Постоянный дефицит сна приводит к такой же постоянной сонливости. Ее гонят стимуляторами, дополнительными мотивациями и бодрящими процедурами. Говорят, если регулярно умываться холодной водой, можно снизить количество чашек кофе.

Герасим набрал пригоршню воды и плеснул себе в лицо.

Голова прояснилась. Он знал, этого хватит, чтобы дойти до рабочего места, уткнуться в монитор и изобразить осмысленную деятельность. Пятая порция эффект не усилила. Кожа задубела от холода, бодрости не добавлялось.

Ладно. Придется как-то мириться — обходиться.

Закрыл кран, поднял глаза от раковины, глянул на себя в зеркало.

Худое, чуть отекшее лицо с покрасневшими глазами и темными кругами под ними. Выражение мрачное, читается усталость. Это две недели умственного напряжения и дефицита сна. На лоб прилипли намокшие волосы, потемнел намокший воротник рубашки. Значит, еще какое-то время похолодит шею. Какой-никакой стимулятор. Главное, под кондиционером не простудиться.

Сколько там еще осталось? Немного. Финиш в одном шаге и этот шаг нужно сделать. Собраться и сделать. А потом…

Герасим попробовал представить это «потом», попробовал улыбнуться.

Улыбка получилась вымученной. Не было в этой улыбке уверенности в «потом», наступающим прямо завтра или послезавтра. Только мучительное сегодня. Для нормальной улыбки требовалось позитивное мышление.

Новая попытка получилась еще хуже.

Герасим вздохнул. Коучи рекомендовали менять не реакции, а отношение. Он попробовал отнестись по-другому.

Отражение выпрямилось, расправило плечи, просияло широченной улыбкой.

Герасим был готов поклясться, что он в этот момент не улыбался. Даже губ не напрягал. И не выпрямлялся. Он и сейчас все еще согнут, потому что опирается на раковину, а чтобы посмотреть в зеркало, задирает голову, иначе в зеркало будет смотреть его затылок. А вот отражение голову не задирало. Стояло свободно, ни на что не опираясь, и улыбалось так, будто ему только что на халяву достался миллион и никак не меньше.

Герасим посмотрел на руки. Те лежали на округлых фаянсовых краях. Чувствовались прохлада и легкая шероховатость.

Снова взглянул в зеркало. Лицо снова оказалось своим, знакомым — хмурым, без признаков улыбки. Брови на этом лице на мгновение удивленно поднялись, сменяясь гримасой разочарования, как бы говоря: «Не хочешь — как хочешь». Герасим отшатнулся, изо всех сил зажмурился и помотал головой. Справляясь с приступом морской болезни, приоткрыл глаза, и, стараясь не смотреть в зеркало, двинулся к двери.

Аналитический мозг отказывался принимать виденное за реальность. Быть такого не может, а значит, это фокусы собственной психики.

Наверное, результат хронических недосыпов, и это что-то вроде сна наяву. На самом деле он сейчас спал, и весь этот берд с отражением ему снился. Мораль проста — дожить до отпуска и выспаться, а сейчас принять еще одну чашку кофе, чтобы не спать.

Если считать виденное не сном, а галлюцинациями… а есть ли разница? То это или результат действия чего-то химического, тихонько добавленного в кофе, или он спятил.

Где-то было написано, что один из признаков шизофрении не только зрительные, но обонятельные и вкусовые галлюцинации. Это он сейчас проверит.

Офис встречал шоу трудового усердия.

Поделенный низенькими перегородками на плотно стоящие клетки рабочих мест. Одно место на одного человека с пространством, хватающим только на монитор, клавиатуру с мышью и стопку лотков с бумагами. За столом кресло с обитателем ячейки, которому кажется, что он закрыт от посторонних глаз. Для тех, кто сидит в глубине ячеек, это от части правда.

Гера прошел мимо поворота в свою ячейку, двинулся к кофейному уголку. Проигнорировал вечно вопросительный взгляд блондинки Натали и как бы невзначай глянул на монитор Иришки.

Пришла в офис на прошлой неделе, крошечного роста, на вид хрупкая, одетая во все черное, с темной челкой, почти закрывающей глаза. Девушка сразу отделалась от всех фразой: «Тут я только работаю, личное общение в работу не входит». С Герасимом за все время они перебросились парой ничего не значащих фраз. А он, в отличие от офисных дам, и не пытался ее разговорить. Тем более, не пробовал устанавливать «более тесные отношения».

По рассказам свидетелей, Вова — любитель тесных отношений — в ответ услышал на ухо что-то такое, от чего побледнел и впал в ступор, из которого его выводила женская часть коллектива.

Иришке завидовали из-за маленького роста. Из-за спинки ее не видно. Есть она на рабочем месте или вышла куда-то — пока не подойдешь, не увидишь.

Судя по происходящему на мониторе, Иришка была на месте и работала над несколькими документами сразу.

Миновав еще пару рабочих мест, Герасим оказался около кофемашины.

Нацедил в бумажную «чашку» темной жидкости, поднес к губам, принюхался. Кофе пах, как ему и положено, дешевым пережженным зерном из Юго-Восточной Азии.

— Нюхай — не нюхай, лучше не станет, — раздался над ухом хрипловатый тенор. — Главное в нашем пойле — кофеин!

В поле зрения появилось широкое веснушчатое лицо, светящееся широкой улыбкой. Насколько Герасим помнил, Вова улыбался всегда. Полное тело Вовы источало оптимизм. Он считал, что подготовится ко всему невозможно, предусмотреть все — тоже, поэтому нечего и напрягаться. Правда, зачем-то постоянно таскал с собой бейсбольную биту. Ему всегда было «ништяк» и «пофигу». Даже нашептывание на ухо Иришкой ввело его в ступор не на долго. Гера подозревал, что ступор бы продлился меньше, не привлеки он такого внимания офисных дам.

— Что, — продолжал Вова, — в кран не той воды насыпали? Надо проверить.

Он сунул под сосок машины бумажную чашку, а когда в нее потекла темная струйка, стал демонстративно принюхиваться.

Герасим отпил. Вкус, ничем не отличался от вкуса такой же жидкости в такой же чашке пару часов назад. Вкусовых галлюцинаций не было, значит, диагноз «шизофрения» откладывался.

На душе стало легче. Даже муть в голове то ли улеглась, то ли рассеялась.

Герасим рассеяно посмотрел на Вову, умудряющегося одновременно болтать, прихлебывать кофе и при этом не давиться, залпом опрокинул в себя остатки коричневой жижи, метнул чашку в мусорную корзинку.

— Попал! — объявил Вова. — Это потому, что ты в этот момент не думал. Мышцы сами всю работу сделали. И, заметь, лучше, чем голова! Непроизвольное движение называется!

— Вова, кончай трепаться! — рявкнул из-за перегородки сиплый голос.

Хозяин голоса — Юрий Александрович — невысокий плотно сбитый мужчина с коротко остриженными седыми волосами, старающийся походить на отставного офицера, за глаза называемый всеми не иначе как Юрик, — поднялся над загородкой с видом боксера, выигрывающего бои исключительно нокаутом.

— Задолбал трещать! — гаркнул Юрик и погрузился обратно за загородку.

Вова расцвел одной из самых шикарных улыбок, принимаясь объяснять кто по его мнению есть кто, и кто куда пойдет.

Герасим, с видом случайного и очень занятого прохожего, поспешил на свое место, думая о том, могли ли его мышцы сами изобразить улыбку?

В темном зеркале монитора отражалась знакомая физиономия.

Герасим попробовал улыбнуться. Улыбка получилась вымученной. Его настоящей. Это отражение не пыталось улыбаться для рекламы позитивного мышления.

Рядом на черной плоскости появилась бело-серая фигура.

— Герасим Палыч, — раздался за спиной начальственный голос, — не слишком ли вы увлеклись имитацией трудовой деятельности? С упором на имитацию. Хоть бы монитор включили ради приличия.

— Я думал, — машинально ответил Герасим, поворачиваясь к шефу.

Тот со скорбной миной взирал с высоты своих двух метров на придавленного к креслу недотепистого, а теперь ещё и обленившегося подчиненного.

— Не обижайтесь, но должен вам напомнить, что думать, не совсем ваша прерогатива, — прожурчал шеф. — Ваше дело сейчас сделать отчёт, который должен быть на моем столе.

— Да, я помню. Он почти готов.

— Почти не приемлемо. Готов. Или не готов. Сейчас, если я правильно понимаю, он не готов. Он нужен в центральном офисе, он нужен здесь. Возможно, прямо сейчас предприятие теряет огромные деньги и ничего не предпринимает, потому что его руководство об этом не знает. Кто-то может остаться без премии, кто-то без зарплаты, а кто-то вообще окажется на улице. Понимаете, насколько это важно? Я поручил вам эту работу, потому что считал, что вы справитесь. Я ошибся?

— Э-э… Нет.

— Очень на это надеюсь. Вы помните, когда крайний срок?

Герасим закивал.

— Не подведите всех нас.

— Ну что, Гера, получил внушение?

Герасим оторвался от выборки.

Вова сиял неизменной улыбкой. Знай его кто похуже, заподозрил бы в злорадстве.

— Хорош грустить, пошли курить. Дым сокращает жизнь, но дарит радость, а вечно не живёт никто. А, как? Почти Шекспир.

Они вышли на крыльцо. Ни свежего воздуха, ни солнца, только стены многоэтажек, образующие каменный мешок, с тротуарной плиткой на дне. Несколько высоких клумб с чахлыми кустиками, крошечная детская площадка с песочницей в ярких бортиках — все украшение.

Остановившись возле таблички «место для курения». Вова жадно, как в последний раз, затянулся, выпустил струйку дыма. Герасим смотрел на детскую площадку и пару карапузов, что-то азартно роющих в песочнице.

Один, с угольно-черными волосенками, непокорно торчащими по всей голове, делающими его похожим на ежика, рыл, высоко занося над головой ярко-красный совок. Второй, с растрепанными локонами цвета пшеницы, отгребал вырытое, не давая ему осыпаться обратно. Оба в комбинезончиках они походили на бригаду крошечных землекопов.

— Да, Гера, — Вова выпустил новую порцию дыма, — вот смотришь так и вспоминаешь свое детство. Ты, поди, тоже клады закапывал? Или раскапывал?

Герасим пожал плечами. Он не помнил. В этот момент детство вообще не вспоминалось. Будто его никогда не было.

Похожий на ежика «землекоп» накидал изрядный холм. Отложив совок, он схватил лопатку, приложил к яме, замечая что-то на черенке. Удовлетворенно кивнул.

Его светлый приятель поднял что-то, до того момента лежавшее рядом на глянцевом листке, бережно держа на ладонях, задержался над ямой.

— Хрена себе! Гера, ты это видишь?

В руках малыша лежала кукла. Из тех, которые с полсотни лет задавали нереальный стандарт женской красоты, «обзаводились» гардеробом, домами и машинами, создавая для детей игру во «взрослую жизнь». Герасим узнал ее, но затруднился бы назвать.

Под куклой появилась вторая пара ладошек. Оба карапуза медленно наклонились, погрузив игрушку в яму, молча торжественно выпрямились, держа перед собой опустевшие руки.

После нескольких пригоршней песка, брошенных в яму, один взял красный совок, другой — лопатку. Дети с взрослой сосредоточенностью принялись закидывать яму, и закапывали ее до тех пор, пока на ее месте не образовался небольшой холмик.

Ярко-красный совок срезал с него самую верхушку и захлопал по бокам, придавая им сходство с гранями.

Вова, докуривающий второю сигарету, кисло сморщился.

— Да… Игры у детишек. На родителя кого-то из них насмотрелись и решили повторить.

Герасим вопросительно посмотрел на него.

— Инструкций по рытью могил нет в детских передачах. И тот, кто так играет, видел как работает могильщик. Может, кто на работу брал мальца? Чтоб с детства проникался ремеслом.

Герасим пожал плечами.

— Пойдем отсюда, — вздохнул Вова, давя окурок о край урны. — А то еще немного и я, глядя на такие игры, курить брошу.

Остаток рабочего дня почти схлопнулся. В сознании остались какие-то манипуляции числами и диаграммами, подходы шефа с указаниями что где нужно поправить, походы между кофейным уголком и санузлом, где Герасим избегал смотреть в зеркало.

То и дело в памяти всплывал ярко-красный совочек, равняющий стороны игрушечной могилы.

Дорога до дома — час толкания с другими пассажирами, быстро разогретый ужин и голова, упавшая на подушку только для того, чтобы забыться сном на несколько часов.

Прежде чем почистить зубы, Герасим, на всякий случай, закрыл зеркало полотенцем. Оставаться наедине с отражением не хотелось., а для чистки зубов смотреться в зеркало не обязательно. Нечего там рассматривать в такой момент.

Стараясь ни о чем не думать, он проверил будильник и лег.

В офисном санузле оказалось необычно много зеркал. И в каждом отражался он. Подумав, что отражение должно быть одно, ведь он же один, Герасим повернулся к ближайшему зеркалу.

Отражение улыбнулось. Дружелюбно, почти ласково.

Герасим точно знал, что он не улыбался. Он мог поклясться, что его лицо оставалось неподвижно. Да даже захоти он им двинуть, ни одна мышца не пошевелилась бы. Они почему-то не двигались.

В зеркале заметили его потуги, и улыбка отражения стала еще шире. Она раздвигалась и раздвигалась. Губы разъезжались тонкими резиночками, натянутыми на что-то твердое, выпирающее вперед и это что-то вылезало из них блестящими рядами зубов. Лицо исказилось, как в поверхности мутной лужи, истыканной дождем. Четкой оставалась только улыбка, все больше и больше походящая на оскал черепа.

Вопль, душераздирающий, вытолкнутый легкими из непослушной пережатой глотки, резанул по горлу и ушам. Зеркальная стена дрогнула. Стало темно.

Герасим открыл глаза.

За окном стояла ночь. По потолку елозили отсветы фар, взрыкивали и всхрипывали двигатели «пацанских тачек», уличные фонари красили оранжевым дымку выхлопных газов. На дисплее будильника светлячками мерцали цифры 3:56.

Глаза слезились. Мучительно хотелось спать.

Герасим зажмурился. Полежал. Сон не шел. Как только голова начинала проваливаться в подобие забытья, по коже пробегал холодок, прогоняя всякую сонливость.

Он приподнялся на подушке, посмотрел на будильник. Светящиеся палочки изменили положение на 4:32.

Спать по-прежнему хотелось и по-прежнему не моглось. В черепной коробке ощущалась тяжесть и муть. Мысли ворочались с трудом, напоминая бегунов, оказавшихся по шею в воде.

Решив, что бессонница — вещь распространенная и заурядная, а вылечит он ее соответствующими таблетками, Герасим поднялся.

Ощупал лицо, прикинул заметность щетины. Показалось, что вполне сойдет. В конце концов, брился меньше суток тому назад. При всем желании до неприличия зарасти не сумеет.

Долго пил кофе, пытаясь выгнать из головы тяжелую муть. На второй чашке, взглянув на часы, решил, что пора.

Заспанный охранник пробормотал что-то вроде: «Ну нефига себе! Раньше только допоздна засиживались, а теперь еще и с утра! Нет, чтобы спать как нормальные люди…» и еще что-то, но Герасим, не дослушав, прошел в офис.

Пустые рабочие помещения у людей непривычных может создать странное впечатление.

Полумрак. Масса перегородок, из-за которых в течении рабочего дня видно далеко не всегда и не всех, становятся обиталищем теней и призраков тех, кто тут работал днем. И еще до них. За тонкими стенками мерещатся движения, шорохи разворачиваются и оседающих бумажных шариков в корзинках, едва уловимое гудение в спящих системных блоках и локальном сервере.

Пробравшись к рабочему месту, Герасим сел перед темным монитором, прикрыл глаза.

Дремота навалилась тяжелым мешком, придавила к креслу. Муть в голове всколыхнулась, затуманивая сознание.

В плечо чувствительно ткнули.

— Спишь на рабочем месте?

Глаза сами распахнулись. Яркий свет резанул по ним, заставил зажмуриться.

— Просыпайся, Гера, просыпайся! Сейчас начальник придет, спящим зад надерет.

Глаза болели и чесались, будто в них насыпали песка, открывались с трудом. Рядом стоял Вова, ухмыляясь во всю конопатую ряшку.

— Очнулся! — ухмылка стала еще шире.

Герасим представил себе эту улыбку, раздвигающуюся еще и еще, вздрогнул, затряс головой.

— Экий нервный ты сегодня, это точно не к добру, — прокомментировал Вова. — Отчет-то, тот самый, самый важный всю ночь что ли делал?

Герасим рассеяно кивнул.

— Не, погодь. Я же помню, что ты уходил. Решил вернуться или прям с утра пораньше? Иль вечеринку ты хотел застать тут? Тогда облом, мой друг, она была назначена сегодня.

Герасим неопределенно дернул плечами, предоставляя приятелю самостоятельно выбирать версии.

— Погоди-ка… — вид у Вовы стал загадочным.

Он повернулся в сторону Иришки, перевел взгляд на Герасима, потом уже озадаченно, снова посмотрел на Иришку.

— Так… Я думал, думал и я все понял, — заговорщицки зашептал он. — Это ж-ж-ж неспроста… Все-все, — Вова предупредительно вскинул руку. — Две тихони. Охренеть. Подробности расскажешь позже.

Не дожидаясь возражений и объяснений он удалился к своему месту.

Может ли быть кофе много?

Герасим пил третью чашку подряд. Даже с ней эффект был слабый. Бодрость не приходила. Казалось, наоборот, бурая жижа вызывала сонливость, а вместо прояснения в мыслях росла нервозность.

Блик от окна соседнего здания метнулся через все окно, ударил по глазам, заставил зажмуриться.

— Твою…

Герасим наощупь поставил кофе, потер лицо. Резь постепенно рассасывалась.

Приоткрыв веки, он заметил, как Иришка, непонятно когда появившаяся рядом, воровато поглядывая, прячет в кармашек маленькую блестящую фляжку. С легким сожалением, такая милая и алкоголик, Герасим залпом допил кофе.

Иришка неотрывно смотрела на него, будто ждала чего-то.

Он кинул одноразовую чашку в корзину. Повернулся. Она продолжала буравить его взглядом. Герасим подмигнул и направился к себе.

Иришка вытащила фляжку, скептически осмотрела на нее, проводила взглядом Герасима, и спрятала фляжку обратно.

Все-же кофе оказалось много. Значительно больше, чтобы можно было просидеть на месте больше часа, не испытывая неудобства.

Герасим не хотел смотреть в зеркала. Он и не смотрел. Почти пробежал расстояние до двери кабинки, хлопнул ею за собой, принялся избавляться от избытка жидкости.

По мере падения давления, он представлял себе, что выглядел, наверное, глупо. Бежит, постоянно закрываясь и отворачиваясь, бриться перестал. Если отпускать бороду, то тоже без зеркала не обойтись.

С этим надо было что-то делать.

Как когда-то, еще в детстве, читал у классика, идти нужно было туда, где страшно. Это было прямо за дверкой.

Герасим вышел из кабинки, пододвинулся к зеркалам так, чтобы отражаться только в одном.

Отражение признаков самостоятельности не проявляло. Стояло с хмурым растерянным видом, подозрительно смотрело из-за стекла на оригинал.

Герасим махнул ему. Отражение в точности повторило его действие. Также исправно показало язык и скорчило гримасу, отдаленно похожую на улыбку. Пара осторожных прыжков из стороны в сторону, включая неуклюжее приземление с поскальзыванием и размахиванием руками, точно повторились в зеркале.

Отражение вело себя в полном соответствии с учебником физики, почти забытым со школы. Естественно и научно. Без попыток корчить рожи или улыбнуться за оригинал.

Твердая рука, сжимавшая что-то в груди Герасима, потихоньку разжималась.

Мысленно поздравив себя с окончанием галлюцинаций, он повернулся к двери. В зеркале, в самом уголке глаза что-то сверкнуло.

Герасим замер, стараясь всмотреться.

В зеркале по-прежнему отражались белые кафельные стены в размазанных холодных бликах светодиодных светильников, такие же белые дверцы кабинок и фиолетовый край одной сушилки для рук. На фоне всего этого — отражение тощего парня с всклокоченными волосами, замершего на одной ноге. Парень что-то искал, шаря взглядом по пространству. Вид у него был глупый.

Ничего там не мелькало, не сверкало и не блестело.

Поставив ногу на пол, Герасим мысленно выругал себя, опять поворачиваясь к двери. В зеркале, на краю зрения сверкнул, на мгновение задерживаясь, тончайший волосок. Медленно, как при ловле особенно пугливой бабочки, Герасим повернул голову, следя краем глаза за блеском.

Волосок снова блеснул в зеркале. Герасим застыл.

Стараясь не шевелиться, не двигать глазом, он рассматривал едва заметную блестящую паутинку, тянущуюся от уха его отражения куда-то в глубину зазеркального пространства. От макушки тянулась такая же паутинка. И откуда-то из середины головы тоже.

При внимательном рассмотрении с очень медленными и осторожными движениями, такие паутинки обнаружились у рук и ног. Несколько тянулись от разных точек туловища, по несколько от поясницы и основания шеи. Похожие на струны, они крепились к отражению, делая похожим на марионетку, и исчезали в глубине того, что находилось за его спиной.

Герасим, следя за паутинками, медленно поднял руку и почесал нос.

За крошечное мгновение до того, как отражение пришло в движение, паутинки дрогнули. Будто кто-то тронул их. Как невидимый зрителям кукловод оживляет марионетку.

Приблизившись к стеклу настолько, что щекой почувствовал прохладу, Герасим повел рукой, ловя краем глаза знакомый радужный блеск. Паутинки за рукой отражения дрожали, натягивались, переливались, исчезая в дальних темных уголках отражения кафельного интерьера.

Кто-то в тех уголках копошился. Свет вокруг и глубина теней не давали разглядеть форму их обитателей. Сложно было предположить даже их размер. Но они определенно двигались. В их шевелении было что-то однообразно — размеренное, как в движениях паука, ткущего ажурную ловушку. Они то замирали, то снова начинали двигаться.

Герасим набрал пригоршню воды, и швырнул себе за спину, метя в ближайшую тень.

В тени замерли.

Герасим отодвинулся от зеркала, стараясь высмотреть в других отражающихся тенях движения их обитателей. Те, по-прежнему почти невидимые, продолжали свое копошение, никак не тронутые произошедшим с собратом.

В зеркале возникло странное движение.

Отражение неподвижно стоящего Герасима, внезапно присело на корточки, перекатилось, изображая краба, и скорчило злобную гримасу. Подпрыгнув, выпрямилось в струнку, схватило себя за шею, после чего одну руку задрало под потолок, и свесило голову на бок, до плеча вывалив язык. Через мгновение оно сделало лицо до отвращения похожим на череп с растянутой по нему кожей.

Дверь тихонько хлопнула.

Отражение не отреагировало на появление еще кого-то, продолжая издеваться над своей внешностью, делаясь все больше похожим на плод фантазии сумасшедшего художника.

Герасим закрыл лицо руками. За спиной тоненько вскрикнули:

— Блин!

Он повернулся, отнял руки.

В паре шагов стояла Иришка. Глаза сверкали из-под челки, на лице рисовалась смесь жалости и брезгливости. Она несколько раз перевела взгляд с Герасима на зеркало и обратно.

— Блин… — повторила она уже спокойнее. — Гера, тебя шеф ищет. А ты тут рожи себе строишь. Как маленький… Небось сам и пугаешься… — добавила она совсем тихо, снова переводя взгляд на зеркало, будто пытаясь увидеть там что-то, кроме отражений себя и Герасима.

Иришка несколько секунд помолчала, будто что-то обдумывая.

— Расскажешь потом, ага? — шепотом сказала она.

Пристально посмотрев Герасиму в лицо, девушка кивнула и направилась в ближайшую кабинку.

Когда дверь за ней закрылась, отражение пришло в движение.

Оскалившись во всю пасть, оно провело рукой по горлу, тыча другой в сторону только что закрывшейся дверцы.

Герасим отвернулся от зеркала.

Темные углы, казавшиеся в зазеркальном пространстве сгущениями тьмы и ровно вырезанные дырами, в оригинале были едва затененными участками. Керамическая плитка поблескивала глянцем не так сильно и была она малость погрязнее. Присмотревшись тщательнее, можно было разглядеть мелкий мусор, пропущенный уборщицей. Больше ничего в этих уголках не было. И паутинки из них никуда не тянулись.

Герасим вышел.

По пути к рабочему месту на глаза то и дело попадались совсем темные углы, тени, едва затененные участки. Их оказалось неожиданно много. И ни в одном из них не оказывалось ничего похожего на тех, едва заметных обитателей теней в зазеркалье.

Кресло издало привычное пф-ф-ф.

Мышь легла в руку. В это мгновение Герасиму показалось, что указательному пальцу что-то мешает. Он покосился на руку. В тот момент, пока глаза уже навелись, но взгляд еще фокусировался, у самого края глаза мелькнула и тут же исчезла тончайшая, как бритвенный срез радуги, паутинка.

Герасим мотнул головой, посмотрел еще раз. Больше паутинка не появлялась. Пошевелил пальцами. Ничего не мешало.

Он тронул мышь, пробуждая монитор. За миг до того, как тот перестал быть черным зеркалом, отражение успело подмигнуть. Возможно, это просто показалось.

Вся дорога до дома напоминала пытку.

Никогда раньше Герасим не обращал внимания на обилие зеркальных и просто блестящих поверхностей вокруг. Настоящих зеркал не было, но в многочисленных стеклах и полированном металле он то и дело ловил взглядом свое отражение, и тут же отворачивался, прятал взгляд, стараясь перевести его на что-то, где не отражалось ничего.

Добравшись до кровати, он почувствовал, что не может спать. Прикрыв глаза и начиная проваливаться в небытие, Герасим вспоминал предыдущий сон и опыт прошедшего дня. Сон тут же исчезал. Мало того, возникало острое желание не спасть вовсе.

Промучившись пару часов, Герасим выпил чашку крепкого кофе.

Сон стал проблемой. Для него нужно было исключить сновидения. Говорили, когда-то таблетки сильного снотворного можно было запросто купить в аптеке. Сейчас для этого требовался врач.

Сайт клиники предлагал время для записи на прием, и Герасим выбрал самое раннее. Потом сварил себе еще одну чашку.

Представив себе, как он сейчас выглядеть на приеме у врача, а потом в офисе, Герасим хмыкнул. Ему, как минимум, требовался душ. Щетина заметно отросла и могла сойти за отпускаемую бороду. Значит, без зеркала можно обойтись. А потом… Потом врач что-то пропишет, можно будет выспаться, а там и этот навязчивый глюк пропадет.

Постояв под струями воды, Герасим автоматически потянулся за ближайшим полотенцем. Ближайшим оказалось висящее на зеркале.

Герасим протер голову и едва не вскрикнул. На расстоянии вытянутой руки обнаружилась отвратительная рожа. Розовые белки глаз разрезанные красными сеточками сосудов, смотрели из под набрякших век то ли с брезгливостью, то ли с презрением. Из раздвинутых в ухмылке губ торчали неестественно длинные желтые зубы. Тощая рука, держащая полотенце, походила на паучью лапу. Другая грозила длиннющим пальцем.

Выматерившись, Герасим накинул полотенце обратно.

Обстановка в кабинете казалась нарочито нейтральной. Будто кто-то хотел, чтобы посетитель, оглядевшись вокруг, решил, что попал не во врачебный кабинет, а переговорную комнату.

Светлые фисташковые стены, белый стол, пара белых стульев, вешалка в углу. И ничего, что указывало бы на хозяина кабинета. Ни одной рамки с дипломами, ни каких-то бумаг на столе.

Сам хозяин кабинета — седой, полноватый, в белом халате из-под которого виднелись белая рубашка с галстуком — смотрел на Герасима без неприязни, но и без интереса. Очевидно, психов он перевидал много и разных, а этот даже на заурядного сумасшедшего не тянул. И история его была для врача не увлекательнее математического справочника.

Дослушав Герасима, врач кивнул.

— Да, недосыпы и нервное напряжение часто дают невроз. Поскольку вы способны отличать галлюцинации от действительности, то это не сумасшествие. Однако, — он поднял палец, — запускать не стоит. Я вам сейчас выпишу пару препаратов. Один как успокоительное. Второй для сна. Как вы и хотели, без сновидений. Он что-то быстро написал в бланках и протянул их Герасиму.

— Попьете пару неделек, а потом возвращайтесь. Всего хорошего.

Переступая порог офиса, Герасим успел принять «успокоительное» и чувствовал себя несколько странно.

С одной стороны, он все вполне четко осознавал. По крайней мере, ему так казалось. С другой — ему казалось, что его тело похоже на пневматическую куклу, вроде тех, которые ставят для привлечения перед входами в кафе и магазины. Голова будто висела над телом, а само тело не раскачивалось в воздухе, размахивая руками, только сдерживаемое силой воли.

— Гера, ты себя в зеркало видел? — поинтересовался Вова, улыбаясь так, будто увидел в Герасиме что-то смешное.

— Зачем?

— Затем, что ты, мой друг, похож на зомби. Я понимаю, работа и… хм… — он стрельнул взглядом в кресло с Иришкой, — жизнь. Но я не знаю, что сотрется раньше, пальцы на клаве или что-то ниже.

— Пошляк, — сказала стоявшая рядом Натали. — Завидовать надо молча.

— А я не завидую, — возмутился Вова. — Я беспокоюсь.

— Ага, — фыркнула она. — Помню, как с Лидочкой тебя недавно в чувство приводили.

Из-за перегородки высунулся и подал голос Юра, требуя, чтобы все заткнулись, а то работать мешают, и тут же нарвался на определение Натали.

Герасим слушал перепалку и ему казалось, что это все происходит далеко-далеко. Он уселся на рабочее место, разбудил компьютер и погрузился в очередную порцию графиков.

К Герасиму кто-то подходил и что-то спрашивал, а он что-то отвечал. Собирал какие-то данные, слушал распоряжения шефа и менял эти данные так, чтобы «было красиво». И казалось, это делает кто-то другой, а сам Герасим непонятно где.

Зеркала в санузле как будто перестали его отражать. Он не видел в них отражений, не связывал появляющуюся там фигуру ни с собой, ни с недавними событиями.

Иные блестящие поверхности и отраженное в них воспринимались как часть окружающего пейзажа и сливались с ним.

Под конец рабочего дня подошел Вова и посоветовал выпросить отпуск. Хотя бы на неделю. Выспаться.

Герасим закивал. Он знал, что скоро выспится. Как только доедет до дома и выпьет таблетки.

Для верности Герасим принял двойную дозу и тут же лег.

Голова кружилась, от путаницы верха и низа легко подташнивало. Тело размякло, веки навалились на глаза тяжестью чугунных крышек. Герасим проваливался в темноту.

Тьма окружала Герасима. И она была обитаема. В ней что-то происходило. Что-то или кто-то двигался, шевелился, делал. Беззвучно, невидимо. Герасим ощущал это чувством, которому еще не дали названия. И он откуда-то знал, что это что-то или кто-то чувствует его.

Герасим хотел посмотреть, кто или что там. Он попытался повернуться. Тело двигалось медленно, будто в густой патоке. В поле зрения показалась тонкая блестящая полоса, постепенно превращающаяся в край зеркала.

В блестящей поверхности отражались темнота и сам Герасим.

Близко, очень близко и недобро смотрели покрасневшие глаза, покрытые красной сеточкой сосудов, а рот кривился, показывая длинные желтые зубы. Всю рожу покрывала редкая длинная щетина.

Герасим попытался оттолкнуться от зеркала. Его руки коснулись холодной поверхности, похожей на воду, и провалились внутрь. Отражение ухватило его, потянуло на себя.

Герасим подтянул под себя ноги и с воплем лягнул отражение в грудь.

Ступни уперлись в твердое. Бок заскользил по шершавому, внезапно оборвавшемуся в пустоту. Мгновение Герасим висел без опоры. Потом его ударило что-то твердое.

Герасим открыл глаза. Он лежал на полу. Одеяло и подушка валялись рядом.

Было две проблемы. Требовалось закончить отчет и разобраться со сном. Со вторым разобраться не получалось, и Герасим решил разобраться хотя бы с первым. И побыстрее.

Приняв таблетки «для успокоения», он выждал время пока наступит знакомое ощущение себя пневматической куклой. Как только голова стала чувствоваться повисшей где-то над телом, Герасим вышел из дома.

Офис был темен и пуст. Только почему-то светился монитор Иришки.

Заглянув в кресло, ее самой Герасим не обнаружил. Пожал плечами, отправил компьютер в сон, и мысленно пообещал никому не рассказывать об этом разгильдяйстве.

Собственная работа двигалась плохо. Мозг отказывался переваривать то, что видели глаза и состояние отстраненности на этот раз помогало мало. Несколько раз Герасим ловил себя на том, что бездумно смотрит на светящийся квадрат экрана. Организму требовался кофе.

Еще не допив чашку, Герасим почувствовал давление в низу живота и сильное желание оказаться в комнате с кафельными стенами.

Шагнув за порог, Герасим не сразу понял, что не так.

На полу из ближайшей кабинки растекалась большая лужа чего-то, похожего на загустевший томатный сок или разбавленный кетчуп. В воздухе витал тошнотный запах с примесью железа.

Вспомнив о намечавшейся вечеринке, Герасим мысленно обругал криворуких любителей «Кровавой Мэри» и сделал широкий шаг, целя на чистый участок пола. Нога скользнула. Он махнул руками, пытаясь поймать равновесие. Тело повело в сторону, и оно полетело на пол. В последний момент Герасим выставил руки, спасаясь от соприкосновения с красной субстанцией. Обе ладони с чавканьем погрузились в лужу.

Добравшись до умывальника, Герасим сунул руки под струю, потом несколько раз намыливал и смывал пену, стараясь удалить на удивление липкое вещество.

На самом краю зрения что-то происходило. Герасим поднял взгляд и посмотрел в зеркало.

Из зазеркалья смотрело его отражение. Перепачканное красным, оно не пыталось это смыть. В зазеркалье творилась пантомима, похожая на ритуальный танец с размахиванием ярко-красным детским совком.

Опустив глаза, Герасим еще раз намылили руки и смыл мыло. Наверное, при внимательном рассмотрении все еще можно было бы найти на руках мельчайшие пятнышки, но в целом они выглядели вполне прилично.

Наконец сделав то, зачем шел, Герасим вернулся к работе.

Состояние отрешенности или сосредоточенность на отдельных деталях не дали увидеть и оценить картину целиком, но сейчас было ясно — отчет практически готов. Не хватало пары штрихов, и Герасим, с азартом принялся за них.

Поставив точку, он уставился в монитор, мечтая, что он будет делать дальше.

Хлопок по плечу вырвал из мысленного отпуска.

— Гера, ты решил поставить рекорд по трудоголизму или по… жизни? — спросил Вова вместо приветствия.

— Я закончил.

— В смысле? — Вова изобразил недоумение. — А до этого никак? — теперь он изобразил ужас и удивление.

— Я закончил отчет, — сухо проговорил Герасим.

— О! Блин. А я уж было подумал… Ну поздравляю! — он сильно стиснул руку.

— С чем? — раздался за спиной вопрос шефа.

— Гера сказал, что отчет закончил, — наябедничал Вова.

— Прекрасно, — сказал шеф безрадостным голосом. — Мне на стол.

Проводив его взглядом до кабинета, Вова наклонился к Герасиму.

— Все! Наконец-то ты можешь обменять сию грамоту, — он ткнул пальцем в монитор, — на временную вольную. Кстати, — лицо у Вовы сделалось хитрым, — знаю я одно местечко…

Вову прервал душераздирающий вопль.

Бег занял считанные секунды. Вове не требовалось вылезать из-за стола, поэтому Герасим догнал его, едва не влетев в спину, загородившую дверной проем санузла. За спиной послышались топот множества ног и частое дыхание. Впереди, сразу за Вовой, доносилось скорбное завывание.

— Что там? — выдохнула Герасиму в ухо Натали.

— Джамиля сейчас убиралась, в кабинку заглянула, — пояснил Вова.

— А там кто-то промахнулся? — уточнил издали Юрик.

— А там Иришка. Мертвая. И кровища по всему полу, — сказал Вова, продолжая закрывать собой проход.

— Так! — Юрик зазвучал за спиной Герасима. — Ну-ка…

В плечо Герасиму впились пальцы.

— Отойди! — потребовал Юрик. — И вообще, разойдитесь! Нечего тут смотреть!

— Пошел на хрен, — сказал Вова не поворачиваясь.

— Чего?

Герасима отбросило в сторону. Натали и другие девушки взвизгнули.

Вова повернулся, на миг приоткрывая проход.

Там была уже знакомая лужа. К ней добавились следы рук и тряпки. Из кабинки головой в проем лежала Иришка. Волосы спутались и слиплись от крови. Челка сдвинулась вбок, открывая лоб с широким кривым шрамом и глаза, глядящие в никуда.

— Отошел в сторону! — рявкнул Юрик.

— Пошел на хрен, — повторил Вова, не отводя от него взгляд. — Хочешь сделать что-то полезное, полицию вызови.

— Уже вызвали! — крикнули со стороны офиса. — Там просили всех оставаться в офисе до их приезда ни никуда никому не выходить.

— Все слышали?

Шеф прошел мимо всех, отодвинул Юрика и Вову.

— Джамиля, — позвал он завывающую и всхлипывающую уборщицу. — Пойдемте в офис.

Взяв ее за руку, он отстранил Вову и запер дверь на ключ.

— Ждем полицию!

— А если я писать захочу? — подала голос Натали.

— Потерпишь! — рявкнул Юрик. — Кстати, — он перевел взгляд на Герасима, глаза его сжались в узкие щелочки, — ты тут раньше всех пришел? А Иришку ты видел?

— Что? — не понял Герасим.

— А то. Я тут поспрашивал. Все, кто пришел, тебя тут встречали. Значит, ты тут раньше всех был. Вот полиция и разберется, что ты тут спозаранку делал.

— Работал, — сказал Герасим.

— Заткнулся бы ты, сыщик любитель, — сцедил сквозь зубы Вова.

Он окинул взглядом Герасима, будто впервые его увидел. Лицо стало неожиданно жестким.

— Ладно, по местам. Полиция разберется.

В офисе Герасим почувствовал, что его мутит. Воздух внезапно стал разреженным. Он входил в легкие и выходил из них, но его все равно не хватало. Нужно было выйти. Хотя бы во дворик, где воздуха тоже мало, но все-же…

Когда до двери оставалась пара шагов, перед нею возник Вова.

В руке приятеля торчала бейсбольная бита, на лице оскалом без радости и оптимизма сверкала улыбка.

— Лучше стой, — посоветовал Вова. — Держи руки так, чтобы их было видно.

Бита, будто живя собственной жизнью, то тыкалась в Герасима, то опускалась, раскачиваясь маятником.

— Сейчас полиция придет, со всеми и всем разберется. Мы ведь не хотим, чтобы негодяй остался безнаказанным?

— А ну! Сядь на место! — раздалось со спины.

Герасим обернулся. Юрик выдвинулся из толпы сотрудников и сверлил его взглядом. При шаге навстречу резко сдал назад, отступая за спины. Остальные тоже попятились вглубь офиса.

К горлу подкатила тошнота. Желудок задергался, угрожая выбросить содержимое наружу.

Герасим развернулся выходу.

— Стой, Гера!

Бита взлетела и спряталась Вове за спину.

— Я не при чем, — выдавил из себя Герасим. — Мне просто нужно подышать.

— А-a-a! Вова! Выпусти его! — завизжала из кофейного уголка Натали. — Ему воздух нужен!

— Стой!

Бита вылетела из-за спины.

Герасим с легким удивлением наблюдал, как его собственная рука подхватывает стул, тело само движется вперед, прямо под удар, подставляет стул Вове под руку, и та врезается в железный каркас.

Хрустнуло. Вова заорал. Рука разжалась, бита стукнулась об пол.

Оттолкнув вопящего приятеля, Герасим выскочил за дверь.

Герасим пронесся мимо поста охраны, выскочил из подъезда.

Погони не было. Зато где-то далеко, но вполне отчетливо визжала сирена.

Перепрыгнув через песочницу с игрушечной могилой, Герасим ринулся в щель между домами. Стены новостроек промелькнули мимо, и он оказался на улице.

С одной стороны возвышались корпуса новостроек, с другой, вплотную к дороге, тянулся серый бетонный забор, отсекающий новое модное жилье от почти опустевшей старой промзоны.

Герасим бежал, краем глаза замечая отражение, бегущее в витринах, стеклянных дверях и полированных металлических панелях. Иногда оно выделывало кульбиты, размахивая руками и изображая неприличные жесты. В одной из витрин отражение исхитрилось бежать спиной вперед, размахивая красным совком и корча глумливые рожи.

Район новостроек оборвался, как отрезанный. За узкой дорожкой, где едва протиснулась бы одна машина, стояли старые, в основном уже выселенные и брошенные дома.

Нужно было спрятаться. Требовалось такое место, где нет зеркал, стекол, полированных плоскостей.

Темная арка в стене ветхого дома из темного кирпича выглядела почти идеально.

Герасим влетел в нее, проскочил насквозь и оказался в затененном дворе, похожим на мелкий колодец. Дно колодца покрывал слой хлама, едва прикрывающий землю у арки и вырастающий у противоположной стены в гору, закрывающую второй этаж. И никаких других выходов.

В уличном шуме все отчетливее проступали звуки полицейской сирены.

На самом краю мусорной горы чернел угол. Небольшой, но очень похожий на угол дверного проема. Сверху его прикрывал облезлый фанерный лист с неровными, как-бы обкусанными краями. Он стоял, прислоненный к стене, как бы намекая на возможное использование проема для не вполне законных нужд.

Рванувшись к листу, Герасим чуть не упал, поскальзываясь на кусках полиэтилена и пластика. Подобравшись как можно ближе, он схватился, дернул. Ощетинившиеся щепками края обожгли ладони, распороли их в кровь, втыкаясь множеством деревянных игл. Под ногами сухо крякнуло.

Лист выскочил, ударил по лицу.

Сирены уже не смешивались с остальным шумом. Они звучали все громче и все ближе.

Не обращая внимания на кровь из разбитого носа, Гера рванулся туда, где стояла фанера.

То, что он принял за проем, оказалось темным листом пластика. В волнистой поверхности поигрывали многочисленные мутные кривые отражения мусора, темных кирпичных стен и провалов окон, глядящих с верхних этажей на царящее под ними запустение пустыми глазницами мертвецов. Больше всего там было отражения Герасима.

Оно что-то показывало знаками, дергаясь в непонятной пантомиме, корчило рожи, то ли пугаясь, то ли хохоча. А за ним сквозь темноту пластика просматривался настоящий проем с щербатым кирпичным краем, осыпавшейся крошкой раствора и едва различимыми светлыми пятнами далеких окон.

Герасим дернулся, пытаясь ухватиться за края. Руки не слушались. Пальцы гладили неровный край самыми кончиками не в состоянии двинуться, ухватить, сжаться. Будто какая-то сила не пускала, отводила, удерживала их.

Рванувшись изо всех сил, Герасим почувствовал, как что-то рвется, отрывая и выдергивая часть его самого. Что-то звякнуло тонкой струной, и рука стала свободна. По ней потекло, щедро капая горячим и красным на мусор.

Победно зарычав, Герасим ухватился за пластик и рванул другую руку. Боль ударила еще сильнее, но теперь полупрозрачную преграду держали и тянули обе руки.

Пластик хрустел, нехотя выползая из мусора. Отражение в нем стало похоже на лишенное век существо с вывернутыми наружу губами, демонстрировало то плотно сжатые кривые зубы, то невероятно длинный язык, пытавшийся лизнуть в лицо. Когда полицейские сирены превратились в оглушительный вой, преграда сдалась. Нижний край вырвался из-под завала, одна часть сверху оторвалась от стены, другая утащила на себе куски нескольких кирпичей, став большим грузилом, врезалась в голову.

Ноги Герасима подкосились, заскользили, разбрасывая вокруг сплющенные банки, обрывки пакетов и коробок. Отражение стремительно приблизилось к лицу пытаясь ткнуться в него развороченными губами. Отшатнувшись, Герасим запнулся за торчавший из мусора выступ и разжал руки, пытаясь поймать равновесие.

Блестящая поверхность врезалась в лицо, отражение с ним соприкоснулось, исчезая, растворяясь и растворяя его в себе. Наступила тьма.

Из-за мусора заехать во двор было невозможно.

Полицейские пробрались через мусор к телу, обнаруженному по ногам, торчащим из-под листа пластика. Оно дышало, но ни на что не реагировало. Вызвали медиков.

Герасима положили на носилки, зафиксировали ремнями.

— Туже вяжите, — посоветовал полицейский. — Этого парня в убийстве подозревают. Он, вроде как, любовницу совком зарезал.

— Мусорным? — хохотнул рослый рыжий парамедик.

— Детским. Детишки в песочнице забыли, а он прихватил и ее по горлу. А на вид, — полицейский кивнул на носилки, — тощий, безобидный. Псих, наверное. Их, говорят, сейчас много развелось.

— Ничего, справимся, — парамедик проверил затяжку ремней, кивнул низенькому коллеге, стоящему с другого конца носилок.

Они вынесли носилки с Герасимом из арки, вкатили в фургон.

— Не очнулся бы он по дороге, — выдохнул низенький парамедик. — А то у нас и успокоить-то по-быстрому нечем.

— Справимся, — улыбнулся рыжий и подмигнул своему отражению в зеркальце заднего вида. Отражение на мгновение задумалось и подмигнуло в ответ.