что такое давление. Но они уже знали в деревне, в деревне знали, что такое давление. Они знали. Они тогда жарко топили баню. Жарко. Шли в баню женщины. И делали насечку, вот, на... вот, на этих местах. Вот, делали насечку. <...> Они делали насечку. И они в бане про­водили, вот, этот весь обряд. В бане. Женщины, у которых повыси­лось давление. Они в жарко натопленную баню ходили и, вот, де­лали насечку. Спускали кровь, как они говорят. Пошли пускать кровь. Вот они что делали. Вот, это я знаю. Мне бабушка расска­зывала, что мы пошли пускать кровь. [Смеется]. А чего они пус­кали кровь, откуда я знаю?

И А вообще... а рожу, вот, не лечили как-нибудь, кожные, вот, эти все?

С Ой, какая это... рожу... Я, вот, в данном... сейчас, вот, у меня была... преподаватель приезжал из Института оптики и механики... с женой, приезжал. А у неё онкологическое заболевание, и у нее удалена грудь. И вдруг рожа... появилась рожа на это... на руке на этой. Но это, говорят значит... появляется всегда после операции, когда вот... лимфатические узлы, вот, это все убрано, вот, это все. Ну, вот... и у моего, там, знакомого тоже была у матери удалена, вот, тоже грудь, и рука, вот как подушка. Но у ней немножко утолщена. А вот, сейчас женщина у нас лежала с рожей в Лахденпохья больше месяца, на ноге. Но я говорю: «Зина, ну, как быть-то с этой рожей-то?» А она говорит: «Ну, это, — говорит, — временно бывает так, что не повторяемся очень долго». Бывает, не повторяется. А, бывает, смотря, вот... где застрял, вот, этот... носитель. Как он называет... вот, этот... носитель вот этого воспалительного процесса. «Если его сдвинули, говорит, — с места... если его сдвинули с места...» — она говорит... вот, у ней как раз операция была. Или где-то что-то... он может, говорит, проявиться. И вот, он проявился. А как здесь, я не слышала, вот, этого ничего...

И А к знахарю не ходили, да?

С К знахарю нет. Знаю, что почему-то рекомендуют... вот, у меня энциклопедия медицинская. Там есть это заболевание рожи. Там... там... в этой энциклопедии сказано, там просто народное средство лечения... там ск<азано>. И почему-то, вот, рекомендуют обязатель­но красной тряской.

И Красной тряпкой рекомендуют, да?

С Да, красной тряпкой обязательно... рекомендуют, завязывать крас­ной тряпкой. Какая причина... и даже, вот, эти, вот... в медицинс­кой энциклопедии, вот, это есть. Что, вот, это больное место завя­зывать красной тряпкой, это больное место. Видимо, какие-то... я не знаю, какие-то биотоки или там что. Что там есть, что-то, ка­кая-то связь там есть. Почему красной тряпкой? <...>

И Скажите, пожалуйста, а колдуны у вас тут были?

С А вот, это не знаю. Вот, колдуны... кто-то верит...

И Никто никого не портил?

С ...Кто-то верит, что есть такие люди, которые, собственно говоря, на­носят порчу. Что колдуны есть такие. Или он плохой человек, или с ним... [пожалуйста]... А сейчас ко мне прие... приезжала, вот... в «Красном Знамени» живет моя хорошая знакомая. А к ней при­ехала из Первоуральска — а на Урале... или Архангельская область, или там... Вот, в Архангельской области, там, знаете, там тоже... это родина как раз Ломоносова. И вот, это, вот, побережье, вот, Белое море. И вот, там много очень, вот, таких, вот, разных, вот, этих ве­щей. И вот, я много, вот, от дочери слышала от своей — она живет в Архангельской области. И вот, она вышла когда замуж там, это... после назначении приехала туда, в Архангельскую область, и выш­ла замуж и... А видимо, она перешла дорогу какой-то девушке, ко­торая местная, девушка, видимо. И вот, говорит уже про... года два они жили, говорит, слышу... двенадцать часов ночи и кричит. Гово­рит: «Коля, Коля...». Называет. Кто-то приходит как будто. «Я, — говорит, — проснулась». Говорит: «Коля, иди, тебя зовут». А... это... А он говорит: «Да ну, кто зовет?» «Вышли, — говорит, — никого нет. А на утро встала...» — говорит... А у свидетелей у них на свадьбе мама, она немножко, вот, так разгадывает, вот, эти явления. Она говорит: «Слушай, вот, Пелагея. Вот, такое, вот, дело у меня случилось, вот такое дело, — говорит. — Ты знаешь, чего, — гово­рит, — как быть в таком случае?» Она говорит: «Это дело, девка, худое. Давай, пойдем-ка. Я тебе, — говорит, — сейчас... э... посмот­рим все». И вот, они приходят. Пошла она к ней... всё, все угла, вот, так, вот, посмотрела. «А вон, — говорит, — вот, смотри, вот, на этот угол. Вот, там волос куча всяких: рыжих, черных, каких только нет! Волосы. Давай... — говорит, — вот, это и есть». И она собрала, говорит, эти волосы. Говорит: «Давай сожжем». В плиту, говорит, положили. Как загудело, говорит, загудело. Все это, говорит, сожгли. Вот так. И вот, она рассказывает. Еще она лежала в больнице, вот, там. Это — года четыре назад. Привезли мужика, парня привезли. Должна быть свадьба у них. И через неделю идти регистрироваться. А он работал на стройке, и на него что-то тяжелое упало. И он, вот, в таком состоянии. Его привезли. Ему реги... какая регистра­ция брака? И... это... говорит... «А женщина со мной лежала, такая не... не... маленькая, невзрачная, но такая интересная женщина. Она и говорит: «Слушай — парню. — Хочешь, я тебя вылечу? Если тебе врачи сказали, что ты, — говорит, — не вылечишься... У тебя... тебе надо править кости. У тебя сдвинуто с места... кости. И... я тебе помогу». «Я, — говорит, — уже один раз делала. Мне бабушка передала по наследству это. Я, — говорит, — делала». Она гово­рит: «Я тебе помогу. И вот... — говорит, — только будет очень больно». И всех предупредила: «Выйдите из палаты». Включили, вот, громкоговоритель, включили всё. И она, говорит, села на него верхом... и на него села верхом и, давай, говорит, его мять. Мы не знаем, что там было, но, говорит, потому что... чтоб врачи не зна­ли. И потом, говорит, когда она вышла оттуда мокрая вся, говорит, как мышь. Пришла, говорит, в палату и сказала: «Меня не трогай­те. Я буду сейчас лежать, сколько мне потребуется. Меня... не подходите ко мне. Не трогайте». И парень встал. Он встал.

И То есть она его вылечила?

С Да, она его вылечила.

И А вот, раньше говорили...

С ...И парень встал. Она сказала: «Я, — говорит, — как... у меня ба­бушка, — говорит, — этим занималась. Я не знала, — говорит, — что... что такое костоправ и так далее. Но, — говорит, — я рабо­тала на стройке — эта женщина — и на парня упала плита. И я оказалась одна с ним. А мне, — говорит, — надо его вылечить. И я, — говорит, — вспомнила, как бабушка садилась верхом и делала. И я, — говорит, — села верхом, сделала, и парня, — говорит, — вывела». [Смеется.] Костоправы.

И Здорово! <...> А вот, говорят, раньше свадьбы портили. Это... не рассказывали?..

С Это... ну, я слышала, но это... сама я не сталкивалась с этим. Это я слышала, такие вещи.

И А говорят, невест портили.

С А чего бы. Невесту запросто можно тоже. Вот, колдуны если есть, почему не испортить?

И А как?

С Дак... а колдуны, они... порчу навести и всякое, наговоры и про­чее — все будут страдать. Вот как? Как можно испортить? Я полу­чаю газету «Моя семья». Женщина одна пишет: «Мы с мужем про­жили или пять, или семь счастливых лет. И я никогда не думала, что муж гуляет». Она сказала: «Никогда не думала, что муж гуля­ет. И тут, — говорит, — вдруг, полтора года прожили... а он мне и говорит: «Я нашел любовницу. Я уйду к ней» — муж. «А я, — го­ворит, — разразилась, сказала: «Да чтоб у тебя отсохло то место, которым ты думаешь»». [Смеется.] Отсохло... А он говорит: «Ну, я все равно уйду». «Ну, иди!» «Я, — говорит, — так прокляла все, прокляла, говорит, отсох... Проходит неделя. Ползет на коленях: «Прости меня! У меня ничего там не получается. У меня все отсох­ло. Ничего не работает». [Смеется] Вы представляете? Какая пор­ча наведена. «Сделай мне всё, чтобы я стал нормальным челове­ком». Она говорит: «Я ничем не владею таким, что сделать». Но вот... [нрзб.] у психиатра... [нрзб.] на... на почве нервной, вот, это ра... Он, когда она сказала... он принял туда... [нрзб.] зало­жил туда в компьютер свой — и пошло-поехало. И стал думать. И стал думать. Когда все эти безобразия творил, стал думать. По­жалуйста. И вот... у него так получилось. Ну, как порчу можно? Человек, который... просто вывести из строя психику, вывести из строя психику.

И Угу... это в газете «Моя семья» была...

С Это в газете «Моя семья», газета «Моя семья». Я так иногда полу­чаю, вот, эту газету и думаю. Прочитаю. Такие интересные момен­ты бывают. Ну, вот, она... отчего? Она не колдунья, ничего. Она просто сказала ему: «Ах, что ж ты, — говорит, — иди, иди. Нашел другую — иди. Мы проживем». И пришел, на коленях просил про­щения, и всё. Вернулся домой. «И живем нормально, счастливо». [Смеется.] Вот, такие бывают вещи.

И А бывает, что детей сглазить, говорят, можно?

С А это, маленьких.

И Маленьких, да?

С Детей... недобрый глаз бывает. Да, вот, разговор такой — недобрый глаз. И ребенок начинает беспокоиться.

И А это, вот, просто?..

С Просто напугать можно ребенка и напугать ребенка, и всё. И... бывает. Есть такие раз... е... это есть. Я не думала, что... вот, гово­рят, у детей бывает щетинка. Вы видели когда-нибудь, нет?

И Нет, не видела.

С Я никогда не верила этому. У меня младшая дочь родила двойню. И... вот, по три года детям. И вот, когда она сюда приехала, ну, гово­рит, давай, говорит, на щетинку попробуем. А там надо на ржаное тесто с медом делать, вот, лепешку, вот, такую. Вот, этой лепешкой натирать. Что-то еще солью, или что-то добавляется, или что. Я никогда не видела... на спине, когда распарили ребенка, стали на­тирать этой лепешкой. Вот, вылезли волосики черненькие, вот, та­кие. Вот, рукой — колется. Вот... как борода. Колется щетинка. Я не верила никогда... если бы сама не видела. Я сама увидела, вот, эту щетинку. У внуков своих увидела щетинку. <...>

ФИ А вот, когда люди сюда приехали, как Вам кажется, они в ос­новном здесь остались или кто-то... куда-то еще?..

С Вы знаете, очень много, очень много сменилось. Вот, даже приеха­ли... У нас, вот, из колхоза, которы приехали... Война началась — после войны не вернулись. Многие остались. После войны оста­лись. Теперь... некоторые поживут, уедут. Были. Ну и остается... обмен, вот, так был все время, был... населения. Все время был обмен населения. Сейчас-то более или менее так, вот, постоянно. Но все равно приезжают. А сейчас, вот, у нас открыта эта местность. Очень много приезжих. Проезжих, а не приезжих. Проезжих много. Ко­торы мимо едут. Угу...

ФИ А вот, после того, как... скажем, после войны люди переселились здесь... сюда, и они сразу чувствовали, что они здесь будут долго жить? Или... по... вначале так, так... сюда временно?..

С Мы-то ехали, мы ехали, так на постоянно. Мы знаем, что нам не­куда ехать больше. У нас дом разорили, наше место затопили под водой. Рыбинское водохранилище, Череповецкое водохранилище. Мы знаем, что уже нам некуда возвращаться. Мы ехали на посто­янное место жительства. А когда уже война закончилась, когда освободили в сорок четвертом году, вот, это место... в сорок чет­вертом году освободили. И освободили, потому что... подожди... в сорок... да, потому что не был убран урожай. Не был убран. Он остался под снег. Потому что мы воспользовались брюквой и кар­тошкой. Воспользовались. Это нам помогло после... в сорок пя­том году в мае месяце выжить. Помогло. Когда мы приехали голодные сюда. А так, ведь, вот, едут, которые на постоянно... здесь очень много уже людей, которые живут более чем... после войны. С сорок пятого года очень много живет. Очень много людей жи­вет. Но старые уже умерли. Уходят помаленьку люди, уходят. Поколение меняется. Все. Уже уходит. <...>

ФИ А Вы можете сказать, когда Вы стали чувствовать, что здесь — это у Вас уже свои места? И как будто... свой край?

С Я никогда не чувствовала, что это не мои места. Я все время себя чувствовала здесь... я как приехала, школьницей приехала — двенад­цать лет мне было... Я как приехала сюда, и мне сразу же здесь по­нравилось, и я почему-то приросла к этому месту. Так и все. И хотя ностальгия по родине есть, ностальгия.... Вот, когда приедешь, немножко, вот, на родину... приедешь к себе, вот, на родину, посмотришь эти места. А... не хватает чего-то, вот. В природе не хватает. У нас — равнина. А я, вот, привыкла, вот, идешь в гору, куда-то поднимаешься, все выше, по дороге выше. Я говорю: «Ну, не хватает. Я не вижу у вас ничего. У вас равнина все». Равни... как-то чего-то не хватает. Домой, сюда уже тянет. Потому что здесь уже дом наш.

ФИ Да. Так что там Ваша родина, в Вологде. А здесь — как Вы называете эту местность?

С А здесь уже... как... родной дом здесь, все. А там — родина. Там родился — родина осталась. У нас было... там мы жили, конечно, очень хорошо. Все разорили, теперь это... теперь уже к тому не вернуться, всё.

И А Вы часто ездите туда, на Вологодчину?

С Нет. Я редко езжу.

И А давно были...

С Сейчас вообще надо... Знаете, денег надо кучу. Я сейчас не хочу даже ехать, потому что Череповец — там металлург работает. Из на... и химзавод. Деревня была, Нелаская, такая деревня. На этой... на базе этой деревни ликвидировали... такая школа была. Школа была на девятьсот мест. Школа. Там все ликвидировали. Постро­или химзавод, на этом месте. Там, вот, такое облако. Вот, идешь н такое облако, вот, над головами все это. Все работает. Я туда не хочу даже. Там затоплено это всё. Ой... нет. Да еще рядом, наша, вот, родина, моя родина — там, от Череповца двадцать километров она. А там, вот, все химзавод и все это. А химзавод — шесть кило­метров от нас. А там все затянуло. Это же никак не остановить, этот процесс.