© Бачинская И.Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Мобильный телефон оказался бесполезным, он понял это после третьей или четвертой попытки. Над ним был слой кирпичей и цемента. Луч фонарика скользил по грязному облупившемуся слою штукатурки, под ним – кирпичная кладка. Кирпичи узкие и темно-красные, очень старые. Углы… камеры! Он ухмыльнулся. Камера. Погребальная камера. Углы были затянуты серой, тяжелой от пыли паутиной. Он сидел на каменном столике, отодвинув фарфоровую чашку с высохшими черными хлопьями. Перед ним на продолговатой тумбе стоял гроб женщины, умершей более ста лет назад. В свете фонаря рельефно и жутко вырисовывалось в ореоле спутанной бесцветной гривы маленькое плоское лицо в ошметках коричневой кожи, желтые зубы в черных губах, глубокие ямы глазниц и провал на месте носа. Под истлевшим, когда-то белым платьем угадывались кости скелета. Из-под подола торчали острые носки туфелек. Казалось, женщина смотрит на него черными впадинами глаз и улыбается. Желтые зубы в черных губах… Он старался не смотреть туда. Краем глаза он заметил движение и вздрогнул. Мгновенный страх пробежал по хребту липкими лапками. На груди женщины сидел большой черный паук. Он направил на него луч фонарика. Паук исчез, и человек оторопело привстал, пытаясь понять, куда он делся. Привиделось? Экономя батарейку, он выключил фонарик и прислонился к стене, напряженно ожидая прикосновения паучьих лап. Стена была ледяной. Он чувствовал, что дышать стало труднее. Воздух был пропитан густыми запахами сырости и тлена. «Миазмы», – вспомнил он. Миазмы смерти. Темнота обострила слух, ему стали слышаться шорохи и потрескивания, словно где-то рвалась ткань или капала вода. Он прислушивался, надеясь почуять присутствие кого-то сверху… тогда он закричит! Он будет стучать в крышку, пока его не услышат! Ему помогут! Иногда ему казалось, что раздаются шаги над головой. Тогда он поднимался, упирался руками в тяжелую чугунную плиту и кричал… Но наверху все было тихо, и он понимал, что ему просто показалось.

«Этого не может быть, – думал он. – Так не бывает. Так не должно быть. Неужели это все? Пришло его время?» Время от времени он включал фонарик и смотрел бессмысленно, как скользит тонкий неожиданно яркий луч, выхватывая гроб, длинную высохшую мумию в грязно-белом платье… Мумия улыбалась ему, и он гасил фонарик, чтобы не видеть ее улыбки.

Он чувствовал боль в груди, пока невнятную и вкрадчивую; пытался вздохнуть глубоко, но словно натыкался на мягкую ватную стенку. Боль в груди усиливалась. Он хватал тяжелый вязкий воздух широко раскрытым ртом, и ему казалось, в легкие вместо него льется густая вязкая жидкость…

Он слышал, как старик-вахтер, кашляя и шаркая ногами, обходит помещения, потом выключает свет и звонит на пульт охраны, сдавая объект. Грохнула тяжелая входная дверь и загремели ключи. Все. Он выдохнул, хотя понимал, что опасаться ему нечего. Но темнота небольшого кабинета, где он прятался, сидя на полу за письменным столом, громадное старое здание, шорох и треск паркета, даже ветка, скребущая по оконному стеклу, – все заставляло его поминутно облизывать пересохшие губы, сглатывать и прислушиваться. Ну, не Рембо он! Не Рембо! И решиться на подобную авантюру ему было непросто. Понукая и уговаривая себя, он наконец осмелился выползти из своего укрытия. «Чего ты боишься? – спросил он себя. – Темноты, как в детстве? Или того, что собираешься сделать? А что ты, собственно, собираешься сделать? В том нет никакой крамолы, а затеяно это ночью только по одной-единственной причине – чтобы не лезли с досужими вопросами. Он не только не Рембо, но еще и врать не умеет». Когда опаздывает на работу даже на пять минут, а в листке указывает положенное время, то целый день корчится от стыда. Причем разумом понимает, как не прав, – что такое пять минут, – а вот поди ж ты. Такой уродился. Пигмей, неспособный на поступок. Тогда-то и возникла идея остаться здесь на ночь, без помех провернуть задуманное, а утром смешаться с другими и… гори оно все синим пламенем! «Да что ж ты за человек такой, – кричала бывшая. – Да пойди ты к начальнику и скажи! Ты же у них пятнадцать лет штаны протираешь, знаешь все ходы-выходы на память, кто, как не ты! Чтобы какой-то сопливый мальчишка обошел одного из старейших…» Господи! Бывшая была права. Он попросился на прием, сидел на кончике стула, мямлил что-то про преданность делу и вакансию. А начальник сказал: «Понимаешь, Миша, тут нужен пробивной товарищ, с когтями, ты же знаешь, что мы загибаемся без средств, а этот выцарапает у мертвого, да и связи. А ты так сможешь?» Он честно ответил, что нет. «Иди, работай, – сказал начальник, – такие, как ты, тоже нужны». Тоже нужны! Уж лучше бы обругал, честное слово. И он пошел работать. Бывшая ушла через две недели, даже не попрощалась. Он пришел, а дом пустой. И вещи вывезла, даже посуду. Хоть квартиру не пришлось делить. Он только руками развел, но справедливо рассудил, что одному легче прожить. Хорошо, детей не завели. Была когда-то книжка, роман, читанный в молодости… как же он назывался? Что-то про маленького человека. А! Вспомнил. «Маленький человек, что же дальше?» Там какой-то не то бухгалтер, не то продавец, которого не замечали. Вот и он тоже. Архивариус! Сейчас даже не знают, что это такое.

Ладно, кажется, пора…

Светя себе фонариком, он вышел из укрытия и отправился к каптерке, где в шкафчике на щитке висели ключи. Открыл дверцу, посветил фонариком, выбрал ключ с биркой с цифрами «22/3» и снова закрыл. Прислушался, чувствуя, как взмокла спина.

Подошел к лифту, постоял, колеблясь. Решил, что движение могут зафиксировать каким-то образом, и повернул к черной лестнице. На площадке стоял синеватый полумрак из-за тусклой лампочки в металлической сетке и было холодно, как в погребе. Он поежился и снова прислушался. Гнетущая тишина, лишь еле слышное потрескивание старых стен и шуршание… пауков?

Он пошел вниз, машинально отсчитывая шаги и ступени: раз, два, три… Это избавляло от страха, который он испытывал, несмотря на повторяемую мантру: здесь никого нет, здесь никого нет, нет, нет… А привидения? Он попытался рассмеяться, но у него не получилось. Ступеньки уходили в темноту. Где-то внизу угадывалась еще одна синяя лампочка, но до нее была темнота, которую ему предстояло преодолеть. Раз, два, три… Четыре, пять… Пятьдесят пять! С чувством облегчения он ступил на площадку перед нужной дверью с уже знакомыми цифрами «22/3», что означало третий нижний уровень, помещение двадцать два. Он не сразу сумел вставить ключ в скважину – так дрожали руки. «Успокойся, – сказал он себе. – Ты ничего крамольного не делаешь, просто не хочешь, чтобы тебя видели. Ты хочешь избежать чужих глаз и досужих расспросов. Потому что тебе нужно время – несколько часов – и после долгих колебаний и раздумий ты понял, что это можно… провернуть только ночью, когда здесь пусто и никто не помешает. Ты же так решил? Так. А потому прекрати истерику. Будь мужчиной! Будь мужчиной… Господи, как часто он это слышал! Будь мужчиной, дай ему в морду! Будь мужчиной, не позволяй вытирать об себя ноги! Будь мужчиной, докажи ему! Ей! Им всем! Он докажет! Он им всем докажет и покажет. Сейчас наступает его звездный час».

Ему почудился шум сверху, как будто негромко лязгнула металлическая дверь – легкое чмоканье, и он почувствовал, как замерло и пустилось вскачь сердце и взмокла спина. Он прислушался – напряженно, до неприятного комариного писка в ушах. Все было тихо. Показалось. Он перевел дух, провернул ключ в замочной скважине, нажал на ручку, и дверь с легким скрипом подалась. На него дохнуло тяжелым затхлым духом непроветриваемого помещения и старой бумаги. Здесь было еще холоднее, чем на лестнице. Поколебавшись, он осторожно затворил за собой дверь и, светя фонариком, пошел к нужному сектору. Включить свет он не осмелился.

Он шел вдоль рядов с табличками с названиями и датами. Дошел до нужного, углубился в проход. Светя себе фонариком, нашел папки. Поставив фонарик на полку, чтобы освободить руки, достал одну из папок, положил на пол, присел на корточки и стал быстро листать пожелтевшие листки. За первой папкой последовала вторая, потом третья. Того, что он искал, все не было. Он нашел то, что было ему нужно, в восьмой по счету папке, издал удовлетворительный возглас, что-то вроде: «Наконец-то!» и «Бинго!» и достал айфон. Было два ночи – он пробыл здесь уже шесть часов. Он переворачивал страницу за страницей, фотографируя документы. Через двадцать минут он закончил и сложил листки обратно в папку. Потянулся, чувствуя приятную усталость в затекшем теле. «Все, – сказал он себе. – Вот и все». Он принялся просматривать отснятое, приговаривая и шепча что-то. Он был так увлечен, что не услышал ни звука открываемой двери, ни осторожных шагов. Архивное эхо тут же подхватило невнятные звуки, размазывая их по стенам, стеллажам и превращая в едва слышный шелест. Человек, листавший документы, ничего не слышал. В самый последний миг он почувствовал легкое дуновение ледяного сквознячка, но удивиться не успел, равно как и поднять голову. Его шею обхватили и сжали сильные руки, раздался негромкий хруст, и для него все было кончено. Фонарик откатился в сторону, под стеллаж, и светил оттуда таинственно и ущербно. Убийца отбросил тело, и оно, скорчившись, улеглось рядом с разбросанными листками. Он подобрал с пола папку, раскрыл, сгреб пожелтевшие листки, сунул в карман куртки. Сверившись с номером, вернул папку на место. Спрятал во внутренний карман айфон мертвого человека. Осмотрелся, подобрал с пола какой-то клочок. Постоял, окидывая взглядом высокие стеллажи, прислушиваясь, и пошел к выходу. Ключ торчал в замочной скважине снаружи; он провернул его дважды, подергал за ручку, удостоверясь, что дверь заперта, и стал подниматься по лестнице. Овальное пятно света плясало на ступеньках. Наверху он повесил ключ на щиток и примостился тут же на деревянной лавке, справедливо рассудив, что может немного вздремнуть. О человеке, оставшемся там, внизу, он уже не думал.

Утром, до появления первых посетителей, он прятался в каморке, где хранились ведра, швабры и ящики с инструментами и всяким ненужным хламом, потом – в мужском туалете. Когда же появились первые посетители, он выскользнул из здания…

– Тебе письмо! – сказал адвокат Алик Дрючин своему коллеге и сожителю, частному детективу Александру Шибаеву, с которым делил офис. Он помахал в воздухе длинным узким конвертом, потом понюхал его, закатил глаза и сказал с придыханием, напирая на шипящие:

– Из Европы, между прочим. Из Германии!

– Дай! – Шибаев выхватил у Алика конверт, надорвал, вытащил белый сложенный листок, развернул и принялся читать.

– Ну, что там? – Алик сгорал от нетерпения. – Что она пишет?

Шибаев протянул ему письмо. Алик принялся читать, потом поднял глаза на Шибаева и сказал:

– Дохлый номер. Он действительно думает, что сможет вернуть свою собственность? Через сто лет?

– Разве нет закона о возвращении… как оно называется?

– Реституция. «Оно» называется реституция. Нечего возвращать, все порушено, исчезло, давно пропало. Разве что землю, но это тоже головная боль. Тут целая армия сыскарей ни до чего не докопается. – Алик пренебрежительно фыркнул. – Если мне не изменяет память, за последние двадцать лет было с десяток попыток вернуть какие-то барские поместья, но ни фига не получилось. Волокита и морока. В балтийских странах пошло живее, насколько я помню, да и то… И потом, кто будет платить за удовольствие? За полуразрушенные стены? Наследники, которые никогда тут не были, языка не знают… Что они будут делать с этой собственностью? Продать нереально, налоги неподъемные, про услуги адвокатов даже говорить не буду. Кому оно надо? Или деньги некуда девать? Не ожидал от немца, они цену копейке знают. Мы живем во времена прагматиков, к черту сантименты. – Алик подумал и добавил после паузы: – Правда, он пишет, что оплата раз в месяц плюс оперативные расходы. И вообще, надо тебе заметить, Ши-бон…

– Здесь что-то вроде чека, – перебил Шибаев.

– Покажи! – Алик вырвал у него из рук банковскую бумагу с подписями и штампами. – Ого! Две с половиной тысячи евро? Каждый месяц до удовлетворительного результата? Плюс оперативные расходы? Он что, миллионер? Этот… – Он заглянул в письмо. – Алоиз Мольтке! Ну и имечко! Алоиз! Наверное, из колонистов. В смысле, предки. Старый, наверное, вот и мается дурью. И язык какой-то несовременный! «Милостивый государь, обращается к Вам…» «Вам» с большой буквы! «…если можно так выразиться, бывший соотечественник с деликатным поручением…» Вот как! Деликатное поручение!

– Зачем оно ему, он не пишет, – заметил Шибаев.

– Ага, мотив отсутствует. Странно. А с другой стороны, тебе не однозначно? Допустим, хочет бросить последний взгляд на наследие предков и помереть. Ему бы нотариуса или кого-нибудь из архива нанять, больше бы толку, те стоят у истоков, так сказать. Что будем делать, Ши-бон?

– Ничего.

– То есть ты отказываешься?

– Ты же сам сказал, что дело гиблое.

– Могу повторить: дело гиблое и дурацкое. Но деньги-то не гиблые! Можно покопаться в архивах. В любом случае ты ничего не теряешь. Возможно, найдешь дом предков, где сначала был клуб, потом склад, потом магазин, потом опять склад. Конечно, если здание пережило Гражданскую и Вторую мировую. Напишешь ему, так и так, мол, нашлось ваше, родимое, вот оно. И фотографию! Или наоборот: увы, не уцелело, разрушено во время войны. Стояло на этом самом месте, сейчас там парк или стадион, или овощной магазин. И опять фотку. За два-три месяца худо-бедно накапает. Не Клондайк, конечно, но на безрыбье и рак, как ты понимаешь, не помешает. Тем более у тебя сейчас временный застой. Соглашайся, Ши-бон! Спокойное дело – ни мордобоя, ни рисков, ни крови. Сиди себе и копайся в старых документах. Мечта, а не дело! Уж если этому Алоизу так приспичило платить.

Шибаев пожал плечами.

– Он говорит, если ты согласен, то напиши, и он вышлет тебе семейные тайны. Так и написано: семейные тайны. Интересно, что имеется в виду?

– Имеются в виду имена и адреса, где жили предки, – сказал Шибаев. – И время. Они не из колонистов, у нас тут их не было. Может, его прабабка эмигрировала и вышла замуж за Мольтке…

– И родила сына, тоже Мольтке, – подхватил Алик. – А он тоже родил сына Мольтке и так далее. В таком случае он не соотечественник, а потомок соотечественников. Правда, это не суть важно, отнесем за счет издержек перевода. Так берешься? Имей в виду, старый и больной старик просит о милосердии, грех отказывать. А где координаты? Куда писать? Обратного адреса нет.

– Тут еще карточка, – сказал Шибаев, вытряхивая конверт.

– Покажи! – Алик принялся рассматривать прямоугольник атласной бумаги и читать с запинками, переводя с немецкого: – Алоиз В. Мольтке, фраген… э-э-э… интеллектуальной собственности унд авторских прав, рехтсбератер. В смысле, консультант. Никак коллега! Лично я согласен, сразу видно солидного человека. – Он поднял глаза на Шибаева.

Тот промолчал, раздумывая.

– Хочешь, я ему отвечу? – предложил Алик. – По-немецки?

У него когда-то намечался роман с австрийской адвокатессой, они вели один бракоразводный процесс с двух сторон, так сказать, познакомились и даже ездили друг к дружке в гости. Алик засел за изучение немецкого, но скоро бросил, так как романа не получилось. Адвокатесса давила на Алика и требовала полного и безоговорочного подчинения. Конечно, она страшная, делился Алик с Шибаевым, тощая и курит, но голова! Мозги! Все кодексы шпарит наизусть. Но, понимаешь, Ши-бон нет в ней… Тут Алик шевелил пальцами и поднимал глаза к потолку. Нет в ней нашей романтики, мягкости, нежности… Женственности нет. Фельдфебель! Не ходит, а марширует. И стихи не любит. О, да! Конечно. Стихи! Алик знает их немерено и, когда на него находит, задалбливает Шибаева, который стихов не то что не переносит… Не, а чего? Есенина любит, увлекался когда-то в школе, кое-что еще помнит. Но чтобы вот так, без продыху… И взгляд, вспоминает Алик, ежась. Видит насквозь! Не дай бог не разулся в прихожей или пальто не повесил, а, скажем, положил на тумбочку… Или вот еще: кофе! Алик любит пить некрепкий кофе из литровой кружки, со сливками, и кидает туда полкило сахара, да под бутерброд с чем-нибудь солененьким или на худой конец с ванильными сухариками. А у них кофий вроде деликатеса, после обеда, и надо смаковать. И непременно похвалить: о, какой замечательный кофе! О, как вы замечательно умеете его готовить! О! Вундербар! И обязательно стакан воды на закуску – а как же, этикет. Помогает сосуды не то расширять, не то, наоборот, сужать. Кофейная церемония. А в нем ложка стоит и сердце выскакивает. И горечь, не отплюешься!

– Ответь, если не в лом, – сказал после паузы Шибаев. – Все равно простой. Или как это ты говоришь… стагнация. Ни одного стоящего дела за последние полгода, одна мелочовка. Надоело!

– А капитан молчит?

Шибаев пожал плечами и не ответил.

Капитан Астахов из убойного отдела, с которым Шибаев время от времени пересекался по делу и сохранял вполне деловые отношения, сказал, что у них открывается новый суперважный отдел по особо резонансным, и он, капитан, рекомендовал Шибаева как опытного и креативного кандидата. Шибаев воспарил надеждой, но пока – тишина. Алик в глубине души не очень верил в воскрешение бывшего опера капитана Шибаева, так как в их конторе если спалился, то ход назад заказан, и никто не будет вникать, ты у кого-то калоши спер или у тебя. Испачкан – иди, гуляй.

Была несколько лет назад одна некрасивая история, связанная со взяткой от какого-то лавочника, который сунул Шибаеву конверт с деньгами. Тот не сразу понял, что это, а когда сообразил, было поздно. Его, любимчика начальства, перспективного опера, красу и гордость отделения, выперли по состоянию здоровья. Типа караул, коррупционер в наших рядах! Спасибо, хоть не привлекли. Все было так некрасиво и очевидно, что какие там оправдания! Растерянный Шибаев, как водится, запил. А что еще оставалось делать? На тот момент он был в разводе, утешить и приласкать некому…

Хотя бывшая супруга Вера скорее всего обрадовалась бы, так все мозги ему проела насчет маленькой зарплаты и ненормированного рабочего дня, а также устройства в ее банк начальником охраны. Но и тут все не так однозначно! После той истории в банк даже рядовым охранником, пожалуй, не возьмут. Так и пропал бы Шибаев, но тут случился как гений чистой красоты адвокат по бракоразводным делам Алик Дрючин, бывший одноклассник. Шибаев пил пиво в каком-то сомнительном шалмане, а Алик забежал туда перекусить, поспешая на судебное заседание. И произошла судьбоносная встреча. Алик поставил бумажную тарелочку с черствой плюшкой и жидкий кофе в таком же стаканчике – он, конечно, гурман, но только в свободное от работы время, – на столик Шибаева и сказал:

– Привет, Ши-бон! Помнишь меня?

Шибаев, разумеется, не помнил. Еще бы! Разве мог запомнить первый красавец школы и голкипер футбольной команды какого-то задохлика в очках? Он смерил Алика мутноватым взглядом и промычал что-то невразумительное.

– Может, расскажешь? – предложил Алик, отпивая жидкий кофе и откусывая от черствого пряника.

Вот так сразу и прямо, без всяких там заходов издалека вроде: «как дела?» да «где ты сейчас?» Разве не видно? На то Алик и адвокат, чтобы найти правильный подход и нужные слова. Он назвал его старой кличкой, которую Шибаев не слышал уже много лет. Его еще называли китаец Ши-бон… почему-то, хотя в нем не было ничего китайского, внешность вполне славянская. Может, потому, что Ши-бон звучало похоже на китайские имена: Мин-пин, Дун-дун, Шэн-лин. Полузабытое словцо настроило на сентиментальный лад, и ему захотелось выплакаться на хилой груди Алика.

Спустя пару дней Дрючин, будучи по натуре человеком дела, переехал к Шибаеву для оказания моральной поддержки. Помог с лицензией частного детектива и разрешением на оружие. Вытащил Алик тонущего Шибаева и дал путевку в новую жизнь, чем очень гордился. Несколько раз он порывался съехать с шибаевской жилплощади, но всякий раз что-то мешало, и как-то так Алик там и остался организовывать шибаевский быт, тем более что тот холостяк и не умеет готовить. А Алик, наоборот, умеет! Котлеты и жареная картошка – его конек. Еще чизкейк с вишневым вареньем. Бывшую Шибаева, Веру, он помнил по школе и не одобрял. Танк! Шаг в сторону – побег. А ведь какие девчонки за ним бегали! Вера была типа Аликовой австриячки, только не такая умная и на вид получше. Вообще, женщины по шкале Алика бывают четырех разновидностей: фельдфебели; стервиды, которых желательно обойти десятой дорогой, но никто почему-то не обходит, а потом кусает себе локти; женщины, достойные внимания, и домашние клуши. Он был женат четыре раза: один раз на клуше, один раз на нормальной милой женщине, в которой было мало перца, и два раза на стервидах для разнообразия, причем одна была очень глупая. Не понимаю, жаловался Алик, как стервида может быть такой дурой? Это какой-то… оксюморон!

Теперь адвокат был в свободном поиске, не терял надежды на любовь до гроба и трепетно следил за романами Шибаева, не упуская возможности при этом поназидать приятеля, приводя многочисленные примеры из собственной практики, а также из художественной литературы. Его любовь к литературе и фантазия простирались так далеко, что он время от времени сочинял письма от благодарных жертв, спасенных частным детективом Александром Шибаевым, причем с душераздирающими подробностями, и размещал их на сайте агентства. К счастью Алика, Шибаев заглядывал туда редко, а потому о художествах сожителя зачастую не подозревал. То есть не то, чтобы не подозревал, а, скажем, упускал из виду. Всякий раз, когда он совершенно случайно натыкался на Аликовы опусы, разражался дикий бенц, по выражению адвоката.

– Совсем охренел! – орал Шибаев, заикаясь от возмущения. – Какая беременная мать? Какой инвалид войны? Что ты несешь? Какая к черту сирота, вырванная из рук маньяка? Тебе что, скучно жить? Драйва не хватает? Напиши книгу! Не надо делать из меня идиота!

– Не надо на меня орать! – оборонялся Алик. – Тебе нужна реклама! После каждого письма кривая твоей занятости резко идет вверх. Могу доказать! Так что нечего тут! Спасибо скажи.

– Спасибо?! – взвивался Шибаев. – Имей в виду! Еще раз! Только попробуй! И вообще, собирай манатки и домой. Нах хауз! Загостевался!

Алик демонстративно стаскивал с антресолей чемодан, гулял от шкафа к чемодану, принося по одной вещичке и поглядывая на Шибаева. Потом говорил невзначай:

– А мне сегодня благодарный клиент презентовал неплохой коньячок… Будешь?

И инцидент сам собой рассасывался.

Случалось, что Шибаеву доставалось по роду деятельности – то драка с нехорошим парнем, а то и ранение, и тогда Алик самоотверженно ухаживал за ним, кормил, поил и заставлял глотать таблетки. Шибаев возмущался, но терпел. Случалось также, что на него нападала депрессия по причине ничтожности стоящих перед ним задач, а также ничтожества клиентуры, и тогда записной оптимист Алик как дважды два четыре доказывал ему, что жизнь на самом деле – зебра, нужно только пережить черную полосу и дождаться белой. Шибаев, конечно, не верил, но журчащий занудный голос Алика его успокаивал, он впадал в транс, и окружающая действительность уже не казалась ему такой беспросветной.

Так они и жили.

… – Отвечаем? – спросил Алик. – Точно решил? Уверен?

– Отвечаем. Спроси, за каким хреном это ему надо.

– Я спрошу, какова цель его изысканий и что он собирается делать дальше.

– Спроси. И еще – хватит ли фотографий и документов или он собирается заявиться сюда собственной персоной.

– Ага. Так я пишу?

– Пиши! Он не говорит, как вышел на нас?

– Нашел в Интернете. Я все время повторяю тебе, Ши-бон, что ты недооцениваешь роль рекламы. Сейчас никто уже не читает газетные объявления. Так что скажи мне спасибо.

– Опять чего-нибудь набуровил? – подозрительно спросил Шибаев.

– И в мыслях не было! Можешь проверить.

Алик блефовал, надеясь на лень и нежелание Шибаева заглядывать на собственный сайт – он не любил и не умел говорить о себе в отличие от адвоката, который при любом удобном случае распускал перья и хвост. Не далее как неделю назад Алик, испытывая графоманский зуд, не удержался и сочинил новый опус о подвигах частного детектива Шибаева – про потерявшегося много лет назад ребенка, которого тому удалось отыскать буквально на днях. И вот, не прошло и недели, как письмо от Мольтке! Алик торжествовал, но признаться Шибаеву не решился, рассудив, что расскажет как-нибудь потом или лучше пусть он сам заметит. Тогда есть надежда, что не обратит внимания.

Шибаев зашел в «Мегацентр» купить батарейки к пульту и заодно выпить кофе в крошечном нарядном кафе «Фисташка», где подавали наряду с пирожными жаренные в меду подсоленные орешки. Правда, он не ел ни того, ни другого, но запах ванили воспринимал с удовольствием. День случился неприятный, дождливый и тусклый, Шибаев был временно без работы, сидеть в офисе не хотелось, болтовня Алика раздражала, а здесь толпа, много света и нарядные лавки. Хорошо думается или, вернее, не думается, а просто сидишь, вдыхаешь запах кофе и ванили, смотришь на кипящую вокруг жизнь, на девушек, женщин и мужчин, прикидываешь, что вот эта ничего, и фигурка тоже, а этой не помешало бы сбросить пару кило, а этот – мутноватый тип и зенки бегают туда-сюда, как у кота на ходиках. Одним словом, хорошая расслабляющая атмосфера. И кофе неплохой, бывает хуже. Он допил свой и подошел к стойке повторить.

Впереди стояла женщина, молодая, судя по длинным волосам и короткому голубому в белый цветочек платью. Шибаев пристроился за ней и вдохнул теплый и пряный аромат ее духов. Он отметил, что у нее слегка торчащие лопатки, острые локти и туфли на высоких каблуках. Он даже отступил, чтобы рассмотреть ее ноги, и определил их слишком тонкими. Перевел взгляд на макушку с четким пробором и стал прикидывать от нечего делать, какая она с фасада. Ему было видно, как она открыла сумочку и достала длинный оранжевый кошелек с клеймом компании – тисненый верблюд в овале и какие-то иностранные буквы. У нее были длинные розовые ногти. Хорошо, что не черные или зеленые, как у некоторых, подумал Шибаев. Всякий раз, когда он видел черные или зеленые или еще какие-нибудь странного цвета ногти, он удивлялся и спрашивал себя, а мог бы замутить с такой… с ногтями. Этой моды он не понимал. Алик же, наоборот, говорил, что ему нравится. Шик, драйв, дерзость и молодость! А ты, Ши-бон, старомоден и скучен.

У женщины из сумочки выпала шариковая ручка. Шибаев наклонился, поднял и тронул ее за плечо. Того, что последовало, он никак не ожидал. Она вскрикнула и резко обернулась, прижав к себе сумочку, на лице ее был написан ужас. Она, казалось, мгновенно побледнела – смотрела на него, пытаясь произнести что-то, но у нее не получалось. Он протянул ей ручку и отступил на шаг. Она перевела взгляд на ручку, потом снова на него. Облизнула пересохшие губы, взяла ручку, кивнула и со стаканчиком кофе в руке деревянной походкой пошла к свободному столику, села и оглянулась. Озадаченный, он взял свой стаканчик и подошел к ее столику:

– Вы позволите?

Она еще раз оглянулась, облизнула губы и кивнула, серьезно глядя на него круглыми серо-зелеными глазами.

– Я вас напугал…

Фраза повисла в воздухе. Не то утверждение, не то вопрос, а ты, будь добра, объяснись. Потому что я детектив, ищейка, сыскарь, который чует паленое за километр. В чем дело? Тебя что, ограбили и с тех пор ты шарахаешься от собственной тени? Или напали в темном переулке? Или муж обижает? Все это было написано у него на физиономии.

– Извините, – пробормотала она, – нервы расшатались. Совсем перестала спать…

– Что-нибудь случилось?

– Нет… Ничего. У меня так бывает, несколько ночей подряд не сплю и хожу, как зомби. Ничего не помогает. А потом все опять нормально. Спасибо.

– Может, тогда не надо кофе? – сказал Шибаев и удивился себе – проявил заботу, хотя никто его советов не спрашивал. Спецом по непрошеным советам у них числился Алик Дрючин.

– Не надо, я знаю. – Она попыталась улыбнуться. – Но очень хочется. Люблю его запах…

Она махнула рукой на свободный стул, и Шибаев сел. Они молча пили кофе. Она смотрела в стаканчик, а Шибаев, в свою очередь, рассматривал незнакомку. Подкрашенные голубым веки, очень светлые серо-зеленые глаза, тонкий нос, острый подбородок; она смешно вытягивала губы трубочкой, отпивая горячий кофе.

– Вы всегда так пугаетесь? – вдруг спросил он.

– Что? – Она настороженно уставилась на него. – Вы меня знаете?

– Нет, я вижу вас в первый раз, – сказал он раздельно, как говорят детям, почувствовав ее испуг. – Почему вы думаете, что я вас знаю?

Разговор у них получался какой-то пустопорожний и недужный, и он приказал себе: «Заткнись, ты ее пугаешь. Пей кофе и уходи. Оставь ее в покое».

Она пожала плечами, не глядя на него:

– Просто подумала…

Она убрала руки со стола, и он представил себе, как она сжимает их под столом. Да что это с ней? С приветом? Или боится… чего? Он сделал еще одну попытку:

– Вы чего-то боитесь?

– Нет! – почти вскрикнула она. – У меня все нормально!

Она снова оглянулась, взмахнула рукой, опрокинула чашку и смотрела в ступоре, не делая попытки вскочить, как по белому пластику разливается в ее сторону уродливая бурая лужа. Шибаев вскочил и отодвинул стол – бурая жидкость полилась на пол. Он накрыл лужу салфеткой. Женщина сидела неподвижно, обхватив себя руками, и на лице ее было написано такое отчаяние, что он сказал:

– Ничего, я принесу вам другой.

– Не нужно, спасибо. А то я не буду спать.

Ее слова не вязались с выражением лица. Ее мимика и слова существовали отдельно, никак не сцепляясь. Казалось, будто перепутали закадровую озвучку. Он стоял над ней дурак дураком, не зная, что еще придумать. Странная особа.

– Мне пора, – наконец сообразил он. – Не скучайте.

– Подождите! – сказала она ему в спину, и он оглянулся. – Спасибо!

Он кивнул, даже не пытаясь спросить, за что. Порылся в кармане, положил перед ней свою карточку:

– Если надумаете, обращайтесь.

Она схватила визитку и поднесла к глазам. Это было последнее, что он увидел. Створки прозрачной двери скользнули в стороны, и он вышел на мокрую улицу. Дождь прекратился, пока он сидел в кафе, и ветер стих. Было тепло, и в воздухе разливалась сизая туманная мгла. Машины проносились мимо с включенными фарами и были похожи на огнедышащих драконов. Казалось, наступили сумерки, хотя было всего-навсего около четырех. «Странная особа», – еще раз подумал он.

Было около полуночи. В дверь частного дома на краю поселка Еловица, где не светилось ни одно окно, позвонили. Три коротких звонка, затем пауза, и снова три коротких. После чего позвонивший замер в ожидании, прислонившись к перилам крыльца.

Ночь была нехолодная, зябкая и какая-то мутная; в воздухе тяжело ворочалась влажная взвесь, затруднявшая дыхание, а по земле стелился туман. Белесое небо, подсвеченное далекими городскими огнями, подслеповато смотрело сверху.

Человек на крыльце терпеливо ждал. В доме было тихо. Он переменил позу и продолжал стоять, опираясь спиной на столб, поддерживающий навес над крыльцом. Вдруг он встрепенулся и прислушался: ему почудился шорох за дверью. Он приник ухом к холодному влажному дереву.

– Кто? – спросил безликий голос.

– От Барды, – ответил человек. – По делу.

Загремели замки, и дверь подалась. Человек задержал дыхание – изнутри тянуло гнилью. Он переступил порог и вошел. В коридоре горела обморочная лампочка и был навален какой-то хлам. Перед ним стоял хозяин дома, невысокий плешивый заморыш в семейных трусах и линялой футболке.

– Сюда! Идите за мной. – Заморыш повернулся и пошел вперед. Гость последовал за ним, полный сомнений. Не так он представлял себе специалиста по… фейерверкам.

Они вошли в комнату с закрытыми ставнями окнами. Хозяин включил свет – под потолком вспыхнула тусклая лампочка под пыльным стеклянным колпаком, – и повернулся к гостю:

– Ну, чего надо?

– Может, присядем?

Хозяин упал на стул у непокрытого пластикового стола, указал рукой на другой и спросил:

– От Барды, говоришь? Твой кореш?

– Нет, просто знакомый, – сказал гость.

Теперь он мог хорошенько рассмотреть хозяина. Незапоминающееся, какое-то жеваное лицо, маленькие глубоко сидящие глазки, жидкие волосы. Неожиданно мощная шея и покатые плечи – похоже, борец в прошлом. Он вспомнил рекомендацию Барды: «Липа – гений! Не смотри, что сморчок. Даже не сомневайся».

– Ну? – спросил хозяин.

– Нужно сделать кое-какую работу…

– Можно и сделать. Условия знаешь?

– Знаю. Деньги я принес.

– Цену скажу, когда обсудим. И никакого мочилова, понял? Я в эти игры не играю.

– Понял. Никакого мочилова.

– Ну? – Бывший борец был немногословен.

– Понимаете, нужно… – Он наклонился к хозяину и понизил голос.

– Чего? – изумился тот, выслушав. – На хрен? Ты что, из этих, черных копателей? А если киркой? На хрен тебе шум?

– Там все заварено и чугунная плита, не вырвешь… Я пробовал, никак. Возьметесь?

Хозяин думал. Потом сказал:

– Надо сходить посмотреть. Пойду сам. Расскажешь, как найти. Штука зеленых. Пятьсот – аванс, даешь сразу.

– Почему так дорого?

Хозяин прищурился, его глазки совсем исчезли в глубоких впадинах – на гостя смотрела безглазая и какая-то потусторонняя физиономия, – хмыкнул и сказал издевательски:

– А за вредность! Я с детства боюсь мертвяков, понял? Ну, так как? По рукам?

– Я согласен. Я тут нарисовал план… – Гость достал из кармана куртки сложенный в несколько раз листок. – Вот, возьмите.

Хозяин взял листок и принялся рассматривать.

– А вы раньше уже… – гость запнулся; хозяин вызывал у него серьезные опасения. Правда, Барда клялся, что мужик стоящий.

– Отзынь! Все сделаем, как надо, не рохай. Через неделю сбежимся, в это самое время. Доложусь, что и как. Особые пожелания будут?

– Особые пожелания? – Гость опешил. – В смысле?

– Ну, мало ли. Свечки поставить вокруг… – Он ухмыльнулся.

– Какие свечки? – Гость почувствовал, как по спине скользнула струйка холодного пота. – О чем вы?

– Нет так нет, хозяин – барин. Все? Не задерживаю. Дорогу знаешь. Деньги не забудь!

Гость достал портмоне, отсчитал пять банкнот и положил на стол. Встал и на ватных ногах пошел к двери, чувствуя лопатками невыразительный взгляд хозяина. В голове промелькнула картинка: он идет, а этот хмырь целится сзади из чего-то, между лопатками у него светится красная точка, и вот сейчас, сию секунду… паф! Или топором.

С чувством облегчения он сбежал с крыльца и быстро зашагал в сторону бедной районной больнички, около которой оставил машину. Плюхнулся на сиденье, захлопнул и заблокировал дверцу и только потом перевел дух. Какого черта, спросил себя, чего тебя переклинило? Жалкий тип, кустарь-одиночка… Ну да, нечистое жилье, заброшенный, заросший грязью угол, но не монстр же и не убийца, а обычный мастеровой! Он вспомнил невыразительное лицо мужчины, его скользящий оценивающе взгляд и мощную шею… Поежился. От всего вкупе веяло таким жутким, безнадежным и далеким от того, к чему он привык и в чем вращался, что минут десять он сидел неподвижно, положив руки на руль, и восстанавливал дыхание. Ему было страшно. В голове почему-то вертелось: перешел Рубикон… перешел… перешел…

А хозяин в это время стоял на крыльце, растроганный и полный воспоминаний. Барда вынырнул! Ленька Бардин… Столько лет прошло, надо же! Он и не вспоминал пацана, был уверен, что тот давно сгинул. Да, видать, ошибся. Интересно бы повидаться, вспомнить молодость…

Капитан Астахов устремился к своей «Хонде», но был остановлен зычным окриком:

– Астахов! Стоять!

Он сразу узнал этот голос. Адская англичанка! Мысленно чертыхнувшись, капитан повернулся, попытавшись изобразить на лице приятное удивление.

– Ада Борисовна! – воскликнул он с фальшивой радостью. – Здравствуйте! Гуляете?

Странный вопрос, принимая во внимание тот факт, что старая дама сидела на раскладном стульчике под стеной райотдела. Была она наряжена в длинное холщовое платье с синей вышивкой по подолу и на рукавах, а на ее голове красовалась соломенная шляпка с букетом слегка пожухлых маков и ромашек. Он отметил также густой румянец на скулах, темно-красный рот и подумал, что раньше губная помада была ярко-малиновой. Дама прочно сидела на своем хлипком стульчике, расставив для равновесия ноги, опиралась правой рукой на трость и строго смотрела на капитана.

Это была его школьная учительница английского языка, Ада Борисовна, женщина с необычными вкусами и привычками, особенно в отношении одежды и шляпок, со специфическим чувством юмора, славившаяся своим сарказмом и умением высмеять и дать по мозгам нерадивым. Старая дева, между прочим, кроме английского, учившая их манерам. Когда входит дама, мужчина обязан встать; подать пальто; пропустить вперед; отодвинуть стул, а потом задвинуть; не чесаться; каждый день менять носки и принимать душ, чтобы не несло; чистить ногти… и многое другое. Они, недоросли, хихикали и крутили пальцем у виска, а ведь осталось что-то! Девочкам она тоже много чего рассказывала. Когда мальчики их спрашивали, они только хихикали и краснели. Тогда барышни еще умели краснеть.

Английский был его кошмаром. Язык не поворачивался повторять чужие и чуждые его челюсти звуки. Сердце замирало, когда он, сложившись пополам за задней партой, слышал цоканье ее туфель… Высоченные каблуки при более чем скромном росте, букли, одежки райской птицы и ярко-малиновая помада, как уже упоминалось – ее было видно издалека. Из-за высоких каблуков она слегка… как бы это выразиться… Ковыляла! Было видно, как ей трудно, но она не сдавалась. Она была странная, но что удивительно, над ней не смеялись. В ней чувствовалась личность. С ней можно было договориться. Она была не злопамятна и вполне добродушна, правда, с раздвоенным язычком. Кто-то из них назвал ее хипповой теткой, а девочки спорили, сколько ей лет. Кличка ее была Адская англичанка. Или Атомная бомба. Или просто А. Бэ. – по инициалам.

Она сидела на своем складном стульчике, склонив голову, рассматривала капитана Астахова, и он с трудом подавлял желание вытянуться во фрунт. Ему снова было четырнадцать…

– Нам нужно поговорить, Коля.

Он удивился – его имя в устах Ады Борисовны звучало непривычно. Она всех называла по фамилии. «Помнит», – подумал он с чувством, похожим на умиление. Она с трудом встала, опираясь на трость, и кивнула на складное сооружение.

Капитан Астахов поспешил сложить стульчик и предложил:

– Пойдемте ко мне, Ада Борисовна.

– Давай на воздухе. Тут около вас парк, там высадили цветы моей юности – портулак. Посидим, полюбуемся и поговорим.

Капитан Астахов только вздохнул, прикидывая, сколько времени займет разговор и что ей нужно. Она пошла вперед, как флагманский корабль, а он, словно шлюпка, потащился следом, рассудив, что если он сзади, то можно помолчать. О чем с ней говорить, он решительно не знал. Она села на скамейку, он опустился рядом.

– Я несколько раз пыталась дозвониться, но мне говорили, что тебя нет. Много работы?

– Много, Ада Борисовна.

– Я тебя надолго не задержу. Ты знаешь, Коля, сколько мне лет?

Капитан Астахов оторопело уставился на нее. Когда-то она сказала, что возраст женщины – табу. В смысле, даже не заикайтесь, а то не комильфо.

– Не знаю, как-то не думал, – сказал он после паузы.

– Семьдесят восемь. С головой все в порядке, хоть в космос. Репетиторствую. Хорошо сплю. Пищеварение нормальное. Настроение… никаких депрессий и нытья. Ты меня знаешь.

Он слушал с растущим недоумением, не понимая, куда она клонит.

– И то, что я сейчас скажу, не плод старческого слабоумия. Нужна твоя помощь. В моем доме кто-то бывает.

– Кто-то бывает? – повторил он, не зная, как реагировать на ее слова.

– Да! Без приглашения. Вещи передвинуты, книги лежат в другом порядке, ящики задвинуты не до конца. Я еще не сошла с ума.

– То есть вы хотите сказать, кто-то что-то ищет у вас в доме. Без спроса?

– Да. Какой уж спрос!

– У вас есть ценности? Деньги? Золото?

– Нет. Я никогда не признавала золота, а то, что мне дарили мужчины, давно реализовала. Сам знаешь, времена сейчас трудные.

Мужчины? А они считали, что старая дева.

– Когда это происходит, по-вашему?

Она пожала плечами:

– Я их ни разу не видела.

– Ночью или днем?

Она задумалась:

– Не знаю. Не уверена. Хочется думать, что днем, когда я выхожу, а не ночью, когда сплю. Каждый день я два часа гуляю в городском парке. Вот в это время, возможно, они и приходят.

– Что-нибудь пропало?

– В том-то и дело, что нет. Да и нет ничего такого. Много одежды. Да, я всегда любила одеться. Немного дрезденского фарфора, всякие фигурки, штук семь или восемь. Пианино с подсвечниками, очень расстроенное. Семейные альбомы. Столовая посуда интересная, но старая, две старинные вазы, бабушкины. Все. Еще несколько картин сомнительной ценности. И шкатулка с морально устаревшим бижу.

– Ничего не сломано? Замки? Шкатулки? Сейфы?

– Все в открытом доступе, в моем доме нет замков. А сейфа никогда не водилось.

– А не может так быть, что вы… – Он хотел сказать: «…сами передвинули, открыли, не задвинули, и не обратили внимания? Забыли?» – но не решился, боясь обидеть ее.

Она поняла и отчеканила:

– Не может. Я сто лет не брала в руки фарфоровых балерин, не лазила в ящики письменного стола и не открывала семейные альбомы. Я сейчас обхожусь удивительно малым количеством предметов. И если что-то сдвинуто, знаю, что это сделала не я. Я пришла к тебе, потому что ты служишь в милиции и знаешь, что нужно делать. Я не боюсь, что меня убьют. Если они не убили меня до сих пор, то это не входит в их планы… скорее всего. Я просто хочу знать, что происходит. Надоел этот… симбиоз. – Она хмыкнула. – Причем меня смущает методичность визитов. Это не ван-тайм экшн[1], иначе они не стали бы сохранять видимость порядка. Нет, они приходят снова и снова и стараются действовать очень осторожно. Тем не менее я их засекла… так, кажется? Дважды. И у меня вопрос: что полагается делать в подобных случаях? Никаких заявлений писать не буду, это не имеет смысла. Пришла только потому, что мы знакомы. Интернет читаю, знаю, что происходит, все эти маньяки, грабители, убийцы… Никто на старуху и внимания не обратит. Ты занят, я понимаю, но что мне делать?

Капитан опаздывал на важную встречу, он чувствовал, как под его подошвами горит земля. Конечно, по-хорошему надо бы ее проводить, зайти, осмотреться, но… никак!

– Ада Борисовна, я зайду к вам, если сумею, сегодня же. Не волнуйтесь, мы все решим.

– Может, пригласить собаку?

– Пока без собаки. Попробуем разобраться сами.

– Вот адрес! – Она протянула ему листок из блокнота. – Буду ждать. Спасибо, Коля.

– Может, отвезти вас домой? – предложил он, кляня себя за мягкотелость.

– Не нужно. Я еще посижу. Посмотри на этот цветок! Цвет просто сумасшедший! Мой любимый – малиновый…

Астахов не понимал, почему испытывает чувство вины и неловкости. Он не поверил ей. Ее возраст, одиночество, эксцентричность, которая усилилась с годами – все это говорило не в ее пользу. Все это лежало настолько за пределами его представлений о норме, что ему было трудно принять ее способность здраво мыслить и рассуждать. Но и отмахнуться от нее он не мог. В ее присутствии он все еще стоял по стойке «смирно».

После долгих размышлений он не придумал ничего лучшего, как позвонить частному детективу Александру Шибаеву, с которым его связывали умеренно дружеские отношения, и попросить о помощи.

– Привет, Санек, – начал капитан. – Ты как? Жив-здоров? Как Дрючин? Сильно занят?

Шибаев насторожился. Иногда случалось так, что они пересекались, невольно и случайно, расследуя дела, казалось бы, совершенно не связанные – капитан, как лицо официальное, требовал поделиться информацией, задевающей шибаевского клиента, и тому приходилось вертеться, как ужу на сковородке. Вот тогда-то капитан и называл его «Санек». В Шибаеве на миг трепыхнулась надежда, что капитан сумел решить его дело и теперь звонит, чтобы сообщить радостную новость, но он ее тут же отодвинул. Уж очень сладким был голос капитана – так не сообщают о достигнутом успехе. Прикинув и не найдя, что может быть ему нужно, Шибаев сказал после паузы:

– Жив-здоров. Дрючин тоже. Спасибо. Занят. – И замолчал.

– Понимаешь, Санек, тут такое дело… Нужна помощь, а у меня со временем никак, замотался, как бродячая собака. Выручишь? – Голос капитана был слаще меда.

– А в чем дело?

Капитан с чувством облегчения в двух словах изложил Шибаеву историю учительницы английского и продиктовал адрес и номер телефона. Напоследок сказал:

– Успокой ее, Санек, поговори с ней. Ее зовут Ада Борисовна Резник. Мы называли ее Адская англичанка. Ну, походи по дому, не знаю… Осмотрись, выпей чаю. Посоветуй завести кота в конце концов. Сделаешь? За мной не пропадет, ты меня знаешь.

– А почему сам не можешь?

– Я же говорю, цейтнот страшный. Не знаю, за что хвататься. И если честно, я до сих пор ее боюсь. А надумаешь учить английский, можешь обращаться, она берет учеников. Или Дрючин. Спасибо! Потом отзвонишься, лады?

Шибаев только хмыкнул. Подержал в руке мертвую трубку, из которой уже не доносилось ни звука, и спрятал в карман куртки…

– Ши-бон, нам письмо! – Алик оторвался от экрана. – От Мольтке! Быстро отозвался старичок.

– Что пишет? – Шибаев замер с гантелями в руках. Дело было утром, и он был занят физической культурой.

– Благодарит за скорый ответ, очень рад и надеется на плодотворное сотрудничество. Его интересует не только собственность, но и возможные родственники или их могилы. – Алик взглянул на Шибаева. – Зачем ему могилы, интересно… Цветы положить? Потрясающе сентиментальный старичок. Пишет, что посылает исходные материалы: имена, даты, пароли. Судя по лексике, старый крючкотвор. Но язык неплохой, просто удивительно. Наверное, бабушка научила. Сейчас распечатаю приложение.

Шибаев кивнул и возобновил упражнения. Ему было слышно, как пощелкивал принтер. Алик, вытянув шею, рассматривал выползающие листки, подхватывал по одному и складывал на письменном столе.

– Шесть листов! Не могу! История моей жизни. Слышишь, шесть листов! Читать? Слушаешь?

– Читай. – Шибаев задумчиво сгибал и разгибал руку с гантелей, глядя в окно.

– «Брат моего прадеда, старший в семье, Алексей Иванович Старицкий, дворянин, когда овдовел, женился вторично на девице… – Алик хихикнул. – На девице! Каролине Бергманн… Тут старое написание, оригинальное, с двумя «н», – пояснил Алик. – …Каролине Бергманн, дочери местного предпринимателя, младше его на двадцать пять лет». – Алик воскликнул: – Ага! Вот откуда немецкие корни! Дальше изложу тезисно, так сказать. От первого брака у него было двое сыновей, Петр и Павел, обучавшиеся за границей. Ага, вот! Интересно. «Пышная свадьба имела место в самом шикарном ресторане города «Англiйскiй клубъ», о чем писала газета «Губернскiя ведомости». Тут сноска: вырезка из газеты прилагается. Вот она! Печать ни к черту, но разобрать можно. Так, что здесь… «Бал-маскарад в пользу детского приюта с розыгрышем в лотерею серебряных вещей, стоячих ламп…» Видимо, торшеров, – объяснил Алик. – «…Бархатных ковров и альбомов. Плата за вход с дамы и кавалера по 1 руб. со включением благотворительного сбора». – Алик оторвался от чтения и спросил: – Это много или мало? А за лотерейный билет сколько?

– Дрючин, при чем тут маскарад? – очнулся от созерцания окна Шибаев.

– Просто попалось. Интересно ведь. Дальше ничего нет, отрезано.

– А про свадьбу что?

– И тут же о свадьбе Алексея Ивановича Старицкого, дворянина, с Каролиной Бергман… можно с одним, – дочерью немецкого предпринимателя Генриха Бергмана. «Торжество имеет место быть в самом изысканном ресторане нашего города «Англiйском клубе», приглашенных двести человек, фейерверк и раздача денег народу…» Надо же! У нас и сейчас есть «Английский клуб»! Понятия не имел, что плагиат. Тут еще заметка из какого-то бульварного листка. – Алик поднес листок к глазам. – Сейчас, плохо видно! «По слухам, уважаемое аристократическое семейство недовольно неравным браком г-на Старицкого и девицы из немецкой общины, так как Каролина Б. несколько лет была бонной его детей… Разница в возрасте в двадцать пять лет… г-н Старицкий перед тем вдовел четыре года…» Дальше неразборчиво. Ага! «Бесприданница! Не ладила с отцом, по свидетельствам тех, кто его знает, деспотом и тираном. Окончила курс в медицинской школе в Санкт-Петербурге и имеет взгляды весьма передовые и эмансипированные. Те, кто ее знают, отмечают сильный характер и строптивость…»

Так, дальше. «Спустя год племянник Старицкого, сын младшего брата Дениса, он же мой прадед, Артемий Старицкий, женился на сестре Каролины, Теодоре Бергман. Это были мои бабушка и дедушка. В тринадцатом году они уехали в Италию. Никаких сведений о семье в годы Первой мировой, революции и Гражданской войны они не имели. Неоднократно пытались разыскать родных, но безуспешно. Из Италии моя семья переехала во Францию, затем – в Германию, где я проживаю до сих пор. В Германии родилась моя мать Мария, урожденная Старицкая, которая вышла замуж за морского офицера Хельмута Мольтке». – Алик отложил листок. – Как я и предполагал. Похоже, старик остался совсем один, ностальгия замучила. Для каждого из нас, Ши-бон, рано или поздно наступает время собирать камни, и я уверен, что…

– Про свадьбу все? – перебил Шибаев.

– Все. Это всего-навсего короткие вырезки.

– Что он подарил ей?

– Кому?

– Невесте, Дрючин. Что Старицкий подарил невесте, девице Каролине? Тут тебе и маскарад, и лотерея, и раздача денег. А подарок? Особняк? Тройку рысаков? Больницу? Должны были написать.

– Больницу? – удивился Алик. – Почему больницу?

– Потому что она медсестра.

– Ты думаешь, она после свадьбы собиралась работать?

– Не знаю. Зачем тогда было кончать курсы? Во всем должен быть… как говорила твоя австриячка? Порядок по-немецки.

– Э-э-э… орднунг.

– Именно. Там ничего нет про подарок?

– Ничего. Тут вообще немного, статья не полностью. Какая разница?

– Разница есть. Написано про всякую ерунду, а про подарок ничего.

– Может, отрезано?

– Может. Чего конкретно он хочет?

– Он ищет родных, живых или мертвых. Старицких и Бергманов. Бедный одинокий больной старик… Кстати, если Бергманы остались у нас, то одно «н» из фамилии исчезло.

– У Старицкого и Каролины были дети? Ты дочитал до конца?

– Тут ничего об этом нет. Может, и были. Связь прервалась чуть не на столетие.

– Почему он решил искать только теперь?

– Постарел, все умерли, стал сентиментальным. Опять-таки, какая тебе разница? Не будь занудой.

– Черт его знает, может, никакой. Ты знаешь у нас в городе каких-нибудь Старицких или Бергманов?

Алик нахмурил брови, задумался.

– Не припоминаю. Для начала надо посмотреть в телефонной книге. Потом покопаться в архивах, поднять газеты, поговорить с краеведами. Наша беда, Ши-бон, в том, что мы не помним предков. Два-три поколения и все. От силы четыре. Нас же все время трясет! То война, то революции. Лично я начал бы с исторического музея или архива. Если Старицкий был, к примеру, аграрий или заводчик, или писатель, то он у них на стенде… в смысле, в музее. Там есть стенды по истории нашего города, всякие выдающиеся люди, кто что построил. Завод, приют или бесплатную едальню для бомжей. Например, я помню стенды Галаганов, Лизогубов, Разумовских… Нас всей школой водили на экскурсию. С портретами, всякими личными вещами и мебелью. Помню серебряную чернильницу в виде собаки. Даже детские игрушки были…

– Ясно, – перебил Шибаев. – Ты случайно не хочешь заняться английским? Немецкий ты уже знаешь, как насчет английского?

– Чего? – спросил после продолжительной паузы Алик. – Каким боком английский к Мольтке?

– Никаким.

– Ага, понятно. Кстати, о газетах. Знаешь, когда появилась первая газета?

– Когда?

– В пятьдесят девятом году до нашей эры. В Риме. Называлась «Acta Diurna», что-то вроде «Ежедневного вестника». Юлий Цезарь приказал вывешивать ее на городских площадях. Там сообщалось о военных кампаниях, скандалах, судебных процессах и казнях. А почему ты спросил про английский?

– Учительницу английского языка капитана Астахова пугают грабители, он попросил разобраться.

– Грабители? А что украли?

– Ничего.

– В смысле?

– В прямом. Ничего.

– А как они ее пугают?

– Передвигают вещи, когда ее нет дома.

– Почему он сам не разберется?

– Во-первых, он ей не поверил, а во‐вторых, он ее до сих пор боится. А отказать не посмел.

– Может, полтергейст?

– Может. Так кого мы ищем? Мольтке пишет, что Старицких было двое, братья Алексей и Денис. В тысяча девятьсот одиннадцатом году Алексей, старший, женился на Каролине Бергман, а его племянник Артемий Старицкий, сын Дениса, спустя год женился на ее сестре… как ее?

– Теодора.

– То есть получается, что Каролина стала теткой Артемия, а ее сестра Теодора его женой. Эти уехали за границу, их потомок Алоиз Мольтке разыскивает остальных через сотню лет. И все-таки, на фиг, спрашивается? Вот взять тебя, Дрючин, – ты знаешь своих предков с начала прошлого века?

– Деда знал, прадеда не знал. Он был ветеринаром.

– А глубже? Дед не рассказывал? Не хочешь покопаться?

– Надо бы, конечно… – Алик пожал плечами. – Как-то не думал. Дед? Может, и рассказывал. Вроде все священники были. Он, когда подопьет, о детстве рассказывал или про войну. Да кто ж его слушал! Только шарахались. Сейчас бы я, конечно, расспросил, а тогда… В каждой приличной семье хранятся семейные реликвии, альбомы, документы, медали… похвальные грамоты, наконец. Ну и всякий интерес к преемственности поколений, родным могилам, семейным легендам… если, конечно, интересоваться. Но когда столько войн и пожаров, когда беженцы и бомбежки – тут бы только выжить. Хотя попытаться можно. А ты знаешь?

– Прадеда помню. Маленький сухой злой старикашка, гонял нас из сада. Были братья, трое, кажется. Все погибли на фронте. Он был малой еще, хромал, – лошадь искалечила, – на фронт не взяли. Работал конюхом до самой смерти. Жил в деревне, осталась хата… вроде там до сих пор живет кто-то из дальних родственников. Не знаю. Прабабку не помню, ее не было уже. А меня к нему закидывали на все лето. Ему было лет сто, но живой, юркий, пил водку собственного производства, страшно вонючую и мутную Мы с мальчишками как-то украли бутыль и попробовали в кустах, так нас потом чуть не до вечера рвало на части. Как-то он отлупил меня прутом – свинья залезла в огород, сожрала помидоры. Я его ненавидел! А сейчас вспоминаю. Расспросил бы… – Он помолчал. – Ладно, Дрючин, проехали.

– Я тут надумал написать историю семьи, все, что помню. Тетка, мамина сестра, еще жива. Правда, я ее три года не видел.

– Совести у тебя нет, Дрючин. Насчет истории это хорошо, пиши. Дашь почитать? – ухмыльнулся Шибаев. – Ладно. Вернемся к баранам, как ты любишь говорить. У нас на руках Алоиз Мольтке, отсюда и будем плясать. Заходим по новой. Братья Старицкие, Алексей и Денис, сын Дениса Артемий, сестры Каролина и Теодора Бергман. У Алексея Старицкого были сыновья от предыдущего брака, Петр и Павел. Возможно, были дети в новом браке. Все?

– Еще семья Бергманов. Кроме сестер Каролины и Теодоры могли быть другие дети. Надо нарисовать генеалогическое древо.

– Надо. Навскидку с десяток наберется. Кто-то должен был остаться, такая прорва народу не может просто исчезнуть.

– Еще как может! – сказал Алик. – Три войны и революция…

– Не будь таким пессимистом, Дрючин! Посмотрим.

Пару месяцев назад двое старых приятелей сидели в пивном баре для невзыскательных клиентов. Здесь было шумно, нечисто и воняло пролитым пивом.

– За встречу! – Небольшой плюгавый с покатыми плечами борца поднял кружку с пивом.

– За встречу! – повторил второй, здоровенный амбал с наколками на тыльной стороне кисти. Они выпили.

– Как житуха? Путем?

– По-всякому.

– Не думал, что ты вернешься, Барда. Вроде говорил, сваливаешь надолго.

– Чувак предполагает, а он… – Амбал кивнул на потолок, – …располагает. Я к тебе недавно одного шибздика послал, приходил?

– Приходил. Твой кореш?

– Случайно познакомились. Играли в парке в шашки. Слово за словом, он говорит, нарыл в компьютере, как сделать взрывчатку, а она не взорвалась. На хрен, спрашиваю, тебе взрывчатка? Соседа замочить? Он даже испугался, говорит, никого я мочить не собираюсь, просто надо кое-что взорвать. Смотрю я на него, думаю, что за шняга, что ты, любезный, несешь? Он вроде как не в себе был, болтал что попало, я и слушать перестал. Смотрю: прикид, рыжевье на пальцах, сразу видать, фраерок с баблом. Думаю, дам заработать старому дружбану. Сговорились?

– Сговорились. – Второй рассмеялся.

– Чего ему надо?

– Не поверишь! Открыть часовню на старом кладбище.

– Часовню?! – не поверил товарищ. – На хрен?

– Он, видать, из этих, кладоискателей. Там дверь была заварена, ну я ее и… – Он прищелкнул языком. – Разнес в щепки.

– А что внутри?

– Я не лез. Не мое дело. Он заплатил, я сделал. Квиты. Сказал, заходи еще, если что, милости просим. Шибздик и есть. Озирался, дергался. Сиганул с хаты, себя не помня. Пролетел мимо на тачке…

– Номер запомнил?

– Запомнил.

Они смотрели друг на друга.

– Ну, смотри, – сказал первый. – Дело хозяйское. Не зашиби ненароком.

Амбал ухмыльнулся…

Кукольный домик в частном секторе под названием «Кавказ», слегка перекошенное крыльцо и тускловатые окна, затененные буйными зарослями дикого винограда. Черепичная крыша, позеленевшая от ползучего мха, и труба, закопченная даже снаружи. В углу двора деревянная хибара – сарай. Трава по пояс, заросшая подорожником едва заметная тропинка. То ли живут, то ли нет. Район, прилегающий с одной стороны к речному порту, а с другой – к городскому парку, где проживает кошмар капитана Астахова, его школьная учительница английского, Ада Борисовна.

Шибаев поднялся по скрипучим ступенькам, постучал. Звонка не было. Краем глаза заметил движение в окне справа – его рассматривали. Потом зычный голос изнутри спросил:

– Что вам нужно?

– Ада Борисовна, я от капитана Астахова. Пришел по его просьбе.

Загремел замок, и дверь распахнулась. На Шибаева смотрела очень немолодая дама в ярко-зеленом атласном халате и с громадной от разноцветных трубочек бигуди головой, покрытой прозрачной сеточкой, с густым румянцем и темно-красным ртом, в тапочках с собачьими мордами. Он отметил, что губы у нее накрашены неровно – видимо, она спешила. Некоторое время они рассматривали друг дружку. У Шибаева мелькнула мысль, что Ада Борисовна, мягко выражаясь, странная.

– Заходите! – наконец разрешила она. – Ничего, что я в неглиже?

Шибаев пробормотал, что ничего, пригнувшись, перешагнул порог и остановился нерешительно.

– Оставайтесь в обуви! – последовал приказ. – Терпеть не могу мужчин в носках.

Он вошел за ней в небольшую комнату – гостиную, судя по телевизору, дивану и креслам вокруг журнального столика и горке со стеклом. Здесь царил полумрак, светилось лишь пятно работающего экрана. Звук был выключен. На журнальном столике стояли старинный поднос с чашкой чая и пустая вазочка.

– Садитесь! – Она царственно махнула рукой. – А почему Коля сам не пришел? Неужели до сих пор трусит?

Шибаев почти упал в низкое кресло и пробормотал, что капитан занят. И еще подумал, что угадал: капитан ее боится!

– Вы его коллега? – последовал новый вопрос.

– Мы когда-то работали вместе, – ответил он уклончиво.

– Удостоверение с собой?

– С собой. Показать?

– Не нужно, я вам верю. У вас лицо честного человека. Хотите чаю?

– Ада Борисовна, давайте сначала поговорим. Вы утверждаете, что в вашем доме бывают посторонние, так?

– Да, утверждаю.

– На чем основаны ваши утверждения?

– Как вас зовут? – неожиданно спросила она.

– Александр. Александр Шибаев.

– Очень приятно. Понимаете, Александр, жизнь слишком коротка и быстротечна, особенно на закате, поэтому я не растрачиваюсь на всякую ерунду. Вокруг столько интересного! Вот только пару дней назад я наконец узнала разницу между «елеем», «миро» и «мирра». По простоте душевной полагала, что это все примерно одно и то же. Оказалось, нет! Интернет вроде блошиного рынка, не находите? Обожаю блошиные рынки! Ходишь, бегаешь глазами, зависаешь над лотками, удивляешься и понимаешь, как много тебе просто неизвестно, проскочило мимо.

Она помолчала, с улыбкой глядя на Шибаева. Он кивнул, соглашаясь и спрашивая себя, какого черта он здесь делает. Ей не хватает общения, хочется поговорить. Все старики любят поговорить. На блошином рынке он никогда в жизни не был и не собирался – кого интересует какое-то старье?

Видимо, все это отразилось на его физиономии, и Ада Борисовна сказала, словно оправдываясь:

– Я всегда любила поговорить. Где-то в сети встретила японскую шутку о том, что нужно жениться на болтливых женщинах – на пенсии будет не так скучно. Извините, Александр. Да, так, о чем мы? О том, что жизнь коротка, а вокруг масса интересных вещей. Поэтому я принципиально не вытираю пыль больше двух-трех раз в году. Жалко времени. Правда, одна из моих учениц иногда моет пол. Поэтому, если сдвинуть вазу с букетом… вон ту, что на тумбочке у окна, то на поверхности останется след. Концепция ясна?

– Ясна. Вы хотите сказать, что у вас есть… вещдоки. Я правильно понял?

– Абсолютно. Вещдоки! В виде стертой пыли. Именно. И не вздумайте спросить, не я ли сама случайно передвинула… и так далее. Нет, не я. Все по той же причине: я к этой тумбе не подходила уже несколько лет. Букет давно пора выбросить, но он посыплется, намусорит, а жизнь… что? – Она, прищурившись, смотрела на Шибаева.

– Жизнь коротка.

– Верно. То же самое с буфетом на кухне, фигурками на комоде в спальне, за стеклом в серванте. Это то, что можно осязать, так сказать. Следы. Кроме этого, не до конца задвинутые ящики письменного стола, сложенная в другом порядке корреспонденция в верхнем, переставленные книги на полке. Я еще не сошла с ума.

Она снова дала понять, что голова у нее в порядке. Видимо, это ее беспокоит, подумал Шибаев. Слабеет память, забываются имена, исчезают ключи и деньги, и она повторяет, что с головой все в порядке. Утешает себя, потому что ей страшно.

– Окна проверяли?

– Окна? – Она задумалась. – Проверяла здесь и в спальне. Они больше нигде не открываются, осели. Дому… знаете, сколько?

«Лет сто?» – вертелось на языке Шибаева, но вместо этого он спросил:

– У вас есть какие-нибудь ценности?

– Да, да, знаю. Деньги, золото, антиквариат. Есть несколько немецких фарфоровых фигурок пастухов, пастушек и собачек. Еще несколько картин. – Она махнула рукой на стену позади Шибаева. Он обернулся и увидел картину с букетом незабудок и двумя яблоками. – Натюрморт, единственная ценность которого – возраст. Но смотрится мило. Некоторым вещам возраст не страшен, даже наоборот. В отличие от людей. Золота нет. Хотите взглянуть? На следы!

Она стала подниматься с дивана, и Шибаев вскочил ей на помощь.

– Спасибо, Александр! – Она тяжело оперлась на его руку. – Правое колено совершенно перестало подчиняться. Вы ведь не считаете, что я выдумываю, правда? Коля решил, что я выжила из ума, это было написано на его выразительном лице. Смотрите! Начнем с вазы.

Шибаев подошел к тумбочке с вазой, присмотрелся. На покрытой пылью поверхности он заметил явственный полукруг полированного дерева без пыли – след вазы до того, как ее передвинули.

– Я думаю, они были в перчатках, – заметила Ада Борисовна.

– Любите детективы? – не удержался Шибаев.

– Обожаю! И научную фантастику. В серванте то же самое. Все сдвинуто.

– Мой друг адвокат утверждает, что полтергейст существует.

– Конечно, существует. Но он приходит в гости, когда хозяева дома, а не шарит в их отсутствие. Ему нужна публика, он – актер.

– Похоже, они искали что-то небольшое, – заметил он.

– Я тоже так думаю. То, что поместится в кофейник или в вазу. Но у меня ничего нет… – Она вдруг запнулась. – Стойте! Есть! – Она открыла дверцу серванта, вытащила синюю с золотом сахарницу, сняла крышку и достала маленький сверток в полиэтиленовом пакетике. Развернула и показала Шибаеву брошку белого металла в виде веточки с синими камешками-цветками. – Это от мамы осталось, бабкино еще. Платина и сапфиры. Я и забыла! Для меня она слишком мелкая, я предпочитаю бижу. Кроме того, не люблю классику, обожаю арт-деко. У меня есть альбом украшений в стиле арт-деко, это мое! Люблю серебро, кораллы, бирюзу. Берешь в руки и чувствуешь. Кроме того, бирюза очень молодит, не замечали?

– Как-то не очень, – сказал Шибаев. – Они не могли этого не видеть.

– Не могли. – Она смотрела озадаченно. – Тогда что? Получается, у меня крыша едет? – Она заглядывала ему в глаза, в ее взгляде был вопрос.

– Не факт. Это может говорить о том, что искали что-то другое.

Что-то другое… А что еще он мог сказать? Он ей не поверил. Ни один вор не прошел бы мимо платинового украшения. Капитан Астахов был прав, хотя и не сказал этого прямо. Возраст, одиночество, детективные романы… все сказывается. И что ему теперь делать? Как уйти «покрасивше», чтобы не обидеть?

– Я бы хотел проверить окна, можно? – нашелся он, сообразив, что на этом можно поставить точку и распрощаться.

– Конечно! С чего начнем?

– С этих. – Он подошел к окну справа от серванта, внимательно осмотрел; затем перешел ко второму. Запоры были старые, потемневшие, но держались крепко. Он не заметил ничего подозрительного в оконных запорах и в спальнях – их было две. Одна действующая, хозяйкина, с громадной кроватью из рыжего дерева, покрытой синим шелковым покрывалом, и такими же шторами, даже коврик у кровати был синий; в другой был навален всякий хлам. В кухне с окном тоже все было в порядке. Хлипкая дверь вела на небольшую веранду. Даже из окна было видно, насколько обветшало и потемнело дерево стен и оконных рам, половины стекол недоставало, а уцелевшие были запылены до полной потери видимости; по углам свисала паутина.

– Я не пользуюсь верандой уже лет сорок, – сказала Ада Борисовна, и в ее голосе Шибаеву послышалось смущение. – Там провален пол, и вообще. А дверь в сад заколочена, видно даже отсюда. Давно уже. Я – плохая хозяйка, Саша. Всегда была…

– Жизнь коротка, – заметил он и зачем-то добавил: – Несколько лет собираюсь разобрать балкон, да все как-то руки не доходят…

Ему хотелось подбодрить ее, но получилось неуклюже и демонстративно, как будто он жалел ее. Он действительно жалел ее и остро почувствовал это только сейчас, увидев запыленную веранду с заколоченной дверью, и она в своем ярко-зеленом халате и избытком краски на лице уже не была энергичной пожилой дамой, а казалась потерянной и угасшей старухой…

– Вы сказали, у вас есть серебряные украшения с бирюзой, – вспомнил он, не посмев сказать, что ему уже пора. – Можно взглянуть?

– Можно. Сейчас принесу. – Вся ее живость исчезла, она выглядела уставшей, даже макияж словно вылинял.

Ада Борисовна вышла и вернулась через несколько минут, держа в руках деревянную лакированную шкатулку с зимним пейзажем и мчащейся тройкой на крышке. Она опрокинула шкатулку над журнальным столиком и сказала:

– Так будет нагляднее.

Из шкатулки с грохотом вывалился клубок из цепочек, кулонов, бус, браслетов и рассыпался по столешнице. Шибаев подхватил массивный перстень с темно-зеленым камнем, покатившийся к краю стола.

– Это малахит, – сказала она. – Люблю все оттенки зеленого.

Шибаев рассматривал потемневшее серебро, бирюзу, кораллы, бусы из разноцветных камней. Причудливые оправы, переплетения серебряных нитей, крупные камни – все это выглядело тяжелым даже на вид. И старомодным – не иначе, с блошиного рынка.

– Смотрите, Александр, это агат. – Она протянула ему нитку крупных бус. – Прекрасный камень, разноцветный, жизнерадостный. Эти бусы я купила в Индии, с лотка уличного торговца. Буквально за копейки. И это колечко с кошачьим глазом тоже оттуда. Стало мало, не годится больше. А это из Турции, – она взяла в руки крупный кулон. – Обожаю бирюзу… Кажется, я уже говорила. Эти кораллы – из Мексики, купила на Козумели. Видите, они бледные, скорее розовые. Натуральные, почти не обработанные. Браслеты с бирюзой оттуда же. Она отличается от турецкой, цвет интенсивнее. Вот браслет из дикройка[2]. Это какое-то специальное стекло, смотрите, похоже на многоцветную радугу и отражает свет. Похоже на жука-светляка. Торговец почти не говорил по-английски, и я поняла, что его добывают в горах. Я была уверена, что это натуральный камень, а потом нашла в Интернете. Оказалось, стекло, и можно изготовить самому. Но это не важно. Я его очень люблю, от него радость. А вот этот кулон из ларимара, он водится только в Доминикане. Бледно-голубой, как Карибы рано утром, до восхода солнца. Восход там изумительный, мы вставали в полшестого, чтобы увидеть. Без пятнадцати шесть из моря появляется раскаленный край солнца. Оно выскакивает за две-три минуты, ослепительное, сияющее, как будто рождается из моря. Сначала красное, раскаленное, потом поднимается выше и становится обычным, белым. И море уже не бледно-голубое, а ярко-бирюзовое. Если бы люди почаще смотрели на восход солнца, мир был бы добрее. – Она снова помолчала. – Камни – чудо, Александр. Держишь в руке – и такая радость! Чувствуешь, что они живые. Чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что все имеет смысл. Абсолютно все. Потому и появился хомо сапиенс, чтобы понять, в чем смысл, и оценить красоту. Больше некому. – Она смотрела на него улыбаясь, и он улыбнулся в ответ. – Янтари у меня отдельно, они мягкие, можно поцарапать. Они теплые, а остальные камни холодные. Знаете, как распознать настоящий камень? Меня мой ученик-ювелир научил. Нужно приложить камень ко лбу, если холодный, значит, натуральный. Берешь в руку холодный, неживой, а через минуту он согревается от твоего тепла, и вы с ним как будто одно целое. У каждого камня свои свойства, в древности ими лечили. Хотите посмотреть мои янтари?

– Спасибо, не стоит. А это что? – Шибаев достал из груды крупный прозрачный серо-лиловый кристалл без оправы.

– Это горный хрусталь. Посмотрите на свет. Он как будто дымится и тени внутри. Это кулон, у него когда-то была оправа, но он выпал, а оправа куда-то завалилась. Белый металл, кажется, серебро. Обычно теряется камень, а у меня исчезла оправа. Я понесла к ювелиру, хотела сделать перстень, к тому самому, бывшему ученику… У меня их полно по всему городу! Он сказал, что надо шлифовать, много возни и не его профиль, и вообще он очень большой и в трещинах, не будет смотреться. На том дело и кончилось. Теперь валяется. Я его тоже люблю. Он холодный, как лед. Вообще я люблю держать их в руке. Смотрю детектив по телевизору, а в руке – камень. Уже не холодный, а теплый, живой. Согрелся от меня. Я понимаю, почему люди шли на преступление ради камней. Они завораживают, в них – магия. Не в таких, конечно, а в настоящих. Хотя и такие тоже чудо, просто их больше, и они доступнее. У каждого знаменитого алмаза или рубина своя тысячелетняя история, за каждым шлейф крови. Из-за них начинались войны… – Она взглянула на Шибаева и замолчала. Он тоже молчал, не зная, что сказать. – Что мне делать, Александр? Я никогда ничего не боялась, всегда лезла напролом. А сейчас боюсь. Не боятся только непуганые, их просто никто не пугал. В детективных романах сыщик или психиатр рекомендуют сменить обстановку, уехать в путешествие, даже переселиться в гостиницу. Или сходить на шопинг. Не мой случай. А что думаете вы?

Шибаев не собирался говорить ей, что он думал. Не хотел обижать. Она ему понравилась, пожалуй. Во всяком случае удивила. У него не было знакомых старух, он априори считал их старыми занудами, а эта раскрашена, рассуждает здраво, и чувство юмора в наличии. Не заговаривается. И такой… такая… жадность к жизни! Даже пыль не вытирает, чтобы не терять время. Это позиция, как говорит Дрючин. Надо бы их познакомить.

– Саша, а если устроить засаду? – сказала вдруг Ада Борисовна.

Она смотрела на него с надеждой. Она действительно боялась. Пугает не столько опасность, сколько неизвестность. Она не понимала, что им нужно. Если они существуют, конечно, в чем он сомневался. Больше того, не верил. У всех бзики – вон, Дрючин верит в приметы, в карты Таро и всякую потустороннюю дребедень. Уверен, что зеркала – вход в параллельный мир. Это кем нужно быть, чтобы верить в подобную чушь? Правда, было у Шибаева подозрение, что Алик попросту валяет дурака и интересничает. Ну не идиот же он в конце концов! А она думает, что кто-то роется в ее вещах. Он, Шибаев, верит только фактам. Вещдокам. Даже условным, вроде полоски пыли или ее отсутствия. «Скучный человек ты, Шибаев, – говорит Алик. – Никакой в тебе романтики. Хочешь, погадаю на картах?»

– Ада Борисовна, а вы не находили ничего…

– В смысле, они могли что-нибудь выронить? – живо перебила она. – Улику?

– Да.

Она задумалась.

– Однажды был запах дыма, кто-то курил. Я каждый день, даже в дождь, два часа гуляю в парке. Вернулась и почувствовала запах. Никто из моих учеников не курит, да и не стал бы здесь. Соседей у меня нет.

Запах дыма… Мало. Считай, ничего. Шарит тот, кто знает или подозревает, что может что-то найти. Наводчиками чаще всего бывают те, кто вхож в лом.

– Сколько у вас учеников?

– Двое. Дети моих бывших учеников. Если вы думаете, что кто-то из них… Нет! Это приличные люди, а не какие-нибудь… урки. Кроме того, они еще маленькие, двенадцать и десять лет.

– Можно их имена? – Шибаев достал из папки блокнот и ручку.

Она неохотно продиктовала ему имена.

– Когда это началось?

– Я заметила около двух месяцев назад. Или чуть больше. Стала присматриваться и… – Она пожала плечами.

– Кто был в доме за последние три месяца? Сантехник, медсестра, «Скорая»?

– Никого, – сказала она после продолжительной паузы. – Даже учеников нет уже два месяца, сейчас каникулы. – Повторила: – Может, все-таки засаду?

Ада Борисовна смотрела на него так… что он не посмел отказать. Подумал: хрен с ним, все равно простой, придется потерять пару часов. Алоиз из Германии подождет. День-другой роли не играет. Как говорит Алик, устроим благотворительную акцию. А за капитаном будет должок.

– Ладно, Ада Борисовна, устроим засаду. Завтра… Нет! Послезавтра подходит?

– Спасибо! – Он видел, как она обрадовалась. – Подходит! Конечно, подходит.

– Когда вы гуляете?

– С одиннадцати до часу.

– Я приду в десять и останусь, а вы в одиннадцать уйдете на два часа. Лады?

– Спасибо! – повторила она. – Я очень вам признательна, Александр.

Уже прощаясь на крыльце, он спросил:

– Вы всю жизнь в городе?

Она кивнула.

– Возможно, вы слышали фамилии Старицкий или Бергман? У вас было столько учеников…

Учительница снова задумалась. Потом пожала плечами:

– Не припоминаю. Кто они?

– Пока не знаю. Замок не заедает в последнее время?

– Как всегда, цепляет внутри, уже лет тридцать. А царапин нет, я проверяла с лупой. Если бы заметила, сразу сменила бы. У меня бывший ученик в автошколе работает, на все руки. Может, действительно, полтергейст?

Шибаев нагнулся, рассматривая замочную скважину. Потемневший от времени замок был цел и невредим.

– Ну что? – спросила Ада Борисовна. – Есть что-нибудь?

– Не вижу, – сказал он, и они распрощались.

С утра пораньше Шибаев по совету Алика Дрючина отправился в архив. С утра – это не в шесть, как можно было бы подумать, а в половине десятого, так как открывается учреждение в десять. Он стал первым посетителем. Темный холодный вестибюль, высоченные сводчатые потолки – в незапамятные времена здесь был крестьянский банк – заставили его поежиться и вспомнить о погребе. Он спросил у дежурной, немолодой помятой тетки за стойкой, как ему найти Майю Григорьевну. Это был пароль от адвоката Дрючина. Тетка грозно заявила, что они – режимное предприятие, и потребовала документ. Шибаев достал паспорт. Она записала его фамилию в гроссбух и сообщила, что Майя Григорьевна работает на втором этаже в читальном зале, по лестнице направо. И не шуметь. «И не плевать на пол», – хотел добавить Шибаев, но воздержался, похвалив себя за выдержку. Тетка была старорежимная и неприятная.

Майя Григорьевна оказалась женщиной без возраста, мелкой, в очках, с короткой стрижкой. Типичная библиотекарша, как он представлял их себе, не казавший нос в библиотеку со студенческой скамьи. Серая мышка. Шибаев назвался и сообщил, что он от адвоката Дрючина. Это снова прозвучало как пароль. Майя Григорьевна порозовела и сказала:

– Да, да, помню, он звонил. Чем могу помочь?

Если бы Шибаев знал! Накануне они с Аликом обсуждали поиск в архиве и решили, что спрашивать нужно городские газеты за одиннадцатый год, все, какие имеются, и уже там ловить и отсеивать…

– А не много? – спросил Шибаев, не любивший возни с бумагами.

– Две газеты, по-твоему, много?

– Две?

– Вряд ли больше. Просматривать только сплетни, события культурной жизни и криминал.

– Зачем криминал?

– Поверь, Ши-бон, криминал везде! – с печальной мудростью сказал Алик. – Где настоящая любовь, там обязательно криминал. Алексей Старицкий женился на бесприданнице, значит, по любви. Возьми классику! Тут без криминала никак.

– Ладно, посмотрю. – Шибаев не желал втягиваться в пустопорожние пререкания с адвокатом, поднаторевшим в болтовне. – Надеюсь, у них все в базе данных.

– Очень сомневаюсь. На архивы и музеи никогда не хватает денег. В лучшем случае на микрофишах. Придется смотреть через диапроектор. На одной штуке до сотни кадров. И они вечно ломаются, а чинить некому… в смысле, диапроекторы. Помню, как-то…

– Ладно, я понял, – перебил Шибаев. – Не забудь позвонить.

Запинаясь, он объяснил Майе Григорьевне, что ему нужен материал о всяких городских событиях начиная с одиннадцатого года. За пару лет. То есть он хотел бы просмотреть городские газеты. Прозвучало так себе, неубедительно. Майя Григорьевна смотрела на него серьезно, и ее глаза через толстые линзы казались стрекозиными.

– Алик упоминал, что вы пишете диссертацию. Вы историк?

Шибаев мысленно чертыхнулся: «Ну, Авокадо, погоди!»

Менее всего он был похож на историка, пишущего диссертацию. Алик, как всегда, разболтался и наплел ей неизвестно что. Или издевается? Но она смотрела на него так бесхитростно, и он смутился, что с ним бывало крайне редко.

Тут мы сделаем небольшое отступление и объясним, при чем тут авокадо. Это прозвище Алика Дрючина, по сходному звучанию с «абогадо», что значит «адвокат» на испанском. Была в прошлом некая история с галстуком дикой расцветки фирмы «Абогадо», подаренным Алику благодарным клиентом. Хотя, как считал Шибаев, с фамилией Дрючин никакие кликухи и близко не стояли…

– Нет, мой брат учится в вузе, попросил помочь, – сказал он. – В Интернете не все, большие пропуски.

– Да, да, понимаю. Это на третьем нижнем ярусе. Я провожу вас. Можно поработать прямо там. Кое-что на микрофишах, кое-что живьем, так сказать. Можно фотографировать. Правда, там очень холодно, – добавила, с сомнением глядя на его легкую куртку. – Сейчас я возьму ключ…

Он видел, как она, скользнув за стойку дежурной, открыла шкафчик и достала ключ.

– Идемте!

И они пошли вниз по полутемной лестнице. Это напоминало погружение в колодец. Здесь жило эхо с насморком; оно многократно и сипло повторяло и уносило куда-то наверх звук их шагов. Они подошли к металлической двери с номером двадцать два. Майя Григорьевна вставила ключ в замочную скважину и попыталась провернуть, но сил ей не хватило.

– Позвольте, я!

Шибаев слегка отодвинул ее и взялся за ключ. Скрежетнув, он подался, и дверь со скрипом открылась. Оттуда дохнуло старыми газетами. Они вошли. Майя Григорьевна включила свет, и Шибаев увидел ряды стеллажей, уходящие вдаль. Она пошла вперед, он – за ней.

– Нам нужен четвертый проход, стеллажи от четвертого до шестого примерно. Сюда!

Она свернула в нужный проход и вдруг остановилась. Шибаев налетел на нее и отскочил. Она вдруг вскрикнула тонко и пронзительно, что-то вроде «а-ах!», тыча рукой куда-то вперед, замолчала, закрыв рот рукой, и прислонилась к стеллажу. Шибаев шагнул и увидел, что на полу лежит человек. Серое лицо, подогнутые ноги и руки… Он тронул ее за плечо – она шарахнулась и вскрикнула, ударившись плечом о стеллаж.

– Кто это? Вы его знаете?

– Это Миша Клямкин, работает у нас. Его третий день нет на работе… Господи! Мы думали, что он заболел, а он – здесь. Сердце схватило, наверное. Его бросила жена, он, бедный, очень переживал…

Шибаев отметил неестественно вывернутую шею мужчины, синюшное лицо, окинул взглядом пол и стеллажи рядом с трупом.

– Какие материалы на этом стеллаже?

– На этом? – машинально повторила Майя Григорьевна. – Краеведческие, из земской управы, полицейские протоколы, судебные… Может, «Скорую»?

– Полицию. «Скорая» ему уже не нужна.

… Дожидаясь приезда полиции, он сидел в читальном зале. Раздумывал, какой смысл в том, что именно он, Шибаев, наткнулся на труп в подвале. Алик подвел бы целую базу о том, как важно оказаться в нужном месте в нужное время. Черт! Подфартило. Считай, что день потерян, будут выворачивать наизнанку и таскать на беседы, понимай, допросы. Почти очевидец, повезло, как покойнику. Тут Шибаев устыдился, подумав о… как его? Клямкин! Пролежал три дня на полу в подвале. В хранилище. В темноте, с крысами. В том, что там есть крысы, Шибаев не сомневался. Там пахло крысами. Хотя, должно быть, травят, а то сожрут все краеведение. Майя сказала, что он три дня не выходил на работу, если не все четыре. И никто не хватился и не позвонил коллеге? Или звонили? Но разговор не состоялся, потому что, коллега на тот момент был убит. Как он туда попал? Когда? Спустился в рабочее время и не вернулся? А кто тогда запер дверь и вернул ключ на щиток? Выходит, убийца пошел следом… или они спустились вместе? Посторонним туда нельзя, но Шибаева пустили, потому что адвокат Дрючин позвонил своей доброй знакомой. Блат живуч, его никто не отменял. Нельзя, но если позвонили, то можно. Теперь ей прилетит. Так же и Клямкин, скорее всего. Его попросили, и он привел кого-то в подвал к стеллажам, где документы начала прошлого века, после чего убийца свернул ему шею. Это говорит о том – они нашли то, что искали, и Клямкин превратился в ненужного свидетеля. Видимо, дело серьезное, раз дошло до убийства. Серьезное дело, имевшее место более века назад? О чем речь, господа? Неизвестно. А документы убийца скорее всего забрал с собой. Или оставил, но сделал фото. Нет, забрал! Если нарыли горячее, то забрал, чтобы уничтожить следы. Надо бы просмотреть все папки… Где именно? Во всем хранилище? Не факт, что Клямкин работал там, где его убили. То есть убийца мог его оттащить. Это определят криминалисты. Но попробовать стоит. Значит, все-таки проверить папки на стеллажах рядом. Он, Шибаев, начал бы именно с этого. Но его советов никто не спросит. Наоборот. Он – подозрительный тип, паленый мент, мелкий сомнительный частный детектив, подглядывающий в замочные скважины. И тут возникает вопрос: куда же он вляпался? А Клямкин? И как убийца вернул ключ на место? Или это был свой, не вызвавший подозрения?

«Ладно, Шибаев, прекратить истерику», – приказал он себе. Настроение хреновое, понятно, но не конец света. Во всяком случае не для тебя – в отличие от Миши Клямкина. Убийца забрал документы, поднялся наверх и спокойно ушел. Одна из версий. А как же ключ? Просто повесил на место. А что там было на самом деле… черт его знает! Не шибаевское это собачье дело. Не лезь и отвечай коротко и по существу на заданный вопрос. Хотя версий всего-то – одна-две и обчелся. Свой или чужой. Раз. Пошел за Клямкиным тайком или тот привел его сам. Два. И третье, главное: они нашли то, что искали. Точка. Так что сиди и жди. Додумаются без тебя. Не хотелось бы нарваться на бывших коллег. Но тут уж ничего не поделаешь, что называется, попал. И еще… Паршиво то, что теперь его не подпустят к хранилищу даже на пушечный выстрел. Даже если адвокат Дрючин близко знаком с директором, неоднократно выпивали вместе и парились в сауне, даже если он приведет Шибаева самолично. Отбой, Шибаев, с архивом. Облом. Непруха.

Майя Григорьевна плакала, деликатно сморкаясь в платочек.

Капитан Астахов появился через двадцать две минуты. С ним еще трое и маленький подвижный и, как всегда, элегантный судмед Лисица, легенда убойного отдела. Увидев Шибаева, капитан очень удивился:

– Шибаев, ты? В архиве? Каким боком?

С его точки зрения не тот Шибаев персонаж, чтобы ошиваться по архивам. Даже обидно. «Интересно, – мелькнуло в голове Шибаева, – а если бы на его месте был Алик, капитан тоже удивился бы?»

– Мы нашли тело.

– Мы?

– Работник архива Майя Григорьевна, – Шибаев кивнул на плачущую женщину, – и я.

– А что ты тут делал?

– Может, спустишься и посмотришь? А потом поговорим.

Они затопали вниз по лестнице, которая наполнилась грохочущим эхом. Майя Григорьевна сунула ключ в замочную скважину, и повторилась давешняя сцена. Шибаев отодвинул ее, пробормотав: «Заедает», и сам отпер дверь.

– Можно, я останусь здесь? – спросила Майя Григорьевна.

– Я помню где, – сказал Шибаев. – Пошли.

Они сгрудились в начале прохода, рассматривая мертвого человека на полу.

– Ему свернули шею, – сказал Шибаев. – Зовут Клямкин Михаил, один из старейших работников. Его уже три дня не было на работе, а то и четыре. Он недавно развелся и был в депрессии.

– Лисица, сколько он здесь? – спросил капитан Астахов. – Навскидку.

Судмед протиснулся вперед и нагнулся над телом, словно принюхивался.

– Ну и холодрыга, – заметил капитан. – Ну что там?

– Сам же сказал, холодрыга. Тормозит естественный процесс разложения. Дня три или четыре. Точнее, сам понимаешь…

– Понимаю.

– …Так что ты тут делал? – спросил капитан Астахов Шибаева, когда они поднялись из хранилища и расположились в читальном зале.

– Нужно было просмотреть вырезки из старых газет…

– Зачем?

– Ко мне обратился гражданин Германии с просьбой найти кого-нибудь из семьи, дал кое-какие наводки, в частности, вырезки из газет за тысяча девятьсот одиннадцатый год, – отрапортовал Шибаев. – Семья была известной, город небольшой, возможно, остались потомки.

– Эмигрант?

– Нет, он родился в Германии. Немец. Перед Первой мировой его дед женился на немке. Когда произошла революция, они уехали за границу и осели в Германии. Никаких известий о семье у них с тех пор не было. Революция и две войны всех разбросали. Сейчас он ищет родных…

– Зачем?

– Я не спрашивал. Дрючин считает, из старческой сентиментальности. Остался один, должно быть, вот и решил поискать. Или хочет вернуть собственность, что вряд ли. Как версия. Я пришел посмотреть газеты, надо же с чего-то начинать. И нашел Клямкина. Планида такая.

Капитан Астахов мерил Шибаева своим знаменитым взглядом в упор, раздумывал. Благодаря этому взгляду он получил кличку Коля-буль, в честь своей собаки, буля с отвратительным характером старой девы по имени Клара. Хотя, что тут раздумывать! Шибаеву не повезло, видно невооруженным глазом. Вообще, любимчиком фортуны его не назовешь, вечно вляпывается куда не надо. Действительно, планида.

– Я могу идти? – спросил Шибаев.

– Свободен.

Он поднялся:

– Кстати, я виделся с твоей Адой Борисовной.

– Ну и?..

Шибаев пожал плечами:

– Не знаю. Она уверена, будто у нее что-то ищут.

– Она не сказала что? Никаких мыслей? Деньги? Ювелирку? Завещание?

– Не думаю. Говорит, ничего такого.

– А с головой у нее как?

– Вроде нормально. Умная, с чувством юмора, любит детективы, сидит в Интернете.

– Она здорово нас гоняла, – ухмыльнулся капитан. – Не поверишь, ее боялись больше, чем директора. Язык как бритва. Мы называли ее Адской англичанкой.

– Ты говорил.

– Ага. Так на чем вы порешили?

– Зайду завтра еще раз, на всякий случай.

– Спасибо. Она про меня не вспоминала?

– Очень хвалила, – соврал Шибаев. – Говорит, серьезный и старательный пацан, гордость класса.

– Не свисти! – обличил его капитан. – Ладно, позвонишь, если что.

На том они распрощались. Шибаев с облегчением покинул пределы архива, а капитан Астахов остался беседовать с коллективом.

– Уже вернулся? – Алик Дрючин оторвался от экрана компьютера. – Нарыл что-нибудь интересное? Я ожидал тебя раньше.

– Нарыл. – Шибаев достал из холодильника бутылку минеральной воды.

– Нашел кого-нибудь? – Алик с нетерпением наблюдал, как Шибаев пьет. – Ну?

– Нашел.

– Кого? Старицких или Бергманов?

– Я нашел Клямкина. – Шибаев разговаривать не желал, был мрачен и на Алика не смотрел.

– Какого еще Клямкина? – опешил тот. – О чем ты? Это потомок Старицких?

– Мы с твоей Майей Григорьевной обнаружили в третьем хранилище труп работника архива Клямкина Михаила, который пролежал там предположительно три дня. Или четыре.

– Труп? – поразился Алик. – Как это… труп?

– Элементарно, Ватсон. Ему свернули шею. Случилось это около стеллажей с документами начала прошлого века. Или не там. Он спустился… – Шибаев запнулся. – Сам или с кем-то. Возможно, привел кого-то в хранилище, а тот его… Не знаю. Там работает капитан Астахов.

– Легок на помине. Надеюсь, он тебя не подозревает?

– В чем?

– Ну… в убийстве.

Шибаев не стал отвечать. Сидел, покачиваясь на задних ножках стула, даже глаза закрыл. Отгородился от дурацких вопросов.

– А может, убийца пришел сам, – предположил Алик. – Жертва вошла в хранилище, оставила дверь открытой, а тот вошел за ним и убил. А мотив?

Шибаев молчал.

– Библиотекарей и архивариусов обычно не убивают, – заметил адвокат. – Это самые мирные люди, разве что машина переедет. Непонятно. Теперь в архив не сунешься.

Шибаев уперто молчал.

– Я был в музее, – сообщил Алик. – Никаких материалов по интересующим нас особям у них нет, что странно. Мольтке пишет, что Старицкие были известными заводчиками и меценатами, построили картинную галерею, да и Бергманы тоже не последние. Но! – Голос Алика взлетел. – Я взял у них координаты старейшего краеведа, правда, они не уверены, что он еще жив. Ему уже под сотню лет. Последний раз его видели лет десять назад. Или все двадцать. У них там все новые, старики-фанаты, которые многое помнили и знали, ушли на пенсию. Недавно ушел старый директор, прислали нового, коллектив недоволен – в молодости он работал строителем, а последние десять лет заведовал областной культурой. Три класса образования, двух слов связать не может. А на проводах старого тоже чепэ… – Алик хихикнул. – Учинили драку! В музее! Сколько им там надо, по пять граммов – и готово! Представляешь? Скандал! Музейщики подрались! – Алик хихикнул. – А в архиве – убийство. Куда мы катимся, Ши-бон? Представляешь, весь коллектив набросился на бывшего коллегу, намял ему бока и выкинул из заведения. А бывший директор в первых рядах! Ему уже за семьдесят, сильный старикан и злой, мастер выбивать деньги для музея. Заслуженный работник культуры, между прочим. На пенсион не собирался, но начальству виднее. Сгоряча хотели полицию вызвать, но виновник торжества решил не омрачать праздника, да и в свидетели идти никому неохота. А про старика-краеведа мне рассказала смотрительница, дама весьма почтенного возраста. Говорит, был такой, душу вкладывал, я еще девчонкой была, в школе училась, а он приходил и рассказывал про историю города и звал в археологический кружок. Зленко Матвей Юрьевич, живет в районе Лесничества, на краю около трассы, там спросить. Можем вместе, как смотришь?

Шибаев продолжал молчать.

– Да скажи ты хоть что-нибудь! – закричал Алик. – Какие все нервные стали, ужас! Слова не скажи!

– Нечего сказать, Дрючин. Все хреново.

– В смысле? Ты что, знал его?

– Кого?

– Жертву!

Шибаев не стал отвечать и снова закрыл глаза.

– А к Зленко пойдешь? – не отставал Алик. – Отвлечешься заодно. Это поинтереснее архива, Ши-бон. Там надо копаться, а тут тебе выложат всю историю города на блюдечке. И вопросы можно задавать, и глаза не портить. Если он еще жив, конечно. Можем сегодня успеть. А на ужин я котлет нажарю. Согласен? Тогда подъем!

Ровно в десять утра Шибаев постучал в дверь кукольного домика Ады Борисовны. Она распахнулась тотчас, его ожидали. Хозяйка встречала его в красном спортивном костюме, с красиво уложенной прической и ярким макияжем. Шибаев отметил, что грим, в отличие от прошлого раза, наложен ровно и аккуратно.

– Саша! Я боялась, что вы передумали. Заходите!

– Доброе утро, Ада Борисовна. Я же обещал. Все нормально?

– Нормально. Никто не приходил. Знаете, я уже думаю, что я – старая паникерша, вообразила себе бог весть что. Колю Астахова напрягла, вас… На службе проблем не будет? Вы не сердитесь?

– Ну что вы, Ада Борисовна, я – свободный художник, ни перед кем не отчитываюсь. Фрилансер, как говорит мой друг, адвокат Дрючин.

– Разве вы не из полиции? Вы же сказали…

– Сказал. Не хотелось долго объяснять, Ада Борисовна. Я – частный детектив, как в ваших книжках.

– Частый детектив? – воскликнула старая дама, всплеснув руками. – Не может быть! Никогда не видела живого частного детектива! А ствол у вас есть? С собой?

– Ствол лежит в сейфе. Вы же не хотите, чтобы я его застрелил?

– Ну… – протянула Ада Борисовна. – Возможно, не сразу. Пусть сначала расскажет, что ему нужно. Чаю хотите? У меня есть плюшки с повидлом.

– Хочу. Сами пекли?

– Еще чего! – Ада Борисовна фыркнула. – Кухня – не мое. Тряпки, кастрюли… бр-р-р! Кроме того, жизнь, как известно… что? Помните?

– Коротка. Помню.

Следующие полчаса они пили чай с плюшками, и Ада Борисовна рассказывала про Колю Астахова, которому не давался английский, но он все равно был старательным и способным мальчиком. Шибаеву хотелось сказать: «Да ладно, Ада Борисовна, не парьтесь, говорите прямо, лентяй и бездельник, я не передам». Но он кушал плюшки, кивал и соглашался. Он вдруг спросил себя, что сказала бы о нем его собственная учительница английского. Ухмыльнулся невольно, вспомнив крикливую англичанку… как ее? Надежда Степановна! С расшатанными нервами и вечным насморком, которая, чуть что, принималась визжать и называть их подонками. Они не оставались в долгу…

Он спохватился от взгляда Ады Борисовны и вспыхнул. Она видела его насквозь! Недаром капитан Астахов ее до сих пор боится.

– Вспомнили свою англичанку? – спросила Ада Борисовна. – Как ее зовут?

– Надежда Степановна. Я учился во второй школе.

– Знаю. Мы пересекались на семинарах. Она жива?

– Понятия не имею. На встречи выпускников ни разу не приходила. – Это прозвучало как попытка оправдаться. Он почувствовал неловкость.

– Несчастная женщина, – покивала Ада Борисовна. – Ее муж попал в аварию, был парализован, пятнадцать лет лежал. Какие встречи… Знаете, Саша, у всех столько проблем со вторыми половинами, с детьми, с родителями, уму непостижимо. Я рада, что одна. Честное слово! У вас есть семья?

– В разводе. Есть сын, ему тринадцать лет. – И предупреждая возможные вопросы, сказал: – Ада Борисовна, вам пора, уже без пятнадцати. Значит, как договорились, вы запираете дверь и уходите на два часа, а я остаюсь.

– Да, да! – заторопилась она, поднимаясь из-за стола. – Иду! Надеюсь, вы его поймаете, Саша.

Ада Борисовна ушла. Шибаев слышал, как захлопнулась входная дверь и проскрежетал ключ, после чего наступила тишина. Он подтащил кресло к стене напротив дивана, откуда его невозможно было заметить, приди кому-нибудь в голову мысль заглянуть в окно, а ему были видны калитка и край крыльца. Он сел, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Дальше произошло событие, позорящее честь частных детективов всех времен и народов, – он задремал. Ему даже стал сниться сон про Алика Дрючина, как он сидит во главе большого стола в чалме и в восточном халате, с длинной белой бородой. Губы его шевелятся, он толкает речь. Человек сорок, сидящих за столом, почтительно внимают, трое мальчишек с каверзными физиономиями хихикают – в одном из них Шибаев с удивлением узнает себя. Алик вдруг превращается в деда Шибаева, который царапает вилкой по тарелке, издавая отвратительный звук, и кашляет.

Он проснулся, словно от толчка, прислушался и понял, что в доме кто-то есть. Шибаев вскочил с кресла, метнулся к двери, прижался к стене и замер. Показалось? Он выскользнул из гостиной и застыл в темном коридорчике, прикинув, что звук донесся из спальни. Постоял, привыкая к темноте и прислушиваясь, и неслышно двинулся в сторону спальни, стараясь не наткнуться на барахло у стены – тумбочку, скамеечку, какой-то ящик. Дальше, за дверью в спальню, стоял длинный узкий пенал, на который Шибаев не обратил внимания, так как застыл у полуоткрытой двери, пытаясь вспомнить, была ли дверь закрыта. Из спальни не доносилось ни звука. В ушах тонко и противно звенело от напряжения. Шибаев мысленно сосчитал до трех, пнул дверь ногой и рванулся внутрь. Там было пусто. Спальня тонула в голубоватом сумраке. Слабо светился прямоугольник окна за синей шторой, невразумительные блики лежали на синем атласном покрывале. Он шагнул к шкафу, намереваясь заглянуть внутрь, услышал легкий шелест сзади, но оглянуться не успел. Почувствовал сильный удар по затылку и резкую боль, качнулся и взмахнул руками, пытаясь удержаться на ногах, и тут же наступила темнота…

Он не знал, сколько времени пролежал на полу. Первое, что бросилось в глаза, когда он очнулся, была полоска пыли под кроватью, виднеющаяся из-под покрывала. Он напряг зрение, пытаясь рассмотреть, что там еще, но больше ничего не увидел. Вяло удивился, почему лежит на полу, на животе. Потрогал затылок, зашипел и отдернул руку. Поднес к глазам – крови нет, но во рту вязко и чувствуется ее привкус. Он попытался подняться, упираясь руками в пол, преодолевая головокружение и тошноту. Сел, прислонившись к стене, потрогал зачем-то лицо, пошарил в карманах – мобильный телефон был на месте. На экране высветилось время: без трех двенадцать. Ада Борисовна ушла в одиннадцать, после ее ухода он походил по дому, заглянул в спальню и в кухню, потом уселся в кресло сбоку от окна, откуда было видно калитку и крыльцо. Что потом? Кажется, он задремал. Ему даже приснился сон, что-то про Алика… в чалме? Лажа какая-то. Сколько же он проспал? Пять минут? Десять? Пятнадцать? Он вспомнил, как вдруг проснулся, от… звука? Он услышал слабый шум где-то в глубине дома и… Но при этом пропустил скрежет ключа или отмычки в замочной скважине? Вряд ли… Если бы… тот отпирал входную дверь, он бы услышал! Не мог не услышать. Скрежет он запомнил, громкий такой… Как же тот проник в дом? Если, конечно, он, Шибаев, сам не навернулся о стену… А что? Во сне. Что-то приснилось, он пошел на звук и приложился… нечаянно. Затылком? Не смешно.

Мысли были невнятные, рваные, ни одна не додумывалась до конца. «Вставай», – приказал он себе. Ситуация, конечно, хреновая, расслабился, не поверил англичанке и… попал. Одно хорошо – доказательство проникновения налицо. Он снова потрогал затылок. Налицо на затылке. Болело вроде меньше. Под пальцами отчетливо проступала крупная выпуклость. Дело – дрянь. Не сама шишка, а то, как он лопухнулся. Как последний лопух. Слышишь, Шибаев? Как самый последний лопух. Тебе не засады устраивать, Ши-бон, а в дворники, понял? Да и то могут не взять, прыти маловато. Стареешь, брат. Интересно, чем тот его приложил. Чем-то твердым… камнем? С собой принес? И унес? Опять не смешно.

Цепляясь за стену руками, Шибаев поднялся и внимательно осмотрелся. Чем же его… Черт! В затылке стрельнуло, и он сцепил зубы от боли. На прикроватной тумбочке лампа… Лампой? Вряд ли. Чем-то потяжелей. Да и лампочка цела. Ваза? Скорее большая пиала на трех ножках из черной очень блестящей в серую крапинку пластмассы… Странная фигура. Он осторожно потрогал ее и понял, что она холодна, как лед. Мрамор? Обернув руку носовым платком, он приподнял пиалу и подивился ее тяжести. Рассмотрел мутное пятно на наружной стороне и понял, что, пожалуй, нашел орудие нападения. Тот схватил первый попавшийся предмет, то, что было под рукой, и ударил… сзади. Услышав его шаги – чуткий, гад! – выскочил из спальни и спрятался за узкий пенал, а он, Шибаев, полез в мышеловку, как дурная мышь. В этом чертовом коридорчике темно как в погребе, тем более всякая дрянь под ногами. И уверенность, что тот слепой и глухой и все еще в спальне. Скотина! Спасибо, хоть не убил. А ты, Шибаев, лопух.

Поставив пиалу на место, он побрел в кухню, открутил кран, намочил кухонное полотенце и приложил к затылку, чувствуя, как постепенно возвращается ясность мысли. Придерживая полотенце, он направился в коридор и проверил входную дверь – она была заперта. Что странно: раскрыв себя, тот не стал бы запирать дверь. Как же он проник в дом? Через заколоченную веранду? Шибаев вернулся в кухню, толкнул дверь и вышел на веранду, стараясь не ступать на проваленные половицы. Через выбитые окна сквозило, он увидел одичавший сад и высокие заросли чертополоха. Скрип наружной двери заставил его вздрогнуть. Сквозняк? Он пнул дверь – она распахнулась. Шибаев стал на пороге и огляделся. Доски, которыми была забита дверь, лежали в траве. Получается, тот срывал их, а потом ставил обратно, и если бы он, Шибаев, в прошлый раз проверил все как следует, то не получил бы по своей дурной башке. У того не было ни ключа, ни отмычки. Он всего-навсего вырывал полусгнившие доски из дверного косяка, проникал внутрь, а уходя, ставил их на место. И так не один раз, без шума и пыли. Раньше, но не сейчас. Сейчас доски лежали в траве, потому что он больше не придет. Испугался. Или нашел, что искал. А попутно отоварил незадачливого частного детектива вазой и запомнил его личность. Черт! Одно хорошо, Ада Борисовна обрадуется – с головой у нее все в порядке. Чего не скажешь о частном детективе Шибаеве. Он ухмыльнулся угрюмо…

Сидя в кресле, он дождался возвращения Ады Борисовны. Он увидел ее издалека – красный спортивный костюм англичанки бросался в глаза. Она открыла калитку, приостановилась, рассматривая окна, и он помахал ей. Он словно почувствовал ее облегчение. Она заторопилась, пробежала по дорожке, и спустя минуту он услышал скрежет ключа.

– Саша, ну что? Он приходил? – Она смотрела на него с… азартом? Словно заключила с собой пари и теперь ожидала результата. Шибаев подумал, что она, должно быть, заядлая картежница.

– Ада Борисовна, вы играете в карты? – спросил он недолго думая.

– Играю. В покер. А что?

Он невольно рассмеялся и тут же поморщился от боли в затылке.

– Просто подумал. Он приходил, Ада Борисовна.

– Где он? Вы его?.. – Она уставилась на Шибаева.

– Я его не убил, Ада Борисовна. Он ушел самостоятельно. У вас в спальне на тумбочке стоит черная ваза… Из чего она?

– Из обсидиана, это вулканическое стекло. Красивая, правда? Из Мексики. А что?

– Красивая. И твердая.

– Твердая? – Она подошла ближе. – Саша, вы с ним подрались? Что случилось? Он вас ударил? Как же так? – Она смотрела на него растерянно и беспомощно.

– Он проник через веранду, Ада Борисовна. Сорвал доски и вошел, а я ожидал его через входную дверь. Услышал шум в спальне, пошел туда и…

– Он ударил вас обсидиановой вазой? Покажите! – Она положила руку ему на голову. – Ого! Больно?

– Уже нет, – соврал Шибаев. – Все в порядке. Он больше не придет. – Ощущение чужой ладони на затылке было необычным, он почувствовал себя пацаном. – Да и ключа у него нет.

– Думаете, он нашел то, что искал?

– Не знаю. Просто он понял, что его раскрыли. Он не профи, Ада Борисовна, больше рисковать не станет.

– Почему не профи?

– Потому что не взял платиновую брошку. Ни один вор ее не пропустил бы. Если вы дадите мне молоток и гвозди, я забью дверь на веранду. Не хотите взять отпуск на недельку?

– Отпуск? Вы думаете?

– Не думаю. Просто чтобы отвлечься. Сменить обстановку, как говорит мой друг Алик Дрючин.

– Это кличка?

– Нет, фамилия такая. Так есть молоток?

– Идемте, Саша, кажется, есть. Сделать кофе, хотите?

– Хочу. А потом нужно еще раз проверить, все ли на месте.

– Брошка! – Ада Борисовна бросилась к серванту, достала кофейник. – Есть! Слава богу! Все-таки память. Знаете, мама говорила, ее семья была состоятельной, но во время войны они с бабушкой все продали – кроме брошки. А больше и проверять нечего.

Шибаев хотел сказать, что тот даже не пытался попасть в гостиную, иначе заметил бы его, спящего в кресле, и немедленно убрался бы. Значит, гостиная его не интересует, он обыскал ее раньше. Получается, они оба находились в доме, не подозревая друг о друге. Анекдот, а не засада. Ну, Шибаев! Еще и дрянь какая-то приснилась…

– А отпечатки пальцев? – спохватилась Ада Борисовна. – На вазе?

– Вряд ли, думаю, он был в перчатках, – сказал Шибаев. «Не дурак», – добавил мысленно. – Ада Борисовна, перед тем как влезть в дом, он изучил все вокруг и сообразил, как попасть внутрь. Вы не видели чужого, который бродил тут и высматривал? Не припоминаете?

– Не припоминаю, – она с сомнением покачала головой. – Здесь у нас малолюдно, чужие на виду.

– Может, соседи вспомнят? Спросите при случае, сможете? Если видели, уточните, как он выглядел. Высокий, худой, возраст, цвет волос, как одет, что было в руках. Возможно, он задавал вопросы, был на машине.

– Смогу. Пошли пить кофе.

Когда они прощались на крыльце, Ада Борисовна сказала, дотронувшись до его руки:

– Саша, как хорошо, что вас не убили! Я бы себе не простила. Черт с ним, пусть ищет. Я даже дверь не буду запирать.

– Он не собирался меня убивать, Ада Борисовна. Он не убийца. И еще раз подумайте, что он мог искать. Возможно, документы?

– Господи, ну какие документы! О чем вы, Саша! Никаких пропавших грамот, ценных бумаг или тайных акций, честное слово! Может, он ошибся?

– А ваша семья… Вы говорили, состоятельные люди.

– Состоятельные – с маминой стороны. У нее была богатая семья, она так и осталась со своей фамилией, Анна Степановна Терешко. А папа – из потомственной семьи врачей, Борис Яковлевич Резник, заведовал второй городской поликлиникой. Мама работала там медсестрой. Их давно уже нет…

На том и расстались. Ада Борисовна просила не забывать и заглядывать хоть изредка, Шибаев обещался.

– Ну что? – Алик оторвался от бумаг и уставился на переступившего порог Шибаева. – Он приходил?

Шибаев взглянул подозрительно – в словах адвоката ему почудилась издевка.

– Нет, – буркнул он.

– Значит, старуха все выдумала?

«Сам ты старуха», – хотел было бросить Шибаев, но вместо этого сказал:

– Ада Борисовна ничего не выдумала, я видел следы.

– Пыль под вазой? – иронически спросил Алик. – Как же, помню. Улика! Вот если бы злоумышленник проник в дом, и ты его увидел и схватил, тогда да.

Шибаев нахмурился: издевается? Но физиономия Алика была само простодушие, ему просто хотелось поболтать.

– Так что, дело закрыто? – вел дальше Алик. – Или как?

– Никак. Отстань, а?

– Что-нибудь случилось? – не унимался адвокат. – Ты какой-то бледный, Ши-бон. Кстати, тебе три раза звонила женщина.

– Женщина? Какая еще женщина?

– Сказала, что вы пили кофе в «Мегацентре».

– Дрючин, какой к черту «Мегацентр»! Я там полгода не был!

– Она сказала – неделю назад.

– Дрючин, какая к черту женщина! Ты еще скажи… – завопил было Шибаев, но осекся, вспомнив странную девушку из кафе. – Что ей надо?

– Вспомнил? – обрадовался Алик. – Она не сказала. Позвонит позже. А ты ничего не рассказывал про женщину из кафе. Красивая?

– Обыкновенная.

– А как вы познакомились?

– Случайно. Она разлила кофе и…

– Разлила кофе? Зачем?

– Что за идиотские вопросы! Откуда я знаю, зачем! Привычка такая. Отстань, Дрючин, и так тошно.

– Что-то случилось? – спросил после паузы Алик. – Я же вижу! Голова болит?

Шибаев собирался сказать что-нибудь ядовитое, но тут зазвонил телефон. Алик схватил трубку, сделал строгое лицо и сказал:

– Я вас слушаю. – Прикрыл трубку рукой и прошипел: – Тебя! Та самая!

– Дай! – Шибаев выхватил у него трубку. – Да! Да, я. Когда? В три там же? Хорошо, буду.

У Алика от любопытства шевелились уши, он даже привстал, чтобы услышать, что сказала неизвестная женщина, но до него доносился только тонкий писк.

– Кто? – спросил. – Она? Которая из кафе? Что ей нужно?

– Она. Говорит, проблемы. – В тоне Шибаева чуткий Алик уловил нотку сомнения.

– Какие проблемы? Она знает, кто ты? Ты дал ей свой телефон?

– Я дал ей визитку. Там написано, кто я.

– Дал визитку? – удивился Алик. – Из-за того, что она разлила кофе? Или просто красивая?

Шибаев недоуменно уставился на Алика – тот своими умозаключениями часто ставил его в тупик, равно как и чувством юмора. Но вопрос был интересным, и Шибаев задумался.

– Ну! – поторопил Алик.

– Не знаю. По-моему, у нее что-то с головой, – признал он неохотно.

– Как это?

– Элементарно. Она все время оглядывалась и повторяла, что у нее все в порядке.

– Мания преследования?

Шибаев пожал плечами.

– Она не сказала, какие проблемы? – повторил Алик.

– Не сказала.

– Может, не стоит связываться, если она с приветом, мало ли. Везет тебе, Ши-бон, как утопленнику – то неадекватная англичанка, то эта. Плюс труп в архиве. Черная полоса пошла. Позвони, что не сможешь, ты сегодня не в форме. Хочешь, я пойду с тобой? Или позвоню ей?

Шибаев молча снял со спинки стула куртку и вышел.

– Осторожнее! – закричал ему вслед Алик. – И сразу позвони!

Сиднев – небольшой поселок на берегу Снови, быстрой булькающей на перекатах речки, с заросшими бузиной и крапивой плоскими топкими берегами с небольшими песчаными пляжиками, где любят загорать дачники.

«Бэшка» Шибаева въехала на площадь с памятником Неизвестному Солдату, у его подножия горела клумба с яркими каннами. По периметру площади располагались гастроном «Продукты», кафе «Сновь», ресторан «Космос» и садово-огородная лавка «Семена». На скамеечке у гастронома сидели три пожилые женщины, перед ними на аккуратных пестрядях высились пирамидки помидоров, огурцов, яблок, мешочки с семечками и воткнутым туда граненым стаканом. Площадь окружали заборы, за которыми видны были крыши домов и буйная зелень садов, а над всем этим парили в небесах голубые купола и кресты старинной церкви.

– Я был здесь в спортивном лагере, – сказал Шибаев. – То же сельпо, те же тетки с семечками. Ничего не поменялось. Мы сюда бегали пиво покупать.

– Только у теток теперь мобильники, – сказал Алик. – Помнишь, где барский дом? Там сейчас школа.

– Школу помню – старый одноэтажный дом с колоннами. Наши палатки стояли в школьном саду, а внутри была столовка. Больше ничего путного не помню. Внизу – речка Сновь. Можно – по тропе, можно съехать на пятой точке прямиком через крапиву и терновник на песчаный пятачок. Там еще родник бил, вода ледяная, аж зубы ломило. А на той стороне паслись красные коровы. Иногда переходили вброд прямо напротив пляжа и топали по дачникам…

– Помнишь, как добраться?

– Помню. Сейчас направо и прямо, потом налево и через ворота во двор школы.

Ворот не было. Они подъехали по растрескавшемуся асфальту к одноэтажному дому с колоннами. Входная дверь была распахнута, и виднелось полутемное нутро дома. Они поднялись на низкое крыльцо, подошли к двери. На них пахнуло холодом и сильным запахом краски – видимо, здесь шел ремонт.

– Есть кто живой? – прокричал Алик. Из глубины дома им ответило громкое эхо. Они переглянулись. Алик шагнул внутрь полутемного холла и снова закричал: – Эй! Люди, где вы?!

Они услышали тяжелые неторопливые шаги, и перед ними появилась крупная женщина в голубом комбинезоне, испачканном краской, и в белой косынке.

– Никого нету, – сказала она. – Каникулы. Вам кого?

– Нам Марию Ивановну Новик, – сказал Алик. – Может, адресок дадите?

– Маню Новик? Эка хватились! Она уже лет десять как померла, царство ей небесное. А вы кто ей будете?

– Журналисты, – сказал Алик. – Думали написать историю Сиднева и помещиков Старицких. В историческом музее сказали, что Мария Ивановна все расскажет. Это ведь их дом?

– Был ихний, теперь школа. Сразу после революции и открыли. Маня по истории учила и на раскопки с детьми ездила. И по людям собирали старые вещи – прялки, глиняные горшки, вышивки, а еще записывали истории и старые песни. Теперь стариков мало осталось, а молодежь не помнит, много новых приехало. Хаты раскупили, дачи понаделали. Кажный выходной – гульня.

– Как вас зовут? – спросил Алик.

– Надя Панич.

– А по отчеству?

– Андреевна. Надя Андреевна.

– Очень приятно, Надя Андреевна. Это Александр Шибаев, моя фамилия Дрючин. А кто сейчас у вас преподает историю?

– Глеб Антоныч, тоже из наших. Ее ученик.

– Тут в школе был когда-то краеведческий кабинет…

– Был и есть. Еще Иван Алексеевич открыл, отец ее, директорствовал у нас лет тридцать. Потом Маня вела, а теперь Глеб Антоныч следит. Он у нас молодой, да ладный, дети к нему тянутся. Мой сын у него учится.

– А можно посмотреть?

Женщина молчала, раздумывая. Наконец сказала нерешительно:

– Ключ-то у меня есть, там стены белить надо, даже не знаю…

– А мы в вашем присутствии, Надя Андреевна. Просто посмотрим, ничего трогать не будем. А это правда, что Мария Ивановна была внучкой помещика Алексея Старицкого?

– Правда! Только фамилия другая. Когда-то люди боялись, что дворяне, вот и меняли. Я, помню, сказала ей: ты бы, Маня, сменила назад фамилию, Старицкие – наши земляки, старинный род, в книжках про них написано. Сейчас уже можно, никто слова не скажет. А она отвечает: разве фамилия главное? Хорошая была женщина, не гордая. Не повезло, всю жизнь одна. А детей любила – не передать! Такое испытание ей выпало, своих бог не дал. Есть ее фотография, Леша сделал, учитель физики.

– Ну так как? Покажете кабинет? – повторил Алик.

– А, ладно! Пошли! – решилась женщина. – Только недолго. Глеб Антоныч наказал следить, к нам воры недавно залезли…

– Воры? В школу?

– Ну! В кабинет, где музей. Все ящики повывернули, старые газеты валялись по всему полу. Это пришлые, наши не полезут, уважают. А чужим не жалко. Чего искали, спрашивается? Глеб Антоныч говорит: может, думали, тут монеты какие старинные или золото из раскопок, а у нас все больше глиняная посуда да черепки всякие и рушники вышитые.

Она отперла дверь кабинета, и они вошли. Это была полутемная комната со стендами, витринами и большим письменным столом у окна, на котором стоял старинный письменный прибор из зеленого мрамора.

– Говорят, это самого Старицкого письменный стол, Мария Ивановна забрала из сельсовета. Дети сами почистили и лаком покрыли. И чернильница, говорят, его. Ему сто лет, даже больше, а все как новенький. Раньше умельцы были, не то, что сейчас – не успел купить, как посыпалось. Вот ведь как бывает: человека нет, а вещь живет. Слава богу, серебряный портсигар не заметили, ему от жены подарок, там и надпись есть. В ящике под бумагами был. Ее Каролина звали. Так и написано: «Любезному супругу Алексею от Каролины на вечную память». Глеб Антоныч теперь от греха подальше убрал в кабинет директора, в сейф.

– Она тоже тут жила?

– Нет, она померла раньше, а Алексей Иванович с сыном сразу сюда уехали. Вроде он ее убил из пистолета, – она понизила голос. – Приревновал. И неудивительно, вон какая краля. – Она кивнула на картину над столом. – И сразу из города сюда, сидел безвылазно. Тут и помер, уже в Гражданскую. Она не наша была, из немецких колонистов. А на вид чисто цыганка! Я вам сейчас свет впущу.

Надя раздернула занавески на окне, и они увидели портрет.

Алик и Шибаев рассматривали Каролину Бергман, женщину, о которой еще пару недель назад не знали ровным счетом ничего – родственницу сентиментального старика Алоиза Мольтке. Они смотрели на Каролину Бергман, а она смотрела на них. Смуглое лицо, черные пронзительные глаза, тонкий нос и прекрасной формы рот. Открытое кремовое платье, высокая шея, вскинутый подбородок. На груди овальный золотой медальон. Она смотрела с портрета чуть улыбаясь, словно говоря: «Что, хороша? Да, да, я прекрасно об этом знаю!» На коленях ее сидел маленький кудрявый песик с красным ошейником.

– А портрета Старицкого нет? – спросил Шибаев.

– Есть в книге по истории Сиднева, наша типография напечатала. Вот!

Она полистала книгу, лежавшую на столе, остановилась на нужной странице. Они наклонились, рассматривая фотографию Старицкого. Солидный уверенный в себе значительный господин в бороде и усах. Столп общества, меценат и заводчик. Убийца. Его ровная прямая дорога жизни вдруг покрылась выбоинами и ухабами. Вдруг. В какой-то момент. В момент встречи с Каролиной. Кто-то играючи бросил кости, и выпал роковой номер…

– А это Иван Алексеевич, его сын.

Алик достал айфон, защелкал, снимая портрет. Простодушная Надя Андреевна не задалась вопросом: а чего это у журналиста не приличная камера, а всего-навсего мобильник?

– А вот наша Мария Ивановна! – Она кивнула на портрет женщины средних лет в строгом черном костюме, с гладко причесанными волосами. Неброские приятные черты, спокойное выражение лица. Она словно говорила: «Я учу детей, работаю в школе, звезд с неба не хватаю, потому что мне не нужны звезды, мне хорошо здесь. Здесь я – дома». Сельская учительница, потомок старинного рода Старицких. Они вглядывались в портрет, пытаясь найти черты бабки Каролины, но в Марии Ивановне не было ничего, что напоминало бы ее. Светловолосая, светлоглазая, круглолицая…

Они вышли из полутемного дома на крыльцо, зажмурились от солнечного света.

– Сто лет назад, – сказал вдруг Алик. – А кажется, будто вчера. Три поколения. Теперь есть что сказать Алоизу. И показать.

– Где похоронен Старицкий? – Шибаев повернулся к Наде.

– Они все здесь лежат, на нашем кладбище. Как выедете со двора, сразу налево через рощу, там и увидите. Черный памятник с ангелом, одно крыло обломано. Иван Алексеевич и Мария Ивановна рядом. Там калитка, откроете.

Они попрощались и поехали смотреть черный памятник на могиле Алексея Старицкого.

– Ты заметил ее медальон? – спросил Алик.

– Заметил. И что?

– В нем камень, наверное, тот самый, подарок Старицкого. С аукциона.

– «Черная принцесса»? И что?

– А если вор искал медальон?

– Вор не мог искать медальон, – веско произнес Шибаев. – Откуда он здесь? Если даже и был, то за сто лет растворился. О чем ты, Дрючин? Сам говорил: три войны и революция. Учитель истории… как его? Глеб Антоныч? Он прав, искали монеты или золото из раскопок.

– А серебряный портсигар не заметили?

– Не заметили. Если бы заметили, то… сам понимаешь.

– Какие-то воры нетипичные – у твоей англичанки не тронули платиновую брошку, здесь пропустили серебро. Куда мы идем, Ши-бон? Сплошные аматеры кругом.

Шибаев не ответил. А что было отвечать? Алику, как всегда, хотелось болтать.

– Не думаю, что в медальоне бриллиант, – сказал Алик после паузы.

Шибаев промолчал.

– Там какой-то черный камень, вроде агата. Между прочим, агат спасает от сглаза, помнишь, я читал? Хотя… – Он замолчал и задумался.

– Ну? – не выдержал Шибаев.

– Вряд ли агат, нетипично для золота. Уж скорее серебро. Парадный портрет, шикарное платье, прическа… Однозначно, бриллиант! А почему черный? Может, просто тень. Или все-таки агат. Хотя, опять-таки, с другой стороны… – Он снова замолчал. – Возможно, не черный, а лиловый.

– Если портрет парадный, то надо во всем блеске, – сказал Шибаев. – Шик и блеск. Агат – дешевка, значит, бриллиант.

– А почему он черный?

– Ты же сам сказал – тень так упала. На самом деле лиловый.

– Зленко сказал, что он был лиловый. Почему тогда «Черная принцесса», а не лиловая?

– Может, «черная», потому что из Африки, – перебил Шибаев. – Где их вообще добывают? В ЮАР? Помню, книжку читал в детстве, «Копи царя Соломона»…

– В Индии тоже. И в Бразилии. Но славятся африканские, самые знаменитые – компании «Де Бирс». И вообще, у каждого мало-мальски известного камня уникальное название и своя история, отмеченная кровью, предательством, человеческой жадностью и…

– Значит, «Черную принцессу» добыли в Африке и продали на аукционе в начале двадцатого века, – перебил Шибаев. – Старицкий купил бриллиант для жены, а после ее смерти подарил Каролине.

– И убил. Знаешь, сколько проклятых камней убило своих владельцев? Причем часто даже непонятно, отчего наступила смерть. Это вроде проклятия фараонов.

– Дрючин, они и так бы умерли, при чем тут камни? Все люди в конце концов умирают. Ада Борисовна тоже считает, что они живые и у нее с ними мистическая связь. Если, конечно, смерть не насильственная… – прибавил он, подумав.

Алик хотел было спросить, что Шибаев чувствует после удара вазой из вулканического стекла: ну там, ясновидение вдруг прорезалось, интуиция, предчувствия, но взвесил возможные последствия и передумал. Они молча шли к машине.

– Если камень такой дорогой… – начал Шибаев и замолчал.

– Если камень такой дорогой… – повторил Алик. – Матвей Юрьевич сказал, Старицкий заплатил за него миллион рублей золотом. И что?

– А то! Куда же он делся? Если бы Старицкий его продал, об этом бы писали газеты, были бы слухи и сплетни. Матвей Юрьевич знал бы. А он не знает. Старицкий продал городской дом, мебель, антиквариат, картинную галерею… что там еще? Все! А бриллиант, получается, оставил себе? И портрет?

– Не думаю. Я бы на его месте избавился от всякой памяти об измене. Вообще-то такие сделки не афишируются. Он мог продать его тому же купцу… как его? Негоцианту!

– И никто не пронюхал? Даже Матвей Юрьевич?

– Мы не знаем, пронюхал или нет. Старику сто лет, запросто мог забыть. Я читал, что с возрастом из памяти выпадают целые пласты, как будто и не было. Может, и у него так. Надо бы в архив… – Алик осекся. Спросил после паузы: – Капитан не звонил? Нашли убийцу?

– Не звонил.

– Так позвони сам. Ты – лицо заинтересованное. И расскажи про типа с вазой, ему будет приятно.

– Приятно? – опешил Шибаев. – Этот еще почему?

– Ну, что она не сбрендила, а в здравом рассудке.

…Они проехали по грунтовой дороге через березовую рощу, выбрались на луг, тянущийся до леса.

– Вон кладбище, – сказал Алик. – Дальше пешком.

И они пошли к сельскому кладбищу, огороженному от остального мира плетеным тыном. Открыли кривую, жалобно скрипнувшую калитку, вошли. Встали, рассматривая деревянные кресты с навершием «домиком», венки с выгоревшими красными и синими розами и черными лентами с нечитаемыми уже словами. Кладбище отчетливо разделялось на несколько временны́х разновеликих полос: старинное, с едва заметными холмиками без крестов, заросшее высокой травой, кустами ежевики и одичавшими цветами золотого шара и мальв. Здесь бросались в глаза несколько осевших памятников черного камня. Было заметно, что сюда давно не ходят, видимо, некому уже. Следующая полоса – отчетливые могильные холмики с потемневшими и покосившимися деревянными крестами, здесь виднелись венки и букеты пластмассовых цветов разной степени ветхости – видимо, могилы изредка навещали. И последняя полоса – аккуратная, ухоженная, со скамейками и оградками, с пестрыми цветами по периметру, с венками и свежими белыми деревянными крестами с черными прямоугольными табличками. Тут и там виднелись надгробия черного блестящего камня с медальонами-фотографиями. Черно-серые лики смотрели с них отрешенно и строго. Легкий ветерок шуршал бумажными розами и выгоревшей травой, пахло сеном и свежей землей. Здесь не было ни души, и ни звука не доносилось ниоткуда, только свиристела наверху какая-то пичуга.

– Вечный покой, – пробормотал Алик. – Так проходит слава земная. Я тоже не прочь упокоиться здесь. Чувствуется слияние с космосом, возвращение к истокам…

– Еще постриптизим, Дрючин, не торопись, – перебил Шибаев, и магия старого кладбища развеялась. – Нам вон туда!

Темно-серый, почти черный, покрытый желтоватым жестким лишайником гранитный памятник с двойным чугунным крестом, такая же провалившаяся плита с сидящим на ней позеленевшим босым ангелочком с отбитым крылом. Правым. Ангелочек плакал, закрыв лицо ладошками. Нечитаемые от лишайника буквы. Это если не знать, а если знать, то можно разобрать, что покоится здесь Алексей Иванович Старицкий, ниже две даты, еще ниже пожелание мира праху и двойной крест.

– Надо бы цветы, – пробормотал сентиментальный Алик. – Может, он нас видит. Вот тебе и вся философия бытия, Ши-бон. Родился, умер, растворился без следа.

– Почему без следа? А дети?

– О близнецах мы ничего не знаем, сын Иван сменил фамилию, и внучки уже нет. Здесь лежат те, к кому никто не приходит. Смотри на даты, Ши-бон, тут даже середина девятнадцатого века. Я уверен, есть более ранние, но уже ничего не разобрать. Предки Старицкого, это была их земля.

Они стояли перед гранитной плитой с плачущим ангелочком. Тишина здесь была первозданная, ее не нарушали ни шелест ветра в траве, ни посвист невидимой птицы, ни стрекот цикад…

– Почему он не похоронил ее здесь? – спросил Алик. – Не захотел или не посмел? Как, по-твоему, он раскаялся?

Шибаев пожал плечами и ничего не сказал.

– А ты бы смог застрелить неверную супругу? – не унимался Алик.

– Смог бы. А не похоронил здесь, потому что был уверен, что его положат рядом, в семейном склепе. Семья, видимо, решила иначе. Или уже никого не осталось, война… Не думаю, что он раскаялся. Не думаю, что он ее простил. Не знаю. Матвей Юрьевич говорил, он был жестокий и упрямый.

– А вот я не смог бы, – сказал Алик. – Человек не имеет права отбирать жизнь у другого. Всегда можно разбежаться, тоже мне, Отелло!

Капитан Астахов обрадовался звонку Шибаева и спросил насчет засады. По его тону было понятно, что это шутка – сама идея казалась капитану попросту идиотской.

Шибаев понял и сказал веско:

– Нормально. Ада Борисовна была права, и с головой у нее порядок.

– То есть? – удивился капитан. – Этот тип действительно существует? Что же ему надо?

– Мы не знаем. Ада Борисовна теряется в догадках. Он проникал через забитую дверь на веранду, когда она гуляла в парке, и шарил в доме.

– Зачем?

– Черт его знает. Непонятно.

– Ты его видел?

На вопрос в лоб отвечают в лоб. Шибаев дорого отдал бы, чтобы уйти от ответа, но деваться было некуда.

– Я его не видел, – сказал он. – Я его слышал. Я был в гостиной, он – в спальне. Я пошел и… – Он замялся.

– И?..

– Я ожидал его прихода через входную дверь, а он проник через веранду.

– Он ушел? – спросил капитан, переварив информацию.

– Ушел.

– Он был вооружен?

– Нет.

К чести капитана, он, в отличие от адвоката, не стал выспрашивать детали. Но даже в его молчании Шибаеву почудилась насмешка.

– На чем вы порешили? – спросил капитан.

– Буду заглядывать, – сказал Шибаев. – Познакомлю ее с Дрючиным, он тоже любит камни. Будут вместе кофеи гонять…

– Какие камни?

– Всякие. Бирюзу, агаты…

– Может, приходили за камнями?

– Кому они нужны! У нее есть платиновая брошка, так ее не взяли. Причем лежит практически на виду, в серванте. Она говорит: единственная ценная вещь в доме.

– Он не взял платину? Какого хрена ему тогда нужно? Что у нее еще есть?

– Она говорит, больше ничего. Причем он приходил несколько раз, искал. У тебя как со временем? Может, по кофейку? Я на рынке, у турка.

– Лады. Через двадцать минут.

… – Что по архивному убийству? – спросил Шибаев. – Вышли на кого-нибудь? Может, свой?

– Перетрясли весь архив… Ты их видел? Вряд ли свой, у них кишка тонка. Директор с гипертоническим кризом в больнице. Заместитель – на больничном, нервная дама. Непонятно. Таких, как Клямкин, не убивают. Типичный неудачник, ни рыба ни мясо, чуть не всю жизнь просидел на одном месте, еще и жена бросила. Говорят, не выдержала после того, как повысили новенького, без году неделя. Об него все ноги вытирали, архивная мышь, слова боялся сказать. Она, кстати, тоже вытирала. Скандальная тетка, не понимаю, как его угораздило.

– Совсем ничего?

– Кое-что. Его видели с каким-то мужчиной в кафе рядом с архивом, примерно за неделю до убийства, причем в рабочее время. Это удивительно, так как по кафе он не ходил, у них своя забегаловка на территории.

– В кафе в рабочее время при своей забегаловке? Интересный раскладец.

– Ты хочешь сказать, тот тип не хотел, чтобы их видели вместе? – сообразил капитан Астахов.

– Похоже на то. То есть возможно. Как версия. Я уверен, Клямкина убили ночью, после того, как он что-то нашел. Он остался после закрытия с целью найти какие-то документы и не хотел, чтобы его видели. Майя сказала, что в третьем хранилище документы за сто лет, с середины девятнадцатого до середины двадцатого. Убийца забрал их, запер хранилище и вернул ключ на стенд. А утром спокойно ушел.

– Ты не думаешь, что они были вместе?

– Зачем? Клямкин – архивист, он прекрасно знал, где что хранится. Он справился бы и сам. Я думаю, вопрос о присутствии второго не стоял. И тут напрашивается…

– …вопрос: почему мужик из кафе не пришел днем и не заказал документы официально! – перебил капитан. – Директор сказал, в третьем хранилище нет секретных материалов, все в свободном доступе.

– Именно! По одной-единственной причине – не хотел светиться скорее всего. Потому кафе, причем в рабочее время. Он сделал заказ Клямкину и спокойно ждал.

– То есть заказчик и убийца, по-твоему, не один и тот же персонаж?

– Думаю, нет. Убийца пришел в архив днем и остался на ночь. Проследил за Клямкиным, убедился, что тот нашел документы, и убил его. После чего вернул ключ на стенд…

– Лихо. Но тогда два вопроса! Даже три! Откуда убийца знал о сговоре? Откуда он знал, что именно в ту ночь Клямкин попытается найти документы? И вообще, на хрен убивать? Ну, дал бы по голове в крайнем случае. Что за тайны столетней давности?

Шибаев пожал плечами:

– Мог подслушать, сидел рядом в кафе…

– Не верю в случайности! Не мог. Они же не идиоты, чтобы тереть на публике. Все было не прямым текстом… Представь, что ты сейчас заказываешь мне… не важно! Тип за соседним столиком, думаешь, поймет? Шум, все в телефонах, в наушниках, музыка… Нет.

– Мог, если присматривал за заказчиком.

– Следил? Думаешь, заказчик и убийца связаны? Может, за Клямкиным?

– Вряд ли. А вот за заказчиком запросто. Думаю, заказчик каким-то чином засветился, и убийца понял, что он что-то ищет. Может, они знакомы. И еще. Убийца забрал мобильный телефон Клямкина – тот скорее всего фотографировал документы. А кроме того, он прихватил оригиналы.

– Зачем?

– Хотел, чтобы документы были только у него. Видимо, дело того стоило. Потому и убил.

– А ты не думаешь, что это все-таки заказчик, который тоже хотел, чтобы документы были только у него? Кроме того, он мог знать, когда Клямкин планирует… акцию.

– Они встретились в кафе, их видели. Вряд ли. Остаться в архиве незамеченным, спуститься следом за Клямкиным в хранилище, убить, повесить ключ и уйти утром… Это был профи, Коля.

– Профи? Киллер?

– Не обязательно. Киллеру не нужно было соваться в хранилище, убить можно в любом месте. Здесь главное не убийство, а документы. Убийство скорее всего случайность. Дело серьезное и того стоило.

– Грабитель? Вор?

– Скорее всего.

– Что же в этих чертовых документах?

Шибаев пожал плечами. Они помолчали. Потом Шибаев спросил:

– Ты помнишь дело Полины Закревской?

– Помню. Около года назад ее умыкнули и потребовали выкуп. Дело вел Кузнецов. Я беседовал с ней несколько раз. А что? Ты ее знаешь?

– Познакомился недавно. Она заявила, что ее хотят убить.

– Ну и?..

– По-моему, у нее проблемы с головой. Дрючин считает, что это мания преследования. Живет одна, друзей, как я понял, нет, чего-то боится. Все время дергается и озирается. Нечесаная, расхристанная, кусает ногти. Попросила, чтобы я ее охранял.

– Ты согласился?

– Пока нет. Она пригрозила, что открутит газ – повторила это несколько раз. Она была на машине, шикарный «Рейндж Ровер», двухлетка. Ее к машине на пушечный выстрел подпускать нельзя, угробит и себя, и людей. Живет одна в громадном домине, ворота нараспашку, дверь не заперта, беспорядок… Говорит, строила баррикаду, кто-то пытался влезть ночью. Ей присмотр нужен.

– Она лечилась с месяц в заведении у Лемберга.

– Убийц не нашли?

– Нет. Вообще, история мутная. Непонятно, зачем Храмова убили. Он принес деньги…

– Их забрали?

– А ты как думаешь? Конечно, забрали. Триста тысяч зеленых! Он доставил их на берег реки, как они потребовали. Двадцать девятого сентября в девять двадцать две въехал на машине «Лексус», белого цвета, на пляжную стоянку. Они работают до конца сентября, когда заканчивается сезон. Посидел в машине двадцать минут и пошел в сторону старого пляжа. Сторож показал, что у него через плечо была черная спортивная сумка, видимо, с деньгами. Его нашли в конце пляжа у сломанного грибка. Он положил сумку на скамейку и повернулся, чтобы уйти, и тут в него выстрелили два раза – в шею, пуля застряла в позвоночнике, и в спину, пуля прошла навылет через левое легкое. Там его и обнаружили спустя несколько часов. Обе раны оказались смертельными. Еще через сутки обнаружили на пляжной стоянке его машину – сторож сообщил. А через день позвонили дежурному и сообщили, что Закревская – на даче в Поддубниках.

– Кто звонил?

– Неизвестно. Она просидела там четыре дня, первые два ее кормили, приносили хлеб, сыр и воду, потом только воду. Приходил один и тот же мужчина с закрытым лицом. Молодой, судя по движениям и рукам…

– Он ее?..

– Нет. Даже не пытался. Она рассказала, что плакала и просила выпустить, хватала его за руки, а он ее просто отодвигал. Но не бил. Она кричала и колотила кружкой в запертую дверь. Она уверена, что они приходили, а не жили там, – иногда был слышен шум двигателя. Там все время горел свет, и она боялась, что он вдруг погаснет и будет темно. Видела мышей, страшно боялась, что они во сне нападут, поэтому не спала. Окно было закрыто ставнями, где находится дом, она не имела понятия, никаких звуков и голосов извне не доносилось. Дача, где ее держали, в самом дальнем конце, вокруг еще несколько заброшенных. Кроме того, осень, урожай собрали, почти никто уже не ездил.

– Никаких зацепок?

– Никаких. Сам знаешь, наводчиками, как правило, бывают свои. Перешерстили друзей, конкурентов, любовниц… Если они убивают, то чаще тех, кого умыкнули, а тут – непонятно.

– Может, с самого начала собирались убить именно Храмова, а Закревская – для отвода глаз?

– Мы и эту версию рассмотрели. А также версию о том, что хотели убить ее…

– Ее? С какого перепугу? – удивился Шибаев. – Если бы хотели, то убили бы.

– Что-то пошло не так. Мы даже не знаем, кто звонил и сколько их было. Она видела двоих. Мы ничего не знаем.

– Звонил тот, кто умыкнул. Забрал деньги и выпустил.

– Скорее всего. Больше некому. Киднеппинг у нас имел место в девяностых, было дело, но последние лет двадцать тихо. Сорвать триста тысяч зеленых – серьезный бизнес. И главное, как красиво провернули!

– А ты не думаешь, что убийство было случайным? – спросил Шибаев. – Мотива вроде не видно.

– А ты?

– Нет, – подумав, сказал он. – Два выстрела. У похитителей было оружие. Какое, кстати?

– Пистолет, тридцать восьмой калибр. Гильзы он унес. Пуля, застрявшая в позвоночнике, деформирована, вторая – целая. В картотеке не числится. Оружие не зарегистрировано.

– А вы не думали, что она причастна?

– Думали. Проверили все ее связи, звонки, ходили за ней месяц – ничего. С ней работал наш психиатр, потом ее передали Лембергу. Она была совсем плохая, такое не сыграешь.

– Понятно. Что говорит Лемберг?

– Ничего особенного. Психически здорова, шок, стресс, потрясение и еще куча всяких терминов. Оклемается, одним словом. Ты думаешь, это серьезно? Угрозы насчет убийства?

– Хрен ее знает. То, что она больная на всю голову, факт. Видно без психиатра.

– Ты взялся?

– Говорю же, пока нет. Душа не лежит. Может, поговоришь с ней?

Капитан поморщился:

– Пусть напишет заявление. Это ты у нас свободный художник, а я – на службе. Если надумаешь, держи меня в курсе.

– Лады. Что он был за человек?

– Храмов? Пятьдесят два года, третий брак. Торговый бизнес, все вроде чисто, никого не кинул, персонал отзывается положительно. Жил и давал жить другим. Бизнес сейчас другой, конкуренты не беспредельщики. Закревская была у них менеджером по продажам, работала без году неделя. Старательная, скромная, не лезла на глаза начальству. Храмов сам ее заметил, была у него слабость к молоденьким и тощеньким. Думали, очередная однодневка, ан нет, зацепила она его, да так, что аж до свадьбы дошло. А через полгода… нате вам, пожалуйста!

– Она местная?

– Приезжая. Жила с теткой, та умерла несколько лет назад. Друзей особых не завела, от коллектива держалась подальше, с людьми не особенно ладила. Никакая. Непонятно, что он в ней нашел. По слухам, он был мужик балованный и капризный.

– Что говорил коллектив насчет убийства?

– Разное. Как-то склонялись к тому, что замешана его предыдущая пассия, их генеральный директор, стерва редкая. Тем более он собирался ее увольнять. А она заявила, что порвала с ним сама, так как выходит замуж и вообще беременна. Больше ничего стоящего, одни эмоции. Закревскую жалели, что удивительно.

– Что с бизнесом?

– Бизнес она продала, Пашка Рыдаев подсуетился. Он консультировал Храмова, потом вцепился в нее. Нигде своего не упустит, жучила. Подозреваю, белый мужнин «Лексус» она тоже продала.

Они помолчали. Все было сказано. Капитан взглянул на часы:

– Мне пора. Труба, так сказать, зовет. Привет Дрючину. Он как, не обженился еще?

– Пока гуляет, – сказал Шибаев. – Сколько можно.

– Да уж…

Они обменялись рукопожатием и разошлись в разные стороны.

– Дрючин, тебе привет от капитана Астахова, – прокричал Шибаев, переступая порог квартиры и обоняя волшебный запах жареной картошки.

– Спасибо! – обрадовался появившийся Алик, наряженный в передник с зайчиком. – Что он сказал?

– Спросил, женился ты или нет.

– И все? А про что вы еще говорили?

– Про Закревскую.

– С чего вдруг? Ты что, взялся ее охранять?

– Нет, просто выплыло. У них до сих пор нет ясности насчет мотива убийства. Храмов пришел безоружным, принес деньги, оставил на лавочке и уже уходил, когда ему выстрелили в спину. Зачем?

– Мотив? Деньги, конечно. Как и всегда.

– А убивать зачем?

– Может, метили в него, а киднеппинг – типа маскировка? Дымовая завеса?

– Капитан сказал, они все проверили. Если пытались достать его, то как-то очень сложно. Засветились с машиной, с дачным кооперативом, держали ее там целых четыре дня. Наследили прилично. Такие вещи проворачиваются быстро. Все можно было устроить быстрее и с тем же результатом. Зачем цирк с умыканием?

– А триста тысяч? Допустим, заказное убийство, конкуренты, или из мести, а заодно и деньжат срубили, потому и сложно. А то, что наследили… Ну, наследили, и что? Все равно их не нашли. Значит, тупик. Как я понимаю, дело зависло?

Шибаев не ответил.

– Пива принес? – переключился Алик.

– Принес. Ты отправил Мольтке отчет и фотки?

– Пока нет. Завтра. Давай, мой руки – и за стол.

– Надо бы еще проведать семейный склеп Старицких, где Каролина.

– Усыпальницу, – поправил Алик.

– Один фиг.

– А что насчет архива? Кто-то из своих?

– Ты в это веришь?

– Нет. Значит, чужой?

– Клямкина видели за неделю до смерти в кафе по соседству с каким-то мужчиной. Причем в рабочее время.

– У них же есть своя забегаловка!

– В том-то и дело. Возможно, тот шифровался. Они думают, это заказчик. Вернее, мог быть.

– В смысле?

– В смысле заказал Клямкину документы.

– Третье хранилище не спецхран, мог прийти и заказать сам. Они всем выдают.

– Правильно мыслишь, Дрючин, – похвалил Шибаев. – Значит, не мог.

– Почему это не мог? И вообще… – Алик осекся. Шибаев с любопытством наблюдал.

– Ты думаешь, он засветился? – поразился Алик. – Майя говорила, клиенты так и норовят спереть документы, они все время хватают за руку. Причем вполне приличные люди – профессура, учителя, газетчики. Их лишают права посещения на год для начала и заносят в «желтый» список. Ты думаешь?

– Как версия. Спросишь? Скажем, за год.

– Спрошу. Как она тебе?

– Кто?

– Майя!

– У вас с ней… Дрючин, опять?

– Да нет, просто спросил. Она очень умная и не замужем. Мы сто лет знакомы. Значит, ты считаешь, что кто-то из «желтого» списка может быть убийцей?

– Не считаю. Из «желтого» списка может быть заказчик. Их двое: заказчик и убийца. Не знаю! – Шибаев повысил голос, видя, что Алик открыл рот. – Каким образом убийца организовал убийство, не знаю. Допускаю, что он знаком с заказчиком, но убийство, как я понимаю, сверх программы.

– Почему?

– Потому. Как ты себе это представляешь? Тип из «желтого» списка заказывает Клямкину документы и одновременно самого Клямкина? Даже не смешно, Дрючин. Причем телефон Клямкина исчез.

– И что? – не понял Алик.

– А то, что он сфоткал документы, как и было оговорено. Заказчика это вполне устраивало, а вот убийцу нет. Он не только забрал телефон и скорее всего сами документы, но и устранил Клямкина, так как не знал, что тому известно.

– Не понял… И что?

– А то, что заказчик имеет отношение к документам, возможно, он историк, и ему достаточно фоток. Он – в теме. Кроме того, он вряд ли рассказал Клямкину, что именно ему нужно. Просто указал даты, от и до. То есть Клямкин ему не опасен. А вот убийца – не в теме и схапал на всякий случай все, заодно убрал возможного свидетеля.

– Ты думаешь, убийца не знал, что именно ищет заказчик?

Шибав пожал плечами и не ответил.

– Значит, мы ищем профессионального историка без моральных устоев, – подвел итог Алик. – Завтра же поговорю с Майей. А что ты решил насчет Закревской? Работка непыльная и денежная. Сходим на могилу Каролины, отправим Мольтке отчет, и все! Свободен. А она, как я понял, готова платить.

– Может, сам попробуешь? Я бы сдал ее в психушку. От нее не знаешь, чего ждать, себе дороже. Дверь не запирает, в доме – бардак, посуда месяц не мыта. Угрожает открутить газ и строит баррикады. К черту! К тому же нечесаная и… – Он махнул рукой.

Алик с любопытством рассматривал Шибаева, спрашивая себя, а с чего это Ши-бон так разгорячился? Нечесаная дамочка со странностями попросила поработать телохранителем, в чем проблема? Она боится, что ее хотят убить. Ну, проверит двери и окна, посидит с ней пару вечеров, погоняет чаи, успокоит… Проблема в чем? Или он думает, что ее действительно хотят убить? Кто? Те, кто убил Храмова? Спустя почти год? А мотив? Вряд ли, если бы он так думал, не стал бы отказываться. Тогда в чем дело?

Он так и спросил:

– Ши-бон, в чем дело?

Шибаев сосредоточенно жевал.

– Ну!

– Не знаю. Смердит и вопит.

– Кто?

– Вопит инстинкт, смердит вся история.

– Какой еще инстинкт? О чем ты?

– Самосохранения. Понимаешь, Дрючин… – Он снова замолчал.

– Ладно, инстинкт самосохранения, ага, понятно… – осторожно начал Алик после паузы, присматриваясь к Шибаеву и чувствуя себя человеком, лезущим через колючий кустарник. – В каком смысле?

– Не знаю в каком. Что-то не то… Несет паленым. Мольтке со своими предками, застреленная Каролина, могилы в Сидневе, убийство в архиве, усыпальница опять-таки с Каролиной, еще ненормальная Закревская и убитый Храмов. Потом этот столетний старик-краевед… Ты сам сказал, помнишь? О парных случаях.

– Какая связь? – изумился Алик, успевший забыть о собственной болтовне – мало ли, кто что говорит! – Ты чего, Ши-бон?

– Какие-то выморочные вопросы без ответов, и главное, не знаешь, откуда ждать. Не ухватишь, понимаешь? Что-то… – Шибаев запнулся. – Много всего в кучу, что-то варится, понимаешь? Количество есть, а качества нету. Ни фига не понятно. – Он помолчал, нахмурясь. Потом сказал: – Ладно, Дрючин, не заморачивайся, пробьемся.

«Неужели опять депрессия? – озабоченно подумал Алик. – Встретился с капитаном и полетел с катушек».

– Коньяк будешь? – предложил, желая утешить сожителя.

Шибаев кивнул.

Они пили коньяк и разговаривали. Вернее, разговаривал один Алик. Травил бесконечную байку про разводящихся супругов, сильно преувеличивая и сочиняя всякие смешные детали, желая развлечь Шибаева. Тот сосредоточенно жевал, никак не реагируя.

Взревевший шибаевский мобильник перебил адвоката, и тот вздрогнул, пробормотав:

– Ну и рев! Никаких нервов не хватит. – Нервы были любимой темой Алика.

Пытаясь вычислить, кто звонит, он, умирая от любопытства, наблюдал, как Шибаев слушает и хмурится все больше.

– Угу, буду, проверьте дверь, – бросал Шибаев. – Через двадцать минут.

– Это она? – спросил Алик, когда Шибаев отложил телефон. – Что случилось?

– Кто-то пытался влезть в дом и заглядывал в окна.

– Ты ей веришь?

– Хрен ее знает!

– Поедешь?

– У меня есть выбор?

– Есть! Вызови к ней полицию!

Шибаев молча поднялся.

– Ши-бон! – повысил голос Алик. – Не связывайся с ней! От таких неадекватных одни проблемы, не ходи! Чует мое сердце…

Шибаев молча вышел, Алик побежал за ним в прихожую. Хлопнула входная дверь, и он остался один.

– Чертова кукла! – в сердцах воскликнул адвокат. – Так хорошо сидели и на тебе!

…Во всех окнах горел свет. Дверь была заперта. Шибаев позвонил. Тишина стала ему ответом. Он надавил на звонок и держал до тех пор, пока не услышал легкий шелест изнутри – его рассматривали в дверной глазок.

– Лина, это Шибаев. Откройте!

Ему было слышно, как в замочной скважине провернулся ключ. Дверь слегка приоткрылась. Не желая ее пугать, Шибаев произнес:

– Это я, не бойтесь, Лина.

Дверь распахнулась, девушка отступила, и Шибаев вошел. Она была боса, в атласной незастегнутой пижаме, волосы свисали на лицо. В доме была иллюминация. Он окинул взглядом царивший беспорядок: разбросанная одежда, разбитая посуда, бутылка из-под вина, выкатившаяся на середину гостиной. Настоящий погром.

– Что случилось?

Она стояла перед ним, опустив голову, и молчала. Он отвел волосы с ее лица, слегка потряс за плечи. Она уставилась на него несфокусированным взглядом, закричала и рванулась. Пьяна? Он удержал ее силой и прижал к себе, приговаривая:

– Не бойтесь, это я, вы звонили… Ну-ну, все хорошо, я пришел, здесь никого нет, только вы и я… В чем дело? Что вас испугало?

Пьяна. От нее несло спиртным. Он чувствовал, как колотится ее сердце.

– Он стучал и заглядывал в окна, – выговорила она с трудом. – Черный человек. Я боялась, что он… Он хочет убить меня!

– Вы его рассмотрели?

– Нет! У него закрыто лицо! Он стучал! Прогони его!

– Он ушел, успокойтесь. Он больше не придет. Сейчас я сделаю чай… Есть валерьянка? Или что-нибудь? Что вы принимаете?

– В спальне, в тумбочке…

Он усадил ее на диван, прикрыл пледом и пошел наверх. Нашел пузырек с какими-то таблетками в верхнем ящике прикроватной тумбочки, мельком отметив беспорядок и разгром, также царившие здесь. Раздвинутые панели шкафов, выброшенная одежда, разоренная постель. Было похоже, что она убегала и пряталась…

Что же с ней творится? Он посмотрел на зажатый в кулаке пузырек… Откуда таблетки? Она до сих пор лечится?

Когда Шибаев вернулся вниз, Лина уже спала. Долгую минуту он рассматривал ее бледное измученное лицо, потом повернулся и пошел в прихожую. Взяв на тумбочке связку ключей, он вышел на крыльцо, нашел нужный и запер дверь, после чего спустился и пошел вокруг дома, присматриваясь к следам на длинной клумбе, примыкавшей вплотную к дому. Цветы явно требовали воды, добрая половина из них пожелтела, всюду буйно торчали сорняки. Он обошел вокруг дома, не обнаружив ничего подозрительного. Вернулся и прошелся по комнатам, задергивая шторы и гася свет, заглянул в кухню, ванные и кладовки. Дом был пуст, если не считать спящей на диване девушки и его, Шибаева. За окнами тем временем наступила ночь. Шибаев упал в кресло напротив дивана и притянул к себе журнальный столик. На нем стояли немытый царский фужер с золотой короной и тарелочка с солеными орешками. Недолго думая, он открыл дверцу стеклянного бара, стоявшего между диваном и креслом, и присвистнул при виде красочных винных бутылок и хрустальных четырехгранных графинов, наполненных… а что это у нас тут? Перевел взгляд на бутылку из-под вина, валявшуюся на середине комнаты…

Он вытащил ближайший графин, открыл и с удовольствием вдохнул – определил по запаху, что там виски. Дорогой выдержанный благородный напиток. Во втором – коньяк. В бутылках – вина, ликеры, бальзам, черный, как смола, и что-то ядовито-зеленое с запахом духов. Вот уж «праздник взгляда, вкуса, осязанья», как любит говорить Алик. Шибаев достал фужер и налил себе виски, представляя, как будет рассказывать Алику, что употреблял миллионерское пойло. Ему пришло в голову, что бар принадлежал убитому Храмову. Он отхлебнул, закусил орешком. Устроился поудобнее. Снова отхлебнул. Допил и налил еще.

В доме было очень тихо, снаружи не доносилось ни звука. Он слышал едва уловимое тихое дыхание девушки на диване. Она вдруг шевельнулась и застонала – ему показалось, что заскулил щенок. Он вскочил. Стоял, напряженный, испытывая странное чувство чужого враждебного присутствия и пристального недоброго взгляда. Голова кружилась. Вернее, стены и предметы в гостиной, медленно покачиваясь, оборачивались вокруг него. В доме по-прежнему стояла глубокая тишина. Он снова опустился в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза…

…Он проснулся от прикосновения чьей-то руки к плечу. В гостиной было светло, и он понял, что наступило утро. Лина трясла его за плечо и что-то говорила. Он не сразу понял, что именно. Голова была пуста, равно как и хрустальный графин на журнальном столике. Во рту была вязкая неприятная сухость, страшно хотелось пить.

– С вами все в порядке? – прокричала девушка. – Просыпайтесь! Доброе утро!

– Доброе. Давно вы меня…

– Целый час! – Она рассмеялась. – Я даже испугалась. Вы меня сторожили? Спасибо. Никого не видели?

– Нет.

– Я спала, как убитая. Хотите кофе? Можно в кухне, ничего? Неохота сюда тащить.

– Хочу. Можно в кухне. – Он представил себе лошадь, пьющую из бадьи, и подумал, что тоже непрочь… из бадьи.

– Можно умыться, возьмите в шкафу чистое полотенце.

Шибаев отправился в ванную, открутил кран и с наслаждением приник к холодной струе, чувствуя, как возвращается жизнь. Неужели весь графин? Однако! Он попытался восстановить, как наливал и пил, но вспомнил только второй заход. Дальше был мрак. Хорош сторож! Что с тобой, Ши-бон? Уснул у Ады Борисовны и прозевал вора. Уснул здесь… И весь графин! Чуть не полста…

Они сидели за громадным столом с мраморной столешницей. В раковине по-прежнему высилась гора немытой посуды. Он сглотнул – пахло хорошим кофе. Лина возилась, доставая из холодильника какую-то снедь, что-то клала на стол, что-то швыряла в помойное ведро.

– Только сыр и кофе, – она повернулась к Шибаеву. – Больше ничего нет. Еще черствый хлеб. Может, в кафе? Тут рядом. Я не готовлю. Или бутерброд с сыром, или кафешка.

– Достаточно, – сказал Шибаев. – Хватит этого.

Они пили кофе. Он мельком рассматривал ее. Она собрала волосы в пучок, была слегка подкрашена, одета в голубые джинсы и белую футболку и ничем не напоминала потерянную перепуганную девушку, которую он видел раньше.

– Спасибо, – сказала она, глядя ему в глаза. – Вы уже знаете, кто я? Расспросили знакомых?

– Знаю. Что вы принимаете?

– Доктор Лемберг прописал снотворное, только оно не помогает. Почти. Когда человек боится, он не может уснуть.

– Чего же вы боитесь?

– Меня хотят убить, я уже говорила. Сначала убили Толю, теперь хотят убить меня.

В ее словах не было надрыва, она говорила о возможном убийстве как о чем-то обыденном. Шибаев понял, что Толя – ее муж, Храмов.

– Откуда такая уверенность?

– Он знает о каждом моем шаге. Зачем, если не хочет убить?

– Кто?

– Я называю его черным человеком. У него нет лица.

– Зачем ему убивать вас?

– Не знаю. А зачем ему убивать Толю? Толя принес деньги, а его все равно убили. Толя не пожалел для меня, он был добрый.

– Когда вы увидели его в первый раз? Черного человека?

– Месяц назад или два. Он ходил вокруг дома и заглядывал в окна. С тех пор я не открываю их. И в «Мегацентре» был, я несколько раз натыкалась на него. Он отворачивался и уходил. Я все время чувствую, что он смотрит на меня. И дверь открыл – я пришла, а она не заперта.

– Откуда у него ключ?

Она пожала плечами, с улыбкой глядя на него. От ее вчерашнего страха не осталось и следа, она смотрела на него, улыбаясь – ему даже показалось, что она кокетничает с ним. А как иначе объяснить ее макияж и вымытые наконец волосы? И то, как она накручивала на палец прядку?

– Ничего не пропало?

– Я не проверяла. Нет, кажется. Здесь нет ничего ценного. Все в банке.

Он подумал: Ада Борисовна тоже говорила, что у нее нет ничего ценного.

– Я пришлю к вам женщину, она приберется. Мне пора. – Он поднялся.

Она, похоже, растерялась, лицо вытянулось.

– Не уходите! А как же я? С вами я не боюсь!

– Попросите подружку, пусть поживет у вас…

– Никого у меня нет! – вскрикнула она, отшвыривая чайную ложечку. – От меня все шарахаются! Боятся заразиться! Неужели так трудно понять?

Он понял – боятся заразиться несчастьем. Прав Алик.

– Я проклятая! Никто не понимает, что произошло с Толей! Считают, что я виновата, все из-за меня… Мне нужно уехать отсюда, я понимаю, но некуда! Некуда, понимаете? – Она почти кричала, на скулах вспыхнули красные точки.

– Не могу же я поселиться у вас! – Шибаев пытался шутить, поражаясь стремительной перемене в ней.

– Почему? Почему не можете? Здесь полно свободных комнат! Я боюсь одна! Вы не уйдете!

– Лина, мне пора, я должен… – Он поднялся, испытывая желание убраться отсюда как можно скорее, полный тягостного чувства или предчувствия, которое не мог объяснить. Переход от спокойствия к агрессии был стремителен. Все-таки что-то с головой…

– Я нанимаю вас на работу! Не смейте бросать меня! Вы!

– Я буду наведываться. В случае чего звоните. И не вздумайте откручивать газ.

– Я тебя ненавижу! – закричала она, смахивая на пол чашку. – Сволочь!

И снова на «ты». Это было последнее, что он услышал перед тем, как захлопнуть дверь. Пронзительный вопль отчаяния и боли, звон разбитого стекла. Испытывая облегчение, он скатился с крыльца и поспешил к машине, припаркованной у ворот…

… – Где ты был? – в голосе Алика звучало возмущение законной супруги, поджидающей спутника жизни после ночного загула. – Что случилось? Я всю ночь прождал! Не мог позвонить?

– Дрючин, успокойся, ничего не случилось. У тебя нет знакомой уборщицы?

– Чего? – изумился адвокат. – Какой еще уборщицы?

– Обыкновенной. У нее нужно убрать, в доме – бардак.

– Ты провел с ней ночь? А позвонить нельзя было?

– Если это так называется, то провел. Значит, нельзя. – Не рассказывать же, что после пары стаканов виски мысли о сожителе улетучились напрочь. И вообще обо всем.

– В смысле? – удивился Алик. – Все так плохо? На самом деле?

– Ты спросил, я ответил. Она опять строила баррикады, а в окна заглядывал черный человек.

– Ты его видел?

– Нет.

– Ты ей веришь?

– Спроси чего полегче. Нет, я ей не верю. Лемберг считает, что она здорова, так что все в порядке. Я просидел ночь в кресле, черный человек не пришел. Она спала на диване. Все. – Он отодвинул Алика. – Я – в ванную.

– Ты бросил ее одну? – спросил Алик вдогонку. – А если она открутит газ?

– Я попросил не откручивать, – буркнул Шибаев. – Она обещала. Хватит! Отстань, а?

– А если с ней что-нибудь случится? – не унимался Алик, который соскучился за долгую бессонную ночь и теперь хотел поговорить. – А если она наложит на себя руки?

Ответом ему был громкий хлопок двери.

… – А если она…

– Хватит! – Шибаев хлопнул ладонью по столу. – Хочешь, займись сам.

Они сидели за завтраком. Алик сделал омлет, но Шибаев отказался есть, сказал: только кофе. Выглядел он паршиво – бледный, с синяками под глазами, жесткими морщинками в углах губ. Злой и раздражительный. Не хочет ничего рассказывать, и воду пьет, как лошадь, вон, выпил чуть не ведро. Алик терялся в догадках о том, что же произошло в доме Полины Закревской, его распирало от желания вызнать подробности, но, глядя на хмурое лицо сожителя, он придерживал язык. И главное – не хочет омлет, коронное Аликово блюдо – с сыром, помидорами, кучей специй и кубиками черного хлеба.

– Может, посмотрим усыпальницу Старицких? У меня есть пара часов. Как?

– Можно, – не сразу ответил Шибаев. – Знаешь, где это?

– Примерно, – ответил Алик. – Матвей Юрьевич объяснил. Найдем.

Шибаев кивнул…

Они достигли поселка Бобровники, где находилось старинное, давно закрытое кладбище, около трех пополудни. Проехали поселок насквозь, выехали с противоположной стороны и остановились у небольшой рощи, за которой раскинулось поле кукурузы. День выдался хмурый, пасмурный, того и гляди, пойдет дождь.

– А где кладбище? – спросил Алик. – Они что, засадили его кукурузой?

– Через рощу и прямо, – ответил Шибаев.

Они проскочили березовую рощу, выскочили на заросшую проселочную дорогу и метров через триста уперлись в полуразрушенную стену из старинного кирпича.

– Вот оно! – обрадовался Алик. – Давай в ворота!

Ворот как таковых не было. На ширине проема между кирпичными стенами на высоте около полутора метров были часто вкопаны заостренные бревна, напоминавшие зубы дракона.

– А как же теперь? – растерялся Алик. – Это что, против вампиров? Осиновые колья?

– Пехом. – Шибаев полез из машины.

Они протиснулись через вкопанные бревна и оглянулись. По обеим сторонам заросшей травой и едва заметной мощеной «кошачьими лбами» дороги высились джунгли, сквозь которые торчали там и сям покосившиеся черные кресты, колонны и обелиски.

– Жутковатое местечко, – сказал Алик, невольно оглядываясь. – Не сравнить с кладбищем в Сидневе. И дождь собирается, смотри, как потемнело.

– Помнишь, куда? – спросил Шибаев, не отвлекаясь на пейзажи. – До дождя успеем. Сфоткаем и назад.

– Сто метров по дороге, потом вправо и вверх. А там искать часовню с колоннами и куполом. Тут их немного, найдем.

Они пошли по дороге, цепляясь за гибкие колючие плети ежевики. Алик все время оглядывается – торчащие в зарослях кресты напоминали ему неподвижные фигуры притаившихся людей. У него было богатое воображение, и ему стало не по себе. На кладбище стояла тяжелая гнетущая настороженная тишина; над ними висело низкое потемневшее небо. Здесь был уже вечер – заросли сливались в глухой мрачный фон. Какие-то черные быстрые птицы перепархивали с ветки на ветку, вскрикивали тонко и нежно, словно боялись нарушить тишину. Резко и тяжело благоухала потревоженная трава. Алик уже был не рад, что предложил вылазку в Бобровники, и поспешал, стараясь не отставать, за широко шагающим Шибаевым. Тот вдруг остановился! Алик с размаху уткнулся лицом ему в спину и выдохнул испуганно:

– Что?

– Вроде поворот! Оно?

– Кажется…

Шибаев свернул направо, зашагал по крутой, едва видной узкой дороге, отшвыривая ногами буйные зеленые заросли крапивы, кипрейника, каких-то стеблей с мелкими желтыми и лиловыми цветочками, спотыкаясь и перешагивая через мраморные обломки колонн. Еще через сто метров они увидели в глубине зарослей часовню с куполообразной черной металлической проржавевшей во многих местах крышей.

– По-моему, здесь! – Шибаев остановился. – Оно тут одно, других нет. Дрючин, ты живой?

– Не знаю! – Алик обрывал с себя налипшие колючки. – Старику Мольтке хватило бы и Сиднева, нечего было тащиться. Тем более его интересует Старицкий, а не застреленная Каролина. И вообще скоро ночь.

– Четыре часа всего. Ты же сам предложил. Боишься мертвяков? Здесь никого нет, Дрючин, не рохай. Идешь?

– Иду.

Шибаев вдруг остановился, рассматривая что-то на дороге.

– Что? – Алик тоже остановился.

– Тут недавно кто-то прошел, – сказал Шибаев. – Ветки сломаны… Смотри! Здесь и здесь.

– Кто? – Алик испуганно оглянулся. – Животное?

– Животное не ломает веток. Человек.

– Откуда здесь человек? – не сразу сумел выговорить Алик, озираясь.

– Значит, нечеловек. Пришли!

«А кто?» – хотел спросить Алик, но не решился.

Они стояли перед четырехугольной часовней под покореженным куполом – на самом верху росла тонкая березка, – созерцая выщербленные пологие ступеньки, четыре мраморные колонны, увитые диким плющом, вывалившиеся кирпичи, открывающие зияющий проем внутрь черной пасти часовни.

– Дверь взорвали, – сказал Шибаев, нагибаясь и рассматривая битые кирпичи. – Причем недавно. Осколки свежие, трава примята.

– Взорвали? Зачем?

– Чтобы войти внутрь, Дрючин. Тем лучше, теперь мы тоже войдем. Фонарик с собой?

– Подожди, ты хочешь сказать, что кто-то взорвал вход в часовню? – недоверчиво повторил Алик.

– Именно это я хочу сказать. Уже сказал. Не отставай!

Шибаев переступил порог и первым вошел в часовню. Осколки кирпичей трещали под ногами. Он шел впереди, сомневающийся Алик в арьергарде. После каждого шага он оглядывался назад и видел в неровном проеме темно-серое хмурое небо и трепещущие ветки кустов.

– Взорвали, – бормотал Алик. – Какой идиот будет шляться по кладбищу и взрывать склепы? – Тут ему пришло в голову, что они тоже шляются по кладбищу, правда, ничего не взрывают. – А если бы этот… диверсант ничего не взорвал и вход в часовню оказался заваренным наглухо, что тогда? – развивал мысль Алик. – Странное совпадение, однако. И что бы это значило? Или случайность? Случайность? Этот как?

Даже буйная фантазия Алика не взялась бы объяснить подобную случайность. Надеюсь, он уже ушел, не хотелось бы наткнуться… тем более у него взрывчатка. Получается, они идут с ним параллельным курсом. С ними все ясно, они здесь по делу, а этот зачем?

Тонкий луч фонарика осветил квадратное помещение с двумя рядами прямоугольных черных чугунных плит, и Алик наконец замолчал. Они стояли, рассматривая могильные плиты. Алик принялся считать вслух – их было тринадцать. Семь слева и шесть справа. В угловых нишах, обрамленных по периметру каменной резьбой, сохранились остатки фресок святых. В глаза им бросились несколько сохранившихся ярко-голубых и золотых фрагментов. Вездесущий вьюнок обвивал могильные плиты и достигал середины стен.

– Почему тут череп с костями? – спросил Шибаев, нагнувшись и рассматривая одну из плит. – Никогда раньше не видел. Череп и крест вместе.

– Это Адамова глава, раньше ее помещали на плитах и памятниках, – объяснил Алик. – Христианский символ.

– Череп с костями – христианский символ? Почему Адамова? По-моему, он жил до христианства, нет?

– Да. По легенде прах Адама был закопан на Голгофе, где распяли Христа. Его кровь омыла череп от греха и дала надежду на спасение. Череп и кости значат спасение, Ши-бон. Какой там год?

– Тысяча семьсот девяносто третий. Иван Степанов Старицкий, действительный статский советник, честный гражданин, супруг и отец…

– А теперь посмотри на последнюю плиту справа, там должна быть Каролина…

– Есть! Каролина Мария Элеонора Старицкая, урожденная Бергманн, тысяча восемьсот восемьдесят шестой, тысяча девятьсот одиннадцатый… – Он запнулся. – Дрючин, плиту поднимали! Смотри, щель! А ну подмогни!

Они уперлись в тяжелую плиту, она подалась, и на них пахнул тяжелый сырой дух подвала. Они стояли над черной дырой, на дне которой покоился потревоженный гроб с прахом Каролины. Шибаев посветил в дыру фонариком. Неяркий луч скользнул по гробу, полузакрытому крышкой, – в нем неясно виднелось серое скомканное тряпье. Алик отпрянул и спросил:

– Что теперь?

– Я не пролезу, – сказал Шибаев. – Придется тебе, Дрючин! Я подстрахую.

– А зачем вообще туда лезть? – Алик отступил еще на шаг.

– Чтобы узнать, что он там делал.

– Кто? – Алик снова оглянулся. Ему было не просто не по себе – стало страшно.

– Кто взорвал вход. Или так и уйдем? Неужели неинтересно?

«Ничуть», – хотел сказать Алик, но только дернул плечом и промолчал. Лезть в черную дыру ему не хотелось, и он уже ругал себя за длинный язык: с какого такого перепугу он предложил искать усыпальницу Старицких? Промолчи он, Ши-бон и не вспомнил бы, занятый своей неадекватной истеричкой. А Мольтке и подавно обошелся бы…

– А если там крысы? – Алик цеплялся за последнее.

– Там нет крыс, – терпеливо отвечал Шибаев.

– Откуда ты знаешь?

– Крысы – в городе, а здесь в крайнем случае кроты, они не кусаются. Давай, Дрючин, потом будешь рассказывать внукам, как вскрывал старинную гробницу с привидениями. Там низкий свод, так что пригнись.

При упоминании о привидениях Алику в голову тут же полезли всякие страшилки о призраках и восставших покойниках.

– Ну? – произнес Шибаев. – Так и будем стоять? Между прочим, скоро стемнеет, а нам еще отсюда выбираться. Давай, Дрючин!

Алик, тяжело вздыхая, сел на край ямы, и Шибаев, удерживая его за руки, стал осторожно спускать вниз.

– Уже! – закричал Алик. – Стою́!

Эхо ответило ему глухо и невнятно. Он поежился. Здесь было холодно, как в… склепе. Луч фонарика, который Алик держал во рту на манер героев кинофильмов, обежал стены маленькой погребальной камеры с гробом на низком пьедестале посередине. К его ужасу, крышка едва прикрывала гроб, и то, что сверху казалось серым скомканным тряпьем, оказалось телом! Алик вытащил айфон, подошел поближе, сдвинул крышку и заглянул в гроб. У него перехватило дыхание! Он увидел маленькое коричневое пергаментное лицо мумии с глубокими ямами глазниц, обрамленное массой жестких бурых волос; зубы в полуоткрытых черных губах; белые позвонки, торчащие через сгнившую кожу шеи и сложенные на груди длинные высохшие коричневые кисти рук. Голова покоилась на криво лежащей истлевшей парчовой подушке – как будто кто-то выдернул ее, а потом сунул обратно. Тело мумии было одето в истлевшее, когда-то белое, платье невесты с кружевами и тусклым золотым шитьем, острые носки туфелек торчали из-под серой тряпки. Вот и все, что осталось от ослепительной красавицы Каролины. Алик невольно сглотнул…

– Ну, что там? – Он вздрогнул и выронил фонарик, услышав голос Шибаева. – Она там?

– Да. Не ори! – Алик нагнулся за фонариком, который продолжал светить. – Тут что-то есть!

На полу под его ногами лежала куча распотрошенного тряпья, в котором он не без труда определил игрушечную собаку, истлевшую и расползшуюся по швам. Ему был виден круглый черный глаз и скукоженный ошейник.

– Что там? – Шибаев почти свесился в камеру.

– Собака!

– Собака? Настоящая?

– Игрушка! – прокричал Алик. – Почему-то на полу! В гроб положили игрушку! Ее вытащили и бросили на пол.

– Можешь достать?

– Она разлезлась!

– Посмотри, что внутри!

– Ничего! Пусто! Она лопнула по шву…

– Он что-то искал! Посмотри хорошенько!

– Кто?

– Тот, кто взорвал вход!

– В собаке ничего нет. И не было! Если ты думаешь, что туда спрятали «Черную принцессу»… Даже не смешно! Миллион рублей золотом! В собаку!

– Ладно, понял. Давай, Дрючин, снимай и хорош. Сейчас пойдет дождь, вроде уже гремит. Не забудь сфоткать собаку. И что там еще…

– Букеты цветов, маленькие, рассыпаются. В гробу и на полу… вроде бессмертник. Он усыпал ее бессмертниками. Под головой подушечка в кружевах… Кажется, ее вытаскивали…

– Вытаскивали? Разрезанная?

– Не видно! Сейчас переверну! Да! Вспорота!

– Ее подложили ей под голову?

– Не полностью, просто положили сбоку. Я все сниму, сам увидишь.

Алик обтер фонарик о рубашку, снова сунул в рот и принялся щелкать останки Каролины, букетики неопознаваемых белесых цветов, рассыпающихся в прах, тряпичную собаку и подушечку, кирпичные облупившиеся своды погребальной камеры и стены с торчащими из нее белыми корнями каких-то выморочных растений, паутину по углам, мраморный столик с мисочкой, прикрытой плоской крышкой.

– Тут еще миска с чем-то! – прокричал Алик. – Закрытая!

– Можешь открыть?

– Могу. Тут какие-то черные зерна! Типичное язычество! Удивительно, что кроты не съели. Сейчас сниму. Кажется, все.

– Еще раз осмотри все кругом, ничего не пропусти.

– Ага. Осмотрел. Вытаскивай! – Алик поднял руки вверх, словно сдаваясь. Шибаев ухватил его за кисти и дернул наверх.

– Молодец, Дрючин! Привидений не было?

– Мне было не до привидений, – важно сказал Алик. – Я как увидел ее… Господи! Теперь сниться будет. Бедная женщина… Он похоронил ее в белом платье, как невесту. То есть сейчас оно уже не белое…

– На ней были украшения? – перебил Шибаев.

– Ничего не было! Не понимаю, зачем собака.

– На портрете тоже собака.

– Значит, он раскаивался? Положил с ней любимую собаку? Просил прощения? – В голосе Алика зазвучали сентиментальные нотки. – И цветы!

– Все сфоткал? – Шибаев был чужд сантиментов. – Прощения он просил… – пробурчал он.

– Все!

– Тогда ноги! Сейчас польет!

…Они ломились через колючие кусты и лианы дикого плюща, а те цеплялись и не отпускали. Шибаев чертыхался, Алик вскрикивал и два раза упал. Небо было черным, где-то за деревьями вспыхивали зарницы и утробно гремело. Когда они добежали до торчащих из земли бревен, молния полыхнула прямо перед ними, а спустя секунду рявкнул гром и полило, как из ведра. Мокрые, исцарапанные, запыхавшиеся, они достигли машины. Пискнула сигнализация, Шибаев упал за руль, Алик со стоном облегчения рухнул на сиденье рядом.

Ливень молотил по крыше автомобиля, вокруг была кромешная тьма, разрезаемая вспышками молний. Гремело так, что тряслась земля.

– Почти успели! – с трудом выговорил Алик, выбивая зубами дробь. – Я промок до костей… По-моему, мы в эпицентре. Это кара!

– Какая еще кара?

– За то, что нарушили вечный покой.

– Не мы первые. Покажи фотки!

Некоторое время Шибаев молча рассматривал снимки, Алик заглядывал ему через плечо и комментировал.

– В белом платье с позолотой, видишь? Все истлело, труха одна. А какая была красотка! А это собака. Выпотрошенная! Я не сразу понял, что игрушка, думал, настоящая, аж дыхание перехватило: неужели живую не пожалели? Ту, что на портрете. Там темно, плохо видно. Потом смотрю, вроде из тряпки. Лопнула по шву, все нутро вылезло. И чувство, что на тебя смотрят. А свод низкий, так и кажется, что упадет и задавит. Дышать нечем, запах земли, какой-то липкий и густой, доски гроба истлели, ручек нет… Отвинтили! Работа черных археологов. Они все время копаются на старых кладбищах.

Поток с неба меж тем утих и превратился в обыкновенный дождь, который постепенно ослабевал и вскоре прекратился вовсе. И молний больше не было.

– Ладно, Дрючин, считай, с заданием справился, – похвалил Шибаев. – Ужин – за мной.

– Ты думаешь послать это Мольтке?

– Не думаю, – после паузы сказал Шибаев. – Картинки не для слабонервных. Пошлем ему общий вид усыпальницы. Да и зачем ему Каролина?

– Интересно, что за персонаж копался там до нас, – задумчиво сказал Алик, когда они выезжали из Бобровников на трассу.

– Мне интереснее, случайность или совпадение, что он копается вместе с нами… – не сразу ответил Шибаев. – Слушай, а ведь Мольтке упоминал, что уже писал кому-то, помнишь?

– Кажется, помню. Жаловался, что ему не ответили. Спросить?

– Можно.

– И в Сидневе взломали школьный музей, – вспомнил Алик. – Похоже, конкуренты? Кому же он мог писать? В архив или в музей, скорее всего. Или частному детективу…

Дежавю. Ходим по кругу. Снова звонок ненормальной Полины, истерический крик, бессвязная речь и мольбы не бросать, а немедленно мчаться спасать, потому что черный человек, шаги, звуки, угрозы!

– Саша, пожалуйста! – В голосе слезы и отчаяние. – Он в доме! Я слышу его!

– Лина, примите снотворное и ложитесь. В доме никого нет. Успокойтесь.

Ничто не раздражает так, как призывы успокоиться, когда хочется кричать и топать ногами.

– Опять? – спросил Алик. – Опять побежишь? Ты же сказал…

Они мирно сидели за ужином. Шибаев, Алик и Шпана – на своем высоком табурете, откуда он мог достать лапой понравившийся кусок.

– Ты развращаешь кота, – пенял Алик Шибаеву. – Пусть ест в кухне, в своем углу. Животное должно знать свое место. Он лезет в тарелку грязной лапой.

Шибаев пожимал плечами и не отвечал. Алик бубнил и жаловался на кота. Кончалось тем, что Алик хватал Шпану и уносил в кухню, кот шипел и царапался. Запыхавшийся Алик возвращался, зализывая царапины, а за ним следом возвращался Шпана и как ни в чем не бывало вспрыгивал на свой табурет.

– Дрючин, кончай дурью маяться, – говорил Шибаев. – Пусть сидит.

– Эта скотина чувствует себя вожаком стаи!

– Он и слов таких не знает, – урезонивал Шибаев. – Отстань от кота. Дай ему котлету!

– Не дам!

– На! – Шибаев протягивал коту котлету на вилке, тот аккуратно снимал ее зубами и принимался поедать, тряся головой. – У тебя неприятности, Дрючин? Чего ты взъелся? Это же просто кот. Животное.

– Скотина!

– Согласен. Но это не повод. Мы – его семья и должны принимать его таким, какой он есть.

Алик подозрительно смотрел на Шибаева – в словах сожителя ему слышалась издевка. Но лицо того было непроницаемо.

Такие сцены повторялись у них время от времени. Алик, пребывая не в духе, срывал зло на Шпане, а тот и ухом не вел. Алик чувствовал, что смешон, но ничего не мог с собой поделать. Нахальство кота выводило его из себя. Самое неприятное, что Шпане было пофиг, и Алик это прекрасно знал. Ничто не задевает больше, чем игнорирование оппонентом ваших усилий. Если бы Шпана боялся Алика, убегал и прятался, он был бы к нему снисходительнее. Но эта скотина всячески подчеркивала, что он здесь – хозяин, вожак или на худой конец равноценный член коллектива. Когда Шпана спал и Алик входил в комнату, кот даже не открывал глаз, и это было доказательством того, что Алик для него пустое место. Казалось бы, да какая разница? Ан нет! Никто не знает, где находится его болевая точка и кто может на нее нажать. Местные анналы сообщают о некоем городском прокуроре, уважаемом человеке, бегавшем с ружьем за котом, стащившим цыпленка, – дело происходило в частном секторе, где у него был личный курятник. Убийство кота стало идеей фикс, прокурор устраивал засады, часами сидел в кустах, поджидая врага, бродил по ночам, похудел, ни о чем другом не мог ни думать, ни говорить. Так и Шпана стал для Алика котом прокурора. Хотя… Может, это была банальная ревность! Ревновал же Алик Шибаева к бывшей, может, и с котом та же история. Человеческая психика – дело темное…

… – Лина, успокойтесь. Я сейчас вызову полицию! – Шибаев повысил голос. – Лина! Лина!

– Ну, что там опять? – спросил Алик, вздергивая бровь. – Черный человек?

Шибаев поднялся, играя желваками.

– Ши-бон, она же истеричка! – закричал Алик. – Неужели пойдешь?

Шибаев молча вышел из гостиной.

– Возьми пистолет! – Алик вложил в свои слова изрядную порцию яда.

Ответом ему была хлопнувшая входная дверь.

– Ну и глупо, – сказал Алик. Взгляд его упал на кота. – Слышишь, ты! Он готов бежать по первому зову этой неадекватной истерички! Вот ты побежал бы за первой попавшейся? Нет! Потому что ты мужик! А на нем ездят все, кому не лень. Причем с мужиками все о’кей, а как доходит до них… прямо не знаю! Какая-то дурацкая жертвенность, мелкотравчатое рыцарство… Учишь его, учишь и все без толку!

Алик считал себя великим гуру в отношениях с противоположным полом и позволял себе давать советы не искушенному в их хитростях и коварстве Ши-бону хотя бы на том основании, что был женат четыре раза. Правда, неудачно. Но, скажете, не опыт?

– На! – Алик протянул Шпане котлету. Кот снял ее зубами с вилки и, прижав уши, стал есть. Алик, вздыхая, смотрел на жующего кота…

Шибаев не отзывался, он даже выключил свой мобильный телефон. Алик опять плохо спал, под утро задремал, проснулся от удара пудовой гири об пол – сосед сверху делал физзарядку.

– Скотина, – пробормотал Алик, – а в спортзал сходить слабо? Обязательно проламывать потолок?

Ши-бон не ночевал дома. Опять. Ушел к своей психопатке и не вернулся. По первому зову, по свистку! А ведь он, Алик, предупреждал!

Расстроенный, Алик поднялся с дивана, аккуратно сложил постель и запихнул в ящик. Принял душ, побрился, вылил на себя изрядно лосьона – ему были нужны положительные эмоции, тем более Ши-бон отсутствует, и никто не будет демонстративно чихать и зудеть. Вам – свое, а нам – свое. Напился кофе – без всякого удовольствия и еще раз попытался достучаться до Шибаева. Напрасно. Шпана сидел на табурете, слушал, кивал. Странное дело, когда не было Шибаева, Алик и кот вполне ладили. Алик жаловался ему на Шибаева, кот сипло мурлыкал в ответ и жмурился.

– Прикинь, он опять не ночевал дома, – говорил Алик Шпане. – И хоть бы позвонил, скотина! Не понимаю! Вокруг столько нормальных интересных женщин, так нет, его тянет на… на… это! Нет слов!

Закончив пить кофе, Алик отправил Шибаеву ядовитое послание насчет «может, соберешь вещички и навеки переселишься, а то никаких нервов не хватает на такое хамство, хоть бы позвонил и сообщил, что жив», и «большой привет черному человеку». Отведя душу вторично, Алик задумался, чем бы заняться, так как никаких особенных дел у него в тот день не было. Он уселся перед компьютером и забегал пальцами по клавиатуре, сочиняя план действий. После долгих раздумий и убеждений себя, что он не глупее некоторых, Алик родил следующий список:

1. Отчет о проделанной работе с фотографиями для Алоиза Мольтке.

2. Архив, Майя, желтый список.

3. А если нет? Если никто не пытался спереть документы и Майя не поможет? Тогда по обстоятельствам.

4. Расспросить насчет убийства коллеги, что говорят в коллективе, что выявило следствие, слухи, сплетни, догадки. Словом, все. Акцент на том, какие именно документы смотрела жертва.

5. Для достижения цели пригласить М. в кафешку рядом с архивом. Уговорить выйти наружу, так как у них в забегаловке кофе – отстой. Она не откажется. Приятная женщина и очень умная. И главное – без выпендрежа.

6. Смотреть и действовать по обстоятельствам. А вдруг всплывет что-нибудь стоящее.

7. Периодически звонить Ши-бону…

Подумав, Алик зачеркнул последний пункт: у нас своя гордость! Сделал распечатку, еще раз прочитал и остался доволен. Надел свежую рубашку нежного кремового цвета и любимый льняной пиджак, зеленый, как майская трава, и отправился в архив на свидание с Майей Григорьевной. По дороге купил красную розу на шипастом стебле и сунул в портфель. Стебель не влез – торчал и цеплялся за пиджак. Алик старался держать портфель на расстоянии.

Около здания архива он достал айфон, набрал Майю Григорьевну и пригласил ее в кафе по соседству. Она удивилась и обрадовалась.

– Разумеется, если вы свободны, – галантно добавил Алик, распуская хвост.

– Свободна! Попрошу девочек, чтобы подменили, – поспешила Майя Григорьевна. – Сейчас не очень много людей. Через десять минут?

– Готов ждать хоть до вечера, – неуклюже пошутил Алик. – Я уже в кафе, столик у окна.

Майя Григорьевна появилась через восемь минут. Застыла на пороге, поискала Алика глазами, увидела и поспешила к нему. Он поднялся навстречу и поцеловал ей руку. Майя Григорьевна смутилась и вспыхнула. Алик сказал, что она прекрасно выглядит, и Майя Григорьевна ответила, что не очень, так как вчера на пляже обгорела, из чего можно было заключить, что обычно она выглядит лучше.

– А я сто лет не был на реке, – печально заметил Алик. – Как водичка, теплая?

– Замечательная! – с энтузиазмом воскликнула Майя Григорьевна. – Вам непременно нужно сходить на пляж. Мы с девочками ходим каждый вечер, а в выходные на целый день.

– С девочками?

– Мои коллеги по работе. Хотите с нами?

– Хочу! Это вам! – Алик вытащил из портфеля розу.

– Ой! – смутилась Майя Григорьевна. – Спасибо! Приятно, когда тебе дарят цветы.

– Кофе? Шоколад? Вино? – спросил Алик. – Пирожные?

– Латте, пожалуйста, а то я буду плохо спать. Пирожное не нужно, я на диете.

Разумеется, Алик стал уверять, что ей не нужны никакие диеты, даже наоборот, у нее прекрасная фигура, и одно, а то и два пирожных никоим образом не испортят имидж. Он сыпал витиеватыми фразами и сравнениями и загнал себя в словесный тупик, после чего заткнулся, не зная, как оттуда выбраться.

– Спасибо, – сказала Майя Григорьевна. – Нам, женщинам, нужно говорить комплименты, особенно сейчас… Это такой ужас! Сразу после убийства Миши нас каждый день таскали на допросы, одно и то же, снова и снова. Как увижу мужчину с военной выправкой, так, поверите, все внутри замирает! Как у этого, друга вашего, Александра, или капитана Астахова.

– Сочувствую, – сказал Алик. – Надеюсь, у них уже есть версия?

– Они считают, что Миша и убийца после сдачи объекта спустились в третье хранилище и стали искать какие-то документы. Они не говорят, но я догадалась…

– Почему ночью?

– Этого никто не знает! Почему-то ночью. И, главное, я думаю, Миша его знал, он не мог довериться кому попало. Опасного человека сразу видно, помню, однажды…

– Уже известно, что именно они искали? – перебил Алик, деликатно подталкивая Майю Григорьевну в нужном направлении.

– В основном, там нет ничего особенного. Честно, мы все удивлены. Доступная публичная информация, статьи из газет, реклама, описание городских празднеств, ярмарок, увеселений, торгов, закладка новых учебных заведений и магазинов, – начало двадцатого века. В общем, неясно, зачем убивать. Можно было прийти и просто посмотреть, мы никому не отказываем, даже иногородним. Лично я думаю, это был несчастный случай. То есть непреднамеренное убийство. Но они уверены, что убийство все-таки преднамеренное… мне так кажется.

Алик вспомнил, как Шибаев рассказывал про свернутую шею Миши Клямкина, и спросил:

– Почему вам так кажется?

– Ну как же! Они вывернули всех наизнанку! Вопросы бьют в одну точку: можно ли остаться незамеченным после сдачи объекта и свободно разгуливать по архиву? Где можно спрятаться? Нужна ли помощь инсайда или можно сориентироваться самостоятельно! Ой, не смешите меня! Конечно, можно! В вестибюле висит план эвакуации при пожаре, там все как на ладони: пожарные лестницы, черный ход, все входы и выходы. Даже указано, где стенд с ключами. Слава богу, никого из нас не подозревают, а то, знаете, как это бывает? Не отмоешься! Но если его не поймают, пятно на всех нас. Мы теперь своей тени боимся. Ужас! – Майя Григорьевна прижала ладошки к щекам. – Я спать перестала, верите? Без снотворного не засыпаю.

– Но если информация публичная, зачем тайком и ночью? – Алик снова подтолкнул ее в нужное русло и подумал, что болтливость, кокетство, живость и все такое в женщине, конечно, приятно, но в разумных пределах.

Майя Григорьевна оглянулась по сторонам и сказала, понизив голос:

– В том-то и дело, что никто не знает! Эта трагедия нас просто подкосила! Директор в больнице, старейший работник, Аврора Кирилловна, уже неделю на больничном, мы все шарахаемся друг от друга, от собственной тени…

– Почему же друг от друга?

– Знаете, только это между нами… Ходят слухи, что Миша был там с кем-то из наших! Это не чужой, а свой, понимаете? Они действовали заодно. И вообще – не факт, что Мишу убили в том месте, где мы его нашли. Может, в спецхране, а потом перенесли в третье хранилище. Но лично я не верю. Все работают в архиве по много лет, друг друга знают… Не верю!

– А следователь знает?

– Конечно! Они подозревают всех нас! То есть подозревали сначала, теперь уже нет. Никто из наших не смог бы убить и перенести тело, понимаете? У нас в основном женщины, причем половина пенсионерки, потому что зарплаты никакие, у всех давление, желудок, диабет. Ну, какие из них убийцы! Знаете, Алик, самое ужасное – никто не может поручиться, что он не убьет опять! Они проверили у всех алиби, но многие живут одни, какое уж тут алиби. Утром приходишь на работу и осторожненько так заглядываешь под стол, в проходы между стеллажами, в кладовки – а вдруг там новый труп? Представляете? Тихий ужас! Я всегда любила детективы, а сейчас не могу ни смотреть, ни читать. И Миша все время перед глазами, как он там лежит, бедный, один, в темноте, такой беззащитный! И главное, если бы не ваш друг Александр, мы бы его еще долго искали. Он мог там лежать… не знаю! Сколько угодно. Такое странное совпадение, что он пришел именно в тот день. Повезло, можно сказать. Он сразу позвонил в полицию, и мы с ним сидели в читальном зале и ждали, пока они приедут. Меня всю трясло, а он меня успокаивал, даже принес воды. Если бы не он… даже не знаю! – Она помолчала, вздыхая и качая головой. – Бедный Миша! Маленький безобидный человек, никому не причинивший зла. Такой добрый, услужливый… Накануне его бросила жена, между нами, та еще мегера. Ему бы радоваться, а он ходил едва живой от горя, и в итоге такой трагичный конец. Мы уже себе всю голову сломали – кому нужны эти материалы? Если бы спецхран, тогда еще понятно, но это? Это же ничто, полнейшее ничто! Бедный Миша! Мы собрали деньги на похороны, отдел культуры тоже дал и музей, потом все вместе помянули…

Майя Григорьевна всхлипнула и приложила носовой платочек к глазам.

– Майечка, не плачьте, я не могу видеть ваши слезы, – сказал Алик. – Знаете, мы с Александром, которого вы уже знаете, побывали на старом кладбище в Бобровниках, просто так, проезжали мимо. Это фантастика, доложу я вам! Джунгли, все заросло, старинные памятники, часовни и усыпальницы… Музей кладбищенского зодчества! Триста лет, известные мастера… Правда, многое украдено, разбито, просто развалилось от времени. Да и черные археологи постарались.

– Никогда там не была, – сказала Майя Григорьевна. – Даже понятия не имею, где оно. К нам ходил один черный археолог, Костя Судовкин…

– Ходил? А сейчас больше не ходит?

– Он пытался вынести карту и попался…

– Украсть?

– Да! Карту области с обозначениями курганов и древних поселений. К счастью, мы его вовремя схватили. Просто удивительно – солидный, казалось бы, человек! Он мог просто скопировать, а он украл. Какой-то клептоман, честное слово.

– Давно?

– В прошлом году. Теперь в архив ему путь заказан. Да его все в городе знают! Он работал в третьей школе учителем истории, потом – в музее, оттуда его выгнали – была одна некрасивая история. В общем, его отовсюду гонят. Если не ошибаюсь, у него был условный срок или штраф за раскопки в заповеднике, искал там клады. Причем с металлодетектором. Знаете, Алик, между нами: он мне нравился. И всем нашим тоже – обходительный, всегда скажет что-нибудь приятное или смешной случай расскажет про своих учеников. Когда его выгнали из музея, он говорил, что его подсидели, потому что директор собирался на пенсию, а его прочили на его место, и коллектив был недоволен, потому что у них там полная анархия: хочу – работаю, хочу – нет, прогулы и беготня по лавкам в рабочее время. А с ним такие номера не проходят. Потом Леночка Стецько из музея рассказала, что он украл личную печать губернатора, восемнадцатый век. И попался как-то по-дурацки – выронил ее из кармана прямо при всех. Конфуз был страшный! Просто удивительно, его все время ловят, какой-то прямо невезучий. Тогда мы тоже стали присматриваться и поймали его с картой. А на про́водах директора музея его опять поймали прямо у того в кабинете, копался в бумагах. Директор собрал всякие ненужные бумажки в коробку, приказал завхозу сжечь, а Костя рылся там. Ну, его опять поймали и выгнали. Какой-то неудачник, честное слово!

– Он один у вас такой шустрый? – спросил Алик.

– Пару лет назад был еще один, мальчишка, студент истфака. Тот вообще не стеснялся, греб все подряд – писал дипломную. А в последнее время – только Костя Судовкин. Правда, три года назад попался профессор из нашего педуниверситета, очень извинялся, говорит, помутнение нашло, жарко, душно, а у него давление. Ну, мы не стали никуда сообщать, просто закрыли ему доступ на год. – Она задумалась на миг, припоминая: – А! Помню, был еще случай, четыре года назад…

Голова у Алика шла кругом. Майя Григорьевна была славной женщиной, но рот у нее не закрывался. От Судовкина и других нарушителей она перешла на соседей, которые все время ссорятся – супружеская пара, – и она иногда думает: как хорошо, что она свободна. Мамочка умерла два года назад, и с тех пор она одна. Есть, конечно, мужчины, солидные, интеллектуалы, обращают внимание и приглашают, например, преподаватель механики из политеха, который интересуется первым трамваем, запущенным в городе, и вообще инженерным делом, сидит у них часами. Очень серьезный и, между прочим, одинокий. Однажды проводил ее домой, намекал на чай, но было уже поздно, и она сказала, что устала, а он, наверное, обиделся…

– Вот вы бы, Алик, обиделись на его месте? – Майя Григорьевна, улыбаясь, смотрела на него. – Я всегда считала, что мужчинам нравятся недоступные женщины. Я права?

Алик чертыхнулся мысленно, соображая, как выкрутиться из недужного разговора с дальним прицелом на одиноких мужчин вроде него самого. Тут затрепыхался его айфон, и Алик с облегчением закричал в трубку:

– Саша? Да! Да! Слушаю! Когда? Сейчас? Вообще-то я занят… – Он покосился на Майю Григорьевну. – Понял, ладно, ага… Не может быть! Бегу! – Он с облегчением вскочил и сунул телефон в карман, представляя себе недоумение клиента, который всего-навсего спросил, когда они смогут встретиться. – Майечка Григорьевна, дорогая моя, я должен бежать! Какие-то проблемы у Саши, вы его знаете, он очень просил, без меня никак. Простите великодушно!

Алик вибрировал, распираемый чувством вины, с облегчением, на ходу уже доставал из портмоне купюры и целовал ручку Майе Григорьевне.

– Алик, позвоните мне, – сказала она печально. – Может, сходим на пляж как-нибудь, я знаю прекрасные места…

– Конечно, Майечка Григорьевна! – вскричал Алик, готовый пообещать что угодно, лишь бы немедленно свалить. – Я позвоню!

Он вылетел на солнечную улицу, пробежал по инерции квартал и упал на лавочку в стекляшке на троллейбусной остановке, достал носовой платок и вытер взмокший лоб! Подержал в руке айфон, раздумывая, не позвонить ли Шибаеву похвастаться, что нарисовался вероятный заказчик – персонаж, наследивший и в музее, и в архиве. Тут он вспомнил, что Шибаев не пришел ночевать, отключил телефон и до сих пор не отзвонился, и почувствовал себя обиженным. Ну и не надо, пробормотал Алик, давай, вытирай нос своей неадекватной, обойдемся!

Он еще немного посидел на лавочке, рассматривая прохожих, потом поднялся и неторопливо отправился в «Пасту-басту» перекусить, попутно вспоминая разговор с Майей Григорьевной. Сел у окна в полутемном зале, заказал теплый салат из телятины с овощами-гриль, полста пива, достал из портфеля распечатку плана действий и ручку. «Подведем итоги», – сказал он себе, рассматривая начертанное утром, делая пометки и ставя птички. При этом он бормотал следующее: «Так, отчет Алоизу готов, пусть посмотрит Ши-бон, в архиве отметились, желтый список получили, имя вероятного заказчика – Костя Судовкин – в скобках под вопросом. Можно еще поспрошать в музее, узнать поподробнее, чего он там у них намутил. Пункт три насчет облома с Майей убираем как нерелевантный, сплетни узнали, какие документы смотрел Клямкин, похоже, более-менее ясно, хотя ни фига не ясно – кому они нужны! В кафешку М. пригласили… – Алик поежился. – Приятная женщина? Без выпендрежа? Ну… в каком-то смысле. И главное, все рассказала сама, всего пара наводящих вопросов с его стороны. Молодец, Дрючин!»

Тут ему принесли громадную майоликовую сине-зеленую тарелку с салатом и пиво. Алик с чувством выполненного долга отхлебнул из кружки и потянулся за вилкой.

Шибаев опасался истерик и требований остаться, но девушка была молчалива и сдержанна. Она не бросалась чашками, не кричала, только сказала:

– Саша, звони, не забывай.

Она стояла на крыльце и смотрела, как он идет к машине – он чувствовал между лопаток ее взгляд. Шибаев поймал себя на мысли, что не испытывает облегчения, как в прошлый раз, только непонятную заторможенность и сонливость. Она открылась ему с новой стороны, и он подумал, что есть раны, которые никогда не затягиваются. Разумом человек понимает, что все кончилось, нужно переступить и идти дальше, но ничего не может с собой поделать. Страх сбивает с ног, заставляет прятаться, бегать с ножом и резать себе руки. Он невольно взглянул на свои ладони, вспомнил, как взял нож и испачкался, ее платье в крови и сочащийся разрез на руке. Черный человек… Четыре дня в каморке, голая лампочка на кривом шнуре, вода и печенье… И страх! Страх, что убьют, изнасилуют, оставят умирать. Черный человек в маске… Он ей снится, она слышит его шаги, хватает нож и запирается в спальне. Она не может оставаться без присмотра… Почему все-таки убили Храмова? Он принес деньги и уже уходил, когда ему в спину выстрелили. Два раза. Оба выстрела были смертельными, сказал капитан Астахов. Хватило бы и одного. Лисица считает, что здесь чувствуется некий личный мотив. «Мы перебрали всех и ничего не нашли», – сказал капитан. Неизвестность пугает, потому ей кажется, что ее хотят убить. Ей снится негаснущая лампочка на кривом шнуре, человек в черной маске и заколоченное окно. Шок, стресс, да, да, конечно, еще всякие умные термины, но вообще здорова, пройдет со временем. А ей снится черный человек, она бегает по дому с ножом и режет себе руки. А если вены? И глотает таблетки. Бедная девчонка. Ни семьи, ни друзей. Храмов принес похитителям триста тысяч зеленых. А сколько еще осталось? Наследница продала бизнес, деньги в банке. Если достали Храмова, то достать ее намного проще. Вот чего она боится! Капитан сказал, что скорее всего действовали гастролеры. Наскок и снова в нычку. Их уже и след простыл, а она ждет и боится. Вот почему выдумала черного человека и шарахается от собственной тени – ожидает, что на нее рано или поздно выйдут убийцы мужа. Все время ждет. Или уже вышли? И тогда она бросилась за помощью к нему, Шибаеву? Не знает, как поступить, боится полиции… Или все-таки мания преследования?

Шибаев съехал на обочину и заглушил двигатель. Постоял минуту-другую, обдумывая возникшую идею, включил зажигание, развернулся и поехал обратно к ее дому. Запарковался поодаль и стал ждать. Он не был уверен, что поступает правильно, но где-то внутри билось чувство – нужно с чего-то начинать. Он удивился, почему такая простая мысль не пришла ему в голову раньше. Богатая наследница – легкая добыча. Тем более одинокая, без друзей, без семьи. Они убили Храмова, не упустят и ее. Странно, если бы упустили. Черный человек как предвестник беды. То ли явный, то ли воображаемый, то ли порожденный страхом и ожиданием беды. А может, что-то варится вокруг, и она не может не чувствовать? Незапертые двери, подглядывание в окна, шаги. Он вспомнил их первую встречу: как она все время оглядывалась и уверяла, что у нее все хорошо, как опрокинула стаканчик с кофе и смотрела на растекающуюся лужу, не сообразив, что нужно сделать… Алик рассказывал: наука такая есть о жертвах… Виктимология! Некоторые типажи предрасположены стать жертвами, просто напрашиваются, убеждал Алик. Что-то у них в генах, допустим, лишняя хромосома, и они притягивают преступника. Они еще поспорили: он, Шибаев, не соглашался и доказывал, что любой может стать жертвой, не нужно никаких сомнительных теорий. Одноклассница, которая сейчас в Нью-Йорке, рассказывала, что в службе адаптации ей вручили листовку о правилах выживания в большом городе. В смысле, выполняй правила поведения, чтобы не нарваться, и будет тебе счастье. Например, не заходи в лифт с незнакомым мужчиной, не открывай входную дверь, не спросив, кто там, не держи в сумочке деньги, носи для самозащиты спрей и так далее. Сейчас, глядя на Лину, несчастную, испуганную, дерганую, ожидающую беды, он начинал сомневаться в собственной правоте. Девушка выглядела как классическая жертва, описанная Аликом…

Алик! Шибаев чертыхнулся – он совершенно о нем забыл! Придется объясняться и выслушивать занудные упреки… Он набрал Дрючина, но, к его удивлению, тот сбросил звонок. Обиделся!

Через час, когда Шибаев уже сомневался в необходимости задуманного, тем более голова все еще была тяжелой, клонило в сон, и он задремал, упершись лбом в сложенные на руле руки, он услышал рев двигателя, и мимо него проскочил на большой скорости черный «Рейндж Ровер». Шибаев чертыхнулся и подумал уже в который раз, что рано или поздно она угробит и тачку и себя.

Он держался на расстоянии и только чертыхался сквозь зубы, наблюдая ее финты и подрезы, и перевел дух, только когда она криво запарковалась на площадке у «Мегацентра». Ему было видно, что она сидит в машине неподвижно, запрокинув голову, и он подумал, что ей стало плохо. Усилием воли Шибаев удержался от желания немедленно бежать и спасать, приказав себе: «Сидеть!» Посмотрел на часы: было без трех двенадцать. Он вдруг ощутил спазмы в желудке и перед его мысленным взором появилась большая тарелка жареной картошки с парой котлет. Он сглотнул невольно – у него мелькнула мысль: гори оно все синим пламенем, сейчас бы в кафе и врубить, но тут дверца машины открылась, и Лина выбралась наружу. Вытянула руку с брелком, закинула сумочку через плечо и неторопливо пошла ко входу в пассаж.

Шибаев, выждав пару минут, последовал за ней. Он отметил, что она прекрасно выглядит, причесана и застегнута, от расхристанности, к которой он уже стал привыкать, не осталось и следа. На ней была короткая пестрая юбка и голубая блузка с короткими рукавами, волосы подняты на затылок и свернуты в ракушку. Она не торопясь шла мимо бутиков, останавливалась, рассматривала витрины, иногда заходила внутрь, и тогда он напрягался, так как терял ее из виду. Шибаев слонялся вокруг, рассматривал не нужное ему барахло, косметику, бижутерию, поглядывая в сторону бутика и боясь ее пропустить. Народу было прилично, в основном женщины, и смотрелся он нелепо – так ему думалось. Тем более приходилось держаться близко к Лине, что также напрягало. Это была не его территория, он казался себе великаном в стране лилипутов. Понимая, что бросается в глаза, он словно старался стать меньше, заходил за углы, нагибался над витринами, доставал из кармана какие-то бумажки и с серьезным видом их рассматривал или стоял, прислонившись к стене и делая вид, что звонит. Лина выходила из бутика, он вздыхал с облегчением и шел следом, стараясь не упустить ее в толпе.

Удивительно, раньше он не замечал, как много здесь женщин. Хотя в последний раз он был здесь в прошлом году, если не считать того, когда они столкнулись, и она опрокинула стаканчик с кофе. Шибаев шкурой чувствовал, что заметен и бросается в глаза, его уловки оставаться незаметным никого не могут обмануть – он ловил на себе подозрительные, как ему казалось, взгляды женщин. Ему не приходило в голову, что они смотрят на него как на здорового красивого мужчину, с удовольствием и интересом, и он выдумывал себе бог весть что. Голова раскалывалась, мир вокруг слегка покачивался. Чертово кресло! А на вид вполне удобное. И коньяк из бара ее покойного мужа. Теперь еще лавки с тряпками… Пора завязывать, Шибаев. Что ты пытаешься себе доказать – черный человек существует? Живьем или как символ? В ее больной голове? И поэтому толкаешься в толпе, вызывая нездоровое любопытство: а чего это он крутится около лавок с женскими тряпками?

Она выходила из очередного бутика, и он вздыхал с облегчением. Конечно, Шибаев преувеличивал, в толпе он был не единственной мужской особью, имелись и другие, с женами или подругами, скучающие, торчащие у примерочных кабинок, бросающиеся по первому зову оценить и типа высказать критические замечания – на самом деле от них требовался один лишь «одобрямс». Одного такого скучающего Шибаев заметил на втором этаже – парень, казалось, повторял все его телодвижения: пялился в телефон, рылся в карманах, изучал какие-то бумажки. Высокий, черноволосый, узкоплечий, в джинсах и черной футболке. Шибаев видел его торчащие лопатки и заросший затылок. Его внимание привлек еще один, здоровенный бугай в черных очках, с кучей фирмовых торб в одной руке и мороженым – в другой. Потом еще один, маленький, суетливый, похожий на карманного воришку – он как-то подозрительно терся около женщин, иногда касался их плеча или локтя и тут же отскакивал. Был еще один, сутулый и седой, с палкой, стоящий около бутика как часовой, видимо, ожидая супругу. Шибаев видел, как из дверей выпорхнула молодая женщина, почти девочка, старик встрепенулся и поспешил ей навстречу.

Увлеченно рассматривая окружающих, он едва не пропустил Лину – она вышла из бутика с фирмовой торбой, неторопливо пошла вдоль рядов и, постояв нерешительно, свернула направо к небольшому кафе, скорее прилавку с двумя столиками. Взяв кофе, она присела за дальний столик, полускрытый деревом в керамическом горшке. Шибаев схоронился за киоском с прессой. Толпа обтекала его, ему показалось, что в ней мелькнул парень с торчащими лопатками. Он видел, как Лина вдруг вскочила и вскрикнула. Инстинктивно Шибаев рванулся к ней, но остановился, не заметив опасности – она была одна. Она стояла около столика, промокая залитую блузку салфеткой. Он заметил перевернутый стаканчик и лужу на столе. Она опять пролила кофе! Шибаев ухмыльнулся и почувствовал, как у него внутри разжимается железный кулак. Эта нескладеха опять облилась кофе! Он почувствовал особенно остро, что опрокинутый бумажный стаканчик, кофейная лужа, растерянное лицо Лины, то, как она оттирала испачканную блузку, делали ситуацию со слежкой смешной и нелепой. Дурак ты, Шибаев, какая слежка? Зачем? Она на виду, одинока, беззащитна, нигде не бывает… зачем следить? Черного человека нужно поджидать у нее дома. Если он существует. Если!

Держась на приличном расстоянии, он проводил ее на парковку. Девушка время от времени останавливалась и рассматривала испачканную блузку. Ему вдруг пришло в голову… он спросил себя: а что бы он сделал, если бы она забыла в кафе сумку? Бросился догонять или выдержал фасон, сделав вид, что его тут не было?

Он наблюдал, как она села в свой черный внедорожник, двигатель взревел, и машина, виляя, медленно покатила с парковки. Все, Шибаев, свободен, сказал он себе. Теперь перекусить бы… Он вдруг почувствовал удар под дых, и перед его мысленным взором закачалось прекрасное видение блюда с жареной картошкой и котлетами. Домой? Он вспомнил пустой холодильник… не пустой, конечно, сыр, масло, даже пельмени – пожалте, бутерброд и пельмешки – сам, своими руками, и Алик не нужен. Парковка около ресторанчика «Паста-баста» была полупуста, и он, недолго думая, свернул под красочную арку с улыбающимся фанерным человечком и надписью: «Добро пожаловать».

Оставив машину, он вошел в полутемный и полупустой зал, огляделся и заметил сидящего около окна Алика Дрючина, деловито чиркающего ручкой в блокноте. Шибаев подошел к столику, отодвинул стул и сел. Алик оторвался от блокнота и сказал неприветливо:

– Ты что, следишь за мной?

– И тебе доброе утро, Дрючин. Конечно, я ведь ищейка, а ищейка не должна выходить из формы. За неимением гербовой, как ты говоришь, пишут и на простой. А как ты догадался? – Он махнул рукой девушке-официантке.

Алик промолчал.

– Ты уже заказал? – спросил Шибаев.

– Я уже съел, – сдержанно ответил Алик.

– Пиццу?

– Нет.

– Слушай, ну, виноват, Дрючин, извини. Так получилось. Ты же знаешь, где я был.

– А телефон зачем отключил?

– Разве? – Он достал из кармана мобильник. – Черт, действительно!

Получилось фальшиво. Алик еще больше насупился, а Шибаев почувствовал себя дураком, причем во второй раз за сегодня.

– Ладно, согласен, Дрючин, скотина! Если честно, сам не знаю, как это получилось, я не собирался оставаться на ночь…

– Ты спишь с ней?

– Нет. Честно! Она спала на диване, а я – в кресле.

– У тебя помятый вид, – обличил Алик. – Как будто ты ее…

– Говорю же, нет! – перебил Шибаев. – Она не в моем вкусе, и потом она клиентка.

– Так ты согласился?

– Потенциальная клиентка. Пока – нет.

– То есть ты задаром сидишь в ее доме и ждешь черного человека? Не надо нас дурить! Нам еще разгребаться с Мольтке, а ты путаешься с этой неадекватной!

– Мне пиццу, – сказал Шибаев девушке-официантке. – Какая самая ходовая?

– Можно неаполитанскую, с салями и ананасами, очень вкусно. Что будете пить?

– Пиво. А потом кофе. Ему – то же самое.

– Я не буду, – сказал Алик.

– Надо поговорить, Дрючин, хорошо, что я тебя встретил.

Алик негодующе фыркнул.

Девушка убежала. В стеклянном кубе напротив Шибаева появился тощий юноша в тельняшке и круглой белой шапочке с помпоном, с синим платочком на шее. Марекьяре, он же пицца-мастер. Шибаев наблюдал, как он резво крутил на руке полотно будущей пиццы, потом, плюхнув его на стол, стал поливать кетчупом, посыпать тертым сыром, красиво укладывать кружочки салями и кубики ананаса. За спиной юноши уже пылало разверстое жерло печи. Закончив приготовления, он подсунул под пиццу лопату, ловко вбросил ее в печь и закрыл заслонку. Шибаев сглотнул.

– Тебя там не кормили? – ядовито спросил Алик.

– Только поили. У нее нет еды. Дрючин, я же извинился!

Алик дернул плечом. Сказать «ладно, прощаю, живи пока» у него язык не поворачивался, а если дернуть плечом, то ничего, сойдет, и понимай, как знаешь: то ли прощаю, то ли попрыгай еще, а я подумаю.

– Я встретился с Майей, – сказал он, и Шибаев вздохнул с облегчением.

– Ну и?..

– Выплыл некто Константин Судовкин, историк, черный археолог с условным сроком за раскопки в заповеднике. Работал в музее, украл печать восемнадцатого века, и его оттуда выперли. Пытался вынести из архива карту курганов и древних поселений, но неудачно, они его застукали. Интересная личность, вполне мог попросить Клямкина найти документы, так как самому туда теперь ход заказан. Можно расспросить в кафе и показать его фотку. Пусть капитан Астахов займется, уверен, они опять в тупике. Кстати, он явился на проводы директора музея и обыскивал его кабинет. Его поймали и снова выперли, хотели звать полицию, но директор не позволил, сказал, не нужно портить мероприятие. Майя говорит, этому Судовкину удивительно не везет, всюду ловят и банят. А на вид вполне приятный мужчина – манеры, расшаркивается, любит пошутить, но катастрофически не везет.

– Что она говорит про убийство?

– Всякое. Директор – в больнице с давлением, заместитель – на больничном, их допрашивают чуть ли не каждый день, требуют алиби, выспрашивают про отношения с жертвой, про всяких сомнительных клиентов. Они думают, что подозревают кого-то из них…

– Вряд ли, они на такое неспособны. Ты их видел? Там же одни доходяги и женщины пенсионного возраста. Да и смысл? Мы это обсуждали, Дрючин, помнишь? Это был чужак, который в истории и архивах ни уха, ни рыла, потому выгреб все подряд и убрал свидетеля. Возможно, он даже не знает, что в документах и зачем они нужны. Но знает, что дело серьезное и лучше без свидетелей.

– Ты говорил. Между прочим, Судовкин – тоже свидетель. Если убийца знал про Клямкина, то не может не знать и про Судовкина. Если, конечно, они не заодно, в чем я сильно сомневаюсь. Не могу представить себе, где они столкнулись лбами…

Долгую минуту они смотрели друг на друга.

– Надо бы его навестить. А вообще… – Шибаев замолчал.

– Что?

– Смотри, Дрючин, какая интересная картина нарисовалась. Мы постоянно натыкаемся на кого-то, кто не то впереди, не то тащится сзади, но все время рядом…

– Впереди! – перебил Алик. – Если бы сзади, мы бы его не заметили.

– Резонно. Я иду в архив, а там – труп. Мы едем в Сиднев, а там – взлом краеведческого кабинета и возможное хищение документов за пару дней до нашего визита.

– Откуда ты знаешь про хищение? Та женщина ничего не сказала.

– Элементарно, Дрючин. Если не был похищен серебряный портсигар, то искали что-то другое. То есть вполне допускаю, что документы. Чисто умозрительно. Та женщина просто не знала.

– Притянуто за уши! – заявил Алик. – В суде в качестве доказательства не проканает.

– Ладно, под вопросом, – не стал спорить Шибаев. – Дальше. Едем на старое кладбище в Бобровники, а там уже побывали до нас. И где? В гробнице Старицких…

– Усыпальнице!

– Один черт! Причем недавно. И вскрыт именно гроб Каролины. Мне кажется, мы топчемся у него под ногами или по ногам.

– А еще атомная англичанка! – вспомнил Алик.

– Ада Борисовна? – удивился Шибаев. – Она тут каким боком?

– Он не взял платиновую брошку! Ты можешь вообразить себе ворюгу, который не взял платиновую брошку? Почерк, Ши-бон! Он ищет целенаправленно, а не тянет, что плохо лежит. Ни брошка, ни портсигар его не интересуют. Своеобразная честность, не находишь? Мы же говорим обо всех странностях, пусть будет до кучи. Мы ничего не пропустили?

– Кажется, ничего. И знаешь, что настораживает? Концентрация событий! Как будто щелкнули кнопкой и дали отмашку.

– То есть ты хочешь сказать, что была отправная точка? Триггер?

– Триггер, – ухмыльнулся Шибаев. – Он самый.

– Для нас это письмо от Мольтке, – догадался Алик. – А для них?

– Алоиз упоминал, что уже писал кому-то, но ему не ответили.

– Ну писал. Не понимаю, что такого в этом дурацком письме, что за тайны мадридского двора. Сентиментальный старик просит разыскать кого-то из семьи, всего-навсего. Он же не сообщает ничего важного, практически никакой информации. Пара газетных вырезок… Обычное письмо.

– Дело не в письме, – сказал Шибаев. – А в кругах по воде.

– В смысле?

– В прямом. Мольтке обещал прилично заплатить, работа непыльная, как ты сам сказал. Мы взялись, не отказался и тот, к кому попало первое письмо. Только Мольтке он об этом не сообщил. Ставлю на черного археолога. Каким-то образом к нему попало письмо – может, стянул у директора музея…

– И что?

– А то, что в ходе розысков выплыло нечто… – Шибаев, ухмыляясь, смотрел на Алика. – Чисто умозрительно и гипотетически, как ты любишь выражаться. Тем более он историк и черный археолог, знает, где искать и ушки на макушке. По сути, мы шли следом за ним, так как у него первое письмо и он раньше стартанул.

– Нечто? – в тоне Алика звучала ирония. – В письме?

– Нечто. Необязательно в письме, скорее в ходе поисков. Он обскакал нас на пару месяцев. Когда были проводы в музее?

– Кажется, в июне.

– Вот тогда он и хапнул письмо.

– И что это, по-твоему?

– Могу сказать. Или сам догадаешься?

– Подумаешь, бином Ньютона, – фыркнул Алик. – Единственная стоящая вещь, которая выплыла – это бриллиант «Черная принцесса», который неизвестно куда делся. Сделал свое черное дело, убил Каролину и исчез. И если Судовкин каким-то чином завладел письмом…

– Стащил у директора музея, на проводах.

– Допустим. Завладел письмом, узнал про Старицких и решил подрядиться к Мольтке, а потом понял, что может сорвать куш. Даже к Матвею Юрьевичу сходил…

– Внучка сказала, старик не стал с ним говорить. Если это, конечно, был Судовкин.

– Можем показать ей фотку. Да, собственно, это не важно. Он же историк, нашел материалы в музее, почитал его книжку, поехал в Сиднев, потом в Бобровники… Что можно искать в усыпальнице? Не документы же. Единственная вещь, которую стоит искать… – Алик задумался, уставившись в стол.

Шибаев молча ждал.

– Даже не хочу предполагать. Но! Все крутится вокруг Старицкого… – пробормотал Алик. – Дом продан, картинная галерея, мебель, антиквариат – все на виду, ушло к этому… негоцианту, а про бриллиант нигде ничего! Все про него знали, в газетах писали, сплетничали, а потом – гробовая тишина, даже Матвей Юрьевич не знает. Куда же он делся?

Шибаев пожал плечами.

– Надеюсь, ты не думаешь, что через сто лет… Ерунда! Даже думать не хочу! Судовкин – аферист и фантазер, такие вечно ищут клады. – Алик помолчал, ожидая возражений, но Шибаев молчал. – Но, допустим! Ладно, чисто гипотетически. И куда же он все-таки делся? Мест, где он может быть, раз-два и обчелся! Замурован в стенку. Раз! – Алик загнул мизинец на левой руке. – Тайно продан тому же негоцианту. Два! – Он загнул безымянный палец. – И наконец три! Положен в гроб Каролины. – Алик загнул средний палец. Некоторое время они оба молча рассматривали его загнутые пальцы. Потом Алик разогнул их и сказал: – Правда, я очень сомневаюсь. С какого перепугу? Потому что раскаялся? Или зачем? С другой стороны, он положил ее в семейную усыпальницу, а мог похоронить как простую смертную… Надеялся, что туда же положат и его, рядом с ней. Это любовь, Ши-бон! Он ее убил, но продолжал любить. О такой любви сочиняют легенды. То была роковая страсть… – Голос Алика дрогнул. Шибаев похолодел, подумав, что адвокат сейчас начнет читать стихи. Но до стихов не дошло, и после паузы тот деловито продолжал: – Но в гробу ничего не было! Он в поисках клада распотрошил собаку и подушечку, осквернил могилу! И ничего! Для этого человека нет ничего святого…

– Для условного Судовкина, – подсказал Шибаев. – Надо бы познакомиться с ним поближе. Откуда ты знаешь, что в гробу ничего не было?

– Думаешь, было и он нашел? А толку? – махнул рукой Алик. – Даже если он что-то нашел, ни за что не признается. А тебе не приходит в голову, что Старицкий мог приказать, чтобы бриллиант положили в его собственный гроб…

– Дрючин, о чем ты? – перебил Шибаев. – Никакой дурак не стал бы класть ему в гроб такое сокровище.

– Не факт, Ши-бон. Если это был преданный дворцовый… то есть дворовой слуга?

– Старицкий умер в девятнадцатом. Была война, убийства, разруха, голод… Не верю! Скорее этот дворцовый продал бы его или выменял на хлеб.

– Или какая-нибудь банда ограбила дом, – предположил Алик. – Сомнительно, конечно. О камне уже никто не помнил, может, действительно, Старицкий продал его негоцианту. Скорее всего… Согласен, дохлый номер. Сто лет, Ши-бон! Три поколения сменились, не верю… – Казалось, Алик уговаривал себя, что глупо надеяться найти сокровище, но глазки его загорелись.

Им принесли заказ. Они смотрели, как девушка в длинном черном переднике сноровисто расставляет на столе тарелки и пиво в запотевших бокалах, а ее товарка сгружает на середину стола две деревянные подставки с шипящими пиццами.

– Я не буду, – сказал Алик, сглатывая и пожирая пиццу глазами. – Я уже съел салат.

– Тогда я две, – сказал Шибаев. – Твое здоровье, Дрючин!

– Ладно, кусочек! – решился Алик. – Ты же понимаешь, Ши-бон, – произнес он невнятно, жуя пиццу, – что все наши предположения насчет бриллианта в пользу бедных? Мы же реалисты, какой на фиг бриллиант!

– Согласен. Отправим Мольтке отчет, получим бабки и привет. Какой на фиг бриллиант! – повторил Шибаев. – Мы же реалисты.

Алик перестал жевать, вглядываясь в лицо приятеля и пытаясь понять, что тот имеет в виду.

– То есть ты уже не хочешь искать бриллиант? – уточнил он.

– А разве мы искали бриллиант? Какой бриллиант, Дрючин? Кончай дурью маяться! А этот, Судовкин… Мы даже не знаем, что ему нужно. Ему или тому, кто крутится под ногами. Может, он и не подозревает про бриллиант, никогда не слышал и…

– А что же он тогда ищет?

– Ничего не ищет. Просто собирает информацию для Мольтке. Соберет и напишет: уважаемый господин Мольтке, мне совершенно случайно попало в руки ваше письмо, и я собрал материалы о ваших родственниках Старицких, готов представить за скромное вознаграждение… как-то так. А может, он про Мольтке ни сном, ни духом, у него другие задачи, и мы пересеклись случайно. И письмо он не спер, и в архиве не он, и в Сидневе, и в Бобровниках… все бред сивой кобылы. Можем спросить у него самого. Он работал в музее, ты там всех знаешь, позвони и узнай адрес. И поставим точку. Какое-то дохлое дело, прямо школьный археологический кружок – клады, бриллианты, древние гробы… Звони!

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Мне надоел старый Мольтке, я больше не хочу искать Старицких. Звони! Поговорим с черным археологом, отправим отчет и все! Точка.

– Конечно, тебе интересней с твоей неадекватной, кто бы сомневался, – ядовито произнес Алик. – И если ты опять будешь врать, что не трахнул ее…

– Тебе не однозначно? Звони! – перебил Шибаев. – Как ее зовут?

– Кого?

– Твою подругу из музея!

– Ей пятьдесят лет! – завопил Алик. – У нее внуки! Мы просто друзья!

– Не важно. Ну!

Алик достал из портфеля айфон. Шибаев, ухмыляясь, слушал, как Алик врал, что ему срочно понадобился работник музея Константин Судовкин, и искренне сокрушался по поводу того, что тот давно у них не работает. Он с завидным постоянством и очень натурально вскрикивал: «Не может быть!», «Неужели?» и «Какой ужас!» Шибаеву наконец надоело, и он резанул себя ребром ладони по горлу: кончай, мол, треп, сколько можно!

– Пишу! Диктуйте! – разливался Алик, пододвигая к себе блокнот. – Спасибо, дорогая Мария Александровна! Обязательно! Непременно! И вам тоже! Да! Всех благ! – Он отложил телефон. – Представляешь, его поймали на проводах директора музея, этот прохиндей рылся в бумагах.

– Это мы уже знаем, Майя говорила. – Шибаев взял листок с адресом. – Ты сейчас свободен?

Не успел Алик ответить, как звякнул его айфон. Он слушал с серьезным лицом, потом сказал:

– Через час у меня в офисе. Жду. – Посмотрел на Шибаева и развел руками…

– Посмотри отчет для Мольтке, – сказал Алик вечером. – Или опять в бега?

– Дома, – буркнул Шибаев. – Давай.

Он углубился в пространное письмо Алика клиенту из Германии.

– Фотки выбери сам, – Алик протянул Шибаеву айфон. – Можешь скинуть на свой.

Шибаев перещелкивал и рассматривал кадры, читал письмо, смотрел в окно. Алик, в свою очередь, поглядывал на Шибаева, нутром чуя, что тот ожидает звонка от неадекватной чертовой куклы. И ведь побежит, стоит ей только свистнуть. Помчится! Места себе не находит… Точно, трахнул. Надо быть идиотом, чтобы не воспользоваться. Всю ночь вместе и ничего? Никаких поползновений? Не надо нас дурить! И она запала на него, сразу видно. Кофе облилась. На жалость бьет – такая прямо вся из себя беззащитная! Актриса! Тьфу!

Обличив в очередной раз актрису и неадекватку, Алик возвращался к компьютеру и погружался в поиск «Черной принцессы», проданной на аукционе Сотбис в начале двадцатого века, а попутно просматривал всякие байки о роковых камнях. Иногда зачитывал длинные пассажи, комментируя, изумляясь и фыркая, приглашал Шибаева разделить с ним восторги или негодование.

– Нет, ты только послушай, Ши-бон! – восклицал Алик. – Вот ты не веришь, а ведь есть что-то! Слушай! – Он сделал паузу и стал зачитывать с экрана с интонациями профессионального чтеца: – «История проклятого алмаза Клеопатры. Согласно легенде, его нашли в Древней Индии, в храме, где жили священные кобры. Когда в Индию вторглось войско Александра Македонского, воины разграбили храм и убили всех жрецов и змей. Жрецы перед смертью наложили на камень проклятие. Александр увидел его и словно обезумел. Напрасно походные маги рекомендовали ему отказаться от камня – это было выше его сил. Ему было тридцать, когда он умер, так и лежал с алмазом в руке. А через какое-то время камень исчез. Обыскали всех, все перетряхнули, сгоряча нарубили голов, но не нашли. А потом роковой камень всплыл в Древнем Риме. Полководец Антоний купил алмаз у неизвестного торговца и подарил Клеопатре в день бракосочетания…» – Алик оторвался от текста и посмотрел на Шибаева: – Как и Старицкий своей Каролине.

– Дрючин, давай по существу! – недовольно ответил Шибаев. – Короче и своими словами. Не тяни. Ты когда-то рассказывал, что Александр Македонский умер от яда.

– Потому что камень был отравлен! Все его владельцы умирали…

– …рано или поздно. Ну и что?

– А то, что в итоге Антоний покончил с собой, а Клеопатра скончалась от укуса ядовитой змеи. Мало? И самое интересное, что проклятый алмаз положили ей в гроб. Прикинь, Ши-бон, в гроб!

– Так уж и проклятый! – фыркнул Шибаев. – Народ дуреет от блеска, убивает друг друга, крадет, подличает, а виноват камень.

– Он возбуждает в человеке самые низменные инстинкты.

– Зачем тогда его искать? Пусть себе лежит. И где же он теперь?

– В результате сильнейшего землетрясения их гробницы оказались на дне Александрийского залива и камень пропал навсегда. Тебе не кажется, что прослеживается некая связь времен? Старицкий застрелил неверную Каролину, и тоже все пошло вразнос.

– Не кажется. Думаешь, камень Старицкого тоже проклятый?

– Однозначно. Между прочим, у каждого известного камня своя кровавая история. Например, взять суперизвестный «Алмаз смерти» испанских королей. Конкистадоры украли его из храма ацтеков в Мексике и подарили королю Испании. Тот, в свою очередь, – невесте, прекрасной принцессе Мерседес. Не успели они обвенчаться, как Мерседес скоропостижно скончалась. Безутешный супруг снял кольцо с пальца любимой и подарил своей бабушке. Бабушка также в скором времени скончалась. Но и это еще не все! – Алик прервал чтение и посмотрел на Шибаева, выразительно приподняв бровь. – Потом он подарил кольцо сестре – скончалась и она! При дворе стали говорить об алмазе, который несет смерть. Но король – его звали Альфонс – не обращал на эти пересуды никакого внимания и подарил кольцо сестре своей покойной жены. И что в итоге? Бедная женщина тоже умерла. И что ты на это скажешь?

– Дрючин, о чем ты? А если бы не подарил, то бабушка не умерла бы? Или эти сестры? Ты слышишь себя? Двадцать первый век! А король – упрямый дурак, не надо испытывать судьбу.

– В тебе совершенно нет романтики!

– Какая романтика? Есть алмаз, есть даритель, есть женщина, которой подарили его в знак любви. Ладно, согласен. Потом ее кусает ядовитая змея, или она умирает от оспы, или падает в колодец. При чем тут камень? Возьми городские криминальные хроники! Того убили, тот выпал из окна, этот отравился. По-твоему, всем жертвам дарили перед смертью бриллиант? Так их не напасешься. Бриллиант – отдельно, смерть отдельно, Дрючин, и не надо мешать все в кучу. Любая смерть имеет причину, и, уверяю тебя, это не камень. Разве что имело место убийство с целью его украсть. Ты еще о проклятии фараона расскажи!

– Ты как-то буквально все понимаешь, Ши-бон, – с досадой сказал Алик. – Не надо передергивать. Речь идет о знаменитостях и особах королевской крови, которые могут себе позволить купить приличный бриллиант. Имеет место некая порочная система, неужели не видишь? Алгоритм. Деньги, бриллиант, смерть, исчезновение камня. Может быть еще замешана любовь. Народ даром не скажет. Возьми Старицкого! Подарил бриллиант, а потом убил. И камень исчез. Каролину убили, Клямкина убили…

– Каким боком Клямкин к бриллианту?

– Таким! Ты нарочно или правда ничего не видишь?

– Что я должен увидеть? Какие-то дурные страшилки, проклятые камни, бриллианты смерти. Сидит придурок в Интернете и от нечего делать клепает всякую фигню.

– Да почему фигню?! Есть свидетели!

– Ага, свидетели. Ты сам говорил, что всякий приличный бриллиант имеет название и историю. Говорил? Говорил. «Шах», «Орлов», еще этот, из Индии… «Кохинор». Вот и найди мне свидетельские показания насчет того, кого замочил этот самый «Кохинор», тогда поверю. А то «бриллиант смерти», «проклятый изумруд», «проклятье фараонов». Дай мне факты, а не дешевую фигню! Ты искал «Черную принцессу»? Нашел? А ведь она стоила миллион рублей золотом, это тебе не кот начихал! Должна же где-то быть, если не вранье.

– Ладно, проехали. – Алик окончательно обиделся. – Ты прочитал письмо? Фотки выбрал? Можно отправлять?

– Прочитал. Нормально. Можно отправлять. Или… давай после Судовкина. Поговорим и отправим.

– Ты же не веришь, что он копает под Старицкого!

– Верю, не верю… Черт его знает! Завтра спросим. Ты бы действительно поискал «Черную принцессу», вдруг джекпот!

Алик не ответил и демонстративно уставился на экран. Шибаев послонялся по квартире, выпил кофе на балконе, несколько раз заглянул Алику через плечо, поминутно хватая и рассматривая мобильный телефон так, словно видел его впервые. Алик только вздыхал от такой бесхребетности, но молчал. Шибаев наконец не выдержал и, бросив, что скоро вернется, выскочил из квартиры. Алик громко хмыкнул ему вслед.

– Ты что, на пляже был? – ревниво спросил Алик у Шибаева, когда тот явился домой переодеться.

– Был.

– Обгорел! Я тебя все время зову на пляж, а ты ни в какую. А с ней…

– Ладно, Дрючин, свожу тебя на пляж, обещаю.

– Ох, смотри, хлебнешь ты с ней! Потом не говори, что я не предупреждал.

– Не буду. Накопал что-нибудь?

– Всякие мелочи. Знаешь, какой твой камень?

– Сиреневый какой-то вроде. Ты говорил.

– Аметист! А у меня – сапфир, камень Льва. Символ хладнокровия и мудрости. Его еще называют камнем юристов. Я всегда думал, что сапфир – синий, а оказывается, бывает еще и голубой, и серый, и даже белый. Для января – гранат, для марта яшма, для мая и июня агат и изумруд, рубин…

– А бриллиант для кого? – перебил Шибаев.

– Для всех, он универсальный. Я тут нашел интересный материалец… Послушаешь или снова в бега?

– Послушаю. Давай короче и своими словами.

– Не все расскажешь своими словами, – философически заметил Алик. – Дело было лет сто назад. К некоему банкиру пришла женщина под вуалью и попросила принять на хранение шкатулку, в которой был «тот, о ком нельзя упоминать». Предложила приличную сумму, но поставила условие: никогда не открывать шкатулку, так как видеть его может только кровная наследница царицы Савской, то есть она сама. Сказала, что его сотни раз похищали, и все похитители погибли страшной смертью. – Алик сделал паузу и многозначительно взглянул на Шибаева. Тот кивнул: слушаю, мол, давай дальше. – Они тонули в воде, их съедали дикие звери, они умирали от заражения крови, их кусали змеи и скорпионы, топтали слоны, протыкали рогами буйволы и пожирали крокодилы. – Шибаев нетерпеливо шевельнулся, но Алик сделал вид, что не заметил: – А один раз на лодку из китовых шкур, в которой плыл незаконный владелец, напал тюлень. Он обхватил тонущего человека ластами, прижал к груди и раздавил. Или вот еще…

– Кстати о тюленях, – перебил Шибаев, – я прочитал недавно, что тюлень ударил каякера… знаешь, чем? Спрутом! Так и вмазал! Представляешь, как тот удивился!

– Тюлень ударил каякера? – повторил недоуменно Алик. – Зачем?

– Тюлень не сказал. Представляешь, он хватает спрута, тот вырывается и мотает щупальцами. Тут вдруг на них наскакивает чувак на каяке и ловит спрутом по физиономии. Я думал, случайно, а теперь уже и не знаю. Может, у него был тот, кого нельзя упоминать? Из шкатулки. Кстати, что это? Там не написано?

– Тебе все хаханьки! Не написано, но нетрудно догадаться!

– Интересно, что?

– То! Кстати, чтобы от него избавиться, его нужно бросить в море или закопать.

– Или зашить в собаку, – снова перебил Шибаев.

Алик пожал плечами и спросил:

– Как по-твоему, Мольтке знает про бриллиант? Все-таки семейная легенда.

– Дрючин, какой бриллиант? Мы это уже обсуждали. Семья знала, весь город знал, слуги знали… Да его сперли, когда началась суматоха после убийства Каролины. Или Каролина подарила его любовнику! Или тот сам взял без спроса. Или преданный слуга стащил после смерти барина. Если Матвей Юрьевич не знает, куда он делся, значит, не знает никто. Его могли вывезти во время войны за рубеж, закопать на огороде, замуровать в стенку. Забудь!

– Я тут подумал… А тебе никогда не приходило в голову: все, кто закапывал и прятал свое добро, надеялись вернуться? Им казалось, что все еще будет хорошо. А спустя десятки лет чужие люди находят их клады. Какова ирония…

– Как-то не думал об этом. Мне закапывать нечего. Про наследницу и шкатулку все?

– Нет. – Алик сделал драматическую паузу и выпалил: – Ши-бон, я нашел «Черную принцессу»! Она существует! Только называется не «Черная принцесса»… – он замолчал, подогревая интерес аудитории. Шибаев посмотрел на потолок и вздохнул, – …не «Черная принцесса», а «Царица Савская»! В шкатулке была «Царица Савская»! Вернее, был.

Воображаемый звон литавр!

– Банкир взял шкатулку? – скучно спросил Шибаев.

– Нет, решил, что у нее не все дома, и послал. Между прочим, царица Савская одна из интереснейших женщин, оставивших след в истории. Ее иногда называют Шеба, по имени ее царства. Это теперешняя Эфиопия. А на самом деле ее звали Македа или Балкис. Библия рассказывает, что однажды она приехала в гости к царю Соломону вкусить от его мудрости и привезла в подарок десять кораблей золота и благовоний. Он тоже влюбился. «Был царь, как раб в нее влюблен, в краю, где пальмы и лимон», как сказал поэт. По слухам, у нее были кривые и волосатые ноги, которые она прятала даже в постели, а Соломон умирал от любопытства и придумал хитрый план – в одной из комнат дворца пол выложили прозрачной стеклянной плиткой, а под ним сделали огромный аквариум с рыбами и водорослями. Царица вошла, вскрикнула и задрала юбки. И все увидели ее ноги. – Алик захихикал.

– Думаешь, правда?

– Даже если это сплетня, то облагороженная временем – царица Савская жила двенадцать тысяч лет назад.

– Сколько? – не поверил Шибаев. – Не больше трех! Нам историк в школе рассказывал про древние царства. Двенадцать тысяч лет назад вообще ничего не было.

– Суть не в этом, – не стал настаивать Алик, – а в том, что бриллиант Старицкого называется «Царица Савская». Он был и есть… где-то. Бриллианты бессмертны и существуют вечно. В переводе с греческого алмаз значит «несокрушимый». Известно ли тебе, например, сколько миллионов лет нужно, чтобы получился алмаз? – Алика несло, он не мог остановиться. – От девятисот миллионов до четырех миллиардов. В них – вся история планеты, только читать ее мы пока не умеем. Миллиарды лет! В огне, во льду, в космосе, в темноте… И для чего? Чтобы украсить какую-то вертихвостку?

– Ладно, Дрючин, не парься. У нас на бриллианты все равно не хватит, наши женщины обойдутся без них.

– На маленький хватит, – сказал Алик. – Послушай, тут есть описание «Царицы Савской». – Он откашлялся и стал читать с выражением: – «Самый крупный из лиловых бриллиантов, весом сорок девять карат, когда-либо выставлявшийся на торги… Бриллиант высшего качества, ограненный в форме прямоугольного «кушона». – Алик оторвался от чтения и объяснил: – Это приличная каменюка в виде закругленного прямоугольника, похожая на подушку. «Алмаз добыт компанией «Де Бирс» в Южной Африке». Между прочим, огранкой занимался известнейший ювелирный дом «Тиффани». «Цвет темно-лиловый, крайне редко встречающийся в природе; камень настолько прозрачен, что его можно сравнить только с водой», – сказал о бриллианте руководитель ювелирного отдела аукциона Морис Лебрун». А ты помнишь, Ши-бон, Матвей Юрьевич сказал, что бриллиант Каролины был темно-лиловый? Таких больше нет, поверь. Я изучил кучу описаний, есть желтые, голубые, розовые, даже зеленые, а темно-лиловых нет! Он единственный в своем роде! Уникум. Есть лиловые с розовыми, серыми, коричневыми, красными бликами и разных оттенков, всякая мелочовка меньше карата, а у нас целых сорок девять, причем темно-лиловый. Между прочим, маленькие называют по оттенкам: орхидея, слива, сирень, лаванда, аметист и так далее. Все они очень светлые, ничего общего с нашим. «Царицу Савскую» продали с аукциона Сотбис в Лондоне в одна тысяча девятьсот седьмом году за миллион рублей золотом. Даже трудно представить себе, сколько она стоит сейчас. Покупатель предпочел остаться анонимным. Поверь моему чутью, Ши-бон, это был Старицкий! А бриллиант однозначно проклятый. Его достали из шкатулки наследницы, и он пошел сеять смерть. Жена Старицкого умерла молодой, потом – Каролина, потом – он сам. Неизвестно еще, что сталось с ее любовником, может, он его тоже застрелил. Это только то, что нам известно, а сколько всего было до этого?

– Дрючин, как ты сам говоришь, в суде в качестве доказательства это не проканает. Во-первых, с чего ты взял, что «Черная принцесса» и «Царица Савская» – один и тот же камень? Во-вторых, какая к черту шкатулка? Откуда ты знаешь, что там было? Может, сухая жабья лапа! Вуду какое-нибудь. Зуб жреца… мало ли. Там могло быть что угодно! И каким боком тут Старицкий? Ты же не пацан малолетний, Дрючин, куда тебя несет? Ты опытная адвокатская крыса, тебе палец в рот не клади, и вдруг такой дурной разводняк?

– Нутром чую! Миллион рублей золотом! Редчайший лиловый камень! Единственный в мире! – куковал Алик, тряся головой и зажимая уши ладонями, чтобы не слышать возражений. – Ты представляешь, сколько он стоит? Что мы теряем, в конце концов? Ты сыскарь, а у меня нюх! Мы выловим эту «Царицу Савскую» на раз-два!

– Сколько лет существует «Де Бирс»? – спросил Шибаев. – И «Тиффани»?

– Что?

– Открой уши! Сколько лет компании «Де Бирс»?

– Примерно сто пятьдесят, а что?

– А то, что алмазу царицы Савской не меньше трех тысяч! «Де Бирс» никак не мог его добыть.

– Ха! Не важно! «Де Бирс» мог купить алмаз у кого угодно и соврать насчет даты находки, а потом отдал «Тиффани» для огранки. Может, не хотел огласки. Это мелочи, Ши-бон, все врут, в торговле без лохотрона долго не протянешь. – Алик сделал короткую паузу, ожидая реакции Шибаева, и сказал с горечью: – Я понимаю, конечно, тебе не до этого, ты же теперь телохранитель, тебе плевать! Ты нянчишь эту, с прибабахом, совсем с катушек слетел. Не понимаю, что ты в ней нашел, тощая, никакая… И плевать тебе на друга! Она тебя опоила! Подсыпала яду! Ты как мартовский кот с гормональным сдвигом!

– Не твое дело! – Шибаев сжал кулаки. – Не лезь!

– Давай, ударь меня! На! Бей! Из-за какой-то… – Алик махнул рукой и отвернулся.

Шибаеву была видна тонкая шея Алика, узкие плечи, острые локти. От всей его фигуры веяло такой горькой обидой, что Шибаеву стало неловко: с чего, спрашивается, завелся? Алик есть Алик! Как вобьет что в башку, колом не выбьешь. Ну и пусть себе тешится, у всех свои тараканы. Он, Шибаев, тоже не сахар.

– Ладно, Дрючин, чего ты от меня хочешь? – спросил он примирительно.

Алик живо повернулся.

– Ты помнишь, что мы собирались к Судовкину? Хочешь пари? Я уверен, он тоже ищет «Царицу Савскую»! – Он не удержался и добавил: – Имей в виду, если ты опять занят, я пойду один.

Шибаев посмотрел на часы, перевел взгляд на Алика и сказал коротко:

– Пошли.

…И они пошли навстречу свой судьбине, как говорится. Нарвались, что называется. Но обо всем по порядку.

Черный археолог Костя Судовкин проживал на улице Маршальской, в старом двухэтажном доме под номером девять, в одиннадцатой квартире. Они вошли в полутемный подъезд, и в ноздри им тотчас шибанула кошачья вонь.

– По-моему, на втором этаже, – сказал Алик, присматриваясь к номерам на дверях. – На первом шестая, седьмая и восьмая.

Они поднялись по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж. Дом казался вымершим – ни звука, ни шороха.

– Здесь! – объявил Алик и нажал кнопку звонка. Внутри квартиры задребезжало. – Может, адрес старый, – сказал он. – По-моему, здесь не живут. И окна в доме не светятся, заметил?

Он нажал на кнопку еще раз – с тем же результатом. Они переглянулись, Алик вопросительно вздернул брови.

– Даже не думай, – сказал Шибаев. – Дверь ломать не будем.

– О чем ты? И не собирался. Может, подождать во дворе? Придет же он когда-нибудь.

– Ты сам сказал, что здесь никто не живет.

– Гипотетически. Можно позвонить соседям и спросить.

Алик в досаде пнул дверь ногой, и она, скрипнув, открылась. В прихожей горел свет. Они снова переглянулись.

– Идем? – спросил Алик, переступая порог.

– Пусти! – Шибаев отодвинул его, вошел первым и крикнул: – Есть кто-нибудь? Хозяева!

Тишина была ему ответом. Шибаев прошел по захламленной прихожей до полуприкрытой двери, осторожно толкнул. Это была, видимо, гостиная. Они застыли на пороге. В комнате горел свет. Люстра под потолком и лампа на письменном столе освещали учиненный кем-то разгром. На полу были разбросаны исписанные листки бумаги, какие-то квитанции, карандаши и ручки, всюду валялись черепки глиняных фигурок и посуды, сброшенные со стеллажей книги, зияли пустотой выпотрошенные ящики письменного стола. Посередине комнаты на стуле, свесив голову на грудь, сидел полураздетый человек.

– О господи! – Алик высунулся из-за спины Шибаева. – Ши-бон, что с ним?

– Стой тут! – приказал тот. Он подошел к сидящему человеку, наклонился, рассматривая его, протянул руку, потрогал шею, распрямился и оглянулся на Алика.

– Он живой?

– Он мертвый. Перед смертью его пытали, он весь в синяках и ожогах. А потом свернули шею.

– Это Судовкин?

– Скорее всего. Но утверждать не могу, я с ним незнаком.

Шибаев достал мобильный телефон. Капитан Астахов ответил после шестого звонка.

– Санек, ты? Слушаю! Что-то с Адой Борисовной?

– Капитан, мы на Маршальской, дом девять, квартира одиннадцать. Здесь труп.

– Труп? Опять?

– Опять.

– Ты сказал «мы»? Кто с тобой?

– Дрючин.

– Вы его знаете? Кто?

– Возможно, хозяин квартиры, Константин Судовкин.

– Возможно?

– Мы с ним незнакомы. Пришли поговорить и застали…

– Через двадцать минут. Скажи Дрючину, чтобы ничего не трогал.

– Что он сказал? – спросил Алик.

– Чтобы ты ничего не трогал. У нас двадцать минут. Не входи!

Шибаев подошел к письменному столу, шариковой ручкой пододвинул к себе одну за другой разбросанные бумаги, рассмотрел.

– Посмотри под столом, там что-то лежит, – подал голос Алик, застывший у двери.

Шибаев нагнулся и подобрал с пола длинный голубой конверт. В таком же пришло письмо от Мольтке. Письмо было адресовано господину Зайцеву Антону И., директору исторического музея. Шибаев бросил письмо на стол. В дверь постучали, похоже, кулаком. Не дожидаясь ответа, капитан Астахов со товарищи протопали в гостиную. Алик посторонился. Они сгрудились на пороге, один из них присвистнул. Капитан Астахов подошел к мужчине, так же, как полчаса назад Шибаев, присмотрелся, распрямился и предложил, глядя на них:

– Пойдем, поговорим. Где тут кухня? – И приказал своим: – Начинайте. Лисица, когда он умер?

– Не меньше суток. – Маленький седой судмед рассматривал труп.

– Идете, свидетели? – Капитан повернулся к Шибаеву и Алику.

Ему никто не ответил. Алик был в полуобморочном состоянии, Шибаев угрюмо молчал. Капитан пошел по коридору, толкая поочередно все двери и заглядывая в темные комнаты. На кухню вела последняя. Капитан включил свет. Они сели на табуреты вокруг стола, сразу заполнив крошечную каморку.

– Ну? – спросил капитан, сверля их своим знаменитым взглядом. – Признаваться будем? Как вы сюда попали? Нюхом почуяли?

– Пришли поговорить, – сказал Алик. – Звонили, а он не открывал. Я толкнул дверь, и она открылась…

– Поговорить о чем?

– Мы подозреваем, что Судовкин мог попросить Клямкина… из архива, найти и сфотографировать какие-то документы, – сказал Шибаев. – Судовкин – черный археолог, тянет все, что плохо лежит. Работал в музее, украл печать, и его выперли. Пытался вынести из архива карту, его поймали. Ты говорил, Клямкина видели в кафе около архива с каким-то мужчиной – возможно, это был Судовкин.

– Какое отношение Судовкин имеет к убийству Клямкина?

– Никакого, скорее всего. После попытки вынести карту его лишили права пользования архивом на год, поэтому он обратился к Клямкину.

– Как вы на него вышли?

– Дрючин спросил у Майи Григорьевны – ты ее знаешь – про штрафников, и она назвала Судовкина. Он личность в городе известная. Была. Документы из третьего хранилища в открытом доступе, если бы он не спалился с картой, мог бы и сам посмотреть. То есть мы предполагаем, что это был Судовкин, решили проверить. Убийство Клямкина было случайным и ненужным…

– Кому?

– Судовкину. Убийца забрал оригиналы… как, по-твоему, зачем?

– Зачем?

– Он греб все подряд – не знал, что именно нужно Судовкину. Случайный персонаж, он не историк, как Судовкин. Забрал оригиналы на всякий случай – Судовкину достаточно было фотографий – и убрал свидетеля, то есть Клямкина.

– Свидетеля чего?

– Неизвестно. Он явился к Судовкину, чтобы узнать, что тот ищет. Пытал его и убил. Мы опоздали.

– И что же он ищет?

Они переглянулись. Шибаев пожал плечами. Алик открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал.

– Мы не знаем, – сказал Шибаев. – Возможно, речь идет о Старицких, помнишь, я говорил тебе про письмо от немца?

– Почему вы так решили?

– В качестве версии. Доказательств у нас нет. Клямкин работал с материалами начала двадцатого века. История семьи Старицких в свое время стала городской легендой. Алексей Старицкий, заводчик и меценат, в одиннадцатом году женился на немке, а спустя два года застрелил ее, застав с любовником. Суд присяжных его оправдал, он уехал в имение Сиднев и прожил там до самой смерти в девятнадцатом году. Говорили, тронулся головой. Городской дом, картинная галерея, предприятия были частично проданы, частично переданы его младшему брату. Как нам удалось установить, на свадьбу Старицкий подарил Каролине бриллиант за миллион рублей золотом. Дальнейшая его судьба неизвестна. Во всяком случае следов мы не нашли. Поговорили с местным краеведом, Матвеем Юрьевичем Зленко. Оказалось, к нему до нас уже кто-то приходил, но разговор не состоялся. Кое-что нам удалось раскопать: мы съездили в Сиднев, нашли могилу Старицкого, нашли могилу Каролины – она похоронена в семейном склепе на старом кладбище в Бобровниках. В Сидневе кто-то взломал краеведческий кабинет, в архиве убили Клямкина, а усыпальница Старицких оказалась взорванной, причем недавно. Вернее, взорвана металлическая дверь, которая была заварена, а гроб Каролины оказался открыт. Короче, все крутится вокруг семьи Старицких. Мы ищем, а кто-то идет параллельно с нами.

– Что ищет? – спросил капитан.

– Алик считает, что речь идет о бриллианте, подаренном Каролине.

– Я могу доказать! – вылез Алик.

– То есть вы предполагаете, что Судовкин искал бриллиант? С какого перепуга он стал искать камень? Вы влезли из-за письма от немца, а он?

– Ты имеешь в виду, что явилось… триггером. – Шибаев покосился на Алика. – Было два письма: первое – директору исторического музея, на которое Мольтке не получил ответа; второе он отправил нам, найдя наш сайт. Первое было украдено Судовкиным из директорского кабинета – его поймали, когда он рылся в бумагах. Его выперли, но он успел украсть письмо, стал искать информацию о Старицких, собираясь заработать, и наткнулся на историю с бриллиантом. Майя сказала, что он был авантюристом, вечно искал клады, то есть вполне мог кинуться на поиски камня.

– Гипотетически, – добавил Алик. – Доказать мы не можем. Но он не мог пропустить бриллиант, не тот человек.

– То есть вы искали бриллиант, Судовкин тоже искал… гипотетически. И директор музея тоже?

– Директор музея ничего не искал, он не обратил на письмо внимания и выбросил его со всякими бумагами, которые приказал сжечь.

– Чистил авгиевы конюшни перед пенсией и выбрасывал всякий хлам, – встрял Алик. – А мы…

– Мы тоже не искали, – перебил Шибаев. – Мы искали информацию для Мольтке. Документы, фотографии… Но кто-то все время крутился рядом. Мы попытались его вычислить и начали с архива. Почему он сам не взял документы, а попросил кого-то? Самая простая причина – не мог по причине санкций. Майя назвала штрафника Судовкина. Мы решили с ним поговорить – надо же с чего-то начинать. Пришли и…

– Думаете, убийца в обоих случаях один? И тоже ищет бриллиант?

Шибаев пожал плечами. В кухню зашел парень в джинсах и черной футболке, окинул внимательным взглядом их с Аликом и протянул капитану полиэтиленовый пакетик.

– Что это?

– Нашли на полу под тумбой письменного стола. Похоже, какой-то кристалл.

Капитан прищурился, рассматривая содержимое пакетика на свет. Серо-лиловый кристалл сиял через пластик размыто и мягко.

– «Царица Савская»! – ахнул Алик.

– Бриллиант? – уточнил капитан.

– Это не бриллиант, – сказал Шибаев. – Это горный хрусталь, я видел такой у Ады Борисовны. Возможно, тот самый. Сильно здоровый для бриллианта.

Капитан вытряхнул кристалл на стол, и они принялись его рассматривать.

– Не похоже, – разочарованно признал Алик. – Этот серый, а наш темно-лиловый. Получается, Судовкин шарился у англичанки, и вазой тебя тоже он? Неужели он принял это за бриллиант? Не верю!

– Он не мог принять хрусталь за бриллиант, не полный же он дурак. Думаю, он прихватил его в качестве сувенира. А может, это другой камень, просто похож на тот, и Судовкин вообще ни при чем.

– Если он искал бриллиант Старицкого, то при чем здесь Ада Борисовна? – спросил капитан. – Насчет убийцы есть мысли? Возможно, он был знаком с Судовкиным.

– Я бы поговорил с работниками кафе, возможно, они вспомнят Судовкина с Клямкиным и того, кто был рядом, – сказал Алик. – Он мог подслушать и проследить за Клямкиным…

– Я бы начал с подрывника, – сказал Шибаев. – Не думаю, что усыпальницу взорвал Судовкин, тут нужен спец. Значит, был кто-то еще. Наверняка твои источники подскажут координаты. Он вполне может оказаться убийцей.

В кухню заглянул судмед Лисица, как всегда, бодрый и в самом прекрасном расположении духа.

– Ну и? – спросил капитан. – Как он умер?

– Его избили и свернули шею. Около суток назад, пока все, что могу сказать. Подробнее позже.

– Ясно. Спасибо. – Капитан посмотрел на часы. – Санек, можешь позвонить англичанке и спросить про хрусталь?

Шибаев кивнул и достал телефон. Ада Борисовна обрадовалась и закричала:

– Саша! Я часто вспоминаю, как мы пили чай! Думала уже сама позвонить… Он больше не приходит, спасибо. Вы его напугали. Знаете, когда вы сказали, что он больше не придет, я не поверила…

– Он больше не придет, Ада Борисовна. Можете не беспокоиться. На чай забегу как-нибудь. С Колей Астаховым.

Капитан скривился.

– Ада Борисовна, я хочу попросить вас кое-что сделать, сможете? Посмотрите в шкатулке, ваш горный хрусталь на месте или нет. Вы давно его видели?

– Горный хрусталь? – изумилась Ада Борисовна. – А куда он денется? Конечно, на месте! Если тот тип не взял брошку… Когда видела? Когда показывала вам, больше не заглядывала.

– Посмотрите, пожалуйста, Ада Борисовна. Я подожду.

В трубке наступила тишина, прерываемая шорохом и потрескиванием эфира. Алик грыз ноготь, капитан Астахов был суров и не сводил взгляда с Шибаева. Тот прижимал к уху телефон, ждал, смотрел на темное окно.

– Саша! – услышал он крик Ады Борисовны. – Его нет! Он его украл! Как вы узнали?

– Спасибо, Ада Борисовна. На днях забегу, поговорим. Спокойной ночи.

Они молча смотрели друг на друга.

– Ну и на хрен ему горный хрусталь? – прервал молчание капитан Астахов.

– На память, – сказал Алик. – Он похож на бриллиант, и цвет серый с лиловым. Не удержался. А убийца швырнул его на пол! Бедный Судовкин…

– Какое отношение она имеет к Старицкому? Может, родственница? – спросил капитан.

– Нет, я спрашивал.

– Ты подозревал, что она родственница Старицкого?

– Нет. Она многих в городе знает, учеников сотни. Спросил на всякий случай. Она сказала, что не припоминает. Отец спокон веков был Резник, а маму звали… – Шибаев задумался на миг, припоминая. – Анна Терешко!

– Значит, не было, – сказал Алик. – А что тогда? Чего он к ней лазил?

Ему никто не ответил. Но вскоре Алик сам нашел ответ…

В молчании они доехали до дома. Алик был подавлен, Шибаев полон нетерпения.

– Ночуешь дома для разнообразия или как? – не удержался Алик, когда они переступили порог родного жилища.

– Дрючин, не начинай, – буркнул Шибаев. – И так тошно.

– Майя расстроится, когда узнает про Судовкина. Бедняга! Не понимаю, что их связывало? Как убийца узнал про бриллиант? Как Судовкин узнал про Аду Борисовну?

– Не факт, что бриллиант, может, старые счеты. Мы пока не знаем. Я бы потрогал за вымя подрывника, их раз-два и обчелся. Это единственная зацепка…

– Ты говорил. То есть ты думаешь, что Судовкин обратился к подрывнику, а тот решил узнать, что ищет клиент, стал за ним следить, подслушал разговор в кафе… А кто открыл гроб Каролины? Подрывник или Судовкин?

– Не знаю.

– А внутреннее чутье?

Шибаев не ответил.

– А может, их было трое? Подрывник, убийца и Судовкин? – увлеченно развивал мысль Алик.

И снова Шибаев не ответил. Он чувствовал себя разбитым, недовольным и почему-то виновным в смерти Судовкина, в то же время понимая, что его вины здесь нет. Жалость была, но откуда вина? Перед глазами стояла картинка: полуголый связанный Судовкин, в синяках, со свернутой шеей… Если бы они раскололи его раньше, на один-два дня… На один день! Они опоздали всего на один день. Безобидный жулик и авантюрист Судовкин связался с убийцей и проиграл. Они опоздали! Никто не ждал такого финала. Где твое чутье, сыскарь? А как же Клямкин? Вокруг Судовкина крутился убийца, а он, Шибаев, ничего не почувствовал. Расслабился – спешить некуда, не их проблема. Пусть капитан ищет убийцу. А ведь можно было успеть. Один день всего! Если бы не черный человек, спасение утопающих, розовые слюни, любовь… Любовь? А теперь его красиво отодвинули…

Неужели Алик прав? Насчет бриллианта… Чертов бриллиант! Все в Шибаеве противилось дурацкой «бриллиантовой» идее. Как в сказке: ищи то, не знаю что. То, что пропало больше века назад, и вообще, то ли было, то ли нет… Никаких исходных данных, ничего! Был подарен, бесследно исчез. А кто проверил, какой ювелир удостоверил, что камень был настоящим? Где купчая, диплом – что там выдают в придачу к настоящим камням? Ничего нет, все исчезло, кануло бесследно! И только такой авантюрист и аферист, как Судовкин, мог поверить! И еще Алик. Два авантюриста с какого-то дива решили, что он где-то рядом, стоит только протянуть руку… Судовкин оказался рисковым парнем – взорвал часовню! Для этого нужен характер, это вам не просто втихаря копаться в заповеднике. Это серьезная статья, можно прилично влететь…

Он вздрогнул от вскрика Алика:

– Ши-бон, что с тобой? Третий раз спрашиваю! У нас мясо есть, будешь? И пиво. Я бы чего-нибудь перекусил, настроение на нуле.

– Я сейчас! – Шибаев выскочил в спальню и закрыл за собой дверь.

Алик громко хмыкнул, на цыпочках подкрался к двери и приник к ней ухом.

– Лина! – взывал Шибаев. – Хочешь, я сейчас приеду? Спишь? Разбудил? Извини… не подумал. Ладно, спи. До завтра?

Алик едва успел отскочить от двери. Шибаев вылетел из спальни и, бросив: «Приму душ!» – исчез в коридоре.

Алик ухмыльнулся и отправился в кухню накрывать на стол. Праздник, однако, Ши-бон ночует дома. Похоже, неадекватка бортанула телохранителя. Почему, интересно? А как же черный человек? Разводняк и кидалово: увидела мачо и сразу кофе на себя, черный человек, слезы и страхи… А чего, красавчик вроде Крейга, кто бы отказался. И главное, как ловко его раскусила! Беспомощная, испуганная, защити-помоги! Он и кинулся спасать. И главное, всегда одно и то же. А что в итоге? Поматросила и бросила. Так и надо! А ведь он, Алик, предупреждал.

Алик был так доволен, что даже забыл о бедном Судовкине и замурлыкал какую-то мелодию. Улыбаясь, он расставлял тарелки и стаканы, доставал из холодильника мясо, сыр, кетчуп, банки с пивом и бросал в тостер хлеб. Замер, раздумывая, а не забацать ли фирменный омлет, но передумал – хватит бутербродов и пива, нечего баловать.

Шибаев появился в кухне босой, в одних трусах, влажные волосы торчали ежиком.

– Садись, Ши-бон, – заботливо пригласил Алик, не удержался и добавил: – Ты сегодня дома?

Шибаев взглянул подозрительно и промолчал.

– Хочешь омлет? – разливался Алик.

– Не нужно. Хватит… – Шибаев кивнул на тарелку с кусками мяса.

– Может, не пива, а чего покрепче?

– Хватит пива.

– Давай за Судовкина! – Алик поднял стакан. – Сошел с дистанции, бедняга. Майя расстроится.

Шибаев не стал возражать, они выпили.

– Ши-бон, как, по-твоему, Судовкин знал про нас? Ну, что мы тоже копаем под Старицкого. Может, догадался?

– Ты же сам сказал – если бы мы выскочили вперед, то догадался бы. Мы же догадались. А мы тащились сзади. Он и понятия не имел, что мы в теме.

– Оно и лучше. А убийца?

Шибаев молча жевал, думал.

– Вроде нигде не засветились, – сказал наконец. – Боишься?

Алик пожал плечами…

…После ужина Алик прилип к экрану компьютера, а Шибаев улегся, но уснуть не смог. Через час он поднялся и пошел в кухню.

– Мне тоже! – подал голос Алик.

– Я думал, ты спишь.

– Разве заснешь после такого? Все равно ночь пропала.

Шибаев принес кружки с кофе, поставил одну на письменный стол. Сел на диван, отхлебнул и задумчиво уставился в пространство.

– Ничего интересного не нашел? – спросил он, лишь бы спросить.

– Да тут всего полно! – воскликнул Алик. – Это же… с ума сойти! Древняя магия, проклятия, жрецы, легенды, психоз! Везде роковые алмазы и бриллиантовый блеск! Вся история человечества, войны, предательства, убийства, алчность…

– Можно поконкретнее? – перебил Шибаев. – Без лирики.

– В каком смысле? – опешил Алик.

– Самый большой. Размер, вес, где, когда.

– Самый большой – «Куллинан», тысяча сто шесть карат или шестьсот двадцать один грамм, длина почти десять сантиметров. Десять сантиметров! Представляешь себе эту каменюку? – Распираемый восторгом, Алик оторвался от экрана и посмотрел на Шибаева.

Если он рассчитывал на бурную реакцию, то ошибся. Тот по-прежнему задумчиво смотрел в пространство.

– Ну и?.. – спросил он скучно.

– Его разбили на сто пять бриллиантов, самый большой «Куллинан Первый» или «Великая звезда Африки», пятьсот тридцать карат, в виде груши, у английской королевы, вделан в скипетр. «Куллинан Второй», триста семнадцать, в короне Британской империи. На втором месте «Золотой юбилей», пятьсот сорок семь карат… Как большая слива примерно. Желтый, собственность короля Таиланда. Подарок предпринимателей на пятидесятилетний юбилей. Цена астрономическая и содержится в тайне. Или вот еще…

Шибаев поднялся с дивана и удалился в спальню, громко хлопнув дверью.

– Ой, вот только не надо тут! Сам же спросил… – обиженно пробормотал Алик, глядя ему вслед.

Шибаев поставил кружку на тумбочку, лег и закрыл глаза. Аликовы бриллианты проскочили мимо его сознания, не его это была тема. Он думал о Лине, безуспешно пытался объяснить себе, почему ее просьба не приезжать так задела его. Он был обижен, хотя считал, что в принципе неспособен обижаться на женщин, так как выше этого. Оказалось, способен. Обиженный и недоумевающий, он вспоминал их единственную ночь, луг, озеро, как они лежали в траве, разбросав в стороны руки и соприкасаясь пальцами. Он словно видел сверкающее до боли в глазах озеро и слышал шелест камыша и аира, чувствовал запах воды, чуть-чуть болотный, и травы, в которой оглушительно стрекотали кузнечики… Вспомнил, как касался ее пальцев… Обиделась? Чем же он ее обидел?

Хватит!

Он взял с тумбочки мобильный телефон и стал рассматривать «кладбищенские» снимки, уже в который раз, хотя мог воспроизвести их мысленно во всех деталях. Частокол, как драконьи зубы. Заросшая травой мостовая – центральная аллея. Полуразрушенные памятники, рухнувшие колонны, перекошенные кресты. Ангелочки с обломанными крыльями… Обломки, заросли, джунгли… Полно спама, надо удалять. Ну, Дрючин! Романтик!

Усыпальница. Выщербленные мраморные колонны, мраморное крыльцо, развороченный взрывом вход. Черная пасть часовни. Плохо видно, темно. Прямоугольное помещение, погребальная камера. Тумбы с чугунными надгробиями, нечитаемые надписи. Черный провал. Гроб Каролины. Ее останки. Грязно-серое платье… Слишком темно. Ворох тряпья на полу… Собака! Что за дикая фантазия положить ей в гроб игрушечную собаку? Алик считает, это говорит о раскаянии. Просьба о прощении. Алик с его завиральными идеями! Бриллиант, раскаяние… Ну вот как в человеке сочетается деловая хватка и слюнявый идеализм! Романтика, ожидание чуда, какие-то халявные настроения – хоть тресни, а подай сюда чудо! Хочу бриллиант и точка. Раз был, значит до сих пор где-то тут. Спрятан, закопан, в гробу, в собаке… С Судовкиным понятно – аферист и черный археолог, но Дрючин?!

Шибаев рассматривал выпотрошенную истлевшую собаку… А если не раскаялся, зачем тогда собака? Вот на хрен собака? Он рассматривал кадры снова и снова. Черная бусина глаза, другой выпал или… что? Большая круглая бусина… Бриллиант? Нет, успокойся, Шибаев. Если бы собачий глаз был хоть отдаленно похож на бриллиант, тот вытащил бы оба. Второй просто выпал и теперь валяется где-то там… Тот? Кто? Убийца или Судовкин?

Вопросы, вопросы, вопросы… без ответов. Ясно одно, это не конец. Теперь бриллиант ищет убийца, который ни перед чем не остановится. И Алик Дрючин. И за компанию он, Шибаев, которому этот бриллиант на хрен не нужен.

Он провертелся почти до утра и уснул на рассвете тревожным полупрозрачным сном. Снилась ему восставшая из гроба улыбающаяся Каролина, она покачивала коричневым черепом, смотрела черными ямами глазниц и тянула к нему руку с зажатым в костяшках пальцев блестящим камешком. На этом интересном месте его разбудил Алик. Шибаев раскрыл глаза и с недоумением уставился на адвоката, босого, в одних трусах, с книгой в руках, вся фигура его была фантасмагорически подсвечена светом, падающим из гостиной. Шибаев рывком сел, испытав мгновенную оторопь и решив, что Алик помешался на почве убийств и бриллианта.

– Ши-бон, я нашел его! – сказал Алик дрожащим от возбуждения голосом. – Его звали Терешко! Мама твоей англичанки была его дочкой! Анна Терешко! Поэтому Судовкин шарился у нее в доме. Здесь все сказано! – Он потряс перед носом Шибаева книгой.

– Что это? – хрипло спросил тот.

– Книга Матвея Юрьевича Зленко «Извечный град» – про историю города, помнишь, он говорил? Вот тут он пишет… сейчас! – Алик открыл заложенную пальцем страницу и прочитал: – «Все имущество Старицкого, включая дом и утварь, было выкуплено местным негоциантом Терешко Степаном Еремеевичем». Терешко! А платиновая брошка досталась Аде Борисовне от мамы, Анны Терешко, помнишь, она говорила? Возможно, куплена у Старицких. У них в семье могло быть и колье с бриллиантом, также от Старицких, возможно проданное деду Храмова во время войны. Судовкин тоже думал, что могло, потому и…

– Откуда у тебя книга? – перебил Шибаев.

– Подобрал на полу. Какая разница!

– Спер у Судовкина?

– Допустим! Зато мы теперь знаем, кто купил бриллиант.

– Дрючин, мы этого не знаем. Зленко тоже. Мы даже не знаем, был ли бриллиант…

– Был! – вскрикнул Алик. – Я чувствую, что был. Ты страшный пессимист, Ши-бон, ты меня удивляешь, ты же все видишь в черном свете!

– А ты спер книгу, – обличил адвоката Шибаев.

Алик фыркнул негодующе, повернулся и вышел из спальни…

…Алик еще спал, свернувшись клубком на диване. Шибаев плеснул в лицо холодной водой, сварил кофе, обжигаясь, наскоро проглотил и выскочил из дома. Часы показывали десять. Через сорок минут он был в Бобровниках. Оставив машину в кустах у березовой рощи, он зашагал к «драконьим зубам» кладбищенского входа. Утро выдалось тихим и солнечным; сегодня старинное кладбище выглядело удивительно мирным и задумчивым. С одного памятника на другой перескакивали юркие пронзительно вскрикивающие черные птицы.

Он остановился перед усыпальницей Старицких. Здесь ничего не изменилось, только в черную пасть разлома проникал солнечный свет и были видны прямоугольные тумбы с чугунными надгробиями. Он вошел внутрь, поморщился от хруста мраморных крошек под ногами. Надгробие над могилой Каролины лежало на своем месте – уходя, они с Аликом привели все в порядок. Он постоял минуту-другую на пороге, прислушиваясь. Вокруг все было тихо, только шуршали в листве черные вскрикивающие птицы.

Шибаев сдвинул тяжелую плиту, выдохнул и протиснулся внутрь. Уцепившись руками за край ямы, он нащупал ногами пол, оторвал руки и достал из кармана джинсов фонарик. Рассмотрев уже знакомые по фотографиям останки Каролины, он подумал, что они выглядят не так зловеще, как на картинке. Обтянутый коричневой кожей череп, проваленные глазницы, масса бесцветных волос, костяшки рук, сложенных на груди. Подушка, криво лежащая под головой, разорванная, выпотрошенная собака на полу… Горки трухи от истлевших букетов бессмертника. Шибаев присел на корточки. Единственный собачий глаз блеснул в луче фонаря. Он потрогал его пальцем… Стекло, пластмасса? И все-таки, почему собака? Раскаяние или издевка? Зленко сказал, он был жестокий и своенравный. Мог и живую… Зачем собака?

Пристроив фонарь на край гроба, Шибаев поднял ворох тряпья, когда-то бывший игрушечной собакой, и запустил внутрь пальцы. Вата разлезалась в руках, из распоротого брюха сыпалась труха, почувствовался запах гнили… Он задержал дыхание. Пусто. Дернул кожаный ошейник – тот держался на удивление крепко – заглянул в гроб, приподнял ткань платья… Алик сказал, что оно было белым, платье невесты… Может, и было когда-то. Сто лет назад. Ткань разлезлась у него в руках. Преодолевая отвращение, он отодвинул край платья и рассмотрел пряжки на остроносых туфлях. Как ни мало он знал о бриллиантах, но и этого было достаточно, чтобы понять – на пряжках обычные стекляшки. Шибаев обследовал стены тесной камеры, стараясь не зацепиться за паутину и пытаясь найти тайник. Впустую. Он вздрогнул и отпрянул, уловив краем глаза быстрое движение на груди мумии. Это был большой черный паук… Шибаев взмахнул рукой, прогоняя его, и паук мгновенно исчез.

Ему почудился звук наверху, и он замер, прислушиваясь. Метнулся к проему, но было поздно. Шибаев увидел, как на проем наползает чугунное надгробие, закрывая выход. Он уперся в плиту руками, но она, став на место, не дрогнула. Ошеломленный, он все еще не верил, что вот так легко и просто оказался в ловушке. Все произошло настолько ошеломляюще быстро, что сознание отказывалось поверить и принять.

Шибаев достал мобильный телефон, набрал Алика. Ответом ему была тишина – сигнал не пробивался через толстые стены. Он присел на мраморный столик, смахнув миску с остатками чего-то черного на пол, пытаясь успокоиться и найти решение. И только через какое-то время он задал себе вопрос: как он это проделал? Алик был не так уж не прав, когда спросил, не выйдет ли убийца на их след. Он самоуверенно ответил, что не выйдет. Конечно, кто такой Алик Дрючин с его тараканами и кто такой Шибаев, опытный сыскарь… Лопухнулся ты, Шибаев, обошел тебя этот… А ты даже понятия не имеешь, кто он такой. Не почувствовал… «Оцените красоту игры», – как говорит Алик. Развел, как фраера. Как? Следил. А он, Шибаев, даже не почесался. А может, не следил… Не мог он следить, не могли они пересечься… да и где? Получается, оба появились в нужное время в нужном месте. Случайно. Так легли кости. Выпала та самая непредвиденная роковая случайность, в которую любит поиграть судьба. Шибаев как будто увидел пляшущую в пространстве ее ухмыляющуюся рожу. На манер масок греческого театра – рот до ушей, торчащие патлы.

Тот приехал следом, заметил машину Шибаева. Дальше все пошло как по нотам. Он услышал его, возможно, заглянул внутрь, а он ничего не почувствовал… Амба тебе, Шибаев, а ты даже не знаешь, с кем имеешь дело. Позавчера он убил Судовкина, теперь наткнулся на глупого сыскаря… А ведь можно было разбудить Алика! Нет, руки чесались найти чертов камень и утереть нос Дрючину. Судовкин, дурак, не заметил, Алик не заметил, а он, Шибаев, взял и нашел!

Экономя батарейки, он выключил фонарик и сидел в кромешной тьме, соображая, что делать дальше. Алик хватится его не сразу. Но даже когда хватится, ему не придет в голову, что он, Шибаев, сидит в склепе, как глупая мышь в мышеловке. В лучшем случае он позвонит капитану Астахову. В худшем будет ждать, каждую минуту звонить и получать ответ, что клиент вне зоны. Алик хитрый и сообразительный, позвонит Лине… Вряд ли, у него нет ее номера. Нет? У Алика? Есть! Должен быть, это же Алик. Переписал, когда он зазевался. Он позвонит Лине, а она скажет, что понятия не имеет, где Шибаев, и попросит больше не звонить. В конце концов он позвонит капитану Астахову! Надеюсь, раньше, чем он, Шибаев, задохнется. Он вдруг почувствовал, что дышать стало тяжелее. В груди поднималась боль, слезились глаза. Он прислушивался к чмокающим звукам в стене, шорохам и треску, воображаемым или реальным, чувствуя, как его клонит в сон…

Он вспомнил, как шел за Линой в «Мегацентре», и ожидал, слоняясь вокруг бутиков и высматривая черного человека, а его все не было. Был тощий с торчащими лопатками, толстый с мороженым, еще какие-то… один или два…

Мысль не додумывалась до конца и рвалась… Она снова вылила на себя кофе… Вскочила, стала оттирать салфеткой. Снова… Как в первый раз… Тоже кофе, тоже «Мегацентр»… Он улыбнулся непослушными губами. Кофе, лужа на столе… Она испугалась, смотрела на него глазами… глазами испуганного ребенка… Страх. Все время страх… Так и не появившийся черный человек… Не появившийся? Или все-таки появившийся? Она снова опрокинула кофе… Снова… Закон парных случаев, говорит Алик…

Зеленый луг, сверкающее на солнце озеро с райским пляжем… Писк невидимой птицы и легкие белые облака… Резкая смена в ее настроении… она не позволила ему приехать… Почему? Он вспоминал, как смотрел на нее, спящую… Любовь? Жалость? Ей сильно досталось, недаром чудится черный человек в черной маске и черных перчатках… Что случилось? Кофе… Снова стаканчик с кофе… А если угрозы? Они требуют денег? И снова кофе… Когда она разлила кофе, он рванулся к ней… Не было черного человека? А если был? Рванулся, но остановился. А если все-таки был?

Показать фото Судовкина в Сидневе и внучке Зленко… Зачем? Чтобы наверняка. Почему англичанка? Она не слышала о Старицких… Все продано – дом, галерея, барахло… Терешко! Мама Ады Борисовны – тоже Терешко. Старицкий был жестоким, бил жену… застрелил Каролину… Все пошло прахом, недвижимость купил негоциант на букву «эн». Негоциант Эн на самом деле Терешко. Запросто мог живую собаку… в гроб! Унижение… Унижение? Хотел унизить? Или раскаивался? Перед глазами возник полураздетый Судовкин, беспорядок, учиненный в квартире, сброшенные на пол книги, длинный голубой конверт… Кристалл горного хрусталя… серо-лиловый, как «Царица Савская», подаренная Каролине, из немцев… Бергманн… с двумя «эн»… «Царица Савская»… двенадцать тысяч лет назад… а на самом деле две с половиной всего… или три.

Мысли таяли и исчезали. Еще миг он цеплялся сознанием за слово «раскаяние», повторив его несколько раз, но оно потеряло смысл и тоже растаяло. Ему казалось, он сидит в кресле в гостиной Лины, на журнальном столике стакан с виски… пустой графин… он пьет из стакана, питье обжигает гортань, в глазах меркнет и наступает темнота…

Алик Дрючин проснулся около одиннадцати, полежал, прислушиваясь, но ничего не услышал – в квартире царила тишина. Он решил, что Шибаев после ночных бдений еще спит, прикинул, не разбудить ли, и решил: пусть пока спит. Уж очень он убивался вчера, сердешный, из-за своей неадекватки. А он, Алик, предупреждал! От таких никогда не знаешь, чего ожидать, уж он-то насмотрелся всякого. Чего только не творят… такие же неадекватки! Одна изрезала костюмы мужа – целое состояние под нож, другая травила слабительным, бедный мужик с толчка месяц не слезал, третья звонила с неизвестного номера и грозилась убить, четвертая побила окна в машине. Казалось бы, не устраивает супруг – собрала чемоданчик и вперед, а он, адвокат по бракоразводным делам, А. Дрючин, позаботится о соблюдении твоих интересов. Так нет же, будем стоять насмерть и портить друг дружке жизнь и нервы. Одна американка после измены мужа вообще наняла самолет с плакатом: «У Рика Скотта маленький член!» Вот тебе! Самолет таскал плакат по небу на виду у всего города. Хотя, если честно, среди сильного пола тоже встречаются подобные жлобские экземпляры, но в гораздо меньшей степени – фантазии не хватает. «Ладно, так и быть, пусть спит, – решил Алик, – разбудим к завтраку».

Он принял душ, побрился, надел свежую рубаху, прицепил бабочку, хотя не собирался по делам – просто так, захотелось праздника. Сварил кофе и пошел будить Шибаева, с порога закричав:

– Я пришел к тебе с приветом… – и осекся, так как постель была пуста.

Алик, не поверив глазам, замер, раздумывая, куда тот мог деться. Ушел, пока он спал? Не разбудив, не оставив записку? Не выпив кофе? Или выпив? Но кофейник был холодный… Остыл? Когда же он встал, в таком случае? И куда поскакал? К своей неадекватке? С утра пораньше? Алик схватил айфон, готовый высказать Шибаеву все, что о нем думает, но телефон сожителя был выключен. Алик стоял посреди комнаты с айфоном в руке, соображая, что могло вытащить Ши-бона из постели в такую рань. Он почувствовал себя обиженным. Ну и не надо! Снял бабочку, так как настроение было испорчено, без всякого удовольствия выпил кофе, даже ванильные сухарики не помогли. Отхлебывая из чашки и хрустя сухариком, Алик искал в Интернете лиловые бриллианты, что уже становилось его идеей фикс. Наткнулся на синий, из кинофильма «Титаник» по имени «Сердце океана» – тоже редкий цвет. В кино видно, что очень большой. Скорее всего выдумка, но полной ясности нет. Оказывается, был прототип, даже два. Первый – глаз индуистского божества, украденный из храма в Индии, им владела Мария-Антуанетта, и он пропал во время революции. Спустя полвека предположительно появился снова, но только половина – то ли осколок, то ли более тщательная огранка, то ли похитители поделили его между собой. Интересно, как определили, что камень тот самый? Его купил англичанин по фамилии Хоуп, теперь он так и называется: синий бриллиант «Хоуп», что в переводе значит «надежда». Англичанин подарил его турецкому султану, у султана его купил французский ювелир Картье и вставил в ожерелье, у Картье – еще кто-то, потом еще. В итоге он был продан за бешеные бабки Смитсоновскому институту в Вашингтоне. В кино бриллиант в виде сердца, а этот квадратный. Но синий. А вот второй синий, без названия, тринадцать карат всего-навсего, был продан в конце прошлого века на лондонском Кристи почти за восемь миллионов долларов. Восемь лярдов зеленых! За тринадцать карат! Без названия! Какова ирония…

Алик горько усмехался. Какой из них подтолкнул Кэмерона на создание киношного «Сердца океана», великий режиссер не признается. Может, оба. На самом деле «Сердце океана» не бриллиант, как в исторических прототипах, и не сапфир, как утверждают некоторые плохо информированные источники, а всего-навсего танзанит. Танзанит! Хоть бы молчали, пусть бы народ думал, что в кино настоящий. Везде дуреж и кидалово. Хотя какая разница, если его вообще не существовало?

Итого. Всего-навсего два синих безумно дорогих бриллианта в мире и ни одного лилового! Просто интересно, почему никто не пытается разыскать «Царицу Савскую»? Если они с Ши-боном найдут камень, то… Алик даже зажмурился от радужной перспективы. Может, бриллиант валяется где-нибудь на чердаке, в доме Старицкого в Сидневе, или замурован в стене усыпальницы, или в его гробу… Да мало ли! В том-то и дело, что мало. Нужно составить план поисков. Попытаться с металлодетектором. Узнать, реагирует ли он на золото и платину. Начать с усыпальницы. Они могли что-нибудь упустить. Алик поежился, вспомнив гроб с Каролиной и ледяной холод подземелья. Но игра стоит свеч. «Игра стоит свеч!» – повторил он громко, проникаясь пафосом фразы. Цена фиолетовых бриллиантов доходит до двухсот тысяч за карат – это обыкновенных, светлых. А цена темно-лилового в сорок девять карат… вообще запредельная! Это же с ума сойти сколько! Алик откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед его мысленным взором смешались в пеструю кучу и замелькали, как в калейдоскопе, картинки Венеции, собора Святого Марка, международных аэропортов, Гранд-каньона, Тауэра, шикарных ресторанов, карнавала в Бразилии, шампанского в хрустальных фужерах, крутящейся рулетки, красивых женщин в вечерних туалетах…

…Во второй половине дня все еще не поступило никаких известий от Ши-бона. Алик после некоторого колебания набрал Лину – ее телефон был выключен. Сговорились, понял Алик. Какое все-таки свинство!

Подождав еще около часа, он вызвал такси и поехал в Посадовку к ее дому. Попросил водителя подождать и пошел выяснять отношения. Его разрывало между возмущением и нарастающим страхом за Шибаева. Он не мог отделаться от мыслей о Судовкине, но пытался убедить себя, что к ним это не имеет ни малейшего отношения. Судовкин ничего про них не знал, значит, не мог сказать… убийце. Они нигде не пересекались, убийца не ясновидящий, бриллианта они не нашли, глупые детские шалости с усыпальницей не в счет. Но куда же он делся? Исчезнуть на полдня, не отвечать на звонки…

Он надавил на львиную голову и стоял, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Позвонил еще раз, и еще. Ему не открыли. Он спустился с крыльца, обошел дом кругом, надеясь увидеть открытые окна. Они были закрыты, шторы опущены, дом казался слепым и мертвым. Он снова поднялся на крыльцо и позвонил, ни на что уже не надеясь. В сердцах пнул дверь ногой и вернулся к машине, полный самых дурных предчувствий и опасений.

Еще через час Алик позвонил капитану Астахову и сообщил, что Шибаев пропал. Капитан сказал, что страшно занят и ему не до шуток, но Алик предположил, что Шибаева убил тот самый человек, что Судовкина с Клямкиным, нужно немедленно начать поиски, может, он еще жив. Он никогда не исчезал на полдня! Или дэтэпэ! Проверить реанимации и морги! Дай задание своим!

Алик так кричал, глотал слоги и высказывал предположения одно страшнее другого, что капитан Астахов проникся и пообещал сейчас же приехать. «Сиди дома, никуда ни шагу, – сказал, – я сейчас».

Он действительно примчался через полчаса и застал Алика в полуобморочном состоянии.

– Ну, что там у вас? Санек пропал? Два часа не звонил? Ты ему кто, Дрючин? Мама? Любимая супруга? Почему он должен перед тобой отчитываться? – начал капитан с порога. – Кофейку сделаешь? Кстати, ни в какие ДТП он не попадал.

– Какой кофеек? – закричал в ответ Алик. – Телефон отключен, неадекватки нет дома, удрал, когда я спал…

– Кто такая неадекватка? – тут же спросил капитан.

– Закревская!

– Санек закрутил с Закревской? – Капитан ухмыльнулся. – Давно?

– Не знаю! Пару недель! Она вылила на себя кофе, он и поплыл. Это чудо даже кофе не может выпить по-человечески. Дома не ночевал, сторожил и тоже не звонил, отключался! Приходил утром зеленый…

– В каком смысле зеленый?

– В прямом! Зеленый, сонный…

– После ночи с Закревской? – ухмыльнулся капитан. – А тебе завидно?

– Она законченная психопатка! Вместе со своим черным человеком. Еще с ножом бросится или отравит. Надо немедленно обыскать дом! Чердак и подвалы!

– Сядь, Дрючин, и успокойся. Ты действительно думаешь, что с ним что-то случилось? С какой такой радости?

– Он никогда не исчезал на полдня! На целый! После Судовкина мы всю ночь не спали, только под утро легли. Я думал, он еще спит, сделал кофе, пошел будить, а его нет. Исчез, пока я спал. Не позвонил, не оставил записки.

– Спешил, видать, – заметил капитан.

– Куда? Некуда спешить. Ума не приложу. Надо что-то делать!

– Ты говоришь, вы обсуждали убийство Судовкина и не спали… Соображали, где бриллиант? Может, Санек надумал чего и рванул проверить?

– Какой бриллиант? О чем ты? Да ему чихать на бриллиант! Да и куда можно было… – Алик осекся.

– Что?

– Я знаю, где он! На кладбище!

– Так сразу и на кладбище…

– В Бобровниках! Он поехал проверить усыпальницу Старицких.

– Ту, которую взорвали? Интересно живете, ребята.

– Поехали! Может, он еще жив! Там разрушенная крыша, могла провалиться после взрыва и завалить, а он там! Надо фонарик! – Алик заметался по квартире. – Нету! Он взял фонарик! Он там!

– У меня в машине есть, успокойся!

…Машину Шибаева, синюю «бэшку», они заметили в кустах метрах в пятидесяти от входа.

– Я знал! – закричал Алик. – Он здесь! Быстрее!

Он ворвался в часовню первым и застыл посередине.

– Ну, и где он, по-твоему? – спросил капитан Астахов.

– Вот плита Каролины, – растерянно сказал Алик. – Закрыто…

– Ну-ка, пусти! – Капитан отодвинул его и налег на плиту. Та подалась, и они заглянули в открывшуюся черную дыру.

На полу, скорчившись, лежал Шибаев…

– Он там! Он умер! Задохнулся! – Алик попытался нырнуть в черную дыру, но был удержан капитаном.

– Подожди, Дрючин, он не мог задохнуться, плита прилегает неплотно. Я сейчас!

Доставая на ходу мобильный телефон, капитан Астахов пошел из часовни.

– И «Скорую»! – прокричал ему вслед Алик.

Через сорок минут часовня заполнилась топотом и голосами. Все по очереди заглядывали в склеп, цокали языками и высказывались, не выбирая выражений насчет того, как этот туда попал и что там делал. И обсуждали, как этого оттуда достать.

– Клад искал? Из черных археологов?

– Он жив? Сердечный приступ?

– Привидение напугало! Нечего шастать!

– До чего додумался. Вход взорвал!

– Крыша может рухнуть в любой момент или стены, все на соплях. После взрыва!

– Мумия в гробу! Паук!

– Там их полно! А вонь! Там нечем дышать!

– Что у него в руках?

Шибаев прижимал к груди полиэтиленовый пакет с каким-то тряпьем…

Потом они приступили к спасательным работам. Алика спустили вниз, он обвязал Шибаева веревкой и закричал: «Вира!» Сверху потянули…

В итоге Шибаев пропустил самое интересное и очнулся уже на носилках, после укола. Алик наскоро ввел его в курс дела, не преминув пожурить за необдуманный идиотский поступок. «А если бы мы не приехали, а если бы ты задохнулся, а если бы упала крыша», – без продыху вопрошал Алик…

… – Вы дуйте в больницу, а мы тут осмотримся, – сказал капитан Алику. – Побудешь с ним, смотри, чтоб не сбежал. Санек, ты точно никого не видел? Тут след от протектора, возможно, стояла машина…

– Не было машины. Я в норме. – После укола Шибаев попытался подняться с носилок. – Не надо в больницу.

– Так и будем стоять? – недовольно спросил врач. – Скажите спасибо, что приехали, мы обслуживаем только по городу.

– Что с ним, доктор? – спросил Алик.

– Похоже на отравление. Надо взять анализы. Как хотите, дело ваше.

– В больницу! – скомандовал капитан. – Давай, Дрючин!

Главная по подъезду, активистка Света Судак, крепкая горластая тетка средних лет, обходила квартиры на предмет сбора средств на озеленение подоконников. Было около восьми вечера, народ вернулся с работы, самое время потрясти и поставить перед фактом, типа «голые подоконники, стыдоба и смотреть страшно». С ее плеча свисала большая холщовая сума, в которую она собирала дань, а под мышкой Света держала гроссбух со списком «чистых» и «нечистых» и всякой полезной информацией, вроде дат, целевого назначения, отметок о предыдущих поборах. Над ней подтрунивали, хихикали за спиной, называли солдафоном, но были рады до смерти, что есть такая Света, при которой не забалуешь, и замок на входной двери в порядке, в подъезде чисто, лифт исправный, даже кнопки целые, и окна худо-бедно моют. На таких, как Света, надежных при всякой власти, и держится государство.

Короче, пошла Света по квартирам, взимая деньги, ставя птички и заставляя расписываться. Кто-то врал, что денег нет, кто-то возмущался, сколько можно и на кой хрен, если и так дерут за коммуналку. Света привычно бухала басом, что «с тех копеек никто не обедняет», и «оно ей триста лет не надо», а также «в соседнем подъезде цветов завались, а у нас одни жлобы, прости-господи»! Жильцы постарше, женщины, были рады и приглашали на чай на предмет сплетен и слухов. Или на чего покрепче.

Так добралась она до квартиры Леньки Бардина, который деньги давал, но цеплялся, охальник, приставал и распускал руки. И только ржал, как конь, когда она прикладывала его с неженской силой и от души. Она позвонила, потом еще раз. Приложила ухо к двери, но ничего не услышала, нажала на ручку, и дверь открылась. Ну, обормот, фыркнула Света, забыл запереть, и зычно закричала: «Эй, хозяин! Живой?» Из прихожей ей было видно, что в гостиной горит свет. Ей никто не ответил. «Ну, совсем», – пробормотала Света и ринулась в гостиную. Здесь орал телевизор – показывали сериал, где плохие и хорошие парни стреляли друг в друга, били морды и запихивали в багажник заложников. Сначала ей показалось, что в комнате пусто, а потом она увидела на полу между диваном и журнальным столиком хозяина. Ленька лежал на спине и смотрел в потолок, руки его были раскинуты в стороны, а на майке расплывалось страшное черное пятно. Света слегка сползла по косяку двери, но ей удалось удержаться на ногах и даже не закричать. Она только охнула и прикрыла рот рукой…

…Леонид Савельевич Бардин, сорока двух лет от роду, холостой, безработный, ранее не привлекавшийся, был застрелен в упор из пистолета тридцать восьмого калибра, того же, как показала экспертиза, из которого убили Храмова. Только в отличие от Храмова, в спину которого были выпущены две пули, Бардин был застрелен одной, перебившей легочную артерию, причем стреляли в упор. Опрос соседей мало что дал. Никто ничего не слышал, у всех орал телевизор, да еще и местные подростки повадились рвать петарды почем зря, а полиции чихать, сколько ни жаловались, все без толку. Бардин был убит наповал и вряд ли даже успел осознать, что умирает. Хотя своего убийцу видел – они стояли лицом к лицу. Был он мертв около суток, то есть убийство произошло в два часа ночи с двадцать первого на двадцать второе августа, плюс-минус около двух часов. Если бы не озеленение подоконников, неизвестно, сколько он бы так пролежал.

При обыске квартиры Бардина в тайнике под полом были найдены изделия из драгметаллов, похищенные из квартиры Судовкина, убитого двадцатого августа, то есть сутками раньше. В частности, золотые часы «Омега» с фейковой дарственной надписью от коллег по работе, старинный перстень с сердоликом и мужской браслет-цепочка с отпечатками владельца и другие, не имеющие никакого отношения к Судовкину, а также двадцать одна тысяча долларов. Соседи показали, что к Бардину приходили друзья с мордами рецидивистов, устроили, понимаешь, притон, пили и играли в карты. Как показала соседка справа, однажды они подрались и выкинули одного из квартиры на лестничную площадку вместе с картами. А соседка слева видела в тот вечер женщину. Описать ее она затруднилась, так как видела со спины. Та позвонила в дверь, Бардин открыл, обрадовался, заржал, втянул ее внутрь и захлопнул дверь. Высокая, в белом жакете и джинсах, на голове шапочка с козырьком, а через плечо сумочка на цепочке. Вроде приличная, не голь подзаборная – бывали и такие, но раньше. Последний год Леньки не было видно, вернулся недавно и, похоже, взялся за ум: перестал употреблять, дружбанов поубавилось и хвастался, что нашел работу в ремонте машин. Это на поверку оказалось враньем, скорее всего так ни в каком «ремонте» он не числился, разве что подрабатывал вчерную.

Таким образом, дело о похищении Полины Закревской и убийстве ее супруга Храмова получило новый толчок. Предположительно, Бардин был одним из похитителей, а убийцей – его подельник, но тогда возникал вопрос, почему он не взял золото и деньги. Возможно, его спугнули. Также неясно, что послужило мотивом для убийства.

Капитан Астахов пригласил Закревскую в морг на опознание. Она наотрез отказалась, сказав, что боится, их было двое, а второй жив и где-то рядом. Она видела черного человека, но убеждала себя, что ей мерещится, а теперь, оказывается, что не мерещилось. Она плакала и заламывала руки. Капитан отпаивал ее водой и утешал. Он бы не настаивал на опознании, но Бардин был единственной зацепкой, и если им уж так повезло, то надо было выжать из ситуации все до конца. Его расчет был на то, что она от потрясения вспомнит что-нибудь важное, это позволит им продвинуться… и так далее. В морге с ней случилась истерика, она рыдала на груди капитана. Бардина она, естественно, не узнала, так как не видела лиц похитителей, а вот кольцо на среднем пальце его правой руки отчетливо помнила. С мордой медведя!

Около двадцати пяти лет назад Бардин проходил по делу об ограблениях, но вышел сухим из воды по причине юного возраста и недостаточных улик. А пальчики в картотеке остались. С тех пор он нигде не засветился, получается, везло или не возникал. В ящике письменного стола были обнаружены документы, похищенные в архиве, и мобильный телефон Клямкина. Предположительно, Бардин убил обоих, и мотив был достаточно серьезным. Жертвы связаны с архивом: черный археолог Судовкин был известен в определенных кругах скупщиков антиквариата и монет и пользовался дурной репутацией, попросту говоря, считался жуликом и аферистом. Пару лет назад его прихватили на незаконных раскопках в историческом заповеднике. Правонарушитель отделался легким испугом и новым пятном на репутации.

Третья жертва чуть не задохнулась в склепе на старом кладбище. То есть мотив связан со стариной, возможно, с крупным кладом. Это могло послужить причиной убийства самого Бардина его сообщником. Выживший получает все. Точно, решил капитан Астахов, ищут клад.

Но со временем пребывания Шибаева в склепе получалась неувязка. Они ошибались, думая, что его «прикрыл» Бардин – на тот момент он был мертв около полутора суток. И возникал вопрос: где искать второго? И нужно ли выпрашивать охрану для Закревской, принимая во внимание напряженку с кадрами, а также то, что от Шибаева в ближайшее время вряд ли будет толк? Надо бы позвонить, попенял себе капитан, как он там, жив ли?

Капитан Астахов не только позвонил, но и забежал проведать Шибаева, а также поделиться новостями.

– Как он? – спросил он негромко у открывшего ему Алика Дрючина.

Тот скорбно покачал головой и прошептал:

– Все время спит. Молчит и ничего не ест. Смотреть страшно. Ему делают уколы, каждый день приходит сестричка.

– Санек, привет! – Капитан бодро поздоровался с Шибаевым, лежащим на диване. – Ты как? Пучком?

Шибаев открыл глаза и посмотрел на капитана. Он был бледен, с торчащими скулами, заросший рыжеватой щетиной.

– Выглядишь нормально, – соврал капитан. – Сестричка хоть ничего? Молоденькая?

– Ничего, – подал голос Алик. – Славненькая. Может, по кофейку?

– Давай! – потер руки Астахов. – И закусить. Я тут принес… Как любит повторять наш майор Мельник: мужики и так пить собирались, а тут кто-то еще и про день рождения Уолта Уитмена вспомнил. Кстати, кто это такой, никто не в курсе?

– Американский поэт. Удивительно, что Мельник знает.

– Не факт, что знает. Где присядем? Здесь?

– Ему нельзя!

– Значит, ему не дадим. Тебе ж вроде можно? А сверху кофейком. Помочь?

– Я сам. – Алик побежал в кухню.

– Может, лучше в больницу? – спросил капитан. – Все-таки присмотр. Что они говорят? Чем это тебя?

– Они не знают. Какой-то вирус в плесени. Надо бы образец, но никто не хочет лезть.

– Понятно. Вирус боится градуса. Сейчас примем за здоровье…

– Подвижки есть? По Судовкину…

– Работаем, – неопределенно сказал капитан.

– Как он попал на кладбище? Совпадение? Как он узнал про нас? Судовкин не мог сказать… – Шибаев говорил с трудом, голос у него был слабым и сиплым.

– Понимаешь, Санек, тут такая история… Тебя закрыл не убийца Судовкина. Мы нашли его, он ни при чем.

– Кто?

– Некто Бардин Леонид Савельевич. Убийство в архиве тоже на нем. При обыске обнаружили золото, похищенное у Судовкина, и документы из архива. Двоюродная сестра Судовкина показала, что у брата были золотые часы «Омега» с фейковой дарственной надписью от коллег, старинный перстень с сердоликом и мужской браслет-цепочка. Все было найдено в квартире Бардина, в тайнике. На вещах отпечатки Судовкина. Он сам себе купил золотые часы «Омега» и сделал дарственную надпись, представляешь?

– Кто такой Бардин? Как вы на него вышли?

– Случайно. Он был застрелен у себя в квартире до того, как тебя прикрыли в склепе, так что это не он. Причем застрелен из того же оружия, что и почти год назад Храмов. Помнишь, кто такой Храмов?

– Помню. Дело не закрыто?

– Нет, будем копать дальше. На стволе уже два трупа.

– Их было двое…

– Теперь, похоже, остался один. Я возил Закревскую на опознание, она узнала перстень с мордой медведя. Такой же был у одного из похитителей.

– Она рассказывала. Как она?

Капитан пожал плечами:

– Держится. Не звонила?

Шибаев не ответил.

– Получается, что тебя закрыл не Бардин, а второй.

– При обыске ничего не узнали… про второго?

– Нет.

– Где он живет? Дом частный?

– На Вокзальной, в старой пятиэтажке. Звук выстрела вроде слышали, но никто не понял. Там местная пацанва часто балуется с петардами и по ящику убойные сериалы. Обнаружила труп соседка, совершенно случайно…

В дверях появился Алик с подносом, поставил его на журнальный столик.

– Балычок? – обрадовался капитан. – Богато живете! А рюмки? – Он вытащил из портфеля бутылку водки. Алик укоризненно вздохнул…

После кофе капитан Астахов наконец распрощался, и Алик с облегчением убрал недопитую бутылку.

– Чего он приходил? – спросил он.

– Они нашли убийцу Судовкина и парня из архива.

– Нашли? – удивился Алик. – Так оперативно? Не верится что-то… Кто такой?

– Оперативно, потому что труп. Его хлопнули за сутки до склепа. Из того же оружия, что и Храмова.

– В каком смысле хлопнули?

– В прямом.

– Как это – из того же оружия? Получается, он один из похитителей? А кто тогда закрыл тебя? Второй? А кто им сказал? Судовкин про тебя ничего не знал… Или знал? Ничего не понимаю!

Шибаев лежал с закрытыми глазами и молчал. Алик продолжал бубнить, спрашивая и отвечая сам себе…

Дождавшись ухода Алика, Шибаев поднялся с дивана и упал перед компьютером. Через двадцать минут он нашел номер дома и квартиры Бардина Леонида Савельевича, проживавшего на улице Вокзальной, сдернул с вешалки в прихожей куртку и вышел из дома.

Еще через тридцать минут он был на Вокзальной. Без труда нашел дом Бардина, запарковался у обочины, вычислил нужный подъезд, дождался, пока оттуда появился какой-то парень, и нырнул внутрь.

Дверь Бардина была опечатана. Шибаев, оглянувшись, сковырнул белую полоску с лиловой печатью и сунул в замочную скважину пилку для ногтей. К счастью для него, замок на двери Бардина был старого образца, кроме того, дверь неоднократно вышибали.

Он вошел в прихожую и задержал дыхание, вспомнив склеп. Тут пахло тленом и старым тряпьем. Бардин проживал в двушке и, похоже, на быт ему было наплевать: старая мебель, выгоревшие обои, давно не мытые окна. Ни к чему не притрагиваясь, Шибаев бродил по квартире, понимая, что все представляющее хоть малейший интерес для следствия было изъято. Его интересовал похититель Лины с серебряным перстнем, тот, кто приносил ей воду и печенье, но не тронул. Возможно, позвонивший и сообщивший, где она находится. Который из двух был Бардин? Добрый или злой? Условно говоря… Действовали они заодно или чего-то не поделили? И тогда Бардин поплатился… Он представил себе, как Лина рассматривает в морге труп Бардина. Она ни разу ему не позвонила, с той самой прогулки за реку… Он вспоминал каждое сказанное им слово, пытаясь понять, чем задел ее. С ней никогда не знаешь… Она странная, слишком тонкая и ранимая, так и не пришла в себя после похищения и убийства мужа, ее легко испугать. Она боится черного человека. Если похитители крутились где-то рядом, не были гастролерами, то получается, что черный человек – реальность, а не выдумка. Кто же из них? Бардин? Или другой? Он, Шибаев, постоянно звонит ей, но она сбрасывает звонки. Если бы не дурацкая идея смотаться на кладбище со всеми вытекающими, он бы заметил черного человека. Он бы следил за ее домом и этот… эта сволочь поплатилась бы! Шибаев сжал кулаки. Если Лина чувствует его, значит, он рядом. Дурацкая история со склепом, в духе Алика. Как он выразился: готическая…

Он бродил по квартире похитителя, рассматривая небогатую посуду в буфете, с десяток книжек на полке, пыльные гантели в углу, журнальный постер в рамке, висящий над диваном: араб в белом бурнусе, с ружьем за плечами, на лошади. Дохлый номер, Шибаев, непонятно, на что ты рассчитываешь. Небогато. А как же выкуп? Неужели все уже продул, лузер? А как же найденные в тайнике двадцать тысяч? Соседи жаловались, что собирается гоп-компания, пьют, орут, играют в карты ночь напролет. Правда, раньше, а последние полгода было тихо. Получается, Бардин после убийства Храмова уехал из города и лишь недавно вернулся…

Говорят, не везет в карты, везет в любви. Непохоже. В любви тоже лузер? Ему пришло в голову, что и он, Шибаев, тоже далеко не везунчик…

Он чувствовал себя слабым, в закупоренной квартире ему было тяжело дышать. На полке среди книг он заметил альбом, вытащил носовой платок и обмотал руку. Ему было интересно посмотреть на Бардина, а вдруг они пересекались раньше? Он многих в городе знает, они примерно одного возраста… Чем черт не шутит.

Бардина он узнал сразу: лысоватый крепыш с квадратной челюстью и взглядом исподлобья. Какие-то люди, мужчины, женщины, пикник в лесу, стаканы в руке, мясо и хлеб; в пивбаре; в парке за шахматным столиком с каким-то тощим очкариком. Никак, шахматист? Шахматы и карты – интересная комбинация. Кто же тебя достал, шахматист-картежник, подумал Шибаев, рассматривая фотографии. Подельник? Чего же вы, ребята, не поделили? Неужели бриллиант? И что дальше? А как вам удалось выйти на него, Шибаева? Сыщик-лох и убийца Бардина случайно оказались в одном месте в одно время? Или не случайно? А кто из двоих убил Клямкина и Храмова? С Судовкиным, кажется, ясно: Бардин не только убил, но и ограбил черного археолога…

«Уходи, – сказал он себе, – очередная дурацкая затея. Что с тобой, сыскарь?» Облом за обломом. Шибаев вздрогнул и мигом покрылся холодным потом, когда, уже уходя, в полутемной прихожей, уловил краем глаза движение сбоку, и тут же перевел дух, сообразив, что увидел собственное отражение в тусклом с темными пятнами зеркале над тумбочкой. Тут же находился телефон с разбитым корпусом. Он присмотрелся к человеку в зеркале, не узнавая себя. Хорош! Привидение. «Не вздумай упасть в обморок, – приказал он себе. – Иди уже».

Шибаев сделал шаг, под ногой хрустнуло, он отпрыгнул в сторону, нагнулся и увидел на полу раздавленный карандаш. Он включил свет и только сейчас рассмотрел с десяток телефонных номеров, записанных карандашом на выгоревших обоях справа от зеркала. Шибаев достал из кармана какую-то квитанцию и ручку и стал переписывать номера, понимая, что это мартышкин труд. Капитан Астахов свое дело знает, хорош дурью маяться. Недолго думая, он снял зеркало с гвоздя. На открывшемся девственно-чистом прямоугольнике, зеленом, в листики, в самом низу, он заметил еще один номер, причем явно не телефонный…

– Подрывника повязали? Он признался? – выпалил Алик, впустив капитана Астахова, улучившего минутку, чтобы забежать проведать Шибаева.

– И тебе добрый день. Санек дома? Оклемался?

– Дома. Проходи. Вроде оклемался. Теперь выдыхает антибиотики. Причем они даже не знают, что за плесень, говорят, образец созревает для окончательного диагноза, а пока на́ тебе антибиотики! Но сообщили в институт микробиологии, а те уже достали образец, самим, говорят, интересно стало. Спустили лаборанта, и он соскреб со стен. А пока определили, что оно влияет на легкие и общее состояние. В смысле отравление. Уколы продолжаются, сестричка ходит.

– Уколы? – в голосе капитана прозвучало отвращение. – От плесени?

– Это тебе не простая плесень! Они говорят, еще добавились кладбищенские миазмы, в итоге она мутировала в новый вид, неизвестный науке. В смысле, в штамм. Ой, они тебе расскажут! Теперь будут сто лет изучать и писать докторские. А он еще и собаку притащил. Вцепился, не оторвешь! Может, она тоже заразная. – Алик закашлялся, хватаясь за грудь. – Вот видишь!

– Береги себя, Дрючин, – сказал капитан. – Санек без тебя и дня не протянет.

– А кто это ценит? – горько сказал Алик. – Он же упертый, как… не знаю что! Верблюд!

– На, я тут кое-что взял, – капитан протянул Алику торбу из «Магнолии».

– Ему нельзя! – вскрикнул Алик. – Антибиотики! Ты же знаешь!

– Он жив?

– Пока жив.

– Значит можно.

Шибаев лежал на Аликовом диване в гостиной, дремал. Был он бледен, с еще более отросшей рыжеватой бородкой, похудевший, с торчащими скулами. Под боком у него примостился Шпана. Частный детектив вспоминал Лину… Собирал мысленно по крупицам всякие мелкие детальки, искал скрытые смыслы в словах, жестах, взглядах, сортировал, клеил ярлыки и распихивал по кладовым памяти. Пытаясь ответить на вопрос: что это было? Столкновение в «Мегацентре», разлитый кофе, потерянная молодая женщина, его раздражение и неприятие сначала и… и… вспышка потом. И то, как она отодвинула его… Ее голос, безликий, равнодушный, никакой, когда она сказала, что уже спит. Он, как пацан, пролепетал: «До завтра?», а она не ответила. Он чувствует, как начинает гореть лицо, когда он вспоминает свое жалкое: «До завтра?» и ее каменное молчание в ответ. Всякое бывало в жизни: он бросал, его бросали, но этому предшествовала некая подготовительная фаза вызревания. Другими словами, соблюдение приличий: оправдания и обвинения, бесконечные выяснения и упреки, подогреваемые страстным желанием рвануть из клетки.

Впервые разрыв случился без вопросов, выяснений и объяснений. Его просто отодвинули, и он чувствует себя как брошенный щенок, обиженный и недоумевающий. Великий гуру и наставник Алик Дрючин учит: на всякое их «нет» мы – ноль внимания! В смысле, существуют законы жанра: кошки-мышки и укрощение строптивых, вечная игра между мужчиной и женщиной. Ну сказала она «нет», и что? Они все говорят «нет». Так даже интереснее! Кому нравятся поддакивающие и заглядывающие в рот клуши? Можешь подарить цветы или сказать комплимент. В конце концов пригласи в ресторан ее подругу… Подхвати игру, одним словом. Подхвати игру! А если он, Шибаев, тяжеловес, и не умеет играть? Если нет в нем Аликовых легкости, игривости и прыгучести? И способности трепать языком до полного выноса мозга? Ну нет, хоть ты из кожи вон! И не было. И если ему говорят «нет», то…

Печальные полудремные размышления Шибаева были прерваны приходом капитана Астахова. Заслышав чужой голос, кот открыл один глаз и посмотрел на гостя.

– Привет, Санек! – Капитан сел в кресло напротив дивана. – Спишь?

– Да как-то так… – неопределенно отозвался Шибаев.

– Выглядишь нормально, – соврал капитан. – Помолодел. Бороду решил отпустить? Тебе идет.

Получилось фальшиво. Шибаев ухмыльнулся:

– Не дождетесь!

– Кушать здесь или в кухне? – спросил Алик с порога. – У нас жареная картошка, котлеты и салат. Ши-бон, встанешь?

– Встану. Все бока уже отлежал.

– Я предлагаю погулять в парке, а он не хочет, – пожаловался Алик капитану. – Он ничего не хочет! Купил ему витамины – тоже не хочет. И не ест ничего. Врач сказал, надо кушать побольше и пить соки, а он… – Алик махнул рукой.

– Он не прав, – пожурил капитан. – Сейчас накормим и напоим. Санек, как насчет коньячка?

Алик скорбно покачал головой, но промолчал. Шибаев сполз с дивана и, цепляясь за стены, потащился в кухню. Алик и капитан переглянулись.

– Подрывника повязали или успел удрать? – снова спросил Алик. – Кто из них застрелил Храмова? Подрывники – крепкие ребята.

– Всякие бывают, – неопределенно заметил капитан.

– Он убил своего дружбана Бардина! А тот был крепкий мужик. Насчет Клямкина тоже вопрос. Ши-бона закрыл. Хитрая скотина! Если бы не мы, он бы там и остался. Он убийца, значит, и Храмова тоже. Ежу понятно. Похитили Закревскую, потребовали выкуп и…

– За каким-то расшибеном убили Храмова, – перебил Шибаев. – Руки чесались? Бардин – тоже убийца, забыл? Может, это он Храмова порешил?

– Ставлю на подрывника! Таким убить человека – раз плюнуть! – закричал Алик. – Или взорвать! Одно удовольствие! Он застрелил Бардина из того же пистолета, что и Храмова. Значит, пистолет его, так что нечего тут… – Он запнулся и поднял руки: – Гипотетически, конечно, я ничего не утверждаю. Может наоборот, он пришел к Бардину, а тот пытался его убить, он вырвал пистолет и бах! – Алик вытянул палец и «расстрелял» воображаемого противника.

– Видишь, как ты все красиво разложил, – похвалил капитан. Он откупорил коньяк, разлил по рюмкам.

– Санек, твое здоровье! Сейчас мы твою плесень дезинфицируем.

– Бумаги из архива нашли у Бардина, – заметил Шибаев.

– Ну и что? Подельник, он же подрывник, убил Клямкина, а документы отдал Бардину. Он у них мозговой центр! – Алик отставил недопитую рюмку. – Повязали?

– Повязали, Дрючин, еще как повязали. Правда, на мозговой центр не тянет, простоват, даже дебиловат. Кроме того, у него алиби на момент убийств Клямкина и Судовкина. О Закревской он не слышал, компьютера у него нет, газет не читает. Ловит рыбу и мастерит блесны, торгует на рынке. Еще разводит кур. Бардина знает с девяностых – тот был совсем пацаном, оба проходили свидетелями по делу банды Слепня. Процесс был громкий, банда взрывала машины, сберкассы, взяла даже ювелирный магазин. Доказательств не хватило, пришлось отпустить. Бардин исчез, а подрывник… кстати, его зовут Липнис. Зиновий Липнис, кличка Липа. Липа залег на дно и ни в чем предосудительном с тех пор замечен не был. Но талант, как говорят, не пропьешь. Допускаю, он выезжал на гастроли, но за руку его не поймали, а дома он не светился. Нет у него ни счета в банке, ни тайников. Чист, как стекло. Бардина не видел лет двадцать пять и думать о нем забыл, а тут вдруг к нему пришел чувак и попросил взорвать часовню на старом кладбище. Прислал его случайный знакомый: скажешь, наказал, от Барды. Липа говорит, он и не понял сначала кто, только потом вспомнил. А потом и сам Бардин нарисовался, выспрашивал, что тому надо было. Так что Липа не при делах.

– Понятно, – сказал Алик разочарованно. – И что в таком случае мы имеем в осадке? Закревскую умыкнули двое. Они же убили Храмова и хапнули триста штук зеленых. Потом убили Клямкина и черного археолога. А позже кто-то убил Бардина. Ежу понятно: убил подельник, чтобы забрать всю сумму, вернее, то, что от нее осталось. Идем дальше. Если Бардин был мертв, когда Ши-бона закрыли в склепе, значит, это не он. – Алик выразительно взглянул поочередно на Шибаева и капитана. – Значит что? Закрыл подельник! Больше некому. Узнал от Бардина про бриллиант, приехал обыскать склеп и наткнулся на Ши-бона! Ну и… – Алик цыкнул зубом. – Ясно, как божий день.

– Выяснили, что за номер? – спросил Шибаев после паузы.

– Какой номер? – удивился Алик.

– В квартире Бардина на обоях был записан номер.

– Ты не говорил!

– Не успел. Нашли?

– Нашли. Ты был прав, Санек, это номер вокзальной ячейки.

– На каком вокзале? – спросил Алик.

– На центральном жэдэ вокзале.

– И что там было? Остаток выкупа? Деньги?

– Нет. Там были фотографии. Две штуки.

– Фотографии? – поразился Алик. – Почему фотографии? Чьи?

Капитан загадочно молчал.

– Чьи? – повторил Алик. – Что там?

– Там сцена расстрела Храмова.

– Сцена расстрела Храмова?! – ахнул Алик. – Видно, кто стреляет?

Капитан кивнул, не глядя на Шибаева. Тот же смотрел на него в упор.

– Кто? – Алик подскочил от возбуждения. – Покажи?

Капитан достал из папки конверт из плотной бумаги, открыл и достал фотографии. Алик схватил, впился взглядом. На его лице отразилось изумление, и он пробормотал:

– Ничего не понимаю! Как это понимать? Это… она? Закревская? Она убила мужа?

– Убийство мужа она отрицает, – сказал капитан. – Говорит, просто примерилась, а убил Бардин. Призналась, что хотела сбежать от мужа, так как ненавидела его, кроме того, он ее бил. Пистолет принадлежал Храмову, где он его взял, она не знает. На всякий случай держала в сумочке, пока проворачивали схему с похищением. А потом Бардин вдруг взял у нее пистолет и выстрелил в Храмова. Она накинулась на него с кулаками, но было поздно.

– Значит, это что же получается? – ошеломленно спросил Алик. – Похитителей не было? И похищения тоже?

– Получается, не было. Был сговор с целью сшибить денег. Закревская и Бардин познакомились еще до ее замужества, стали встречаться. А потом Храмов сделал ей предложение, и она не устояла – надоела бедность и захотелось красивой жизни. Вышла замуж, но продолжала отношения с Бардиным. По ее словам, схему с похищением придумал он.

– Значит, не было ни дачного домика, ни мужчин в масках, ничего? – не мог успокоиться Алик.

– Ничего. Четыре дня она провела у него в квартире. Потом он уехал на полгода, а когда вернулся, потребовал денег. Проигрался и был на мели – соседи показали, что у него на квартире был притон, играли в карты, ссорились, часто доходило до драки. Угрожал, что сдаст ее. Она говорит, боялась его, потому что он безбашенный и дикий.

– Но у нее же алиби на время убийства Бардина! – Алик посмотрел на Шибаева. – Как же так? Вы были вместе…

– Я думаю, что в алкоголе, которым она угощала… гостей, – капитан кашлянул, – было снотворное. Правда, доказать невозможно, графины и фужеры, как вы понимаете, чисто вымыты. Помнишь, ты говорил, что Санек был сонный и зеленый? – Алик кивнул. – Уж поверь, насмотрелся я на таких гастролерш: и клофелин, и снотворное, и всякое зелье. А клиент потом как с приличного бодуна, сонный, зеленый и ничего не помнит. Хорошо, если живой. Санек пил его несколько вечеров подряд…

– Проверяла, как подействует! – сообразил Алик.

– Скорее убийство Бардина откладывалось. Думаю, она прекрасно знает, как оно действует. А в последний раз, пока Санек спал, она быстренько сбегала и разобралась с дружбаном. По ее словам, Бардин вконец оборзел – за последние три месяца она передала ему тридцать тысяч долларов, но он требовал еще. Тогда она решила убить его и придумала, как обеспечить себе алиби.

– Подстроила знакомство с Ши-боном, вся из себя такая напуганная и несчастная! – сказал Алик. – И черный человек, и жертва киднеппинга! А как она узнала про Ши-бона?

– Она говорит, что ничего не подстраивала, все получилось случайно. А когда узнала, что он частный детектив, очень удивилась и обрадовалась, так как такому больше поверят.

– То есть она ловила любого? Ей было все равно?

– Так она сказала.

– Ну актриса! – Алик всплеснул руками. – Я говорил: не связывайся! А если бы она подставила Ши-бона? Пришлось бы доказывать, что он не верблюд! Кофе она на себя вылила, комедиантка!

– Что есть, то есть. Врет как дышит, выкручивается, все отрицает, плачет, смотрит испуганными глазами, падает в обморок… Вся из себя слабая и беспомощная, а все вокруг так и норовят воспользоваться. Придумывает байки на ходу. Кстати, Пашка Рыдаев собирается строить защиту на невменяемости подзащитной, тем более муж ее избивал. Якобы нелады в семье, она боялась мужа и решила сбежать с деньгами. Поэтому согласилась на похищение, которое придумал Бардин, а потом он убил Храмова, хотя они так не договаривались, потому что ревновал ее. Это ее потрясло, и она стала бояться собственной тени, шарахалась от людей, перестала спать, видела черного человека… и так далее. Пришлось отложить отъезд и остаться в городе по состоянию здоровья.

– Бардин убил Храмова? Но ведь на фотке стреляет она! – воскликнул Алик. – Не верю! Это она Храмова! Чтобы захапать весь капитал.

– Насчет убийства Храмова неясно. Фотография не есть доказательство, Дрючин, сам должен знать. Тем более, если за дело берется Пашка Рыдаев. Закревская утверждает, что просто целилась, а стрелял Бардин. Вот если бы он был жив, тогда другое дело – он свидетель. Пашка сумеет выкрутить из ситуации в пользу клиентки все возможное, вы же его знаете. А вот Бардина убила действительно она, в чем и призналась.

– Убрала свидетеля, – сказал Алик. – А зачем призналась?

– В ночь убийства ее видела соседка Бардина, так что деваться было некуда. Она принесла ему деньги, а он, по ее словам, набросился, ударил, попытался изнасиловать… Она и выстрелила. Пистолет был в сумочке, так как она его боялась, он угрожал ей и шантажировал. И все это с рыданиями, обмороками, заламыванием рук… Чисто театр. Сейчас она проходит психиатрическую экспертизу.

– Думаешь, выкрутится?

– Как суд решит. И Пашка Рыдаев. Я свое дело сделал. Мы ловим, суд отпускает. Так и живем.

– Ствол нашли?

– Нашли. В заброшенном колодце при въезде в Посадовку, с ее пальчиками. Американский «Ругер», тридцать восьмой. Очень спешила, видать. Кроме того, выявлены следы пороха на коже и одежде…

– Ага, спешила! Боялась, что Ши-бон проснется. Получается, в склепе его чуть не убила тоже она? Зачем? Как она там оказалась? Искала бриллиант?

Капитан ухмыльнулся:

– Бриллиант ни при чем. Когда она узнала, что Санек и я знакомы, то решила, что это не случайно, и ее подозревают, тем более он выспрашивал о похищении. Она испугалась, стала прятаться и перестала отвечать на звонки. Кстати, когда она в «Мегацентре» вылила на себя кофе во второй раз, у нее была назначена встреча с Бардиным – она принесла ему деньги. А когда увидела Саню, поняла, что он следит за ней, и предупредила напарника, чтобы не подходил.

Алик ахнул:

– Во второй раз? Она снова вылила на себя кофе? Ши-бон не рассказывал. Ну интриганка!

– И, в свою очередь, стала следить за ним – хотела убедиться, что он встречается со мной. Села на хвост, довела до кладбища. Следы протектора принадлежат ее джипу. Говорит, закрыла, потому что он такой же, как все: обманул ее, втерся в доверие, воспользовался беспомощным состоянием… – капитан кашлянул. – Отомстила, одним словом. Но это опять-таки не основание для обвинения. Не убила же! Пошутила типа. Сказала, пусть он… в смысле ты, Санек, поищет там бриллиант. – Капитан ухмыльнулся и потянулся за бутылкой. Разлил, поднял рюмку:

– За победу над плесенью! Будь здоров, Санек!

Они выпили.

– Кстати, ко мне пару дней назад приходила домработница Закревской…

– Разве у нее была домработница? Ши-бон говорил, у нее в доме страшный бардак!

– Была. Она рассчитала ее, когда встретила Саню, и устроила, как ты говоришь, бардак. Для пущей убедительности – якобы вся на нервах и не в себе из-за черного человека. Домработница принесла одежду, которую ей подарила хозяйка…

– Зачем?

– Она не знает, имеет ли право оставить вещи себе, так как хозяйку арестовали. Очень жалеет Храмова – она убирала у него несколько лет. Ну и не придумала ничего интереснее, как принести барахло мне. И еще золотое колье.

– Она подарила домработнице золотое колье? – с недоумением переспросил Алик. – С какого перепуга?

– Дед Храмова был ювелиром, во время войны скупал за бесценок золото, – сказал Шибаев. – Она рассказывала, что ненавидела это колье, считала, что на нем кровь. Наверное, поэтому.

– Колье на вид как с лотка на рынке, золото – низкопробное фуфло. С крупным лиловым камнем, между прочим. На ловца и зверь бежит, как говорится.

– Бриллиант? – ахнул Алик.

– Если бы! Она говорит, страз. Не поленилась, сходила и проверила на всякий случай. Но! – Капитан поднял указательный палец. – Ювелир сказал, что камень заменили. Причем подобрали лиловый, видимо, похожий на прежний. Так что, Дрючин, твой бриллиант могли выковырять именно оттуда. Если ты докажешь, что дед Храмова купил колье у родственницы Старицких, то, считай, напал на след.

– Или у родственницы купца Терешко, – добавил Шибаев.

Капитан ухмыльнулся и кивнул.

– А толку? – сказал Алик. – Кстати, я прочитал вчера как в домашних условиях сделать алмаз. Настоящий.

– В домашних условиях? Настоящий? Лиловый?

– Нет, обыкновенный. Надо взять кусок угля, положить в микроволновку на пять минут, а потом на столько же в арахисовое масло, наконец в лед и готово.

– Так чего мы сидим и теряем время? – сказал капитан. – Можно прямо сейчас.

– Мне нужен ее адрес, – сказал Алик.

– Будешь искать дальше?

Алик пожал плечами. Они допили бутылку, и Алик вытащил из тайника – тумбочки в прихожей – новую. Потом капитан вспомнил, что он, кажется, приносил две. «Ши-бону хватит», – сказал Алик. Они посмотрели на Шибаева. «Нормуль, – сказал капитан, – надо задавить ее в зародыше». – «Кого?» – не понял Алик. «Плесень». – «Ну да, – согласился Алик, – ее с одного бутылька не задавишь…»

…Они хорошо сидели. Капитан в десятый раз спрашивал, какого хрена Шибаева понесло в склеп. Алик тоже удивлялся: Ши-бону бриллианты по барабану, и с какого бодуна он туда полез, если не за «Царицей Савской»? Не поверил ему, Алику, и полез сам. Алик типа дурак, а мы ему фитиля! А если бы крыша упала? Это похуже плиты, тогда точно каюк.

– Забей, Дрючин! – отвечал Шибаев. – Ну, полез! Хотел своими глазами… На фотках плохо видно! А вдруг, думаю… – Он махнул рукой. – Там пауков полно! Непонятно: мух нет, а пауков полно, как это?

– Пауки могут жить вообще без пищи, – сказал Алик. – Или жрут плесень, им пофиг.

– Если бы не Дрючин, – разливался капитан, в десятый раз описывая спасательные работы. – Молоток, адвокат! Сразу догадался, так и врезал: Ши-бон, говорит, на кладбище! Я прямо… э-э-э… как, говорю, на кладбище? Так сразу и на кладбище?

– Я думал, все! Кранты! И пульса нет! – вспоминал Алик. – Задохнулся! Там же дышать нечем и эти… пауки. И плесень с миазмами. А после укола, смотрю – ожил.

И так далее, до бесконечности. Пока Шибаев не уснул прямо за столом, положив голову на руки.

– Слабый стал, – вздохнул Алик, – похудел, все время спит… и еще антибиотики.

– Плесень – это серьезно, – глубокомысленно сказал капитан.

Некоторое время они молча смотрели на спящего Шибаева.

– Из-за нее переживает, – сказал Алик. – Молчит, мучается… я же вижу.

– Не повезло, – вздохнул капитан. – Надо же было нарваться! И главное, все время включает дурку… на всю голову! Золотая рыбка, так и вертится, не наступишь. Смотрит в глаза и врет! И, главное, ты ей веришь! Прекрасно знаешь, что клейма негде ставить, и веришь. Актриса. Хотя, думаю, там с головой проблемы. Помню, как она врала про дачу, как ее морили голодом и не давали воды, как лампочка в глаза, как она боялась, как плакала… Как по-писаному. Всем лапши навешала, даже Лемберга обкрутила! – Капитан покачал головой.

– Ля фам фаталь… типичная! – отвечал Алик. – Как она его… голыми руками! Таких за всю историю человечества пересчитать на пальцах! Э-э-э… Мессалина! Р-раз. Юдифь и эта… Клеопатра! Два и три. Кстати! – Он поднял указательный палец. – У нее был проклятый змеиный бриллиант, Антоний подарил. – Алик вдруг ахнул: – Я понял, капитан! Поэтому ее укусила змея! Из-за бриллианта!

– Ну-у-у… бывает, – неопределенно протянул капитан Астахов. – А кто еще?

– Еще? Ну, эта… Нефертити! Четыре. Потом… потом… принцесса Диана! Пять. Жанна д’Арк. Шесть. – Алик запнулся и нахмурился.

– И некоторые другие, – подсказал капитан. – Тэтчер, например. Или та же Закревская.

Алик согласно кивнул и сказал:

– Мне лично вот что непонятно. Ну вот как! Как эта золотая рыбка опустила плиту? Это ж какую силищу надо иметь! Она что, качается? Вроде не похоже. Бросила умирать, а он, дурак, страдает. Выродок какой-то, а не слабый пол!

– Как? Элементарно. Она показала, что на всякий случай взяла из машины лом и пошла искать Саню. А когда поняла, что он в склепе, поддела плиту ломом и толкнула ногой. Очень удачно получилось, говорит. Лом нашли в багажнике ее джипа.

– Сообразительная, садюга! – воскликнул Алик. – А лом на какой такой случай? Убить собиралась? Жаль, не видел ее живьем, она мне не открыла. Прикинь? Не от-кры-ла! И главное, чувствую, они там… То есть в смысле, Ши-бона там не было… А телефон вне зоны. Я взял у Ши-бона, когда он спал… ее номер! – Алик хихикнул. – На всякий случай. А на фотке ничего особенного, тощая, ни рыба ни мясо. И самое главное, он же поначалу от нее как черт от ладана, словно чувствовал. Говорил, смердит, и ни за что! И как же красиво она его скрутила! Привернула! Летел по первому зову, совсем с ума сошел… – Алик закручинился, подперев щеку рукой. Потом сказал: – Кто она вообще такая, а, капитан? Мы же о ней ничего не знаем. Ши-бон говорил, что сирота, никого нет.

– Кое-что знаем. Есть тетка, она помогает ей деньгами. Тетка ничего не знает о ее замужестве, адреса племянницы у нее нет, номера телефона тоже. Подруг ее она не знает. Иногда она не приходила домой по несколько дней, тусовалась с бандой подростков, они грабили у кабаков пьяных, а ее использовали в качестве живца. Банду взяли, кто-то загремел в колонию, кто-то отделался условным, на нее не обратили внимания – маленькая, худенькая, все время плакала. Жертва! Правда, один из членов банды утверждал, что она была мозговым центром, но остальные не подтвердили.

– Роковая женщина, – сказал Алик. – Есть в них что-то… – Он пощелкал пальцами. – Запросто убьет, швырнет золотое колье… Тетку не бросила, помогает – тоже штрих к портрету. Осуждала родню мужа за скупку золота… Недаром Ши-бон поплыл и плывет до сих пор, а ведь она его чуть не убила. А ему пофиг! Только свистни! Так и вертят… Мучается, я ведь вижу. Дураки мы, капитан, нас голыми руками… такие как эта… она! – Он посмотрел на спящего Шибаева. – Спит! Совсем ослабел… Зла не хватает!

– Завидуешь? – спросил капитан.

– Черт его знает! – ответил Алик не сразу. – Мне такая не попадалась. Ши-бону всегда везет.

Они смотрели на спящего Шибаева. Капитан снова разлил, и они выпили за его здоровье, потом за сотрудничество, потом за «Царицу Савскую». Бутылка закончилась, и капитан сказал, что, наверное, ему уже пора. Они препроводили спящего Шибаева в спальню и уложили в кровать.

– Я тут подумал… с философской точки зрения, – глубокомысленно заметил Алик. – Все такие разные и… не-пред-сказу-емые…

– В каком смысле? – поинтересовался капитан.

– В каком… Аферистка и убийца, швыряется золотом и не бросила тетку. Жулик, аферист и вообще черный археолог не взял брошку и серебряный портсигар… Вот скажи, капитан, как это? Даже честный человек не удержался бы… Ты, например, удержался бы? Что это? Скажешь, не философия?

– Философия, – согласился капитан, подумав. – Наверное. – И добавил: – Я бы удержался. А ты?

Алик пожал плечами…

… – Одного не понимаю, – сказал Алик уже в прихожей, провожая капитана. – Если она сообразила насчет алиби, зачем притворяться психопаткой? По-моему, перебор.

– Не понимаешь? – прищурился капитан.

– Не понимаю.

– Но ведь алиби не сработало! На тот случай и притворялась. Умная стерва. Теперь Пашка Рыдаев изобразит ее невменяемой, распишет, как по нотам. Правда, с пистолетом она прокололась, – ей бы его в речку, но это приличный гак, а она спешила, боялась, Санек проснется. Кроме того, лично я думаю, она и есть психопатка.

– Может, это… свидание им устроить?

Теперь капитан пожал плечами:

– Зачем?

Алик не нашел достойного ответа и промолчал.

– То-то. Ладно, Дрючин, спокойной вам ночи. Буду забегать. Не оставляй его одного, а то вдруг осложнения от плесени, мало ли.

С этими словами капитан Астахов отбыл…

После ухода капитана Астахова Алик вымыл посуду, принял душ, проверил, как там Шибаев – постоял на пороге, прислушиваясь к его дыханию. В свете ночника ему было видно худое лицо, острые скулы и торчащая рыжая бородка частного детектива. Он шагнул к тумбочке, намереваясь выключить ночник, но остановился в нерешительности. Пусть горит. Шибаев после склепа боится темноты. Не то, чтобы боится, конечно, но с ночником ему спокойнее. Во всяком случае ему, Алику, так кажется. На месте Шибаева он боялся бы. И сны ему снятся, кошмары – он вскрикивает и скрежещет зубами, и тогда Алик со всех ног несется в спальню…

Он вернулся в гостиную. Как ни странно, сна, несмотря на выпитое, не было ни в одном глазу. Алик постоял на балконе, рассматривая городские огни. Потом вернулся в комнату, включил компьютер и погрузился в истории о знаменитых бриллиантах – это уже стало его хобби. Вспомнил склеп и Каролину, как они вытаскивали Ши-бона, потом тряпичную собаку. Ши-бон забыл о ней, и он, Алик, тоже. Недолго думая, он притащил из кладовки полиэтиленовый пакет с растерзанной собакой. И что прикажете с этим мусором из склепа делать? Выбросить? Ши-бон зачем-то положил собаку в пакет, их так и вытащили вместе.

Подумав, Алик принес из кухни клеенку и резиновые перчатки, а из аптечки в ванной – респиратор, в котором он когда-то красил шкафчик. Расстелил на полу клеенку, надел перчатки, респиратор и вытащил из пакета тряпье, которое когда-то было игрушечной собакой. При этом он бормотал, что, если Ши-бон за каким-то расшибеном… значит, мысль была, что-то стукнуло в голову… а выбросить можно всегда, никуда она не денется. Хорошо, что собака игрушечная, а не настоящая, а то чисто зверство получается. Он рассмотрел единственный собачий глаз, ощупал лапки, вытащил из живота труху, разложил на клеенке и принялся разгребать, помогая пинцетом и напоминая себе средневекового алхимика или потрошителя трупов. Бормоча что-то о лиловом бриллианте, бедной Каролине, пауках и плесени, Алик так увлекся, что не заметил стоящего над ним Шибаева, с изумлением наблюдавшего за его странным занятием.

– Дрючин, ты в порядке? – наконец спросил Шибаев.

Алик от неожиданности пискнул и выронил пинцет.

– Я думал, ты спишь!

– Что это?

– Собака Каролины. Хотел выбросить, а потом подумал…

– Собака Каролины? Откуда она у тебя?

– У меня?! Ты же сам подобрал ее в склепе! Тебя так и вытащили вместе с собакой, не помнишь?

Шибаев нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Вот скажи, зачем он положил в гроб собаку? Зачем? Может, собаку ей подарил любовник? Вроде как акт мести, понимаешь? На тебе твою собаку, подавись! Унизить хотел. А бриллиант, допустим, спрятал внутри.

– Ты же говорил, он раскаялся. Спрятал внутри? Неужели ты думаешь, что он засунул бриллиант в собаку? Дрючин, о чем ты?

– Ты же сам вцепился в эту собаку! – закричал Алик. – Медбрат еле вырвал, хотел выбросить, а я забрал на всякий случай.

Шибаев взял стул, присел рядом. Рассмотрел тряпье и сказал:

– Проверь ошейник!

Алик сорвал с собаки ссохшийся кожаный ошейник. Тот рассыпался у него в руках, и на клеенку упала металлическая пряжка.

– Есть! – сказал Алик страшным голосом, хватая пряжку. – «Царица Савская»!

Он отскреб намертво приставшую труху и пыль, протер салфеткой; на его ладони лежала пряжка с крупным серо-лиловым кристаллом. Алик ахнул.

– Я знал! Ши-бон, это «Царица Савская»! Я чувствовал, что мы рядом!

Шибаев взял находку с ладони Алика, посмотрел на свет лампочки.

– В кругосветное путешествие! В Рио-де-Жанейро! На карнавал! В Индию! На слонах! Это же миллионы зеленых! Я знал! Куплю виллу! «Ягуар»! – кричал разгоряченный видениями красивой жизни Алик. – Два!

– Дрючин, успокойся, по-моему, это стекло.

– Ты ничего не понимаешь! Он положил бриллиант ей в гроб, с собакой, чтобы никто не догадался. И чтобы не ограбили! Судовкин, черный археолог, историк, не догадался, а мы нашли. «Царица Савская» была не внутри собаки, а снаружи! Бинго! Один шанс на миллион. Мысль про собаку была правильная, недаром ты отравился плесенью. Ничего, теперь сразу в Италию, на море, или в Испанию… Я как чувствовал, что ты в склепе! Семь лярдов! Восемь!

Алика несло, он не мог остановиться, рисуя прекрасные картины их будущего, перемежая их страшными сценами из склепа и историями о чудесном спасении Шибаева. А тот принес из кладовки молоток, положил пряжку с лиловым кристаллом на пол и занес над ней.

– Не смей! – закричал Алик, бросаясь к Шибаеву, но было поздно – тот с силой шарахнул молотком по кристаллу, и осколки «Царицы Савской» разлетелись по комнате как шрапнель. На полу осталась лежать расплющенная пряжка. Наступила продолжительная тишина. Радужный мир, нарисованный Аликом, померк. Он как завороженный смотрел на осколки кристалла.

– Хорошая мина под хреновым буксиром, – подвел итог Шибаев. – Извини, Дрючин, но, по-моему, это не «Царица Савская».

Алик не ответил. Он содрал с себя маску, запихал остатки собаки в пакет и сбросил перчатки. После чего лег на диван и отвернулся к стене.

– Кофе будешь? – спросил Шибаев после продолжительной паузы. – Я бы выпил. С сухариками. Ты как?

Алик дернул плечом – отстань, мол. Шибаев постоял, глядя на него. Утешать он не умел, не дан ему был такой дар, не обломился. Вот если морду кому набить…

– Дрючин, давай без истерик, хрен с ним, с этим бриллиантом! – сделал он новую попытку успокоить Алика. – Может, его и не было никогда, одни сплетни и вранье. Знаменитые камни так просто не пропадают. Пошли лучше по кофейку!

Лучше… Лучше, чем что? Кофеек вместо «Царицы Савской»? Вместо прекрасной мечты? Вместо кругосветного путешествия? Жидковатая замена…

Алик никак не реагировал. Шибаев вздохнул и пошел варить кофе…

… – Одного не понимаю, – сказал Алик, когда они сидели за столом в кухне. – На кой хрен он положил ей в гроб стекляшку? И замаскировал? Вот на кой, а? Смысл какой?

– Не стал бы Старицкий класть в собаку ни бриллиант, ни стекляшку, он же не идиот, да и не до того ему было, – хотел сказать Шибаев, но вместо этого предположил: – Может, это не он, может, все ошейники с пряжками, фабричный дизайн такой, а то, что лиловый, просто совпадение.

– Совпадение, – горько повторил Алик. – Не верю я в такие совпадения…

– А что же это тогда?

– А то! Знак! Ши-бон, это знак, что мы на верном пути. Надо попросить у той женщины колье, походить по старым антикварам, может, кто-нибудь вспомнит. Поговорить с Адой Борисовной. Колье, горный хрусталь… всюду знаки! Даже письмо Алоиза знак!

Шибаев молча кивнул. А что тут скажешь? Алик есть Алик, пока не доведет ситуацию до абсурда, не успокоится. Пусть тешится.

– Письмо Алоизу отправлять? – спросил тот после паузы.

– Отправляй.

– А если он захочет приехать?

– Пусть приезжает. Познакомим его с Матвеем Юрьевичем, свозим стариков в Сиднев, покажем дом Старицкого, могилы. Как это говорится насчет сладкого дыма отечества…

– Можно еще познакомить их с Адой Борисовной.

– Можно.

– Про бриллиант расскажем?

– Как хочешь. Знаешь, Дрючин, я тут подумал… Может, хорошо, что мы его не нашли. – Алик открыл было рот, собираясь возразить, но Шибаев остановил его жестом. – Ты сам говорил, что все камни про́клятые. Клямкина убили, черного археолога убили, меня тоже… почти. А если бы нашли? Страшно подумать, Дрючин, сколько было бы трупов. Не факт, что мы бы уцелели. Может, ну его на фиг, твой бриллиант? Спокойная жизнь дороже. Давай, пока погода, дернем на Магистерское, хочешь? Сделаем костерок, ушицы сварим. Посидим, поговорим…

Алик насупился, обдумывая слова Шибаева, и после продолжительной паузы спросил:

– Как ты думаешь, Ши-бон, про алмазы из арахисового масла правда или разводилово?

One-time action (англ.) – одноразовое действие.

Дикройк, дикроик, или дихроичное стекло, – стекло, содержащее в своем составе микрослои окисей редкоземельных металлов и отражающее свет подобно голограмме.

Quis custodiet ipsos custodes? (лат.) – Кто устережет самих сторожей?