Когда Наполеон Бонапарт родился 15 августа 1769 года на далекой Корсике, только что перешедшей во владение французов, никто и думать не мог о том, что ему доведется стать основателем императорской династии, просуществовавшей до 1870 года.

История Наполеона I хорошо известна: о нем написаны тысячи книг. Если коротко, то в 1779 году он поступил в Бриеннскую военную школу, 1 сентября 1785 года начал военную службу в чине лейтенанта артиллерии, а в конце 1793 года уже был генералом. Потом, командуя армией, он отличился в боях против австрийцев в Италии. Затем случился неудачный поход в Египет и Сирию…

16 октября 1799 года, бросив армию, Наполеон прибыл в Париж и 9–10 ноября (18–19 брюмера) того же года совершил государственный переворот, после чего стал одним из трех консулов, возглавивших страну. Затем он стал первым консулом, потом – пожизненным первым консулом, а 16 мая 1804 года его провозгласили императором французов.

Со своей будущей женой Жозефиной де Богарне Наполеон познакомился в ноябре 1795 года. В то время он был простым генералом, на которого, однако, сразу после успеха под Тулоном «положил глаз» один из влиятельнейших руководителей Республики Поль Баррас. Грациозная креолка (Жозефина родилась на острове Мартиника) сразу поразила воображение 26-летнего генерала, и он принялся испепелять ее горящим корсиканским взглядом.

Одни историки предполагают, что главную роль в этом знакомстве сыграл заговор двух подруг – Терезы Тальен и Жозефины, другие считают, что Жозефину с Наполеоном свел глава Директории (тогдашнего высшего органа государственной власти Французской республики) Поль Баррас, которому Жозефина-любовница поднадоела и который хотел «рулить» событиями.

Как бы то ни было, Наполеон, храбрый на поле битвы, оказался весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он в то время еще не был избалован. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же, будучи женщиной весьма опытной, ободрила его, с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По последующим признаниям самого Наполеона, эти похвалы тогда буквально опьянили его. После этого он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Жозефина всецело завладела душой и разумом Наполеона и вскоре стала казаться ему идеалом женщины.

Некоторые историки утверждают, что поначалу Жозефина не слишком благосклонно смотрела на «ухаживания» генерала Бонапарта. Но якобы всесильный Баррас, с которым Жозефина была очень дружна, сказал ей однажды:

– Я желал бы, чтобы вы вышли замуж за маленького Бонапарта. Я делаю его главнокомандующим и предоставляю ему покорить Италию. Он достигнет этого, потому что он очень честолюбив и жаждет громкой славы. Женясь на вас, он приобретет положение в свете, а вы найдете в нем поддержку. У этого человека много качеств, делающих его достойным вдовы Богарне. Его характер, манеры, талант – одним словом, у него есть все, чего может желать сердце женщины.

– Все, чего она должна бояться, – возразила Баррасу Жозефина.

Но, по сути, в тот момент ее смущало лишь одно: ей было уже, как говорится, «за тридцать». Конечно же, она умела искусно скрывать это, но терять время было никак нельзя. После казни мужа, виконта Александра де Богарне, Жозефина осталась одна с двумя детьми на руках, и влюбленный генерал Бонапарт виделся ей весьма перспективной партией. Неважно, что он был болезненно бледен и носил такую смешную прическу, а его мундир был изношен до неприличия. Мудрая Жозефина с первого дня знакомства смогла разглядеть в нем человека, для которого не существует ничего невозможного. Короче говоря, ей нужен был мужчина, на которого можно было опереться, и Наполеон был именно таким мужчиной.

Самого же Наполеона влекла к Жозефине только любовь, безумная любовь впечатлительного южанина, закомплексованного и истосковавшегося по женскому вниманию. Прошлое Жозефины его не волновало, и союз с вдовой виконта де Богарне представлялся ему вершиной счастья.

Наполеон был человеком, который решал все вопросы быстро и четко. Если задача поставлена – она должна быть выполнена любой ценой. Сказано – сделано. Не прошло и четырех месяцев после их знакомства, и вот уже 9 марта 1796 года в ратуше Второго парижского округа на улице д’Антэн состоялось бракосочетание Наполеона Бонапарта с Жозефиной де Богарне, урожденной Таше де ля Пажери.

Накануне этого у нотариуса Рагидо в присутствии юного адъютанта Лемарруа был составлен брачный договор. В нем жених не заявил никакого имущества, кроме шпаги и мундира, но каким-то одному ему известным образом гарантировал жене на случай своей смерти пожизненную пенсию в 1500 франков ежемесячно.

В этом документе имелся и еще ряд неточностей, на которые нотариус «не обратил внимания». Слишком уж велика была разница в возрасте между женихом и невестой, причем намного старше был не жених, а как раз наоборот. Чтобы не вызывать ненужных разговоров, Наполеон прибавил себе полтора года, заявив, что он родился не 15 августа 1769 года, а 5 января 1768 года, Жозефина же, родившаяся 23 июня 1763 года, сделала себя моложе на четыре года. Таким образом, Наполеон указал в брачном договоре, что ему 28 лет, а Жозефина – что ей неполных 29 лет. Внешние приличия были соблюдены. Знала бы тогда Жозефина, чем эта невинная ложь еще обернется для нее…

В тот же день Наполеон переехал в дом Жозефины на улице Шантрен, а через несколько дней он уехал на войну в Италию, оставив любившую столичную жизнь и сопряженные с ней удовольствия Жозефину одну.

И Жозефина не пожалела о сделанном ей выборе.

Как уже говорилось, 16 мая 1804 года Наполеона провозгласили императором французов.

Следует отметить, что поначалу слово «империя» даже не произносилось, а Сенат лишь назвал пожизненного первого консула «столь же бессмертным, как и его слава». Затем осторожно была заведена речь о праве наследования его титула, и лишь через несколько дней бесконечных интриг и сомнений некий депутат по имени Кюре впервые озвучил тезис о том, что Наполеон Бонапарт может стать императором французов с правом наследования этого титула для членов его семьи.

Публично выступил против империи лишь Лазар Карно, бывший член Конвента и Комитета общественного спасения, бывший президент Директории и бывший военный министр. Против были и такие влиятельные люди, как бывший член Директории и бывший консул Сийес, но к мнению этих «героев вчерашних дней» уже никто не прислушивался. Остальные трибуны и сенаторы дрожали от страха при одной только мысли о том, что их всех разгонят, как в свое время Наполеон поступил с Директорией и Советом пятисот.

Была создана специальная комиссия, от имени которой 3 мая 1804 года депутат Панвиллье сделал доклад, главная мысль которого заключалась в том, что всеобщее мнение состоит в признании необходимости единой власти и права наследования этой власти.

Законодательный корпус находился на каникулах, но его президент провел поспешное голосование среди тех, кого ему удалось найти в Париже. На факт отсутствия кворума никто не обратил внимания. Президент Сената Камбасерес и специальная сенатская комиссия быстро сформулировали вопрос к французскому народу: «Согласен ли народ с наследованием императорской власти по прямой, естественной, легитимной и приемной линиям наследования Наполеона Бонапарта?» Вопрос о том, желает ли народ Франции установления империи, был дипломатично обойден. Этот вопрос уже был решен и без всякого его участия.

6 ноября 1804 года были обнародованы результаты так называемого плебисцита XII года: «за» проголосовало 3 572 329 человек (99,9 % голосовавших), «против» осмелилось высказаться лишь 2 569 человек.

В одиннадцати департаментах (Верхние Альпы, Коррез, Гар, Вар, Воклюз, Верхняя Луара, Де-Севр, Эндр и другие) не было ни одного голоса «против». Лишь в тринадцати департаментах было зафиксировано более пятидесяти проголосовавших «против», в их числе в департаменте По (204), в Верхнем Рейне (127) и в Вогезах (107).

Также ни одного голоса «против» не было отмечено среди четырехсот тысяч голосовавших в сухопутной армии и среди пятидесяти тысяч – во флоте. В это тоже верится с трудом, ибо республиканцев по духу в вооруженных силах оставалось еще более чем достаточно. В частности, открыто критиковал провозглашение империи генерал Клод-Франсуа Мале в Ангулеме. Он оказался единственным комендантом, который не стал устраивать в своем городе праздничной иллюминации. Можно ли себе представить, что этот человек, организовавший в 1812 году захват власти в Париже, объявив Наполеона погибшим, голосовал в 1804 году за установление империи? А сторонники и друзья генерала Моро, которых было немало: могли ли они все до единого высказаться за провозглашение ненавистного им Наполеона императором?

Скорее всего, голоса Мале и ему подобных были по той или иной причине признаны недействительными. Широко известные ныне методы приписок и подтасовок при голосовании были детально проработаны к далекому 1804 году с одной лишь разницей, что двести лет назад все это было гораздо сложнее физически, так как еще не были изобретены ЭВМ и компьютерные программы, облегчающие этот труд.

Французский историк Тьерри Лентц приводит следующие данные: по его оценкам, в сухопутной армии проголосовало «за» лишь 120 300 человек, а во флоте – 16 200 человек¹. Эти результаты «округлили» до 400 000 и 50 000 соответственно.

Так при помощи «свободного волеизъявления граждан» Наполеон стал императором французов. Опытные юристы быстро оформили все эти изменения. Ну а Наполеон, посчитавший себя после этого единственным правомочным представителем всей нации, за все годы своего императорства никогда больше не беспокоил народ какими бы то ни было голосованиям.

Кстати сказать, в 1804 году Наполеон использовал референдум не первый раз. Как известно, после государственного переворота 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года) Директория была упразднена, и власть во Франции была вверена трем консулам – Наполеону Бонапарту, Эмманюэлю-Жозефу Сийесу и Пьеру-Роже Дюко.

Как писали французские историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо, «это был государственный переворот, не оправдывавшийся никакой серьезной внутренней или внешней опасностью. Но с 1789 года было произведено столько переворотов народом или правителями, и еще в последнее время Конституция III года так часто грубо нарушалась, что незаконные акты 18 и 19 брюмера (9 и 10 ноября) вызывали скорее удивление, чем негодование»².

Через месяц была подготовлена соответствующая конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо – нет проблем. По словам Эрнеста Лависса и Альфреда Рамбо, «были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за Конституцию 1793 года и Конституцию III года (1795), их признали фактически упраздненными, опасаясь прений, которые могли бы возникнуть в них, и решили заставить граждан вотировать поодиночке, безмолвно, путем открытой письменной подачи голосов»³.

Подтверждает предопределенность «свободного волеизъявления граждан» и французский историк Альбер Вандаль, у которого мы читаем:

«Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших»⁴.

«В Париже, – продолжает Альбер Вандаль, – голосование началось тотчас же и протекало в полном спокойствии. Не было ни подготовительных собраний, ни шумных съездов; в определенных местах скрыты были двойные списки, куда граждане могли вносить свое одобрение или отказ. Многие из них не решались приходить и записываться из опасения, как бы в случае нового переворота этот список имен не обратился в список лиц, подлежащих изгнанию; эти страхи не свидетельствовали о твердой вере в стойкость и беспристрастность правительства. Чтобы успокоить граждан и привлечь их к голосованию, пришлось обещать им, что записи будут потом сожжены. Войска подавали голоса отдельно. Генерал Лефевр собрал их на Марсовом поле и повел дело быстро, по-военному. Солдатам прочитали указ для того, чтобы каждый мог свободно высказаться о нем; затем, как рассказывают газеты, бравый генерал произнес пылкую речь и в порыве красноречия, чересчур уж наивного, воскликнул: “Мы переживаем вновь золотые дни революции. Утверждение Конституции положит конец нашим распрям. Только бунтовщики способны отвергнуть ее. Клянемся нашими штыками истребить их!” И солдаты голосовали так, как им было приказано»⁵.

Первый Наполеоновский плебисцит (от древнеримского plebiscitum, что переводится как «Что плебс или народ устанавливает»), который еще называют плебисцитом VIII года, проводился 25 декабря 1799 года. По официальным данным, за новую Конституцию, написанную под трех консулов во главе с Наполеоном и, кстати сказать, уже принятую за двенадцать дней до этого, проголосовало 3 011 007 человек, против – всего 1562 человека⁶.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные, конечно же, проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще неких девятьсот тысяч человек. Главной задачей хитроумного брата Наполеона было всеми правдами и неправдами «перевалить» через трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано.

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом закрыл 160 из существовавших в стране 173 газет (через некоторое время их останется лишь четыре). Сделав это и обеспечив себе недоступность для критики снизу, он «убрал» неугодного ему консула Сийеса, откупившись от него на время высокооплачиваемой должностью президента Сената. Бывший аббат все правильно понял и не стал отказываться от годового оклада в 200 000 франков.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жану-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.

Очень скоро выдающиеся военные достижения Бонапарта в Европе подготовили общественное мнение к существенным переменам и в этой не самой демократической постреволюционной форме правления.

В 1802 году второй консул Камбасерес начал намекать законодателям, что следовало бы как-то наградить Наполеона от лица всей нации. Но в ответ на это поступило предложение лишь о почетном титуле «Миротворца» или «Отца народа». Подобное никак не могло удовлетворить амбиций первого консула, и Камбасерес принялся поодиночке уговаривать членов Сената пожаловать Наполеону титул пожизненного консула. Удивительно, но у сенаторов хватило мужества воспротивиться, и они ограничились постановлением, согласно которому Наполеон провозглашался первым консулом на новый 10-летний срок.

Тогда по совету Камбасереса Наполеон написал Сенату, что хочет обратиться к народу, чтобы узнать, стоит ли ему принимать это предложение. 10 мая Камбасерес созвал Государственный совет, чтобы решить в связи с этим письмом первого консула, каким образом и о чем должен быть спрошен французский народ.

Результат подготовительной работы Камбасереса таков: перед народом Франции был поставлен вопрос «Быть ли Наполеону Бонапарту пожизненным консулом?» Такая формулировка вопроса была равносильна очередному государственному перевороту, ведь существовавшая Конституция ничего подобного не предусматривала. Но французские законодатели лишь склонили головы перед свершившимся фактом.

В итоге так называемый плебисцит Х года состоялся, и его результаты, официально оглашенные 2 августа 1802 года, оказались следующими: за пожизненное консульство Наполеона «проголосовало» 3 653 600 человек (99,8 % голосовавших), против – лишь 8 272 человека (0,2 %)⁷.

Результаты эти оставляют двойственное впечатление. С одной стороны, показанные 99,8 % не удивительны, ведь голосование проводилось открыто, и тот, кто хотел проголосовать «против», должен был выражать свое мнение письменно и на глазах у многих свидетелей. Для этого и сама по себе необходима известная смелость, не говоря уж об имевших место в 1802 году условиях проведения «свободного волеизъявления граждан». В своих «Воспоминаниях» Станислас де Жирарден, например, рассказывает об одном генерале, который созвал своих солдат и заявил им: «Товарищи, сегодня стоит вопрос о провозглашении генерала Бонапарта пожизненным консулом. Все свободны в своих мнениях, но я должен предупредить, что первый из вас, кто не проголосует за пожизненное консульство, будет мною расстрелян прямо перед строем. Да здравствует свобода!»⁸

С другой стороны, 8 272 голоса «против» кажутся чем-то сверхъестественным. Ведь все эти тысячи людей очень сильно рисковали, причем рисковали жизнью в самом прямом смысле этого слова. Кто же были эти отчаянные храбрецы? Прежде всего, «против» голосовали идейные республиканцы, которых было много среди высшего офицерского состава армии. В частности, отважный генерал Латур-Мобур открыто обратился к Наполеону с заявлением, что сможет голосовать «за» только при условии, если будет восстановлена свобода печати.

Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, в своих «Мемуарах» приводит рассказ о том, что, будучи простодушным и честным человеком, ее муж, бывший в то время военным комендантом Парижа, прямо сказал Наполеону о ходящих, особенно по провинциям, сомнениях относительно законности и правильности проведения всенародного голосования. Честолюбивый Бонапарт тогда вспылил и заявил, что его признала вся Франция, а он теперь находит цензоров среди своих самых дорогих друзей… «Ну вот, моя бедная Лора, – печально констатировал потом Жюно, – я сказал, что думал, но мне начинает казаться, что у нас уже нельзя говорить правду, чтобы не прогневить кого-либо». И так думал один из самых преданных Наполеону людей! Что же говорить об остальных, например, о генералах Моро, Пишегрю, Лекурбе, Карно и многих других, так и не признавших власти Наполеона Бонапарта?

Голосовали «против» и простые солдаты. Так, например, в «Мемуарах» графа Мио де Мелито приводятся такие факты: в Аяччо, где гарнизон составлял 300 человек, 66 человек проголосовали «против», а в одной артиллерийской роте из 50 человек «против» проголосовало 38 человек⁹.

Высказался против пожизненного консульства и такой знаменитый политический деятель эпохи революции, как маркиз Мари-Жозеф-Поль де Лафайетт. В целом можно сделать вывод, что плебисцит о пожизненном консульстве окончательно положил конец связи Наполеона с либералами закалки 1789 года.

Первый консул, пожизненный консул, император – такова удивительная эволюция Наполеона всего за пять лет, прошедших после его позорного бегства из Египта.

Историк Огюст Минье отмечает:

«Революция обратилась вспять до политических принципов старого порядка; воодушевление и фанатизм не исчезли, но это было теперь воодушевление лести, фанатизм раболепия. Французы бросились в Империю, так же, как они бросались в Революцию. Тогда они все относили к освобождению народов и к веку равенства; теперь они говорили только о величии одного человека и о веке Бонапарта. Они стали сражаться за образование новых королевств, как сражались недавно за образование республик»¹⁰.

И это было совсем не случайно. Как утверждает Натали Петито, «логика ситуации требовала, чтобы появился либо диктатор, чтобы продолжить революцию, либо кто-то из Бурбонов, чтобы с ней покончить»¹¹. В лице Наполеона Франция нашла такого диктатора, и он сел на пустовавший трон. То есть, по сути, после свержения Директории правление кучки трусливых казнокрадов и предателей сменилось в измученной Франции военным деспотизмом.

Наполеон Бонапарт открыл «царство деспотизма», отстранив других людей от участия в государственных делах. Таким образом, диктатор и не подумал продолжать то, что было начато Революцией. Будучи простым генералом, он решил командовать Францией, как своими солдатами, и без всяких возражений.

Но путь наверх у Наполеона явно не был усыпан розами, и очень многим не нравилось его быстрое возвышение.

Будучи человеком военным, Наполеон не раз рисковал жизнью: был ранен в ногу под Тулоном, находился «на волосок» от гильотины, отсидев некоторое время в тюрьме во время термидорианского террора, чуть не погиб в суматохе у Аркольского моста в одноименном сражении (австрийская пуля попала в грудь стоявшему рядом адъютанту Мюирону). Но, по большому счету, точно такой же была судьба сотен генералов республики, а сам Наполеон не представлял собой цели для каких-то покушений и заговоров. Слишком мелкой он был для этого фигурой. Все началось после государственного переворота, открывшего для него прямой путь к французской короне.

После этого роялистски настроенная эмиграция поняла, что Наполеон не из тех, кем можно управлять. Он уже давно перестал ощущать себя простым генералом и был готов управлять страной сам. Фактически он и был уже правителем Франции, наделенным почти неограниченной властью. Понятно, что в таких условиях желание враждебного Франции Лондона «убрать» Наполеона еще более укрепилось. Осуществить это желание британская разведка попыталась руками осевших в Лондоне французских роялистов.

Практически в то же самое время подобная мысль возникла и в кругах ярых якобинцев, грустивших об уходящей в забвение Великой французской революции. Для них идеи демократии не были пустым звуком, они своими руками создавали республику и по праву считали себя ее наследниками. Отчаянные средства, к которым они прибегали, всем известны, и теперь, видя, как Наполеон присваивает себе власть в стране, они считали себя обязанными отомстить.

Французский историк Андре Кастело по этому поводу пишет:

«Экстремисты – якобинцы и роялисты – не выносили такого позорного зрелища, когда большинство прежних революционеров и большая часть эмигрантов низкопоклонствовали перед новым хозяином»¹².

В результате, уже первый год Консульства представлял собой череду заговоров, направленных против Наполеона, на которого как роялисты (правые), так и якобинцы (левые) смотрели не иначе как на узурпатора и тирана, как на позор искренне любимой ими Франции.

Наиболее решительно настроенные якобинцы создали для уничтожения Наполеона боевую группу. В состав этой группы, члены которой называли себя «эксклюзивами» (то есть «исключительными» или «нетерпимыми»), входило шесть человек. Ее идейным лидером был 49-летний итальянец Джузеппе Черакки. Его ближайшим соратником стал бывший офицер 29-летний Джузеппе Арена. Группа была весьма разношерстной и включала в себя людей совершенно разных, движимых разными идеями, но объединенных одним – ненавистью к Наполеону.

Вариантов устранения первого консула рассматривалось множество, но остановились, в конечном итоге, на акте возмездия, получившим потом название «заговор кинжалов». Все было намечено на 10 октября 1800 года. Все должно было произойти в Опере, где в тот день давали премьеру «Горациев» и, конечно же, ожидали Наполеона.

Но попытка убийства в последний момент сорвалась. О готовящемся покушении донесли, и заговорщики были арестованы.

Удар со стороны роялистов последовал 24 декабря 1800 года. В тот день в Парижской опере должно было состояться первое исполнение оратории Гайдна «Сотворение мира». В представлении были задействованы более двухсот первоклассных оркестрантов и лучших певцов, что обещало невиданный успех. И, конечно же, Наполеон с супругой должны были быть там.

Две консульские кареты на достаточно большом расстоянии друг от друга неслись к зданию Оперы. Когда они вылетели на узкую улочку Сен-Никез (было ровно восемь часов вечера), вдруг раздался страшный грохот. Затем послышались крики, стоны, ржание лошадей. В густом дыму ничего нельзя было разглядеть…

Когда его клубы несколько рассеялись, стало ясно, что случилось что-то экстраординарное. Только бешеная скорость, с которой мчалась первая карета, спасла Наполеона. Задержись она хотя бы на десять секунд, Бонапарт и все бывшие с ним взлетели бы на воздух. К счастью, первый консул, как всегда, торопился, и кучер гнал лошадей что есть мочи, и вот эта-то поспешность и избавила от трагической гибели человека, преждевременная смерть которого изменила бы судьбы Франции и всей Европы.

В следовавшей в нескольких десятках метров позади карете Жозефины от взрыва разлетелись стекла.

Чтобы успокоить парализованных страхом женщин, Дюрок выскочил из кареты, а потом объявил, что произошел несчастный случай в одной из оружейных мастерских на соседней улице Ришельё, но первый консул и сопровождавшие его не пострадали.

На самом деле, это был не несчастный случай. Все пространство между двумя каретами было залито кровью и завалено телами убитых и раненых. О силе взрыва – а это явно был результат действия «адской машины» – красноречиво свидетельствовало и то, что, как потом выяснилось, было повреждено более сорока расположенных вблизи домов. Также стало известно, что при взрыве погибло 22 человека (двенадцать охранников из консульской гвардии и десять случайных прохожих) и было ранено еще около шестидесяти. Карета Наполеона оказалась наполовину разбита. Сам он лишь чудом не был убит или жестоко искалечен.

– Нас хотели взорвать! – кричал в это время на заваленной обломками и окровавленными телами улице Сен-Никез первый консул.

Ланн и Бессьер настаивали на том, чтобы возвратиться во дворец Тюильри.

– Нет, – твердо сказал Наполеон, – мы едем в Оперу!

Наполеон вошел в свою ложу с виду совершенно спокойный, так что публика в театре только через некоторое время узнала о происшедшем. Когда же в зале прошел слух о взрыве, публика устроила Бонапарту бурную овацию. Тот сдержанно поклонился. Лицо его было бледным, а губы чуть заметно дрожали.

Но он не долго демонстрировал спокойствие. Показав перед публикой в течение нескольких минут, что никакая опасность не способна сбить его с намеченного пути, Наполеон поспешил в Тюильри, где уже собрались все значительные лица той эпохи, чтобы узнать, что случилось и чем все это кончится.

Едва войдя в комнату, где находились собравшиеся, Бонапарт расслабился и отдался на волю всей горячности своего характера. Громким голосом он закричал:

– Полюбуйтесь, вот дела якобинцев! Эти мерзавцы хотели меня убить! В этом заговоре нет ни дворян, ни шуанов[1], ни духовенства! Я стреляный воробей, и меня не обмануть. Заговорщики – это просто бездельники, которые вечно бунтуют против всякого правительства. Если уж их нельзя усмирить, то надо их раздавить. Надо очистить Францию от этой негодной дряни. Им не должно быть никакой пощады!

Позже, немного успокоившись, он сказал жене:

– Тебе, дорогая, здорово повезло. Они метили в меня, но вполне могли попасть в тебя.

Жозефина и ее дочь Гортензия рыдали.

– Разве это жизнь? – воскликнула сквозь слезы Жозефина. – Сегодня твоим врагам не повезло, но в следующий раз счастье может им улыбнуться. Теперь только и будешь делать, что постоянно бояться убийц.

– Надо будет устроить головомойку министру полиции Фуше, – подумав, сказал Наполеон.

– На твоем месте я не имела бы дел с этим человеком. Я его боюсь.

– Что ты хочешь? Могу ли я сейчас обойтись без него? Он такой ловкач, я из этого всегда смогу извлечь выгоду… И потом, будь спокойна, моя дорогая, это дело позволит мне пойти дальше. Они еще не знают…

И действительно, через четыре года Наполеон уже был императором всех французов.

Начавшееся немедленно следствие на первых порах ничего не выяснило, и никто не был арестован на месте взрыва. Наполеон, как мы уже знаем, был убежден, что и на этот раз покушение было организовано якобинцами, то есть республиканцами, которые остались верны Республике. Министру полиции Жозефу Фуше он так и объявил: он уверен, что «адская машина» была подложена якобинцами. Намеки Фуше, что, возможно, заговор был другого происхождения, встретили лишь насмешку: конечно, бывший член Конвента, бывший «левый» якобинец теперь стремится выгородить своих прежних единомышленников.

– Это дело рук якобинцев! Только они одни желают моей смерти! Это же бандиты, среди них нет ни одного благородного человека.

Фуше молчал, и это все больше раздражало Наполеона.

– Вы, Фуше, наверное, чем-то слишком сильно заняты, раз не обращаете достаточно внимания на якобинцев.

Фуше спокойно возразил, что еще не выяснено, подготовлено ли это покушение якобинцами; он лично убежден, что в этом деле играют главную роль роялистские заговорщики и английские деньги. Но спокойный тон возражений Фуше еще сильнее озлобил первого консула:

– А я говорю, что это якобинцы. Это террористы, это вечно мятежные негодяи, сплоченной массой действующие против любого правительства. Эти злодеи готовы принести в жертву тысячи жизней, лишь бы убить меня. Но я расправлюсь с ними так, что это послужит уроком для всех им подобных.

Фуше молчал.

– Фуше, я лучше знаю, кто подложил под меня эту бомбу, – продолжал кипятиться Наполеон. – Вы можете ловить кого хотите, но я-то уверен, что фитиль подпалили ваши друзья якобинцы!

Фуше не отступался от своих выводов:

– Это дело явно проплачено Лондоном, а англичане не стали бы платить деньги якобинцам. И вообще, какое отношение к взрыву имеют якобинцы? Разве это доказано?

– Фуше, я не нуждаюсь в ваших доводах. Мне нужна массовая депортация, чтобы очистить Францию от этих негодяев…

Фуше не мог прийти в себя от изумления.

– И вообще, вы надоели мне, Фуше, – продолжал кричать Наполеон. – Мне нужна полиция, а не юстиция!

Фуше осмелился еще раз высказать свои сомнения. Тут вспыльчивый корсиканец готов уже был наброситься на министра, и Жозефине пришлось вмешаться и взять супруга за руку. Наполеон, пытаясь вырваться, принялся перечислять все убийства и преступления якобинцев. Но чем больше горячился первый консул, тем упорнее молчал Фуше. Ни один мускул не дрогнул на его непроницаемом лице, пока сыпались обвинения, пока братья Наполеона и придворные насмешливо перемигивались, глядя на министра полиции. С ледяным спокойствием он отверг все подозрения и невозмутимо покинул Тюильри.

Уверенность Наполеона подкреплялась тем, что «адская машина», взорванная на улице Сен-Никез, представляла собой точную копию бомбы, изготовленной как раз в это время революционером-экстремистом, противником режима Консульства, неким Александром Шевалье. Шевалье в свое время работал на производстве пороха и хорошо знал свое дело. Его устройство состояло из железной бочки, наполненной порохом, другими горючими материалами, пулями и прочими острыми металлическими предметами. Взрывная смесь поджигалась при помощи длинной проволоки, приводившей в действие детонатор. В ночь с 17 на 18 октября 1800 года Шевалье провел испытание своей «адской машины» в одном старом ангаре.

Фуше через одного из своих тайных агентов, конечно же, тоже знал об этом изобретении. В ночь с 7 на 8 ноября Шевалье и его друзья по его приказу были схвачены и брошены в тюрьму Тампль. Теперь, после покушения на улице Сен-Никез, многих якобинцев отправят на эшафот, и ему – Фуше – предстоит послушно выполнять приказ первого консула, звучавший так: самым жестким образом раздавить якобинскую оппозицию новому режиму.

– Нации объявлена война! – кричал Наполеон. – Первый консул – это воплощение нации, ее персонифицированное выражение, а покушение на первого консула – это покушение на нацию, покушение на конституцию.

Итак, Наполеон решил покончить с оппозицией слева, и взрыв на улице Сен-Никез оказался ему весьма кстати. Фуше было велено составить проскрипционный список. Министр полиции, по его собственным словам, не одобрял принятия репрессивных мер против якобинцев, но список, разумеется, составил. В него попало более ста человек, и все они были арестованы. Многие потом подверглись ссылке в Гвиану, откуда редко кто возвращался. Кое-кто пошел на гильотину.

Джузеппе Черакки и его незадачливые сообщники были преданы суду. Закрытый процесс начался 7 января 1801 года и завершился через два дня: Черакки, Арена, Демервилль и Топино-Лебрён были приговорены к высшей мере наказания. 30 января, в девять часов утра, они взошли на эшафот.

Создатель «адской машины» Шевалье и его помощники были расстреляны еще раньше – 11 января.

При всем при этом Жозеф Фуше, избавляясь от компрометировавших его бывших друзей, с самого начала был уверен, что якобинцы в данном случае абсолютно ни при чем. Усердствовал он для того, чтобы угодить раздраженному Наполеону. Но на самом деле Фуше уже давно напал на след, и пока другие насмехались над ним, а сам Наполеон ежедневно иронически упрекал его за «глупое упорство», он собирал в своем доступном лишь для немногих кабинете неоспоримые доказательства того, что покушение в действительности было подготовлено роялистским подпольем. Встречая с холодным, вялым и равнодушным видом многочисленные нападки в Государственном совете и в приемных Тюильри, Фуше лихорадочно работал с самыми лучшими агентами в своей секретной комнате. Были обещаны громадные награды, все шпионы и сыщики Франции были подняты на ноги.

А тем временем довольный Наполеон лишь потирал руки:

– Виновны якобинцы или нет, это неважно. Важно то, что теперь я от них избавлен. Эта бочка взорвалась весьма кстати. Если бы ее не было, мне самому надо было бы взорвать ее под своей кроватью. Пусть якобинцы оплакивают свое прошлое, в будущем я им отказываю. Будущее принадлежит мне!

Наполеон быстро сообразил, что из неудавшегося покушения на улице Сен-Никез можно извлечь двойную политическую пользу. Эпоха относительной терпимости кончилась.

После ноябрьского переворота 1799 года и до 24 декабря 1800 года во Франции, конечно же, действовал режим личной власти, но это был режим, так сказать, «мягкого бонапартизма». Он был похож на режим предыдущей Директории, только вместо пяти директоров теперь было три консула, да одни законодательные учреждения по новой Конституции были заменены другими. Личная власть Наполеона была ограничена. В стране легально действовала оппозиция – и левая, и правая. Даже в созданном по новой Конституции Трибунате (одном из законодательных органов) политика Наполеона и вносившиеся им законопроекты подвергались ожесточенной критике. Знаменитый французский писатель-романтик Бенжамен Констан, подстрекаемый не менее знаменитой мадам де Сталь, сделал себе имя на яростных антибонапартистских речах. В Вандее продолжали действовать, говоря современным языком, «незаконные вооруженные бандформирования» шуанов, поддерживавшиеся роялистской эмиграцией и Лондоном, и разгромить их никак не удавалось.

Наполеон, конечно, затыкал рот наиболее яростным критикам и все время старался предпринимать шаги к ужесточению режима, но это были лишь частные изменения. После же взрыва на улице Сен-Никез пришло время глобальных изменений. Взамен «мягкого бонапартизма» во Франции установился режим прямой диктатуры – когда вся власть оказалась в руках Наполеона Бонапарта. В этой диктатуре не было места оппозиции, свободной прессе и критике. Законодательные органы были превращены в настоящую бутафорию. Стране была предложена «национальная идея», заключавшаяся в объединении всех французов вокруг Наполеона. Всех, начиная от бывших санкюлотов, ненавидевших аристократов, и кончая аристократами, ненавидевшими санкюлотов.

Быстро поняв свою выгоду, Наполеон был вынужден согласиться с мнением Фуше.

– Фуше рассудил лучше многих других, – сказал Наполеон. – Он оказался прав. Теперь нужно зорко следить за вернувшимися эмигрантами, за шуанами и всеми принадлежащими к этой партии.

Министр полиции, благодаря этому делу, приобрел в глазах Наполеона больший вес, но не любовь. Никогда самодержцы не бывают благодарны человеку, обнаружившему их ошибку.

Все более распаляясь, Наполеон угрожал:

– Я уверен, необходимо показать большой пример того, что я готов противостоять этим подлым злодеям, судить их и подписать им приговор. Но здесь я говорю не о себе. Я подвергался и не таким опасностям, моя фортуна меня от них сберегла, и я на нее еще рассчитываю. Здесь речь идет об общественном порядке, о морали и о национальной славе.

На самом деле события 24 декабря 1800 года, конечно же, были частью роялистского заговора.

Историк Альбер Вандаль дает следующее определение царивших среди роялистов настроений:

«Роялистское движение, обнаружившееся в последние времена Директории, не остановилось сразу. Возвышение Бонапарта замедлило его, толкнуло его на другой путь, но не поставило ему непреодолимой преграды. Положительно можно утверждать, что весьма значительная часть французов видела в Бонапарте только последнюю ступень к восстановлению королевской власти, только временного, хотя и поразительно даровитого правителя. Мирные роялисты, лишь теоретически отдавшие предпочтение королевской власти, теперь уже склонялись в пользу примирения, готовы были удовольствоваться той безопасностью, которую давало им Консульство; роялисты же боевого типа, люди пламенной веры и дела, не собирались сложить оружия <…> Они порешили, в случае, если консул в ближайшем будущем не исполнит их требований, пустить в ход против него все те средства, при помощи которых они вели борьбу с его предшественниками, объявить ему войну не на жизнь, а на смерть, – и эти враги были бы действительно опасны, ибо они одни способны были стойко держаться против Бонапарта. Общественное мнение относилось к ним до известной степени сочувственно, видя в них открытых противников якобинства»¹³.

Наполеон успокаивал себя тем, что народу нужна сильная власть, что он примет ее как эквивалент королевской власти. Относительно народных масс Наполеон был прав: простые французы желали только ими одного – чтобы их не слишком угнетали и разумно ими управляли. Но и роялисты представляли собой немалую силу, способную взволновать народ и втянуть его в беспорядки.

Стендаль по этому поводу пишет:

«Умеренность первого консула, так сильно отличавшаяся от насилий предыдущих правительств, внушила роялистам безрассудные и безграничные надежды. Революция обрела своего Кромвеля; они были настолько глупы, что увидели в нем генерала Монка»¹⁴.

Упоминание Монка может быть не всем понятным, и оно нуждается в комментариях. Джордж Монк был одним из наиболее блестящих полководцев Великобритании XVII века. Он доблестно сражался против испанцев, ирландских и шотландских повстанцев, одно время был соратником могущественного Кромвеля. После смерти Кромвеля Монк выступил против генерала Ламберта, который в октябре 1659 года силой разогнал парламент. Монк занял Лондон, содействовал восстановлению парламента, а потом начал вести переговоры с принцем Карлом Стюартом, скрывавшимся до этого в Брюсселе. В мае 1660 года Карл высадился в Дувре и был провозглашен королем. За вклад в реставрацию королевского рода Стюартов Монка удостоили титула герцога и чина лорда-лейтенанта Ирландии.

Аналогичным образом французские роялисты надеялись, что генерал Бонапарт посодействует реставрации Бурбонов, но они просчитались. Дальнейшие их действия Стендаль описывает следующим образом: «Убедившись в своей ошибке, они стали искать способ отомстить за свои обманутые надежды и додумались до адской машины»¹⁵.

Убежденный в том, что это был роялистский заговор, Фуше послал в Бретань одного из своих опытных лазутчиков по имени Дюшателье с задачей разузнать о связях руководителя шуанов Жоржа Кадудаля с Парижем.

Дюшателье быстро разведал, что два помощника Кадудаля – Пьер Робино де Сен-Режан и Жозеф-Пьер Пико де Лимоэлан – тайно прибыли в Париж. Однако Кадудаль считал, что не имеет смысла убивать первого консула: его место тут же займет кто-либо другой, а роялисты останутся ни с чем. По его мнению, лучше было похитить Бонапарта и держать его в качестве заложника.

Сен-Режан и Лимоэлан прибыли в Париж как раз тогда, когда полиция сообщила об обнаружении взрывного устройства Шевалье. Шуаны решили последовать примеру Шевалье и, опираясь на имевшиеся у них связи в столице, принялись за изготовление «адской машины».

Зная, что Наполеон часто бывает в Опере, Сен-Режан провел разведку площади Каррузель, потом осмотрел консульские конюшни возле дворца Тюильри. Лучшим местом для покушения ему показался угол улицы Сен-Никез, она выходила на другую улицу Сент-Оноре, а та вела прямо к театру, по ней карета Наполеона обязательно должна будет проехать.

24 декабря заговорщики поставили на улице Сен-Никез повозку, где находился заряженный смертоносный механизм. Один из них дежурил на площади Каррузель, он должен был увидеть выезжающего Наполеона и подать сигнал своим сообщникам.

– Что-то они опаздывают, – озабоченно сказал Сен-Режан.

– Кажется, едут!

План оказался верным: на тихой улице Сен-Никез никто не обращал внимания на повозку с бочкой. А слабо тлеющий фитиль уже подкрадывался к начинке «адской машины»…

– Бежим! – крикнул Сен-Режан.

Вроде бы все было рассчитано и сигнал был подан вовремя, но детонатор сработал чуть позже, чем следовало по плану, и карета Наполеона успела промчаться мимо. После этого заговорщики скрылись на одной из конспиративных квартир.

Полиция начала расследование. На месте взрыва были обнаружены останки лошади, которая была запряжена в повозку с «адской машиной». Как выяснилось, эту лошадь держала под уздцы 14-летняя девочка. Ее звали Пёсоль, и она была дочерью уличной торговки. Позже выяснилось, что за то, что она подержит лошадь, ей обещали двенадцать су. Девочку мощным взрывом разорвало на множество маленьких частей. Собственно, как и повозку с лошадью.

Префект полиции Луи Дюбуа и специально приглашенный им ветеринар тщательно собрали окровавленные останки лошади. Потом они стали опрашивать торговцев лошадьми, и 27 декабря некий Ламбель признал животное, которое он лично продал вместе с повозкой за 200 франков. Он хорошо помнил покупателя и дал его подробное описание. Главной отличительной чертой покупателя был шрам над левым глазом.

Полиция быстро установила, что лошадь была куплена неким Франсуа Карбоном. После этого не составило труда узнать, что этот Карбон (кличка «Маленький Франсуа», 45 лет) проживал на улице Сен-Мартен в доме своей сестры. Раньше он был моряком, потом сотрудничал с шуанами. Дома Карбона не оказалось, и тут же все полицейские Парижа получили приказ о его задержании.

18 января 1801 года Карбон был схвачен в своем новом убежище на улице Нотр-Дам-де-Шан, куда он перебрался сразу после взрыва. Арестованный сначала все отрицал, но потом у него была найдена записка весьма подозрительного содержания: «Сидите спокойно и без надобности не выходите на улицу. Верьте только мне одному. Остерегайтесь других людей, даже если они будут представляться моими друзьями, они могут обманывать. Я о вас не забуду. Скоро увидимся».

Допрошенный «с пристрастием», Карбон признался, что это записка от одного из шуанских командиров Лимоэлана, по приказу которого он и купил лошадь с повозкой. А еще он назвал полиции имя главного сообщника Лимоэлана Пьера Робино де Сен-Режана. Карбон сказал, что его задачей было кормить лошадь и ждать дальнейших указаний. 24 числа, в четыре часа пополудни, к нему пришел Лимоэлан и приказал запрягать лошадь, одет он был в синюю робу извозчика. Потом он сел в повозку и уехал. Больше Карбон ничего не знал, но и этого было достаточно, чтобы полиция объявила охоту на Сен-Режана и Лимоэлана.

Последнему из них удалось сбежать, прежде чем ловушка захлопнулась. Был арестован его отец, но тот либо продемонстрировал отменное мужество, либо действительно ничего не знал о делах своего сына.

Сен-Режана же, раненого во время взрыва, сначала захватить не удалось: он покинул конспиративную квартиру незадолго до прихода полиции, но не успел сжечь компрометирующие роялистов бумаги. На этой квартире полицейские Фуше нашли письмо Жоржа Кадудаля и отчет Сен-Режана о подготовке покушения.

Получив дополнительные данные, полиция стала арестовывать одного за другим помощников заговорщиков: женщин, у которых они жили в Париже, врача, который лечил раненого Сен-Режана, и некоторых других. Но это были второстепенные персонажи, более же важным роялистам удалось скрыться.

Но работа полиции не прошла даром, вскоре она вышла на след Сен-Режана, который был схвачен полицейским на улице дю Фур.

Во время допроса Сен-Режан начал отрицать все, что говорил о нем Карбон. Так продолжалось еще очень и очень долго. Сен-Режану задавали вопросы, он односложно отвечал на них, все отрицая или ссылаясь на плохое самочувствие. Ко всему прочему, вызванная для очной ставки мать погибшей девочки Пёсоль не узнала его. Тем не менее решение суда было предопределено заранее. Сен-Режан и Карбон были приговорены к смертной казни, как участники заговора против первого консула. Сен-Режан был назван прямым участником покушения, а Карбон – человеком, оказывавшим ему в этом содействие.

Когда председатель суда спросил приговоренных, понятно ли им такое решение, Карбон закричал:

– Я не признаю себя виновным! Мне всего-навсего поручили купить лошадь и повозку, разве это преступление?

Сен-Режан лишь попросил, чтобы с казнью не затягивали, так как он не собирается подавать никаких протестов и жалоб.

Они были казнены 20 апреля 1801 года на глазах специально для этого собранной толпы парижан. Перед смертью Сен-Режан закричал:

– Люди добрые, мы умираем за короля!

На поимку Лимоэлана были брошены лучшие полицейские силы Франции. Оказалось, что его невеста, мадмуазель Альбер, жила в Версале. У нее-то он и прятался первое время после взрыва. Был найден священник, которому Лимоэлан исповедовался за месяц до покушения. Кольцо постепенно сжималось, но, когда дом, где должен был находиться Лимоэлан, был окружен, оказалось, что там его уже нет.

Он в это время уже был в Бретани. Там он скрывался до конца марта 1802 года, а после этого уехал в Соединенные Штаты. Смерть маленькой Пёсоль настолько сломила его психику, что он совсем перестал спать по ночам. В Америке он стал священником под именем аббата де Клоривьера. Через год он написал своей невесте, приглашая ее приехать в Америку, но та не могла сделать этого, так как поклялась посвятить себя богу, если ее жениху удастся ускользнуть от полицейских ищеек. Новоявленный аббат де Клоривьер был в отчаянии: зачем ему было с такими сложностями спасаться, если теперь он и его любимая не могут быть вместе?

Но надо было продолжать жить, и вплоть до самого падения Наполеона он служил кюре в Чарльстоне, а в 1820 году стал управляющим монастыря в Джорджтауне и организовал за свой счет пансионат для маленьких девочек из бедных семей. Умер Жозеф-Пьер Пико де Лимоэлан лишь в 1826 году, через пять лет после смерти ненавистного ему Наполеона.

Роялисты, непосредственно участвовавшие в покушении, были казнены, многие были сосланы подобно якобинцам. Но все-таки гнев Наполеона против роялистов не был в тот момент так жесток, как можно было бы ожидать, судя по расправе с совсем не имеющими отношения к делу о взрыве на улице Сен-Никез якобинцами. И тут причина заключается вовсе не в том, что он уже потратил на якобинцев весь свой гнев, а на роялистов его уже не хватило. Наполеон умел быть жестоким, когда находил это нужным, оставаясь вполне хладнокровным и спокойным. Дело тут было вовсе не в этом, а в том, что он задался целью увести из-под знамен Бурбонов тех умеренных роялистов, интересы которых вполне можно было бы примирить с новым порядком во Франции. Другими словами, он хотел показать, что те роялисты, которые признают законность его власти и безропотно подчинятся ей, будут приняты им с готовностью, и прежние грехи могут быть им прощены, а вот с непримиримыми, непременно желающими восстановить власть Бурбонов, он будет вести беспощадную борьбу.

По имеющимся оценкам, эмигрантов-роялистов в то время насчитывалось около 150 000 человек, и из них более половины уже вернулось в страну и поступило под надзор полиции. Только трем тысячам эмигрантов въезд во Францию по-прежнему был воспрещен. Вот эти-то люди и были главными противниками Наполеона.

В мае 1804 года Наполеон был официально провозглашен императором с правом наследования.

Следует отметить, что поначалу слово «империя» даже не произносилось, а Сенат лишь назвал пожизненного первого консула «столь же бессмертным, как и его слава». Затем очень осторожно была заведена речь о праве наследования его титула, и лишь через несколько дней бесконечных интриг и сомнений некий депутат по имени Кюре впервые озвучил тезис о том, что Наполеон Бонапарт может стать императором французов с правом наследования этого титула для членов его семьи.

В ноябре 1804 года были обнародованы результаты так называемого плебисцита XII года: «за» проголосовало 3,52 млн человек (99,93 % голосовавших), «против» осмелилось высказаться лишь 2 579 человек (0,07 % голосовавших). Так при помощи «свободного волеизъявления граждан» Наполеон стал императором французов. Опытные юристы быстро оформили все эти изменения, а Наполеон, посчитавший себя после этого единственным правомочным представителем всей нации, за все годы своего императорства никогда больше не беспокоил свой народ какими бы то ни было голосованиями.

Коронация Наполеона прошла с невиданным великолепием 2 декабря 1804 года в Соборе Парижской Богоматери. Организаторы церемонии не жалели золота, страусовых перьев, бархата, кружев, алмазов и пушечных выстрелов.

Почтительным письмом Наполеон просил папу Пия VII приехать во Францию и удостоить священный обряд своим присутствием и благословением. В письме было сказано: «Да снизойдет на нас и на народ наш благословение Божие, управляющее судьбами царств». Папа ответил согласием и 5 ноября 1804 года выехал из Рима. 25 ноября Наполеон встретил его в лесу Фонтенбло. С военными почестями папа был препровожден во дворец Фонтенбло, где оставался в течение четырех дней. За это время у него было множество встреч, в частности, с женой Наполеона Жозефиной, которая призналась, что их брак, заключенный в 1796 году, был гражданским и, следовательно, недействительным по каноническому праву. Узнав это, папа наотрез отказался участвовать в коронации, пока ему не предоставят свидетельство о законном католическом браке. Проблему устранил дядя Наполеона, кардинал Жозеф Феш, который ночью 1 декабря сочетал пару во дворце Тюильри в присутствии Шарля-Мориса де Талейрана и маршала Бертье.

Весь Париж вывалил на улицы, когда в определенный для коронации день, одетый в великолепную императорскую одежду, среди священных гимнов и курений фимиама, Наполеон вместе с Жозефиной явился в собор Парижской Богоматери. Келлерман нес древнюю корону Карла Великого, Периньон – скипетр, Лефевр – меч, Бертье – державу, Бернадотт – цепь Почетного Легиона. Папа уже был в соборе с многочисленным духовенством.

Камердинер Луи Констан Вери потом написал, что Наполеон был в белом бархатном жилете с золотой вышивкой и бриллиантовыми пуговицами, малиновой бархатной тунике и короткой малиновой куртке с атласной подкладкой, с лавровым венком на голове. Число зрителей, по оценкам Вери, составляло от 4 000 до 5 000 человек, многие из которых не покидали свои места всю ночь, несмотря на периодические ливни. К утру 2 декабря небо расчистилось.

Экипаж Наполеона и Жозефины был запряжен восемью лошадьми и сопровождался конными гренадерами и солдатами элитной жандармерии Императорской гвардии.

Хулители Наполеона говорят, что он выхватил корону из рук папы Пия VII и что это был акт невероятного высокомерия, но на самом деле Наполеон сказал Пию, что сам возложит корону на свою голову, и тот не возражал.

Далее Пий VII провозгласил латинскую формулу Vivat imperator in aeternum! («Вечную жизнь Императору!»), которую повторил хор. Затем последовал гимн Te Deum («Тебя, Бога, хвалим»). После окончания мессы папа удалился в ризницу, а Наполеон, возложив руки на Библию, произнес клятву:

– Клянусь поддерживать целостность территории Республики, уважать и обеспечивать уважение к Конкордату[2] и свободе вероисповедания, равенству прав, политической и гражданской свободе, необратимости продажи национальных земель; не взимать никаких налогов, кроме как в силу закона; поддерживать институт Ордена Почетного Легиона и управлять, руководствуясь исключительно интересами, счастьем и славой французского народа.

После клятвы герольд громко провозгласил:

– Трижды славный и трижды августейший император Наполеон коронован и возведен на трон. Да здравствует император!

Мадам Клер де Ремюза, близкая подруга Жозефины, потом вспоминала:

«Сначала проходили длительные дискуссии по поводу особой коронации императора. Первая идея состояла в том, чтобы папа возложил корону своими руками; но Бонапарт отказался принять ее у кого-либо. В конце концов было решено, что император коронует себя сам, и что папа даст только свое благословение <…> Прибыв в Собор Парижской Богоматери, император некоторое время оставался в архиепископстве, чтобы надеть свои одежды, которые, казалось, немного его подавили. Его невысокая фигура растаяла в огромной горностаевой накидке. Простой лавровый венок украшал его голову; она была похожа на древнюю медаль. Он был чрезвычайно бледен, искренне тронут, и его глаза помутнели. После коронации Наполеон короновал Жозефину. Момент, когда императрица была коронована, вызвал всеобщее восхищение. Она так изящно подошла к алтарю, преклонив колени в такой элегантной и простой позе, что все умилились <…> Папа на протяжении всей церемонии выглядел как смиренная жертва, но смирение его было благородно <…> Получив благословение, Наполеон и Жозефина снова вернулись к подножию алтаря. Регалии вручались императору в следующем порядке: кольцо, меч, мантия, Рука правосудия, скипетр, корона. Папа молился последовательно над каждым из них; но тут ему пришлось приостановиться, так как Наполеон взял корону из его рук и сам возложил ее себе на голову; эта корона была похожа на диадему из золотых дубовых и лавровых листьев; из бриллиантов были сделаны желуди и фрукты. Сделав это, император взял с алтаря корону, предназначенную для императрицы, и возложил ее на голову Жозефины, стоящей на коленях перед ним <…> Затем император, сидя, с короной на голове и держа руку на Святом Евангелии, принял присягу»¹⁶.

Когда Наполеон вышел из собора Парижской Богоматери, был дан салют из 101 орудия, а потом весь декабрь в столице шли празднества, посвященные коронации.

Чуть позже Наполеон сказал: «Я нашел корону Франции валяющейся на земле, и я поднял ее острием шпаги»¹⁷.

И, надо сказать, жест возложения короны на себя и на Жозефину имел для Наполеона символический и очень серьезный смысл: он не хотел, чтобы папскому «благословению» было придано слишком уж решающее значение в этом обряде. Он не пожелал принимать корону из чьих бы то ни было рук, кроме своих собственных, и меньше всего – из рук главы той церковной организации, с влиянием которой он нашел целесообразным считаться, но которую не любил и не уважал.

Одновременно с коронацией конституция была изменена постановлением Сената и приспособлена к новому порядку вещей. Империя требовала соответственной обстановки: ей дали французских принцев, высших сановников, маршалов, камергеров и пажей. Историк Огюст Минье пишет:

«Гласность была совершенно уничтожена. Печать уже была подчинена цензуре; оставалась еще трибуна, но и та замолкла. Трибунат начал собираться по отделениям и заседать при закрытых дверях, подобно Государственному совету; с этого дня, в продолжение десяти лет, Франция была управляема в глубокой тайне. Жозеф и Луи Бонапарты были признаны французскими принцами; Бертье, Мюрат, Монсей, Журдан, Массена, Ожеро, Бернадотт, Сульт, Брюн, Ланн, Мортье, Ней, Даву, Бессьер, Келлерманн, Лефевр, Периньон и Серрюрье сделались маршалами Империи. Департаменты писали адресы; духовенство сравнивало Наполеона с новым Моисеем <…> Оно видело в его возвышении перст Божий и говорило, что ему все обязаны повиновением, как владыке всех, а его министрам – как посланным его, ибо такова воля Провидения»¹⁸.

Как известно, из масонских лож вышло подавляющее большинство деятелей Великой французской революции. Практически все из них были членами созданной в 1769 году профессором Жозефом Лаландом парижской ложи «Великий Восток», переименованной впоследствии в «Ложу Девяти Сестер». В этой ложе состояли знаменитый философ и публицист Вольтер, энциклопедист Дени Дидро, юрист Жорж Дантон, ученый Мари-Жан Кондорсе, публицист Камиль Демулен, врач Пьер-Жан Кабанис, член Французской академии Пьер Пасторэ, математик Жан д’Аламбер, историк Курт де Жеблен, аббат Эмманюэль Сийес и даже изобретатели первого аэростата братья Этьен и Жозеф Монгольфьеры. В этой же ложе находились и многие другие крупные французские политические деятели, литераторы, художники и ученые.

Движение, приведшее к свержению монархии во Франции, было создано во многом искусственно, ведь к тому времени страна, по сравнению с периодом царствования Людовика XV, достигла значительного процветания. Людовик XVI не только не покровительствовал аристократии, но даже отдавал предпочтение третьему сословию. При этом рядовые французы были ревностными католиками и сохраняли преданность своему королю.

Некоторые историки уверены, что революция 1789 года «не была ни самопроизвольным движением против тирании старого порядка, ни искренним порывом к новым идеям свободы, равенства и братства, как хотят нас заставить верить. Масонство было тайным вдохновителем и, в известной степени, руководителем движения»¹⁹.

Согласно распространенной версии, все события Великой французской революции были задуманы, организованы, детально разработаны и приведены в исполнение масонами. Кстати сказать, даже знаменитый революционный лозунг «Свобода, равенство и братство» был заимствован у масонов.

По мере развития событий члены масонских лож из подполья стали выходить на открытую арену. Они стали группироваться в революционные комитеты и секции. Под свои клубы они начали захватывать храмы, а священные алтари стали служить трибуной для демагогов. Внутри масонских лож была даже организована своя армия. Во всяком случае, первый революционный легион национальной гвардии был сформирован по предложению маркиза Савалетт де Ланжа, государственного казначея и одного из главных вождей масонского ордена.

Взятие Бастилии 14 июля 1789 года также было результатом обширного масонского заговора.

Через несколько дней после взятия Бастилии ложа «Великий Восток» провела переучет своих филиалов, которых, по данным исследователя французского масонства Франсуа Коллаври, оказалось более 700, из которых 84 находились в столице, 479 – в провинции, а остальные – в армейских частях и колониях. Кроме того, во Франции было еще около двухсот масонских лож, не входящих в систему «Великого Востока»²⁰.

После 1793 года масонство во Франции изменилось. Анархия и произвол горе-революционеров, а также усталость народа, в конечном итоге, привели к власти Наполеона Бонапарта. При этом своим возвышением Наполеон во многом был обязан и масонству, которое приложило для этого все усилия. С одной стороны, масоны возвысили Наполеона, но с другой стороны, и Наполеон возвысил масонов.

В конечном итоге выиграли все же масоны. Многие исследователи французского масонства считают, что масоны постаралось возвысить Наполеона в целях подавления разбушевавшихся революционных фанатиков и экстремистов. Стране была нужна передышка. Революционные идеи из-за буйного разгула революционного террора очень скоро стали ненавистными большинству населения Франции, и это могло привести к восстановлению симпатий к монархическому образу правления. А такой поворот событий для масонов был крайне нежелательным. Временный отдых от революции был необходим, но такой, во время которого не прекращалась бы дальнейшая пропаганда масонских идей.

Существует распространенная версия, что «масонство поддержало Наполеона, который, в свою очередь, оказал услугу масонству, распространяя революционный дух во всей Европе»²¹. Утверждается даже, что Наполеон был орудием в руках масонов и что он был поддержан этой тайной силой для того, чтобы уберечься от большого зла, а именно от возвращения Бурбонов. Плюс масоны считали Наполеона орудием для уничтожения европейских наций, а после такой гигантской чистки они надеялись, что им будет легче осуществить свой план построения всемирной республики. Когда же Наполеон достиг того, что сделался идолом революции, масонство преклонило перед ним колени.

В любом случае история наполеоновской империи стала периодом настоящего процветания масонства.

Принадлежность самого Наполеона к масонам пока не доказана (во всяком случае, официального протокола о его посвящении не найдено). Однако очевидно, что масоны считали Наполеона своим человеком. Ходили слухи, что в молодости Наполеон был принят в одну из масонских лож в Бастии на Корсике. Но все не так просто. Выдвинутый масонами, Наполеон, в конечном итоге, подмял под себя и изменил масонство, в частности его дух.

Теперь масонство стало на службу власти императора и занималось его восхвалением. Повсеместно распространялся культ Великого Наполеона, гения, владеющего своей судьбой и судьбами народов. А «владеющий судьбами народов» быстро понял, что если масонские ложи невозможно упразднить, то было бы разумно управлять ими, и единственный способ осуществить это состоит в назначении в руководство лож своих людей и первых лиц государства. Так и было сделано.

В 1805 году старший брат Наполеона Жозеф, вступивший в одну из масонских лож Марселя еще в 1793 году, стал гроссмейстером «Великого Востока», а другой брат Наполеона Луи стал его заместителем. Официальным помощником Жозефа стал второй человек в государстве (бывший второй консул), архиканцлер и президент Сената Жан-Жак Режи де Камбасерес. Но фактически именно Камбасерес, бывший председатель Конвента, был главным масоном Франции, так как именно он в годы Империи тайно осуществлял руководство всеми ложами, был, как выразился историк Тьерри Лентц, «покровителем Ордена» при Жозефе, который «играл лишь номинальную роль»²².

В числе высших должностных лиц «Великого Востока» фигурировали практически все маршалы Наполеона: Келлерманн (был главным администратором «Великого Востока»), Мортье (был главным хранителем «Великого Востока»), Мюрат (был главным смотрителем «Великого Востока»), Периньон, Серрюрье, Массена, Ланн, Ожеро, Удино, Лефевр, Брюн и Сульт. Членом ложи святого Иоанна Иерусалимского из Нанси был маршал Ней, а ложи «Душевная чистота» из Страсбура – маршал Груши. Видными масонами были главный казначей Шарль-Франсуа Лебрён, министр полиции Жозеф Фуше, министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор, государственный секретарь Юг-Бернар Марэ, министр внутренних дел Жан-Батист Шампаньи, один из создателей Гражданского кодекса Жан-Этьен Порталис, великий канцлер Почетного Легиона Бернар-Жермен Ласепед, генеральный прокурор кассационного суда Мерлен, посол в Мадриде Бёрнонвилль и многие другие. По данным историка Тьерри Лентца, масонами, подконтрольными «Великому Востоку», было около 350 наполеоновских генералов²³.

Практически все ближайшее окружение Наполеона в основном состояло из масонов. Его дед, отец и братья – все были членами различных лож. Со стороны Жозефины, которая с давних времен тоже была членом Страсбургской женской ложи, масонами оказались ее первый муж виконт Александр де Богарне и его брат маркиз Франсуа де Богарне. Сын Жозефины Эжен тоже стал членом, а затем и почетным венераблем ложи святого Евгения, действовавшей в Италии. Масонами были, помимо мужа сестры Наполеона Каролины маршала Мюрата (венерабля ложи святой Катерины и гроссмейстера лож Неаполитанского королевства), также и мужья сестер Полины и Элизы – соответственно принц Боргезе и Феликс Бачокки.

По данным историка Тьерри Лентца, в 1803 году во Франции насчитывалось примерно 300 масонских лож, а в 1810 году их уже было 667²⁴.

Лишь незначительное число лож встало в оппозицию к Наполеону, но их наиболее активные члены были вскоре нейтрализованы. Тайная полиция Фуше установила тотальный контроль над ложами, его шпионы были внедрены повсюду.

В завоеванных Наполеоном странах французские масоны начали быстро устанавливать связи с «местными товарищами».

Влияние «Великого Востока» распространилось на всю Европу. В частности, в Вестфалии, где королем был назначен брат Наполеона Жером, с 1801 года состоявший в Тулонской ложе «Мир», масонство быстро признало французское владычество и избрало своим гроссмейстером Жозефа Симеона, министра юстиции новоиспеченного короля и хранителя печати «Великого Востока». В Тоскане, где правила сестра Наполеона Элиза, все ее ближайшие помощники были масонами. В Неаполитанском королевстве гроссмейстером был сначала избран Жозеф Бонапарт, а затем сменивший его на троне маршал Мюрат. В Испании, где правил Жозеф Бонапарт, доминировала ложа «Великий Восток», основную массу членов которой составляли офицеры и генералы наполеоновской армии, в Италии, где правил принц Эжен де Богарне, дело обстояло так же.

Кое-где местные масоны пытались оказывать сопротивление. В Голландии, например, где правил слабохарактерный брат Наполеона Луи, масоны имели влияние лишь в пределах созданных ими же самими лож, а их было всего девять, из которых лишь три продолжили существование после ухода французской армии.

Так все-таки, был Наполеон масоном или нет? Как мы уже говорили, на эту тему существует множество «свидетельств очевидцев», но все они крайне противоречивы и ненадежны. Конечно, было бы замечательно, если бы был найден протокол о посвящении Наполеона в масонское братство; это сняло бы многие вопросы, кроме одного – подлинный это документ или подделка? Но и без всякого документа многие современники Наполеона и историки считают, что император был масоном, причем самого высокого ранга. Известен факт, что непосредственно перед коронацией «Великий Восток» посылал Наполеону предложение стать его гроссмейстером. В этом деле были задействованы братья Наполеона Жозеф и Люсьен, а также будущий маршал Андре Массена. Но что Наполеон ответил на это предложение? Известно также, что независимая от «Великого Востока» Великая Шотландская Ложа также предлагала императору кресло своего руководителя. Ответ Наполеона также неизвестен, но вряд ли он особо мучился гамлетовскими вопросами, ведь он был человеком действия. Историческим фактом является то, что очень скоро «шотландцы» вдруг признали свою верность «Великому Востоку», который, быстро подмяв под себя всех остальных, стал господствующей масонской ложей наполеоновской империи. Почему бы это?

Артюр Шюке в книге «Юность Наполеона» пишет:

«Был ли он франкмасоном? Был ли он принят в Валансе в ложу “Мудрость”, где кавалерийский офицер Планта считался венераблем, или в Бастии в ложу “Прекрасный Союз”, где венераблем был Лё Шаржёр? Во всяком случае, прием, оказанный ему франкмасонами в Нанси после его возвращения из Раштадта, заставляет поверить, что он был среди них одним из первых лиц»²⁵.

Многие современники Наполеона были уверены, что император был масоном, и открыто писали об этом. Об этом говорил Келлерманн, называвший Наполеона «Великим Архитектором Вселенной», об этом говорил де Жоли, утверждавший, что Наполеон получил «Великий свет» во время экспедиции в Египет. А Франсуа Коллаври делает вывод: «Трудно поверить, что Наполеон, всегда столь внимательный ко всему, что о нем говорилось, спокойно мирился бы с этим, если бы это было неправдой»²⁶.

Версию о том, что Наполеон был масоном, развивают многие исследователи. Называют даже человека, который ввел его в братство. Считается, что «крестным отцом» Наполеона стал один из руководителей Сионской Общины Филиппе-Микеле Буонаротти – самая загадочная личность тайных обществ той эпохи. Родившийся в Пизе сразу после революции 1789 года Буонаротти уехал на Корсику и оставался там до 1794 года. На Корсике он и сошелся с Наполеоном, который неоднократно приезжал домой в отпуск. Эти встречи и беседы знаменитого масона с честолюбивым молодым артиллерийским офицером и определили не только дальнейшую карьеру последнего, но и, в значительной степени, ход истории всей Европы.

Рассказывают даже такую историю. Якобы в 1795 году Наполеон и член Директории (и, естественно, масон) Сийес поручили некоему аббату Пишону (настоящее имя которого – Франсуа Дрон) покопаться в архивах и найти во Франции здравствующих потомков франкской королевской династии Меровингов. Аббат Пишон довольно быстро справился с этим поручением и вручил Наполеону и Сийесу список из нескольких имен. И среди них значилось имя некоего виконта, казненного во время революционного террора. У этого виконта якобы осталось двое детей, в чьих жилах течет королевская кровь Меровингов.

Круг замкнется, когда мы узнаем, что казненный в 1794 году виконт звался Александром де Богарне.

И вот Наполеон, женившись на Жозефине де Богарне и усыновив ее детей, носителей меровингской крови, предпринял новый «крестовый» поход на Иерусалим, вошедший в историю как поход в Египет и Сирию.

Утверждается, что это и было «миссией» Наполеона, вернее, важнейшей ее частью, при условии выполнения которой корсиканец мог рассчитывать на широкую поддержку масонства. И, как утверждается, именно поэтому Наполеон, завоевав Египет и обеспечив себе более или менее надежный тыл, двинулся в Палестину. Правда, наполеоновская затея оказалась «мыльным пузырем», так как ему не удалось дойти до Иерусалима.

После провала похода в Египет и Сирию Наполеон, бросив остатки своей армии на произвол судьбы, вернулся во Францию. Постепенно власть Наполеона крепла, и в 1804 году он стал императором французов. Росло и влияние «Великого Востока», и управлял всей этой могущественной тайной организацией Жан-Жак Режи де Камбасерес. Но, в конечном итоге, интересы императора и масонов просто не могли не войти в противоречие.

Забегая вперед, скажем, что в своей жизни Наполеон совершил множество ошибок, но лишь некоторые из них стали для него действительно фатальными. И каждый раз в окружении Наполеона находился человек, который предостерегал его от неверных шагов. Этим человеком был глава «Великого Востока» Жан-Жак Режи де Камбасерес.

Первый раз Наполеон не послушал мудрого совета Камбасереса в 1804 году, когда на тайном заседании, собранном первым консулом, второй консул был единственным, кто высказался против предлагавшейся авантюры с похищением из Эттенхейма герцога Энгиенского. Талейран и Фуше высказались за похищение. Наполеон согласился с ними, и несчастный представитель королевского рода был расстрелян без суда и следствия в ночь с 20 на 21 марта 1804 года, что вызвало бурю негодования по всей Европе и оставило несмываемое кровавое пятно на репутации Наполеона.

Во второй раз Наполеон не внял совету предусмотрительного Камбасереса в январе 1810 года, когда на совещании высших сановников империи обсуждался вопрос о разводе и новом браке императора. Камбасерес был против развода с Жозефиной, а когда этот вопрос был решен положительно и начали обсуждать кандидатуру новой императрицы, он высказался за русскую великую княжну Анну Павловну. Но Наполеон и здесь не послушал Камбасереса, а в очередной раз склонился к предложению Талейрана, бывшего сторонником брака с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой.

Архиканцлер Камбасерес, устами которого говорила сама мудрость, всегда выступал за союз с Россией. Он предвидел, что если Россия не будет избрана, то она неизбежно сделается врагом Франции. Исходя из этого, он постарался осторожно указать на то, что в будущем наибольшая опасность будет исходить отнюдь не от неоднократно битой Наполеоном Австрии, а от России, сила и возможности которой, похоже, безграничны. Но в 1810 году это важное предостережение Камбасереса не произвело впечатления на Наполеона, и он оформил брак с Марией-Луизой, не принесший ему ни личного счастья, ни политических дивидендов.

В третий раз Наполеон не послушал Камбасереса в 1812 году, когда принимал решение о губительном для себя походе в Россию, который Камбасерес тщетно пытался предотвратить. Последствия этой ошибки Наполеона известны любому человеку, хоть немного знакомому с историей.

Только избежания этих трех ошибок было бы достаточно для того, чтобы карьера Наполеона не завершилась так бесславно в 1815 году. Стоило только послушать советы мудрого Камбасереса.

Как видим, масонство возвысило Наполеона как орудие пропаганды своих масонских принципов и средство поддержания своих масонских интересов. С его помощью масоны положили конец революционным злоупотреблениям и восстановили порядок в стране. Но очень скоро они своими же руками создали культ личности Великого Императора, который, окруженный льстецами и интриганами, уже не мог адекватно оценивать ситуацию. Революционный диктатор превратился в самодержавного деспота, уверенного в своей непобедимости и непогрешимости, и когда его власть стала практически безграничной, масоны, возлагавшие на него достаточно определенные надежды, изменили к нему свое отношение. По сути, «тайные общества резко повернулись против него, когда он обнаружил желание восстановить в своих интересах стойкое, консервативное самодержавие»²⁷.

Интересы Наполеона, использовавшего масонов для своего возвышения, и масонов, возлагавших на него «определенную миссию», разошлись. «Оторвавшийся от коллектива», в конечном итоге, потерял все. Последовала начавшаяся в России череда поражений, а когда в 1814 году союзные войска вступили в Париж, Камбасерес с подвластным ему Сенатом спокойно проголосовал за низложение Наполеона.

Роковое для Наполеона сражение при Ватерлоо в 1815 году стало своеобразной «разборкой» братьев-масонов, ибо членами различных масонских лож были и командующий английскими войсками Веллингтон, и командующий прусскими войсками Блюхер, и многие другие генералы союзников. А когда Людовик XVIII окончательно взошел на престол, масонство благополучно забыло про недавнего «Избранника Вечности» и склонилось к ногам Людовика Желанного, вознося молитвы о нем и воспевая гимны в его честь.

Впрочем, это всего лишь одна из версий. Но существуют и другие. Например, исследователь масонства Джаспер Ридли уверен, что «Наполеон масоном не был»²⁸. Но зато он «разрешал становиться масонами своим родственникам, полководцам и политическим советникам»²⁹. И это не масоны выдвинули Наполеона для решения своих задач, а Наполеон «позволил существовать масонскому братству»³⁰.

Джаспер Ридли пишет:

«Масонов нужно было держать в узде, чтобы они не стали сильнее церкви. Наполеон говорил, что, относясь к масонам терпимо, он мог использовать их, однако слишком потворствовать им было нельзя, иначе в конце концов они стали бы использовать его»³¹.

Историк Тьерри Лентц отмечает, что «нет никаких доказательств того, что Наполеон был инициирован, но все происходило так, как будто это имело место, что делало из него “масона без фартука”, и он был окружен масонами»³².

Напомним, что Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. Вскоре они поженились. Однако годы шли, а детей у них не было, и рано или поздно должен был встать вопрос о разводе этих действительно любивших друг друга людей. Почему? Да потому что слишком уж много аргументов «против» оказалось у этого брака. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну той, кого в корсиканском семействе посчитали самозванкой. Во-вторых, как выяснилось, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры и политики, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Россией или с Австрией.

В результате человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» – любовь и жалость. Без сомнения, это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, и оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, в последний день ноября он объявил той, которую всегда так любил, что намерен ее покинуть.

Это случилось 30 ноября 1809 года. В этот день император и императрица обедали вместе. Он был мрачен и задумчив, она грустна и молчалива. После обеда присутствовавшие оставили их наедине.

– Жозефина, милая Жозефина, – сказал, наконец, Наполеон, – ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе, одной тебе обязан я всеми минутами счастья, которые имел в жизни. Жозефина, моя судьба побеждает мою волю. Перед выгодами Франции я должен заглушить самый голос сердца.

По словам Рональда Делдерфилда, Жозефина «приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием»³³.

Прозрачные намеки? Интересная трактовка…

Когда муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника – это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был ребенок, разве это намеки? Для неспособной больше иметь детей жены, к сожалению, это не намеки, это приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Собственно, Жозефина в глубине души уже давно была готова к этому. И все же заявление Наполеона стало для нее страшным ударом.

Барон Луи де Боссе, первый камергер двора императрицы, описывает события вечера 30 ноября следующим образом:

«Их Величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее, я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния. За столом в этот день царило безмолвие <…> Единственными словами, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне, были:

– Какая сегодня погода?

Задав этот вопрос, он встал из-за стола. Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины»³⁴.

Это было очень сильное нервное потрясение.

После этого в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.

– Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! – восклицала Каролина Бонапарт.

– Да, старуху тряхнуло, как следует, – смеялся Жером Бонапарт.

По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому, что любил ее, – любил так, как только может любить мужчина женщину»³⁵. Совершенно другими глазами смотрели на Жозефину братья и сестры Наполеона: они видели в ней только ужасную кокетку, чересчур старую для императора.

Судьба Жозефины была окончательно решена в декабре 1809 года, когда на семейном совете ее поставили перед фактом. Наполеон тогда сказал:

– Один Бог знает, как тяжело было моему сердцу принять это решение. Но никакая жертва не может быть слишком велика для меня, если я уверен, что это необходимо для блага Франции.

О благе Франции говорила и рыдающая Жозефина. Отчаянию двух любящих сердец не было предела, но им обоим предстояло смириться с неизбежностью…

Стоит отметить, что Наполеон помнил о прекрасной и доброй Жозефине всю свою жизнь. Его второй брак с дочерью австрийского императора Марией-Луизой стал для него сущим наказанием. Останься он со своей любимой Жозефиной, разве она бросила бы его одного в изгнании? Конечно же, нет. Разве в 1814 году, незадолго до своей смерти, Жозефина не воскликнула:

– Зачем я согласилась тогда на этот развод? Наполеон несчастен, а я не могу быть возле него! Его обвиняют несправедливо, и кто может судить об этом лучше меня!

У немецкого историка Фридриха Кристофа Шлоссера читаем:

«Сердцу Наполеона делает большую честь та форма, в которой он 30 ноября 1809 года объявил, что в угоду своей политике он решился расторгнуть свой брак; но его объявление о необходимости развода и все его прежние и последующие слова прискорбным образом показывают, что он придавал самую преувеличенную важность своему несчастному вступлению в родство с теми старинными фамилиями, которые утратили почти всю свою силу. 15 декабря, в присутствии всей императорской фамилии и под руководством архиканцлера, секретарь придворного императорского штата Реньо де Сен-Жан д’Анжели написал сентиментально-риторический протокол, в котором Наполеон и его супруга выражали добровольную решимость расторгнуть свой брак. Причиной этой решимости выставляется то, что император для блага государства должен разойтись с супругой, от которой не может надеяться иметь детей. Для формы казался нужен по этому делу сенатский декрет, и Эжен де Богарне, являвшийся тут в первый раз в Сенат, внес предложение об этом. Из 87 сенаторов только семь подали голос против предложения; другие четыре сенатора не подали голоса; один Грегуар хотел говорить против предложения, но ему не дозволили говорить»³⁶.

После развода Жозефина, бывшая супруга императора, немедленно удалилась в Мальмезон, в свой любимый дворец, подаренный ей когда-то Наполеоном. Там она и умерла 17 (29) мая 1814 года. Считается, что она сильно простудилась во время прогулки с императором Александром I, и это стало причиной ее неожиданной смерти. Ей было всего 50 лет.

После развода с Жозефиной Наполеон, исходя из политических соображений, женился на Марии-Луизе – высокой и дородной дочери императора Австрии.

Мария-Луиза Австрийская родилась в Вене 12 декабря 1791 года, когда Наполеону уже было 22 года. Она была дочерью эрцгерцога Франца из династии Габсбургов (он с 1804 года стал императором Австрии) и эрцгерцогини Марии-Терезии (дочери короля Неаполя Фердинанда).

Мария-Луиза появилась на свет в шикарных покоях королевского дворца Хофбург. О ее раннем детстве ее биограф Лука Гольдони пишет так: «Малышка всех умиляет: она и не думает двигаться с того места, куда ее поставили, обнаруживая ту самую покорность, которая сделает чересчур легким ее воспитание. “Первый долг девочки – послушание. Если ослушаешься, тебя посадят в тюрьму”, – так рассуждает ее мать <…> И ни намека на будущих Бенджаменов Споков, выявивших комплекс вины у родительниц конца XX века и сделавших наглыми и одновременно неуверенными в себе их детей»³⁷.

Отец и мать уделяли дочери, а потом и ее многочисленным братьям и сестрам, совсем мало времени (он был вечно занят государственными делами, а она – своими переходящими из одной в другую беременностями). С самых ранних лет детей доверяли заботам опытных фрейлин, а венценосные родители появлялись лишь в строго установленные часы и ровно настолько, чтобы дети совсем не забыли, кто их отец и мать.

По отзывам современников, Мария-Луиза была настоящим ангелом кротости. Вот, например, одно из сохранившихся писем, которое она написала отцу: «Прошу вас, дорогой папа, не оставляйте меня вашей милостью, и уверяю вас, что всю мою жизнь я буду любить и уважать вас. Ваша послушнейшая и покорнейшая дочь»³⁸.

Мария-Луиза была очень образованной девочкой: она быстро научилась говорить по-французски и по-итальянски, разбиралась в истории и географии, умела играть на фортепьяно и обладала отменными манерами. Это может показаться удивительным, но ее любимым развлечением была игра «в Наполеона». По словам Луки Гольдони, «Мария-Луиза и ее брат Франц-Карл назвали Бонапартом деревянную куклу; давая выход всем своим страхам, тревогам и злости, которые вызывал у них этот враг-француз, они пинали ее, обзывали обидными словами и даже поджигали»³⁹.

Вообще следует отметить, что юная Мария-Луиза называла Наполеона исключительно «проклятым корсиканцем». Особенно ненависть к нему обострилась после того, как Наполеон разгромил русских и австрийцев при Аустерлице, а затем, в ноябре 1805 года, вступил в Вену. Марии-Луизе в то время было четырнадцать, и ей вместе со всем Габсбургским семейством пришлось бежать в Краков. Могла ли она тогда относиться к завоевателю иначе как к проходимцу и варвару? Конечно же, нет. Она и младшему брату своему рассказывала, что он «бросает священников в огонь», «топчет святыни», «бьет по щекам своих министров» и «стреляет даже в собственных офицеров».

А потом был 1809 год, очередной разгром австрийской армии при Ваграме, и Вена вновь оказалась в руках Наполеона. К тому времени мать Марии-Луизы умерла во время тринадцатых родов, а отец в третий раз предстал перед алтарем. На этот раз с эрцгерцогиней Марией-Людовикой, которая была всего на четыре года старше Марии-Луизы. И вновь Габсбургам пришлось отправиться в изгнание – теперь в Будапешт. Не удивительно, что в адрес Наполеона при австрийском дворе слышались одни лишь проклятия.

Лука Гольдони констатирует: «Вот то душевное состояние, в котором находится Мария-Луиза, когда на горизонте начинает вырисовываться ее кандидатура для заключения политического брака. С затаенным страхом и плохими предчувствиями следит она за слухами о близком разводе ненавистной личности с Жозефиной, которая не только не подарила ему наследника, но к тому же, пока муж был на войне, сама вела бесчисленные сражения – в спальне»⁴⁰.

Мария-Луиза тогда написала одной из своих подруг:

«Мне передали, будто Наполеон сказал, что я должна заменить Жозефину. Но они ошибаются: он слишком боится получить отказ. Кроме того, он слишком стремится причинить нам новые страдания, чтобы сделать подобное предложение. И потом, папа слишком добр, и он не станет принуждать меня»⁴¹.

Девушка жалела ту несчастную принцессу, на которую падет выбор Наполеона, и была уверена, что уж она-то точно не станет жертвой политики. Очень скоро мы увидим, что она сильно ошибалась. А пока лишь отметим, что Мария-Луиза к 1810 году стала типичной Габсбургской принцессой: рост под метр семьдесят, великолепный бюст, светлые волосы, большие голубые глаза навыкате, ямочки на щеках… Она была, скорее, некрасива, но обладала на редкость ладной фигурой и вполне могла произвести впечатление.

А вот компетентное мнение историка Десмонда Сьюарда:

«И все-таки Мария-Луиза была более интересной и приметной женщиной, чем о ней принято думать. Судя по всему, она обладала незамысловатым, добродушным и приятным характером, была не слишком умна, но и не глупа, а еще до неловкости застенчива. Она на удивление хорошо писала маслом как портреты, так и пейзажи, много читала, включая большие отрывки из Шатобриана, и была талантливой музыкантшей – пела, играла на рояле и арфе, причем довольно недурно, и любила не только Моцарта, но и, как вся остальная семья, питала страсть к Бетховену. Позже, в Парме, ее подданные прониклись к ней такой преданностью, какая нечасто выпадает на долю правителей. Однако история в целом оказалась жестокой к этой несчастной жертве династических интриг. Мария-Луиза получила едва ли не монастырское воспитание под недремлющим оком суровых гувернанток. Ей никогда не позволялось оставаться наедине ни с одним мужчиной, за исключением отца, и для того, чтобы в ее присутствии не прозвучало ни одного намека на тайны секса, ей разрешалось иметь четвероногих питомцев только женского пола. Она ни разу не побывала в театре. Ее единственными украшениями были коралловое ожерелье и несколько жемчужин. Единственно дозволенные ей забавы заключались в собачке, попугае, цветах и венских взбитых сливках»⁴².

Новый брак Наполеона заключался при следующих обстоятельствах. После развода с Жозефиной император, как уже говорилось, удалил свою первую супругу в Мальмезон, а завершив эту «операцию», он тут же занялся выбором новой невесты, которая должна была уберечь Францию от возможной реставрации Бурбонов путем производства на свет прямого наследника императорского престола.

В конце января 1810 года было собрано специальное совещание высших сановников империи по этому вопросу. Многие, в том числе архиканцлер Камбасерес и министр полиции Фуше, выступили за союз с Россией, но министр иностранных дел Талейран предпочитал австрийский брак. Первые высказались за великую княжну Анну Павловну, сестру императора Александра I, Талейран же – за Марию-Луизу Австрийскую.

Других вариантов, по сути, и не было. На свете, кроме Франции, было лишь три великих державы: Англия, Россия и Австрия. Но с Англией постоянно шла война не на жизнь, а на смерть. Оставались только Россия и Австрия. Россия, бесспорно, была сильнее Австрии, в очередной раз разбитой Наполеоном. Но в России тянули с ответом. По официальной версии, Анна Павловна была еще слишком молода, ей было всего 16 лет. Конечно же, это была лишь отговорка. В России ненависть к Наполеону росла с каждым годом – по мере того как усиливались строгости Континентальной блокады. Как бы то ни было, в Санкт-Петербурге попросили отсрочить решение вопроса о браке Анны Павловны с Наполеоном, и последний, сильно раздраженный уклончивостью русского двора, дал понять, что склоняется в пользу «австрийского варианта».

Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет: «Наполеон был ослеплен своей наивной верой, что подобный альянс, которому Господь пошлет сына и наследника, наконец-то даст ему пропуск в крошечный заколдованный круг монархов «старого режима», и что великие сеньоры дореволюционной Франции примут его как законного правителя. Он был далеко не искренен, заявляя с напускной прямотой: “В конце концов, я женюсь на утробе”. Он убедил себя, что Австрия теперь заинтересована в сохранении его режима, что бы ни случилось, а Россия, возможно, присоединится к альянсу трех императоров. Этот выдающийся политический реалист позволил, чтобы его здравые суждения затмило, грубо говоря, примитивное продвижение по иерархической лестнице»⁴³.

Князю фон Меттерниху, тогдашнему австрийскому послу в Париже, был передан запрос, согласен ли австрийский император отдать Наполеону в жены свою дочь Марию-Луизу? Из Вены тут же ответили, что Австрия на это согласна.

Новость эта поразила австрийцев.

Лука Гольдони не без иронии констатирует: «Образ потерпевшего поражение отца, разыгрывающего карту дочери, не должен так уж нас возмущать. Мы живем во времена, когда уже отшумела романтическая буря, превозносившая чувственный мир и сделавшая любовь бесспорным главным действующим лицом литературы. А тогда династические браки наряду с войнами и альянсами составляли необходимое условие для пополнения содержимого сундуков, для славы и процветания рода, долженствующего пережить все и вся. Сердечный трепет, в той же мере, что и рецидив инфлюэнцы, считался неприятной неожиданностью»⁴⁴.

Много лет спустя Мария-Луиза напишет об этом: «Чего же вы хотите, мы, принцессы, были воспитаны не так, как другие женщины. Мы не знали равенства в семье и равенства в чувствах. Нас всегда готовили к событиям, прерывающим все отношения и связи, переносящим нас далеко от родителей и создающим для нас новые, иной раз прямо противоположные интересы»⁴⁵.

Как видим, написано вполне спокойно и рассудительно, но это не должно вводить в заблуждение: тогда, в начале 1810 года, Мария-Луиза была не просто взволнована, она была ошеломлена. Но это ровным счетом ничего не меняло, ибо Мария-Луиза была хорошей дочерью. Она любила отца больше всего на свете, и его воля была для нее священна.

Она так и заявила князю фон Меттерниху:

– Скажите моему отцу, что там, где речь идет о благе страны, решение принадлежит только ему. Попросите его, чтобы он выполнял свои обязанности главы государства и не заботился о том, чтобы согласовать их с моими личными интересами.

А тем временем события разворачивались с калейдоскопической быстротой. 7 февраля 1810 года Наполеон сообщил Александру I о том, что идея о «русском» браке им окончательно отброшена, и тут же был подготовлен «австрийский» брачный договор. Над текстом много не работали: взяли из архива и просто переписали брачный договор, составленный при женитьбе предшественника Наполеона на французском престоле, короля Людовика XVI, на другой австрийской эрцгерцогине, Марии-Антуанетте, которая приходилась тетушкой нынешней невесте Наполеона. Этот брачный договор был отправлен на ратификацию австрийскому императору. Франц быстро его ратифицировал, и сообщение об этом пришло в Париж 21 февраля.

22 февраля маршал Бертье, начальник генерального штаба Наполеона, выехал в Вену с весьма прелюбопытной миссией: изображать жениха, то есть самого императора французов, во время торжественного обряда бракосочетания, который должен был произойти в Вене.

Как видим, «добрый кузен Наполеон» счел излишним самому обеспокоиться поездкой в Вену хотя бы для такого исключительного случая, как собственная свадьба. Но с этим в Вене примирились, а что еще им оставалось делать…

Маршал Бертье прибыл в столицу Австрии в начале марта 1810 года и официально попросил руки Марии-Луизы от имени Наполеона.

На официальный запрос Бертье император Франц ответил, что согласен отдать Наполеону свою дочь. Мария-Луиза тоже выразила свое согласие, и 11 марта в Вене, в присутствии всей австрийской императорской фамилии, всего двора, всего дипломатического корпуса, сановников и генералитета, была проведена брачная церемония.

На следующий день Бертье отправился во Францию, а через 24 часа вслед за ним выехала из Вены и будущая императрица Мария-Луиза.

Надо сказать, что до этого она никогда не видела Наполеона. Сказать, что она волновалась – это ничего не сказать. Девушка была в панике. При этом при проезде через вассальные страны (например, через Баварию) ей всюду давали почувствовать, что она – супруга истинного повелителя Европы.

Итак, жребий Марии-Луизы был брошен. Император Франц 13 марта 1810 года написал Наполеону, формально уже своему зятю: «Если и огромна та жертва, которую я приношу, расставаясь с дочерью, если в этот момент мое сердце и обливается кровью при мысли о разлуке с любимым ребенком, то меня может утешить только полное убеждение в том, что она будет счастлива»⁴⁶.

Позднее император Франц признавался, что, согласившись на этот брак, он «пожертвовал тем, что было всего дороже его сердцу, для того чтобы предотвратить непоправимое несчастье и приобрести залог лучшей будущности»⁴⁷. Он действительно получил немалые выгоды от этого брака. Наполеон, опиравшийся до этого в своей политике на свой союз с Александром, начал постепенно отдаляться от России и сближаться с Австрией.

На Европу это событие, естественно, произвело неизгладимое впечатление, и оно обсуждалось на все лады. Одни говорили, что теперь наступит конец войнам, и Европа обретет долгожданное равновесие. Другие утверждали, что очень скоро Наполеон начнет воевать с той из держав, где ему не дали невесты…

Наполеон встретил Марию-Луизу 27 марта 1810 года недалеко от Парижа, возле Компьеня. И только тут супруги в первый раз в жизни увидели друг друга.

По правде говоря, их первое свидание должно было происходить, согласно официальному церемониалу, но Наполеон не мог побороть свое нетерпение и нарушил правила, им же самим предписанные. В сопровождении одного маршала Мюрата, под проливным дождем, он тайно выехал из Компьеня, стал у дверей небольшой сельской церкви и, увидев Марию-Луизу, бросился к ее карете.

Увиденное поразило его до глубины души. Вместо ожидавшейся им «матки», способной дать ему только наследника, он вдруг обнаружил в карете по-детски наивную молодую женщину, показавшуюся ему восхитительной, и он… немедленно влюбился.

У Жозефины от первого брака было двое детей, а вот у Наполеона долгое время детей не было. Точнее так – у них не было совместных детей. Наполеона всегда крайне волновал этот вопрос, и он несколько раз пытался проверить свою детородную функцию на ком-то другом.

Типичная история. После победоносного сражения при Аустерлице, в начале 1806 года, Наполеон торжественно возвратился в Париж и тут же пал жертвой прелестей юной красавицы Элеоноры Денюэль де ля Плэнь, лектрисы его сестры Каролины.

Это была стройная брюнетка с огромными черными глазами, живая и очень кокетливая. Как оказалось, ни ее воспитание, ни краткосрочный брак не оказали благотворного влияния на выработку ее нравственного мировоззрения. Поэтому, когда император, который, как известно, не любил тратить много времени на какие-то там прелюдии, передал ей через Каролину свои предложения, она пришла в восторг от возможности попасть в тайные апартаменты Тюильри и отправилась туда без малейших колебаний.

Очень скоро любовные встречи дали результат, на который очень рассчитывала Каролина и весь клан Бонапартов, мечтавший развести Наполеона с ненавистной им чужачкой Жозефиной де Богарне. Элеонора забеременела и, как положено, через девять месяцев родила мальчика. Наполеон в это время находился в Польше. Когда маршал Лефевр доложил императору о произошедшем, преисполненный радостью император воскликнул:

– Наконец-то, у меня есть сын!

Поначалу ему в голову даже пришла безумная идея усыновить незаконнорожденного ребенка и сделать его своим официальным наследником, но очень скоро он понял всю несостоятельность этого плана. Зато теперь его решение расстаться с оказавшейся неспособной произвести потомство Жозефиной укрепилось окончательно.

Символично, что мальчику, родившемуся 13 декабря 1806 года, было дано имя Леон, что составляет ровно половину от имени Наполеон.

Маленький Леон был отдан на попечение бывшей кормилицы сына Каролины и маршала Мюрата. Наполеон выделил сыну пенсию в 30 000 франков, а его матери – в 22 000 франков. Но о самой Элеоноре он больше не хотел слышать ни слова. Когда в 1807 году она самовольно явилась в Фонтенбло, он отказался ее принять, заявив, что встречается только с теми, с кем хочет. Несчастная женщина выполнила свою функцию и не была больше нужна. Больше Элеонора и Наполеон не виделись.

Любопытно, что в свидетельстве о рождении Леона указано, что ребенок произведен на свет девятнадцатилетней Элеонорой Денюэль де ля Плэнь «от неизвестного отца». Впрочем, имя отца было всем прекрасно известно. Это и понятно, ведь Наполеон часто просил приводить мальчика в Тюильри, любил играть с ним, делал ему дорогие подарки. Казалось, что император не может нарадоваться ребенку, благополучно развеявшему сомнения относительно его способности к деторождению. Опекуном сына Наполеон назначил барона де Мовьера, тестя своего личного секретаря Меневаля. В 1812 году Леон вместе с детьми де Мовьера посещал учебное заведение на улице Матиньон в Париже, а когда император возвратился с Эльбы, его воспитание взяли на себя мать Наполеона и его дядя кардинал Феш.

С раннего детства Леон обнаружил буйный и непокорный характер. Он был как две капли воды похож на своего отца в детстве, что особенно умиляло его бабушку Летицию.

В январе 1814 года Наполеон добавил к пенсии Леона еще 12 000 франков, а в июне 1815 года подарил ему десять акций одной кампании общей стоимостью в 100 000 франков. В своем завещании на острове Святой Елены Наполеон также позаботился о Леоне: ему была выписана пенсия в 300 000 франков.

Отвергнутая императором мать Леона в 1807 году повторно вышла замуж за одного офицера Великой Армии, но тот погиб при отступлении из России. В 1814 году Элеонора нашла третьего мужа – баварского майора графа фон Люксбурга. Их свадьба состоялась в мае 1814 года, и теперь Элеонора стала вполне обеспеченной женщиной. Двадцать шесть лет супруги фон Люксбург жили в Германии, а затем переехали в Париж, куда граф был назначен послом.

Достигнув совершеннолетия, молодой граф Леон стал вести распутную и расточительную жизнь. Внешне он был очень похож на отца, но при этом слыл патологическим бездельником и неисправимым игроком. Как следствие, через десять лет от его состояния не осталось ни франка.

В 1832 году граф Леон «отличился» тем, что дрался на дуэли в Венсеннском лесу с адъютантом герцога Веллингтона Гессом и убил его. В 1834 году он был назначен командиром батальона национальной гвардии Сен-Дени, но вскоре его изгнали с этого места «за небрежное отношение к служебным обязанностям».

Леон считал, что, будучи сыном великого человека, он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе. Выросший в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он вырос окончательно испорченным эгоистичным человеком. Деньги не имели для него цены, пока он мог позволить себе разбрасывать их налево и направо. Однажды в одну ночь он проиграл 45 000 франков, а в другой раз – 16 000 франков. Никаких, даже очень значительных сумм ему не хватало на его расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала по большей части за кулисами театров и в будуарах не самых целомудренных дам. Наконец, в 1838 году он попал за долги в тюрьму, где ему пришлось пробыть два года.

Выйдя из тюрьмы, граф Леон не стал благоразумнее. Он поселился на улице дю Май у некоей мадам Лезьё и ее мужа, но этот «тройственный союз» оказался недолгим. Спасаясь от преследований полиции, Леон уехал в Англию. В Лондоне он заявился к принцу Шарлю-Луи-Наполеону, внуку Жозефины де Богарне и будущему императору Наполеону III, и принялся вытягивать из кузена деньги. Дело чуть было не завершилось дуэлью, которая уже была назначена в Уимблдоне: секунданты Шарля-Луи-Наполеона принесли две шпаги, а секунданты Леона – два пистолета. К счастью, кровопролития не допустила полиция.

Выдворенный обратно во Францию, он начал судебную тяжбу против своей матери, графини фон Люксбург, выиграв у нее 2 июля 1846 года пенсию в 4 000 франков. А еще у него хорошо получались ехидные и злобные мемуары, которые стали приносить большие деньги, которые, впрочем, тут же проматывались в азартных играх.

После того как к власти пришел Наполеон III, граф Леон неоднократно пользовался своим высочайшим родством, чтобы добиваться субсидий на оплату своих долгов. Без всякого стеснения он получил от человека, которого двенадцать лет назад хотел убить на дуэли, 6 000 франков пенсии и 225 000 франков капитала. Поведение графа Леона было столь нелепым, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Известно, что он называл сам себя не только наследником императора Наполеона, но и директором некоего Общества Мира.

После падения Второй Империи граф Леон снова стал жить в Англии. Там в 1854 году он сошелся с одной портнихой, которая была на двадцать пять лет моложе его и родила ему четверых детей. После рождения третьего ребенка в 1862 году они официально поженились, но это не принесло им счастья.

После смерти матери графа Леона снова можно было увидеть во Франции. Жил он то в Тулузе, то Бордо, а затем в Туре – и везде в крайней бедности. Умер первый сын Наполеона в Понтуазе, 14 апреля 1881 года, в возрасте 75 лет.

А 4 мая 1810 года на свет появился еще один ребенок Наполеона, рожденный молодой польской графиней Марией Валевской, с которой император познакомился в 1807 году в Варшаве. Их связь длилась довольно долго. В самом ее начале Мария разошлась со своим мужем, старым графом Валевским, а затем переехала в Париж, где Наполеон устроил ей небольшую квартиру на улице Победы, недалеко от квартиры, в которой проживала Элеонора Денюэль де ля Плэнь.

В 1809 году влюбленная Мария последовала за императором в Австрию и жила в окрестностях Вены, регулярно встречаясь с ним при содействии верного камердинера Констана. Там в Шёнбрунне Мария и объявила Наполеону, что вскоре станет матерью.

В октябре 1809 года Наполеон возвратился во Францию, а беременная от него Мария отправилась в Польшу, чтобы там родить ребенка, названного Александром. После этого Мария с сыном на руках вновь приехала в Париж, но там все помыслы Наполеона и место рядом с ним уже занимала Мария-Луиза Австрийская.

Когда на свет появился Александр Валевский, Наполеон ограничился тем, что выделил на его содержание 10 000 франков в месяц. Все попытки Марии к продолжению романтических встреч с императором пресекались. Чрезвычайно обиженная графиня тихо уехала в Варшаву, и Наполеон был ей за это благодарен.

Забегая вперед, скажем, что, когда свергнутого Наполеона сослали на остров Эльба и многие его бывшие друзья и сподвижники отвернулись от него, Мария с четырехлетним Александром тайно навестила его там. Однако свергнутый император довольно сухо встретил свою «польскую супругу», которая была готова разделить с ним его изгнание.

Лишь после второй Реставрации Мария Валевская сочла себя свободной от обязательств по отношению к бывшему императору. В сентябре 1816 года в Брюсселе она вышла замуж за бывшего полковника наполеоновской гвардии, а ныне генерала-эмигранта Филиппа-Антуана д’Орнано. Но Мария недолго наслаждалась счастьем брака. Рождение 9 июня 1817 года ребенка, названного Родольфом-Огюстом-Луи-Эженом, стало для нее роковым; Мария тяжело заболела и умерла 11 декабря того же года в возрасте всего 28 лет.

Александр Валевский, второй сын Наполеона, после смерти матери был привезен в Польшу. Потом он учился в Варшаве, но там за ним плотно наблюдала русская полиция, а посему в 1827 году ему пришлось нелегально перебраться во Францию и получить французское подданство.

В декабре 1830 года министр иностранных дел Франции граф де Себастьяни поручил Александру секретную миссию в Польше, и сын Наполеона оказался в рядах своих соотечественников во время Польского восстания 1830–1831годов. В частности, 13 февраля 1831 года он в чине капитана и качестве адъютанта командующего принял участие в знаменитом сражении при Грохове, в котором противостояли русская армия под командованием генерал-фельдмаршала И. И. Дибича и польское войско под командованием князя Радзивилла. В этой битве русские потеряли около десяти тысяч человек, поляки – двенадцать тысяч человек, но после него русские войска не рискнули штурмовать польскую столицу и отступили.

За это сражение Александр Валевский получил военный крест, а затем был послан польским правительством для переговоров в Лондон. После разгрома Польского восстания он вновь вернулся в Париж, где, благодаря господствовавшему тогда культу Наполеона, встретил весьма милостивый прием и был зачислен во французскую армию в чине капитана.

После прохождения службы в Алжире, в 1841 году, Александр вышел в отставку, обратившись к дипломатической деятельности, – он начал выполнять различные поручения влиятельных членов правительства Гизо и Тьера. Вскоре, став личным другом Тьера, он был назначен послом Франции во Флоренции.

Февральская революция 1848 года застала Александра Валевского в Буэнос-Айресе, откуда он немедленно поспешил в Париж и после 10 декабря примкнул к Луи-Наполеону, будущему императору Наполеону III. Тот назначил его посланником Франции сначала в Копенгагене, затем снова во Флоренции, потом в Неаполе и, наконец, в Лондоне.

Приехав в июне 1851 года в Лондон, Александр повел дела настолько гибко, что способствовал сближению двух непримиримых стран-соперниц. Именно он организовал визит Наполеона III в Англию и королевы Виктории во Францию.

В мае 1855 года Александр Валевский стал министром иностранных дел Франции, и вследствие этого на его долю выпала роль председателя на Парижском конгрессе 1856 года, где был положен конец Крымской войне. За эту свою деятельность он получил высшую награду Франции орден Почетного легиона.

Но и этого ему было мало. Сделавшись в 1855 году сенатором, он через десять лет отказался от сенаторства и в 1868 году был выбран президентом Законодательного корпуса. В том же году, ведая вопросами культуры, он был избран в Академию изящных искусств. Согласимся, что это была великолепная карьера, заслуживающая всяческого уважения!

К сожалению, здоровье стало все чаще подводить графа Валевского. В середине все того же 1868 года он отправился на лечение в Германию. На обратном пути его сразил сердечный приступ, и он скончался в Страсбургском госпитале. Произошло это 27 сентября 1868 года.

После себя этот сын Наполеона оставил дочь (от брака с Кэтрин-Кэролайн Монтэгю, дочерью графа Сэндвича) и еще троих детей – сына и двух дочерей (от второго брака с Марией-Анной ди Риччи, дочерью графа ди Риччи и фавориткой Наполеона III).

Наполеон, как мы помним, впервые увиделся с Марией-Луизой 27 марта 1810 года, а ровно через год, 20 марта 1811 года, австриячка, как и планировалось, родила ему сына, которого назвали Наполеоном-Франсуа-Жозефом.

Историк Дэвид Стэктон пишет: «Наполеон был невысокого мнения о женщинах, но Мария-Луиза, которую он решил обожать, оказалась в числе его неудач»⁴⁸. Почему? Очень скоро мы и сами поймем это.

Да, Мария-Луиза родила Наполеону сына. Официального и такого долгожданного продолжателя династии. Этого у нее не отнимешь, но вот все остальное…

Роды не были простыми, и происходили они при следующих весьма неординарных обстоятельствах.

19 марта Мария-Луиза почувствовала первые схватки. Срочно вызванный придворный хирург Дюбуа, осмотрев роженицу, заявил, что дела обстоят очень серьезно.

Всю ночь во дворце не спали. На рассвете к императору явился доктор Дюбуа, измученный и бледный, как мел.

– Ну, что там?

В ответ доктор пробормотал что-то невразумительное.

Сбитый с толку Наполеон решил, что Мария-Луиза скончалась. Вскочив с кресла, он крикнул:

– И ладно! Умерла, так похороним!

Дюбуа удалось, наконец, объяснить, что еще ничего не произошло, но если и дальше так пойдет, то придется использовать щипцы.

Наполеон, сожалея о случайно вырвавшихся невероятных словах, распорядился:

– Спасите мать! Если она останется жива, у нас еще будут другие дети!

О том, что произошло дальше, подробно рассказано в книге, названной «Мемуары, посвященные жизни знаменитого человека» и изданной в Париже в 1819 году:

«Ребенок пошел ногами вперед, и Дюбуа вынужден был наложить щипцы, чтобы вытащить на свет голову. Работа длилась двадцать шесть минут, и это было мучительно. Император смог присутствовать лишь пять минут <…> Ребенок, наконец, родился <…> Но он примерно семь минут оставался без признаков жизни, и он был весь почти черный <…> Ребенку влили в рот несколько капель водки, а потом его похлопали ладонью по телу и завернули в теплые салфетки. Наконец, он издал первый крик…»⁴⁹

В книге барона Жана де Тири «Римский король» также излагается версия о том, что ребенок поначалу родился мертвым. Якобы он лежал без движений, и спасла его мадам де Монтескьё, которая начала растирать его, влила ему в рот несколько капель водки, а потом завернула в теплое белье.

Как бы то ни было, родился такой необходимый для продолжения династии мальчик! И 20 марта 1811 года всем было объявлено, что Мария-Луиза родила Наполеону сына, которого под сотню пушечных залпов тут же провозгласили Римским королем и наследником всей наполеоновской империи.

А потом все стало происходить с ужасающей скоростью: еще в октябре 1812 года император смотрел на руины захваченной Москвы, а в конце марта 1814 года враги Наполеона победоносно вступили в поверженный Париж.

Британский историк Чарльз Алан Файф пишет:

«В течение двух дней Наполеон не переставал торопить своих солдат; наконец, не будучи в состоянии выносить дольше нестерпимой неизвестности, он оставил армию утром 30-го и с величайшей поспешностью поехал через Фонтенбло по дороге в столицу. К вечеру он получил известие, что сражение уже началось, а прибыв в десять часов ночи в деревню Фроманто, в пятнадцати милях от Парижа, он узнал, что Париж уже сдался»⁵⁰.

После капитуляции Парижа, состоявшейся 31 марта 1814 года, Сенат Франции издал декрет о низложении Наполеона. А 4 апреля под давлением собственных маршалов Наполеон, находившийся во дворце Фонтенбло, написал заявление об «условном отречении» в пользу своего сына Наполеона II при регентстве его австрийской жены Марии-Луизы, однако союзники не приняли предложенные условия отречения.

В итоге, по настоянию императора Александра I, 6 апреля 1814 года Наполеон написал другой акт отречения, и в тот же день Сенат провозгласил королем Людовика XVIII из династии Бурбонов.

Британский историк Чарльз Алан Файф объясняет происходившее так:

«Царство Наполеона приходило к концу <…> Союзники порешили поставить условием мира низвержение его с престола. По мере наступления развязки становилось очевидным, что единственным возможным для него преемником является глава дома Бурбонов, хотя Австрия согласилась бы, вероятно, на установление регентства в лице императрицы Марии-Луизы, а у царя был одно время план поставить во главе французского государства Бернадотта. Немедленно после занятия Парижа решено было возвести на трон изгнанного Людовика XVIII. Политики империи, поддерживавшие Талейрана, соглашались вступить в союз с завоевателями и с немногочисленной партией роялистского дворянства и призвать династию Бурбонов»⁵¹.

Получается, что решающий удар в спину императору нанес Сенат, который провозгласил его отстранение от власти и сформировал временное правительство во главе с Талейраном. Плюс от Наполеона отвернулась и измученная армия. Последний удар императору нанесли его верные маршалы Ней, Бертье и Лефевр. Явившись к нему в Фонтенбло, они начали убеждать его отречься в пользу сына.

Поняв, что он проигрывает по всем статьям и ему нечем больше сражаться, Наполеон отрекся от престола. С ним остались только несколько слуг, врач и генерал Арман де Коленкур.

Наполеон отрекся 6 апреля 1814 года, и в тексте отречения было написано:

«Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к установлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он отказывается за себя и за своих наследников от трона Франции и от трона Италии, потому что нет той личной жертвы, даже жертвы жизнью, которую он не был бы готов принести в интересах Франции»⁵².

А 11 апреля 1814 года был подписан договор между Наполеоном, с одной стороны, и Россией, Австрией и Пруссией, с другой стороны. С французской стороны его подписали Ней, Макдональд и Коленкур.

Договор состоял из 21 статьи и выглядел следующим образом⁵³:

Итак, 6 апреля 1814 года Наполеон подписал акт отречения, а в ночь с 12 на 13 апреля, находясь в Фонтенбло, он предпринял попытку самоубийства. Самоубийство не удалось, так как яд, который Наполеон всегда носил с собой, от времени утратил свою силу.

А потом было возвращение из ссылки на остров Эльба, марш на Париж, новый захват власти и правление, которое вошло в историю под названием «Сто дней». Завершилось все это поражением при Ватерлоо и повторным отречением Наполеона в пользу его малолетнего сына Наполеона-Франсуа-Жозефа.

После разгрома при Ватерлоо Наполеон вернулся в Париж в надежде сохранить политическую поддержку своей позиции как императора французов. Получив такую поддержку, он надеялся продолжить войну. Но вместо поддержки члены обеих палат создали Временное правительство и потребовали, чтобы Наполеон отрекся от престола. Наполеон даже подумал о государственном перевороте, аналогичном перевороту 18 брюмера, но не решился на него.

Второе отречение произошло 22 июня 1815 года, 24 июня Временное правительство провозгласило о свершившемся французской нации и всему миру, а 25 июня Наполеон покинул Париж в последний раз и, проведя ночь в Мальмезоне, отправился на побережье в надежде бежать в Соединенные Штаты.

Тем временем Временное правительство свергло его сына и попыталось договориться с союзниками об условной капитуляции. Но ему не удалось добиться каких-либо значительных уступок от коалиции, которая настаивала на полной и безоговорочной капитуляции и восстановлении на престоле Людовика XVIII. Со своей стороны, Наполеон, понимая, что ему не уйти от британского королевского флота, сдался англичанам и был отправлен в изгнание на остров Святой Елены, где он и умер в 1821 году.

Декларацию об отречении в пользу своего сына под титулом Наполеона II свергнутый император продиктовал своему брату Люсьену, и выглядела она так⁵⁴.

Как только были соблюдены все формальности, связанные с отречением Наполеона, Палата представителей принялась обсуждать, что делать дальше. Одни поддерживали регентство при малолетнем Наполеоне II, другие – республику. При этом большинство выступало против реставрации Людовика XVIII, однако все понимали, что найти компромисс с союзниками-победителями будет трудно. Плюс все боялись государственного переворота со стороны армии, которая все еще симпатизировала Наполеону. Поэтому Палата решила сделать так: избрать правительственную комиссию для утверждения нового правительства в соответствии с конституцией, и пусть она вступает в контакт с коалиционными силами.

В первом туре голосования за членов правительства присутствовали 511 человек, и голосование прошло так: Лазар Карно получил 304 голоса, Жозеф Фуше – 293 голоса, генерал Поль Гренье – 204 голоса, генерал Жильбер Лафайет – 142 голоса, маршал Жак Макдональд – 137 голосов, Пьер-Франсуа Фложерг – 46 голосов, Шарль Ламбрехтс – 42 голоса.

В результате Карно и Фуше были объявлены двумя из трех членов комиссии. Во время второго тура голосования генерал Гренье был избран третьим членом комиссии (350 голосов).

Потом собралась Палата пэров, и Лазар Карно (бывший член Конвента и Комитета общественного спасения, бывший президент Директории и бывший военный министр) зачитал заявление об отречении. При этом Люсьен Бонапарт и другие бонапартисты подчеркнули, что Наполеон отрекся от престола в пользу своего сына, и если Наполеон II не будет признан, то отречение можно считать недействительным.

Вечером 23 июня, после бурного обсуждения в обеих палатах вопроса о признании Наполеона II, было сформировано Временное правительство, которое состояло из пяти человек, двое из которых были назначены Палатой пэров, а трое – Палатой представителей. Во Временное правительство вошли Арман де Коленкур (министр иностранных дел), Лазар Карно (министр внутренних дел), Жозеф Фуше (министр полиции), Поль Гренье и Николя-Мари Кинетт.

24 июня Временное правительство издало прокламацию о том, что Наполеон отрекается от престола ради «мира во Франции и во всем мире» в пользу своего сына Наполеона II.

А 26 июня 1815 года правительство опубликовало публичную прокламацию, в которой объяснялось, что закон должен действовать «от имени французского народа», а не от имени Наполеона II. Таким образом, после фактического трехдневного «правления» место Наполеона II, прозванного «Орленком» из-за того, что орел был геральдическим символом императора французов, и жившего тогда при дворе своего деда, австрийского императора Франца I, занял «французский народ».

Эта прокламация выглядела следующим образом⁵⁵:

Этот малопонятный, но очень важный для династии Бонапартов документ подписали все пять членов Временного правительства, а также временный министр юстиции граф Буле де ля Мёрт и секретарь Теофиль Берлье.

Юрист Антуан-Жак Буле де ля Мёрт, кстати, это очень интересный человек. На самом деле, именно ему принадлежит широко известная фраза «Это хуже, чем преступление – это ошибка» (по поводу расстрела по приказу Наполеона герцога Энгиенского), которую постоянно приписывают то Фуше, то Талейрану. В свое время он поддержал переворот 18 брюмера, приведший Наполеона к власти. При Наполеоне он был президентом законодательной секции Государственного совета и участвовал в работах по составлению знаменитого Гражданского кодекса. И он, между прочим, был сторонником передачи власти Наполеону II, так что до 1819 года он вынужден был жить в изгнании и в «новой» политике участия не принимал.

В настоящее время есть как минимум три легенды, говорящих о том, что Наполеон бежал с острова Святой Елены и закончил свои дни в Европе.

Одно из преданий рассказывает, что 7 августа 1815 года, когда корабль, увозивший Наполеона к месту ссылки, должен был пересекать экватор, в одной из деревушек французских Альп появился весьма странный человек. Жители деревни, видевшие Наполеона в годы его славы, признали в нем своего императора, однако он представился Феликсом. Королевские жандармы сразу бросились по его следам, арестовали и поместили в тюрьму Вьенн-ан-Дофинэ. На этом следы «Наполеона-Феликса» теряются, так как никаких документов, связанных с арестом, найдено не было…

Другое предание основано на показаниях, данных в 1822 году Арманом Маркизе, секретарем префектуры города Манд. Он рассказывал, что узнал о проживании в окрестностях города некоего священника, которого звали отец Илларион. Население окружающих деревень почему-то преклонялось перед этим священником и произносило его имя с величайшим страхом. Заинтригованный Маркизе начал наводить справки и вскоре узнал, что таинственный священник появился неизвестно откуда и купил себе полуразрушенный замок недалеко от города. Жители деревень шептались о том, что священник – это их бывший император. Маркизе в сопровождении префекта и капитана жандармерии отправился убедиться или разувериться в этом лично. Отец Илларион встретил их на дороге во главе конного эскорта людей в таких же, как и у него, монашеских сутанах. Все они на удивление хорошо держались в седле. Но еще больше Маркизе был изумлен потрясающим внешним сходством отца Иллариона с Наполеоном…

Третье предание гласит, что 5 мая 1821 года на острове Святой Елены умер не Наполеон, а капрал наполеоновской армии Робо, удивительно похожий на Наполеона. Сам же император остаток жизни якобы провел в Италии.

Достоверно известно, что с самого начала своего правления Наполеон отдал приказ искать своих двойников по всей Европе. В результате разыскали четверых. Впоследствии их судьба сложилась по-разному: с одним вскоре приключилось несчастье, он упал с лошади и стал ни на что не годным калекой, второй оказался слабоумным, третий долгое время тайно сопровождал императора, но был убит при невыясненных обстоятельствах. Судьба четвертого двойника императора – Франсуа-Эжена Робо – наиболее интересна и загадочна.

В ряде источников утверждается, что этот человек родился в 1775 году в небольшом городке Балейкур, что в департаменте Мёз, в шести километрах от Вердена. В 1793 году он записался добровольцем в 1-й батальон егерей своего департамента и ушел на войну. Он был младше Наполеона на шесть лет, но удивительно похож на него. На это, рано или поздно, обратили внимание, и его полковник представил капрала Робо своему начальству. А то отправило его к министру полиции Жозефу Фуше, ведавшему подобными вопросами…

Больше о Робо долгое время никто ничего не слышал.

Как уже говорилось, после поражения при Ватерлоо Наполеон окончательно отрекся от престола и был сослан на далекий остров Святой Елены. А ставший никому не нужным его двойник вернулся в свой дом в Балейкуре.

Тихая провинциальная жизнь текла вяло и однообразно. Но вдруг (это было в 1818 году) в Балейкуре произошло нечто весьма необычное: к деревенскому дому Робо подъехала роскошная карета – из тех, что нечасто случалось увидеть в тех краях. Именно поэтому она и запомнилась многим. Кто находился в этой карете за задернутой занавеской окном, неизвестно. Во всяком случае, карета простояла у дома не меньше двух часов. Хозяин дома потом рассказывал соседям, что приезжавший к нему человек сначала хотел купить у него кроликов, потом долго уговаривал его поохотиться вместе, но он якобы не согласился. А через несколько дней Франсуа-Эжен Робо исчез из городка вместе со своей сестрой.

Позднее власти спохватились и принялись разыскивать бывшего двойника императора. В конце концов, они нашли только его сестру, которая жила в Нанте, причем в непонятно откуда взявшейся роскоши. Она заявила, будто деньги дал ей брат, который отправился в далекую поездку, а куда именно, она не знает: «Нанялся в матросы и ушел в море, плавает где-то…»

Вскоре после исчезновения Франсуа-Эжена Робо в итальянском городе Верона было замечено появление некоего француза Ревара, открывшего вместе со своим компаньоном небольшой магазин. Именно благодаря этому компаньону, купцу Петруччи, о месье Реваре в памяти потомков остался достаточно заметный след.

А тем временем знаменитый пленник на острове Святой Елены вдруг стал очень забывчив и начал путать в рассказах очевидные факты из своей прежней жизни. И его почерк неожиданно сильно изменился, а сам он сделался весьма тучным и неуклюжим. Официальные власти приписали это воздействию не слишком комфортных условий заключения на Богом забытом острове.

Поведение приезжего француза Ревара в Вероне также было весьма странным: он редко показывался в своем магазине, а на улицу вообще почти не выходил. При этом все соседи заметили, что он был очень похож на портреты Наполеона, и дали ему прозвище «Император». Сам Ревар отзывался на такое обращение лишь сдержанной улыбкой. Что касается коммерции, то, по словам Петруччи, его компаньон не имел к ней ни малейшего таланта. Когда оказывалось, что очередное начинание приносит ему лишь убыток, это его нисколько не огорчало. К деньгам он был, похоже, безразличен, и оставалось гадать, почему он выбрал именно этот род занятий. Так продолжалось несколько лет…

5 мая 1821 года на острове Святой Елены, согласно официальной версии, скончался Наполеон Бонапарт. А 23 августа 1823 года похожий на него как две капли воды владелец магазина Ревар бросил дела и навсегда покинул Верону.

Произошло это при весьма странных обстоятельствах. В полдень в дверь магазина, где оба компаньона находились в тот час, постучал посыльный. Убедившись, что перед ним именно господин Ревар, посыльный вручил ему скрепленное сургучной печатью письмо. Прочтя его, Ревар взволнованно сообщил Петруччи, что неотложные обстоятельства вынуждают его уехать, и отправился домой собираться в дорогу.

Часа через два он вернулся налегке, без багажа. Карета, в которой прибыл посыльный, все еще ждала его у крыльца. Прощаясь, Ревар оставил своему компаньону конверт: если через три месяца он почему-либо не вернется, Петруччи должен был доставить письмо по назначению.

Когда стук колес кареты по каменной мостовой затих, Петруччи взглянул на конверт. На нем было начертано: «Его Величеству королю Франции».

Ни три месяца спустя, ни вообще когда-либо Ревар в Верону не возвратился. Следуя данному обещанию, Петруччи отправился в Париж и передал письмо в секретариат короля. За хлопоты он был вознагражден, причем необъяснимо щедро. Что касается пребывания при французском дворе, то Петруччи о нем предпочел умолчать. И молчал почти 30 лет.

По их прошествии он неожиданно явился к должностным лицам Вероны и сделал чрезвычайно важное заявление, подтвержденное клятвой. Каждое слово его было зафиксировано писарем, и под документом, как и положено, расписались сам Петруччи, должностные лица и свидетели. Последней фразой в документе было утверждение, что компаньоном Петруччи в течение пяти лет был не кто иной, как Наполеон Бонапарт.

Что стало с Реваром-Наполеоном после того, как он покинул Верону, с достоверностью сказать невозможно. А вот некоторые биографы императора утверждают, что Наполеон закончил свои дни в пригороде Вены, в ночь на 4 сентября все того же 1823 года.

В ту осень в Шёнбруннском замке близ Вены страшно страдал от скарлатины законный сын Наполеона. В злополучную ночь бдительный часовой, охранявший замок, застрелил какого-то незнакомца, пытавшегося перелезть через каменную дворцовую ограду. Когда представители властей осмотрели убитого, при котором не было обнаружено никаких документов, полиция немедленно оцепила замок. Зачем? Никаких объяснений не последовало.

По настоятельной просьбе бывшей императрицы Марии-Луизы тело убитого незнакомца похоронили на территории замка рядом с тем местом, которое было предназначено для погребения жены и сына Наполеона. Этот интригующий рассказ с некоторыми вариациями был не раз использован в литературе.

Если это действительно был Наполеон, то его двойнику Франсуа-Эжену Робо повезло больше: его смерть, похоже, не была насильственной. По версии проживающего в Лондоне журналиста-историка Александра Горбовского, в церковной книге родного городка двойника сохранилась запись: «Франсуа-Эжен Робо родился здесь… Умер на острове Святой Елены…» Дата смерти, однако, была стерта. Единственной причиной, почему кто-то счел нужным сделать это, может быть совпадение этой даты с днем смерти Наполеона, считает историк.

Понятно, что у всех этих красивых легенд нет и не может быть никаких официальных подтверждений. Есть только косвенные факты, которые мы и попытаемся проанализировать.

Если ничего этого не было, и в 1821 году на острове Святой Елены умер настоящий Наполеон Бонапарт, то как тогда можно объяснить тот факт, что в 1817–1818 гг. остров под разными предлогами покинули многие ближайшие лица из окружения императора: секретарь Эммануэль де Лас Каз, генерал Гаспар Гурго, потом – сразу шестеро слуг, а также слуги приближенных Наполеона? Известно, что к середине 1819 года на острове осталась только половина из живших там ранее французов.

Кроме того, некоторые биографы Наполеона цитируют письмо жены генерала Анри-Грасьена Бертрана, который был одним из сподвижников императора и вместе с женой сопровождал его в изгнании. Датируется это письмо 25 августа 1818 года, и в нем есть странная фраза: «Победа, победа! Наполеон покинул остров»⁵⁶. И все. Ни комментариев, ни пояснений. Тот, кому было адресовано письмо, в пояснениях, видимо, не нуждался.

А незадолго до того, как это странное письмо было написано, вблизи острова появился и стал на рейд быстроходный американский парусник, что вызвало большую тревогу у англичан. Дело не только в том, что само поведение парусника вызвало их подозрение, но и в том, что в случае каких-то осложнений ни один из бывших поблизости английских кораблей не смог бы угнаться за «американцем».

Вполне вероятно, что на этом корабле на остров прибыл двойник Робо и уехал сам Наполеон.

Но двойник (таково уж его предназначение) должен был умереть. Это было важно как для самой «наполеоновской легенды», так и для спасения участников побега от преследований.

Это может показаться удивительным, но двоюродный дядя Наполеона кардинал Жозеф Феш и мать императора Летиция осенью 1818 года и в 1819 году действительно были уверены, что узник острова Святой Елены сумел спастись бегством. Именно поэтому они отвергли возможность направить к Наполеону первоклассных медиков, что было связано с немалыми расходами, и послали взамен лишь молодого доктора Франческо Антоммарки.

Если быть точным, то сначала у Наполеона был врач-британец по имени Барри О’Мира. И, кстати, это именно он диагностировал у ссыльного начинающееся воспаление печени, но губернатор острова генерал Хадсон Лоу и слышать об этом не хотел. Он бы, наверное, не возражал, если бы знаменитый пленник просто исчез куда-нибудь и не доставлял бы ему больше проблем. Барри О’Мира так и не смог ничего добиться своими заявлениями и был вскоре отозван. Нужна была замена, но на сей раз врач не должен был быть англичанином. Вот 20 сентября 1819 года на остров и прибыл Франческо Антоммарки. Он родился на Корсике, как и его пациент, но по специальности он был… патологоанатомом.

Историк Жильбер Мартино, работавший хранителем архива Наполеона на острове Святой Елены, называет его «бывшим ассистентом в анатомическом театре, ничего не смыслившим в медицине»⁵⁷. Как говорится, отличный выбор! Мадам Летиция, ничего не жалевшая для своих детей, конечно же, не хотела тратиться на лечение какого-то двойника, подменившего ее великого сына.

Послушаем теперь другие доводы сторонников этой теории, например, Томаса Уиллера, автора книги Who Lies Here? A New Inquiry Into Napoleon’s Last Year («Кто покоится здесь? Новое исследование о последнем годе Наполеона»), изданной в Нью-Йорке в 1974 году.

Автор книги подчеркивает, что у Наполеона уже имелся опыт незаметного исчезновения с острова – побег в 1815 году с Эльбы. Подготовка к этому бегству включала использование приемов, позволивших обмануть вражеских лазутчиков, которых подсылал к Наполеону британский комиссар на Эльбе Кэмпбелл. То же самое делал и губернатор острова Святой Елены генерал Хадсон Лоу, просто помешанный на шпионаже.

Поскольку секреты приготовления к бегству с Эльбы так и не были раскрыты, их повторили на Святой Елене. Трудно поверить, что такой человек, как Наполеон, был готов смириться со своей участью. Он решил покинуть остров, но так, чтобы тюремщики и после его бегства не догадались об этом. Наполеон совершенно сознательно обострял отношения с английским губернатором и его чиновниками, разыгрывая сцены гнева – с тем, чтобы держать своих стражников подальше от Лонгвуда…

Бонапартисты не раз делали попытки организовать бегство Наполеона. Одну из них, в частности, предприняла его бывшая любовница Полина Фурес, которой после разрыва Наполеон нашел нового богатого мужа – отставного офицера Анри де Раншу, тут же сделанного консулом в испанском Сантандере, а затем в Швеции.

Графиня де Раншу (как стала именовать себя Полина) в 1816 году приехала в Рио-де-Жанейро со своим любовником Жаном-Огюстом Белларом и купила там корабль, предназначавшийся для спасения Наполеона. Несмотря на неудачу этой попытки, Полина еще долгое время продолжала действовать вместе с другими бонапартистами в Бразилии и умерла 18 марта 1869 года, пережив Наполеона почти на полвека.

Наполеон получал от своих сторонников еще несколько предложений о побеге (широко известен, например, предлагавшийся вариант спасения на подводной лодке изобретателя Роберта Фултона). Но он неизменно отвергал их. Не потому ли, что имел в запасе другой, более надежный вариант?

К сожалению, версия о подмене Наполеона на Франсуа-Эжена Робо не подтверждена никакими доказательствами. Все документальные свидетельства, которые приводились ее приверженцами (например, запись в архиве Балейкура о том, что тот умер на острове Святой Елены), при проверке оказались вымыслом.

Страдает версия и явными противоречиями. Робо, в частности, уехал из Балейкура в конце 1818 года, между тем болезнь, которая свела в могилу Наполеона, обнаружилась еще за год до этого, в октябре 1817 года. Да и бумаги, которые писал и диктовал Наполеон в последние годы и даже месяцы жизни, свидетельствовали о знании множества подробностей, которые могли быть известны только императору, а никак не его двойнику.

Что же касается человека, убитого в Шёнбруннском замке, то в 1823 году Наполеон достиг бы 54-летнего возраста, и вряд ли этот не отличавшийся атлетическими данными человек мог бы перелезать ночью через высокий каменный забор, окружавший замок.

Но все же главным аргументом, подтверждающим версию о том, что в 1821 году на острове Святой Елены был захоронен не Наполеон, а кто-то другой, является гипотеза французского журналиста и историка Жоржа Ретиф де ля Бретонна, развитая в последние годы исследователем наполеоновской эпохи Брюно Руа-Анри.

Суть этой гипотезы, сделанной Ретиф де ля Бретонном в 1969 году в книге Anglais, rendez-nous Napoléon («Англичане, верните нам Наполеона»), состоит в том, что англичане якобы подменили тело умершего Наполеона или того, кто выдавал себя за Наполеона, трупом бывшего домоправителя императора Франческо Киприани. В 1818 году этот корсиканец, родившийся в 1773 году[6], был уличен в шпионаже в пользу англичан и исчез при таинственных обстоятельствах. Во всяком случае, его могила на острове так и не была обнаружена. По мнению французского историка, в 1840 году в Париж были торжественно перенесены именно останки этого самого Киприани, а не Наполеона (от себя добавим: или того, кто выдавал себя за Наполеона).

В подтверждение своей гипотезы Ретиф де ля Бретонн приводит несколько доводов, важнейшими из которых являются отсутствие в 1840 году некоторых элементов униформы и наград покойного по сравнению с тем, что у него было в 1821 году. В частности, указывается на отсутствие одного из орденов, перечислявшихся камердинером Маршаном, и шпор, которых не увидел ни один из участников эксгумации в 1840 году, хотя в 1821 году они были.

В «Мемуарах» Маршана четко сказано, что на императоре была «зеленая униформа с красной отделкой гвардейских егерей, украшенная орденами Почетного легиона, орденом Железной короны, орденом Воссоединения, знаком Большого орла и лентой Почетного легиона». В 1840 году ордена Воссоединения на мундире покойного не было. Тот же Маршан отмечает, что на Наполеоне были «сапоги для верховой езды», то есть со шпорами. Также на наличие шпор указывает и генерал Бертран. В 1840 году сапоги были уже без шпор. Кроме того, положение вышеупомянутых знаков отличия, описанных всегда точным генералом Бертраном, было существенно нарушено.

Брюно Руа-Анри, продолжающий дело Ретифа де ля Бретонна, также уверен, что в Доме Инвалидов в центре Парижа торжественно покоится не Наполеон. Доказательствам этого полностью посвящена его книга L’énigme de l’exhumé de 1840 («Тайна эксгумированного в 1840 году»), вышедшая в Париже в 2000 году.

Доводом Руа-Анри, дополняющим вышеперечисленные доводы, является анализ положения коленей императора при эксгумации. Они были чуть согнуты – якобы для того, чтобы поместить тело в узкий гроб. Но гроб имел длину 1,78 м, а рост Наполеона составлял 1,69 м, то есть никакой необходимости сгибать колени не было! Остававшиеся 10 см, даже если оставить 4 см на высоту каблуков, вполне позволяли телу императора лежать, вытянувшись во весь рост. И он лежал во весь рост в 1821 году, и никто из свидетелей захоронения ни разу не отмечал подобной проблемы.

Предположение о том, что колени покойного могли согнуться сами при неосторожной переноске гроба английскими гренадерами, не выдерживает критики: император умер 5 мая, а гроб переносили для погребения 9 мая, то есть через четыре дня.

Еще один важный момент: по свидетельствам доктора Франческо Антоммарки и губернатора острова Хадсона Лоу, серебряные сосуды, содержащие сердце и желудок императора, в 1821 году были помещены по краям гроба (свободное место позволяло сделать это), а в 1840 году при эксгумации они были обнаружены под согнутыми коленями покойного, который при этом оказался немного выше ростом.

Также в 1840 году не было обнаружено шелковых чулок на ногах покойного, которые, по свидетельству того же Маршана, были надеты на ноги императора под сапоги. Не могли же они исчезнуть сами по себе?

И, наконец, императорская посмертная гипсовая маска, сделанная доктором Антоммарки, чья же она на самом деле?

Брюно Руа-Анри утверждает, что она фальшивая, ибо содержит темные волоски от примерно трехдневной щетины (3–5 мм), в то время как Наполеон был тщательно выбрит.

В музее Лозанны (Швейцария) выставлены на всеобщее обозрение посмертная маска Наполеона и локон его волос. Маска в 1848 году была передана музею Жаном-Абрахамом Новерра, одним из слуг императора на острове Святой Елены, которого тот называл «своим швейцарским медведем» и которому перед смертью отдал на хранение предметы своего обихода. Локон волос якобы был сострижен после кончины Наполеона и, как и маска, тоже попал в руки Новерра, который, в свою очередь, передал его лозаннскому ювелиру Марку Жели (когда-то он работал в Париже в ювелирной мастерской Наполеона, и именно этим объясняется столь великодушный жест со стороны бывшего слуги). В музей локон попал в 1901 году от родственника Жели.

Журналисты швейцарской газеты Le Matin, проведя собственное расследование, выяснили, что существует еще одна прядь, до недавнего времени хранившаяся за семью печатями у жителя Лозанны Эдгара Новерра, потомка Жана-Абрахама Новерра. Результаты сравнения волос были ошеломляющими. Локоны оказались совершенно разными: первый был светло-русый, тонкий и шелковистый, как у ребенка, второй – черный и густой. И какой из них настоящий?

Ученые могут до бесконечности спорить о причинах смерти Наполеона, анализируя процентное содержание мышьяка в его волосах, но все это не будет иметь никакого смысла до тех пор, пока не будет точно установлено, какой из локонов был срезан в 1821 году у умершего Наполеона, и был ли это на самом деле Наполеон?

Относительно посмертной маски, Брюно Руа-Анри, например, уверен, что она принадлежит не императору, а, возможно, Франческо Киприани, также корсиканцу, очень похожему на Наполеона Бонапарта времен Итальянской кампании и экспедиции в Египет.

Остановимся на этом подробнее. Как известно, существует множество так называемых «посмертных» гипсовых масок Наполеона. Но действительно посмертной была только одна, сделанная доктором Антоммарки непосредственно на острове Святой Елены. Слепок головы императора был им сделан 7 мая 1821 года, в четыре часа вечера, в присутствии британского военного медика Фрэнсиса Бартона, из глины плохого качества, найденной на острове. Отпечаток маски из гипса состоял из трех частей: первая часть включала в себя непосредственно лицо, вторая – подбородок и шею, третья – верхнюю часть лба, а также верхнюю и заднюю части черепа.

8 мая выяснилось, что первая часть маски куда-то пропала. Есть предположение, что она была похищена мадам Бертран, женой генерала Бертрана, а затем передана доктору Антоммарки. Доктор Фрэнсис Бартон покинул остров лишь с двумя оставшимися частями маски.

Оставшийся на острове Франческо Антоммарки попробовал на базе имевшейся у него части восстановить маску полностью, используя для этого предсмертные рисунки, сделанные молодым английским художником Уильямом Рубиджем, который, отправившись в Южную Африку, сделал остановку на острове Святой Елены.

Кстати, в своих «Мемуарах», опубликованных в 1825 году, доктор Антоммарки отметил: «Я остался владельцем маски, и я ее храню с религиозной тщательностью»⁵⁸. Именно эта маска и признана сейчас наиболее достоверной, так как все остальные являются либо ее копиями, либо самодеятельными реконструкциями. Именно она и выставлена в Париже в музее Дома Инвалидов.

Но в этой истории есть много непонятного.

Во-первых, как утверждает Брюно Руа-Анри, доктор Антоммарки существенно приукрасил лицевую часть маски, продавая ее копии налево и направо.

Во-вторых, а кто, собственно, доказал, что эта пусть даже приукрашенная маска является маской самого Наполеона? Известно, что все присутствовавшие при кончине императора отмечали, что в первые часы после смерти тот выглядел помолодевшим. Тот же граф Анри-Гасьен Бертран, в частности, писал: «В восемь часов стали готовиться делать гипсовую маску императора, но под руками не оказалось всего необходимого. Император казался моложе, чем он был на самом деле: казалось, что ему не более сорока лет. К четырем часам вечера он уже выглядел старше своих лет»⁵⁹.

Описанное Бертраном относится к вечеру 6 мая. А ровно через сутки он констатировал: «В четыре часа вечера была сделана гипсовая маска императора, который уже был полностью обезображен и издавал неприятный запах»⁶⁰.

Как в таких обстоятельствах можно утверждать, что дошедшая до наших дней маска является маской именно Наполеона, ведь она представляет собой лицо относительно молодого человека, а не 51-летнего больного, почти старика?

В-третьих, согласно доктору Антоммарки, размер головы Наполеона составлял 56,20 см. Но, по данным Констана Вери, слуги Наполеона, работавшего у него много лет и отвечавшего за пошив шляп, размер головы императора составлял 59,65 см.

Тут следует отметить, что в августе 2019 года бронзовую копию посмертной маски Наполеона продали с аукциона в США. Она была выставлена за 34 500 долларов, а торги были устроены галереей искусств в Новом Орлеане. Они были приурочены к 250-летию со дня рождения императора. И что это была за копия? В сопроводительных документах было указано, что оригинал маски выставлен в Наполеоновском музее в Гаване. А другая копия маски якобы хранится в музее Кабильдо в Новом Орлеане.

Относительно посмертных масок Наполеона целое исследование провел Мишель Данкуан-Мартино. По его данным, после смерти Наполеона, в ночь с 5 на 6 мая 1821 года, за его телом наблюдали аббат Виньяли, слуга Пьеррон и доктор Арчибальд Арнотт. Остальные, измученные неделями дежурства у постели умирающего, удалились в свои апартаменты.

Про доктора Арчибальда Арнотта можно сказать, что это был военный врач, для которого повиновение своему командиру было важнее, чем здоровье пациента. По мнению некоторых авторов, утверждения которых не могут считаться бесспорными, этот шотландец воспользовался случаем, чтобы на рассвете сделать слепок лица императора с использованием воска от свечей или пчелиного воска, в результате чего получилась маска с тяжелым лбом и агрессивным подбородком. Франческо Антоммарки, по-видимому, пытался снять отпечатки пальцев по просьбе графини Бертран, но это уже было утром 6 мая. Слуги, оставленные наедине с телом в ночь с 6 на 7 мая, также попытались снять отпечатки с помощью бумаги, размазанной в известковом молоке.

После вскрытия, которое состоялось во второй половине дня 6-го числа, графиня Бертран попросила врачей достать гипс, чтобы сделать посмертную маску Наполеона и таким образом сохранить его черты для своей семьи и для потомков. Доктору Бартону пришла в голову та же идея, и он поделился ею с Хадсоном Лоу, а затем с Антоммарки. Оба согласно кивнули. И тогда он взял сульфат извести, найденный в чистом виде на равнине, прямо напротив острова Джорджа. Он сунул его в духовку и побежал в Лонгвуд. Но, увидев этот грубый порошок, Франческо Антоммарки заявил, что операция формования с таким материалом невозможна. Фрэнсис Бартон кивнул, но мадам Бертран попросила его приступить к делу.

7 мая, в четыре часа пополудни, оба врача под присмотром двух лакеев приступили к выполнению задания. Со дня смерти Наполеона прошло уже два дня: его лицо было деформировано, а труп источал неприятный запах. Они сняли воротник и галстук, которые обвивали шею, освободили рубашку, подстригли волосы, которые закрывали лоб и верхнюю часть висков. Несмотря на шероховатость импровизированной штукатурки, им удалось в два приема вытянуть форму. Таким образом появилась реликвия, которая вошла в историю как «маска Антоммарки» (хотя это также и работа ирландского врача Бартона).

Высушенный слепок состоял из трех фрагментов: лица, лба и затылка. К сожалению, гипс был настолько грубым, что ирландскому врачу пришлось обрабатывать оттиск с помощью ножа или шпателя.

Довольный своей работой, Фрэнсис Бартон оставил слепки на камине в гостиной, чтобы дать им высохнуть, и ушел. На следующий день он вернулся, чтобы закончить свою работу, и, к своему удивлению, обнаружил, что лицевая часть маски была удалена и упакована в соответствии с приказом мадам Бертран. Доктор Бартон не мог объявить это кражей, так как он не был владельцем маски, но он начал протестовать, и это привело к длительной и ожесточенной ссоре, которая закончилась в лондонских судах…

Французы покинули остров 27 мая 1821 года. Франческо Антоммарки перевозил свой экземпляр в личном багаже, о чем свидетельствует письмо британскому чиновнику, в котором корсиканский врач просил вмешаться в таможенную очистку некоторых ценных предметов, в частности «гипсового бюста императора Наполеона». Несомненно, он получил помощь, потому что во время своего пребывания в Лондоне он приобрел гипс хорошего качества и сделал копию со своего оригинала. Эта копия стала называться «маской Бертрана», и ее дочь генерала завещала принцу Виктору-Наполеону. Ее легко опознать, потому что на обороте рукой Антоммарки была сделана надпись на итальянском языке: «За безупречные заслуги мадам Бертран – Антоммарки. 27 августа 1821 года».

Сам доктор сохранил у себя оригинал, из которого для Бертранов была сделана первая копия.

Прошли годы. Франческо Антоммарки в 1825 году опубликовал книгу Derniers moments de Napoléon («Последние минуты Наполеона»), в которой, кстати, утверждал, что маска все еще принадлежит ему. Но когда он узнал о смерти доктора Фрэнсиса Бартона, которая наступила в 1828 году, он решил, что настало время заняться коммерцией, не рискуя столкнуться со спорами о праве собственности на произведение искусства: при поддержке генерала Бертрана, который ручался за подлинность маски, в 1833 году он инициировал национальную подписку, которая имела большой успех. После этого в продажу поступили многочисленные бронзовые и гипсовые копии.

В следующем году он уехал в Америку, где у него были друзья и семья, и в конце концов решил поселиться на Кубе, где и умер в 1838 году. Маска досталась его семье, и после того, как она перешла от его брата к его племяннице, она была подарена музею Мальмезона – в 1921 году (по случаю 100-летия со дня смерти императора).

Однако эксперты не пришли к единодушному мнению по поводу этого варианта. Хор скептиков упрекал это изображение в слишком узком и выпуклом лбу, слишком остром подбородке, выступающих скулах и так далее. Короче, маску сочли не очень похожей на прекрасные римские черты Наполеона, популяризированные художниками империи. В оправдание говорилось, что Франческо Антоммарки взял только лицевую часть отпечатка, а потом сам реконструировал лоб, подбородок и шею, чтобы получить законченное произведение, которое он хотел передать знаменитому скульптору Канове для исполнения из мраморного бюста.

И тут появилась восковая маска – так называемая «маска Арнотта». Ее подлинность основывалась на утверждении, что доктор Арчибальд Арнотт снял отпечатки в ночь с 5 на 6 мая, что было невозможно, поскольку аббат Виньяли и слуга Пьеррон, которые присматривали за телом своего хозяина, не преминули бы воспротивиться любым подобным манипуляциям.

Историк Жильбер Мартино уверен: от этой маски «за версту несет фальшивкой»⁶¹. К тому же на обратной стороне этой маски имеется странная надпись, сделанная почерком, совершенно не похожим на почерк Арнотта, а еще и содержащая ошибку в написании – Arnot (с одним t). Как бы то ни было, с этой маски были сделаны три копии: две были проданы доктором Арноттом королю Вюртемберга и графу А. Н. Демидову (князю Сан-Донато и мужу Матильды Бонапарт). Одна копия перешла в руки Жерома Бонапарта, а затем – в руки Наполеона III. Потом она исчезла во время пожара в Тюильри в 1871 году, а потом чудесным образом вновь появилась у антиквара на Лазурном берегу, чтобы пополнить частную наполеоновскую коллекцию.

Мишель Данкуан-Мартино нашел еще несколько копий посмертной маски Наполеона, но про них он пишет так: «Как и в случае с “маской Арнотта”, эти предметы не выдерживают ни изучения, ни размышлений. Сам факт, что глаза открыты, в то время как на всех рисунках императора на смертном одре он изображен с закрытыми глазами, указывает на подделку»⁶².

А в 1915–1920 годы произошел новый переполох в мире экспертов-наполеоноведов. В Англии объявились еще две маски «типа Антоммарки». Они якобы были сделаны в Англии в 1830 году. Но на этом история с масками не заканчивается. Всевозможные торговцы, коллекционеры и другие люди с обостренной фантазией не устают придумывать все новые и новые истории.

В 1956 и 1961 годы внезапно появились еще две новые маски, которые якобы принадлежали некоему британскому майору Томасу Джилли. Обе – из тонкой штукатурки. Обе – родом с острова Святой Елены. Они так и были названы «Джилли-1» и «Джилли-2».

Мишель Данкуан-Мартино пишет: «Прежде чем мы подведем черту под этим списком масок, все они британского происхождения, и чтобы сделать исчерпывающий вывод по этому вопросу, давайте добавим, что в городе Эксетер тоже есть маски, как и во многих городах Англии и Шотландии. Устная традиция гласит, что они были привезены с острова Святой Елены доктором Арноттом <…> Шотландский доктор действительно сделал все, чтобы запутать следы!»⁶³

Всего Мишель Данкуан-Мартино насчитал несколько десятков посмертных масок Наполеона. Одна из них хранится в Доме Инвалидов в Париже, две – в музее оксфордского университета, две – на Корсике, две – в музее Мальмезона, одна – в Австрии, одна – в Сантьяго-де-Куба… Что-то есть и в частных коллекциях. И только одна маска возникла не в Соединенном Королевстве – это восковая маска с надписью «Лозанна», которая когда-то принадлежала Жану-Абрахаму Новерра.

А теперь – что касается «подмены» Наполеона на острове Святой Елены. Сторонники этой теории, в частности, утверждают, что именно домоправитель императора Франческо Киприани заменил его в его гробнице на острове, а затем, после 1840 года, в Доме Инвалидов. Их главный аргумент состоит в утверждении, что могила Киприани, умершего на острове Святой Елены в феврале 1818 года, так и не была найдена. Более того, в своей статье, посвященной этому персонажу в «Словаре Наполеона», Жильбер Мартино, бывший консул Франции на острове Святой Елены, ныне покойный, написал, что «его могила исчезла». Какие же шаги он предпринял для того, чтобы прийти к такому выводу?

Историк Тьерри Лентц по этому поводу пишет: «Систематических поисков могилы Киприани не проводилось. В любом случае, в архивах поместий ни на острове Святой Елены, ни в личных бумагах Жильбера Мартино не сохранилось никаких записей об этом. Бывшие сотрудники Жильбера Мартино и жители острова также не помнят этого эпизода»⁶⁴.

Первая инвентаризация надгробий на всех кладбищах острова Святой Елены датируется 1984 годом. Могилы Франческо Киприани там нет. Но тот факт, что имя Киприани отсутствует в списке инвентаризированных могил, не доказывает ни того, что его могила исчезла, ни того, что эксгумация была организована для подмены трупа. Почему? Да потому что, несмотря на инвентаризацию 1984 года, на острове Святой Елены есть неопознанные могилы. Например, несколько гробниц, относящихся к периоду 1815–1821 годов, из которых некоторые имеют мраморные плиты, что является высшей роскошью на острове Святой Елены, сохранились рядом с собором Святого Павла. Имена на этих могилах неразборчивы. Таким образом, вполне возможно, что могила Франческо Киприани и является одной из сохранившихся анонимных могил.

До тех пор, пока не будет проведено добросовестное исследование, никто не имеет права утверждать, что Киприани не похоронен в одной из этих могил. Это очевидно. И тут еще предстоит очень серьезно поработать, получив предварительно кучу необходимых разрешений, в том числе для проведения эксгумации и других научных работ. Это сложно, это долго и это очень дорого. Соответственно, Тьерри Лентц уверен, что «бремя доказывания должно лежать на тех, кто утверждает, что именно Киприани покоится в Доме Инвалидов»⁶⁵.

Что тут скажешь? Возможно, мы так никогда и не узнаем, чья же маска выставляется в музеях, как маска императора (Наполеона, Робо, Киприани или кого-то другого). Точно так же мы, похоже, никогда не узнаем, кто покоится в Доме Инвалидов в Париже – Наполеон или кто-то из его двойников.

Можно, конечно, провести очередную эксгумацию тела и осуществить анализ ДНК покойного, сопоставив его с анализами ДНК прямых потомков Наполеона. Но пока французские официальные власти даже не позволяют думать на эту тему.

Наполеон-Франсуа-Жозеф Бонапарт, напомним, родился 20 марта 1811 года, так что во время описываемых важных для династии событий ему было всего 4 года и 3 месяца. А что же его мать Мария-Луиза? А она уже в марте 1814 года изменила Наполеону. В то время в Париже царила паника, а 28 числа был созван Регентский совет, на котором было принято решение о том, что супруга Наполеона и его сын должны срочно покинуть столицу, дабы не попасть в руки приближающегося противника. На следующий день это решение было выполнено, и императрица с сыном выехали в направлении Блуа, а 31 марта Париж пал.

Как известно, в начале мая 1814 года Наполеон был отправлен в ссылку на средиземноморский остров Эльба. После этого Марию-Луизу убедили в том, что лучше всего для нее и ребенка будет вернуться в родную Вену. Так что уже 21 мая она вместе с сыном уже въезжала в Шёнбрунн под приветственные крики огромной толпы. Жители австрийской столицы встречали дочь своего императора так, словно она возвращалась в фамильный дворец после четырех лет полной тягот и лишений неволи.

– Да здравствует Мария-Луиза! Да здравствует Австрия! Долой проклятого корсиканца! – неистовствовала толпа.

Мария-Луиза прекрасно понимала, что ее возвращение на родину означает окончательную победу коалиции над Наполеоном. В дурном расположении духа она тут же удалилась к себе в покои и, в изнеможении упав на кровать, расплакалась.

На другой день она написала Наполеону длинное письмо, в конце которого говорилось:

«Мысль о том, что ты можешь подумать, будто я забыла тебя, причиняет мне невыносимую боль, не сравнимую с той, которую мне пришлось испытать ранее. Вдали от тебя я влачу жалкое существование и, чтобы хоть как-то скрасить его, вышиваю тебе накидку, надеясь, что тебе будет приятно видеть мое рукоделие».⁶⁶

К сожалению, не все женщины могут быть сильными духом, и, несмотря на свою определенную привязанность к Наполеону, Мария-Луиза вскоре предала его. Мало-помалу, уступая настойчивым уговорам придворных, она стала появляться в свете, танцевать на балах, и вскоре уже стало казаться, что она и не вспоминает больше о своем несчастном супруге, изнывающем от тоски на острове Эльба.

Ее поведение шокировало находившихся в Вене подданных Франции. Поняв это, Мария-Луиза решила написать Наполеону. Вот ее письмо:

«Я счастлива, что ты хорошо себя чувствуешь и намерен заняться постройкой загородного дома. Надеюсь, в нем найдется маленький уголок и для меня, ведь ты знаешь, что я твердо решила соединиться с тобой, как только позволят обстоятельства, и я молюсь, чтобы это произошло поскорей. Ты, конечно же, распорядишься разбить около дома сад и доверишь мне уход за цветами и растениями. Я слышала, тебе не позволили выписать из Парижа людей для этой цели. Какая несправедливость! Как неблагородно по отношению к тебе! Меня возмущает подобная низость. Впрочем, чему тут возмущаться, если в мире, в котором мы вынуждены жить, так мало возвышенных душ!»⁶⁷

Сразу же после этого она выехала из Вены… в Савойю, на воды. А потом ее видели в курортном Шамони, где она провела неделю, резвясь на горных лугах и любуясь покрытыми снегом горными вершинами.

Историк Рональд Делдерфилд по этому поводу пишет:

«Победители к тому времени договорились между собой, как следует поступить с императрицей и наследником.

Во-первых, они единогласно решили, что нельзя допустить их соединения с павшим императором. Затем им представлялось необходимым для мира в Европе, чтобы молодого Наполеона содержали отдельно от матери, полностью изолировав от любого француза, который сохранил неуместную, как им казалось, лояльность к его отцу <…>

Победители сообщили Марии-Луизе, что она могла бы, если того пожелает, последовать рекомендации своего врача и поехать на воды в Савойю, конечно, при условии, что мальчик останется в Вене.

Она с радостью уехала туда, а бежавшие бонапартисты решили про себя, что она просто делает вид, что довольна таким исходом, и что водный курорт находится не так далеко от нового гнезда орла на Эльбе»⁶⁸.

В это время рядом с Марией-Луизой все чаще и чаще стали замечать одного офицера. Его звали Адам фон Нейпперг.

Этот человек родился 8 апреля 1775 года в Вене. Он происходил из древнего вюртембергского аристократического рода и был сыном графа Леопольда-Йозефа фон Нейпперга. Это был боевой офицер. Он воевал в Нидерландах, потом сражался против французов. В 1794 году он был тяжело ранен, потеряв палец на правой руке и правый глаз. В 1806 году он был произведен в полковники, в 1809 году был генерал-адъютантом в армии эрцгерцога Фердинанда, в 1813 году сражался при Лейпциге, затем в Италии, в 1814 году – во Франции. С 31 мая 1814 года он был шефом 3-го гусарского полка.

Рональд Делдерфилд описывает его так:

«У него была серьезная и полная достоинства, но отнюдь не впечатляющая внешность. Одетый в форму австрийского гусара, с черной повязкой, закрывающей ему правый глаз, офицер выглядел несколько старше своих тридцати девяти лет, хотя ей сказали, что ему именно столько. С самого начала он относился к ней с подчеркнутой любезностью и уважением»⁶⁹.

На самом деле этот человек с манерами опытного обольстителя, не сводивший с Марии-Луизы пламенного взгляда своего единственного глаза, имел приказ шпионить за ней с целью пресечения даже малейших попыток контактов с Наполеоном.

Мария-Луиза быстро поняла, что Нейпперг – платный шпион Австрии, а посему поначалу она отнеслась к нему не очень ласково. Однако прошло немного времени, и ее отношение к нему стало постепенно меняться. Нейпперг оказался отличным музыкантом, а главное, он обладал, во всяком случае, как ей показалось, огромными познаниями и очень привлекательной формой их подачи. Одним словом, как пишет Рональд Делдерфилд, «человек этот отлично разбирался в характерах людей, и в лице Нейпперга Габсбурги получили главный козырь»⁷⁰.

Очень скоро остроумному и галантному Нейппергу (у Наполеона эти качества отсутствовали напрочь) удалось полностью завоевать доверие Марии-Луизы. Он ухаживал за ней, а она принимала эти ухаживания с каждым днем все более и более благосклонно.

Надо сказать, Нейпперг отлично сумел воспользоваться сложившимися обстоятельствами.

Макс Биллар по этому поводу пишет:

«Теперь даже тень воспоминаний не омрачала настоящего, и ничто не напоминало Марии-Луизе императора. Она любила Нейпперга и не старалась больше скрывать свою странную привязанность к этому человеку, “целиком завладевшему не только ее умом и сердцем, но и всем ее существом”. Она ездила со своим камергером верхом или в коляске. Случалось, они останавливались на какой-нибудь ферме и пили там молоко, заедая его хлебом домашней выпечки. Или же, сидя в рощице под деревьями, наслаждались красотой окрестных пейзажей. Любовные игры на лоне природы, прямо на траве, в укромных, живописных уголках – все это было восхитительно и очень поэтично <…> Мария-Луиза была весела и остроумна, и это свидетельствовало о том, что она счастлива»⁷¹.

А что же Мария-Луиза? Когда Наполеон неожиданно для всех высадился во Франции и двинулся на Париж, он уже из Лиона написал ей, но она сделала с этим письмом то же самое, что делала с его письмами с Эльбы: она передала его своему отцу, а последний – представителям союзников. Никакого ответа не последовало.

У Фредерика Массона по этому поводу читаем:

«Это молчание в ответ как на его официальные письма, так и на те, которыми он официозно снабдил при их отъезде австрийских дипломатов, аккредитованных при Бурбонах, доказало Наполеону, что политические причины продолжают парализовать стремления его жены, и он решает прибегнуть к тайным путям, чтобы войти с нею в сношения. Он отправляет в Вену самых искусных агентов, способных проникнуть непосредственно к Талейрану и к императрице: Флао и Монтрона. Только Монтрону удается пробраться сквозь линии войск. Но когда дело дошло до передачи порученного ему письма Марии-Луизе, то Меневаль, бывший секретарь кабинета императора, с 1813 года – тайный секретарь императрицы, последовавший за нею в Австрию, воспротивился этому. Он знает, как обстоит дело с Нейппергом; сжечь письмо, написанное императором жене, значит оказать императору услугу. Меневаль не решается все же написать прямо всю правду, он понимает, какой удар нанесет этим своему повелителю»⁷².

В самом деле, отношения Марии-Луизы и Адама-Альберта фон Нейпперга продолжали бурно развиваться. Европейские принцы, привыкшие представлять Наполеона чудовищем, смотрели на все это и аплодировали. При этом она надежно «окопалась» в Вене и даже слышать не хотела о Наполеоне.

Это выглядит удивительно, но во время «Ста дней», а потом еще в течение шести лет агонии на острове Святой Елены из уст Наполеона ни разу не вырвалось ни единого слова порицания в адрес Марии-Луизы. Он неизменно говорил о ней только с любовью, нежностью и жалостью.

Фредерик Массон констатирует:

«Воспоминания о ней, разукрашенные яркими цветами юности и свежести, постоянно приходят ему на ум. Она – сама искренность, сама честность»⁷³.

В своем завещании 5 апреля 1821 года Наполеон написал:

«Я всегда был очень доволен моей дражайшей супругой императрицей Марией-Луизой. До последней минуты я питаю к ней самые нежные чувства. Я прошу ее неусыпно бодрствовать над моим сыном, чтобы охранить его от испытаний, все еще окружающих его детство»⁷⁴.

Наполеон умер 5 мая 1821 года, так и не увидев свою Марию-Луизу. Она же в 1816 году приняла управление герцогствами Парма, Пьяченца и Гуасталла, отданными ей вместе с титулом Ее Императорское Величество.

Адам-Альберг фон Нейпперг, с которым Мария-Луиза после смерти Наполеона вступила в морганатический брак, был назначен австрийским императором главнокомандующим войсками и министром иностранных дел герцогства Пармского, переданного Марии-Луизе. Он умер 22 февраля 1829 года в Парме в возрасте 53 лет.

Свой брак с Марией-Луизой они скрывали от императора Франца.

Дэвид Стэктон пишет:

«К несчастью, он оставил завещание, в котором объявил, что является мужем Марии-Луизы и отцом двух <…> их общих детей, о существовании которых Мария-Луиза не осмеливалась сказать отцу <…> Дальше скрывать этот брак было уже невозможно. Соответственно, возник вопрос о том, сколько лет детям. Мария-Луиза попалась и, содрогаясь от страха, была вынуждена признаться отцу, что и Альбертина[7], и Вильгельм родились до смерти Наполеона»⁷⁵.

Сама Мария-Луиза умерла 17 декабря 1847 года в возрасте 56 лет.

Однако до этого, 17 февраля 1834 года, она успела еще раз выйти замуж – за Шарля-Рене де Бомбеля, очередного секретаря, подосланного ей князем фон Меттернихом. Лука Гольдони, характеризуя этот брак, не может скрыть иронии:

«Ханжа, холодный, тщеславный человек. По сравнению с предыдущими мужьями он обаятелен, как вареная рыба. Но Мария-Луиза все равно выходит за него, более того, сама просит его руки, ибо отныне она берет то, что дают.

Герцогиня определяет его как приятного собеседника и «подлинного святого». В действительности же она использует Бомбеля как ширму. Наверняка Мария-Луиза скучает с ним, как и он с ней»⁷⁶.

На самом деле не стоит упрекать Марию-Луизу за этот «странный» брак. Все-таки она была, по сути, несчастной женщиной, которая, как выражается все тот же Лука Гольдони, «вечно лавировала между обязанностями и желаниями, почти никогда не решая собственной головой»⁷⁷. Она вечно была вынуждена терпеть – то в интересах государства, то ради приличий… И вот, почти в самом конце жизни, Мария-Луиза вдруг решила, что, наконец, может распоряжаться своей жизнью сама. Но одного решения в таких делах недостаточно, надо еще уметь это делать. Мария-Луиза, похоже, не умела, вот и выбрала себе какого-то Бомбеля. А с другой стороны, что ей еще оставалось?

Что же касается ребенка Наполеона и Марии-Луизы, то он жил на положении заключенного в Вене. Этот красивый мальчик, как пишет Рональд Делдерфилд, «оставался надеждой всех бонапартистов мира, и поэтому его сторожили так же тщательно, как охраняют отчаянного преступника»⁷⁸. Его заставили практически забыть родной язык и говорить только по-немецки. С точки зрения австрийского императора, главное заключалось в том, чтобы ребенок не пытался подражать своему отцу. А еще лучше – чтобы он вообще забыл о нем.

Собственно, соответствующим образом его и воспитывали. Когда он спрашивал преподавателей о том, кто правит во Франции, ему отвечали:

– Король.

– Но там раньше правил император. Кто это был? – не унимался мальчик.

– Ваш отец.

– Мой отец был преступником?..

Дэвид Стэктон пишет:

«Наполеон умер, думая, что Орленку[8] нет до него дела (любые контакты, разумеется были запрещены), но он стал бонапартистом»⁷⁹.

И ребенок начал вести себя, как законченный бонапартист, приводя окружающих в отчаяние. Например, однажды он написал матери:

«Дорогая мама, когда ты вернешься, я хочу, чтобы перед тобой предстало более благородное существо с высокими нравственными принципами, и тогда ты увидишь основополагающие черты характера, которые напомнят тебе о моем отце; разве для солдата может быть более великолепный, более замечательный образец настойчивости, выносливости, силы, мужества, доблести и отваги?»⁸⁰

У Наполеона-Франсуа-Жозефа-Шарля Бонапарта был весьма скверный характер. Он умел очаровать родственников, но с воспитателями был настоящим тираном: устраивал истерики и угрожал всех заковать в кандалы, когда вырастет. К тому же у него имелись серьезные проблемы со здоровьем.

В целом история жизни сына Наполеона и Марии-Луизы – это история болезни и пустых надежд. Князь фон Меттерних публично называл его комедиантом. Дед, император Франц, отзывался о его политических взглядах, как о «неизвестно где подхваченном извращении».

Рональд Делдерфилд констатирует:

«Дедушка Франц и его приспешники не прекращали своих усилий и в конце концов пошатнули сопротивляемость мальчика. А для матери он будто вовсе и не существовал, так мало она уделяла ему внимания. Она наслаждалась жизнью с Нейппергом и вообще не встречалась со своим сыном до того времени, когда в возрасте двадцати одного года он не оказался на смертном одре»⁸¹.

Наполеон-Франсуа-Жозеф-Шарль Бонапарт, звавшийся в Вене просто Францем, стал австрийским офицером, поселился в казармах и перенял все тогдашние привычки сослуживцев. Одной из них было курение, с помощью которого Франц, что удивительно, пытался лечить прогрессирующую болезнь легких и гортани. В 1831 году он уже был очень серьезно болен. В 1832 году он начал умирать, и умирал так долго и мучительно, что Мария-Луиза успела приехать из Пармы и еще застать его живым.

Отметим, что сын Наполеона и Марии-Луизы утратил наследственные права на Парму и титул принца Пармского, но зато он в 1818 году был вознагражден титулом герцога Рейхштадтского.

Живя при дворе деда, юноша, несмотря ни на что, помнил о своем отце, был его горячим поклонником и тяготился шёнбруннскими порядками. Он умер 22 июля 1832 года от туберкулеза в возрасте всего 21 года. Незадолго до смерти он сказал:

– Если бы Жозефина была моей матерью, мой отец не был бы похоронен на Святой Елене, а я не прозябал бы в Вене. А моя мать добрая, но слабая; не такой жены заслуживал мой отец…

Этот молодой человек вошел в историю под династическим именем Наполеон II, данным ему бонапартистами. Фактически, он никогда не царствовал, хотя с 22 июня 1815 года (то есть после второго отречения Наполеона) в Париже в течение нескольких недель именно его признавали императором.

Он был похоронен в Вене в знаменитой Капуцинеркирхе рядом с прочими Габсбургами. Но это был сын Наполеона, а все, что связано с этим великим человеком, дорого для французов. В декабре 1940 года по приказу Адольфа Гитлера, желавшего показать свою лояльность к французам, его останки были перенесены из Вены, находившейся тогда в составе Третьего Рейха, в Париж, оккупированный Германией, и погребены в Доме Инвалидов рядом с гробницей отца. Заметим, что это случилось ровно через сто лет после переноса в Дом Инвалидов праха самого Наполеона, умершего в ссылке на далеком острове Святой Елены.

Луи-Наполеон Бонапарт, император французов Наполеон III, не был ребенком Наполеона I. Продолжатель династии Бонапартов был третьим сыном короля Голландии Луи Бонапарта (родного брата Наполеона I) и Гортензии де Богарне (дочери императрицы Жозефины). Он родился в Париже, на улице Черутти, 20 апреля 1808 года.

Королева Гортензия тогда жила во французской столице, находясь в разводе с мужем, за которого она вышла против своей воли и характер которого резко противоречил ее характеру. Это была женщина «необыкновенной доброты, умная, образованная, покровительница изящных искусств, любительница музыки и притом всегда снисходительная к окружавшим ее, услужливая и предупредительная; одним словом, эта женщина имела все качества, необходимые для приобретения всеобщего уважения»⁸².

Гортензия де Богарне вышла замуж в самом начале 1802 года, и брак этот организовал Наполеон, выдав дочь своей жены за своего младшего брата Луи Бонапарта.

Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» пишет:

«Религиозная церемония свадьбы Луи и Гортензии была проведена в доме на улице Победы <…> И Луи, и его невеста выглядели очень печальными. Гортензия горько плакала и в течение всей церемонии оставалась с заплаканным лицом. Она не делала никаких попыток, чтобы вызвать к себе нежное отношение со стороны мужа; а тот, в свою очередь, был слишком горд и в душе чувствовал себя оскорбленным, чтобы домогаться Гортензии своими ухаживаниями»⁸³.

Так Гортензия стала… невесткой своей собственной матери.

Позже, в 1806 году, муж Гортензии получил корону Голландии, а она сама стала королевой. У них родилось трое сыновей: Наполеон-Шарль (в 1802 году), Наполеон-Луи (в 1804 году) и Луи-Наполеон (в 1808 году).

Брак этот оказался несчастливым: Гортензия в свое время была влюблена в Мишеля Дюрока, будущего гофмаршала двора Наполеона. В некоторых источниках даже утверждается, что «она любила только Дюрока»⁸⁴.

А вот Луи не любил никого, страдая всевозможными маниями и венерическими болезнями. И полюбить такого человека было весьма сложно. Соответственно, ни о какой верности в этом искусственно созданном браке не могло быть и речи…

Гортензия де Богарне, родившаяся 10 апреля 1783 года в Париже, была красивой девушкой, полной веселья и обаяния. Она была весьма привлекательна, хотя и несколько легкомысленна. Но какая красивая девушка не легкомысленна в таком возрасте? Естественно, вокруг нее роились кавалеры, и ей все это страшно нравилось.

Луи Бонапарт, родившийся 2 сентября 1778 года на Корсике, напротив, был угрюмым и нелюдимым. Десмонд Сьюард в книге «Семья Наполеона» описывает его следующим образом:

«Луи постоянно пребывал в отлучке по причине слабого здоровья и проводил дни, уткнувшись носом в книгу или предаваясь мечтаниям. Он страдал от некой жестокой, хотя и точно не установленной хвори, возможно, последствий гонореи, в результате чего был подвержен ревматическим приступам, которые в конце концов сделали его калекой. В душевном плане он был не более здоров, нежели физически, и часто страдал от вспышек ревности или мании преследования»⁸⁵.

Это был раздражительный ипохондрик с неизменно мрачным выражением лица. Очень привлекательный жених, не правда ли? Узнав о намерениях Наполеона выдать ее замуж за Луи Бонапарта, Гортензия разрыдалась. Но мать быстро дала ей понять, что это, пускай и не самое приятное, замужество и рождение ребенка поможет спасти ее саму от нежелательного развода. Гортензия была очень привязана к матери и в конце концов уступила.

Церемония бракосочетания состоялась 4 января 1802 года. Луи Бонапарту в то время было 24 года, а Гортензии – 19 лет. Проводил церемонию кардинал Капрара, архиепископ Миланский. Гортензия была бледна от проведенной в слезах ночи. Жозефина, испытывавшая чувство вины перед дочерью, слез не скрывала и прорыдала всю церемонию, но это при желании можно было списать на слезы умиления.

Осыпав новобрачных дорогущими подарками, 8 января Наполеон вместе со старшим братом Жозефом Бонапартом уехал по делам в Лион. Вернулся в Париж он лишь 1 февраля.

После свадьбы Луи Бонапарт, продолжая мучиться своими болезнями, вел себя, как неврастеник, постоянно преследуя жену и пытаясь отыскать у нее в комнате любовников. Первая крупная ссора произошла у них еще в медовый месяц, проводимый в Мальмезоне. Гортензия с подругами над чем-то засмеялись, а Луи принял этот смех на свой счет и начал орать, что он не позволит унижать себя и предпочтет лучше разорвать брак, чем терпеть эти вечные насмешки. «После этого, – написала в своих «Мемуарах» Гортензия, – Луи вызывал у меня лишь одно чувство. Это был страх!»⁸⁶

Как бы то ни было, но 10 октября у Гортензии родился ребенок. Это был мальчик! Первый мальчик в роду Наполеона Бонапарта!!! И назван он был Наполеоном-Шарлем.

Наполеон-Шарль родился 10 октября 1802 года. Но это официальная дата. При этом нет ни одного бесспорного доказательства того, что первый сын Гортензии появился на свет именно в этот день.

Эта дата была указана в одном из наполеоновских «Мониторов», а всем известно, что «Монитор» до этого никогда и ничего не писал о семье и личной жизни первого консула и членов его семьи. Кроме того, всем известно, что вся информация в этих официальных вестниках тщательнейшим образом «фильтровалась» самим Наполеоном, и верить ей на сто процентов нельзя.

При этом подлинный документ о рождении Наполеона-Шарля куда-то исчез, а все историки впоследствии имели дело только с его копиями.

После рождения ребенка Наполеон немедленно заявил о своем желании усыновить племянника. Но этому воспротивился Луи. Для того чтобы сделать брата более сговорчивым, Наполеон стал задабривать его всевозможными титулами и наградами (Луи был сделан членом Совета ордена Почетного легиона, кавалером ордена Золотого Руна, великим коннетаблем и так далее). Но все было напрасно.

В 1804 году Луи Бонапарт был введен Наполеоном в состав Государственного совета, в 1805 году – стал мэром Парижа.

В январе 1805 года Наполеон в последний раз предложил усыновить ребенка брата и под именем Наполеона II сделать его королем Италии. Луи оставался непреклонен. Тогда 5 июня 1806 года Наполеон возвел брата на трон короля Голландии. Тот не уступал.

По утверждениям многих историков, Наполеон очень любил этого ребенка. По воспоминаниям мадмуазель де Авийон, он играл с ним, ползал перед ним на четвереньках, мазал ему личико конфитюром. Их внешнее сходство было поразительным. Генерал Тьебо писал, что этот ребенок «был настоящим Наполеоном, в то время как все остальные сыновья Гортензии были просто Бонапартами»⁸⁷.

Отношения Гортензии и Луи совсем не клеились. Луи изводил Гортензию допросами и подозрениями в измене. По словам Десмонда Сьюарда, он каждую ночь «со свечой в руке обыскивал ее комнату, пытаясь обнаружить любовников»⁸⁸.

В довершение всех несчастий маленький Наполеон-Шарль прожил всего четыре с половиной года: он умер от дифтерии в ночь с 4 на 5 мая 1807 года. Его тело было перевезено из Голландии в Париж в Собор Парижской Богоматери (после Реставрации его перевезли в замок Сен-Лё, купленный в сентябре 1804 года).

Горе Гортензии не поддавалось описанию. Для Наполеона это тоже стало большим потрясением. Но к тому времени у него уже родился внебрачный сын от Элеоноры Денюэль де ля Плэнь, получивший имя Леон. Факт рождения сына изрядно потешил самолюбие Наполеона, но он не решил проблемы с наследником, так как его собственный свод законов не признавал права на престолонаследие за внебрачными детьми царствующих особ.

Второй сын Гортензии и Луи, Наполеон-Луи, родился в Париже 11 октября 1804 года, то есть задолго до смерти Наполеона-Шарля. В 1807 году ему было уже почти три года. Впоследствии он женится на Шарлотте, дочери своего дяди Жозефа Бонапарта и Жюли Клари. Он умрет от кори 17 марта 1831 года в возрасте 26 лет.

Рождение второго ребенка ничего не изменило в отношениях супругов. Как уже говорилось, Луи Бонапарт был упрямым человеком с вечно мрачным настроением, и Гортензия продолжила мучиться с ним. Конечно, она понимала, что для Наполеона вопрос наследования стоял чуть ли ни на первом месте. Конечно, и ее мать, неспособная больше к деторождению, всячески подталкивала ее к подобному укреплению союза с Бонапартами. Также очевидно, что на переднем плане в вопросе о наследовании всегда находился Эжен (старший брат Гортензии), который представлял собой самый подходящий выбор со всех точек зрения.

Когда в 1802 году родился Наполеон-Шарль, Бонапарты посинели от злости, и Луи рассвирепел не меньше других, потому что его теперь обходили в пользу его же собственного сына. Он грозился даже отправить младенца в изгнание…

Короче говоря, Гортензии страшно не повезло в жизни, и никакая корона не могла компенсировать ей морального и физического ущерба, причиняемого отношениями с ненавистным мужем.

Теперь, когда мы знаем историю отношений Гортензии и Луи, имеет смысл немного другими глазами посмотреть на рождение их третьего сына, будущего императора Наполеона III. Он появился на свет 20 апреля 1808 года. Но был ли он сыном Луи Бонапарта?

В этом вопросе мнения историков разделились. Одни утверждают, что Луи-Наполеон появился у Гортензии от Шарля де Флао, родившегося 21 апреля 1785 года. Некоторые авторы считают его самого внебрачным сыном Талейрана. Во всяком случае, его официальный отец, граф де Флао, был человеком весьма пожилым (в апреле 1785 года ему было почти шестьдесят) и слабым здоровьем. Фактически, он был «почетным мужем», и молодая графиня де Флао супружеских отношений с ним не поддерживала. По крайней мере, биограф Талейрана Дэвид Лодей пишет об этом так: «Как говорила сама мадам де Флао, она никогда не спала со своим мужем, что делало ее еще более привлекательной»⁸⁹.

А почему, собственно, столько внимания уделяется этому вопросу? Казалось бы, это личное дело двух-трех людей. Но проблема тут вот в чем. Шарль де Флао стал генералом, а затем, при Луи-Филиппе – послом Франции в Вене и в Лондоне. А в 1803 году он познакомился с Гортензией де Богарне. У молодых людей вскоре начался бурный роман, который закончился тем, что в апреле 1808 года у Гортензии родился сын – Луи-Наполеон. Это всего лишь одна из версий, выдвигаемых историками, и это тема отдельного рассказа. Но если верить этой версии (вечно больной и вечно недовольный Гортензией Луи Бонапарт просто не мог быть отцом этого ребенка), то человек, ставший в 1852 году императором Наполеоном III, был «дважды внебрачным» внуком Талейрана.

Как мы уже говорили, третий сын Гортензии де Богарне родился 20 апреля 1808 года. Это значит, зачат он был где-то в июле 1807 года. А в январе 1808 годя Шарль де Флао написал матери:

«Новость о том, что она беременна, печалит меня больше, чем я могу описать <…> Не говори ей об этом, так как она уже достаточно несчастна. Передавай мне почаще новости о ней. Я очень волнуюсь, сам не знаю почему <…> Только бы она чувствовала себя хорошо, это единственное, чего я хочу. Все остальное не в счет, так как я люблю только тебя и ее»⁹⁰.

Как бы то ни было, Луи Бонапарт сразу же объявил, что этот ребенок не его. Теперь нам вполне понятно, что у него были на то все основания, а тогда многие решили, что Луи «был во власти некой мании преследования, что делало его отвратительным для окружающих»⁹¹.

И потом Луи Бонапарт не упускал возможности заявлять о своих сомнениях относительно своего отцовства. Потребовав однажды, чтобы сын сопроводил его на лечение Мариенбад, он заявил одному австрийскому генералу: «Этот ребенок мне не очень нужен, но в этом городе на водах слишком скучно. Мне нужно иметь кого-то рядом, чтобы я мог его воспитывать. И тогда я попросил жену прислать ко мне ее сына»⁹².

Ее сына… Трудно выразиться более определенно.

Перед отъездом Гортензия предупредила мальчика: «Не слушайте, что ваш отец будет говорить про меня. Вы ведь знаете, что у него не все в порядке с головой»⁹³.

А потом Луи Бонапарт вступил в конфликт с Наполеоном по поводу Континентальной блокады, и 3 июля 1810 года его «убрали», заставив отречься от престола. Он покинул Голландию и уехал в Германию.

А 17 сентября 1811 года у Гортензии родился еще один сын – Огюст де Морни (позднее – герцог де Морни). Он появился на свет в Швейцарии и стал единоутробным братом будущего Наполеона III. При этом совершенно точно известно, что его отцом был… конечно же, Шарль де Флао. Некий Деморни, который согласился дать ребенку свое имя, скорее всего, является вымышленным лицом. Но в официальном свидетельстве о рождении было указано, что мальчик появился на свет в Париже 21 октября 1811 года… от неизвестного отца. На самом деле, он родился в Сен-Морис-ан-Валэ (Швейцария).

Кстати, о своем происхождении Огюст де Морни потом шутил так: «В моем роду были бастарды от матери к сыну на протяжении трех поколений. Я – правнук великого короля, внук епископа, сын королевы и брат императора»⁹⁴.

Крещение будущего императора происходило в 1810 году во дворце Фонтенебло – в том самом, где Наполеону I суждено было через несколько лет подписывать свое отречение. При крещении духовником был кардинал Жозеф Феш (брат Летиции Рамолино, матери Наполеона I), а восприемниками от купели – сам император и новая императрица Мария-Луиза.

Строго говоря, новорожденному дали имя Шарль-Луи-Наполеон – в честь старшего брата, скончавшегося в мае 1807 года. После же смерти своего отца в 1831 году принц писал свое имя так: Наполеон-Луи Бонапарт – во исполнение воли императора, который положил, чтобы старший в семействе всегда носил имя Наполеон. Позднее порядок имен принца привел к смешению с его двоюродным братом, сыном Жерома Бонапарта, также носившим имя Наполеона, а посему он стал подписываться как Луи-Наполеон, и это имя он удержал до вступления на престол.

В то время королева Гортензия жила в Париже, находясь в разводе со своим мужем. Она забрала детей с собой и воспитывала их не только без роскоши, но даже с некоторой жесткостью, что заставляло неоднократно восставать императрицу Жозефину, но ее дочь все равно оставалась верна раз и навсегда принятым ею правилам относительно своих детей.

Наполеон I в свободные от дел минуты часто приказывал приводить к себе детей своего брата и, рассказывая им сказки и заставляя повторять потом их содержание, приходил в восторг от их наивных ответов. Важно отметить, что свою нежную любовь к ним он сохранил даже тогда, когда в 1810 году у него родился собственный «австрийский» сын.

Между тем события шли своим чередом. И вот крайне неудачный поход в Россию 1812 года омрачил могущество Наполеона, и обширная империя, им созданная, начала шататься…

В компании 1813 года бóльшая часть его владений отделилась, а в 1814 году союзники по антинаполеоновской коалиции перешли Рейн, и опасность стала угрожать непосредственно Парижу.

Луи Бонапарт, живший с 1810 года в Германии, в декабре 1813 года неожиданно прибыл в столицу.

Гортензия охарактеризовала это следующим образом:

«Я довольна поступком моего мужа. Возвратясь в отечество в роковую минуту, когда вся Европа против Франции, он доказал на деле, что он истый француз! Я мирюсь с ним, вполне сознавая, что если не могу любить его, так этому виною не я, а моя гордость и его недоверчивость ко мне»⁹⁵.

Эти слова достаточно объясняют причину несогласия между обоими супругами.

Наполеон, уже в бытность свою на острове Святой Елены, говорил о Гортензии:

«Гортензия, несмотря на ее доброту, великодушие и предупредительность, все-таки была несправедлива к своему мужу. Как ни казался странен и несносен Луи, он ее однако любил; а в подобном случае всякая женщина должна владеть собой и, в свою очередь, любить мужа. Если бы она сумела принудить себя к этому, она бы избежала неприятностей <…> вела бы жизнь более счастливую и жила бы со своим мужем вместе в Голландии. Людовик никогда не бежал бы из Амстердама, и я не был бы принужден присоединить его королевство к моей империи, – обстоятельство, которое уронило меня в глазах целой Европы… и многое произошло бы совершенно иначе!»⁹⁶

Когда союзники подошли к Парижу, Регентский совет принял постановление о немедленном выезде из столицы Марии-Луизы. Как говорится, от греха подальше. Узнав об этом, Гортензия пришла в негодование и заявила, что, оставляя Париж в такое время, императрица лишает его возможности защищаться и тем самым теряет свою корону. Наконец, когда ее саму спросили, что она намерена делать, Гортензия ответила:

– Я останусь в Париже и разделю с парижанами их счастье и несчастье.

И только после объявления полковником национальной гвардии Реньо де Сен-Жан д’Анжели, что Париж не в состоянии защищаться, она решилась оставить его и 29 марта, в девять часов вечера, выехала. На другой день к вечеру она прибыла в Рамбуйе, а затем отправилась в Наварру – к своей матери.

Для бывшей императрицы Жозефины было большим утешением видеть свою дочь и двух внуков.

А 31 марта 1814 года союзники вступили в Париж.

Шведы заняли особняк Гортензии, но они оказались столь внимательны, что комнаты, в которых она жила, оставили свободными.

Согласно конвенции, заключенной в Фонтенбло, Луи Бонапарту назначили 200 000 франков, а Гортензия с сыновьями получила 400 000 франков ежегодного содержания⁹⁷.

Развод супругов был утвержден официально. Кроме того, Рeставрация оказала вскоре важную милость Гортензии: возвела в ранг герцогства владение Сен-Лё, которое сделалось собственностью бывшей королевы.

Примерно в это же время Гортензию постигло несчастье: она лишилась матери. Экс-императрица Жозефина почувствовала себя больной, возвратясь с обеда, который ее дочь устроила коронованным особам в Сен-Лё. Это было в начале мая, а 29 мая 1814 года ее уже не стало.

Одновременно с этим Гортензия рассталась с братом, принцем Эженом де Богарне. Тот был женат на дочери короля Баварии, и в 1814 году она ждала очередного ребенка, так что он вынужден был уехать. Таким образом, Гортензия осталась совершенно одна. Точнее, не одна, а одна с двумя маленькими детьми на руках.

И. В. Вернадский в своей блестящей работе «Романское начало и Наполеониды» пишет:

«Луи-Наполеон был вскормлен в родных преданиях и надеждах. Казалось, его мать приготовляла уже в нем для мира преемника идей ее отчима. Она окружала его всеми знаками царского церемониала и царского уважения; на слабую голову дитяти сильно действовала эта обстановка, в особенности, когда сама мать уступала ему первенство. С ранних лет в нем должна была развиться жажда царства, а развалины дядиной власти открывали для удовлетворения ее огромное поприще»⁹⁸.

И что же это за «знаки царского церемониала и царского уважения»? Конечно, это были не излишества. Ни о каких излишествах не могло быть и речи. Напротив, «рожденный принцем крови, Луи-Наполеон был воспитан без роскоши, со всевозможной суровостью»⁹⁹.

Он воспитывался под надзором умной и образованной матери и с юных лет обогатил свой ум познаниями. И связано это было с тем, что королева Гортензия прекрасно понимала, что счастье человека зависит от личных достоинств, и что при этом только условии он в состоянии достигнуть чего-либо выдающегося.

Уехав от бывшего мужа, Гортензия распустила свою свиту, кроме трех дам и аббата Бертрана, наставника ее сыновей, и занялась исключительно воспитанием детей. От природы одаренные, под надзором просвещенной матери и умного священника, принцы быстро шли вперед на пути науки.

О том, какого рода было это воспитание, может рассказать следующий случай.

Однажды Гортензия спросила Луи-Наполеона: «Если у тебя ничего не будет, то чем ты тогда будешь жить?» Ребенок, которому едва исполнилось в то время пять лет, ответил: «Стану продавать розы, как тот бедный мальчик, который каждый день продает их у ворот Тюильри». Присутствовавшие при этом засмеялись. «Не смейтесь, господа, – сказала Гортензия, – я даю урок сыну»¹⁰⁰.

Между тем, Луи Бонапарт стал требовать возвращения к нему старшего сына, и по этому случаю он написал Гортензии письмо следующего содержания:

«Если вы пришлете мне моего сына Наполеона, это мне доставит удовольствие, а у вас останется еще младший – Луи. Если вы не захотите уважить мою просьбу, уведомьте меня: я согласен на все, ибо моя единственная цель теперь покончить с вами все дела и прекратить все сношения. Я жертвую всем для этого»¹⁰¹.

Гортензия отказала мужу в его просьбе, а тот, несмотря на свое обещание оставить ее в покое, подал иск в Парижский гражданский суд, требуя, чтобы сила закона вернула ему сразу обоих мальчиков.

В ответ Гортензия сама отправилась в Париж искать по этому делу защиты и покровительства у короля Людовика ХVIII. Вскоре она сумела снискать к себе его особенное внимание, и он при всяком удобном случае не переставал с восторгом отзываться о ней.

Но, как водится, нашлись люди, которым это не нравилось, и они решили действовать самым вероломным образом: они нашептали королю, что Гортензия якобы окружена самыми закоренелыми врагами короны, и этого оказалось достаточно, чтобы восстановить Бурбона против падчерицы свергнутого Наполеона. И с тех пор он перестал принимать ее.

Между тем, в начале 1815 года, суд приговорил возвратить старшего сына Гортензии отцу, и сделать это надо было в течение трех месяцев. По удивительному стечению обстоятельств Гортензия проиграла этот процесс в тот самый день, когда до нее дошла весть о высадке Наполеона, бежавшего с острова Эльба, на побережье Франции.

Восторг, с которым Наполеон был принят французами, заставил Бурбонов немедленно удалиться из Франции.

В свою очередь, Гортензия предстала перед императором 20 марта 1815 года, и Наполеон попросил ее занять место Марии-Луизы при своем дворе. И нужно было видеть, с каким восторгом она бросилась в объятия новой жизни. Эта роль как нельзя больше шла и нравилась новоявленной герцогине де Сен-Лё, и, надо отдать ей должное, она мастерски исполнила ее.

– Бурбоны, – говорила она, – никогда не умели придавать блеска своему величию и соблюдать торжественность в приемах¹⁰².

А 21 марта Гортензия показала Наполеону своих детей. Император обнял их с большой нежностью, ибо его собственный сын, вместе с матерью, находился в тот момент в Вене.

Все были в восхищении от любезности и доброты Гортензии, и ей не раз приходилось слышать такие слова: «Мы до последней капли крови готовы поддерживать императорскую фамилию, потому что эта династия есть династия, созданная народом»¹⁰³.

Но Франция, как известно, торжествовала недолго. Битва при Ватерлоо определила окончательное падение империи. Наполеон возвратился из армии, и его прощание с племянниками было весьма трогательным.

После поражения Наполеона при Ватерлоо союзники вновь вступили в Париж, и через девять дней Гортензию попросили удалиться из столицы и из Франции.

Луи-Наполеону было тогда семь лет.

– Я хочу остаться во Франции, – воскликнул он, чуть не плача, – я не желаю уезжать отсюда.

Мать с трудом смогла его успокоить.

Для Гортензии настали трудные времена. Мало того, что она должна была оставить Францию, ей и вне Франции непросто было избрать себе место жительства. Желая поселиться в замке Преньи, своем имении близ Женевы, она уехала в Швейцарию, но швейцарское правительство отказало ей в убежище. Тогда Гортензия переселилась в Савойю, в ожидании решения на этот счет Людовика ХVІII, но там ее постигло новое несчастье. Луи Бонапарт, в силу решения Парижского суда, настоятельно требовал своего старшего сына, и после самого трогательного прощания Гортензия вынуждена была расстаться с Наполеоном-Луи.

В конечном итоге она отправилась во владения Великого герцога Баденского, супруга которого Стефания де Богарне была ее двоюродной сестрой.

Купив себе в Констансе дом на берегу озера, Гортензия стала жить уединенно. Там ее посетил брат Эжен, которому, со своей стороны, она нанесла визит весной.

Оказавшись в Берге, на берегу озера Вурмзе, в загородном замке короля Баварии, зятя Эжена де Богарне, Луи-Наполеон впервые познакомился со своими четырьмя двоюродными сестрами и двоюродным братом.

Теперь у Гортензии остался один Луи-Наполеон, и на нем-то любящая мать и сосредоточила всю свою ласку и заботу. Воспитание сына составило главную цель ее жизни. Все свободное время она посвящала занятиям с ним: она сама учила его рисованию и танцам, прослушивала задаваемые ему уроки.

Однако уже в 1819 году они вынуждены были покинуть Берг. В итоге Гортензия купила себе за 30 000 флоринов замок Арененберг в швейцарском кантоне Тургау.

В 1825 году Луи-Наполеону минуло семнадцать лет, и он окончил свое домашнее образование. Его мать тем временем отправилась в Италию, где с трудом выхлопотала себе позволение поселиться. С этих пор она начала проводить зиму постоянно в Риме, а лето – в Арененберге. Луи-Наполеон всюду сопровождал свою мать.

В Швейцарии он изучал военное искусство на практике в Тюнском лагере, в Берне. В разгар этих занятий он узнал об Июльской революции.

Луи-Наполеон узнал об Июльской революции 1830 года, и с тех пор мысль о возвращении во Францию не покидала его. Но на этот раз он должен был отказаться от своих сладких надежд, ибо новый «король-гражданин» Луи-Филипп, сын герцога Орлеанского, дозволил Гортензии въезд во Францию… но без детей. Естественно, она не воспользовалась этим позволением, добровольно соединив свою судьбу с судьбой молодых изгнанников.

Так что же происходило во Франции?

Если в двух словах, то восстановленный на престоле после битвы при Ватерлоо Людовик XVIII царствовал до 1824 года. После его смерти от жесточайшей подагры трон занял его брат граф д’Артуа – признанный глава французской реакции.

Шарль-Филипп де Бурбон, родившийся в 1757 году и при рождении получивший титул графа д’Артуа, был человеком не слишком усердным в науках, легкомысленным и упрямым. Во многих отношениях он оказался полной противоположностью своему более благоразумному и основательному старшему брату, ставшему королем Людовиком XVIII.

После революции и до 1814 года он жил в Англии, вынашивая планы заговоров против Республики, а затем и против императора Наполеона. А когда его брат Людовик XVIII, не имевший детей, скончался, граф д’Артуа взошел на королевский престол под именем Карла X. Ему в это время было 66 лет, но он был полон решимости воплотить в жизнь все свои политические проекты и восстановить во Франции тот Богом установленный строй, который существовал до кровавого переворота 1789 года.

Но правил он страной не слишком удачно, и недовольство им все возрастало и вскоре выразилось в целом ряде демонстраций, на которых звучало требование отставки главы правительства графа Жана-Батиста де Виллеля. В результате в январе 1828 года ультрароялистское министерство де Виллеля уступило место министерству умеренного роялиста виконта Жана-Батиста де Мартиньяка, который тут же потребовал, чтобы в тронной речи короля были обещаны реформы.

Но обстановка в стране продолжала накаляться. Дело в том, что после восстановления власти Бурбонов права французской буржуазии не нашли достаточной защиты в конституции. На основании хартии 1814 года и следовавших за ней избирательных законов Палата депутатов избиралась французскими гражданами, платившими не менее 300 франков прямых налогов. При этом правительство имело возможность влиять во время выборов на избирательные коллегии, и оно широко пользовалось этой возможностью. Тем не менее, рост политического самосознания буржуазии привел к тому, что избранная в 1827 году Палата депутатов была настроена решительно оппозиционно.

Таким образом, во Франции лицом к лицу стояли две могущественные силы, из которых буржуазия имела своим органом Палату депутатов, а дворянство – короля.

В августе 1829 года король уволил де Мартиньяка, несколько облегчившего положение печати и внесшего проект закона о местном самоуправлении (монархисты совершенно справедливо увидели в местном самоуправлении торжество революционных принципов) и поставил во главе кабинета министров своего любимца, герцога Жюля де Полиньяка, в прошлом активного участника дворянской эмиграции.

Это вызвало огромное недовольство во Франции, что тут же отразилось в количестве всевозможных манифестаций: министерство боролось с ними полицейскими способами, а король не стеснялся оскорблять даже судей, произносивших оправдательные приговоры по политическим процессам.

Во всей Франции трудно было найти личность, более ассоциируемую со старыми порядками, чем Жюль де Полиньяк. Он был сыном лучшей подруги королевы Марии-Антуанетты и герцога Армана-Жюля де Полиньяка. Жюль де Полиньяк стоял у истоков роялистского движения во Франции при Наполеоне I и даже попал в 1804 году в тюрьму за участие в заговоре. По мнению современников, эти годы оказали большое влияние на неуравновешенную натуру герцога. За десять лет, проведенных в тюрьме, де Полиньяк стал мистиком. Он не сомневался в прямом вмешательстве Бога и чувствовал в себе священное призвание.

Главная цель де Полиньяка состояла в наведении политического порядка в стране. Но за год своего существования его правительство не сделало ничего существенного, что могло бы повлиять на отношение к нему в ту или другую сторону. Наткнувшись на мощную оппозицию, герцог сник и совсем впал в мистицизм. Несколько министров подали в отставку.

Антимонархисты Франции через свободную печать начали подготовку к решающему столкновению. Вскоре стало совершенно ясно, что в стране существует разветвленный антимонархический заговор, в который были вовлечены судьи, редакторы газет, новые буржуа и прочие «угнетенные» классы.

Маркиз де Лафайетт и другие вожди оппозиции имели повсеместно восторженные встречи, в их честь устраивались банкеты. Страна покрылась множеством обществ, иногда легальных, но чаще тайных, преследовавших политические цели («Общество друзей печати», «Общество карбонариев» в Париже, «Рыцари свободы» в Сомюре и др.). Правительство, зная это, ничего не могло поделать из-за отсутствия улик и невозможности их отыскать при хорошей конспиративной организации обществ.

Несмотря на стеснительные законы о печати, общественное недовольство находило выражение в прессе, среди которой только оппозиционные газеты имели действительное распространение и влияние; тюрьмы и штрафы для редакторов и авторов не действовали.

В этот опасный для престола Франции момент (в январе 1830 года) на деньги республиканцев возникла новая оппозиционная газета National, во главе которой стояли сын марсельского торговца Луи-Aдoльф Тьер, будущий премьер и тщеславный честолюбец, а также Арман Каррель и Франсуа-Огюст Минье. Газета эта крайне вызывающим тоном высказывалась в адрес правительства и пользовалась громадным успехом. Одна из статей Тьера в этой газете носила название «Король царствует, но не управляет».

В ответ на это в своей тронной речи, которой король открыл 2 марта 1830 года сессию Парламента, он пригрозил прибегнуть к решительным мерам (характера которых, однако, не определял), если будут «создаваться препятствия для его власти».

Палата депутатов с Пьером-Полем Руайе-Колларом во главе приняла адрес, в котором протестовала против недоверия, выраженного ей королем, и выражала опасение за вольности французского народа. Кроме того, депутаты попросили Карла Х распустить министерство Жюля де Полиньяка. Король ответил на это роспуском самой Палаты депутатов.

Однако новые выборы лишь усилили оппозиционное большинство Палаты депутатов. Политическая обстановка в стране стала критической. Тогда Карл Х, по рекомендации своего премьер-министра, подписал 25 июля 1830 года четыре ордонанса, которыми восстанавливалась цензура, и для издания газет и журналов требовалось предварительное разрешение властей, даваемое каждый раз на три месяца. Также вновь распускалась Палата депутатов, изменялось избирательное право (основой для имущественного ценза признавались только поземельные налоги) и назначалось время для новых выборов. Если бы эти ордонансы были приведены в исполнение, они лишили бы буржуазию всякого влияния на законодательство и восстановили бы земельную аристократию в положении единственного правящего класса Франции. Но именно они и послужили поводом к революционному взрыву, вызвав бурю возмущения в Париже.

26 июля редакция оппозиционной газеты National опубликовала протест против ордонансов, доказывая, что правительство нарушило законность и этим освободило народ от обязанности повиновения. Протест призывал незаконно распущенную Палату депутатов и весь народ к сопротивлению правительству, но характер сопротивления указан не был. Авторы его думали скорее о торжественных заявлениях и, в крайнем случае, об отказе в платеже налогов, чем о реальном сопротивлении с оружием в руках. По крайней мере, еще 26 июля Тьер уверял, что народ совершенно спокоен, и нет оснований ожидать с его стороны какого-либо активного протеста.

27 июля, однако, в Париже начались столкновения между возбужденными толпами народа и войсками. Волновались рабочие, настроенные в республиканском духе. Одной из непосредственных причин, усиливших брожение среди рабочих, было закрытие многих типографий вследствие восстановления цензуры, а также временное закрытие многих фабрик и магазинов; массы рабочего люда были в этот день свободны.

28 июля восточные кварталы Парижа, представлявшие в то время лабиринт тесных и кривых переулков, были перегорожены баррикадами, воздвигнутыми из крупных и тяжелых булыжников мостовой. Мятежники овладели покинутыми зданиями городской Ратуши и собора Парижской Богоматери и водрузили над ними трехцветное знамя.

Правительственные войска, которыми командовал наполеоновский маршал Мармон, во время движения по улицам подвергались обстрелу, осыпались камнями и даже мебелью из окон домов; к тому же они дрались крайне неохотно и во многих местах целыми отрядами переходили на сторону восставшего народа.

29 июля восстание победило. Восставшие с боем овладели дворцом Тюильри. Королевские войска, неся большие потери, отступили в пригород Сен-Клу. В восточных кварталах города и в Ратуше господствовали республиканцы, в западных кварталах – либералы.

Карл Х решился отозвать свои ордонансы и вступить в переговоры с мятежниками, но 30 либеральных депутатов, собравшихся в этот день у Лаффитта и решившихся, наконец, встать во главе движения, отказались принять его посланников. Они образовали так называемую «Муниципальную комиссию», которая, по сути, и стала временным правительством.

В этой обстановке король отрекся от престола и бежал в Англию. Он правил Францией немногим более пяти лет и стал последним в истории законным французским монархом из династии Бурбонов.

Так уж сложились обстоятельства, что в 1830 году ни Европа, полностью монархическая, ни Франция, в значительной степени католическая и роялистская, не были готовы к провозглашению республики. Поэтому «Муниципальная комиссия» приняла решение о перемене династии и предложила корону Луи-Филиппу Орлеанскому.

Луи-Филипп был сыном герцога Орлеанского (с 1785 года тот носил титул герцога Шартрского, а после свержения короля в 1792 году принял имя Филиппа Эгалите).

Пример отца во многом определил судьбу юного Луи-Филиппа. Он тоже был членом якобинского клуба, но политической карьере предпочел военную. В 1791 году он отправился в свой 14 драгунский полк, командиром которого, как принц крови, он числился с дореволюционных времен. В мае 1792 года Луи-Филиппа произвели в бригадные генералы, а в сентябре – в дивизионные. Отличившись в сражениях при Вальми и Жемаппе, в 1793 году Луи-Филипп вместе с генералом Дюмурье, адъютантом которого он был, перешел на сторону австрийцев. В это время его отец, как мы уже знаем, был схвачен в Париже и казнен 6 ноября 1793 года.

Разойдясь с революцией, Луи-Филипп, однако, не сразу примкнул к роялистской эмиграции. Отправившись в Швейцарию, он в течение нескольких месяцев странствовал по горам, переходя из одного кантона в другой. Наконец, в октябре он смог устроиться в училище в Рейхенау и под именем Шабо-Латура занял место учителя иностранных языков, математики и естественных наук. В июне 1794 года он перебрался в Гамбург, объездил всю северо-западную Германию, затем отправился в Данию, Норвегию, Лапландию и через Швецию опять возвратился в Гамбург.

Правительство Директории потребовало, чтобы он покинул Европу, и обещало в этом случае освободить из заключения обоих его братьев и мать. Осенью 1796 года Луи-Филипп отправился в США, сначала жил в Филадельфии, потом в Нью-Йорке и Бостоне. За время путешествия он, между прочим, свел знакомство с Джорджем Вашингтоном.

В феврале 1800 года Луи-Филипп переехал в Англию, где в это время жили бежавшие из Франции Бурбоны. Семья не сразу приняла в свое лоно возвратившегося «блудного сына». Когда Луи-Филипп, принявший титул герцога Орлеанского, отправился к графу д’Артуа, младшему брату казненного Людовика XVI, тот поначалу встретил его очень холодно. В конце концов, примирение все же состоялось, но отчужденность и неприязнь между двумя ветвями Бурбонского дома сохранились на долгие годы.

В 1808 году Луи-Филипп переселился в Палермо. В ноябре 1809 года он вступил в брак с принцессой Марией-Амалией, дочерью короля Неаполя и Сицилии. От этого брака, основанного на глубоком взаимном чувстве, между 1810 и 1824 годами у них родилось десять детей.

В мае 1814 года, сразу после отречения Наполеона, герцог возвратился в Париж. Людовик XVIII тотчас передал ему прежние владения семьи, так что в конце сентября Луи-Филипп с женой и детьми смог переехать в Пале-Руаяль. Но пребывание в Париже оказалось коротким. Во время «Ста дней» Орлеанское семейство поспешно уехало в Англию и прожило там три года.

Оно возвратилось во Францию только в 1817 году, когда положение Бурбонов окончательно укрепилось. Поселившись в Пале-Руаяле, Луи-Филипп жил уединенно и держался в стороне от придворной жизни. Все силы он отдавал восстановлению своего состояния. Ему быстро удалось привести в порядок пошатнувшиеся дела, а потом умелым управлением значительно приумножить свое богатство. К концу 20-х годов герцог Орлеанский считался одним из самых крупных землевладельцев Франции. Праздность, легкомысленные забавы и роскошь были ему совершенно чужды. Он редко посещал обедню, не ездил на охоту и никогда не появлялся в Опере.

Как по образу жизни, так и по своим привычкам Луи-Филипп очень походил на буржуа. В нем не было того честолюбия, что так часто встречается у людей, стоящих близко к трону. Своих детей он отдал в общественную школу, а сам, выходя на улицу, всегда держал под мышкой зонтик. Он знал цену деньгам и времени, был известен как образцовый супруг и заботливый отец.

За все эти буржуазные добродетели он и был вознагражден в 1830 году, когда Июльская революция окончательно низвергла с французского трона Бурбонов.

30 июля собралась Палата депутатов (или, правильнее сказать, ее либеральные члены) и провозгласила Луи-Филиппа наместником королевства. Опасаясь республики, буржуазия желала сохранения монархии, но рассчитывать на благоразумную уступчивость прежнего правительства она не могла, и Луи-Филипп оказывался для нее, по выражению Лафайетта, «лучшей из всех возможных республик».

В ночь на 31 июля Луи-Филипп прибыл в Париж и на следующий день ходил пешком по городу, братаясь с рабочими, пожимая руки национальным гвардейцам. Неорганизованные, не имевшие вождя республиканцы уступили без борьбы.

Вообще-то президентом республики должен был стать генерал Лафайетт. Но он передал Луи-Филиппу трехцветное знамя. Луи-Филипп развернул его, вместе с Лафайеттом подошел к открытому окну, обнял и поцеловал генерала. Этим он выиграл дело: к восклицаниям «Да здравствует Лафайетт!» присоединились «Да здравствует герцог!»

Карл X послал Луи-Филиппу свое отречение от престола в пользу своего внука, герцога Бордосского, и назначение Луи-Филиппа наместником королевства. 3 августа Луи-Филипп, открывая заседание Палаты тронной речью, объявил об отречении короля, но предусмотрительно умолчал о том, в чью пользу оно сделано.

Новая Конституция была выработана к 7 августа 1830 года, и Луи-Филиппа провозгласили королем французов «волей народа». 9 августа он принес торжественную присягу.

Новая Конституция признавала суверенитет народа. Право короля издавать ордонансы было ограничено. Законодательная инициатива, прежде принадлежавшая одному королю, была распространена на обе палаты, а Палата депутатов получила право избирать своего президента. Цензура была уничтожена, и была гарантирована свобода печати. Католицизм перестал считаться государственной религией, исключительные и чрезвычайные суды были запрещены, была восстановлена национальная гвардия. Избирательный ценз понизили до 200 франков, вследствие чего число избирателей увеличилось более чем вдвое и дошло до двухсот тысяч.

Своим возникновением Июльская монархия была обязана революции. Это наложило неизгладимый отпечаток на ее суть и на ее внешний облик. В отличие от Бурбонов, которые основывали свою власть на Божественном праве, Луи-Филипп получил королевские регалии от Палаты депутатов. Конституция рассматривалась в качестве договора между французским народом и свободно избранным им королем, который был обязан теперь уважать права и свободы граждан. Самой трудной задачей правительства в первые дни было обуздать и успокоить народный дух. Сначала все были довольны падением старшей линии Бурбонов, и новый король пользовался огромной популярностью.

С первых дней Луи-Филипп вполне вошел в роль короля-гражданина и отлично выполнял ее: как и прежде, он запросто разгуливал по улицам Парижа со все тем же зонтиком под мышкой и при встрече с тем или иным участником Июльской революции останавливался, ласково протягивал руку и простодушно разговаривал с ним, как обычный французский буржуа. Всякий придворный блеск и великолепие были уничтожены, не стало придворного церемониала и королевской гвардии, а сыновья короля продолжили учиться в общественных учебных заведениях.

В это время Луи-Наполеон жил во Флоренции. Там 22-летнего молодого человека представили графине ди Баральини. Эта особа, которую все звали «преддверием рая» (anticamera del paradiso), отличалась столь яркой красотой, что принц, с тринадцати лет проявлявший поразительную романтическую активность, сразу влюбился.

Буквально на следующий день он передал графине записку, в которой просил ее о свидании. Естественно, ответа он не получил. И тогда молодой человек надел женское платье, шаль и шляпку, попудрил лицо, подкрасил румянами щеки, взял корзину с цветами и отправился в особняк Баральини. Придя в дом, он сказал, что он – флористка графини, доставившая ей заказанные цветы. Ничего не подозревавшая горничная проводила «флористку» к хозяйке. Как только служанка вышла, Луи-Наполеон бросился к ногам графини и стал умолять уступить ему. А потом, для пущей убедительности, он даже выхватил кинжал и воскликнул:

– Я решил принять смерть у ваших ног, если вы отвергнете меня, и моя гибель станет для вас вечным укором!¹⁰⁴

Напуганная дама позвонила в колокольчик, и в комнату вбежали слуги, а за ними – муж. Охваченный страхом влюбленный вынужден был под градом ударов ретироваться.

На другой день вся Флоренция обсуждала выходку Луи-Наполеона, и он послал двух секундантов к оскорбленному мужу. Молодой человек явно надеялся, что тот откажется от дуэли, и таким образом он хоть немного восстановит свою репутацию. Однако разгневанный граф ди Баральини принял вызов и на поединок явился. В результате Луи-Наполеон бежал из Флоренции, заявив, что это любящая мать не позволила ему явиться на поединок чести.

Надо сказать, что в любовной сфере юный Луи-Наполеон, вне всякого сомнения, был настоящим корсиканцем. Уже в 12 лет он влюбился в юную соседку и выложил ее имя на грядке зернами кресс-салата. Но это были только цветочки, а ягодки появились, когда спустя год, то есть в 13-летнем возрасте, принц углубил изучение этого вопроса и приобрел первый любовный опыт с горничной матери. Ее звали Элиза. Очень гордый собой, Луи-Наполеон рассказал о своих подвигах приятелям. Потом были другие любовные приключения, и множество юных крестьянок из окрестных селений при желании могли это подтвердить.

А в 14 лет Луи-Наполеон не стал ограничиваться мимолетными связями и завел настоящий роман с некоей мадемуазель Кюммих. Позже, уже став императором, он все еще продолжал вспоминать ее с волнением в сердце.

Единственным недостатком любовных занятий подростка было то, что они «очень быстро съедали его карманные деньги, и ему приходилось все чаще и чаще заимствовать их из кошелька матери»¹⁰⁵.

Уже в Италии Гортензия поручила верному Филиппу Леба следить за тем, чтобы принц вовремя ложился спать. Но наставник был бессилен заставить воспитанника делать это. Так, по крайней мере, сказано в письме, которое он отправил своей жене: «Он[9] спать ложится поздно, встает поздно, работает вяло до завтрака, в полдень садится в седло, усталый возвращается около трех, зевает на моих уроках до пяти…»¹⁰⁶

Домой Луи-Наполеон почти каждый день возвращался поздно ночью. А Леба мучился, ожидая его. И он жаловался: «Наша жизнь довольно беспутна, и его учеба от этого очень страдает. Мне с трудом удается в течение дня найти часок-другой, чтобы заставить его прочесть прекрасные отрывки из Тацита»¹⁰⁷.

Однако женщины «не были единственным предметом интереса молодого человека: по мере того, как он вырастал из подросткового возраста, политика стала для него маниакальной привязанностью»¹⁰⁸.

После бесславного приключения с графиней ди Баральини Гортензия увезла сына в Рим, где он и узнал, что во Франции место Карла X занял Луи-Филипп. Решив, что речь идет лишь о переходном режиме, после которого на престол вернутся имперские орлы, Луи-Наполеон присоединился к движению карбонариев[10], важнейшими целями которых были национальное освобождение и принятие Конституции, а структура их общества в основных чертах повторяла структуру масонской организации с ее иерархией, сложной обрядовостью и символикой.

30 ноября 1830 года умер папа Пий VIII, и Луи-Наполеон принял участие в движении итальянской молодежи, стремившейся свергнуть «старый порядок», против нового папы Григория XVI. А еще, примерно в это же время, в Италии начали обнаруживаться волнения, возбужденные притеснениями австрийцев. Луи-Наполеон, живя с матерью в Риме, с лихорадочным нетерпением следил за ходом дел, а недовольные итальянцы, в свою очередь, основывали свои надежды на нем и на его брате.

По сути, то, что сейчас принято называть Италией, до 1797 года состояло из нескольких республик, которые в 1802 году были переименованы в Итальянскую республику, а та, в свою очередь, в 1805 году была преобразована в королевство, главой которого стал Наполеон I. В 1814 году, когда французская армия покинула Италию, были восстановлены отдельные герцогства. Плюс королевству Сардиния был возвращен Пьемонт, Папской области – Эмилия, а Австрии – Ломбардия и Венето. И вот теперь Италия, находясь в зависимости от Австрии, надеялась при содействии Франции сделаться совершенно самостоятельной. Но последняя благоразумно удерживалась от всякого вмешательства в итальянские дела. Однако умы в Италии были слишком взволнованы, и патриоты очень рассчитывали на Луи-Наполеона и его брата.

Естественно, это не могло ускользнуть от внимания Папского правительства, и по этой причине Луи-Наполеон был вынужден бежать из Рима к Наполеону-Луи, жившему тогда во Флоренции. Последнему было тогда 26 лет, и он находился в браке со своей двоюродной сестрой Шарлоттой, второй дочерью Жозефа Бонапарта.

С началом восстания оба принца приняли непосредственное участие в деле инсургентов и даже стали у них во главе. Восстание распространялось все более и более, так что Гортензия, по совету своих сыновей, вынуждена была оставить Рим и уехать во Флоренцию. И ей не удалось вернуть сыновей из армии. Своему бывшему мужу, упрекавшему ее в равнодушии, она написала: «Только собственная воля может их заставить возвратиться»¹⁰⁹.

Между тем дела восставших шли довольно плохо. Обманутые в надежде на помощь, ожидаемую ими со стороны Франции, они вынуждены были отступить. И тут не помог ни захват Чивиты-Кастеланы, ни личная храбрость обоих братьев под стенами Болоньи. Перевес все равно был на стороне австрийцев.

В результате инсургенты отступили в Форли, где Наполеон-Луи скончался от кори. Произошло это 17 марта 1831 года, и было ему в тот момент всего неполных 27 лет.

А 23 мая 1831 года в цитадели Модены был повешен Чиро Менотти, один из руководителей восставших.

Что же касается Луи-Наполеона, то он после ряда новых неудач отступил в Анкону. Как и многие другие инсургенты, видя невозможность дальнейшего сопротивления, он отказался от своих замыслов и прекратил неравную борьбу. Теперь ему пришлось думать о личной безопасности, ибо многие его соратники попали в руки правосудия и были сурово наказаны.

Интересно отметить, что в описанных событиях, кроме брата, Луи-Наполеон имел несколько особо близких боевых товарищей, из которых один оказался отцом того самого Феличе Орсини, который совершил покушение на его жизнь в 1858 году и был за это гильотинирован.

Гортензии советовали увезти сына на Корфу, но она, боясь австрийских военных кораблей, решилась на довольно смелое предприятие: провести Луи-Наполеона через Францию в Англию. Соответственно, она отправилась во Францию по другому паспорту, предварительно заготовленному на имя какой-то англичанки, путешествующей со своими двумя сыновьями. Но ее старший сын умер, а в английском паспорте было прописано двое детей, и, чтобы не навлечь подозрений, Гортензия пригласила ехать вместе с собой маркиза Цаппи, одного из предводителей инсургентов, которому революционное правительство Болоньи поручило отвезти депеши в Париж.

В Анконе Луи-Наполеон заболел корью. Между тем австрийцы вступили в город, и Гортензия распустила слух, что принц уехал в Грецию. Когда же доктор объявил, что больной может пуститься в путь, Гортензия оставила Анкону. Принц Луи-Наполеон поместился на козлах в лакейской ливрее, а маркиз Цапли в таком же наряде – на запятках. В Пизе путешественники предъявили английский паспорт, который был найден правильным, и таким образом дальнейшее их путешествие продолжалось без всяких осложнений.

28 апреля 1831 года они прибыли в Париж. В столице они остановились в квартире на втором этаже особняка близ Вандомской площади. Гортензия тотчас же известила Луи-Филиппа о своем приезде, и тот назначил ей аудиенцию.

Король принял ее чрезвычайно благосклонно и сильно сожалел, что не от него зависит вопрос возвращения ее в дорогое отечество. Гортензия не скрыла, что при ней находится и ее сын. Король попросил держать это в самой глубокой тайне. И вообще он с видимым участием посоветовал ей быть как можно осторожнее.

Вслед за тем Гортензия была представлена королеве Марии-Амалии Бурбон-Сицилийской, дочери короля Фердинанда I и супруге Луи-Филиппа.

Что же касается Луи-Наполеона, то в Париже он заболел лихорадкой, вследствие чего Гортензия провела там 12 дней. Все это время король и его министры всячески заботились о ее отъезде. Дело в том, что Луи-Филипп сильно перепугался, узнав, что принц-карбонарий находится в Париже. А кончилось все тем, что он потребовал от Гортензии, чтобы они в кратчайший срок покинули Францию.

В результате 6 мая 1831 года Гортензия и ее сын выехали из Парижа, а 10 мая они уже были вне пределов Франции.

Накануне отъезда Луи-Наполеон написал королю весьма красноречивое письмо, в котором он благородным образом ходатайствовал о возвращении себе звания французского гражданина, отнятого у него Реставрацией. В этом письме принц именовал короля представителем великой нации и изъявлял сердечное желание служить в рядах его армии и умереть, сражаясь за отечество. Говоря об «итальянских делах», Луи-Наполеон объяснил, что если он и принимал в них участие, то лишь потому, что жертвовал собой за свободу и независимость итальянского народа. Понятное дело, это письмо осталось без ответа.

В Лондоне Гортензия и ее сын были с восторгом приняты представителями всех партий. Французский посол в Англии (им тогда был знаменитый Талейран) пожелал узнать о причине их приезда в столицу Англии и о дальнейших их намерениях. На это молодой принц ответил, что его единственная цель – заниматься образованием.

Действительно, во все время своего пребывания в Лондоне Луи-Наполеон посещал многие ученые общества и разные хозяйственные учреждения. Он отказывался от всех проявлений гостеприимства, заявляя:

– Я не могу принять ни одного приглашения, потому что свято чту память императора, моего дяди, для которого англичане были злейшими врагами¹¹⁰.

Гортензия же объявила Талейрану, что причина ее приезда в Лондон состоит в том, чтобы через Бельгию возвратиться в Швейцарию.

Между тем европейские газеты наполнялись слухами о том, будто бы Гортензия намерена хлопотать о бельгийской короне, которая в то время оставалась свободной. Для этого она якобы и уехала из Лондона под именем графини Арененберг.

А 22 июля 1832 года внезапно скончался герцог Рейхштадтский – сын Наполеона I от Марии-Луизы. И после его смерти первенство в фамилии Бонапарт стало принадлежать Луи-Наполеону. Во всяком случае, после смерти герцога именно он стал считать себя законным наследником французского престола.

Ранняя смерть юного герцога жестоко огорчила пламенных бонапартистов. Напротив, Австрия лишилась орудия, всегда страшного в ее руках не только для династии Бурбонов, но и для любого французского правительства.

Со смертью герцога Рейхштадтского взоры Священного Союза обратились на Швейцарию. И все вдруг вспомнили, что после него первенство в фамилии Бонапарт переходило к Луи-Наполеону. И с этих пор агенты некоторых европейских держав стали деятельно следить за всеми поступками принца. С этой целью Талейран даже поселил на время своего первого секретаря в замке Фольсберг, близ жилища Луи-Наполеона. Но молодой принц, углубившись в учебу, казалось, не обращал на это никакого внимания.

А тем временем Гортензия заставила Луи-Наполеона поступить в военную школу в Туне, и там он в течение пяти лет изучал артиллерийское дело.

Что же касается Арененберга, что в швейцарском кантоне Тургау, то власти этого кантона даровали ему звание почетного гражданина – «в воздаяние за множество благодеяний, полученных кантоном от семейства герцогини де Сен-Лё». Изъявляя горячую благодарность президенту совета кантона за это, Луи-Наполеон сказал:

– Мое положение изгнанника из отечества заставляет меня еще сильнее чувствовать этот знак участия с вашей стороны. Могу уверить вас, что, каковы бы ни были обстоятельства моей жизни, как француз и Бонапарт, я всегда буду гордиться званием гражданина государства свободного¹¹¹.

Далее, в знак благодарности, он предложил кантону две 6-фунтовые пушки и устроил бесплатную сельскую школу.

Луи-Наполеон посещал военную школу в Туне в качестве волонтера, и там он специально занимался изучением своего любимого оружия – артиллерии. Это была федеральная военная школа, и там Луи-Наполеон учился под руководством Гийома-Анри Дюфура – уроженца Констанса, опытного инженера и картографа, будущего генерала и командующего швейцарской армией. Этот человек, кстати, прославился тем, что основал Швейцарское федеральное топографическое ведомство и был его первым президентом с 1838 по 1865 г. В его честь Пиком Дюфура была названа самая высокая точка Швейцарии.

Результатом изучения военного дела явились брошюра «Политические и военные соображения относительно Швейцарии» (Considérations politiques et militaires sur la Suisse) и книга «Руководство по артиллерии» (Manuel d’artillerie). Первое сочинение Луи-Наполеона появилось в печати в 1833 году. В нем автор советовал, между прочим, усилить преимущественно центральную власть, поддерживая при этом систему федеративную. Указывая на угнетения одних кантонов другими, он справедливо замечал, что республика и свобода не всегда могут быть синонимами. В 1836 году, после издания «Руководства по артиллерии», Бернское правительство пожаловало Луи-Наполеону чин капитана артиллерии. И он тогда сказал:

– Я горжусь тем, что поступаю в число защитников государства, где господство народа признано основанием Конституции и где каждый гражданин готов пожертвовать собой за свободу и независимость своей родины¹¹².

В 1836 году, считая себя более законным наследником престола и устав ждать окончания своего невольного изгнания, Луи-Наполеон решился на первую попытку к ниспровержению Июльского правительства.

Вот слова самого Луи-Наполеона о ходе его первой попытки возвращения на родину:

«29-го, в одиннадцать часов вечера, один из моих друзей пришел за мной, чтобы проводить меня в общее собрание. По прибытии на улицу Лез Орфелен, в назначенный дом, я нашел там всех друзей моих, которые собрались в двух комнатах нижнего этажа. Один из офицеров принес орла: это был тот самый, который принадлежал 7-му линейному полку. “Орел Лябедуайера!” – раздалось со всех сторон, и каждый из нас спешил прижать его к сердцу. Все офицеры были в полном мундире; я сам надел артиллерийский мундир и шапку главного штаба.

Ночь показалась нам очень длинной; я провел ее в писании своих прокламаций.

Наконец пробило шесть часов! Никогда удары часового колокола не отдавались так болезненно в моем сердце, а через минуту труба Аустерлицкого квартала усилила еще биение его… Великая минута приближалась!»¹¹³

Вскоре полковник Водре доложил принцу, что все готово.

Желая поднять вооруженный мятеж в Страсбурге, Луи-Наполеон выбежал на улицу в сопровождении нескольких знакомых офицеров, которых ему удалось склонить на свою сторону. Они достигли Аустерлицкого квартала, где полк уже стоял «в ружье». Полковник Водре представил принца солдатам, которые приветствовали его восторженными кликами: «Да здравствует император! Да здравствует Наполеон!»

Затем Луи-Наполеон произнес речь, в которой, упомянув о своем дяде, он воскликнул:

– Солдаты! Перед вами слава начала великого дела! Вам первым принадлежит честь поклониться орлу Аустерлица и Ваграма!

Потом, схватив орел и представляя его солдатам, он продолжил:

– Солдаты! Вот символ французской славы, которому назначено сделаться эмблемой свободы. В продолжение пятнадцати лет он водил наших отцов к победам. Он блистал на всех полях битв, он пронесся по всем столицам Европы. Солдаты! Хотите объединиться около этого благородного знамени, которое я вверяю вашей чести и мужеству? Хотите идти против изменников и притеснителей отчизны?

После единодушных восторженных изъявлений своей радости и надежд все шествие двинулось к генералу Вуаролю, коменданту крепости. Но все усилия увлечь коменданта остались тщетными. Огорченный неудачей, Луи-Наполеон отправился в казармы, где находился пехотный полк.

Но тут офицеры остановили увлечение солдат. Один из них заявил, что перед ними не племянник Наполеона, а племянник полковника Водре. Это имело самые гибельные последствия для принца. Считая себя жертвами гнусного обмана, солдаты пришли в ярость. Окруженный со всех сторон пехотинцами, Луи-Наполеон бросился к конным артиллеристам, чтобы захватить лошадь, но вслед за ним ринулась и пехота. Его приперли к стене, чем отняли всякую возможность защищаться, потом схватили и отвели на гауптвахту. Через 10 дней принц был отправлен в Париж в сопровождении начальника жандармов Сенского округа. Впрочем, французское правительство избавило его от суда, но определило немедленно депортировать его в Америку.

15 ноября 1836 года принц Луи-Наполеон Бонапарт поднялся на борт фрегата и отплыл в Нью-Йорк.

Луи-Наполеон получил 15 000 франков и был депортирован в Америку.

По дороге он написал письмо, в котором говорилось:

«Несмотря на мое искреннее желание разделить участь с моими соучастниками, я, по приказанию короля, отправляюсь в Америку. Я ценю великодушие короля, но жалею, что не могу явиться в уголовный суд, чтобы там объяснить настоящие причины, понудившие меня увлечь в погибель моих друзей. Не спорю, мы виноваты все, но виновнее всех – я»¹¹⁴.

А тем временем французский суд решил, что за отсутствием главного виновника нельзя судить остальных, а потому, признав поступок их увлечением, освободил всех, кто был замешан в Страсбургском мятеже.

Впрочем, и Луи-Наполеон недолго оставался в Нью-Йорке. Вот замечательно письмо, которое он написал оттуда бывшему наставнику своего брата:

«Передо мной две дороги в жизни: одна зависит от моего выбора, другая – от хода событий. Выступая по первой, я делаюсь орудием самого себя; вступая по второй – становлюсь орудием других. Согласно убеждениям, я предпочел первую второй.

Успех предприятия Страсбургской экспедиции представлял мне следующие выгоды: я одним ударом, в один день, мог бы совершить дело, на которое потребно трудов никак не менее десяти лет. “Дух революции, – говорит Тьер, – составляется из страсти стремлений к цели и ненависти к препятствующим ее достижению”. Когда мы увлекали народ расположением к себе войска, нами руководили благородные страсти без ненависти, ибо ненависть происходит от борьбы физической силы с нравственной. Притом мое положение было открытое <…> Разжигая революцию при содействии 15 особ, я по прибытии в Париж обязан был бы моим успехом народу, а не партии; как победитель, я положил бы мою шпагу на алтарь отечества по собственному произволу, не будучи к тому приневолен. Тогда, по крайней мере, могли бы иметь ко мне доверие, потому что залогом нации служило бы не только мое имя, но и я сам. В противном случае я был бы призван только частью народа и имел бы врагом моим не только слабое правительство, но и множество других партий, может быть, также не менее популярных <…> К тому же предупредить безначалие легче, нежели потушить его; управлять массами доступнее, нежели следить за их страстями. Явясь орудием других, я был бы не более как знамя, показанное толпе, которого влияние значительно только во время смятений, но не действительно для успокоения взволнованных умов. Наконец, в первом случае, я походил на кормчего, борющегося с одним препятствием на море; во втором же – этот кормчий должен бороться со многими препятствиями и посреди бури, который не знает, какое дать направление своему судну. Одно справедливо, что сколько, в первом случае, успех предприятия обещал выгод, столько и неудача нарекала порицаний. Но, вступая в пределы Франции, я вовсе не думал о том положении, в которое может поставить меня неуспех дела. Я предположил себе, на случай неудачи, считать мои прокламации духовным завещанием, а самую смерть – благодеянием. Таков был мой взгляд на тогдашние события»¹¹⁵.

Болезнь Гортензии вынудила Луи-Наполеона оставить Нью-Йорк. Возвратившись в Европу, он застал свою мать на смертном одре и едва успел принять от нее последнее благословение.

Гортензия Бонапарт (урожденная де Богарне) умерла 5 октября 1837 года в Тургау (Швейцария). Ей было тогда всего 54 года.

После смерти матери Луи-Наполеон поселился в Швейцарии, где он и жил некоторое время в совершенном уединении, предаваясь вполне безобидным литературным занятиям. Но вскоре пребывание принца в Швейцарии начало тревожить французское правительство, которое стало настаивать, чтобы Луи-Наполеону запрещено было проживать на территории этого государства. Отказ швейцарского правительства едва не стал причиной войны между обеими державами. И тогда, не желая быть причиной раздора между двумя нациями, равно ему дорогими, Луи-Наполеон добровольно уехал в Лондон. «Я решаюсь, – говорил он при прощании, – лучше оставить гостеприимную и дорогую мне по воспоминаниям Швейцарию, нежели допустить через себя пролитие крови между швейцарскими гражданами и моими соотечественниками»¹¹⁶.

В результате Луи-Наполеон переселился в Англию. Там он стал вращаться в светских кругах, но произвел не самое благоприятное впечатление. Внешность его была заурядна, а политические идеи неоригинальны. Выделяла его лишь непоколебимая вера в свое предназначение и в то, что, рано или поздно, он сделается императором Франции.

Принц действительно мечтал о славе своего великого предка, и уже в Лондоне он закончил начатое им еще в Швейцарии сочинение, которое называлось «Наполеоновские идеи» (Les idées nарolеoniennes). Под этим названием оно и было издано.

«Наполеоновские идеи» включают в себя самую полную, самую искусную и в то же время самую восторженную апологию системы императора Наполеона I, которую автор представлял как образец революционного правительства, как средство к осуществлению революционного начала не только во Франции, но и во всем мире.

Это сочинение разделено на 7 глав, из которых последняя названа «заключением».

Автор начинает его кратким, но довольно напыщенным предисловием, в котором он, между прочим, говорит, что лишен возможности защищать власть Наполеона I, но он может, по крайней мере, попытаться защищать память его своими сочинениями. А еще он говорит, что его единственная цель в изгнании – это озарить общественное мнение объяснением идеи, господствовавшей в «высоких предначертаниях императора».

Первые три главы сочинения посвящены рассмотрению административной и политической организации империи, а также благодеяний, излитых на Францию системой Наполеона I. Там, в частности, есть такие слова:

«Если бы в небесной обители, где почивает теперь его великая душа, Наполеон мог еще обращать внимание на волнения и пересуды, сталкивающиеся на земле, разгневанная тень его имела бы полное право отвечать своим обвинителям:

“Все, что сделал я для внутреннего благосостояния Франции, я мог выполнить только в короткие промежутки времени между битвами. Но вы, порицающие меня, что совершили вы в продолжении двадцати четырех лет глубокого мира?

Укротили ли вы беспорядки, соединили ли вы партии пред алтарем отечества? Доставили ли вы государственным властям нравственный вес, обеспеченный за ними самим законом и служащий ручательством их прочности?

Наградили ли вы, подобно мне, все заслуги, уничтожили ли вы лихоимство и ввели ли вы в администрацию ту строгую и чистую нравственность, которая доставляет уважение власти?

Вызвали ли вы, подобно мне, к жизни множество новых отраслей промышленности?

Открыли ли вы новые рынки для торговли?

Улучшили ли вы положение бедных классов?

Восстановили ли вы закон о разводе, ограждающий семейную нравственность?

Удержали ли вы духовенство в пределах его религиозных обязанностей вдали от политической власти?

Трехцветное знамя, имя француза, сохранили ли то обаяние и то могущество, которые снискали им уважение целого мира?

Нет, от моего царствования вы сохранили только то, что было переходным, временным, и отбросили все выгоды, которые должны были сгладить его несовершенства!”»¹¹⁷

В четвертой главе автор приступил к рассмотрению внешней политики империи и перечислил все благодеяния, которыми Европа обязана была политике Наполеона I.

Наконец, в трех последних главах автор изложил цель, к которой стремился император, причины, ускорившие его падение, и все это завершено «заключением».

«Повторим, – пишет автор, – что наполеоновская идея никак не идея войны, но идея общественности, торговли, промышленности, человечества. Если, по мнению некоторых, она является, всегда окруженная молниями битв, то это потому только, что она действительно слишком долго заслонена была пороховым дымом и пылью боевых схваток <…>

Да почиют в мире останки императора! Воспоминание о нем с каждым часом распространяется все более и более. Каждая волна, разбивающаяся о скалу Святой Елены, приносит с европейским ветром привет его памяти, сожаление о его кончине, и эхо Лонгвуда повторяет над гробницей его: свободные народы трудятся повсюду, чтобы восстановить твое великое дело»¹¹⁸.

Одновременно с изданием «Наполеоновских идей» Луи-Наполеон принимал деятельное участие в журнале Le Сарitole («Капитолий»), а вскоре затем основал свой журнал L’idée nарoléonienne («Наполеоновская идея»). Но как тот, так и другой по разным причинам не имели успеха, и потому издание их в скором времени прекратилось.

Вскоре после издания «Наполеоновских идей» Луи-Наполеон стал готовиться к своей новой попытке, которой тогдашние события, по всей видимости, благоприятствовали. В это время только что в Лондоне была заключена конвенция от 15 июля 1840 года между Англией, Россией, Австрией и Пруссией, с одной стороны (то есть без участия Франции), и Турцией, с другой стороны, об оказании султану коллективной помощи в борьбе против египетского паши. Таким образом Англия подготовила будущий захват Египта. Что же касается Франции, то она оказалась бессильной противодействовать коалиции европейских держав, и ее, по сути, устранили от участия в устройстве восточных дел.

И вот для возбуждения боевого духа во Франции правительство Луи-Филиппа нашло своевременным отправить экспедицию на остров Святой Елены за прахом императора.

Во время торжеств, связанных с перезахоронением праха Наполеона I в парижском Доме Инвалидов, Луи-Наполеон предпринял еще одну попытку государственного переворота.

Он решил, что наступил наконец самый благоприятный момент для возвращения Франции прежнего победоносного величия империи. И это его вновь задуманное «возвращение с острова Эльбы» было предпринято в новых мундирах 42-го пехотного полка, подделанных специально для экспедиции в Бирмингеме. На этот раз принц на какие-то деньги нанял пароход, тайно вернулся во Францию и попытался взбунтовать гарнизон города Булони.

В ночь с 5 на 6 августа 1840 года принц с 60 приверженцами высадился в Вимерё, в 4 км от Булони. Чтобы произвести больший эффект, он захватил с собой живого прирученного орла, который, выпущенный в определенный момент, должен был парить над его головой.

Потом этот небольшой отряд отправился по направлению к Булони и остановился для привала у основания колонны, воздвигнутой на берегу в честь так называемого Булонского лагеря, в котором Наполеон I в свое время готовился к высадке десанта в Англию. Здесь были и главные адъютанты принца, и хирурги, и провиантмейстеры, и казначеи – одним словом, решительно все должности, которые должны быть представлены во всякой хорошо организованной армии. Не доставало только для полноты картины именно самой армии, самих солдат. Но это не считалось важным: солдаты должны были встретить своего нового императора в Булони, и оттуда уже начать триумфальный марш на Париж.

Между тем в казармы, занимаемые настоящим 42 пехотным полком, торопливо прибежал лейтенант того же полка Аладениз, принявший сторону заговорщиков, и он отдал приказ собрать гренадеров и вольтижеров. Едва две роты были построены, как появился Луи-Наполеон в сопровождении многочисленной свиты и прочел следующую прокламацию¹¹⁹:

Затем, как и в Страсбурге, опять последовало объявление о низвержении в Париже Луи-Филиппа, а также приглашение провозгласить племянника императором и идти с ним на столицу. Но на этот раз Луи-Наполеон был красноречивее и пообещал солдатам повышения и ордена.

И на этот раз, на беду Луи-Наполеона, один из гренадеров успел дать знать обо всем случившемся своему капитану Пюижеллье, который не замедлил явиться, но тотчас же был окружен и объявлен пленником. Но он продолжал сопротивляться.

– Капитан, – уговаривали его, – здесь принц Луи-Наполеон, будьте с нами, и ваша карьера обеспечена.

– Вас обманывают! – кричал капитан Пюижеллье в ответ. – Знайте, что вас прельщают на измену!

Голос его был заглушен кликами: «Да здравствует принц Наполеон!»

– И где же он? – спросил изумленный капитан, и в ответ на это перед ним появился невысокий человек, который торжественно произнес:

– Капитан, вот я! Я принц Луи-Наполеон, будьте с нами, и вы получите все, что хотите.

– Принц вы или нет, – прервал его капитан, – я вас не знаю. Я вижу в вас только заговорщика…

И он продолжил бороться, чтобы высвободиться от задерживавших его и преграждавших дорогу к казармам.

Наконец унтер-офицеры подоспели на помощь капитану и помогли ему освободиться от заговорщиков. Капитан отдал приказание задержать «этого авантюриста, этого бунтовщика». Солдаты колебались. Заговорщики отступили, но вслед за тем снова сомкнутым строем с Бонапартом во главе двинулись на отряд капитана Пюижеллье. Капитан предупредил, что будет стрелять, увещевая заговорщиков удалиться. Вместо ответа, когда он обернулся к своему войску, раздался выстрел пистолета, который Луи-Наполеон держал в руках, и пуля ударила в щеку одного гренадера. Этот выстрел стал сигналом к схватке, и малочисленная толпа заговорщиков была немедленно отброшена вон из казарм.

Видя безуспешность своего вторичного покушения ворваться в казармы, приверженцы Луи-Наполеона мгновенно рассеялись по городу, раздавая прокламации народу и пытаясь захватить верхнюю его часть. Эта прокламация к народу была написана в резких выражениях, и заканчивалась она такими словами: «Французы! Я вижу перед собой блистательную будущность отечества. Я чувствую за собой тень императора, побуждающего меня идти вперед; я остановлюсь только тогда, когда возьму в руки Аустерлицкий меч, восстановлю орлы на знаменах и народ – в правах его»¹²⁰. А еще там говорилось, что прах великого императора должен возвратиться только в обновленную Францию, что слава и свобода должны окружать гробницу Наполеона, а изменники отечеству должны исчезнуть.

Но и это воззвание не имело большого успеха.

Убедившись в бесполезности дальнейшего сопротивления, заговорщики, встретив вместо народного энтузиазма только отряд гарнизона, вышедшего из казарм, разбежались.

Принц Луи-Наполеон бежал вслед за Персиньи и несколькими другими сообщниками к морю, чтобы поспеть ранее погони на пароход, на котором они приплыли из Англии. Подоспевший гарнизон предупредил и севших в лодку, и еще оставшихся на берегу, что по ним будут стрелять. И действительно, одного убили, а другого ранили.

К несчастью для Луи-Наполеона, лодка опрокинулась. Один из сидевших в ней утонул, другие попали на грязный морской берег, в том числе и племянник Великого Наполеона. Их подобрали и повели как пленников по городу, а потом таможенники захватили и пароход, на котором было найдено около полумиллиона франков и 1000 ружей.

А потом заговорщики были преданы суду палаты пэров.

Перед судом пэров Луи-Наполеон защищался со свойственной ему твердостью и уверенностью в правоте своих притязаний. Его спросили:

– Какова ваша профессия?

– Французский принц в изгнании, – последовал ответ.

– Кто ваши сообщники?

– Вся Франция!

И так далее, и все в таком же духе.

В числе защитников Луи-Наполеона выступили Пьер-Антуан Беррье и Жюль Фавр.

Пэры, чрезвычайно суровые к обыкновенным революционерам, весьма снисходительно отнеслись к Луи-Наполеону и его сторонникам и приговорили неугомонного принца к не существовавшему во французском кодексе наказанию, а именно к пожизненному тюремному заключению без ограничения прав.

После этого Луи-Наполеон был отправлен в крепость Гам, что в Пикардии, на самой границе с Бельгией.

Принца проводили в заключение негодование, а также насмешки всей Франции и едва ли не всей Европы.

9 октября 1840 года 32-летний Луи-Наполеон прибыл в Гам. Вместе с ним в крепости Гам были заключены генерал Шарль де Монтолон, в свое время находившийся с Наполеоном I на острове Святой Елены, и доктор Конно. Шарль Телен, камердинер принца, добровольно поселился в крепости – единственно из привязанности к своему господину.

Крепость караулили 400 человек, из которых 60 составляли ежедневный караул, распределенный внутри и вне крепости. Кроме того, у двери тюрьмы было три сторожа, из которых два постоянно находились на часах. Впрочем, пребывание принца в крепости было облегчено всевозможными средствами. Если июльское правительство и наделало много ошибок, то ни в каком случае нельзя сказать, чтобы оно было жестоко к своим врагам. Во все время своего заключения Луи-Наполеон мог свободно принимать многочисленных посетителей, и к нему являлись главные начальники республиканских партий и его друзья. Также он получил позволение оставить при себе своего верного доктора Конно.

В Гаме принц снова обратился к литературным занятиям. Первое сочинение, вышедшее из-под его пера в крепости, называлось Fragments historiques («Исторические отрывки»), и это сочинение имело большой успех и приобрело много сочувствия к автору.

Принца содержали очень хорошо, но он, разумеется, рвался на свободу. Король предлагал ему полную свободу, если он откажется от всех своих притязаний, но принц не захотел продать ни за какую свободу то, что считал своим неотъемлемым правом, а это было обладание французским престолом.

В крепости молодому человеку жилось относительно комфортно, питание было сносным, хотя охраняли его довольно бдительно, поскольку опасались побега. Между тем, годы проходили, и Луи-Наполеон начал уже терять надежду на освобождение, тем более что когда в 1844 году, по случаю своего путешествия в Англию, Луи-Филипп даровал прощение многим государственным преступникам, принц и на этот раз не получил свободы. В числе тех, кто попал под этот милостивый манифест, был доктор Конно, но он добровольно остался в крепости, получив право, подобно Телену, выходить за крепостные ворота. Положение принца с часу на час становилось невыносимее. Не видя ничего утешительного для себя в будущем, он предался отчаянию. «Я задыхаюсь, – писал он одному из своих друзей, – годы проходят в безвыходном однообразии, и только в себе самом нахожу я силы сопротивляться этой удушливой атмосфере, меня окружающей. Однако же надежда на лучшее будущее меня не оставляет, и я думаю еще вас увидеть, лично отблагодарить за вашу дружбу и засвидетельствовать мою глубокую к вам признательность»¹²¹.

В последних месяцах 1845 года бывший король Голландии, отец Луи-Наполеона, сильно занемог и, чувствуя приближение последних минут, пожелал проститься с сыном. С этой целью он отправил доверенное от себя лицо в Париж, чтобы ходатайствовать перед французским правительством о дозволении его сыну проститься с ним. С этой же целью принц, со своей стороны, отправил письмо к министру внутренних дел, но, получив в ответ, что освобождение его единственно зависит от милости короля, он решился обратиться непосредственно к Луи-Филиппу со следующим письмом:

«Государь! Не без особенного смущения осмеливаюсь просить у Вашего Величества, как благодеяния, позволения оставить на время Францию, в которой уже самое заточение мое достаточно вознаграждалось тем, что я дышал воздухом моего отечества. Но когда больной и полуживой отец мой из желания повидаться со мною, со свойственным ему достоинством, обратился о том к особам, известным преданностью к Вашему Величеству, я вменяю себе в священную обязанность сделать, с моей стороны, все, что только может благоприятствовать моему освобождению. Совет министров счел себя не в праве принять мое прошение о дозволении мне на время отправиться во Флоренцию, прошение, в котором я честным словом обязывался возвратиться узником по первому востребованию правительства. Итак, позвольте, государь, прибегнуть к чувству человеколюбия Вашего Величества и возобновить мою просьбу, повергая ее, государь, на ваше мудрое и великодушное благоусмотрение. Ваше Величество, я уверен, достойно обсудите поступок мой, заранее ручающийся в моей к вам признательности; примите в соображение одинокое положение моего отца и не оставьте без внимания его и моих собственных просьб. Я прошу, государь, Ваше Величество, принять выражение чувств моего глубокого к вам уважения»¹²².

Это письмо было написано 14 февраля 1846 года, но и оно было оставлено королем без внимания. Такое равнодушие к положению принца повергло последнего в совершенное отчаяние и заставило его решиться во что бы то ни стало бежать из крепости.

При этом тем более удивительно, что еще с 1843 года пленник получил разрешение на предоставление ему… любовницы. Дело в том, что три года пребывания без женщин испортили характер Луи-Наполеона. Чтобы поднять моральное состояние принца, администрация решила удовлетворить его просьбу.

И кто же была та, что согласилась добровольно выполнить эту странную миссию? Ее звали Элеонора Вержо. Она была дочерью Антуана Вержо и Марии-Луизы Камю. Она была прачкой, а принцу нужен был кто-то, кто смог бы позаботиться о его белье… Какое приятное совпадение! При помощи кюре Гама Луи-Наполеон добился, чтобы Элеонора занялась его рубашками! Позже, уже став императором Наполеоном III, он сделал этого доброго священнослужителя епископом. Как пишет историк Клод Дюфрен, «никогда до этого ни один прелат не получал митру за прекрасные глазки прачки. Вот уж, действительно, неисповедимы пути Господни…»¹²³

Итак, монотонная жизнь принца в заточении была скрашена присутствием красавицы Элеоноры. В стирке рубашек и заботе о его сердце она проявила себя такой прилежной… что дважды оказалась беременной.

Родились два мальчика: Эжен-Александр-Луи Бюр и Александр-Луи-Энрест Бюр. Они появились на свет соответственно 25 февраля 1843 года и 19 марта 1845 года. Чтобы избежать скандала, Элеонору оба раза тайно отправляли рожать в Париж.

Эта идиллия длилась до 1846 года. И, кстати, потом, уже став императором, Луи-Наполеон позаботился о своих сыновьях, возведя их в дворянские звания: старший стал графом д’Оркс, а младший – графом де Лабенн.

Но, несмотря на прилежание красавицы-прачки, Луи-Наполеона в заточении очень угнетало отсутствие свободы. Для этого деятельного, кипящего честолюбием человека нахождение в ограниченном пространстве было настоящей пыткой. Не имея больше сил терпеть, он принял решение в духе вечного заговорщика – бежать. И обстоятельства побега еще раз подчеркивают свойственную ему отвагу.

Благоприятный случай представился несмотря на то, что бдительный надзор за принцем не ослаблялся ни на минуту. В мае 1846 года была назначена переделка лестницы в здании, занимаемом знаменитым узником. Работа началась, и мастеровые ежедневно по нескольку раз входили в крепость и выходили обратно без всяких препятствий со стороны часовых. Накануне дня побега Шарль Телен, камердинер Луи-Наполеона, попросил позволения у коменданта отлучиться на следующий день за крепостные ворота. Ему разрешили, не увидев в этом ничего предосудительного.

Час бегства был назначен на 25 мая, на семь часов утра.

С рассветом заговорщики уже были на ногах, а вся крепость еще была погружена в глубокий сон. Луи-Наполеон переоделся в платье простого рабочего (в блузу и деревянные башмаки), сбрил усы и подвязал длинные черные волосы, так что узнать его стало довольно трудно.

В назначенный для бегства час принц с трубкой в зубах и с доской, скрывавшей его лицо, на плече сошел с лестницы и благополучно миновал две двери. Внизу он встретился лицом к лицу со сторожем, но к счастию успел закрыться доской и таким образом дошел до двора, удачно ей маневрируя. Проходя мимо караула, он нечаянно уронил свою трубку, но, нисколько не смутившись, наклонился и поднял ее. Все это время Шарль Телен не упускал ни одного случая, чтобы по возможности отвлекать от мнимого работника внимание часовых.

Солдаты на посту у калитки вроде бы удивились и несколько раз взглянули на Луи-Наполеона, однако же караульные часовые отперли дверь, и он очутился вне крепости.

За воротами крепости Телен немедленно настиг его, сел с ним в заранее приготовленный экипаж и благополучно вскоре достиг Сен-Кентена. Через город они пробрались пешком, а дальше сели в приготовленный Теленом почтовый экипаж и доехали до Валансьенна, где Луи-Наполеон сел в вагон железной дороги, имея с собой бельгийский паспорт, который, впрочем, у него нигде не спрашивали.

В четыре часа пополудни поезд железной дороги умчал бывшего узника крепости Гам в Брюссель. Оттуда он вскоре отправился в Остенде, где, сев на пароход, отплыл в Англию.

Между тем в крепости, чтобы хотя бы на время предупредить преследование полиции, верный доктор Конно положил в постель принца чучело и на вопросы коменданта отвечал, что тот только что принял ванну и поэтому нуждается в отдыхе. В семь вечера комендант отправился прямо к постели Луи-Наполеона, но едва наклонился, чтобы посмотреть ему в лицо, как невольный крик изумления и ужаса вырвался из груди верного слуги своего правительства.

Не теряя ни минуты, он по телеграфу сообщил обо всем случившемся в Париж. Тотчас же было назначено следствие, в результате которого суд присудил доктора Конно к трем месяцам заточения в крепости.

По приезде в Англию Луи-Наполеон, сгорая от нетерпения увидеть своего отца (Луи Бонапарт тогда жил в Ливорно), обратился с просьбой о паспорте для проезда в Италию к австрийскому посланнику в Лондоне, но получил отказ, так как исполнение подобной просьбы могло навлечь на Австрию неудовольствие французского правительства. Не больше успеха имели в своем ходатайстве за него и члены наполеоновской династии, обратившиеся к великому герцогу Тосканскому Леопольду. Эти причины ускорили смерть бывшего короля Голландии, которая и последовала 25 июля 1846 года.

А тем временем всеобщее разочарование во Франции нарастало. В характере и образе жизни короля Луи-Филиппа стали замечать все больше отрицательных черт, и все меньше – положительных. Его, как оказалось, весьма прозаическая натура, благодушие и мелочная забота о собственной выгоде становились все более заметными, и это сделало его объектом едких нападок и ядовитых карикатур.

Вопреки ожиданиям, Июльская революция 1830 года не привела к гражданскому миру в стране, а лишь открыла собой новый этап противоречий, то и дело принимавших форму республиканских, бонапартистских и роялистских восстаний и заговоров. Королю же приходилось бороться со всем этим старыми методами: с помощью пушек и репрессивных законов.

Добившись, однако, в начале 30-х годов некоторого умиротворения страны, Луи-Филипп решился на проведение либеральных реформ: были приняты законы о выборности муниципалитетов, о национальной гвардии и о новой системе выборов в Палату депутатов. Последний закон вдвое снижал избирательный ценз и существенно увеличивал круг граждан, обладавших избирательным правом. На дальнейшее же расширение избирательных прав король шел с большой неохотой. Ему не по вкусу была настоящая конституционная монархия с истинным народным представительством. Все внимание правительства было обращено на денежную аристократию, с которой Луи-Филипп был тесно связан еще до революции: на высших чиновников, банкиров, крупных торговцев и промышленников, для которых создавались самые благоприятные условия в политике и бизнесе. В жертву этим «денежным мешкам» постоянно приносились интересы многочисленных низших классов.

Но по мере того, как увеличивался разрыв между самыми богатыми и самыми бедными, в стране росло социальное напряжение. Даже экономический подъем, который Франция пережила в начале 40-х годов, не укрепил режим.

В Палате депутатов все чаще стало звучать требование распространить избирательное право на всех налогоплательщиков. Но король упорно отвергал даже мысль о подобных политических изменениях. Эти настроения в Луи-Филиппе поддерживал самый влиятельный министр последних семи лет его царствования – Франсуа Гизо, знаменитый историк и член Парижской академии наук, ставший в 1847 году во главе правительства. На все требования Палаты депутатов продолжить снижение избирательного ценза Гизо отвечал отказом. Слишком уверенный в прочности своего положения, он просмотрел момент, когда надо было пойти на уступки. Это сделало падение режима неизбежным.

Политическому кризису Июльской монархии предшествовал острый экономический кризис, разразившийся в начале 1847 года. Начались массовые банкротства, увольнения и рост безработицы. Недовольство народа росло. В качестве единственного выхода из кризиса всем виделось расширение избирательных прав. Летом 1847 года зародилась так называемая «банкетная кампания»: чтобы пропагандировать реформы, прежде всего избирательного права, и при этом обойти строгие запреты союзов и собраний, сначала в Париже, а затем и в крупных провинциальных городах стали организовываться званые обеды. В произносившихся на них речах громко говорили о реформах и резко критиковали правительство. В общей сложности состоялось около пятидесяти таких банкетов.

21 февраля 1848 года разъяренный Гизо запретил очередной такой банкет, назначенный в Париже. Это незначительное вроде бы событие и послужило толчком к началу революции.

День 22 февраля еще прошел без происшествий, но к вечеру в городе стали собираться толпы народа, под пение «Марсельезы» было построено несколько баррикад.

23 февраля, вопреки ожиданиям властей, оказалось, что волнения усиливаются. Крики «Долой Гизо!» и «Да здравствуют реформы!» становились все громче, и в толпах народа появились первые вооруженные люди. Встревоженное правительство призвало на помощь национальную гвардию. Однако она собиралась неохотно. Более того, в разных местах стали заметны демонстрации, в которых национальные гвардейцы принимали участие вместе с народом. Настроение гвардии открыло глаза королю. В тот же день он принял отставку Франсуа Гизо.

Известие об этом было встречено с полным восторгом. Толпы народа продолжали оставаться на улицах, но настроение парижан изменилось – вместо грозных восклицаний слышались веселые говор и смех. Но тут случилось непредвиденное – поздно вечером толпа народа сгрудилась перед зданием Министерства иностранных дел. Находившийся здесь караул линейной пехоты открыл огонь по собравшимся. Кто приказал стрелять, так и осталось неизвестным, но этот инцидент решил судьбу Луи-Филиппа. Трупы убитых положили на повозки и повезли по улицам, разъяренная толпа с криками и ругательствами следовала за ними. Раздавались возгласы: «К оружию!» С колокольни Сен-Жермен-де-Пре понеслись звуки набата. В одно мгновение улицы перегородили баррикады (общее их число достигало полутора тысяч).

Утром 24 февраля напуганный Луи-Филипп объявил о согласии выполнить требования повстанцев. Он даже согласился распустить Палату депутатов и произвести избирательную реформу. Но эти меры уже не могли удовлетворить народ. Восставшие взяли штурмом Пале-Руаяль. Король сел на коня и в сопровождении сыновей проехал по рядам войск, защищавших Тюильри. Повсюду он встречал глухую враждебность: солдаты на его приветствия отвечали молчанием, а национальная гвардия встретила его криками: «Даешь реформы!».

Смущенный король не смог произнести ни одного слова, способного возбудить в них чувство преданности и верности своему долгу. По сути, он недооценил серьезность ситуации и упустил время для поиска компромисса с оппозицией. В результате он возвратился во дворец печальный, взволнованный и упавший духом.

Журналист Эмиль Жирарден первым посоветовал королю отречься от престола. Некоторое время Луи-Филипп колебался, но вскоре и другие обратились к нему с той же просьбой. Король взял перо и тут же написал акт об отречении в пользу своего внука Луи-Филиппа-Альбера Орлеанского (сына его старшего сына Фердинанда). Затем он переоделся в гражданскую одежду и вышел с пакетом под мышкой в сопровождении королевы и внуков на площадь. Он сказал окружавшим его:

– Я отрекся, господа, я вас покидаю…¹²⁴

Эскадрон кирасир окружил его и положил, во что бы то ни стало, доставить его sain et sauf (в целости и сохранности) в Сен-Клу. Потом нашли какой-то фиакр в одну лошадь, уже заготовленный заранее, посадили туда короля, королеву и двух их внуков и помчались что есть мочи. Народ кричал «Браво!» при известии об отречении короля, но на выезде из столицы их чуть-чуть не схватили.

Уже в Сен-Клу Луи-Филипп спросил:

– Правильно ли я сделал, господа, скажите мне?¹²⁵

На это отряд, столпившийся около него, ответил криками: «Да здравствует король!»

А один гвардеец заметил, что, если бы правительство было немного полиберальней, ничего бы этого не случилось. Тогда королева, заливаясь слезами и положив руки на плечи мужа, стоявшего печально с опущенной головой, сказала:

– Я вам говорю, господа, что это лучший человек на свете. Он всегда хотел добра своей родине, но оппозиция и иностранцы поклялись в его гибели¹²⁶.

Потом, обращаясь к отряду, тронутому этой сценой, королева прибавила:

– Я никогда вас не забуду, господа, никогда не забуду, что вы для нас сделали¹²⁷.

Понятно, что надежда сохранить трон для Орлеанского дома с помощью отречения не оправдалась. В Париже была провозглашена республика и с одобрения Палаты депутатов создано Временное правительство. Луи-Филипп вначале отправился в Дрё, а 3 марта 1848 года с согласия английского правительства отплыл из Гавра в Англию. Туда же скрылся и Гизо.

Луи-Наполеон находился в это время в Лондоне. Едва слух о неожиданной катастрофе, совершившейся в Париже, достиг Англии, принц немедленно прибыл в столицу новой республики и поспешил уведомить об этом новое правительство.

28 февраля 1848 года он написал:

«Милостивые государи! Теперь, когда парижане основали новый образ правления, я прибыл из изгнания, чтобы стать под знамя республики, вами провозглашенной. Питая одну патриотическую цель – служить своему отечеству, я объявляю о моем приезде членам Временного правительства и спешу их уверить в моей преданности народному делу, равно как и в глубоком уважении к ним самим. Примите, господа, уверение в этих чувствах»¹²⁸.

Ответом на это письмо было предложение принцу… на время удалиться из Парижа. Временное правительство опасалось, что пребывание члена наполеоновской династии в Париже может изменить новый порядок вещей. Принц не противился и немедленно снова удалился в Лондон.

Однако очень скоро Временное правительство убедилось, что гораздо легче захватить власть, нежели удержать ее на долгое время.

В апреле 1848 года были проведены выборы в Учредительное собрание, на которых убедительную победу одержали правые и монархисты. Как ни давило правительство на выборы, французский народ послал в Учредительное собрание депутатов, которые отражали дух христианской и монархической Франции и никак не хотели следовать за правительством.

В это время в Национальном собрании был предложен вопрос о возвращении из изгнания членов семейства Бонапарт. Противники Луи-Наполеона настаивали на том, чтобы это право не распространять на самого принца, человека, который, как претендент на престол, мог быть причиной больших смут. Услышав об этом, Луи-Наполеон написал письмо в Национальное собрание, в котором, спрашивая, чем он заслужил такое наказание, он между прочим сказал:

«Не тем ли, что я всенародно выражал мои мнения о народном праве?

Не тем ли, что, желая заставить торжествовать, без анархии и своеволия, начало народной власти, которое одно может положить конец нашему неустройству, я два раза восставал против правительства, вами же ныне ниспровергнутого?

Не тем ли, что я согласился, из уважения к Временному правительству, удалиться из отечества после приезда моего в Париж, при первом слухе о революции?

Не потому ли, что я отказался от предложенного мне кандидатства в Национальное собрание, решившись не возвращаться во Францию, пока не будет провозглашена новая конституция и утвердится республика?

Королю, избранному двумя сотнями депутатов, я мог противопоставить право наследника империи, провозглашенной голосом четырех миллионов французов. Но у народного правительства я хочу и могу только требовать право французского гражданина»¹²⁹.

Одновременно с этим Луи-Наполеон был избран четырьмя департаментами в представители народа, но он очень хорошо видел, что время возвратиться во Францию еще не наступило. Он знал, какая страшная борьба происходила в то время между различными партиями в Национальном собрании, и потому в письме своем к его президенту добровольно отказался от предлагаемого ему кандидатства.

На новых выборах принц снова был избран пятью департаментами в представители народа, и, кроме того, в самом Париже оказалось его в пользу 111 000 голосов.

Видя, что происходит, Временное правительство отвернулось от республики и стало готовить диктатуру. Оно предприняло ожесточенную борьбу против Учредительного собрания. Это была изумительная гибкость тактики.

Заседания Учредительного собрания открылись 4 мая, а уже через десять дней революционными клубами Парижа была организована массовая демонстрация протеста. Демонстранты проникли в Бурбонский дворец и объявили Учредительное собрание распущенным. В ответ пошли репрессии, которые начал осуществлять генерал Луи-Эжен Кавеньяк, получивший от депутатов диктаторские полномочия. Восстание народа очень скоро было подавлено. Общее число арестованных превысило 25 000 человек.

28 июня генерал Кавеньяк был утвержден главой исполнительной власти Французской республики.

На заседании 26 сентября Луи-Наполеон неожиданно явился в Собрание и сел на скамье с левой стороны (это было место, занимаемое всегда самыми отчаянными республиканцами). Президент Собрания провозгласил избранного пятью департаментами гражданина Бонапарта представителем народа, а через 12 дней после этого принц изъявил желание быть представителем Парижа, своей родины.

12 ноября 1848 года была провозглашена конституция, согласно которой во главе государства должен был находиться президент, которого еще предстояло избрать.

Кандидатов на этот пост было шесть, в том числе и Луи-Наполеон. Причем его кандидатура подавала гораздо больше надежд, ибо за него агитировали его друзья и приверженцы. К тому же и сельское население было более склонно к кандидатуре Луи-Наполеона, так как оно было возмущено увеличением податей и надеялось, что тот заплатит эти деньги из своего кармана. Об этом, кстати, уже ходили слухи: некие личности рассказывали народу о щедрости претендента. Но сильнее всех этих слухов помогало ему его имя: «народ любил Наполеона, созданного народным воображением, воскресителя Франции, опоэтизированного историей, живописью, песнями, как бы распятого иноземными королями на кресте острова Святой Елены, замученного вместе с Францией»¹³⁰.

Тогда Луи-Наполеон не без гордости говорил: «Мое имя само по себе является законченной программой»¹³¹.

По сути, из всех пяти соперников самым опасным для Луи-Наполеона мог быть только один Кавеньяк. Но принц, действуя интригами, распуская бесчисленные напыщенные прокламации и воззвания к народу, успел заблаговременно предупредить эту опасность. В результате избиратели все более и более убеждались, что именно Луи-Наполеон исполнит все их требования, и решили, за неимением лучшего кандидата, стоять за него. А такие люди, как, например, генерал Бюжо, враг Кавеньяка и республиканцев, стали на сторону Луи-Наполеона, руководствуясь рассуждениями такого рода: «Генерал Кавеньяк – это республика, Луи Бонапарт – это неизвестное: я стою за неизвестное»¹³².

Только республиканцы были против Луи-Наполеона и не скупились на карикатуры, на насмешки и на агитацию, направленные против него. Бонапартисты платили им тем же, позоря имя Кавеньяка, который уже с самого начала выборов понимал, что успеха ему не добиться.

Выборы начались 10 декабря, а через десять дней докладчик комиссии представил отчет о результатах выборов.

Количество голосов при выборах президента республики было 7 327 245. Из них за Луи-Наполеона было подано 5 434 220 голосов, за генерала Кавеньяка – 1 444 107 голосов, за Ледрю-Роллена – 370 119 голосов, за Распая – 36 920 голосов, за Ламартина – 17 219 голосов и за генерала Шангарнье – 4 690 голосов¹³³.

За Луи-Наполеона были роялисты и католики. За него же была масса избирателей из крестьян и рабочих, не получивших никакого политического воспитания и не знавших другого имени, кроме имени Наполеона. Кавеньяк получил в 3,8 раза меньше голосов. Ледрю-Роллен, коммунист Распай, Ламартин и генерал Шангарнье – и того меньше.

Таким образом, Луи-Наполеон, набравший 74 % голосов, стал избранником французского народа.

Избрание Луи-Наполеона в президенты 10 декабря 1848 года положило конец диктатуре генерала Кавеньяка и Учредительному собранию.

При этом статья 44 Конституции гласит: «Президентом французской республики не может быть тот, кто когда-либо терял свое звание французского гражданина»¹³⁴.

Луи-Наполеон, как известно, потерял свое звание французского гражданина, он был натурализованным швейцарцем. Но это не помешало ему именовать себя «принцем-президентом» и одеть слуг Елисейского дворца в ливреи.

А перед этим он был приведен к присяге. После прочтения главой Национального собрания[11] обыкновенных слов клятвы, Луи-Наполеон, подняв руку, произнес твердым голосом: «Клянусь».

Потом, обратившись к членам Собрания, он произнес речь, в которой, прося их о содействии в исполнении святых обязанностей, возложенных на него республикой, он, со своей стороны, выразил готовность принимать все, что только будет идти на благо нации. В заключение он сказал:

– Желания нации и клятва, данная мною, определяют мой будущий образ действий. Моя обязанность определена, и я исполню ее, как честный человек. Врагами отечества буду считать всех, кто покусится изменить незаконным путем то, что утвердила Франция¹³⁵.

Сказав это и поклонившись Собранию, президент республики отправился в приготовленный для него дворец. Он был очень доволен. Наконец, цель, к которой он с таким упорством стремился, была достигнута. Теперь он более не бедный изгнанник, просящий приюта у других держав, он представитель Великой Французской Нации.

Первый прием Луи-Наполеона, как президента, был холоден. Все были мрачны и молчаливы. Луи-Наполеон пожал руку Кавеньяка, и тот как-то нерешительно и неохотно подал ему свою. Все как будто испугались свершившегося. Вокруг Тюильри стояли войска…

Первым делом президента было составление кабинета министров. Главой его был назначен Одилон Барро, получивший портфель министра юстиции. До революции он принадлежал к членам династической оппозиции, и ему принадлежала знаменитая фраза: «Герцог Орлеанский – лучшая из республик». Но он первый же отказался от нее в день, когда должна была вспыхнуть революция. Ярый противник Франсуа Гизо, он нападал на последнего за притеснения печати. Гизо заметил ему: «Если мы поменяемся местами, то вы будете делать то же, что делаю я». «Ручаюсь вам, что нет, – ответил Барро. – Я даю вам торжественно честное слово». «Я не принимаю ручательства слова уважаемого Барро», – презрительно ответил Гизо¹³⁶.

Теперь Одилон Барро стал на место Гизо и стал делать все то, против чего боролся прежде.

От президента требовалось немало благоразумия, чтобы превозмочь все затруднения, вставшие перед ним с первых же его шагов на новом поприще.

Зимой 1848–1849 годов экономическое положение Франции не улучшилось: промышленность и сельское хозяйство по-прежнему переживали кризис. Положение трудящихся оставалось тяжелым. В начале апреля 1849 года в связи с предстоявшими выборами в Законодательное собрание была опубликована избирательная программа блока мелкобуржуазных демократов и социалистов. Его сторонники считали себя продолжателями якобинцев, монтаньяров 1793–1794 годов, и называли себя «Новой горой». Во главе у них стоял «неоякобинец» Александр-Огюст Ледрю-Роллен, и их программа, носившая мелкобуржуазный характер, выдвигала план демократических преобразований, требовала снижения налогов, освобождения угнетенных народов, но обходила такие вопросы, как продолжительность рабочего дня, уровень заработной платы, свобода стачек и профессиональных союзов и так далее.

13 мая 1849 года состоялись выборы в Законодательное собрание[12]. Число его членов было определено в 750 человек, избиравшихся на три года. Большинство мест в Законодательном собрании (около 500) получил блок монархических партий орлеанистов, легитимистов и бонапартистов, который называли тогда «партией порядка». Прежнее республиканское большинство (партия Кавеньяка) сократилось до 70 человек. Блок демократов и социалистов получил 180 мест¹³⁷.

Как видим, Законодательное собрание сразу же раскололось на враждующие группировки и стало практически неуправляемым. 28 мая 1849 года оно начало свою работу, и с первых же дней внутри него вскрылись разногласия по внешнеполитическим вопросам, тесно связанные с разногласиями в вопросах внутренней политики.

Луи-Наполеон старался действовать осторожно, но, несмотря на умеренность в своих действиях, президент республики не имел возможности предупредить неудовольствие многих своих недоброжелателей. Особенно же ситуация обострилась, когда, вследствие вмешательства Франции в итальянские дела, недавно возникшая Римская республика была уничтожена и Римский папа был восстановлен в своих правах.

Дело в том, что еще в апреле 1849 года Франция предприняла военную экспедицию в пределы Римской республики. И главной приманкой для конфликта между Законодательным собранием и президентом послужила бомбардировка Рима французскими войсками. Эта бомбардировка нарушала статью Конституции, запрещавшую Французской республике применять свои военные силы против свободы другого народа. Кроме того, статья 54 запрещала исполнительной власти объявлять войну без согласия Законодательного собрания, и оно своим решением осудило римскую экспедицию. На этом основании Александр-Огюст Ледрю-Роллен представил 11 июня 1849 года обвинительный акт против Луи-Наполеона и его министров, потребовав срочного обсуждения предъявленного им обвинения. Его страстная речь кончилась призывом к гражданской войне. Председатель призвал его к порядку, но он ответил на это, что одна статья основного государственного закона гласит: «Защита Конституции поручается патриотизму всех французов»¹³⁸.

Отметим, что Ледрю-Роллен, адвокат по профессии, принимал самое деятельное участие в революции 1848 года и всегда выступал за республику. В свое время он был членом Временного правительства, в котором взял на себя министерство внутренних дел, а в мае 1849 года его вновь выбрали депутатом от Парижа.

Но Законодательное собрание, испугавшись, отвергло предложение Ледрю-Роллена, и партия «горы» с возмущением покинула парламент. После этого было принято решение организовать мирную демонстрацию протеста.

Демонстрация состоялась 13 июня 1849 года. Колонна в несколько тысяч безоружных людей двинулась к Бурбонскому дворцу, где заседало Законодательное собрание. Но генерал Николя Шангарнье, сделавшийся верным слугой президента, принял нужные меры. На улице Мира шествие встретило три полка кавалерии и два батальона жандармов. Не вступая в бой, демонстранты разбежались, но несколько человек было раздавлено лошадьми, приколото штыками и настигнуто пятью-шестью выстрелами. Ледрю-Роллен и другие деятели мелкобуржуазной демократии лишь в последний момент успели выпустить воззвание, в котором призывали народ к оружию для защиты Конституции. И кое-где даже было оказано вооруженное сопротивление войскам, но руководители демонстрации скрылись. А к вечеру волнения в городе были окончательно подавлены.

Вслед за этим глава восстания Ледрю-Роллен вынужден был, спасаясь от суда, бежать в Англию.

В результате часть партии «горы» бежала за границу, другая часть (33 депутата) была предана суду. Париж был объявлен на осадном положении, а демократическая часть парижской Национальной гвардии была распущена. Особый декрет запретил шесть опасных газет. Некоторые типографии были разрушены по приказанию правительства. Все клубы были закрыты на год.

В столице восстановилось относительное спокойствие, и Луи-Наполеон был обязан этим решительным мерам генерала Николя Шангарнье, представителя роялистской партии, командовавшего Национальной гвардией и войсками Парижа.

Этот человек вступил в армию в 1815 году. Он участвовал в походе в Испанию 1823 года, воевал в Алжире, где отличился во многих боях, был несколько раз ранен, дослужился до чина генерал-лейтенанта и был недолго генерал-губернатором Алжира. Когда в Алжир пришла весть о февральской революции 1848 года, он стал во главе Временного правительства Алжира. Затем он переехал в Париж, отказавшись от предложенного ему парижским Временным правительством поста посла в Берлине, и принял начальство над Парижской национальной гвардией. Правительство дорожило им как хорошим генералом, и Кавеньяк вторично поставил его во главе национальной гвардии. Сверх того, он получил под свое командование и Парижский военный округ. При президентских выборах Николя Шангарнье голосовал за Луи-Наполеона, не считая его опасным и чувствуя себя к нему все же ближе, чем к республиканцу Кавеньяку. В следующие два года он энергично подавлял все восстания и попытки восстаний, содействуя тем укреплению власти будущего Наполеона III.

Короче говоря, собранные Шангарнье войска атаковали манифестантов и рассеяли их.

Мятеж 13 июня 1849 года ограничился, как мы видим, мирной уличной процессией. Значит, о военных лаврах в борьбе против него не могло быть и речи. Тем не менее партия порядка превратила это бескровное сражение во второй Аустерлиц. С трибуны и в прессе превозносили армию как силу порядка в противоположность народным массам, представляющим анархию, а Николя Шангарнье восхвалялся как «оплот общества», и это была явная мистификация, в которую он, в конце концов, сам уверовал. При этом Ледрю-Роллен и его сторонники добивались предания Луи-Наполеона суду, и их поражение было, следовательно, прямой победой Бонапарта, его личным торжеством. По сути, «партия порядка одержала эту победу – Бонапарту оставалось только записать ее на свой счет. Он это и сделал».¹³⁹

Слово «республика» оставалось на французских монетах вплоть до 1851 года, но de factо вторая французская республика умерла 13 июня 1849 года. И Луи-Наполеон начал играть роль, которая возбуждала подозрения относительно его честолюбивых намерений. А уже летом он путешествовал по Франции, представляя себя принцем, племянником Великого Наполеона и Человеком Судьбы. Чиновничество и народ в провинции тоже смотрели на него именно с этой точки зрения. И мысль о восстановлении империи высказывалась все громче и громче.

И все же после того, как общий враг был раздавлен, между президентом и большинством власть имущих начались раздоры. Старые парламентские деятели, господствовавшие в Собрании, презирали Луи-Наполеона. Они ставили ему в упрек его прошлое заговорщика, его друзей-авантюристов, его долги, его не слишком благопристойную частную жизнь. Со своей стороны, Луи-Наполеон не хотел больше оставаться орудием в руках большинства, и он решил составить собственную партию.

– Мои настоящие друзья, – говорил он, – живут в обычных домах, а не во дворцах¹⁴⁰.

И это было правдой. В поддержку своих слов он ездил по сельским районам и в 1849, и в 1850, и в 1851 годах. Везде ему оказывали восторженный прием. Когда Луи-Наполеон совершал поездки по провинциям, его часто приветствовали криками «Да здравствует император!»

Кстати сказать, в августе-сентябре 1849 года, когда Луи-Наполеон предпринял очередное путешествие по департаментам, он посетил крепость Гам – свидетельницу его прошедших бедствий.

– Я до глубины души тронут, – сказал президент, обращаясь к мэру города, – приемом, оказанным мне вашими согражданами. Но верьте, что в настоящем случае не гордость заставила меня приехать в Гам, а чувство признательности. Чистосердечно благодарю жителей этого города за их сочувствие ко мне во время моего несчастия. Когда сознаешь, сколько бедствий влекут за собой революции, созданные даже законным путем с благонамеренной целью, тогда с трудом постигаешь всю смелость принимающих на себя страшную ответственность в происходящих переменах. Я не сожалею о моем заключении: шестилетним заточением здесь я искупил проступок мой против законов моего отечества, и теперь с удовольствием предлагаю в местах моих страданий заздравный тост во имя тех, которые исполнили тогда указ правительства, вопреки собственным убеждениям¹⁴¹.

Между тем во время отсутствия президента число недовольных возросло до значительной цифры. Сторону их приняло даже Национальное собрание, недовольное распоряжениями Луи-Наполеона. Вскоре это неудовольствие обратилось в явное сопротивление воле президента, жертвой которого стал генерал Шангарнье. В приказах по армии, а тем более в Законодательном собрании, куда тоже был выбран, он не скрывал своей все растущей антипатии к президенту. И в январе 1851 года Луи-Наполеон лишил его командования как округом, так и национальной гвардией.

В середине октября 1849 года Законодательное собрание возобновило свои заседания. А 1 ноября принц-президент поразил его посланием об отставке кабинета министров Одилона Барро и об образовании нового министерства. По меткому определению Карла Маркса, «лакея не прогоняют со службы более бесцеремонно, чем Бонапарт прогнал своих министров»¹⁴². Пинки, предназначенные Законодательному собранию, достались пока Барро, графу де Фаллу и компании.

Министерство Барро-Фаллу было первым и последним парламентским министерством, созданным Луи-Наполеоном. Его отставка является поэтому решающим поворотным пунктом. Вместе с ним партия порядка безвозвратно потеряла необходимый оплот для сохранения парламентарного режима – руководство исполнительной властью.

В октябре того же 1849 года Луи-Наполеон сформировал новое правительство – почти исключительно из своих сторонников. Новое министерство называлось министерством д’Опуля.

Альфонс-Анри д’Опуль был боевым генералом.

В 1841–1842 годах он служил в Алжире, за заслуги перед отечеством в 1848 году получил титул пэра Франции, потом в связи с достижением пенсионного возраста был освобожден от воинской службы. Но это вовсе не значит, что в 1849 году он получил пост премьера. С отставкой Одилона Барро Луи-Наполеон отменил этот пост, фактически обрекавший президента республики на ничтожную роль конституционного короля, но конституционного короля без трона и короны, без скипетра и меча, без привилегии неприкосновенности, без наследственного обладания высшим государственным саном. И что удивительно, Конституция, «по оплошности какого-то либерала, была составлена так, что позволяла принцу-президенту, с некоторым передергиванием смысла, выполнять функции собственного премьер-министра»¹⁴³.

31 октября 1849 года д’Опуль сформировал новый кабинет министров, в котором взял себе портфель министра обороны. Этот кабинет имел в своем составе только одного человека с парламентским именем – крупного финансиста Ашилля Фульда. Ему достался портфель министра финансов. В его лице это место впервые занял настоящий «биржевой волк». По сути, Фульд олицетворял союз Луи-Наполеона с финансовой аристократией, переход последней на его сторону.

Фердинанд Барро, брат Одилона Барро, стал министром внутренних дел (за свое предательское поведение по отношению к родному брату он получил кличку «Барро-Каин»). Эжен Руэр получил министерство юстиции, Альфонс де Рейневаль – министерство иностранных дел, Феликс Экиру де Парьё – народного просвещения и так далее. Префектом парижской полиции был назначен воинствующий бонапартист Пьер Карлье.

По мнению Карла Маркса, который был не только философом и экономистом, но еще и историком, Луи-Наполеон «выражал готовность составить любое министерство по приказанию парламентского большинства», а так называемая «партия порядка» не сумела воспользоваться этой неповторимой минутой: «вместо того чтобы смело завладеть предложенной властью, она даже не заставила Бонапарта вернуть удаленное им 1 ноября министерство; она довольствовалась тем, что унизила его своим прощением и ввела в министерство д’Опуля господина Бароша»¹⁴⁴.

Пьер-Жюль Барош был юристом, который в свое время работал прокурором, а теперь стал вице-президентом Законодательного собрания и превратился в «послушное орудие реакции».

Таким образом, как отмечает Дэвид Стэктон, «депутаты оказались между волей народа, который они якобы представляли, принцем-президентом, который представлял их, и зажиточной буржуазией, которая больше не желала терпеть гражданские волнения»¹⁴⁵.

Борьба между Законодательным собранием и Луи-Наполеоном велась жестокая, и она вспыхнула с новой силой, как только миновал революционный кризис и было отменено всеобщее избирательное право. Последнее касалось трех миллионов голосов рабочего класса, и этим добились только одного – принц-президент получил поддержку тех, кого лишили гражданских прав.

При этом, согласно Конституции, Луи-Наполеон должен был иметь содержание в 600 тысяч франков. Не прошло и полугода со времени его вступления на пост президента, как ему удалось увеличить эту сумму вдвое. Вскоре он воспользовался благоприятным моментом и через своих министров потребовал у Собрания цивильный лист (бюджет, предоставляемый в личное распоряжение правителя) в три миллиона франков в год. По словам Карла Маркса, «долгая бродяжническая жизнь авантюриста наделила его крайне тонким чутьем к критическим моментам, когда можно было вымогать деньги у буржуа. Он занимался форменным шантажом»¹⁴⁶. В самом деле, Законодательное собрание отняло у трех миллионов французов право голоса, и Луи-Наполеон потребовал за каждого «политически обесцененного француза» полноценный франк – итого три миллиона франков. Законодательное собрание отказало ему. Бонапартистская пресса стала угрожать. И Собрание уступило, проголосовав за единовременную дополнительную сумму в 2,16 млн. франков. Этим оно показало свою слабость и тут же прервало свои заседания на три месяца – до 11 ноября.

А Луи-Наполеон 22 октября 1850 года дал отставку военному министру д’Опулю, снова отправив его в Алжир, но на этот раз уже в качестве генерал-губернатора. На его место был поставлен генерал Жан-Поль-Адам Шрамм.

Полномочия Законодательного собрания истекали в мае 1852 года, а полномочия президента – в декабре этого же года. Республиканцы надеялись, что выборы вернут им власть. Впрочем, ни Собрание, ни президент не собирались ждать предстоящих выборов 1852 года. В ноябре 1851 года оппозиционер Луи-Адольф Тьер сказал о президенте:

– Через месяц мы запрем его в Венсенне.

– Смотрите, чтобы он вас там не запер, – ответил его собеседник.

– Армия на нашей стороне…

Но он заблуждался.

12 ноября Луи-Наполеон обратился к Собранию с пространным посланием, загроможденным мелочами и «дышащим покорностью Конституции». Но при этом, как бы мимоходом, он бросил замечание, что, согласно точному смыслу Конституции, распоряжение армией принадлежит исключительно президенту. Послание заканчивалось следующими словами¹⁴⁷.

Очевидно, что президенту Луи-Наполеону пришлось сразу же столкнуться с противодействием со стороны Законодательного собрания, однако общественное мнение было на его стороне. И что бы Луи-Наполеон ни говорил, он был готов к решительной борьбе. Он был уверен, что народ встретит известие о роспуске парламента равнодушно, а посему начал готовить государственный переворот.

И он начался 1 декабря 1851 года. По сути, это был путч. Военные заняли главные стратегические пункты в Париже. Типографии напечатали извещения о роспуске Законодательного собрания. Сторонники республики попытались оказать сопротивление, но все это было жестоко подавлено.

1 декабря 1851 года, у президента был, по обыкновению, приемный вечер. Посетителей съехалось довольно много. Луи-Наполеон находился в самом веселом расположении духа, подходил и шутил с дамами…

Около полуночи залы постепенно стали пустеть. Вскоре остались только префект парижской полиции Эмиль де Мопа, человек, одаренный необыкновенно твердым характером и железной волей, и генерал Арман-Жак де Сент-Арно, недавно назначенный военным министром. Через час к ним присоединился Огюст де Морни, единоутробный брат Луи-Наполеона. В 1842 году он стал депутатом от департамента Пюи-де-Дом, а в 1849 году, будучи переизбран в парламент, он поддержал политическую линию Луи-Наполеона.

Это были три человека, которым Луи-Наполеон сообщил свои сокровенные намерения. В продолжение двух предшествовавших недель, запершись в кабинете, они готовили план задуманного предприятия, которое от всех прочих хранилось в глубочайшей тайне. Но главным из них был, конечно же, граф де Морни, за что сразу после переворота Луи-Наполеон сделал его министром внутренних дел. Кстати сказать, когда прием у президента был окончен, кто-то спросил его:

– Говорят, Законодательное собрание скоро погонят поганой метлой. Что вы будете делать?

– Постараюсь быть заодно с метлой, – ответил он¹⁴⁸.

И вот теперь час «Х» наступил. Но Луи-Наполеон колебался. Он был слишком нерешительным для диктатора и не хотел кровопролития. И вот тут-то положение и спас его единоутробный брат граф де Морни, который за свои старания практически тут же получил титул герцога. Он не отличался особой щепетильностью и предложил арестовать депутатов. Видя, что Луи-Наполеон все никак не решится, Огюст де Морни сказал:

– В смутные времена арестовать члена партии – значит оказать ему услугу. Ты избавляешь его от ответственности перед партией и в то же время обеспечиваешь ему личную безопасность¹⁴⁹.

И Луи-Наполеон решился. Он встал и, вручив каждому из своих сообщников по запечатанному пакету, торжественно произнес:

– Господа, теперь отдохнем, и да спасет Бог Францию!

В два часа ночи они разошлись.

После этого президент лег спать. Он заснул сладким сном человека, совершившего благое дело на пользу человечества, а в это время во Франции начал совершаться государственный переворот.

На календаре было 2 декабря 1851 года. Напомним, что эта дата, священная для всех бонапартистов – день коронации Наполеона I и день его великой победы под Аустерлицем.

Все было сделано очень быстро, и уже к утру 2 декабря в Париже были схвачены все, кого только президент считал своими недоброжелателями. Типографии были опечатаны, кассы отобраны, все перекрестки заняты орудиями и войсками. Множество людей было арестовано, и парижане могли с удивлением читать на своих домах прокламации Луи-Наполеона о произведенной им реформе в государстве.

На рассвете остановили издание газет, закрыли клубы и кафе, и, чтобы не было недостатка в еде и беспорядков среди рабочих, рыночные тележки быстро разгрузили, а еду раздали. Полицейская часть переворота прошла успешно. А генерал де Сент-Арно позаботился об армии. Войска окружили Законодательное собрание и взяли под стражу все железнодорожные станции, телеграфы, открытые пространства, выгодные позиции и министерские здания.

В развешанных повсюду прокламациях говорилось, что Законодательное собрание и Государственный совет распущены, а взамен создан новый Совет, составленный из людей заслуженных и имеющих право принимать законы. Кроме того, Сенат, составленный из всех знаменитостей страны, должен был следить за точным соблюдением основных законов государства.

В 7.15 утра Огюст де Морни вошел в спальню ничего не понимавшего министра внутренних дел и объявил:

– Вы уволены, и я занимаю ваше место!

И тут же было объявлено, что 20–21 декабря 1851 года состоится всенародный плебисцит, на котором президент должен быть поддержан большинством голосов.

В 9.00 из Елисейского дворца выдвинулась кавалькада: первым ехал президент в генеральской форме, за ним – Жером Бонапарт, следом – генерал Эксельманс, воевавший еще в наполеоновской Великой армии. Им устроили овацию, но на площадь Согласия предварительно стянули войска – на случай, если оваций не будет.

Тем не менее 300 депутатов объявили Луи-Наполеона вне закона. «Правда на нашей стороне, – сказал президент Законодательного собрания, – но нас слишком мало»¹⁵⁰. Примерно 200 депутатов арестовали. Муниципальная гвардия разогнала Верховный суд, который собрался, чтобы вынести осуждающий вердикт. Театры были открыты, магазины тоже. Жизнь в Париже продолжалась, как обычно. Британский и русский послы нанесли визиты вежливости в Тюильри.

Правда, все же образовался республиканский комитет сопротивления, и он назначил восстание на 3 декабря. Недовольные надеялись, что войска не станут стрелять по рабочим, а провинции поднимут бунт. Но не произошло ни того, ни другого. Армия окружила мятежников «санитарным кордоном» и уже 4 числа начала сжимать кольцо. Беспорядки в провинциях приняли форму разграбления церквей, нападения на священников и забрасывания камнями землевладельцев – все это привлекло средний класс на сторону Луи-Наполеона. В то время как войска наступали на восставших, военный министр объявил, что любой, кто попадется с оружием в руках, будет расстрелян без суда и следствия. Большинство тут же сложило оружие.

К вечеру 5 декабря 1851 года все было кончено. По официальным данным, потери составили 215 человек, намного меньше, чем в 1848 году. Около 30 000 человек были арестованы, в основном это были республиканцы. «Двести человек сослали в Африку или Кайенну (Чертов остров). Остальные получили не очень строгие наказания»¹⁵¹.

Плебисцит действительно состоялся 20–21 декабря. По его итогам, Луи-Наполеона оставили на 10-летний срок. За это высказалось 7 439 216 человек, против – всего 650. По мнению ряда историков, нет доказательств, что результаты голосования были сфальсифицированы. Сам же Луи-Наполеон заявил:

– Я вышел за границы законности для того, чтобы восстановить законное право. Когда Франция довольна, весь мир живет спокойно¹⁵².

За все эти дни Луи-Наполеон совершил только одну ошибку. Он приказал членам Орлеанской династии распродать их земельную собственность, что в итоге вылилось в конфискацию и свело к нулю наследство Луи-Филиппа, оставленное его сыновьям. Хоть эти деньги и пошли на благотворительность, четыре министра в знак протеста подали в отставку, среди них – Огюст де Морни. Принцесса Матильда, дочь Жерома Бонапарта, тоже осудила это решение.

Сам же 67-летний Жером получил пост президента вновь образованного Сената и Люксембургский дворец в качестве своей официальной резиденции, что существенно увеличило его и так немаленький доход. Но младший брат Наполеона не выразил никакой благодарности.

15 января следующего 1852 года была обнародована новая конституция, дававшая Луи-Наполеону исключительные права вплоть до назначения преемника, а Национальное собрание было заменено марионеточным Законодательным корпусом. Срок полномочий президента был продлен до 10 лет. Фактически Луи-Наполеон стал диктатором подобно своему великому дяде.

После обнародования новой Конституции многие лица были обречены Луи-Наполеоном на изгнание и потому вынуждены были оставить Францию, из них некоторые вскоре представили президенту свои просьбы о дозволении вернуться. Например, Луи-Адольф Тьер через министра внутренних дел ходатайствовал о прощении, но Луи-Наполеон велел подать соответствующий том сочинения Тьера «История Консульства и Империи» и приказал, в ответ на письмо автора, выписать целиком то место, где Тьер говорил, что одной из ошибок Наполеона I было то, что он не удалил из Франции многих ее политических врагов.

Открытие заседаний Сената и Законодательного корпуса было совершено с особенным торжеством, точно таким же, как и вскоре за тем происходившая церемония раздачи орлов армии.

В назначенный для этого день Марсово поле в центре Парижа с самого раннего утра было запружено народом. День стоял прекрасный, солнце во всем блеске и величии выкатилось над торжествующей французской столицей. Посреди площади был воздвигнут великолепный алтарь, по обе стороны которого расположились войска: пехота, побатальонно, заняв все пространство вправо от Йенского моста, и конница, в густых эскадронных колоннах, влево от него.

В первом часу раздался пушечный выстрел. Это был сигнал о том, что президент выехал из дворца. И действительно, через какое-то время Луи-Наполеон, в мундире дивизионного генерала и с лентой Почетного легиона, окруженный многочисленной свитой, показался на площади. Неумолкаемый бой барабанов, оглушительный звук труб и восторженные крики народа и войска: «Да здравствует Наполеон!» сопровождали его во время следования вдоль армейского фронта. Осмотрев войска, президент подъехал к алтарю, поклонился и поскакал к заранее приготовленной для него площадке, где сошел с коня и сел в высокое кресло. Несколько ниже расположился ставший в 1850 году маршалом Жером Бонапарт.

Вскоре новые знамена с орлами наверху и с надписью «Луи-Наполеон такому-то полку» были розданы полковникам и подполковникам, которые, получив каждый знамя своего полка, встали полукружием у подножия площадки президента. Луи-Наполеон обратился к ним с такими словами:

– Воины! История народов есть, большей частью, история армий. От их успехов или от их неудач зависит участь Отечества. За поражением следует вражеское нашествие или безначалие, за победой – слава и благоустройство. Вот почему нации питают благоговейное уважение к этим знакам воинской чести, с которыми сопряжены воспоминания о минувших битвах и торжествах. Римский орел, принятый императором Наполеоном в начале текущего столетия, был блистательнейшим символом возрождения и величия Франции; он исчез при наших бедствиях. Он должен был возвратиться в то время, когда Франция, оправившись от своих неудач, восстановив свою независимость, перестала отрекаться от прежней своей славы… Воины! Итак, примите вновь эти орлы, не в угрозу чужим краям, но символом нашей независимости, воспоминанием геройской эпохи, знамением доблести каждого полка! Примите эти орлы, неоднократно водившие отцов наших к победам, и поклянитесь умереть, если должно будет, для их защиты¹⁵³.

По окончании речи началось освящение знамен. Полковники со знаменами подошли к алтарю. Архиепископ, благословив каждое знамя, произнес речь. Новые пушечные выстрелы возвестили народу начало обедни, и войско преклонило колена. По окончании богослужения президент сел на коня, и его примеру последовала вся свита. В заключение торжества, войска под предводительством генерала Бернара-Пьера Маньяна, прошли церемониальным маршем мимо виновника этого блистательного торжества.

Совершенно очевидно, что подобными торжествами Луи-Наполеон думал напомнить народу о славных днях империи, и такая политика не могла не иметь успеха: в последнее время к президенту поступило множество адресов, выражавших явное желание на восстановление империи. Казалось бы, чего еще недоставало? За него было войско и народ, его сторону держало новое правительство. Но Луи-Наполеон очень хорошо понимал, что путешествие его по департаментам может привлечь еще больше голосов на его сторону, и тогда свою мечту занять престол он сможет выставить в качестве желания всей французской нации.

И в сентябре 1851 года Луи-Наполеон предпринял путешествие по Франции. Встреча и прием, сделанные ему во всех городах, через которые он проезжал, показали, насколько верно рассчитывал все президент. Восторженные возгласы: «Да здравствует император!» повсюду следовали за ним. Правда, в день приезда его в Марсель было открыто существование заговора против президента и даже найдена «адская машина», но это обстоятельство еще более усилило порыв народного восторга. В Бардо, за обедом, данным в честь президента Торговой палатой, была произнесена речь, в которой оратор выразил желание всей нации восстановить империи. В ответ на нее президент поблагодарил граждан за лестный прием и высказал свое мнение о том, как он понимает империю.

Луи-Наполеон сказал:

– В духе недоверчивости некоторые говорят: империя – это война. А я говорю: империя – это мир. Мир, потому что Франция желает его, а когда довольна Франция, весь мир спокоен¹⁵⁴.

А закончил он свою речь следующими словами:

– У нас много земли необработанной, дорог еще не открытых, гаваней неустроенных, рек неудобных для судоходства, каналов невырытых, железных дорог непроведенных. Напротив Марселя находится целое королевство, которое должно присоединиться к Франции. Западные наши гавани должны быть сближены с Америкой посредством быстрых сообщений. Наконец, у нас много развалин, которые надобно воссоздать; кумиров, которых следует низвергнуть; истин, которые надлежит провозгласить. Вот как я понимаю империю, если она должна восстановиться. Вот завоевания, о которых я мечтаю, и вы все, окружающие меня и желающие, как и я, блага отечеству, вы мои воины!¹⁵⁵

Проезжая по департаментам, Луи-Наполеон приказал освободить множество преступников и, между прочим, эмира Абд аль-Кадира, борца за независимость Алжира, который находился в заточении в Амбуазе и по получении свободы присягнул ему на верность на Коране.

16 октября Луи-Наполеон возвратился из путешествия. Въезд его в Париж был самый торжественный. Улицы были запружены народом. По дороге ему говорили речи, в которых открыто высказывалось единодушное желание и просьба о восстановлении империи. Клики: «Да здравствует император!» не смолкали во все время его следования.

Луи-Наполеон увидел, что настало наконец время привести в исполнение давно задуманную мысль – надеть на себя корону. Вот почему 4 ноября Сенат получил следующее послание от президента:¹⁵⁶

Декрет о восстановлении империи был подписан всеми членами в Сенате, на заседании 7 ноября, после чего все сенаторы в парадных мундирах отправились в Сен-Клу для извещения и принесения поздравлений будущему императору. Когда все собрались в большой галерее, Луи-Наполеон в сопровождении своей свиты вышел из боковых дверей. Тогда первый вице-президент Сената подал ему сенатский декрет и сказал:

– Сенат поставляет себе за славу, Ваше Высочество, быть верным толкователем желаний и чувств Франции, поднося вам декрет свой о наименовании вас императором¹⁵⁷.

Поблагодарив Сенат за готовность, с которою он исполнил желание всей нации, президент подходил по очереди к каждому из сенаторов и разговаривал с ними. Затем сенаторы раскланялись и возвратились обратно в Сенат.

Строго говоря, Луи-Наполеон потратил год на восстановление империи. Во время поездок по Франции он объявил, что подчинится «воле Франции». А потом устроили новый плебисцит, и его итоги не вызвали сомнений. Он получил одобрение почти 8 миллионов избирателей. Всего 250 тысяч проголосовали против¹⁵⁸.

2 декабря 1852 года (Луи-Наполеон питал слабость к годовщинам и прецедентам и отправился в Сен-Клу, где Наполеон I в свое время ожидал аналогичного решения) президента провозгласили «Наполеоном III, императором французов».

Таким образом, 2 декабря 1852 года было восстановлено императорское достоинство главы государства, и бывший президент начал править под именем Наполеона III. Новоявленный император поселился во дворце Тюильри, где восстановил придворный этикет, подзабытый за годы правления Луи-Филиппа.

Относительно этого дня историк А. Ю. Иванов замечает следующее:

«2 декабря – судьбоносный день бонапартистов. В этот день состоялась коронация Наполеона I, а ровно через год он победил при Аустерлице. И теперь его племянник наносит страшный удар по парламентской демократии»¹⁵⁹.

Так во Франции началась эпоха Второй империи. Фактически Луи-Наполеон сам объявил себя императором. В этой роли он взял себе имя Наполеона III, посчитав своим предшественником никогда не правившего Наполеона II, сына Наполеона I от брака с Марией-Луизой Австрийской, родившегося в 1811 году и умершего в 1832 году.

Желая ознаменовать благодеяниями этот незабвенный для Франции день, Луи-Наполеон произвел в маршалы трех генералов: Сент-Арно, Маньяна и Кастеллана. Он подписал прощение многих преступников, а нижним чинам в армии было прибавлено жалованье.

2 декабря 1852 года был всенародно прочитан декрет следующего содержания¹⁶⁰:

Громкие, восторженные клики народа: «Да здравствует император!» несколько раз прерывали чтение декрета. К вечеру того же дня весь город был прекрасно иллюминован.

Итак, Франция опять стала империей, и Луи-Наполеон, этот недавний Гамский узник, только милости короля обязанный своей жизнью, стал ее императором. Имея этот пример перед собой, какой гордый ум, какая железная воля не склонится со смирением перед высшей волей Провидения, разрушающей престолы и царства, низвергающей королей и возводящей в цари народов людей, за несколько лет до этого тем же самым народом обреченных на изгнание и неизвестность?

После того, как Луи-Наполеон был провозглашен императором Наполеоном III, двор, быстро воссозданный по образцу Первой империи, перебрался во дворец Тюильри. А через два месяца новоявленный император вступил в брак с дочерью знатного испанского аристократа дона Сиприано де Палафокса, графа де Монтихо. Ее звали Евгенией, и была она 16-й графиней де Теба (юридически графиней де Монтихо была ее старшая сестра).

Евгения (а точнее – Мария-Эухения-Игнасия-Аугустина Палафокс де Гусман Портокарреро и Киркпатрик де Платанаса де Теба) родилась 5 мая 1826 года в Гранаде, и была она на 18 лет младше Луи-Наполеона. Ее родители были хорошо знакомы с Проспером Мериме, и в парижском обществе даже ходили слухи, будто Евгения – его дочь.

Историк Клод Дюфрен отмечает «непреодолимую тягу к прекрасному полу» и «неумение управлять своими порывами» Луи-Наполеона. Это якобы иногда впутывало его в бесконечные объяснения, «и даже женился он на юной графине Евгении де Монтихо оттого, что у него не было другой возможности завоевать ее»¹⁶¹.

Следует заметить, что Евгения была очень красива. Она получила образование в элитном парижском пансионе, и во Франции она предпочитала называть себя не длинным испанским именем, а просто Евгенией де Монтихо (ей так больше нравилось). Со своей стороны, Луи-Наполеон тоже был достаточно неординарным человеком, и в личной жизни он был напрочь лишен каких-либо классовых предрассудков: в его объятиях уже успели побывать и принцессы, и лавочницы, и крестьянки… Главное, чтобы они были красивыми. Как, например, его кузина Стефания Таше де ля Пажери, которая в свое время (после пребывания в Арененберге) призналась: «Мы испытывали такую гордость, когда он к нам обращался, и считали за честь прогуляться с ним»¹⁶².

Еще бы! Ведь Луи-Наполеон тоже был весьма привлекательным мужчиной…

И Стефания добавляла, вспоминая о волнении, которое поднималось в ее душе от глаз кузена: «Обычно они были затянуты поволокой, словно бы взгляд был устремлен внутрь, но потом вдруг они становились такими выразительными… Они становились очень красноречивыми и говорили о любви»¹⁶³.

Но с кузиной Стефанией был всего лишь «милый флирт без последствий»¹⁶⁴. Куда интереснее стали отношения принца с мадемуазель Луизой Шаплен де Серевилль, но ее добродетель «отбила все его атаки»¹⁶⁵.

А потом была одна из фрейлин Гортензии де Богарне по имени Валери Мазюйе. «Она сразу была очарована принцем, а тот немедленно приступил к осаде. Но мадемуазель Мазюйе очень быстро поняла, с каким соблазнителем она имела дело: хотя он ей и нравился, она не уступила ему и ограничилась тем, что любила его тайно»¹⁶⁶.

Юность Луи-Наполеона была очень богата любовными приключениями. В 13 лет он уже не мог сдерживать свой любовный пыл. Он тогда жил вместе с матерью в Швейцарии. И вот однажды вечером он увлек в свою комнату одну из своих нянек и вполне успешно продемонстрировал ей свою мужскую доблесть. Ободренный первым успехом, он переключился на окрестных пастушек, которые и мечтать не могли о том, чтобы порезвиться в траве с настоящим принцем.

В 1830 году, находясь во Флоренции, он был представлен графине ди Баральини, отличавшейся яркой красотой, влюбился в нее, но ничего не добился. Потом он учился в военной школе, одновременно с этим доказывая местным девушкам, что репутация, которой повсюду пользуются артиллеристы, является вполне заслуженной.

В 1836 году Луи-Наполеона пытались женить на принцессе Матильде, 16-летней дочери его дяди Жерома Бонапарта, но из этого ничего не вышло. Матильда уже тогда «обладала красотой расцветшей женщины. Кроме того, девушка была по матери кузиной русского царя Николая и имела сказочное приданое, как сказал Гортензии сам Жером. Этого было вполне достаточно, чтобы завоевать королеву и сломить нежелание Луи Бонапарта, который всегда был против желаний сына»¹⁶⁷. Увы, очень скоро стало понятно, что родственники по матери девушки не собирались развязывать свои кошельки, а Жером к тому же промотал часть приданого, доставшегося девушке от мадам Летиции, его матери. Но зато какое у Матильды было декольте! Даже ревнивая Валери Мазюйе написала о нем в своем «Дневнике» с восторгом: «Было слишком много обнажено. Но все, что она демонстрировала, было так прекрасно, что глядеть на нее было приятно. Поэтому-то принц загорелся и стал пожирать ее взглядом»¹⁶⁸.

Она же потом констатировала: «Луи-Наполеон проделывал все глупости, свойственные влюбленному мужчине»¹⁶⁹.

Но из всей этой истории так ничего и не вышло, хотя Луи-Наполеон и успел подарить Матильде перстень с бирюзой в качестве обручального кольца.

Отметим, что Матильда Бонапарт в 1840 году вышла замуж за графа А. Н. Демидова, князя Сан-Донато, но этот брак не стал счастливым и не дал потомства.

А потом в жизни Луи-Наполеона были мадам Сонье, красивая вдовушка, дом которой находился рядом с жилищем бывшей королевы Голландии, итальянские балерины Мария Тальони и Карлотта Гризи, французские актрисы Огюстина Броан и Эжени Дош. Как пишет Клод Дюфрен, специально занимавшийся этим вопросом, «они охотно принимали его в своих уборных, где он охотно задерживался. Но принц выражал свое восхищение не только французским актрисам: он шестнадцать раз горячо аплодировал приехавшей на гастроли в Лондон известной в то время шведской оперной певице Дженни Линд, и надо полагать, что восторг принца не заканчивался вместе с опусканием занавеса…»¹⁷⁰

Прибыв в Страсбург, Луи-Наполеон задумал осуществить государственный переворот и предпринять поход на Париж. Параллельно с этим у него имел место бурный роман с певицей Гордон, очень красивой и чувственной бонапартисткой. Увы, как мы уже знаем, заговор провалился, и принц был сослан в Нью-Йорк, где Луи-Наполеон предался настоящему разгулу. Для начала он посетил все местные дома терпимости и повел себя в них так активно, что даже завсегдатаи этих заведений приходили в ужас при каждом следующем его появлении. Потом он начал устраивать веселые вечеринки у себя в квартире. Говорили даже, что принц докатился до того, что жил на содержании у нескольких девиц легкого поведения и выполнял роль сутенера.

После второй попытки переворота Луи-Наполеон был приговорен к пожизненному заключению и заточен в крепость Гам. Самым тяжелым там для него оказалось вынужденное воздержание. Но, к его счастью, на должность гладильщицы тюрьмы была нанята очаровательная 22-летняя Элеонора Вержо, особа с весьма привлекательными округлостями с обеих сторон как выше, так и ниже пояса. Принц решил заняться образованием дочери ткача и после первого урока истории пригласил ее продолжить образование ночью. Она пришла, а утром Луи-Наполеон не отпустил ее из камеры. Так девушка стала «тюремной женой» неугомонного принца. Она заботилась о нем и любила его, подарив ему двух сыновей в то время, пока разделяла с ним тяготы неволи. Принц же в это время вынашивал план побега, который он и совершил, скрывшись в Англии.

В Лондоне будущий император познакомился с некоей мисс Говард. Ее настоящее имя было Элизабет-Энн Хериэтт, и жила она на содержании сначала сына богатого торговца лошадьми, а потом – майора королевской гвардии, от которого у нее был незаконнорожденный сын. Луи-Наполеону было тогда 38 лет, и лицо его уже несло на себе отчетливой отпечаток прожитой бурной жизни: щеки его были дряблыми и обвисли, под глазами темнели круги, усы пожелтели от частого курения. Мисс Говард, как профессиональная куртизанка, владела своим ремеслом в совершенстве, и принц был покорен. Он перебрался жить в ее роскошное жилище и начал вести безбедную жизнь, устраивая приемы, выезжая на охоту и посещая театры.

Клод Дюфрен убежден, что это был «удар молнии». «Впрочем, – пишет он, – это была любовь с первого взгляда для обоих, поскольку ради него эта прелестная двадцатитрехлетняя женщина бросила все, начиная с щедрого содержателя майора Маунтджой-Монтегю. Тот продемонстрировал редкостную жизненную мудрость и дал молодой женщине не только свободу, но и наделил ее огромным состоянием. Это состояние очень пригодилось впоследствии будущему французскому императору для его политических действий. А в ожидании свершения великих замыслов Луи-Наполеон без лишней скромности согласился жить на содержании у красивой любовницы»¹⁷¹.

Что же руководило тогда Луи-Наполеоном? Им руководил, конечно, не только материальный интерес, поскольку нет сомнения, что мисс Говард была единственной женщиной, которую он искренне любил»¹⁷². И, кстати, именно мисс Говард предложила своему любовнику выдвинуть свою кандидатуру на выборах в парламент, и именно она деятельно взялась за организацию его избирательной кампании. Она же дала ему денег, заложив свои драгоценности. Сотни тысяч листовок буквально засыпали французов, и Луи-Наполеон прошел в парламент сразу в четырех департаментах. А еще именно мисс Говард помогла Луи-Наполеону стать президентом Республики. Она продала мебель, дом и еще кое-какие драгоценности, на эти деньги велась энергичная пропаганда, и победа принца на выборах оказалась более чем убедительной.

Это удивительно, но после этого мисс Говард не была принята в Елисейском дворце. Принц-президент объяснял это тем, что фактической хозяйкой дворца стала его кузина и бывшая невеста Матильда, которая не желала, чтобы женщина, имеющая внебрачного ребенка, появилась в ее апартаментах. На самом деле, Матильда не была тут главной причиной. Да, она была в фаворе. Да, ее кузен был холост, и она играла роль хозяйки Елисейского дворца, одновременно стараясь вновь разжечь пламя некогда жаркой любви принца, но времена Арененберга уже прошли. На самом деле, будущий Наполеон III сам решил, что отныне он будет «иметь дело» только со светскими женщинами. В результате несколько месяцев его любовницей была маркиза де Бельбёф, потом ее заменила леди Дуглас, затем он обратил взор на графиню де Гюйон. Но оказалось, что последняя уже имела связь с графом Огюстом де Морни, единоутробным братом принца.

Зная об этом, мисс Говард однажды сама явилась в Тюильри на торжественный вечер. Окружение принца было шокировано. Приближенные стали говорить ему о женитьбе на достойной его положения кандидатке – на какой-нибудь европейской принцессе. Луи-Наполеон последовал мудрому совету, но попытки посватать настоящую принцессу не удались. Впрочем, он не слишком расстроился, поскольку уже вновь был влюблен.

Это была Евгения де Монтихо, испанская аристократка, стройная, утонченная, немного рыжеватая, с лицом цвета чайной розы и голубыми глазами. У нее были красивые плечи, высокая грудь, длинные ресницы…

Когда Луи-Наполеон объявил о своем намерении вступить с ней в брак, это известие было принято парижанами с полным восторгом. Во всех салонах, на всех балах только и разговоров было, что о предстоящем браке и о достоинствах будущей императрицы.

Покойный отец девицы Монтихо в чине полковника артиллерии в 1814 году сражался за Францию. Покрытый ранами, он возвратился потом на родину, где несколько лет заседал в Сенате и пользовался большим уважением своих сограждан. Мать ее, Мария-Мануэла, происходила из благородной шотландской фамилии Киркпатриков (она была дочерью Виллема Киркпатрика, консула в испанском городе Малага, и Марии-Франсуазы де Гриверни).

Современники описывали Евгению следующим образом: «Блондинка, среднего роста, с чрезвычайно правильными чертами лица, ослепительной белизной и темно-голубыми глазами. С первого взгляда она не поражает своею красотою, но во всех ее движениях столько живости, в манерах – столько грации, что она невольно останавливает на себе взгляд каждого. Она обходительна, умна, любезна и очень начитана»¹⁷³.

Считается, что они познакомились еще в 1848 году в Лондоне, но Луи-Наполеон до поры до времени держал свои чувства к Евгении в строгой тайне, и только в середине января 1853 года он объявил о своем намерении жениться на ней Жерому Бонапарту.

Кстати сказать, Луи-Наполеон однажды попытался дать с Евгенией волю рукам, но получил довольно резкий удар веером, напомнивший ему, что он имеет дело не с танцовщицей. Однако он решил, что добьется своего, и продолжил настойчивые ухаживания.

Евгения была знатного рода, что не мешало ее матери открыто заниматься поисками ей мужа, и от этого репутация девушки несколько пострадала. Надо отметить, что сама мадам де Монтихо «прожила довольно бурную жизнь, усеянную более или менее громкими романами»¹⁷⁴.

В течение последовавших недель Луи-Наполеон несколько раз встречался с молодой испанкой. Та вела себя сдержанно, что только распалило его интерес. Однажды вечером он пригласил Евгению с матерью в свой замок Сен-Клу. После ужина он предложил дамам прогуляться по саду и подал руку девушке. Та обиженно сказала: «Монсеньор, здесь присутствует моя мать». И Луи-Наполеону «волей-неволей пришлось целый час таскать на буксире мамашу»¹⁷⁵.

Политические события развивались весьма бурно, но это не помешало будущему императору продолжать желать Евгению все с той же страстью. Когда она уехала из Парижа, он вел с ней регулярную переписку, которая только обострила его чувства. Письма Евгении очаровали его своим содержанием и качеством. Но этому есть простое объяснение: писала письма не она сама, а… Проспер Мериме (было совершенно нормально, что бывший любовник матери и великий писатель решил помочь устроить жизнь ее дочери). Мать прекрасно понимала, что ей в руки попала редкая добыча. Однако сама Евгения вела себя сдержанно, поскольку любила другого: она уже несколько лет мечтала выйти замуж за соотечественника, маркиза д’Альканисеса, «но тот решил, что мадемуазель де Монтихо была для него не очень удачной партией»¹⁷⁶.

В начале 1852 года будущая императрица поняла, что ее мечте не суждено было сбыться, поэтому она сделала все, чтобы Луи-Наполеон «попал в ее сети».

И он попал. Он понял, что, если он хочет обладать этой столь желанной и красивой девушкой, ему придется пойти на все. Испанка ясно дала понять, что ее не устроит роль обычной фаворитки. Однажды в Фонтенбло, проходя под окнами ее спальни, Луи-Наполеон увидел ее в окне и спросил шутливо у Евгении, как ему пройти в ее покои. Но она ответила, как отрезала: «Только через часовню, монсеньор!»

После церемонии коронации императора Наполеона III, состоявшейся 2 декабря 1852 года, остро встал вопрос о его женитьбе, ведь необходимо было думать об укреплении династии Бонапартов. Пошли разговоры о дочери бывшего короля Швеции. В качестве кандидаток упоминалась также принцесса Гогенлоэ, дочь сводной сестры английской королевы Виктории. Все это разбивало сердце мисс Говард, которая «уже видела себя императрицей в качестве компенсации за огромные деньги, выданные любовнику для реализации его замыслов»¹⁷⁷. Чтобы успокоить недовольство любовницы, император подарил ей титул графини и дворец Шато-де-Борегар, расположенный в пяти километрах от Версаля, в котором она прожила до своей кончины, последовавшей в 1865 году.

Эндрю Дж. Роу и Светлана Ферлонг пишут:

«Гордая испанка сразу покорила Луи-Наполеона – это произошло на балу в Елисейском дворце <…> Но ему понадобилось четыре года, чтобы тот мимолетный порыв воплотился в полноценный и одобренный церковью брак. Правда, и выбирал супругу уже не президент республики, а император»¹⁷⁸.

Эти же авторы отмечают:

«В Париже поговаривали, что Луи-Наполеон предлагал Евгении замужество, еще будучи президентом республики. Правда это или нет – сказать сложно. Однако реальных действий он тогда не предпринимал. Тем временем на большинстве официальных приемов 1849–1851 годов Евгения де Монтихо числилась в числе приглашенных – так она постоянно находилась на глазах у Луи-Наполеона. Была ли это тонкая игра? Да, конечно! Шанс стать императрицей Франции будоражил умы большинства незамужних светских красавиц того времени. Но нужно отдать должное – Евгения оставалась сама собой, это Наполеону III требовалось завоевать сердце испанки. Впрочем, многие очевидцы отмечали, что падкий на женскую красоту Луи быстро влюбился в Евгению де Монтихо и был готов просить ее руки»¹⁷⁹.

Император сообщил своему другу, генералу Эмилю-Феликсу Флёри, о чувствах к Евгении.

– Ах, если бы вы знали, как сильно я ее люблю, – сказал он.

– Я это прекрасно вижу, – ответил Флёри, – тогда женитесь на ней…

– Я об этом и думаю, – признался монарх.

Потом он спросил у Евгении, свободно ли ее сердце? Девушка ловко ушла от прямого ответа: «Могу вас заверить, что я по-прежнему мадемуазель де Монтихо»¹⁸⁰.

Официальное предложение о браке от имени императора передал невесте государственный министр Ашиль Фульд, один из ближайших к Луи-Наполеону политических деятелей, человек, помогавший ему делать государственный переворот.

Но когда двор официально обо всем узнал, все стали высказывать недовольство. Как обычно, самой язвительной была принцесса Матильда: «В мадемуазель де Монтихо можно влюбиться, – сказала она, – с ней можно переспать, но никак нельзя на ней жениться»¹⁸¹.

Но Евгения де Монтихо дала свое согласие, и гражданская церемония бракосочетания прошла 22 января 1853 года во дворце Тюильри.

В тот день все члены Сената, Законодательной палаты и Государственного совета были приглашены во дворец. Когда все собрались в тронной зале, Наполеон III, в полном мундире дивизионного генерала и в сопровождении Жерома Бонапарта и маршала Бернара-Пьера Маньяна, вошел в собрание и, поклонившись, встал на трибуне. Затем, развернув бумагу, он спокойно произнес речь, которая в тот же день была перепечатана во множестве экземпляров и расклеена на улицах Парижа. В ней, выразив сначала свое желание вступить в брак с девушкой, не принадлежащей к коронованным особам, он заявил:

– Итак, господа, я говорю Франции: «Я предпочел выбрать супругу, любимую и уважаемую мною, а не незнакомку, союз с которой мог бы мне доставить выгоды, сопряженные впрочем с жертвами. Не выказывая пренебрежения никому, я уступаю своей склонности, посоветовавшись с моим разумом. Так как я ставлю независимость сердца и семейное счастье выше династических интересов и расчетов самолюбия, то буду не менее свободен, не менее могуществен, чем прежде. Вскоре я отправлюсь в собор Парижской Богоматери, чтобы представить императрицу народу и войску. Доверенность, которую вы питаете ко мне, обеспечивает расположение ваше к выбранной мною супруге; и когда вы узнаете ее, господа, вы убедитесь, что и на этот раз мною руководило Провидение»¹⁸².

Единодушные клики «Да здравствует император!» и «Да здравствует императрица!» стали отголоском того впечатления, которое произвела эта речь на всех слушающих.

По приезде во дворец, будущая императрица была встречена детьми Жерома Бонапарта принцем Наполеоном-Жозефом («Плон-Плоном») и графиней Матильдой. И в их сопровождении она вошла в зал, где ее уже ждал император в полном мундире и с лентой Почетного легиона.

Затем император с нареченной невестой перешли в зал маршалов, где и сели в приготовленные для них кресла. Тогда сенатор и министр двора Ашиль Фульд и президент Государственного совета, по приглашению обер-церемониймейстера, подошли к креслам. По произнесении обычных слов: «Во имя императора!» господин Фульд предложил поочередно императору и его невесте вопрос: намерены ли они сочетаться браком? Получив утвердительный ответ, государственный министр объявил по установленной форме о совершившемся бракосочетании:

– Именем императора, Конституции и на основании закона объявляю Его Величество Наполеона III, императора французов по воле Божьей и на основании народного волеизъявления, и ее превосходительство мадемуазель Евгению де Монтихо, графиню де Теба, мужем и женой¹⁸³.

По окончании обряда присутствующие приступили к подписанию акта. Затем обрученные перешли в театральную залу, где оперная труппа превосходно исполнила известную кантату Даниэля-Фраснуа Обера (ученика великого Керубини).

В 11 часов императрица, в сопровождении своей матери и графа Таше де ля Пажери, оставила Тюильри.

Пышное церковное бракосочетание Их Величеств состоялось через несколько дней (30 января) в соборе Парижской Богоматери.

С раннего утра улицы Парижа были уже переполнены народом. Начиная от Тюильри вплоть до собора были расставлены войска. Собор был освещен 20 000 свечей. Посреди церкви была воздвигнута эстрада, на которой стояли два почетных кресла. Над креслами возвышался балдахин из пунцового бархата, украшенный золотым орлом. В полдень бой барабанов и колокольный звон возвестили народу о выходе Их Величеств из дворца. Архиепископ в полном облачении принял императора и его августейшую невесту у больших ворот и предложил им крест, к которому они приложились, святую воду и ладан, а затем он повел их на приготовленные места.

После обычных вопросов, предложенных Их Величествам архиепископом, началось богослужение. Когда раздались божественные звуки гимна Te Deum («Тебя, Бога, хвалим»), архиепископ предложил новобрачным для подписи книгу, куда был внесен акт о бракосочетании. Присутствовавшие засвидетельствовали его также своими подписями.

По окончании богослужения кортеж тем же порядком возвратился в Тюильри, беспрестанно останавливаемый восторженным народом и на всем пути оглушаемый несмолкаемыми криками: «Да здравствует император!» и «Да здравствует императрица!»

В ознаменование этого радостного события 3000 осужденных получили прощение по повелению императора.

7 февраля 1853 года Сенат дал великолепный бал в честь императора и императрицы, который прошел в Люксембургском дворце. В заключение бала был роскошнейший ужин на двести приборов для императорской фамилии, министров и дипломатического корпуса. Все прошло с размахом и великолепием, достойным прежнего режима.

К сожалению, первая брачная ночь обманула ожидания новоиспеченного императора. Он мечтал об испанке, горячей и темпераментной, а обрел женщину, «не более сексуальную, чем кофейник»¹⁸⁴. Однако на людях Евгения играла самую элегантную, самую учтивую императрицу, с лица которой не сходила обворожительная улыбка. Подчеркнутая щепетильность Евгении отнюдь не всегда разделялась императором. В Тюильри царили разброд, роскошь, красота, нетерпение и сладострастие. Изо дня в день стыдливость несчастной императрицы подвергалась тяжелым испытаниям.

Несколько месяцев Наполеон III был верен Евгении, но он не терпел однообразия, и вскоре его уже мучил любовный голод. Он-то и заставил императора буквально наброситься на очаровательную юную блондинку, которую звали мадам де Ля Бедуайер. Однажды она явилась в Тюильри в крайне возбужденном состоянии, красноречиво свидетельствовавшем о той чести, которую ей оказал император. Но Наполеон быстро устал от нее, успев, правда, сделать ее мужа сенатором. Затем он снял особнячок на улице дю Бак, где проводил время то с какой-нибудь актрисой, то со светской дамой, то с куртизанкой…

Императрица даже не подозревала о проказах мужа. И вдруг она узнала, что он возобновил отношения с мисс Говард. Произошла бурная сцена, Наполеон III обещал прекратить с бывшей любовницей всякие отношения, однако слова своего не сдержал. Коварная мисс Говард то и дело попадалась на глаза императорской чете и со злорадным удовольствием приветствовала высочайших особ. Взгляд Евгении стекленел, ноздри раздувались, она стояла неподвижно, в то время как Наполеон III подчеркнуто вежливо отвечал на приветствие. Вскоре императрице донесли о прогулке императора с мисс Говард, и Евгения заявила, что отказывается спать с мужем в одной спальне. Наполеон III, мечтавший о наследнике, уговорил мисс Говард временно удалиться в Англию. Женщина подчинилась его воле, захватив с собой своего сына и двух незаконнорожденных сыновей императора, прижитых им с Элеонорой Вержо.

А потом у Евгении случился выкидыш. Через некоторое время несчастье повторилось. Императрица была безутешна, император раздражен и озабочен. Злые языки шутили, что он выдохся и ни на что больше не способен.

К сожалению следующий 1854 год оказался омрачен для Наполеона III и событиями гораздо более серьезными. Дело в том, что к середине XIX века Оттоманская империя оказалась практически на грани распада, и это привело русского императора Николая I к мысли об отделении ее балканских владений, населенных православными народами. Этому, естественно, воспротивились Великобритания и Австрия, желавшие принизить «северного колосса», а Наполеон III, хотя и не разделял планов англичан, тоже поддержал войну с Россией, считая это местью за поражения своего великого дядюшки в 1812–1814 годах. Проблема заключалась в том, что значительная часть французского общества, не забывшего о взятии русскими Парижа, поддерживала реваншистские идеи. К тому же Наполеон III думал за счет новой войны отвлечь внимание простых французов от внутренних проблем своей страны.

Дунайские княжества Молдавия и Валахия находились под протекторатом России, и 3 июля 1853 года туда были введены русские войска с целью оказать еще большее давление на Турцию. В ответ последовали требование вывести войска и отказ Николая I сделать это, что, в конечном итоге, привело к объявлению 16 октября 1853 года Турцией очередной войны России.

Для турок это быстро закончилось несколькими поражениями на суше. Потом была уничтожена их Дунайская флотилия, а затем, 30 ноября 1853 года, русский Черноморский флот под командованием вице-адмирала П. С. Нахимова одержал над турецкой эскадрой Осман-паши блестящую победу в Синопском сражении. Турки в этом сражении потеряли 11 боевых кораблей и около 4000 человек. Сам Осман-паша попал в плен. А потери русских составили всего около 250 человек. Это сорвало планы Турции по высадке десанта на Кавказе и существенно подорвало боевой дух турок.

С другой стороны, победы русских послужили основанием для вступления в войну Великобритании и Франции. Они это сделали 27 марта 1854 года. При этом лондонская Times написала: «Хорошо было бы вернуть Россию к обработке внутренних земель, загнать московитов вглубь лесов и степей». Тогда же лорд Джон Рассел, лидер Палаты общин, заявил: «Надо вырвать клыки у медведя. Пока его флот и морской арсенал на Черном море не разрушен, не будет в безопасности Константинополь, не будет мира в Европе»¹⁸⁵.

Наполеон III считал подобные планы чрезмерными.

После побега из крепости Гам он жил в Лондоне, нуждаясь в денежных средствах, и британское правительство охотно снабжало его большими суммами в надежде извлечь из этого особые для себя выгоды, а главное, рано или поздно, достигнуть союза с Францией против России. Будущий император не только не уклонялся от такого направления, но и старался всячески поддерживать англичан в этом убеждении. Он помнил завещание своего дяди отомстить России, и он радовался, что наступило время, когда можно рассчитаться за падение Парижа в 1814 году.

Но отомстить нужно было и Англии тоже – за Ватерлоо и за унижение на острове Святой Елены. Начать же мщение с Англии или с России – это было все равно в его политических расчетах, лишь бы представился благоприятный случай. Но полное уничтожение России означало бы усиление Великобритании, а это Наполеону III было явно невыгодно.

С другой стороны, он выступал за независимость Польши, подчеркивая свою верность традициям Наполеона I. К тому же его ведущим советником и министром иностранных дел был Александр Валевский, пламенный польский патриот и сын Наполеона от его «польской супруги» Марии Валевской.

Как бы то ни было, Великобритания и Франция вступили в войну в марте 1854 года, а через две недели к ним присоединилась и Австрия, на поддержку которой Николай I очень рассчитывал. По сути, Австрия решила подложить России «очередную свинью и в ультимативном порядке потребовала, чтобы русские вывели свои войска из дунайских княжеств. Император Николай говорил: «Что касается Австрии, я в ней уверен». И он имел все основания так думать, ведь именно он спас австрийскую империю в 1849 году, направив русские войска подавлять восставших против австрийского владычества венгров. А теперь, потрясенный такой неблагодарностью, он вынужден был отступить. И таким образом он развязал руки антироссийской коалиции, позволив ей высадить десант в Крыму. Кроме того, и после вывода войск с Дуная, несмотря на ожесточенные бои в Крыму, Россия была вынуждена держать два корпуса своих войск для обеспечения безопасности австрийской границы.

А тем временем англо-французский флот в составе почти ста кораблей вошел в Черное море и уже 22 апреля произвел бомбардировку Одессы. В июне-июле англо-французские войска высадились в Варне, а мощный англо-франко-турецкий флот блокировал русские корабли в Севастополе.

В ходе последовавших боевых действий союзникам удалось, используя отставание русских войск в области военной техники, произвести 14 сентября 1854 года успешную высадку в Крыму (под Евпаторией) 62-тысячного экспедиционного корпуса с 134 орудиями.

После этого русские войска генерала А. С. Меншикова (33 000 солдат и офицеров при 96 орудиях) 20 сентября потерпели поражение на реке Альма и отошли к Бахчисараю, бросив Севастополь на произвол судьбы.

В результате 18 000 солдат и моряков во главе с вице-адмиралами В. А. Корниловым и П. С. Нахимовым заняли оборону, развернув с помощью населения города строительство укреплений. При этом у входа в Севастопольскую бухту Нахимов приказал затопить несколько кораблей, что перекрыло подступы к городу со стороны моря.

17 октября 1854 года имела место первая бомбардировка, во время которой геройски погиб Владимир Алексеевич Корнилов. Так началась 349-дневная героическая оборона Севастополя.

В конце сентября тяжело заболел и умер французский маршал Арман-Жак Леруа де Сент-Арно. После этого командование французскими войсками перешло к генералу Франсуа Каноберу.

Тем временем генерал А. С. Меншиков, получив подкрепления, попытался прорваться к Севастополю, атаковав противника с тыла, но в Балаклавском бою, 25 октября, успех не был развит, а потом в Инкерманском сражении русские войска и вовсе потерпели поражение, потеряв около 4000 человек. Тем не менее штурм Севастополя этими действиями был сорван, что дало время гораздо лучше укрепить город.

В конце 1854 года в Вене начались переговоры между воюющими сторонами, но они так ни к чему и не привели и были прерваны. А 26 января 1855 года в войну вступило Сардинское королевство, имевшее договор с Францией, в результате чего в Крым был направлен 15-тысячный пьемонтский корпус.

17 февраля русские войска под командованием генерала С. А. Хрулева предприняли неудачную попытку освобождения Евпатории, и это подтолкнуло Николая I к отставке главнокомандующего А. С. Меншикова.

19 марта погиб контр-адмирал Владимир Иванович Истомин: ему оторвало ядром голову, когда он выходил из своей землянки. А 9 апреля началась вторая мощная бомбардировка Севастополя, однако героическое сопротивление защитников города вынудило союзников вновь отложить штурм.

24 мая англо-французский флот занял Керчь, и все русские корабли там были сожжены.

Под Севастополем же союзникам удалось вплотную подойти к Малахову кургану – ключу к обороне города. При этом был тяжело ранен генерал Э. И. Тотлебен, руководивший инженерными работами, а 12 июля был убит «отец-благодетель» защитников Севастополя Павел Степанович Нахимов.

16 августа 1855 года русские войска предприняли последнюю попытку снятия блокады города, но в сражении у Черной речки потерпели поражение, потеряв более 8000 человек.

Бомбардировки Севастополя шли одна за другой, и потери русских при этом составляли по 500–1000 человек в день.

В результате лишь 8 сентября 1955 года, после шестой по счету бомбардировки, был начат общий штурм города, и Малахов курган пал. После этого русские войска оставили Севастополь, а все остававшиеся к тому моменту русские корабли были затоплены.

Историк Дэвид Стэктон называет Крымскую войну «запутанным, плохо управляемым конфликтом»¹⁸⁶. Она не пользовалась популярностью во Франции. Когда Севастополь пал, в соборе Парижской Богоматери отслужили благодарственный молебен.

Историк пишет: «Франция по-прежнему не проявляла восторга. Наполеон III вывел бы свои войска, но англичане не позволяли. В свою очередь, император перестал восторгаться англичанами»¹⁸⁷.

После падения Севастополя в лагере союзников начались разногласия: Великобритания хотела продолжать войну, а Франция – нет. Более того, Наполеон III даже начал тайные переговоры с Россией.

В середине октября 1855 года Александр II – его отец, Николай I, умер 18 февраля (2 марта) 1855 года – впервые получил известие, что Наполеон III желал бы начать с ним «непосредственные» контакты. Другими словами, император французов дал понять, что он нисколько не связан союзом с Великобританией и не очень доволен ходом событий.

Итак, Наполеон III пришел к выводу, что воевать дальше ему незачем, а вот англичане хотели продолжать войну. «Нам грозит мир», – откровенно писал тогдашний премьер-министр Великобритании Генри Пальмерстон своему брату.

Британская дипломатия готова была, во-первых, отхватить весь Крым и «возвратить» его Турции, затем высадиться на Кавказе, отнять Грузию и весь юго-восточный Кавказ, создать для Шамиля «Черкесию», а самого Шамиля превратить в верного Турции и Великобритании вассала, призванного преграждать дорогу русскому продвижению в Персию.

Но Наполеону III совсем не нужно было такое усиление Великобритании. Напротив, в России он уже начал усматривать весьма полезный противовес англичанам. Проливать же французскую кровь где-то на Кавказе казалось Наполеону III делом совершенно бессмысленным. И он дал разрешение графу де Морни завязать «частным порядком» сношения с Россией.

И тут надо отметить, что Огюст де Морни (единоутробный младший брат Наполеона III) с ноября 1854 года до мая 1856 года был президентом Законодательного корпуса. Потом он стал французским послом в Санкт-Петербурге, где в продолжение семейной традиции союзов с бастардами женился на княжне Софье Трубецкой (предположительно дочери Николая I). Так вот этот человек направил к Александру Михайловичу Горчакову, русскому послу в Вене, своего агента, и тот сообщил, что получил от своего парижского друга банкира Эрланже письмо, в котором тот рассказывал об «интересном разговоре», бывшем у него с графом де Морни.

Граф находил, что пора бы французам и русским прекратить бесполезную бойню. А. М. Горчаков немедленно уведомил об этом своего императора и, не дожидаясь ответа, заявил, что сам он разделяет мнение о желательности прямого диалога с Францией, а также считает, что сближение между Францией и Россией может быть в высшей степени полезно для этих держав.

«Я убежден, – писал А. М. Горчаков, – что император Наполеон III, просвещенный опытом и ведомый духом здравого смысла и умеренности, не захочет встать на путь бесконечных завоеваний, как это делал его великий дядя. Позволю себе напомнить, что вершиной могущества Наполеона I было время его тесного единения с Россией. Не задаваясь мыслью о возврате к этим героическим временам, я верю, что мы с господином де Морни, по мере наших сил, могли бы способствовать величию наших двух стран путем их устойчивого сближения. Необходимо только, чтобы основы этого сближения соответствовали обоюдному достоинству двух народов»¹⁸⁸.

Последняя фраза Горчакова означала, что Россия надеется на содействие Франции в выработке более приемлемых для нее условий мирного договора.

Граф де Морни понял, что это – прямой намек на грозящее России требование об обязательном ограничении военного флота на Черном море. Он ответил Горчакову мягким отказом: Франция не свободна в определении условий мира, нельзя требовать от Наполеона III и от Великобритании, после всех жертв, понесенных ими под Севастополем, чтобы они отказались от этого требования.

«Единственно, чего можно было бы достигнуть в сложившейся ситуации, – писал Огюст де Морни, – это заменить ограничения русских военно-морских сил в Черноморском бассейне “нейтрализацией” Черного моря»¹⁸⁹. Подобная альтернатива, по его мнению, была менее оскорбительной для национального самолюбия России.

За этим последовали тайные переговоры в Париже. Но тут русский канцлер К. В. Нессельроде, не любивший Горчакова, вдруг заявил, что отныне сам будет вести конфиденциальные переговоры, но не с Огюстом де Морни, а с министром иностранных дел Франции графом Александром Валевским. Плюс он допустил «утечку» информации, то есть сообщил в Вену о начавшихся сношениях России с Парижем. Зачем он это сделал, понять трудно. По-видимому, Нессельроде испытывал неискоренимое пристрастие к давно обветшавшему союзу с Австрией и считал, что нехорошо договариваться о чем-то за спиной этой «дружественной» державы.

В результате Наполеон III был раздосадован столь «странной откровенностью» русской дипломатии и прервал начавшиеся переговоры. И это значительно ухудшило положение России, ибо Наполеону III стало еще труднее препятствовать захватническим стремлениям Великобритании.

В конце 1855 года военные действия фактически прекратились. В Вене возобновились переговоры, и теперь уже Россия вынуждена была пойти на уступки. Потом переговоры были перенесены в столицу Франции.

Александр II отправил в Париж на мирный конгресс графа А. Ф. Орлова, дав ему в помощники бывшего русского посла в Лондоне барона Ф. И. Бруннова.

Парижский конгресс начался 13 (25) февраля и окончился подписанием 18 (30) марта 1856 года мирного договора. Согласно этому договору, Россия вернула Турции все захваченное в южной Бессарабии и в устье Дуная, а также на Кавказе. Кроме того, России было запрещено иметь боевой флот и базы на Черном море, которое было провозглашено нейтральными водами, то есть открытым для торговых и закрытым для военных кораблей. При этом Россия получила назад захваченные у нее Севастополь, Балаклаву и другие крымские города.

Одновременно с этим граф Орлов сумел договориться с Наполеоном III о том, что отныне между Россией и Францией не будет никаких коренных противоречий. Но совсем не так обстояло дело с Великобританией. Еще до открытия конгресса Генри Пальмерстон убедился, что Наполеон III не намерен продолжать войну и что на конгрессе он будет вести себя двусмысленно по отношению к своей союзнице. Александр II очень хотел, чтобы на конгресс была допущена Пруссия, на поддержку которой он рассчитывал. Пальмерстон же выступал против допуска прусских уполномоченных, мотивируя это тем, что Пруссия не принимала никакого участия в войне. Так вот в этом весьма щекотливом вопросе Наполеон III крайне вяло поддержал Пальмерстона. В результате Пруссию все же на конгресс не допустили.

Сила Алексея Федоровича Орлова заключалась в том, что он прекрасно понимал, что Великобритания одна продолжать войну не будет. Следовательно, по всем тем пунктам, по которым существовало единство взглядов между Великобританией и Наполеоном III, России надо было уступать; зато по всем вопросам, по которым между ними имелось расхождение, русские имели право упорствовать, и англичане ничего с этим поделать не могли. Плюс граф Орлов очень удачно выбрал себе помощника: то был барон Бруннов, долго служивший послом в Лондоне и знавший, как разговаривать с надменными британцами.

И выглядело все примерно так. Например, английские представители лорд Джордж Кларендон и лорд Генри Каули потребовали срытия русских укреплений по Черноморскому побережью. А. Ф. Орлов выступил категорически против. Англичане начали угрожать. Граф Орлов стоял на своем, а Александр Валевский лишь беспомощно разводил руками. В результате граф Орлов в этом вопросе победил. Далее подняли вопрос о нейтрализации Черного моря. Тут граф Орлов, зная мнение Наполеона III, уступил, но зато, когда англичане заговорили о нейтрализации также и Азовского моря, он встал стеной. Повторилась та же комедия с Валевским, и вновь русский представитель одержал победу. Еще один важный вопрос – о Молдавии и Валахии. Русские уже ушли оттуда, но граф Орлов не желал, чтобы эти провинции остались оккупированными Австрией. Зная, что и Наполеон III не желает отдавать Австрии Молдавию и Валахию, он категорически воспротивился, и таким образом Австрия вынуждена была навсегда проститься с мечтой о бескровном приобретении этих провинций. В результате русские отомстили австрийцам за их «неблагодарность».

30 марта 1856 года уполномоченные всех договаривавшихся держав собрались в зале совещаний и заняли обычные места вокруг стола. Затем началось окончательное подписание мирного трактата. Граф Валевский поставил свою подпись первым, за ним последовали остальные уполномоченные в алфавитном порядке.

Всех статей мирного трактата было 34, и из них мы отметим следующие¹⁹⁰:

Сразу же после заключения мира, во втором часу пополудни, 101 выстрел из Дома Инвалидов возвестил Парижу об этом. И потом в течение трех дней французская столица праздновала окончание изнурительной войны. В заключение Наполеон III произвел на Марсовом поле смотр войск, на котором присутствовали уполномоченные всех держав.

По сути, Крымская (Восточная) война, кончившаяся Парижским миром, не дала Франции никаких территориальных приобретений, но зато она высоко поставила эту державу в ряду европейских государств. Нет, не так. Франция и до того занимала почетное место между первостепенными державами, но зато теперь она стала первой: ее войско, по своему административному и материальному устройству, первое в мире; ее флот этой войной усилился и улучшился так, что мог соперничать с флотом гордой Англии. Со времени этой войны ни один вопрос в делах Европы не разрешался без посредничества и деятельного участия парижского кабинета и его главного двигателя – императора Наполеона III.

И вот как раз в это время в голове графа Камилло ди Кавура, только что ставшего премьер-министром Сардинского королевства, родилась идея создания единой Италии. Но как это было сделать? Может быть, при помощи женщины, которая должна была очаровать императора французов и убедить его помочь королю Виктору-Эммануилу…

В результате 20 ноября 1855 года король поднялся в вагон, специально оборудованный для его августейшей персоны. На следующий день он уже был в Париже. Император Наполеон III принял его крайне любезно, расспросил об Италии, «о стране, которую он так любит», и о семьях, с которыми он когда-то был знаком.

Ответы короля ошеломили придворных, которых, как казалось, уже трудно было чем-либо смутить. Виктор-Эммануил сыпал непристойными историями о светских дамах Пьемонта, сопровождая свои рассказы бешеной жестикуляцией.

Граф Орас де Вьель-Кастель, шокированный услышанным, записал вечером в своем дневнике:

«Король Пьемонта ведет себя как унтер-офицер – тот же слог, те же манеры. Он ухаживает за любой попавшейся ему на глаза юбкой, ведет более чем легкомысленные беседы, не считая нужным завуалировать откровенный смысл своих речей целомудренными выражениями, он предпочитает вульгарности. Он, не замолкая, хвастается своими победами и, упоминая ту или иную даму из Турина, небрежно бросает: ну, эта тоже переспала со мной»¹⁹¹.

Наполеон III более терпимо, чем граф де Вьель-Кастель, отнесся к манерам Виктора-Эммануила. Когда император понял, что король, как и он сам, большой охотник до женского пола, он решил сделать все от него зависящее, чтобы его гость сохранил о Франции неизгладимое впечатление.

Однажды вечером в Опере, видя, что Виктор-Эммануил рассматривает в лорнет танцовщицу, он шепнул ему:

– Вам понравилась эта малышка?

Король опустил лорнет.

– Да, очень. Сколько она может стоить?

Наполеон III улыбнулся.

– Не знаю. Спросите у Баччоки, он должен быть в курсе.

Виктор-Эммануил обернулся к обер-камергеру Наполеона III, которого называли «главным распорядителем императорского досуга».

– Вы знаете эту танцовщицу?

– Третью справа? – переспросил граф Баччоки (кстати, племянник сестры Наполеона I Элизы Бонапарт). – Это Эжени Фикр. Она очаровательна и легко доступна.

Щеки Виктора-Эммануила порозовели.

– Сколько? – прохрипел он.

– О! Вашему Величеству она обойдется в пятьдесят луидоров.

– Черт побери! Так дорого?

Наполеон III улыбнулся:

– Запишите на мой счет, Баччоки.

В то время как Виктор-Эммануил проводил время с танцовщицами, граф ди Кавур действовал. Он встретился с Александром Валевским (тогдашним министром иностранных дел Франции), попытался заинтересовать его Италией и старательно готовил приезд дамы, которая должна была содействовать успеху задуманной операции.

Речь в данном случае идет о подготовке появления в Париже графини Вирджинии ди Кастильоне.

В кругу восхищенных слушателей граф ди Кавур вдохновенно описывал внешность зеленоглазой графини, ее элегантность и обаяние.

Многие интересовались, не собирается ли она в один прекрасный день объявиться в Париже. Премьер-министр с сомнением качал головой:

– Возможно, но…

Вскоре в Париже все говорили только о графине ди Кастильоне. После этого Виктор-Эммануил и граф ди Кавур вернулись в Турин, а Вирджиния, которой за несколько дней до этого тайный агент передал шифр для постоянной связи с Кавуром, начала упаковывать багаж. «Но какова была, – пишет историк Поль Лежён, – эта загадочная миссия, которую должна была выполнить маленькая графиня ди Кастильоне? Это просто: ей нужно было проскользнуть на императорское ложе Наполеона III»¹⁹².

А теперь настало время вернуться к задуманной графом Камилло ди Кавуром операции под условным названием «Вирджиния ди Кастильоне».

Вирджиния Ольдоини родилась во Флоренции 23 марта 1837 года. Ее семья была одной из самых аристократических в городе и владела большими земельными участками в Тоскане. Ее отец, Франческо Ольдоини, выполнял важные дипломатические функции и почти не бывал дома, а в это время ее мать, маркиза Изабелла, вела бурную светскую жизнь, посещая балы, театры, всевозможные выставки и не отказывая себе в галантных приключениях. Сплетники шептались у нее за спиной и даже выдвигали предположения, что сеньор Франческо вполне мог и не быть отцом маленькой Вирджинии.

В детстве Вирджиния была странным ребенком. В том возрасте, когда девочки обычно еще играют в куклы, за будущей графиней, красота которой уже тогда поражала мужчин, ухаживали, как за взрослой женщиной. Прекрасно понимая, какой огонь вспыхивает в сердцах ее поклонников, она, по словам очевидцев, говорила, презрительно улыбаясь, сощурив зеленые глазки:

– Потерпите немного… Скоро я вырасту…

И многие едва удерживались, чтобы не крикнуть:

– Быстрее! Быстрее!

Ее воспитанием занимался дедушка по материнской линии, известный адвокат. С ним она быстро научилась говорить по-английски и по-французски. Но девушке гораздо больше, чем учиться, нравилось читать любовные романы, возбуждавшие в ней совершенно сумасшедшие амбиции.

В пятнадцать лет, по словам ее биографа Поля Лежёна, «эта брюнетка со светлыми глазами уже выглядела настоящей цветущей женщиной»¹⁹³.

Граф Франческо ди Кастильоне был на десять лет старше Вирджинии. Он с первого взгляда влюбился в окруженную поклонниками прекрасную флорентийку, и уже 9 января 1854 года они сыграли свадьбу. С этого дня 16-летняя Вирджиния стала носить титул графини ди Кастильоне.

Ее муж состоял в тесных связях с домом пьемонтского короля Виктора-Эммануила из Савойской династии, и уже через несколько дней после свадьбы он отвез Вирджинию в Турин, где находился королевский двор.

В Турине она была представлена королю, которого новоиспеченная графиня буквально сразила.

Королю Виктору-Эммануилу в то время было 34 года, и двенадцать из них он был женат на дочери австрийского эрцгерцога Аделаиде. Человеком он был весьма мужественным и решительным, а под чисто солдатской грубоватостью у него скрывалось горячее сердце и мечты сделать из Пьемонта центр сплочения всех патриотических сил Италии. В любом случае, он очень понравился Вирджинии, ибо сильно контрастировал с вялым и немного женоподобным графом ди Кастильоне.

Между тем граф Франческо ди Кастильоне одарил Вирджинию сыном, которого назвали Джорджо. Вероятно, он полагал, что тем самым доставляет ей одновременно и большую честь, и удовольствие. Могло ли прийти в голову этому несчастному, что его жена, лишенная возможности в последние недели беременности принимать поклонников, которые постоянно толпились в ее гостиной, еще будет упрекать его в том, что по его милости она испытывала временный недостаток в поклонении?

И вот тут-то красавице-графине неожиданно представился случай использовать свою красоту в достойных ее тщеславия целях. В один прекрасный день к ней обратился ее кузен, граф Камилло ди Кавур, бывший депутат парламента, а ныне премьер-министр короля, действовавший в пользу союза с Францией для объединения Италии под главенством Савойской династии, к которой принадлежал король Виктор-Эммануил. Он прекрасно понимал, что осуществить планы по созданию единой Италии из пестрых лоскутков различных областей (Пьемонт, Савойя, Ломбардия, Венеция, Парма, Модена, Тоскана и так далее) можно было только с помощью могущественной Франции, а для этого нужно было убедить императора Наполеона III помочь пьемонтскому королю, и это лучше всего сможет сделать женщина. Дальше никаких размышлений не требовалось: его выбор сразу пал на прекраснейшую графиню Вирджинию ди Кастильоне.

План Кавура[14] был грандиозным, и первым пунктом в нем стояло изгнание с итальянской территории австрийцев. В конце 1855 года, когда французская армия завершила войну в Крыму, нужно было срочно пользоваться моментом и обращаться к Наполеону III.

Граф ди Кавур был наслышан о пристрастии, которое французский император питал к женскому полу, и решил не прибегать к обычной дипломатии, а послать в Париж в качестве «чрезвычайного посла» графиню ди Кастильоне, которой собирались дать особое задание: стать любовницей Наполеона III и уговорить его принять участие в судьбе Апеннинского полуострова.

Следует отметить, что граф ди Кавур был очень умным и гибким дипломатом. «Я считаю, – писал он министру внутренних дел Урбано Раттацци, – что политику следует быть исключительно осторожным в словах и исключительно решительным в поступках. Бывают ситуации, когда дерзкое решение гораздо менее опасно излишней осторожности»¹⁹⁴. А еще он любил говорить, что его темперамент «подвержен взрывам», и он ничего не умеет делать наполовину…

Узнав о плане кузена, Вирджиния была в восторге.

Дальнейшие события развивались так. 16 ноября 1855 года, в восемь часов вечера, некий таинственный незнакомец постучал в ворота дома Вирджинии. Слуга Понджо бросился отпирать, низко поклонился посетителю и провел его к дому. Наружная застекленная дверь открылась, и графиня ди Кастильоне, одетая в черное бархатное платье, присела в глубоком почтительном реверансе. Виктор-Эммануил, король Пьемонта, пришел с визитом к самой красивой женщине Европы.

Войдя в дом, он снял плащ и сел у камина, в котором уютно потрескивали дрова.

После нескольких любезностей он серьезным тоном заговорил об Италии, о провинциях, занятых австрийцами, о необходимости объединения и о той миссии, которую он решил доверить графине.

– Граф ди Кавур, – сказал король, – уже говорил вам о нашем плане. Но мне хотелось самому убедиться в том, что вы согласны послужить делу объединения Италии и отправиться в Париж с такой несколько необычной миссией.

Графиня улыбнулась:

– Я согласна, Ваше Величество!

Король кивнул:

– Благодарю вас, графиня. Вскоре вы получите точные инструкции и код, при помощи которого вы сможете сообщать нам обо всем, ничего не опасаясь. Через несколько дней я в сопровождении господина ди Кавура отбываю в Париж. Мы подготовим все для вашего приезда.

В десять часов Виктор-Эммануил покинул Вирджинию и отбыл во дворец, размышляя о том, что французскому императору предстоит быть втянутым в решение проблем, стоящих перед Италией, очень даже приятным способом.

Итак, все было готово для того, чтобы графиня смогла заняться, как выразился историк Луи де Сент-Олер, «постельной политикой» в спальне Наполеона III.

9 января 1856 года графиня во всем блеске предстала перед парижским светом. Ее ввела в общество принцесса Матильда Бонапарт, которая большую часть своего детства провела во Флоренции со своим отцом, королем Жеромом Бонапартом, и хорошо знала деда Вирджинии.

Графиню окружили, комплиментам не было конца. Внезапно объявили о приходе императора. Графиня побледнела. Тот, кто должен был решить судьбу Италии, вышел к собравшимся. Она представляла себе его высоким, величественным, грозным. И что же она увидела? Человека небольшого роста, немного сутулого, с короткими кривыми ногами и косолапой походкой. Широкие плечи при невысоком росте делали его фигуру непропорциональной. Длинные усы торчали, как у кота, а модная бородка «эспаньолка» напоминала приклеенную к подбородку кисточку. Взгляд его линяло-голубых глаз скользил по лицам.

Принцесса Матильда представила графа и графиню ди Кастильоне императору. Взгляд Наполеона III немного оживился. Остальные гости молча наблюдали за этой сценой. Наполеон III явно заинтересовался молодой графиней, он подкрутил ус и сказал ей какую-то любезность. Дамы затаили дыхание. Что ответит императору Вирджиния?

Впервые в жизни графиня оробела, не нашлась, что сказать в ответ, и потупилась.

Император, несколько разочарованный, отошел и сказал:

– Она очень красива, но, похоже, глупа.

Однако через несколько дней Вирджиния взяла реванш. 26 января экс-король Жером Бонапарт устраивал бал. Она появилась на балу, опираясь на руку своего мужа, в тот момент, когда Наполеон III уже собирался уходить. Узнав графиню, он поклонился ей и сказал:

– Вы опоздали, мадам…

Вирджиния присела в глубоком реверансе:

– Это вы, сир, уходите слишком рано…

В этой фразе не было какого-либо особо искрометного остроумия, но она была произнесена настолько игривым тоном, что свидетели этого диалога остолбенели от удивления. Что же касается Наполеона III, то он одарил благосклонным взглядом прекрасную флорентийку, столь явно желавшую пококетничать с ним.

В тот же вечер граф Баччоки, о котором граф де Вьель-Кастель говорил, что «он снабжал постель своего хозяина всеми особами женского пола, к которым стремилось императорское сладострастие»¹⁹⁵, получил приказ внести Вирджинию в два списка – «текущий» и «резервный» – кандидатур на высочайшее внимание.

Как говорится, рыбка клюнула. И вовремя.

16 января российский император, не располагая возможностями для дальнейшего противостояния, признал себя побежденным в Крымской войне, и газеты трубили о том, что перемирие будет заключено в феврале на Конгрессе, который должен состояться в Париже. Парижане развешивали на окнах флаги. Готовились празднества и балы.

Граф ди Кавур собирался приехать из Турина в Париж, чтобы участвовать в работе Конгресса. В письме к Вирджинии он торопил события, но графиня не нуждалась в его советах. У нее уже был готов план, как заставить Наполеона III учесть интересы Италии в момент подписания мирного договора. Ей необходимо было встретиться с ним. И встретиться без промедления.

Можно представить себе, как она обрадовалась, получив приглашение на бал во дворец Тюильри.

Ровно в девять часов вечера главный церемониймейстер дворца объявил:

– Граф и графиня ди Кастильоне!

Все взгляды устремились на дверь. Вирджиния впервые перешагнула порог дворца Тюильри. Легкой походкой она, сопровождаемая мужем, направилась в Тронный зал. Присев в глубоком реверансе перед Наполеоном III, она дала ему возможность «обшарить» взглядом ее щедрое декольте. Император, как свидетельствуют очевидцы, был до глубины души взволнован открывшимся зрелищем.

Графиня выпрямилась, на мгновение встретилась взглядом с императором и проследовала в зал, отведенный для игр. Она была уверена в себе. И ей не пришлось долго ждать. Через несколько минут император отправился искать молодую графиню. Все складывалось самым удачным образом для ее «миссии».

Балы следовали один за другим, и Наполеон III становился все более предупредительным по отношению к графине.

Граф Камилло ди Кавур, прибывший в Париж, был очень доволен: объединение Италии находилось в хороших руках.

Пока Вирджиния хлопотала на благо своей страны, Париж ликовал по поводу открытия Конгресса, на котором присутствовали представители всех ведущих европейских стран. Праздничная атмосфера чувствовалась во всех его кварталах. Крымская война, как уже говорилось, победоносно завершилась, и народ в очередной раз поверил, что новое соглашение гарантирует Франции мир на ближайшую тысячу лет.

Император французов пока не пытался заманить красавицу Вирджинию в свою спальню. Его жена должна была вот-вот родить ему наследника, и ему пока было не до любовниц. Понимая это, графиня немного отошла в сторону.

Вечером 15 марта 1856 года императрица Евгения стала кричать, что у нее начались роды. Во дворце поднялась суета. Врачи, члены императорской семьи, сановники, которые должны были присутствовать при рождении дофина, забегали из стороны в сторону. Мадам де Монтихо, приехавшая из Испании к родам дочери, отдавала приказания, которые никто не слушал, а император бегал кругами по комнате, пытаясь сказать что-то, соответствующее моменту, но у него ничего не получалось.

И вот 16 марта пушечные выстрелы из Дома Инвалидов возвестили Парижу о рождении наследника престола.

Разрешение от бремени императрицы Евгении было довольно трудным. Наполеон не спал всю ночь, оставаясь в соседней комнате, и трудно было выразить его радость, когда он узнал, что Провидению угодно было наградить его сыном. Еле держась на ногах от волнения, он сам поднес к матери драгоценное для него существо и уже после этого отправился в свои покои.

В тот же день происходило малое крещение новорожденного, который получил имя Наполеон-Эжен-Луи.

В четыре часа Ашилль Фульд, министр императорского двора, объявил, что закончил составление свидетельства о рождении принца. Он обернулся к первому наследному принцу Наполеону-Жозефу (сыну Жерома Бонапарта, известному, как «Плон-Плон») и поклонился ему. Но тот пребывал в крайне дурном расположении духа. До последнего момента он надеялся, что Евгения родит девочку. И вот теперь появившийся на свет мальчик отнял у него право на наследование престола, навсегда лишив его возможности занять трон[15].

Желая выказать щедрость в ознаменование столь счастливого события, император объявил себя и императрицу восприемниками всех детей, родившихся в этот день во Франции. Таких оказалось около 2000 человек. Кроме того, для народа в парижских театрах были устроены бесплатные представления.

На третий день было официальное представление Конгресса и государственных собраний для принесения поздравлений Его Величеству. Обратившись к графу Валевскому, император произнес:

– Благодарю конгресс за пожелания и поздравления, с которыми он обращается ко мне через вас. Я счастлив тем, что Провидение даровало мне сына в такую минуту, когда Европе возвещается эра всеобщего примирения. Я буду его воспитывать в том духе, что народы не должны быть себялюбивыми и что спокойствие Европы зависит от благосостояния каждой нации.¹⁹⁶

Подобным же образом он говорил по очереди каждому из президентов всех трех государственных собраний.

Известие о рождении наследника французского престола немедленно было сообщено всем европейским державам, и все поспешили поздравить императорскую чету особыми адресами.

Графиня ди Кастильоне тоже ликовала, узнав о рождении наследника престола. Она считала, что теперь император будет свободен от забот, связанных с беременностью императрицы Евгении, и сможет уделять все время ей. Самоуверенность Вирджинии отныне не знала границ. Она появлялась во дворце в платьях со столь рискованным декольте, что однажды вечером Гастон де Галифе (будущий кавалерийский генерал и создатель брюк галифе), разглядывая ее почти целиком обнаженную грудь, сказал:

– Ну, эти бунтовщицы порвут любую узду. Но берегитесь, графиня, пройдет совсем немного времени, и многим мужчинам покажется тесной их одежда!

В ответ на эту игривую реплику графиня улыбнулась. Она снисходительно относилась даже к самым фривольным шуткам. И она знала главное: ей необходимо преодолеть удивительную сдержанность императора, а для этого она была готова на все. Вот и в этот раз она прибыла в Тюильри в платье, которое не скрывало все достоинства ее тела. Это была довольно рискованная затея, но она удалась: графиню окружили, и все старались протолкнуться поближе, чтобы получше рассмотреть ее костюм.

Наполеон III тоже не остался безучастным зрителем. Подняв лорнет к прищуренным глазам, он разглядывал все то, что раньше Вирджиния скрывала. И решение было принято. На следующий день графиня получила от него приглашение на пикник.

Наполеон III был покорен! Он бросился навстречу Вирджинии и, как только праздник начался, увлек ее к озеру, где ждали лодки, украшенные бумажными фонариками. Одна из них была ярко раскрашена.

– Это моя лодка, – сказал император. – Хотите, доплывем до острова?

Вирджиния заняла место в лодке, а император сел на весла.

Они отплыли.

Их увидели вновь среди гуляющих через два часа. Наполеон III был несколько растрепан, а платье Вирджинии выглядело помятым.

Приглашенные посмеивались, а граф де Вьель-Кастель на следующий день отметил в своем дневнике, что императрица была заметно раздосадована. Бедная Евгения… Уже на следующий день весь Париж знал, что император в походном порядке стал любовником итальянской графини.

Графиня любила слушать непристойные истории о себе и сама была остра на язык, но к своей связи с французским императором она отнеслась весьма серьезно. Она помнила, что ей поручено очень важное задание, и не позволяла себе заигрываться. Апеннинский полуостров возникал перед ее внутренним взором всякий раз, когда император просил ее о той или иной любезности, принятой между любовниками.

Она пользовалась малейшей возможностью, чтобы начать разговор о своей стране, описывала все беды, возникающие из-за ее раздробленности, плакала и наблюдала за реакцией Наполеона III.

Вечером она отправляла в Турин зашифрованный отчет. И так она выступала в качестве тайного агента вплоть до июля 1856 года. Затем Наполеон III покинул Сен-Клу и отправился на воды. Вирджиния осталась в Париже и заскучала. Но она не была оставлена вниманием, как это ей казалось. Французский министр внутренних дел заподозрил что-то нечистое и отдал приказание следить за ней. В результате шпионы следовали за ней по пятам. Ее письма вскрывались, но и эта мера ни к чему не привела, так как графиня была не только красива, но еще и осторожна и очень хитра.

В течение всего лета, несмотря на неусыпный надзор, графиня ди Кастильоне переписывалась с графом ди Кавуром – и это буквально под носом у бдительного министра.

Вернувшийся Наполеон III дал понять Вирджинии, что разлука не остудила его пыла, а потом он отправился передохнуть в Биарриц. По возвращении по-прежнему влюбленный император пригласил графиню в Компьень.

Двор был изумлен. Любовница императора будет спать под одной крышей с императрицей? Что скажет на это Евгения?

Евгения ничего не сказала. Ревность терзала ее, но она была уверена, что графиня ди Кастильоне ненадолго поселилась в сердце ветреного императора.

О пребывании в Компьене Поль Лежён пишет так: «Повсюду, в Сен-Клу, в Пломбьере, в Биаррице и в Компьене, графиня всегда представала в новых платьях, все более и более экстравагантных и почти не скрывавших ее совершенного тела»¹⁹⁷.

По сути, Вирджиния, став фавориткой императора, возомнила себя второй маркизой де Помпадур. Ее гордыня возрастала день ото дня, и это сильно раздражало двор.

Ближе к зиме двор вернулся в Париж. Вирджиния, почувствовав себя после отъезда мужа вообще абсолютно свободной, стала вести себя настолько самоуверенно, что даже императрица не смогла больше скрывать свое раздражение. Как-то министерством иностранных дел был устроен бал. Графиня ди Кастильоне приехала в костюме «Дама сердца». Евгения окинула взглядом платье фаворитки, обшитое красными сердечками из бархата, и, задержав свое внимание на одном из них, расположенном в малоподходящем для него месте, сказала:

– Как-то низковато для сердца!

Все рассмеялись.

Но графиня и бровью не повела. С высокомерно-презрительной улыбкой она перешла в другой зал, где позволила другим гостям любоваться собой. И что удивительно, несмотря на все это, она не забывала главной цели своего пребывания во Франции. Возлежа на подушках, она продолжала занимать императора беседами об Италии. И Наполеон III начал всерьез задумываться о том, чтобы ввести в Италию свои войска.

Следует сказать, что первые годы царствования Наполеона III протекали достаточно гладко. Были сняты ограничения на деятельность акционерного капитала, учреждены банки, активизировалась торговля с Англией, интенсивно строились железные дороги, был сооружен Суэцкий канал. Франция в союзе с Англией и Турцией победила Россию, а конец Крымской войне был положен на блестящем конгрессе, состоявшемся в Париже в 1856 году.

С другой стороны, имел место рост бюджетного дефицита и повышение революционной активности масс. Император попытался провести какие-то либеральные реформы, но они не смогли приостановить рост общественного недовольства. И тогда Наполеон III, верный своему принципу – занимать и изумлять Европу и своих подданных, – принялся завершать предпринятые еще в 1852 году перестройки Парижа. Старые, создаваемые веками, тесные и кривые исторические улицы столицы Франции уступили место новым, с математической верностью размеренным бароном Османом, прямым и широким, украшенным величавыми зданиями новейшей архитектуры. Перестройка эта дала рабочему классу возможность обеспечить в это трудное время свое существование – а это большая заслуга правителя.

Много было предпринято и других улучшений. Так, например, 14 августа 1857 года Наполеон III открыл новый Лувр, а 5 апреля 1858 года – великолепный Севастопольский бульвар. Предпринятые работы в Шербурге быстро подвигались и приходили к концу.

Вирджиния ди Кастильоне стала принимать влюбленного императора у себя в особняке на улице Монтень, где она теперь жила. И вот однажды, апрельской ночью 1857 года, когда император вышел из дома графини и собирался сесть в карету, поджидавшую его у ворот, к нему бросились трое неизвестных. Наполеон III успел вскочить в экипаж и крикнуть:

– Быстро, в Тюильри!

Нападавшие пытались схватить поводья лошади, но кучер изо всех сил стегнул их хлыстом. Они с воем отбежали, и карета рванулась с места.

Скорчившись в глубине экипажа, император пережил не самые приятные минуты.

На следующий день весь Париж говорил о том, что императора пытались убить в тот момент, когда он выходил от своей любовницы.

По всей видимости, в этот день Его Величеству пришлось выдержать классическую семейную сцену.

Полиция быстро отыскала виновников ночного происшествия. Ими оказались трое итальянцев: Паоло Тибальди, Паоло Грилли и Джузеппе Бартолотти, входившие в подпольную революционную группу.

Некий авантюрист по имени Жиро был связным между этой троицей и Александром Ледрю-Ролленом, который, живя в изгнании, в Лондоне, согласился помочь заговорщикам. Но в последний момент этот политик, известный нелогичностью, нелепостью поступков и трусостью, в каком-то безумном порыве выдал Жиро французской полиции. Жиро тотчас же арестовали, и тот счел, что он был предан «всем социалистическим движением», и поспешил назвать имена сообщников…

Национальная принадлежность трех заговорщиков[16] заставила встрепенуться врагов графини ди Кастильоне.

– Эта итальянка наверняка замешана в заговоре! Да и как они могли узнать, что в эту ночь император будет на улице Монтень?!

Вирджиния, узнав о ходивших слухах, была сильно напугана. Она перестала где-либо появляться. Говорила ли она обо всем происшедшем с императором? Возможно, хотя в ее дневнике об этом не сказано ни слова.

В августе начался процесс над заговорщиками. Наполеон III, опасаясь осложнений, которые могли возникнуть после показаний трех итальянцев, посоветовал Вирджинии отправиться в путешествие в Англию.

Обвиняемые ни разу не упомянули имени графини, и она вернулась в Париж, взбодрившаяся и веселая.

Была ли она замешана в заговоре? Конечно же, нет. В апреле 1857 года она была в фаворе, и трудно представить себе причины, которые могли бы толкнуть ее принять участие в покушении на императора.

В октябре графиня снова была приглашена в Компьень. Прибыв туда, она застала императора и гостей в самом веселом расположении духа. Однако очень скоро у графини совершенно неожиданно произошел разрыв с императором.

Как-то вечером она была встречена императором крайне холодно. Удивленная, она потребовала объяснений произошедшей перемене. Император сухо ответил, что она «проболталась». Дело в том, что Наполеон III, опасаясь ревности императрицы, требовал от своих любовниц молчания и становился безжалостным к тем, кто не умел держать язык за зубами. Но, скорее всего, это был лишь предлог…

В Италии Вирджиния отказалась поселиться вместе с мужем. Она сняла в окрестностях Турина виллу, где и обосновалась со своим сыном Джорджо, которому уже было около трех лет. Ей хотелось одиночества после пережитого унижения, но граф ди Кавур прибыл к ней с визитом. Со слезами на глазах она рассказала ему о причинах своего «провала». Премьер-министр не скрывал разочарования и тут же откровенно выложил все свои опасения:

– Наполеон III – человек непредсказуемый. Ваше присутствие было необходимо, чтобы оградить его от влияния императрицы, ведь Евгения боится объединения Италии. Она ревностная католичка и враждебно относится к любым изменениям, затрагивающим церковную юрисдикцию. Она благоволит к Австрии и может сильно повлиять на решения императора.

Графиня совсем сникла:

– Поверьте, я сделала все, что в моих силах. И что же теперь…

– Подождем дальнейших событий.

И им не пришлось ждать долго.

14 января 1858 года у подъезда парижской «Гранд-Опера» раздалось несколько взрывов. Это четверо итальянских террористов буквально засыпали бомбами подъехавшую к театру карету императора Наполеона III.

В тот день освещение театра задолго дало знать публике, что двор почтит представление своим присутствием, и это привлекло множество народу, ожидавшего на улице Лепеллетье приезда императора. Около половины девятого на означенной улице показалась императорская карета, сопровождаемая уланами и муниципальными гвардейцами, и в ту минуту, когда она остановилась у подъезда, невидимые руки бросили на землю вблизи кареты четыре ручных гранаты, начиненные пулями и взрывным составом. Две гранаты бабахнули одновременно, а одна – несколько позже, когда император и императрица уже вышли из кареты. Четвертая не взорвалась. Как беглый огонь засвистели пули и осколки гранат, и сотрясение от взрывов было до того сильно, что газовые фонари на улице потухли, отчего смятение стоявшего народа еще более усилилось.

Судьба хранила коронованную чету: император и императрица остались невредимы. Но зато пострадали случайно оказавшиеся поблизости люди: 156 человек было убито и ранено. Кругом раздавались стоны жертв этого гнусного злодейства. Генерал Роге, сидевший в карете, был ранен в шею, кучер – в руку, одна лошадь убита на месте, другая – ранена. Двадцать с лишним улан из свиты и несколько агентов полиции также были ранены.

Наполеон III и его супруга вошли в ложу. Они старались казаться совершенно спокойными, но по их лицам нельзя было не заметить, что случилось что-то необыкновенное.

На обратном пути императора во дворец улицы, по которым он ехал, были иллюминованы. Многих поразило сходство этого заговора с тем, который за полвека до того угрожал жизни Наполеона Бонапарта. Разница заключалась только в числе жертв: последний заговор сильно превзошел первый. Но как теперь, так и тогда исполнители заговора были схвачены полицией.

Их имена: Феличе Орсини, Дзузеппе Пьери, Карло ди Рудио и Антонио Гомес.

Возглавил это покушение Феличе Орсини, один из деятелей итальянского «рисорджименто»[17], член тайного общества «Молодая Италия», связанного с карбонариями[18]. В 1844 году он уже был приговорен в Риме к пожизненной каторге, но через два года его освободили в связи с амнистией. После этого он долгое время находился в эмиграции и участвовал в различных заговорах. Его арестовывали, но он бежал из тюрем, все более и более склоняясь к индивидуальному террору.

Заговорщики, как уже говорилось, были арестованы. Трое были казнены, а четвертый (Гомес) приговорен к пожизненной каторге.

Отметим, что Орсини был «правой рукой» знаменитого Джузеппе Мадзини[19]. Некоторое время этот Мадзини работал на карбонариев, но в 1831 году, будучи изгнанным из Италии, основал в Марселе тайное общество «Молодая Италия». Отметим также, что Луи-Наполеон в годы своей связанной с карбонариями молодости имел тесные отношения с организацией Мадзини. Во всяком случае, так говорят…

Своим главным предназначением Мадзини видел строительство Народного Рима, а для этого ему нужно было избавиться от римского папы. В ноябре 1848 года вооруженные отряды «Молодой Италии» вынудили папу Пия IX бежать из Рима в Неаполь. В марте-июне 1849 года Мадзини вместе с двумя другими диктаторами управлял Папской республикой (все они принадлежали к масонской ложе «Великий Восток»). Карательные отряды «Молодой Италии» бесчинствовали в Риме, Анконе и других городах, грабя церкви и сжигая исповедальни.

После разгрома республики Мадзини бежал в Лондон. Оттуда он пытался организовать восстания в Генуе, Милане, на Сицилии. Известно, что у Мадзини был специальный отряд наемных убийц, при помощи которых он нередко решал вопросы, которые не поддавались решению другими путями. По мере возвышения Луи-Наполеона напряжение между ним и Мадзини росло, а в 1855 году агент Мадзини Джованни Пьянори попытался покончить с французом, ставшим к тому времени императором. Покушение было сорвано, и тогда за дело взялся Феличе Орсини – один из ближайших и наиболее известных мадзиниевских офицеров.

Феличе Орсини тоже был личностью весьма неординарной, и не остановиться на ней нельзя тем более, что последующие события 1859 года (война Наполеона III с Австрией) имеют, как кажется, тесную связь с целями этого патриота. Кто знает, может быть, покушение Орсини имело влияние, или, по крайней мере, подало мысль Наполеону все-таки вмешаться в дела Италии? Или, может быть, взгляды того и другого относительно Италии были тождественны, и покушение лишь ускорило развязку? Иначе как понять обнародование письма Орсини в газетах и неудовольствие Австрии по этому поводу?

В газетах появилось письмо Орсини к императору французов, написанное уже после суда, а также его завещание. Неизвестно, каким образом письмо это могло попасть в итальянские газеты: надо думать, что сам император был не прочь дать ему гласность. Письмо было исполнено глубокого раскаяния и протестовало против возобновления подобных покушений. В своем письме Орсини сделал заключение, что его желание в пользу Италии нашло отголосок в сердце императора. Он написал:

«Еще несколько часов, и меня уже не будет, но прежде чем я испущу мое последнее дыхание, я хочу чтобы все знали, – и провозглашаю это с искренностью и мужеством, которые до сегодня никогда не покидали меня, – что смертоубийство, какою бы личиною ни прикрывалось, не входит в мои правила, хотя вследствие рокового помрачения моего ума я невольно поддался увлечению и устроил покушение 14 января. Нет, политическое убийство не было моей системой, и я противоборствовал ему с опасностью для жизни как сочинениями, так и публичными действиями, в то время когда правительственное назначение давало мне возможность совершать его. Да не возлагают мои соотечественники своих надежд на систему убийств и да отвергнут ее. Пусть сознают они, вняв голосу патриота, идущего на смерть, что их искупление должно быть достигнуто путем самоотречения, постоянным единством стремлений и жертв, путем истинной доблести, всеми этими качествами, которые пустили уже корни в юной и деятельной части моих соплеменников и которые должны служить единственным средством к освобождению Италии, единственным средством сделать ее независимой и достойной той славы, которой покрыли ее наши предки. Я умираю, но, умирая со спокойствием и достоинством, я желаю, чтобы моя память не оставалась запятнанной злодеяниями. Что же до несчастных, пострадавших 14 января, я приношу мою очистительную жертву и прошу итальянцев, когда они приобретут независимость, вознаградить достойным образом всех тех, кому я причинил вред»¹⁹⁸.

В заключении, Орсини, не прося у Наполеона III пощады для себя, попросил ее для двух своих соучастников, приговоренных вместе с ним к смерти.

Как бы то ни было, но дальнейшие действия Наполеона III совпали со смыслом этого письма Орсини.

Всю жизнь свою, по словам его адвоката Жюля Фавра, Орсини посвятил своему отечеству – Италии, для которой он пожертвовал всеми благами жизни: счастьем ближних, собственным спокойствием и, наконец, кровью стольких невинных жертв, оплакиваемых им же первым.

Во время процесса Орсини заявил, что действовал из патриотических соображений.

– Я хотел убить императора, потому что он враг делу освобождения моей страны.

Адвокат Жюль Фавр, не бывший тогда еще ни министром, ни академиком, перед замершей аудиторией обратился с призывом обвиняемого к Наполеону III:

– Ваше Величество, прислушайтесь к голосу патриота, готового взойти на эшафот, освободите его родину!

Он и не делал попытки оправдать Орсини.

– Пусть Бог судит его, – воскликнул адвокат в конце своей речи, – за кровь, им пролитую! Но перед законом он виновен не в ней, ибо не на нее посягнул, он виновен лишь в покушении на жизнь того, кого Провидению угодно было спасти. Я не хочу просить у судей для него милости: преступление, им совершенное, должно быть искуплено, но я желаю облегчить его жизнь от нареканий будущих. Пусть вспоминают о нем не как о кровожадном злодее, а как о патриоте, ослепленном страстной любовью к отчизне¹⁹⁹.

Вся защитительная речь Жюля Фавра была построена на доказательствах благородства личности Орсини и чистоты его помыслов. В доказательство адвокат прочитал письмо, писанное подсудимым тотчас после его ареста и адресованное императору французов. Вот его содержание:

«Государь! Я уже сделал показания против себя, достаточные для того, чтобы предать меня казни. Не прошу помилования, как потому, что не хочу унижаться перед губителем свободы моей родины, так и потому, что в настоящем моем положении смерть будет моим благодеянием. Но, приближаясь к концу моего поприща, хочу сделать еще одну попытку в пользу Италии, для которой столько уже претерпел. Для поддержания нынешнего европейского равновесия необходимо сделать Италию или вполне независимой, или же еще сильнее скрепить те железа, которыми сдавила ее Австрия. Не требую у Вашего Величества содействия к освобождению страны моей; прошу только одного – не препятствовать этому освобождению, оставить Австрию одну управляться в случае могущих возникнуть событий. Умоляю Ваше Величество возвратить Италии независимость, отнятую вами в 1849 году. Вспомните, что итальянцы, и в числе их отец мой, радостно проливали кровь за Наполеона Великого. Не отвергайте же предсмертной просьбы патриота, обращенной к вам со ступеней эшафота; освободите отчизну мою, и двадцать пять миллионов благословят вас и ваше потомство»²⁰⁰.

А закончил адвокат свою речь таким обращением к суду:

– Бог произнесет свой приговор после вашего и, быть может, не откажет в своем прощении, которое люди сочтут невозможным на земле.

Общественное мнение было сломлено. Феличе Орсини стал героем. О нем говорили с придыханием. Сама императрица Евгения заявила о своем глубоком уважении к нему. И когда этот человек, принесший в жертву своей идее многих женщин и детей, поднялся на эшафот, сотни парижан залились слезами.

Следствием этого заговора было принятие Наполеоном III мер для предупреждения подобных попыток в будущем. Они выразились в политических контактах с другими государствами и в реформах в самой Франции. Например, в сношениях с Англией – в ноте французского правительства о том, что слишком неограниченно применяемое ко всем без разбора эмигрантам, покровительствуемое местными законами, право убежища на английской земле недостаточно обеспечивает спокойствие других, соседних с Великобританией стран.

В самой Франции два периодических издания (газета Sресtateur и сборник Revuе dе Рaris) были запрещены «за постоянную оппозицию правительству», как было сказано в рапорте министра внутренних дел, и за стремление представить настоящее положение дел как нечто преходящее, не исключающее возможности новых государственных переворотов. Другие газеты получили строгие предостережения.

Также вышло повеление, в силу которого все находящиеся внутри Франции линейные войска разделялись на пять больших корпусов, каждый под начальством маршала. Главные квартиры для них были назначены в Париже, Нанси, Лионе, Тулузе и Туре. Конечно, маршалами были назначены генералы, заслужившие полное доверие императора своей преданностью к поддержанию существующего образа правления во Франции.

Но эти меры Наполеон III счел недостаточными для спокойствия Франции и для безопасности своего положения на троне. Он сделал еще и распоряжение, которое должно было упрочить корону в его потомстве, в случае если бы он вдруг стал жертвой покушения. Точнее, он 2 февраля обнародовал декрет о регентстве. Согласно этому декрету, звание регентши получала императрица Евгения. А в помощь ей для управления страной, на случай вступления на престол малолетнего императора, был назначен тайный совет. Членами его, кроме Жерома Бонапарта и его сына Наполеона-Жозефа, были назначены: кардинал Франсуа Морло (архиепископ Парижский), Огюст де Морни, маршал Жан-Жак Пелиссье, Фульд, Тролон, Барош и Персиньи.

Таковы государственные меры, которые должны были сохранить спокойствие Франции и престола для династии Бонапартов.

Как видим, последствия заговора Орсини и его товарищей, которые могли потрясти престол, дали Наполеону III новые средства, новую опору как для поддержания, так и для расширения своей власти. Действительно, вскоре после этого он успел соединить в руках министра внутренних дел власть административную и полицейскую, учредив при главных квартирах отдельных корпусов особенные полицейские управления, которые подчинялись министру внутренних дел. На место прежнего министра Адольфа-Огюстена Бийо был назначен генерал Эспинаcс, участник боевых действий в Алжире и в Крыму. Этот воин в своем циркуляре к префектам объяснил цель своего назначения – это необходимость усилить меры строгости для подавления всякой революционной попытки. «О мерах чрезвычайных, – сказал он, – нет речи, но Франция единодушно желает спокойствия, прочного утверждения существующего порядка, и она получит требуемое ею»²⁰¹.

Прошло некоторое время, и Франция казалась спокойной, но в ночь с 6 на 7 марта в Шалоне вспыхнуло возмущение. Вооруженная толпа, в числе примерно сорок человек, собравшись в одном из предместий города, напала врасплох на небольшой военный пост, расположенный в нем, и овладела им. Вслед за тем при криках: «Да здравствует республика!» и «К оружию, граждане Шалона!» толпа направилась к станции парижской железной дороги. Пока встревоженные гражданские и военные власти успели собрать первые имевшиеся у них под руками военные силы, мятежники заняли укрепление, охранявшее мост через Сону, и оттуда стали серьезно угрожать городской ратуше, так что собравшиеся, по тревоге в ее здание, офицеры вынуждены были саблями прокладывать себе дорогу. В полночь на помощь прибыли войска, и порядок был восстановлен. Толпа разбежалась, а 15 человек зачинщиков были взяты под стражу.

К числу выдающихся событий 1858 года можно также отнести открытие порта Шербурга и потом Шербургское свидание Наполеона III с английской королевой Викторией.

4 августа, в пять часов пополудни, Наполеон III с императрицей прибыли в Шербург. В своей речи император выразил ощущаемое им счастье при открытии во время мира порта, начатого в войну. Пятого числа прибыла королева Виктория, и в полдень она сошла на землю, а потом позавтракала в доме морской префектуры.

6 августа за обедом, данным на адмиральском корабле «Бретань», император, провозгласив тост в честь королевы Виктории, сказал:

– Я счастлив тем, что могу выразить чувства, одушевляющие меня при виде Ее Величества королевы в Шербурге, на адмиральском корабле. Действительно, факты говорят сами за себя и свидетельствуют, что неприязненные страсти, в соединении с некоторыми прискорбными случайностями, не могли повредить ни дружбе, существующей между двумя державами, ни желанию обоих народов оставаться в мире между собою. Поэтому я твердо уверен, что если бы попытались пробудить чувство мстительности, страсти былых времен, то эти попытки рушились бы перед здравым общественным мнением, как волны разбиваются о плотину, которая в настоящую минуту защищает эскадры обеих держав против ярости моря²⁰².

Принц Альберт Саксен-Кобург-Готский, супруг королевы, отвечал от ее имени и выразился примерно в том же духе.

После обеда Их Величества присутствовали при фейерверке, данном посреди огромной плотины, замыкающей Шербургский рейд. Во время фейерверка и после него играла музыка. Королева простилась с императором около половины одиннадцатого. Наполеон III сам проводил свою августейшую гостью до ее яхты. В эту минуту все корабли покрылись огнями, и последний залп пушечных выстрелов довершил празднество, которому благоприятствовала великолепная погода.

Их Величества возвратились в 11 часов в дом морской префектуры. На следующее утро, в половине одиннадцатого, император и императрица, в сопровождении всей своей свиты, сделали прощальный визит королеве на ее яхте. Потом Их Императорские Величества перешли на корабль «Бретань», где был приготовлен завтрак. Королевская яхта, сопровождаемая британскими линейными кораблями, вышла в море. В полдень император осматривал экипажи всех кораблей эскадры. Его Величество собственноручно раздал медали и ордена офицерам, унтер-офицерам и матросам.

Мимоходом скажем, что Шербургскому свиданию не приписывается никакого политического значения.

Вслед за Шербургским свиданием и осмотром работ в Шербурге император Наполеон III, по случаю открытия памятника Наполеону I, произнес речь следующего содержания:

– Приехав сюда, я говорил, что можно подумать, будто бы я должен довершить миром великие планы, задуманные императором Наполеоном I во время войны. Теперь не только приводятся к окончанию предположенные им исполинские работы, но даже начала, которые он хотел осуществить силой оружия, одерживают верх при помощи разума. Таким образом решена свобода морей, утверждающая права нейтральных государств. Отдавая должную справедливость Наполеону I, не забудем усилий других правительств, особенно правительства Людовика ХIV, который повсюду создал крепости и военные гавани. Благодарю Шербург за статую Наполеона I. Окончание устройства этого порта и открытие этой статуи не должны тревожить общественное мнение. Чем могущественнее нация, тем более ее уважают. Чем сильнее правительство, тем умереннее оно в своих мнениях, тем справедливее в своих решениях. В таком случае государственные доходы не идут на удовлетворение тщеславия, на эфемерную популярность. Правительство, опирающееся на массы, не может быть рабом никакой партии; если оно решается на войну, то единственно для защиты народной чести и великих интересов человечества. Постараемся, в продолжение мира, развить все средства Франции. Пригласим чужеземцев присутствовать при наших работах – в качестве друзей, а не соперников. Докажем им, что нация, в которой господствует единство, доверие и согласие, сумеет противостоять минутным увлечениям, и, владея собою, повинуется только внушениям чести разума²⁰³.

В тот же день Наполеон III уехал из Шербурга.

Можно себе представить, с каким интересом Вирджиния ди Кастильоне следила за развитием политического курса Франции, ведь она столько раз говорила Наполеону III, что она сама и люди, которых она представляет, хотели бы объединения Италии на основе монархического принципа, а не на основе республики. Она предупреждала, что нужно торопиться, так как позднее будет трудно разбить гидру революции, готовую поглотить всю Европу и вручить ее режиму Мадзини, Орсини и им подобных.

В мае ей стало известно, что Наполеон III прислал в Италию маршала Мак-Магона с секретной миссией. В июле ей конфиденциально сообщили, что граф ди Кавур по приглашению императора отправился в Пломбьер под именем Джузеппе Бенсо, чтобы наметить план совместных действий. По возвращении премьер-министр изложил ей условия, выдвинутые Наполеоном III.

– Император согласен помочь выгнать австрийцев с наших территорий при условии, что Савойя и графство Ницца отойдут к Франции. В конце концов, я пошел на это. Кроме того, он хочет, чтобы старшая дочь короля Виктора-Эммануила вышла замуж за принца Наполеона-Жозефа, его кузена. Я согласился, хотя принцесса Клотильда еще очень молода, а принц Наполеон-Жозеф имеет весьма сомнительную репутацию.

Графиня ди Кастильоне постепенно приходила в себя. Ее беседы с Наполеоном III оказались не напрасными: Франция готова помочь Италии освободиться от австрийской оккупации. Эта готовность была подкреплена секретным договором, подписанным между Наполеоном III и Виктором-Эммануилом, в котором шла речь о наступательно-оборонительном союзе Франции и Пьемонта на случай агрессии со стороны Австрии. Целью этого союза было освобождение Италии от австрийской оккупации и создание Королевства Верхней Италии с населением примерно в 11 миллионов человек.

Еще в начале 1859 года общественное мнение Европы, отразившееся во всех газетах, единодушно обвинило Австрию и с ужасом ожидало предстоящую катастрофу, театром которой должна была быть преимущественно Италия, с чьей судьбой были связаны интересы почти всей Европы.

Даже приверженцы австрийской политики, например, премьер-министр Великобритании Эдуард Джордж Джефри Смит-Стэнли, граф Дерби, всегда готовый покровительствовать намерениям Австрии, ныне отозвался о ее политике, как о деле преступном, ответственность за которое лежит на ней же одной. Но в чем же заключалось ее вероломство? Что совершила преступного Австрия? Предоставляем фактам говорить самим за себя.

Взаимоотношения Австрии, Сардинии и Франции к концу февраля 1859 года сильно изменились и приняли характер угрожающий. Слова Наполеона III, обращенные к австрийскому посланнику барону Иосифу-Александру фон Хюбнеру во время новогодней аудиенции, показали Европе, что между Францией и Австрией более не существует дружественных отношений. В словах императора французов выразилось его недовольство той ролью, которую принимала на себя Австрия во время Крымской войны. С этой минуты неудовольствия между венским и парижским дворами не были уже тайной. Упреки, обвинения и угрозы наполняли газеты обеих держав, и скоро статьи венских газет достигли возмутительного бесстыдства. Австрия первая от слов перешла к делу. Она первая начала готовиться к войне и, наводнив Ломбардию войсками, объявила в этой провинции военное положение. Франция тоже, в свою очередь, начала сдвигать свои войска поближе к пьемонтской границе и активизировала перевод своих лучших полков из Алжира.

Этой явной распрей воспользовался король Виктор-Эммануил II, видя решительную минуту для осуществления необходимой борьбы Сардинии с Австрией, и так как давнишняя дружба Пьемонта и Франции была незадолго перед этим скреплена родством (браком принца Наполеона-Жозефа, «Плон-Плона», второго сына Жерома Бонапарта, с принцессой Клотильдой Савойской, дочерью короля Виктора-Эммануила), то трактат о союзе Франции и Сардинии против Австрии не замедлил сделаться известным Европе.

Дипломатия, видя грозившую спокойствию Европы опасность, принимала меры к тушению только зародившейся искры. Прежде всех Англия, а за нею Россия и Пруссия – все старались склонить враждующих на взаимные уступки, и Франция уже было приняла европейское ходатайство. Сардиния тоже последовала бы ее примеру, если бы австрийская политика сумела примириться, не покушаясь на достоинство этих склонных к миру держав.

Но Австрия продолжила спешно вооружаться и вести серьезные приготовления к войне: численность войск она удвоила, крепости и арсеналы были завалены запасами, и на сардинской границе она выдвинула сильную армию. Но у Сардинии уже был надежный союзник. Таким явился Наполеон III, который готов был вступиться за угнетенную Италию, оказав своевременную помощь Сардинии, против которой Австрия уже занесла свой меч.

Император французов объявил Европе, что он идет не против Австрии, а за Италию, за ее угнетенную свободу. Многие подозревали в этом корыстолюбивые виды, но все друзья прогресса благословили такое заступничество императора.

Переговоры между тем не принесли желаемого успеха, и вслед за движением войск в Сардинию оба императорских правительства объявили друг другу войну.

27 апреля 1859 года императором Францем-Иосифом был подписан манифест о войне. 3 мая появился подобный же манифест Наполеона III. В обоих говорилось о причинах войны. Франц-Иосиф в своем манифесте заявил, что Наполеон замыслил революционное движение против Австрии и сам стоит во главе сопротивления. Другими свойствами отличалась прокламация Наполеона III к французскому народу. Вот она²⁰⁴:

Вскоре после этого объявления последовала кровавая развязка. Австрийцы совершили переправу через реку Тичино и направились к Турину, надеясь там встретить одних сардинцев и будучи совершенно убежденными, что успеют вовремя загородить французам переход через Альпы. Но Наполеон III предупредил их смелые надежды. Еще к 1 мая его 120-тысячная армия была уже в пределах Сардинии, а французские знамена уже развевались в Турине.

Наполеон III впервые командовал действующей армией, впервые ему представилась возможность имитировать жесты, интонации, манеру двигать подбородком своего знаменитого дяди. И не только. Как и в случае с Наполеоном I, медлительность австрийского главнокомандующего графа Франца фон Гиулая была достойно наказана энергичной распорядительностью императора французов.

Австрийцы потерпели поражение при Монтебелло (20 мая), где генерал Эли-Фредерик Форэ с одной французской дивизией и отрядом сардинской кавалерии разбил австрийский корпус под начальством Филиппа-Франца фон Штадиона. 21 мая на Сезии и около Верчелли опять произошла кровопролитная схватка, доставившая победные лавры королю Виктору-Эммануилу, лично командовавшему своим войском.

Австрийцы отступили, французы перешли Тичино, и на полях Ломбардии, при Мадженте, в 25 километрах от Милана, имела место двухдневная битва (4 и 5 июня), которая окончилась блистательной победой над австрийцами. Доблестные союзники – король Виктор-Эммануил II и Наполеон III – в тот же день совершили торжественный въезд в Милан.

Таким образом, победа следовала за победой. Маджента, в военном движении Наполеона III и его храброго союзника Виктора-Эммануила, была только первым звеном. С тех пор Палестро, Мариньяно и, наконец, Сольферино внесены в страницы истории как славные имена. Успехи союзного оружия, быстро следовавшие один за другим, превосходили самые смелые ожидания, самые пламенные надежды многочисленных друзей итальянской независимости.

Сольферино – это деревня в Италии, в провинции Мануя. Около нее 24 июня 1859 года произошло сражение между австрийцами, с одной стороны, и французами и сардинцами, с другой.

Разбитые при Мадженте австрийцы отступили за реку Минчио, но в ночь на 23 июня начали обратный переход через нее. Рано утром 24 июня обе армии неожиданно встретились на правом (западном) берегу Минчио. Армия союзников, состоявшая из 150 000 человек, растянулась по линии в 30 километров: на левом фланге стояла сардинская армия, на правом – французская. Против нее вытянулась армия австрийцев численностью в 160 000 человек. Французская артиллерия в первый раз при Сольферино пустила в ход пушки с нарезными стволами, давшие ей некоторый перевес над противниками.

В семь часов утра Наполеон III, наблюдавший за битвой с церковной колокольни, направил свою армию на высоты около Сольферино. После кровавой битвы к часу дня они были заняты маршалом Бараге д’Илье. Взятие высот дало союзникам значительный стратегический перевес над австрийцами, однако битва продолжалась. Через два часа маршал Мак-Магон взял деревню Сан-Кассиано. На левом фланге попытка Виктора-Эммануила подойти к реке Пескьере не удалась; генерал Бенедек отбросил его до деревни Револтелла, что на берегу Гардского озера. Около четырех часов страшная жара сменилась бурей с грозой и градом. Австрийские войска начали отступление сперва на левом фланге; это дало возможность оправиться армии Виктора-Эммануила, которая перешла в наступление и взяла деревню Сан-Мартино. Отступление австрийцев совершилось, однако, в порядке, так как буря помешала союзникам преследовать их с достаточной энергией.

Страшная битва продолжалась 16 часов, и в течение этого времени, с раннего утра и до позднего вечера, Наполеон III не слезал с коня и, находясь постоянно в адском огне, под градом губительных снарядов и пуль, из которых одна сорвала с него эполет, находясь посреди всех ужасов, свирепствовавшей вокруг него смерти, он хладнокровно отдавал приказания, ясно и отчетливо, как ни один плац-парадный генерал не отдает их на учебном смотре.

Огорченный до слез Франц-Иосиф оставил поле битвы, и вслед за ним начали обратный переход через реку Минчио нестройные колонны его разбитого войска.

Всего в сражении 24 июня 1859 года французы и их союзники потеряли 17 191 человека, а австрийские потери составили 21 097 солдат и 639 офицеров²⁰⁵.

В этом сражении участвовало до 500 орудий. По расчетам одного артиллерийского офицера, австрийцами и союзниками во время этого сражения с двенадцати и до двух часов производилось не менее 60 пушечных выстрелов в минуту! Подобной битвы не видала Европа в течение 42 лет – со времени сражения при Ватерлоо. Войска обеих сторон дрались с примерным ожесточением.

Историк Н. Ф. Павлов пишет об этом сражении так:

«То была долгая и кровавая битва, в которой от восхода до заката солнца боролись около 400 000 человек. Австрийцы были разбиты в ней неприятелем, бывшим слабее их численно, но превосходившим их вооружением и сметливостью. Пока еще вся Европа находится под впечатлением страшных подробностей этой резни, мы постараемся извлечь из нее должное нравоучение. Почему австрийцы проиграли это сражение? Почему они были везде поражаемы и в продолжение всей этой войны? Не потому, конечно, что они уступали французам в храбрости <…> Австрийцы не предались бегству. Нельзя также сказать, что они были не искуснее французов в стрельбе <…> Дисциплина их весьма удовлетворительна; сила косности, которой отличаются они, превосходна, и они отступают всегда твердым и неторопливым шагом, смело глядя в лицо неприятелю. Почему же, повторяем, люди, умеющие так храбро терять сражения, не могут выиграть ни одного сражения? К несчастью для них, потому что сила в наш век зависит от современной науки, а их наука – не теперешнего, а давно минувшего времени. Про них можно сказать, что они находятся в почтенном застое. Ими управляют старые правила, старые люди, устаревшая рутина. Перед ними неприятель, который ни на сантимне заботится о старине и не задумается прибегнуть к самому неправильному образу действий, лишь бы выиграть победу, между тем как Франц-Иосиф напрягает весь свой ум на то, чтобы произвести какой-нибудь маневр по всем правилам Людовика ХIV»²⁰⁶.

Кровавая битва при Сольферино возвела Наполеона III в апогей торжества и величия. Она послужила развязкой первого акта происходившей военной драмы. Сначала было заключено перемирие, а потом Виллафранкский мир (11 июля 1859 года) принес много выгод Наполеону III и его империи.

На встрече в Виллафранке, 11 июля, Франц-Иосиф уступил Наполеону III Ломбардию до реки Минчио, а Наполеон III, со своей стороны, передал ее Пьемонту. В свою очередь, Франция получила от Сардинского королевства Савойю и Ниццу. Австрия сохранила за собой Венецию. Все герцоги были возвращены обратно в свои владения. Вся Италия должна была составить один союз – итальянский, под верховным председательством римского папы и под покровительством обоих императоров. Владея Венецией, Австрия тоже стала членом итальянского союза.

Вслед за этим не замедлила своим выходом и прокламация Наполеона III к его войску. Вот ее текст²⁰⁷:

Император Наполеон III привык изумлять Европу неожиданностями. Виллафранкский мир во многих отношениях был такой же неожиданностью, как и знаменитое 2 декабря. Тогда, в 1851 году, никто не думал, что конец французской республики близок, и теперь все предполагали, что блистательный ряд побед поведет Францию за собой к новым триумфам. Но получилось иначе: как восемь лет назад обстоятельства, известные Наполеону, заставили его произвести неожиданный государственный переворот, так и теперь обстоятельства, известные ему одному, заставили положить конец войне в ее самом блистательном начале. Что же произошло? Похоже, что Наполеон III не считал войну удачно законченной, и свободу Италии он не признавал упроченной. Это видно из его ответа на поздравления, где он в своей речи выразил прискорбное сожаление, что намерения его касательно освобождения далеко не осуществились. В этой речи Наполеон сознался, что многое из своей первоначальной программы он вынужден был вычеркнуть, что главная цель войны не достигнута, что «без грусти и сожаления он не может видеть, как в честных сердцах рушились благородные мечтания, исчезли патриотические надежды»²⁰⁸.

Как видим, Наполеон III давал понять всем и каждому, что Виллафранкский мир не вполне обеспечил итальянскую свободу, что этот мир был заключен в силу обстоятельств, стеснявших его волю: со всех сторон вооружавшаяся Европа заставила Наполеона с горечью сказать своим победоносным войскам: «Стойте! Вот предел, дальше которого не следует идти!»

Так что же было не так? Историк Дэвид Стэктон утверждает, что «Наполеон III планировал расчленить Австро-Венгерскую империю, отделив от нее Венгрию, Галицию, Ломбардию и Венецию»²⁰⁹. Но пруссаки собрали войска и двинули их в сторону Рейна, и, скорее всего, именно поэтому Наполеон «отступил, изображая незаинтересованность»²¹⁰.

Спустя неделю после заключения Виллафранкского мира Наполеон III уже находился в своем уединенном тенистом Сен-Клу. Днем официальных приветствий и народного торжества было 15 августа, в которое император обыкновенно праздновал свои именины. И в этот день Париж торжествовал новые победы своей армии и ее вождя-императора. Праздник был эффектный. Загорелые солдаты победоносной армии проходили стройными колоннами по улицам Парижа, и во главе этих виновников торжества был сам доблестный их предводитель Наполеон III со своим малолетним сыном, помещенным на передней части седла императорской лошади.

Итак, хотя результаты войны не оправдали намерений Наполеона III, но тем не менее она была проведена удачно – прежде всего, для Италии. И с этих пор Италия устремилась к единству, к новому политическому возрождению. И к этому движению нельзя было оставаться равнодушным никому, чьи интересы были близки этому возрождению.

Между тем ничто не останавливало Италию, и она все более и более начала стремиться к единству. Наполеон даже начертал проект для Италии, но в этом проекте мы видим два несовместных начала – реставрацию и невмешательство. Конечно, такого рода проект выводил Наполеона III из тех затруднений, в которые он был поставлен Виллафранкским миром, но коренная идея всех действий императора французов была другая. Это было преобладание на Западе. А пока же реальность не позволяла ему далеко пускать Италию в ее желаниях. Зато он обессилил Австрию войной и миром, в силу которого Ломбардия была отдана Италии. В свою же очередь, Венеция была оставлена Австрии для ослабления Италии.

А тем временем австрийский посол Рихард фон Меттерних (сын знаменитого министра иностранных дел Клеменса фон Меттерниха), представляя императору французов свои верительные грамоты, сказал, что император Франц-Иосиф поручил ему удостоверить Его Величество в том, какое значение он придает личной дружбе с императором Наполеоном, присовокупив, что ему будет приятно видеть, когда дополнятся и утвердятся между ними отношения, основанные на единодушии и приязни, с которыми столь тесно связаны выгоды Европы.

Наполеон III ответил на это так:

– Я очень надеюсь, что дружественные отношения, столь счастливо возобновленные между императором австрийским и мною, могут сделаться дружественнее внимательным обсуждением выгод обоих государств. Со времени свидания моего с императором Францем-Иосифом я, со своей стороны, особенным образом ценю его личную ко мне дружбу²¹¹.

Кто бы что ни говорил, но Наполеон III все же сумел извлечь пользу из своего деятельного участия в делах Италии, и одним из результатов его участия является присоединение Савойи и Ниццы. Все европейские державы протестовали против этого присоединения, и само население этих провинций было далеко не полностью «за», но, несмотря на эти радикальные препятствия, Наполеон III осуществил свою давнишнюю мечту.

Присоединение последовало 22 марта 1860 года. Эта, по сути, аннексия вызвала протесты у многих известных деятелей той эпохи – от Гарибальди, который сам был уроженцем Ниццы, до Фридриха Энгельса, разоблачавшего «происки французского империализма». А влиятельная британская газета Times написала про «величайший фарс в истории народов».

После войны ободренная Вирджиния ди Кастильоне стала мечтать о том, чтобы снова поселиться в Париже и стать фавориткой императора – несмотря на то, что в Тюильри появилась Мария-Анна де Риччи-Валевская, вторая жена графа Валевского (сына Наполеона I и Марии Валевской) и новая любовница Наполеона.

Она обратилась за советом к князю Понятовскому, и тот ответил откровенно, что Мария-Анна де Риччи-Валевская в фаворе, хотя между ней и императрицей заметно некоторое охлаждение.

Прошло несколько месяцев. Вирджиния ждала новостей.

Когда был подписан Виллафранкский мир, граф ди Кавур был явно разочарован. В рамках франко-австрийского соглашения к Пьемонту присоединялись лишь Ломбардия и Парма. Венеция же по-прежнему оставалась под властью Австрии, а Модена и Флоренция подчинялись своим герцогам. Конечно, это было совсем не то, о чем мечтал Кавур, а вместе с ним и графиня ди Кастильоне.

Вернувшись в Париж, император на некоторое время возомнил себя Великим Наполеоном, манеры которого он копировал с семи лет. Он прибыл в ореоле военной славы, и Мария-Анна де Риччи-Валевская, новая фаворитка, ждала его.

Молодая женщина радостно встретила его, и уже на следующий день закрытый экипаж доставил ее в его «квартиру холостяка» на улице дю Бак, свидетельницу всех его шалостей. Впрочем, эта предосторожность была совершенно излишней: весь двор и так знал о новой связи императора, императрица была в курсе малейших деталей этого романа, а граф Валевский на все закрывал глаза, потому что не хотел расстаться с престижным портфелем министра иностранных дел.

Мадам Валевская была так горда своей победой, что умышленно допускала промахи, чтобы все знали об их отношениях. Так, например, она, словно бы случайно, несколько раз прилюдно обратилась к императору на «ты» или устраивала ему громкие сцены ревности. Принцесса Матильда писала, что однажды, во время поездки по железной дороге, она оказалась в купе, соседствовавшем с купе, где находились ее кузен и графиня Валевская. Был момент, когда дверь приоткрылась, и Матильда увидела, как Наполеон, сидя на коленях у графини, целовал ее в губы и «засунул руку под ее корсаж». И Матильда добавила: «Мария-Анна – настоящая пройдоха, сумевшая спать с императором и стать подругой императрицы»²¹².

Сама Матильда постоянно сожалела, что в свое время не уступила желанию кузена. И это сожаление было направлено против той, что заняла ее место. Поэтому она не упускала случая, чтобы уколоть императрицу: «Пусть оценит ее какой-нибудь снисходительный ум, – как-то воскликнула она, – остается лишь удивляться, сколько хитрости и гонора соединились в одном человеке. Дочь и мамаша – извращенки какие-то».²¹³

Из мести Матильда с удовлетворением воспринимала любую новость о новом любовном романе императора. Что же касается последнего, то годы не уменьшили его плотского аппетита, и он сам в этом признавался: «Любая женщина ценна в любви. В саду, куда никто не вхож, есть прекрасные фрукты, которые пробует только владелец сада. Почему же в открытых для всех садах нет таких вкусных фруктов?»²¹⁴

Связь Наполеона III с мадам де Риччи-Валевской длилась около двух лет. Все это время она получала от императора роскошные подарки и принесла своему мужу неслыханный денежный доход.

Естественно, щедрость императора служила темой для сплетен.

Однажды старый маршал Жан-Батист-Филибер Вайан сформулировал общее мнение с чисто военной грубоватой прямотой. Это было в Пьеррефоне. Мадам де Риччи-Валевская залюбовалась водосточным желобком в форме ящерицы в отреставрированной части замка:

– Это очень красиво, – сказала она, – но, должно быть, такой доступ к воде стоит дорого!

– Не дороже, чем к вам! – парировал маршал Вайан.

Эта реплика была явно дурного вкуса, но она имела то преимущество, что дошла до всех, кто ее слышал.

Последний роман императора начался едва ли не сразу после его разрыва с мадам де Риччи-Валевской. И начался очень удачно и в обстоятельствах, напоминавших встречу Людовика XV с будущей маркизой де Помпадур. Прогуливаясь в карете в парке Сен-Клу, Наполеон встретил Маргариту Белланже. Но на этом сходство и заканчивается, поскольку именно только случай свел императора с его последней «маленькой забавой»²¹⁵. В тот день разразилась ужасная гроза, и Наполеон увидел, что эта очаровательная блондинка насквозь промокла и старалась спрятаться от дождя под деревом. Проезжая мимо, император бросил женщине (ее настоящее имя было Жюли Лебёф) одеяло, укрывавшее его колени. За это он был вознагражден улыбкой, которая дошла до его сердца.

Попавшаяся на пути императора незнакомка была миловидной женщиной и до их встречи добывала средства к существованию главным образом своими прелестями. Она попробовала играть в театре, но к этому занятию у нее не оказалось таланта. Прожив некоторое время на деньги герцога де Грамон-Кадрусса, в момент встречи с императором она была на содержании у Даниэля Вильсона, ставшего позже зятем президента республики Жюля Греви и прославившегося в скандале о наградах Почетного Легиона (используя свое служебное положение, Вильсон продавал ордена).

За свой веселый характер Маргарита Белланже получила от близких прозвище «Марго-забавница». На следующий день после встречи с императором она пришла в замок Сен-Клу, чтобы вернуть ему одеяло. Он сразу же влюбился в нее и назначил ей второе свидание, которое состоялось в небольшом доме на улице дю Бак, где император имел обыкновение встречаться с понравившимися ему молодыми особами.

Надо полагать, что Марго проявила себя во всей красе: помимо внешнего очарования, острый язык и выражения девушки из народа позабавили венценосного воздыхателя. Вскоре он приобрел для нее особняк в Пасси. А потом в течение двух лет император регулярно приезжал к Маргарите и осыпал ее подарками. Он был сильно влюблен в эту молодую женщину, считал ее своей официальной любовницей, а чтобы не расставаться, возил ее на воды, где регулярно лечил свои больные почки.

Однажды она поехала с ним в Виши и поселилась на вилле, стоявшей совсем рядом с виллой императора. Но тут вдруг императрица Евгения сообщила о своем скором приезде. Маргариту немедленно заперли в ее доме и запретили выходить оттуда. Вечером того же дня, после прибытия Евгении в Виши, императорская чета мирно прогуливалась по городу, когда к ним подбежала маленькая черная собачка и приветливо замахала хвостом перед императором.

– Вы знаете эту собаку? – спросила Евгения, охваченная подозрениями.

– Вовсе нет! – смущенно ответил император – Вероятно, она почуяла запах Нерона.

Нерон – это была кличка пса императора. Но Евгения была не глупа, она вдруг поняла, что эта ласковая собачка принадлежала Белланже. И она закричала: «И у вас хватило смелости привезти сюда эту никчемную девку!» После этого она немедленно вернулась в Париж.

Несмотря на этот скандал и последовавшую за ним сцену, император продолжал часто бывать у Марго. И делал он это до того дня, когда, по возвращении от нее, он занемог. Это переполнило чашу терпения императрицы, она примчалась, охваченная гневом, и потребовала от Маргариты прекратить всяческие отношения с ее венценосным мужем.

– Мадемуазель, – сказала она ей, – вы убиваете императора. Если вы хотя бы немного любите его, перестаньте с ним встречаться!²¹⁶

Вернувшись в Тюильри, императрица закатила Наполеону один из тех яростных скандалов, секретом которых владела она одна. Но император слишком дорожил Маргаритой, чтобы согласиться на разрыв, как этого требовала императрица. И тогда та решила уехать и под предлогом необходимости подлечить нервы отправилась на воды в Швальбах. Наполеон писал ей письма, слал телеграммы, умоляя вернуться. И Евгения, в конце концов, вернулась, но с этого момента между супругами прекратились всякие близкие отношения.

А Наполеон продолжал прилежно навещать Марго, тем более что та родила ему 24 февраля 1864 года сына, которому дали имя Шарль Лебёф. Его рождение положило конец любовному роману императора с «Марго-забавницей», поскольку «император стал опасаться, что наличие внебрачного ребенка когда-нибудь сможет навредить его законному наследнику»²¹⁷.

Хорошо известно, что при короле Луи-Филиппе французские масоны хранили лояльность властям, и премьер-министр Франсуа Гизо был масоном. Когда в 1848 году начались выборы президента, масонский журнал Le Franc-Maçon призывал своих читателей голосовать за Ламартина, однако большинство избирателей проголосовало за Луи-Наполеона. Но вот уже после государственного переворота «Великий Восток Франции» приказал своим ложам «воздержаться от собраний и активной деятельности до особого уведомления»²¹⁸.

В дальнейшем, как пишет историк масонства Джаспер Ридли, «Великий Восток» «пытался ужиться с Луи-Наполеоном и его режимом»²¹⁹.

Люсьен Мюрат (сын маршала Иоахима Мюрата и Каролины Бонапарт), родившийся в 1803 году в Милане и инициированный в 1821 году, стал руководителем французских масонов сразу же после переворота – в декабре 1851 года. Конечно, ход с избранием родственника Наполеона III гроссмейстером «Великого Востока Франции» был очень удачным и весьма своевременным. Он на какое-то время укрепил позиции масонов и вселил в них уверенность в своем светлом будущем. Но далее, особенно после покушения карбонария-террориста Феличе Орсини, события стали разворачиваться совсем не так, как им хотелось бы.

На вопрос о масонской принадлежности Наполеона III Джаспер Ридли отвечает так: «Предположение, по которому он стал карбонарием и масоном, доказать невозможно»²²⁰. Ему вторит историк Лоранс Грегуар: «Тут все остается, как у его знаменитого дяди. Отсутствие документа о посвящении не позволяет подтвердить гипотезу. Но можно опереться на определенную симпатию императора Наполеона III к франкмасонам, к которым принадлежали многие его близкие»²²¹.

Александр Селянинов, автор книги «Тайная сила масонов», уверен, что именно масоны возвели Наполеона III на французский трон. Но, как он пишет, они понемногу к нему охладели – по мере того как племянник Наполеона I, «считая свое положение достаточно упроченным национальными чувствами народа, стал проявлять самостоятельность в своих действиях»²²².

В 1861 году произошел окончательный разрыв. У Наполеона III, вполне понятно, объявились заботы о династических интересах, а так как он был императором французов, то понятно также, что эти интересы слились с интересами Франции, и произошло это в ущерб глобалистским интересам масонства.

Тот же Александр Селянинов делает вывод:

«Наполеон по самой логике вещей делался все менее и менее масоном. Наконец, он решительно отказался продолжать дальнейшее выполнение масонских вожделений по отношению к внешней религиозной политике Франции, и с этого времени начинается его падение»²²³.

А тем временем Люсьен Мюрат быстро стал показывать себя авторитарным руководителем. Уже в своем циркуляре от 31 мая 1852 года, то есть через неполных пять месяцев после своего избрания, он объявил, что будет сурово карать всех тех, кто своим поведением ставит под удар существование всего ордена.

Через несколько дней после этого министр внутренних дел Фиален де Персиньи[20] также призвал масонов к дисциплине.

При Люсьене Мюрате, в 1857 году, 90 % членов Совета «Великого Востока Франции» проживали в Париже, и ими было достаточно легко управлять. А вот к 1868 году ситуация изменилась, и примерно 50 % членов Совета уже жили вне столицы²²⁴.

Кроме того, при Люсьене Мюрате была пересмотрена Конституция «Великого Востока Франции». А проще говоря, он решил адаптировать масонскую конституцию под свои все возрастающие амбиции.

Так, например, согласно статье 28, гроссмейстер стал избираться сроком на семь лет. В статье 30 говорилось, что гроссмейстер – это глава ордена, а в статье 31 – что он осуществляет исполнительную, административную и управляющую власть. В статье 32 декларировалось, что гроссмейстер имеет право временно отстранять от должности любых руководителей (президентов) мастерских и отдельных братьев-масонов. Согласно статье 33, гроссмейстер имел право назначать себе на необходимое ему время двух заместителей.

Гроссмейстерский совет, призванный помогать гроссмейстеру (всего 23 человека), должен был включать в себя двух этих заместителей, а также членов, избранных масонской Генеральной ассамблеей большинством голосов сроком на три года (при этом треть их должна была каждый год обновляться). Совет должен был представлять свои решения на рассмотрение гроссмейстера и не имел никаких самостоятельных прав.

Кроме того, декретом от 11 мая 1856 года была воссоздана Великая Коллегия Обрядов, которая также находилась под контролем гроссмейстера.

То есть, по сути, была создана поистине деспотическая организация, и французское масонство стало спокойным. Может быть, оно осталось непокорившимся, но внешне все выглядело так: масоны затаились и стали ждать, когда наступит день окончания полномочий гроссмейстера, чтобы вновь получить свою независимость и свою свободу. Что же касается Люсьена Мюрата, то он стал все больше и больше злоупотреблять данной ему властью. В частности, он отправил в отставку около сорока венераблей, которые имели неосторожность критиковать его методы управления. Масоны же всегда поддерживали «своих» только до тех пор, пока могли рассчитывать на их послушание.

В 1861 году должны были состояться перевыборы гроссмейстера «Великого Востока Франции». Отношение масонов к кандидатуре Люсьена Мюрата было отрицательным, ибо многих масонов не устраивал его авторитаризм. Но тот очень хотел быть переизбранным и, чтобы преуспеть в этом, не остановился бы даже перед насилием. Масоны попытались привести к руководству принца Наполеона-Жозефа Бонапарта, но собрание разогнала полиция.

Недовольство Мюратом росло, и группировку, стоявшую за «Плон-Плона», возглавил Люк-Пьер Гардон, написавший в одном масонском журнале, что опять выбрать Мюрата – это значит привести масонов на галеры. Но Люк-Пьер Гардон был отстранен от должности 2 мая 1861 года. За ним в отставку последовали и некоторые другие братья-масоны, в частности, Шарль Фовети, в салоне которого собирались сторонники Наполеона-Жозефа.

Как пишет Джаспер Ридли, Люсьен Мюрат «издал приказ о роспуске ассамблеи» и «запретил масонам Парижа собираться с какой-либо целью до особого распоряжения»²²⁵.

20 мая 1861 года была созвана Генеральная ассамблея «Великого Востока Франции», на которой Люсьен Мюрат продолжил «закручивать гайки». На словах дошло даже до угроз применения силы в отношении оппозиционеров. В результате вмешался даже префект полиции, и произошло это потому, что соперничество двух родственников императора, вынесенное на широкое обсуждение представителями прессы, стало для властей слишком уж обременительным.

В октябре выборы вновь были перенесены, на этот раз на май 1862 года.

А кончилось все это тем, что свое решающее слово сказал Наполеон III, провозгласивший своим декретом от 11 января 1862 года, что отныне гроссмейстера «Великого Востока Франции» он будет назначать сам, и им будет совсем другой человек – маршал Бернар-Пьер Маньян.

Как утверждает Джаспер Ридли, «это решение устраивало все стороны»²²⁶.

Так был положен конец серьезному кризису внутри самой влиятельной масонской ложи Франции.

Биография Бернара-Пьера Маньяна по-военному проста. Он родился в Париже 7 декабря 1791 года в семье кучера принцессы де Ламбаль Пьера-Дени Маньяна. В 18 лет он начал службу в 66 линейном полку. Повоевав в Испании и Португалии, он к 1813 году достиг чина капитана. В 1814 году он был ранен штыком в сражении при Краонне, в 1817 году стал командиром батальона, в 1822 году – подполковником. Потом он, как и многие военные той эпохи, сражался в Испании и Алжире, затем – во Фландрии. В 1835 году он уже имел чин бригадного генерала, в 1845 году – генерал-лейтенанта, а в 1852 году – маршала Франции. Гранд-офицер Почетного легиона и кавалер ордена Святого Людовика, он особенно отличился во время государственного переворота 1852 года.

Как пишет видный масон Ален Бауэр, «Маньян имел репутацию рубаки»²²⁷. Своим высоким назначением он был обязан той помощи, которую оказал в качестве военного коменданта Парижа Луи-Наполеону во время переворота, и тот, став императором, не забыл его. И что характерно, в данном случае крупнейшей в стране масонской организации был навязан гроссмейстер, абсолютно чуждый масонству, который сам стал масоном только после своего высокого выдвижения – 6 февраля 1862 года.

Маршал Маньян, вступив на свой пост, тут же объявил, что хочет быть «конституционным гроссмейстером». После этого он восстановил в должностях изгнанных принцем Мюратом братьев-масонов, что вызвало одобрение большинства членов «Великого Востока Франции».

Единственное, что сразу вызвало возражение в масонском сообществе, так это то, что маршал Маньян начал тут же пытаться «подмять» под себя и остальные масонские ложи Франции. При этом он опирался на императорский декрет, назначивший его. Там было написано, что он назначается не гроссмейстером «Великого Востока Франции», а «гроссмейстером масонского ордена Франции». Но что под этим следовало понимать?

Суть ситуации объясняет историк масонства Поль Нодон:

«Пользуясь двусмысленностью текста этого решения, маршал Маньян стал утверждать, будто ему принадлежит юрисдикция и над «Высшим Советом Франции». Однако великий командор «Высшего Совета» академик Вьенне, проявив твердость, сумел устоять, несмотря на свой преклонный возраст. С высоты своего поста он призвал на помощь императора, и, в конце концов, гроссмейстер Маньян уступил. Шотландский обряд сохранил свою автономию»²²⁸.

Жан-Понс-Гийом Вьенне, действительно, был уже совсем пожилым человеком: он родился в 1777 году, и в 1862 году ему было 85 лет. С 1828 года этот поэт и драматург занимался политикой, был депутатом, в 1830 году стал членом Французской академии, а свой пост командора занял после смерти герцога Деказа в 1860 году. Когда вышел документ, в котором гроссмейстер Маньян объявлял о предстоящем слиянии «Великого Востока Франции» и «Высшего Совета Франции», Вьенне ответил ему энергичным и категоричным «нет», и, в конечном итоге, он победил.

Происходило это следующим образом. 3 февраля 1862 года командор Вьенне ответил гроссмейстеру Маньяну, что два ордена полностью независимы и слияние абсолютно запрещено масонскими уставами. Далее упрямый старик Вьенне философски заговорил о том, что не боится репрессий, что в его возрасте человек уже столько потерял, что еще одна потеря не сможет лишить его ни здоровья, ни сна[21]. Но он не остановился на этом, а попросил аудиенции у императора, которому при встрече заявил, что его люди готовы уйти в подполье, если их попытаются слить с «Великим Востоком». В результате маршал Маньян вынужден был отступить.

Маршал Маньян отметил свой приход к власти и принятием новой Конституции «Великого Востока Франции»[22].

Маршал прекрасно понимал, что для того, чтобы обеспечить нормальное развитие и эффективный контроль за масонством, нужно в определенной степени ограничить слишком уж разросшиеся права гроссмейстера. В результате изменения, произошедшие в 1862 году, заключались в следующем.

Прежде всего Гроссмейстерский совет был упразднен, а вместо него был создан Совет ордена. Соответственно, теперь руководство «Великого Востока» стало состоять из:

1° Гроссмейстера;

2° Совета Ордена;

3° Президентов мастерских или делегатов мастерских.

Совет Ордена состоял из 33 членов; ежегодно одна треть этого числа выбывала, следовательно, каждый член Совета избирался на три года. Во главе Совета Ордена находился его президент (председатель), назначавшийся гроссмейстером из числа его выбранных членов[23].

«Великий Восток» был федерацией. Во Франции к тому времени он насчитывал около 300 мастерских[24]. Ежегодно в декабре месяце все мастерские избирали уполномоченных в Генеральную ассамблею (Конвент или Масонское собрание). Эта ассамблея собиралась раз в год в сентябре и избирала Совет Ордена, который являлся исполнительным органом всей федерации.

16 мая 1864 года маршал Маньян добился от Наполеона III права для «Великого Востока Франции» самому избирать своего гроссмейстера. На следующий день он и был избран на этот пост 148 голосами из 152.

29 мая 1865 года маршал Маньян умер, а в июне на посту гроссмейстера «Великого Востока Франции» его сменил генерал Эмиль Меллинэ, старый масон, инициированный в возрасте 16 лет и оказавший ложе ряд ценных услуг.

Будущий генерал родился 1 июня 1798 года в Нанте. В 1813 году он уже был лейтенантом национальной гвардии, а на следующий год – сражался в составе 88-го линейного полка на территории Франции. После Реставрации он вышел в отставку и возобновил службу лишь в январе 1817 года. Участвуя в Испанской кампании 1823–1825 гг., он был ранен под Сан-Себастьяном. Потом он воевал в Алжире, в 1842 году стал подполковником, а в 1846 году – полковником. Чин бригадного генерала Меллинэ получил 2 декабря 1850 года. Потом он снова воевал под Севастополем, был ранен и удостоен эполет дивизионного генерала. В 1859 году в Италии в сражении при Мадженте под ним было убито две лошади.

В 1863 году генерал был переведен в резерв. Через два года власть отметила его заслуги назначением на пост сенатора.

По словам Алена Бауэра, генерал «был сыном масона и внуком масона», а также «близким другом Наполеона III»²²⁹. А вот историк масонства Джаспер Ридли утверждает, что он «был фигурой бесцветной и компромиссной»²³⁰.

На посту гроссмейстера Эмиль Меллинэ постарался проводить взвешенную политику, поэтому в период его руководства ложей никаких особых изменений не наблюдалось. Правда, Генеральная ассамблея, на которой произошло избрание генерала, частично изменила Масонскую конституцию 1862 года. В частности, согласно статье 23, гроссмейстер теперь стал выбираться на пять лет. Он должен был выбираться тайным голосованием членами Генеральной ассамблеи, которая должна была собираться специально для этого. Через пять лет гроссмейстер должен был переизбираться.

Кроме того, Совет ордена теперь сам мог выбирать своего президента.

Следует отметить, что под руководством генерала Меллинэ число лож «Великого Востока Франции» увеличилось с 230 до 292.

В 1870 году пятилетний срок полномочий генерала Меллинэ на посту гроссмейстера истек. На новый срок генерал, которому уже было за семьдесят, избираться отказался. Он предложил Генеральной ассамблее «Великого Востока Франции» новую кандидатуру, и та выбрала старого масона-журналиста Леонида Бабо-Лярибьера.

Он родился в 1819 году в департаменте Шаранта и до своего избрания успел побыть адвокатом и посотрудничать с республиканскими газетами. В 1848 году он стал комиссаром Республики в своей родной Шаранте, потом стал депутатом Национальной ассамблеи. Однако Бабо-Лярибьеру довелось стоять во главе ложи недолго – до начала 1872 года, а 25 апреля 1873 года он умер в Перпиньяне.

Приходится констатировать, что фактически, уже начиная с генерала Меллинэ, гроссмейстер представлял собой фигуру не только не значительную, но и вообще номинальную. Гроссмейстер, по сути, стал лишь начальником федеративной масонской администрации и вроде бы не имел уже того особого значения, как это было раньше. Все же мастерские одной федерации были связаны между собой посредством общего федерального бюджета, общего суда, общей отчетности и общих установлений, налагающих денежные и иные обязательства на все мастерские и на каждого их члена.

Из всего этого можно сделать вывод о существовании какой-то тайной силы, управляющей масонством и приводящей их организацию в действие. Гроссмейстер же для этой силы теперь стал чем-то вроде наемного управляющего предприятием, командующего своими подчиненными, но ничего не решающего в стратегическом плане. Такого управляющего всегда можно заменить, на него всегда можно «повесить всех собак», сделать «козлом отпущения» как для официальных властей, так и для рядовых братьев-масонов. Совершенно очевидно, что если бы такая объединяющая и направляющая сила (некий тайный Совет акционеров) не существовала и не передавала свои распоряжения к исполнению, то характер масонской деятельности в различных местах отличался бы; однако мы повсюду видим, без всякого сомнения, планомерное единообразие целей и действий масонов.

Дальнейшие события только подтвердят: личность гроссмейстера «Великого Востока Франции» в подавляющем большинстве случаев перестала быть интересной и достойной чего-то большего, кроме простого упоминания.

А что же Наполеон III? По большому счету, ему было не до масонов. В конце 1860-х годов у него обострилась мочекаменная болезнь, причинявшая ему жестокие страдания. А еще внешнеполитические события требовали от него энергичных действий. В 1859 году он начал войну с Австрией, результатом которой для Франции было присоединение к ней Ниццы и Савойи. Это был несомненный успех, но потом последовали неудачи, и одной из таких явных неудач стала экспедиция в Мексику, явившаяся подражанием Египетской экспедиции Hаполеона I.

Кто-то сказал замечательную фразу: «Только успех дает возможность отличить великое дело от печальной авантюры». Так вот, словно в подтверждение этой мысли, в начале 1862 года, в то время, когда Соединенные Штаты были парализованы гражданской войной, Наполеон III попытался создать в Мексике империю, управляемую марионеточным правителем эрцгерцогом Максимилианом Австрийским.

Наполеон III был полон самомнения, и казалось, что для этого у него есть все основания. В 1853–1855 годах. французы вместе с англичанами поставили на колени Россию. Ту самую Россию, которая в 1812 году унизила его великого дядю. В 1859 году армии Наполеона III разгромили Австрию – еще одного исторического противника семейства Бонапартов. Оставалось только превзойти Наполеона I еще и на американском континенте, где у великого корсиканца дела в свое время явно не ладились (в 1803 году он был вынужден продать громадные территории в бассейне Миссисипи США, а затем еще и проиграл войну против лидера чернокожих повстанцев на Гаити Туссена-Лувертюра).

Как мы понимаем, в это время ситуация в Мексике сложилась тяжелая: у страны, по сути, было два правительства – демократическое во главе с индейцем Бенито Хуаресом и консервативное генерала Мигеля Мирамона. На стороне консерваторов были опытные генералы, а на стороне Хуареса – широкая народная поддержка и контроль над таможней Веракруса, дававшей большую часть дохода правительства.

В 1861 году Наполеон III был явно «на коне». А еще в 40-е годы он заинтересовался строительством Панамского канала. Он понимал, что такой канал дал бы Франции контроль над расцветающей торговлей с Востоком и огромные стратегические преимущества. Мексика тогда производила почти одну треть серебра, добываемого в мире. Контроль над Мексикой помешал бы росту могущества Соединенных Штатов и открыл бы дверь в неспокойные страны Центральной Америки. И вот теперь мексиканский дефолт дал Наполеону III повод для появления в Новом Свете.

Мексиканский дефолт также сыграл на руку консерваторам, которые жаждали восстановления своей власти над Мексикой и прекращения американской помощи Хуаресу. Они нашли преданного друга при французском дворе в лице Евгении де Монтихо, набожной испанской католички, ставшей французской императрицей. Кроме того, в ужасные дни консервативного правления генерал Мигель Мирамон занял 750 000 франков у швейцарского банкира Жана-Батиста Жекера. Эта ссуда была обеспечена мексиканскими государственными обязательствами на сумму 75 миллионов франков, а также правами на прииски в Соноре и Нижней Калифорнии.

Бенито Хуарес отказался выплачивать ссуду, назвав ее ростовщической и мошеннической, но на выручку Жекеру пришел Огюст де Морни, единоутробный брат и близкий друг Наполеона III, который договорился с одним французским предприятием о выкупе обязательств у Жекера. А Жекер, в свою очередь, настоял на том, чтобы долг перед ним в сумме 15 миллионов песо был признан долгом перед Францией.

Вот такая сложилась обстановка в этом регионе к тому моменту, когда у Наполеона III зародился амбициозный план превратить Мексику в опорный пункт для создания «латинской империи» в Новом Свете под протекторатом Франции.

Максимилиан, эрцгерцог Австрийский и младший брат Франца-Иосифа, императора Австрии из династии Габсбургов, был очень честолюбив. Однако Наполеон III рассчитывал, что если он поможет утвердить его на мексиканском престоле, то Франция помирится с католической Австрией, отношения с которой были испорчены французской поддержкой итальянцев, и получит союзника на случай ухудшения отношений с могущественной Пруссией.

Однако Наполеон III сначала не мог действовать открыто.

14 декабря 1861 года 6000 испанских солдат с Кубы высадились в Веракрусе, 2 января к ним присоединились 800 британских пехотинцев. Через шесть дней европейский контингент пополнили 2000 французских пехотинцев и 600 зуавов из французского Африканского корпуса. Очень скоро союзников встретили первые неприятности. Завладев Веракрусом, они оказались в болотистых местах, губительных для здоровья. Еще одной серьезной проблемой стала желтая лихорадка. За пару недель генерал Прим, граф Реус, командовавший испанским контингентом, отправил в госпиталь на Кубе около 800 человек, а Бенито Хуарес предложил захватчикам переговоры.

И когда переговоры уже начались, французы вдруг высадили 3000 дополнительных солдат в Веракрусе. Ими командовал бригадный генерал Шарль-Фердинанд Латрий, граф де Лорансэ.

Французы потребовали неукоснительного соблюдения соглашения Мирамона-Жекера, а в качестве гарантии уплаты долга настаивали на своем праве оккупации Веракруса и установлении французского контроля над сбором таможенных пошлин.

В этой обстановке Бенито Хуарес решил сманеврировать и расколоть единый фронт интервентов. 19 февраля 1862 года в местечке Ла-Соледад была подписана конвенция между Мексикой и тремя державами, согласно которой мексиканское правительство соглашалось на продолжение переговоров о долге. Хуарес даже согласился, что на время переговоров иностранные войска смогут занять три мексиканских города – Кордову, Орисабу и Теукан. Англичан и испанцев это удовлетворило. Тем более что никакой обещанной эмигрантами-консерваторами народной поддержки в Мексике они не заметили. В таких условиях возможная война могла затянуться. Британский премьер Генри Джон Темпл, более известный как виконт Палмерстон, решил, что было бы неплохо позволить слишком амбициозному Наполеону завязнуть в далекой Мексике и отвратить его аппетиты от европейских дел.

В результате 11 апреля 1862 года испанские и английские войска погрузились на корабли и отправились восвояси. И в тот же самый день французы объявили себя находящимся в состоянии войны с Мексикой. Пять дней спустя генерал Латрий выпустил прокламацию, объявляющую о намерении Франции «умиротворить» Мексику, а 27 апреля его войска начали движение на Мехико.

Было создано марионеточное мексиканское правительство во главе с Хуаном Альмонте, которое, конечно же, попросило защиты «французского флага».

Командующий экспедиционным корпусом генерал Шарль-Фердинанд Латрий, граф де Лорансэ вел под своим командованием 7000 солдат и офицеров, рассчитывая на то, что встретит сопротивление плохо обученной и скверно вооруженной мексиканской армии. Общая численность регулярной мексиканской армии в то время составляла около 26 000 человек, но по-настоящему обученных войск насчитывалось не более 12 тысяч. Боевым оснащением мексиканцы также не блистали. У них на вооружении еще находились мушкеты, захваченные у армии Наполеона в битве при Ватерлоо в 1815 году и позднее проданные Мексике. Однако имелись и современные американские ружья, закупленные в годы недавней гражданской войны. Да и сам опыт той войны был крайне ценным.

Город Мехико находится в самом сердце Мексики, и ключи к нему находились тогда в городе Пуэбла, отстоявшем от столицы на расстояние пешего марша.

5 мая 1862 года генерал Латрий начал развертывание 7000 французских солдат, чтобы отправить их, как он думал, в легкую прогулку. Под Пуэблой стояли 4000 мексиканцев под командованием талантливого генерала Игнасио Сарагосы Сегина. Самонадеянные французы начали марш по пыльным просторам прямо в руки жаждавших крови мексиканцев. Первую атаку французов с блеском отбил соратник Игнасио Сарагосы Сегина Порфирио Диас, вынудивший генерала Латрийя отступить к Оризабе.

Потери французов были очень большие. По их данным, погибли 500 человек. Мексиканцы оценивали потери врага в тысячу человек, свои – в 300 убитых. С тех пор 5 мая – любимый национальный праздник мексиканцев. Своего рода День победы.

В любом случае, «блицкриг» у французов не получился. Они не могли взять Пуэблу два месяца. Город был окружен, а посланная на подмогу его защитникам армия под командованием бывшего президента Комонфорта не смогла прорвать кольцо блокады. Только после массированного обстрела тяжелой осадной артиллерией французы 17 мая 1863 года вошли в город, превращенный в груду развалин. Если это и была победа, то отнюдь не блестящая. Мексиканцы, страдавшие от недостатка съестных припасов, капитулировали в полном порядке, взорвав все склады и заклепав пушки. Но для Бенито Хуареса поражение под Пуэблой было очень чувствительным. В плен попали 14 000 человек – лучшие части регулярной армии. Около пяти тысяч из них посулами и угрозами удалось перетянуть на сторону французов, и таким образом была создана «мексиканская дивизия» интервентов.

Тем не менее события при Пуэбле сыграли на руку хуаристам. Они дали мексиканскому народу повод для национальной гордости и надолго задержали французский марш на Мехико. И теперь всем стало ясно, что в Мексике на карту поставлены гордость и престиж Франции и лично Наполеона III. Новым командующим был назначен генерал Эли-Фредерик Форэ, окончивший Сен-Сирскую военную академию и воевавший с 1824 года. В свое время он поддержал переворот Луи-Наполеона, во время Крымской войны командовал 4 пехотной дивизией, воевал в Италии и отличился в сражении при Сольферино.

Он довел численность французского контингента до 28 000 человек. А еще он отличился тем, что стал привлекать к охране коммуникаций наемников из подразделения, которое впоследствии стало называться Иностранным легионом.

31 мая 1863 года правительство Хуареса было вынуждено покинуть Мехико. Следующие четыре года оно перемещалось по стране, за что получило название «кочующего». Президент постоянно ездил в черной карете, в которой он держал национальный флаг и архив республики. Конгресс предоставил Хуаресу чрезвычайные полномочия на весь период борьбы с «империалистами» (так называли в Мексике интервентов).

Через неделю французы вошли в Мехико. Генерал Форэ приказал найти тридцать пять «благородных», в основном из числа консерваторов, которые сформировали бы Высшую государственную хунту. Они избрали регентский совет из трех человек, который не стал терять времени даром и, как было запланировано, объявил Мексику империей и предложил эрцгерцогу Максимилиану фон Габсбургу мексиканский трон.

Автор очерков на исторические темы М. А. Алданов пишет:

«Самое непонятное во всем этом странном деле было привлечение к нему австрийского эрцгерцога. Наполеон III мог выдвинуть кандидатуру в мексиканские императоры какого-либо принца своей династии. Если такая кандидатура рисковала возбудить подозрения у других держав, существовали испанские принцы, для которых язык Мексики был, по крайней мере, родным (эрцгерцог Максимилиан до начала дела не знал по-испански ни слова). Совсем незадолго до того между Францией и Австрией происходила кровопролитная война. Как ни странно, но, если судить по дошедшим до нас переписке и мемуарам, именно это соображение и было решающим для Наполеона: он хотел “проявить великодушие” и загладить в Вене впечатление от Сольферино и от потери итальянских провинций»²³¹.

Выглядело все это и в самом деле весьма странно. По всей видимости, как пишет историк Андре Кастело, «Наполеон III из принципа захотел утвердить в Мексике силу и престиж латинской расы, чтобы пробить брешь в стене американского влияния»²³².

Утвердить престиж латинской расы? Тут с Андре Кастело можно и поспорить: неужели это можно было сделать, предлагая корону австрийскому принцу? Впрочем, эрцгерцог был лично известен Наполеону III и императрице. За несколько лет до того он приехал с визитом в Париж и очень им понравился. Особенно императрице.

Со своей стороны, Англия и Испания были далеки от мысли об установлении в Мексике правления какого-нибудь европейского принца. Тогдашний испанский министр-президент Леопольдо О’Доннелл, герцог Тетуанский, прямо заявил, что подобная монархия будет недолговечна и что Соединенные Штаты ни в каком случае не допустят ее существования. Но мексиканские эмигранты в Париже были иного мнения. Они мечтали о монархии, о приобретении богатств и тому подобном. И Наполеон III поддался на их уговоры, поддался этому искушению и совершил величайшую ошибку не только в политическом, но и в общечеловеческом смысле.

При этом сам он не слишком понравился эрцгерцогу Максимилиану, особенно поначалу. В своих письмах из Парижа к Францу-Иосифу он с восторгом говорил о французской армии, но об императоре отзывался довольно сдержанно. О новом дворце Тюильри он писал с насмешкой, и обед там был плохо сервирован, и сын Луи Бонапарта похож на итальянского певца из провинциальной оперы…

Но, несмотря ни на что, Максимилиан принял предложение Наполеона III с плохо скрытым восторгом. «Мексиканское дело» отвечало особенностям его романтического характера, и ему надоело безделье, надоела Австрия, надоела «медленно разлагающаяся» Европа. Удивительно, но этот странный человек был искренне убежден, что осчастливит своих будущих подданных.

А Наполеон III объявил Мексику империей, будучи уверенным, что посадил на императорский престол свою марионетку.

За следующие шесть месяцев французы со своим новым агрессивным командующим, генералом Франсуа-Ашиллем Базеном, поставили под контроль империи всю остальную страну.

Генерал Базен воевал в Алжире, в Испании, в Крыму и в Италии. В Мексиканской экспедиции он сначала служил под начальством генерала Форэ, а потом, в 1863 году, был сделан главнокомандующим и чуть позднее возведен в звание маршала. Во время Крымской войны он был севастопольским губернатором и считался крупным военным авторитетом.

К концу 1863 года Бенито Хуарес отошел далеко на север, в Сальтильо, а 12 марта 1864 года Максимилиан подписал с французами Мирармарское соглашение, которым принимал титул императора Мексики. В обмен на французскую военную поддержку Максимилиан согласился, что Мексика признает долг в 270 миллионов франков. Таким образом, настоящий долг Мексики был утроен и тяжким бременем повис на ней на долгие годы. При этом Франция обязалась держать в Мексике 25-тысячную армию, а также Иностранный легион. Со своей стороны, Максимилиан обязался содержать французские войска из расчета 1000 франков в год за каждого солдата.

Как водится, соглашение это выполнено не было – как и многие другие исторические договоры. Эрцгерцог решил править «своей» Мексикой, как ему хочется. В Вене мексиканское предприятие назвали совершенной авантюрой. А, например, в США вообще открыто негодовали, усматривая в высадке французских войск нарушение доктрины Монро, провозглашавшей американский континент зоной, закрытой для вмешательства европейских держав.

В беседе с императрицей Евгенией американский посол сказал ей:

– Франция от своего проекта откажется, а для австрийца дело кончится плохо.

– А я вас уверяю, – ответила императрица, – что если бы Мексика не была так далеко и мой сын не был ребенком, то я желала бы, чтобы он стал во главе французской армии и вписал шпагой в историю нашего века одну из самых славных страниц.

– Ваше Величество, – парировал посол, – благодарите Бога, что Мексика далеко и что ваш сын – ребенок.

Для австрийца дело действительно кончилось плохо. К весне 1864 года французы управляли лишь 1/7 территории Мексики, и в этой стране лишь каждый двадцатый был действительным императорским сторонником. И французы не могли поставить гарнизон в каждой деревне, даже имея в наличии почти 40 000 солдат. Как только деревню покидали французы, туда тут же возвращались хуаристы.

Партизанская война в Мексике становилась все более грозной. Отряды Бенито Хуареса совершали набеги, появляясь чуть ли не под самой столицей. 40-тысячная французская армия, разумеется, не могла занимать всю страну. Генерал Базен отправлял экспедиции, партизанские отряды разбивали и вытесняли, но потом они появлялись снова и вновь совершали набеги. И так могло продолжаться до бесконечности.

Конечно, Максимилиан хотел быть просвещенным правителем. Он, чтобы понравиться местным жителям, стал одеваться в мексиканскую национальную одежду, приказал пересмотреть кодексы и уволить коррумпированных судей. Он даже пытался уничтожить долговую кабалу, принятую на крупных асиендах. Но он не имел никакого опыта управления страной, в которой все держалось исключительно на французских штыках.

Пока французская армия одерживала победы, дела шли хорошо. К осени 1864 года французы достигли границы Техаса по Мексиканскому заливу. В феврале 1865 года генерал Базен принудил к капитуляции восьмитысячную мексиканскую армию в крепости Оахака, к югу от Мехико. Бенито Хуаресу пришлось сбежать в далекий и бесплодный северный штат Чихуахуа на границе с Аризоной. Но постепенно великий замысел Наполеона III начал давать трещины.

Проблемы нарастали. И решение одной из них тут же порождало еще несколько новых. Например, планы Наполеона III заключались в превращении Мексики в источник дохода для своей страны, но увеличение государственного долга Мексики делало ее императора нежизнеспособным. По логике, надо было бы, наоборот, сократить долг и помочь в создании настоящей армии и администрации. Но этого не делали, а вскоре стало и совсем поздно. Австрийский император сформировал корпус из 6000 добровольцев, готовых помочь его брату удержать трон, а еще 1200 человек присоединил к этому формированию Леопольд I Бельгийский, отец жены Максимилиана. Но этим людям надо было платить, а денег не было. Плюс коррумпированное правительство Максимилиана было так же расколото, как и правительство Бенито Хуареса в свои самые худшие годы. Ни о какой его всенародной поддержке не могло быть и речи.

И в самой Франции оппозиция начала осуждать Наполеона III за то, что он держит десятую часть армии неизвестно где, без всяких шансов на возвращение. А в это время на другом берегу Рейна Отто фон Бисмарк уже превращал Пруссию в высокоэффективную военную машину, обещая создать мощный немецкий Рейх. На фоне такой реальной опасности отправлять солдат куда-то за океан – это было и дорого, и недальновидно.

Осенью 1865 года генерал Базен перешел к обороне. Его проблема заключалась в том, что как только его войска приближались к американской границе, резко возрастало дезертирство. Однажды Иностранный легион «потерял» так 93 солдат только за один день. А с весны 1866 года бегство из французской армии стало превышать боевые потери.

Точным признаком того, что дело Империи проиграно, послужил «Черный декрет» генерала Базена от 3 октября 1865 года. Согласно этому приказу, подписанному императором Максимилианом, любой замеченный в причастности к «вооруженным бандам» мог быть казнен без суда и следствия. Это взбудоражило общественное мнение по всей Мексике.

Генерал Базен с присущей ему энергией стал проводить октябрьский декрет в жизнь. В секретном циркуляре одному из своих подчиненных командующий писал: «Я прошу вас разъяснить личному составу находящихся под вашей командой частей, что я не разрешаю больше брать пленных».²³³

Были расстреляны более 20 000 мексиканцев, включая видных военачальников республики. В ответ войска Бенито Хуареса тоже прекратили брать пленных. Война за независимость превратилась в войну на полное уничтожение.

Агнес Сальм-Сальм, жена принца Феликса Сальм-Сальма, прусского наемника и дальнего родственника австрийского императора Франца-Иосифа, с которым они вместе в то время находились в Мексике, так описывала потом Франсуа-Ашилля Базена:

«Сам Базен держал себя так, как будто был императором, а Максимилиан – его подданным. Он знал хорошо, что любой префект Наполеона больше значит, чем какой-нибудь австрийский эрцгерцог, хотя бы и коронованный. Получивши инструкцию от своего державного повелителя, который переменил игру и, перетасовавши карты, сдал их снова, причем главного козыря, то есть мексиканской короны на руках у него не оказалось, он уже не стеснялся ничем, чтобы заставить Максимилиана отказаться от престола. Он вступил в переговоры с его врагами, выдавал им оружие, сдавал целые города. Но самым черным пятном лежит на нем история его обогащения. Представитель Франции, маршал[25] и полководец, стоявший во главе пятидесятитысячной армии, он не постыдился открыть в городе лавку и модный магазин. Все товары провозились мошенническим образом, не оплачивая пошлин на границе, да еще на казенный счет: парижские платья и кружева шли под именем военных снарядов»²³⁴.

К концу 1866 года заокеанская авантюра обходилась Франции в 60 миллионов франков ежегодно. А 10 декабря 1865 года скончался король Леопольд I Бельгийский. Его преемник Леопольд II немедленно прекратил вербовку в бельгийский контингент в Мексике, ибо его гораздо больше занимали мысли о захвате более интересного для него Конго. 22 января 1866 года Наполеон III объявил о постепенном выводе войск из Мексики. Сторонники Максимилиана, дома и за границей, один за другим покидали его. В июле 1866 года прусские войска разбили австрийскую армию в сражении при Каниггратце, и на улицах Парижа стали говорить, что Францию ждет участь Австрии. Теперь Наполеону III самому нужны были солдаты.

Супруга Максимилиана поехала в Европу, чтобы умолять Наполеона III и римского папу о помощи. Но ее никто не стал слушать. Тогда у нее помутился рассудок – в самом прямом смысле этого слова.

Наполеону же оставалось одно: или отозвать все свои войска из Мексики, или объявить войну Соединенным Штатам, очевидно бывшим на стороне мексиканских республиканцев. Французское правительство решилось на первый исход и отозвало свои войска.

Через пять дней после этого Максимилиан и его последняя армия перебрались в город Керетаро, в 300 милях к северо-западу от Мехико. Тем самым он совершил свою последнюю ошибку. Керетаро находился очень далеко от порта Веракрус, единственного, через который император мог бы бежать.

Три колонны республиканской армии соединились у Керетаро. Максимилиан оказался окруженным 30-тысячной армией хуаристов. Акведук, снабжавший Керетаро пресной водой, был перерезан. Город оказался на осадном положении, его защитникам грозила смерть от жажды. Императорский соратник, генерал Леонардо Маркес отправился с 1200 кавалеристами в Мехико, чтобы попытаться найти там подкрепление, но на обратном пути на подходах к Пуэбло он был разбит.

В конечном итоге Маркесу удалось бежать из страны, прихватив с собой миллион долларов. Максимилиан же не был столь удачлив. В середине мая 1867 года, через два месяца после того, как последний французский солдат покинул Мексику, республиканцы прорвали остатки императорской обороны, и Максимилиан был взят в плен. Протягивая свою саблю генералу Мариано Эскобедо, он сказал:

– Офицеры моей свиты виноваты только в одном – в своей преданности мне. Я требую, чтобы им не причиняли никакого зла. Если вам нужна жертва, то пусть я буду единственной, и пусть моя кровь будет последней, которая прольется в этой стране!²³⁵

За четыре месяца до этого императорская кавалерия чуть было не пленила самого Бенито Хуареса во время атаки на его штаб. Он этого не забыл и прибыл к захваченному императору с уже подписанными смертными приговорами для него и его подчиненных. В свое время он амнистировал своих противников, и те воспользовались этим для перегруппировки сил. Теперь же Хуарес не собирался повторять собственные ошибки, особенно в отношении Максимилиана, этого символа врагов республики.

В результате ставленник Наполеона III был осужден «за преступления, совершенные против народа, прав граждан и общественного спокойствия»²³⁶.

А вслед за этим его вместе с оставшимися до конца ему верными генералами Мигелем Мирамоном и Томасом Мехиа расстреляли на холме Лас-Кампанас, поблизости от монастыря, у ворот которого император был взят в плен.

В день казни, рано утром, Максимилиана разбудили со всеми полагавшимися формальностями. Он надел фрак и спокойно вышел к другим осужденным. Потом он помолился, отдал доктору Башу свое обручальное кольцо с просьбой передать его в Вену, затем сел в коляску и в сопровождении эскорта отправился на место расстрела.

Максимилиану предложили занять место посредине, между двумя генералами, но он сказал Мигелю Мирамону:

– Генерал, монарх обязан восхищаться храбростью даже в свой смертный час. Разрешите мне уступить вам почетное место…²³⁷

Если считать необходимыми исторические изречения перед смертью, то это не хуже очень многих других, в изобилии до нас дошедших, особенно от людей благородных кровей 1793–1794 годов. Взвод солдат выстрелил. Смерть последовала мгновенно.

До Франции все эти новости, по понятным причинам, доходили с большим опозданием.

И вот однажды вечером в парижском театре «Варьете» шел спектакль «Великая герцогиня Герольштейнская» с Гортензией Шнейдер в главной роли. В огромной императорской ложе, в первом ряду, рядом с Наполеоном III и императрицей Евгенией, находились император Александр II и два великих князя, прусский король, впоследствии император Вильгельм I, с наследником престола, впоследствии императором Фридрихом, короли испанский, португальский и баварский, голландская королева и египетский вице-султан. Во втором ряду сидели другие принцы, Бисмарк, министры, маршалы, послы и посланники. Тогда весь мир съехался в Париж на Всемирную выставку.

Спектакль имел огромный успех. Будущий канцлер будущей Германской империи был в восторге. Когда, в антракте, в ложу ввели и представили гостям автора, Бисмарк стал звать его в Берлин. Он говорил:

– Вы увидите, какой успех вы будете иметь у нас!

Жак Оффенбах раскланивался с достоинством общепризнанного гения и принимал от монархов все приглашения: в Берлин, в Санкт-Петербург, в Суэц на открытие канала…

В конце антракта вдруг появился генерал Эмиль-Феликс Флёри и подал императору срочную депешу. Наполеон III распечатал ее и прочел: «Керетаро сдан Хуаресу. Император Максимилиан взят в плен».

Не сказав ни слова, он передал телеграмму Евгении. Императрица прочла, и на лице ее обозначились у рта две морщины… Она попыталась улыбнуться. Но, казалось, что все в ней застыло и замерло…

Наполеон III послал Францу-Иосифу следующую телеграмму:

«Ужасное известие, только что нами полученное, повергло нас в глубокое горе. Одновременно сожалею и восхищаюсь энергией, которую проявил император Максимилиан, решив собственными силами бороться с партией, победившей только вследствие измены. Не могу утешиться в том, что с лучшими намерениями способствовал столь печальному исходу. Прошу Ваше Величество принять самое искреннее выражение моего глубокого сожаления»²³⁸.

Таким образом завершилась полная трагизма история, к которой приклеили ярлык бессмысленной авантюры. Но, по большому счету, практически все колониальные предприятия того времени носили авантюрный характер. Если попытка удавалась – происходило расширение владений той или иной империи. Например, удачными оказались попытки Франции в Северной Африке, Сирии, Индостане. Так почему же было Наполеону III, который так верил в свою звезду, не попробовать закрепиться в Мексике? К несчастью, попытка не удалась…

После мексиканской экспедиции Наполеон III вынужден был изменить свою внутреннюю политику, состоявшую в том, чтобы постоянно занимать общественное мнение французов военными предприятиями. Мексиканская экспедиция встретила явное непонимание нации. Эта рискованная попытка была задумана не вследствие необходимости, всеми единогласно признанной, а с целью осуществления личных честолюбивых устремлений. Когда все обстоятельства сложились так, что уже больше невозможно было сомневаться в неудачном исходе дела, французское правительство продолжало упорно настаивать на однажды принятом решении – исключительно для того, чтобы не уступить общественному мнению прямым осознанием своего провала. К этому присоединился неблагоприятный результат попытки покупки у короля Голландии Великого герцогства Люксембургского и завоевания Бельгии, и, в конечном итоге, правительство все же решилось обратить все свое внимание на внутренние проблемы государства.

Впрочем, неудачи во внешней политике отразились и на политике внутренней. Понятно, что строго монархическая конституция в стране, пережившей столько революций, могла держаться, только опираясь на суровый полицейский гнет. Но общественное мнение выражало свое недовольство, и уже после 1860 года Наполеону III пришлось пойти на некоторые уступки: были расширены права парламента, появился более либеральный закон о печати.

Усиление оппозиции на выборах 1869 года повлекло за собой новые уступки, а 2 января 1870 года было образовано либеральное министерство Оливье-Эмиля Олливье, которое должно было реформировать конституцию, восстановив ответственность министров и расширив пределы власти Законодательного собрания.

В мае 1870 года выработанный министерством проект был одобрен плебисцитом, но он не успел вступить в жизнь. Летом 1870 года произошли «осложнения» в отношениях между Францией и Пруссией. И Наполеон III отчасти под влиянием императрицы, а отчасти просто уверенный в военном могуществе Франции и надеявшийся очередной победой загладить все ошибки своей политики, вдруг стал действовать таким вызывающим образом, что довел дело до войны, которая привела к краху Второй империи.

19 июля 1870 года французское правительство официально объявило войну Пруссии, а 28 июля Наполеон III отбыл в действующую армию, возложив регентство на императрицу Евгению.

Пруссаки выставили против Франции до 380 тысяч человек с 1175 орудиями, разделенных на восемь прекрасно снаряженных армий под общим командованием прусского короля и начальника штаба Хельмута фон Мольтке.

По свидетельству русского генерала М. Н. Анненкова, во Франции «ни для наступательных, ни для оборонительных военных действий <…> ничего почти не было приготовлено несмотря на то, что опыт прошлого времени и заявления компетентных в этом отношении лиц своевременно указывали правительству на необходимость принятия рационального плана мобилизации»²³⁹.

По сути, у французов мобилизация встретила огромные затруднения из-за того, что на бумаге все значилось в полном порядке, а в действительности же все было расхищено.

Французская Рейнская армия насчитывала около 250–265 тысяч человек. Но, по свидетельству все того же генерала М. Н. Анненкова, «в первых сражениях, данных пруссаками французам, силы первых почти втрое превосходили силы их противников»²⁴⁰.

В результате французы потерпели ряд чувствительных поражений. В частности, в первом же столкновении пруссаки взяли Вейсенбург. 6 августа корпус маршала Мак-Магона был разбит при Вёрте, а корпус генерала Фроссара – на Шпихернских высотах. После поражений при Марс-ля-Туре (16 августа) и Сен-Прива (18 августа), где французы потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести более 26 000 человек, маршал Базен был лишен возможности отступить для соединения с Мак-Магоном, и он заперся со своей армией в Меце, где его осадили 134 000 прусских солдат. По сути, маршал Базен и его армия «попали в положение, весьма похожее на то, в которое генерал Бонапарт поставил Вурмзера в Мантуе в 1796 году и Мака при Ульме в 1805 году»²⁴¹.

Французы не могли поверить, что их блестящая Рейнская армия, надежда и оплот Франции, оказалась поставленной на грань капитуляции. И все искали этому хоть какое-то объяснение: например, что Базен специально жертвует собой, чтобы выиграть время для маршала Мак-Магона и Парижа. Якобы «пока Базен удерживает две из трех германских армий у Меца, Париж может организовать свою оборону, а Мак-Магон получит время для создания новой армии»²⁴².

И Наполеон III вместе с Мак-Магоном, который, несмотря на свою неудачу в начале кампании, все еще пользовался популярностью в войсках и имел репутацию наиболее способного французского полководца, действительно поспешно сформировал новую армию и выступил с ней на помощь осажденному Мецу. Причем император лично возглавил армию. Общая численность этих войск достигала примерно 120 000–150 000 человек, но по качеству (там было очень много необученных новобранцев) эту новую армию нельзя было сравнить со старой Рейнской армией.

При этом как только выяснилось, что армия маршала Базена окончательно отступила в укрепления Меца, тотчас же прусская кавалерия была двинута по направлению к Шалону, чтобы непосредственно следить за формируемой там армией.

Говорят, что Хельмут фон Мольтке не мог поверить, что противник мог совершить столь крупную ошибку.

Генерал М. Н. Анненков пишет:

«Надо заметить, что из изданной ныне французским правительством <…> секретной переписки Второй империи видно, что маршал Мак-Магон не хотел произвести движение, которое кончилось для его армии седанской катастрофой; только настояния тогдашнего французского военного министра Паликао и регентства заставили его идти по этому пути, оказавшемуся для него столь гибельным»²⁴³.

Но у маршала не хватило независимости, чтобы отстоять свое мнение, и его движение было, по сути, навязано ему императорским правительством. И вот за эту-то свою уступчивость Мак-Магон и был страшно наказан, сгубив окончательно французскую армию. При этом, как утверждает генерал М. Н. Анненков, «первое известие о движении маршала Мак-Магона из Шалона на север, для выручки из блокады Базена, граф Мольтке узнал из бельгийских газет»²⁴⁴.

Лишь только в главной квартире германских армий были получены достоверные известия о предприятии Мак-Магона, как тотчас же были приняты все меры для противодействия ему, и уже 14 августа все корпуса обеих армий были направлены на север для преграждения пути французам. В результате маршал Мак-Магон, двигавшийся непостижимо медленно, был настигнут и окружен в Седане.

Нет смысла подробно описывать детали этой операции, но факт остается фактом: 30 августа маршал Мак-Магон, идя на выручку маршалу Базену, потерпел поражение при Бомоне. При этом целый французский корпус, находившийся под командованием генерала Фальи, был застигнут врасплох и истреблен почти что до последнего солдата. Генерал Пьер-Луи Фальи был заменен на генерала Вимпфена.

В тот день до 50 орудий и 5000 пленных достались немцам, но это была только прелюдия к полному поражению французов.

Войска маршала Мак-Магона стали отступать к Седану. Эта незначительная по своим сооружениям крепость лежала на правом берегу Мааса, окруженная с востока и с севера значительными высотами, которые господствовали над крепостью. Там-то пруссаки и установили свою артиллерию.

Вся армия Мак-Магона, имевшая после потерь, понесенных в предшествующее дни, все еще численность не менее 100 000 человек, составляла четыре корпуса. Но люди этих корпусов были крайне изнурены и ощущали недостаток продовольствия.

Раненный осколком гранаты утром 1 сентября, Мак-Магон передал командование дивизионному генералу Огюсту-Александру Дюкро, потом – Эмманюэлю-Феликсу де Вимпфену. Таким образом, произошла двукратная смена главнокомандующих и нарушилась твердость в управлении войсками. В результате маршал Мак-Магон спасся от позора капитуляции, и «его личная храбрость вышла невредимой из этой авантюры»²⁴⁵.

В свою очередь, генерал Вимпфен предложил императору стать во главе войск с тем, чтобы пробиться на Кариньян. Он предполагал употребить для этого остатки корпуса Лебрёна и отдал уже приказание, чтобы генерал Дюкро поддерживал это движение, а генерал Дуэ прикрывал его, но Наполеон III не принял это предложение, находя, что это была бы бесполезная попытка, которая только увеличила бы потери.

Между тем Вимпфен принимал все меры к тому, чтобы замедлить, по крайней мере, наступление пруссаков и тем самым подготовить возможность прорыва их линий. Для этого была предпринята кавалерийская атака в северном направлении, но она не имела успеха.

Маршал Мак-Магон был ранен в шесть часов утра, а уже около полудня французская армия была практически окружена.

К трем часам пополудни прусские войска все теснее и теснее стали сдвигаться к Седану. Французы находились уже в полнейшем беспорядке, но тем не менее было предпринято еще несколько попыток прорваться через вражеские линии.

Всеобщее отступление к Седану сопровождалось паникой и давкой. Вход в город представлял собой узкий подвесной мост, на котором сразу же возникло столпотворение. Отступающих со всех сторон обстреливали более 500 прусских орудий.

Через два часа сражение было закончено. Все французские солдаты, не успевшие скрыться в городе, были убиты.

Фортификационные укрепления Седана, конечно, могли отразить атаки пехоты, но пруссакам удалось подвести свою артиллерию достаточно близко, чтобы начать обстрел, который оказался так силен, что вызвал новую волну паники во французских рядах. Первые же залпы оказались чрезвычайно удачны: они произвели пожар в крепости, и, полчаса спустя над Седаном был поднят белый флаг, а вслед за тем был выслан парламентер, объявивший, что Наполеон III желает вступить в переговоры.

Как свидетельствует в своих письмах генерал Вимпфен, переговоры эти были открыты без его согласия. Он все еще надеялся спасти хоть бы часть армии, и когда император настаивал на необходимости переговоров, то генерал якобы просил об увольнении его со службы, чтобы не быть поставленным в необходимость подписывать капитуляцию, но Наполеон якобы отклонил эту его просьбу.

В некоторых других описаниях Седанской капитуляции также говорится, что переговоры о сдаче были начаты по приказанию Наполеона.

Около семи часов вечера генерал Рейль, адъютант императора, верхом на вороном коне и в сопровождении гусара с белым флагом, повез письмо Наполеона III прусскому королю. Оно заканчивалось словами: «Так как мне не суждено было найти смерть во главе моих войск, то кладу мою шпагу перед Вашим Величеством»²⁴⁶.

Генерал Рейль остановился в нескольких шагах от короля Вильгельма I, сошел с лошади, приблизился и передал письмо. При нем не было оружия, он держал в руке только хлыст.

А в этот самый час Наполеон III «сидел в убогом домике ткача на дороге в Доншери. Уже в пять часов утра он пожелал уехать из префектуры, тяготясь Седаном, который вставал перед ним со всех сторон, словно укор и угроза; к тому же императора томила потребность успокоить свое чувствительное сердце, добиться менее тягостных условий для своей несчастной армии»²⁴⁷.

Он захотел увидеться с прусским королем Вильгельмом I, сел в коляску и с полудюжиной адъютантов поехал по широкой дороге, обсаженной высокими тополями. Но на дороге он встретил Отто фон Бисмарка, спешившего ему навстречу. Единственной целью Бисмарка было отвлечь императора, помешать ему увидеться с королем, пока капитуляция не будет подписана. Король находился еще в Вендрессе, в 14 км от Доншери! И куда было деться? Наполеон III решил остановиться в домике ткача Фурнезу на краю дороги…

Там он сел на плетеный стул, бледный, утомленный, задумчивый. Его адъютанты сидели просто на земле, на небольшом косогоре (домик стоял несколько выше дороги, и чтобы к нему пройти, нужно было подняться вверх по тропинке). По дороге в это время тянулся длинный обоз, сопровождаемый солдатами. «Известие, что здесь сидит император, передавалось от передних повозок к следующим, и тысячи солдат имели случай видеть в последний раз это внезапно павшее могущество»²⁴⁸.

Эмиль Золя в своем романе «Разгром» так описывает состояние Наполеона III:

«Император прождал здесь немало часов, сначала в обществе Бисмарка, который улыбался, слушая его речи о великодушии, потом один со своей безысходной тоской, прижимаясь землисто-бледным лицом к оконным стеклам, все еще глядя на французскую землю и на прекрасный Маас, протекавший по широким плодородным полям»²⁴⁹.

Отто фон Бисмарк имел с ним длительный разговор, в течение которого император безостановочно курил папиросы. Потом явился Хельмут фон Мольтке и другие офицеры. С императором и его свитой обходились с большим вниманием. Но сам король не приехал, и Наполеон, прождав его несколько часов, отправился со своей свитой и в сопровождении прусских кирасир в замок Бельвю, находившийся между Доншери и Седаном.

А тем временем Вильгельм I написал ему следующий ответ:

«Мой брат, принимаю Вашу шпагу и прошу Вас назначить уполномоченных для переговоров о капитуляции Вашего войска»²⁵⁰.

Затем в Бельвю прибыл прусский король.

Потом начались переговоры между генералами Мольтке и Вимпфеном о капитуляции, а Наполеон III имел в замке Бельвю встречу с королем Вильгельмом I. На следующий день в сопровождении прусского конвоя император уехал в замок Вильгельмсгее, что близ Касселя, который назначили для его местопребывания.

Капитуляция была заключена очень быстро. Текст ее состоял из следующих пяти пунктов:

1) Так как французская армия, состоящая под командой генерала Вимпфена, в настоящее время заперта в Седане превосходными силами, то она сдается в плен.

2) Из уважения к мужественной обороне этой армии, все генералы ее, офицеры и должностные лица, состоящие в офицерском звании, остаются свободными, с условием, что они обяжутся, честным словом и письменно, не браться за оружие до конца настоящей войны и никаким образом не действовать в ущерб интересам Германии. Офицеры и чиновники, которые согласятся на эти условия, сохранят свое оружие и вещи, собственно им принадлежащие.

3) Все оружие и весь военный материал, знамена, орлы, пушки, боевые снаряды и проч. будут в Седане выданы военной комиссии, учрежденной французским генералом, а эта комиссия немедленно передаст их немецким комиссарам.

4) Седанская крепость, не позже 2 сентября (21 августа), будет предоставлена во власть Его Величества короля Прусского в настоящем ее положении.

5) Офицеры, которые не подчинятся обязательствам, упомянутым во 2 статье, а также и солдаты будут обезоружены и сданы, военным порядком, по полкам или по корпусам. Эта сдача начнется 2 сентября и должна быть окончена 3. Эти отряды будут отведены в местность, близ Инжа, ограниченную Маасом, и будут потом переданы своими офицерами, которые передадут команду немецким комиссарам. Все врачи, без исключения, останутся для попечения о раненых²⁵¹.

На основании этой капитуляции стали военнопленными: из 1 французского корпуса 32 400 человек, из 5 корпуса – 11 106 человек, из 7 корпуса – 15 618 человек, из 12 корпуса – 25 309 человек. Всего – 84 433 человек, в том числе до 4000 офицеров и 51 генерал²⁵².

Кроме того, пруссакам достались свыше 550 пушек (из которых 139 крепостных), более 10 000 лошадей, 66 000 винтовок и множество прочего оружия.

Что касается самого Наполеона III, то он сдался в плен, на первый взгляд, без достаточных на то оснований. В самом деле, ничто не заставляло его оставаться в Седане в момент вступления туда французских войск. Он спокойно мог или пробраться в какой-нибудь из городов северных департаментов, или же удалиться в Бельгию. Объяснить, почему он этого не сделал, можно враждебным настроением французских войск, которое могло помешать его своевременному исчезновению. Но, скорее всего, к тому времени император уже был совершенно больной и недееспособный (он страдал болезнью почек), и он безумно устал от всего происходящего, ибо это был тотальный крах всего им затеянного.

Некоторые историки считают, что сила армии маршала Мак-Магона доходила до 150 000 человек, то есть она вполне могла оказать весьма существенную поддержку маршалу Базену. Они же утверждают, что, предпринимая свое рискованное движение, в котором не было почти никакой вероятности на успех, Мак-Магон окончательно сгубил последние остатки французской армии.

Но вот по мнению генерала и военного аналитика Н. П. Глиноецкого, маршала Мак-Магона нельзя винить одного и без всяких оговорок. «Он, очевидно, был обманут неверными сведениями об общем положении дел. Так, между прочим, он, как кажется, не имел положительных известий об армии Базена; введенный в заблуждение бюлетенями министерства <…> Мак-Магон считал, что маршал Базен <…> идет на соединение с ним <…> А между тем, в действительности, Базен по-прежнему был заперт в Меце»²⁵³.

Впрочем, маршал Базен предпринял попытку прорваться из осажденного Меца, но она не удалась, и 27 октября он капитулировал вместе со всей своей армией.

Генерал М. Н. Анненков констатирует:

«Под Седаном 80 000 французов были окружены 200 000 пруссаков и принуждены были сдаться на капитуляцию. Под Мецем, под стенами крепости, считавшейся неприступной, 173 000 французов положили оружие перед 225-тысячной прусской армией»²⁵⁴.

В таких условиях вопрос о сдаче Парижа делался лишь вопросом времени.

Понятно, какое гнетущее впечатление должно было произвести известие о седанской катастрофе в Париже. Новость эта была получена только вечером 22 августа 1870 года. Тотчас же было собрано экстраординарное ночное заседание депутатов, и генерал Кузен-Монтобан, граф де Паликао, в возможно более смягченных формах, объявил о несчастии, постигшем Францию, предлагая, вместе с тем, образование из среды Палаты особой правительственной группы, которая бы служила как бы Регентским советом. Но тут же, рядом с этим предложением, имевшим главной целью спасение династии, явились уже предложения о низложении «наполеонидов».

Палата разошлась, так ничего и не постановив, а между тем в городе уже сделалась известной седанская катастрофа, и с утра 23 числа толпы народа стали осаждать Национальное собрание с криками: «Долой Наполеона!» и «Да здравствует республика!»

Под влиянием этого общенародного движения Палата, или, точнее, ее крайнее левое крыло, провозгласила низложение династии Наполеона Бонапарта и восстановление во Франции республики.

В то же время было составлено особое временное правительство, принявшее название Правительства национальной обороны, которое должно было управлять Францией, пока не соберется особое Учредительное собрание из представителей народа, которое уже сможет решить вопрос о новом устройстве государственного управления.

Членами этого временного правительства были избраны генерал Луи-Жюль Трошю, признанный президентом, а также Эмманюэль Араго, Адольф Кремьё, Жюль Фавр (министр иностранных дел), Жюль Ферри, Леон Гамбетта (министр внутренних дел), Луи-Антуан Гарнье-Пажес, Эжен Пеллетан, Эрнест Пикар, Жюль Симон и др.

После провозглашения республики императрица Евгения и большинство бывших сподвижников Наполеона III поспешили бежать из Франции, где положение их стало крайне опасно, так как новому правительству удалось захватить многие бумаги, принадлежавшие императору и сильно компрометировавшие его самого и всех его окружающих.

Итак, новый государственный переворот совершился в Париже очень спокойно, без всякого кровопролития. Вторая империя пала, а Франция была провозглашена республикой (это была Третья республика, просуществовавшая вплоть до 1940 года). Императрица Евгения с сыном бежали в Великобританию. К власти в стране пришло Правительство национальной обороны во главе с генералом Трошю.

Но это правительство не смогло организовать эффективный отпор врагу, и 28 января 1871 года было заключено перемирие на крайне тяжелых для Франции условиях.

Возникает вопрос, не смогло или не захотело? Для ответа на этот вопрос рассмотрим состав этого правительства. Прежде всего, в него входил бывший адвокат и бывший член Временного правительства 1848 года Адольф Кремьё. Этот человек был масоном с ранней юности, а в 1869 году он стал великим командором «Высшего Совета Франции». Его поддерживали Леон Гамбетта (также масон с 1869 года, но так на всю жизнь и оставшийся подмастерьем) и Жюль Фавр, связанный с банкирским домом Ротшильдов (в 1858 году он выступал защитником карбонария Орсини, совершившего покушение на жизнь Наполеона III).

Входили в правительство и другие люди, но заправлял в нем всеми делами именно этот триумвират. К сожалению, необходимо признать, что германский генеральный штаб именно от французских масонов получал гибельные для Франции сведения о средствах ее обороны, о состоянии ее финансов, о настроениях в Париже и так далее.

Вот как характеризовал деятельность этого правительства видный теоретик анархизма и один из идеологов революционного народничества М. А. Бакунин. 29 сентября 1870 года он писал из Лиона одному из своих друзей:

«Гамбетта и его приверженцы, составляющие Правительство национальной обороны, явились лишь подлинными выразителями мыслей и чувств буржуазии. Соберите всех буржуа Франции и спросите их, что они предпочитают: освобождение отечества в результате социальной революции – а в настоящее время не может быть иной революции, кроме социальной, – или его порабощение пруссаками? Если они без опасения смогут высказать свои мысли и решатся быть откровенными, то девять десятых – что я говорю! – девяносто девять сотых или даже девятьсот девяносто девять тысячных ответят вам, не колеблясь, что предпочитают порабощение»²⁵⁵.

Чуть ниже, продолжая характеристику Правительства национальной обороны, Михаил Александрович задается вопросом: «Не справедливее ли было бы назвать его правительством разорения Франции?»²⁵⁶

В конечном итоге, сформированное 8 февраля 1871 года новое правительство монархиста Адольфа Тьера приняло тяжелые для Франции условия, подписав 26 февраля Версальский мирный договор, а 1 марта германские войска вошли в Париж.

После заключения мира бывший император, живший пленником в Пруссии, был освобожден, но последние годы жизни он вынужден был провести с семьей в роскошном имении около городка Чизлхерст, в английском графстве Кент, в 15 км от Лондона.

Там он опубликовал протест против постановления о своем низвержении. Там, в начале января 1873 года, ему была сделана хирургическая операция на почках, но болезнь зашла уже очень далеко, и утром 9 января 1873 года (в 10 часов 45 минут) низложенный император скончался.

В 1874 году в Чизлхерсте состоялось торжественное объявление совершеннолетия сына Наполеона III, принца Наполеона-Эжена-Луи Бонапарта. А после того, как он трагически погиб (об этом – ниже), останки Наполеона III и его сына были перенесены из Чизлхерста в мавзолей в Фарнборо – городке в 34 км к юго-западу от Лондона.

Императрица Евгения почти на полстолетия пережила своего супруга и скончалась 11 июля 1920 года. Последние годы жизни она провела в уединении на вилле, выстроенной на Лазурном берегу, в районе мыса Мартен.

Она умерла в возрасте 94 лет в Мадриде, куда приехала повидать родственников из семейства Альба (ее старшая сестра была замужем за герцогом Альбой, который по прямой мужской линии происходил от короля Якова II Стюарта).

Тело императрицы Евгении было захоронено в крипте аббатства Святого Михаила в Фарнборо, где покоились ее муж и сын.

Принц Наполеон-Эжен-Луи Бонапарт, несостоявшийся Наполеон IV, служил офицером в английских колониальных войсках и погиб 1 июня 1879 года в Африке.

Следует сказать, что до его рождения наследником Второй империи был дядя Наполеона III, младший брат Наполеона I Жером Бонапарт, отношения с детьми которого у императора были весьма натянутыми.

Когда новоиспеченный император в 1853 году вступил в брак с испанской дворянкой Евгенией Монтихо, у них после трех лет совместной жизни родился сын, а в Доме Инвалидов по этому поводу был произведен салют в 101 залп. Префектура столицы Франции в тот день «пожертвовала беднякам 100 тысяч франков, и по желанию императрицы Евгении эти деньги направили на выплаты неимущим семьям, имеющим новорожденных»²⁵⁷.

Заочным крестным отцом принца стал римский папа Пий IX. Наполеон-Эжен-Луи был преемником отца и последним французским престолонаследником, а также последним носителем титула «Сын Франции» (L’Enfant de France). Он вошел в историю как Луи, а маленьким его звали уменьшительным прозвищем «принц Лулу».

Наследник воспитывался во дворце Тюильри вместе со своими двоюродными сестрами по матери, княжнами Альба. С детства он хорошо владел английским языком и латынью, а также получил приличное математическое образование.

В начале франко-прусской войны 1870–1871 гг. 14-летний принц сопровождал отца на фронт и под Саарбрюккеном 2 августа 1870 года с храбростью принял боевое крещение. Зрелище войны, однако, вызвало у него психологический кризис. После того, как 2 сентября отец попал в плен, а в тылу империя была объявлена низложенной, Наполеон-Эжен-Луи был вынужден отправиться из Шалона в Бельгию, а оттуда – в Великобританию.

Он поселился с матерью в Чизлхерсте, куда затем приехал и освобожденный из немецкого плена Наполеон III.

После кончины экс-императора в январе 1873 года и 18-летия принца, исполнившегося в марте 1874 года, бонапартистская партия провозгласила «принца Лулу» претендентом на императорский престол и главой династии как Наполеона IV.

Принц имел репутацию обаятельного и талантливого юноши, и его личная жизнь была безупречной. Его шансы на восстановление власти во Франции в период нестабильного существования Третьей республики в 1870-е годы котировались довольно высоко. К тому же Наполеон IV считался завидным женихом, и в своем дневнике полушутя возможность брака с ним упоминала жившая во Франции русская художница Мария Башкирцева. 3 октября 1877 года она написала: «Так как среда счастливый день для меня, и кроме того сегодня не четвертое число, которое для меня всегда несчастливо, то я спешу начать сегодня как можно больше дел. Я набросала у Жулиана карандашом эскиз головы en trois quarts (в три четверти), и, судя по его словам, он не ожидал, что выйдет так хорошо у начинающей. Я уехала рано, мне хотелось только начать сегодня. Мы поехали в Булонский лес; я сорвала пять дубовых листьев и отправилась к Дусэ, который в полчаса сделал мне прелестную голубую накидку на плечи. Но чего пожелать?.. Быть миллионершей? Чтобы вернулся мой голос? Получить римский приз, скрываясь под мужским именем? Выйти за Наполеона IV? Войти в высший свет? Я желаю скорого возвращения моего голоса»²⁵⁸.

А еще одно время обсуждался проект брака между Наполеоном-Эженом-Луи и младшей дочерью королевы Виктории, принцессой Беатрисой.

Принц был уверен в том, что он – носитель великого имени Наполеона Бонапарта и должен продолжить дело своего предка. Он поступил в Британский военный колледж в Вулидже, окончил его в 1878 году 17 в выпуске и начал службу в артиллерии (как и его великий двоюродный дед). Принц подружился с представителями шведской королевской семьи (король Швеции Оскар II был потомком наполеоновского маршала Бернадотта (Карла XIV Юхана) и правнуком Жозефины де Богарне).

После начала англо-зулусской войны в 1879 году принц империи, в чине лейтенанта, по собственному желанию отправился на эту войну. Причиной этого рокового поступка многие биографы считают тяготившую молодого Наполеона зависимость от матери.

После прибытия в Южную Африку он почти не участвовал в стычках с зулусами, поскольку главнокомандующий, Фредерик Тезигер, второй барон Челмсфорд, опасаясь политических последствий, велел следить за ним и всячески препятствовать его участию в конфликте. Однако 1 июня Наполеон-Эжен-Луи и лейтенант Джалил Кэри с небольшим отрядом отправились на разведку в гористую местность. Не заметив ничего подозрительного, группа расположилась на привал около реки Итьотьоси. Там на них напала группа из сорока зулусов и обратила в бегство; при этом принц яростно защищался и погиб. На его теле военный хирург майор Скотт обнаружил потом восемнадцать ран от зулусских копий (смертельным оказался удар в глаз).

Эндрю Дж. Роу и Светлана Ферлонг в книге «Потерянный кронпринц Франции» пишут:

«До сих пор нет точной картины случившегося 1 июня 1879 года – в разных источниках отличается интерпретация некоторых важных деталей и по-разному переданы некоторые события. Кратко картина случившегося такова. Отряд вышел из лагеря раньше, чем было запланировано, и с небольшим числом охраны. Двоих всадников лейтенант Кэри отправил вперед, в то время как основная группа из семи всадников следовала за ними. К полудню отряд въехал в небольшое недавно оставленное жителями поселение <…> Официальным командиром отряда выступал лейтенант Кэри, однако в некоторых источниках отмечено, что Луи-Наполеон взял командование на себя. Кто принял решение остановиться на отдых, неизвестно <…> Постов наблюдения не выставили. Кавалеристы развели костер из соломы и расположились вокруг него на отдых»²⁵⁹.

Когда напали зулусы, все успели вскочить в седла, кроме Наполеона-Эжена-Луи. Он упал на землю, его правая рука попала под копыта и была вывихнута. Левой рукой принц достал револьвер и бросился бежать в ту сторону, куда ускакали его товарищи. В это время ему в бедро прилетело копье, и он повалился на землю. Как утверждают Эндрю Дж. Роу и Светлана Ферлонг, «принц империи был обречен»²⁶⁰.

В это время лейтенант Кэри и четверо вооруженных британцев стояли примерно в 50 метрах, и «они не сделали ни одного выстрела в сторону зулусов. Еще один участник отряда исчез – его посчитали пропавшим без вести»²⁶¹.

Принц погиб всего за месяц до захвата англичанами столицы зулусов Улунди и окончания войны.

Смерть Наполеона-Эжена-Луи привела к утрате практически всех надежд бонапартистов на реставрацию их династии во Франции. Главенство в семье перешло к малоактивным и непопулярным потомкам Жерома Бонапарта. С другой стороны, как раз в год гибели принца в Елисейском дворце убежденного монархиста графа Патриса де Мак-Магона сменил не менее убежденный республиканец президент Жюль Греви, при котором монархические заговоры потерпели поражение и государственный строй Третьей республики еще более упрочился.

Тело несостоявшегося Наполеона IV было привезено на корабле в Англию и похоронено в Чизлхерте, а впоследствии, как уже говорилось, вместе с прахом отца перенесено в специальный мавзолей, возведенный для мужа и сына Евгенией в крипте аббатства Святого Михаила в Фарнборо. Евгения, согласно британским законам, должна была опознать тело сына, но оно было настолько изуродовано, что ей помог лишь послеоперационный шрам на бедре. На похоронах присутствовали королева Виктория, все Бонапарты и несколько тысяч бонапартистов.