Боги, боги окружали меня, как дикаря. Едва утренний свет проникал в мою детскую, я вставал и брал с этажерки бархатный синий мешочек. Я извлекал из него два крохотных ящичка, обшитых черной телячьей кожей, обвитых длинными узкими ремешками. Ящички назывались по-еврейски «тефилин», и в них, я знал, находятся четыре отрывка из библии.

— Навяжи их на руку твою, и да будут они вожатым между глазами твоими, — произносил я каждое утро слова молитвы, согласно закону дедов моих и прадедов.

Я целовал деревянные ящички и прикреплял их к сердцу и голове ремешками — холодными, тесными, черными. Я стоял опутанный ремешками, словно факир священными змеями.

Мне шел тринадцатый год, и близился, значит, по закону евреев день моего совершеннолетия.

Детство, прощай!

Еще так недавно был я маленьким мальчиком, робкой тенью отца (как мне объясняли), нежной веткой стволистого крепкого дерева. За добродетель отца бог награждал меня, а за грех его — карал и мог умертвить. Но теперь — прощай, детство! — я сам протяну возмужавшую руку за щедрой наградой за свою добродетель и сам получу суровую кару и, может быть, смерть за-свой грех.

Родители мои, правда, были не слишком религиозны. Полторы тысячи верст и два десятка лет, прожитых на Кавказе, отдалили родителей от тесного мира их родины, от старых, косых синагог и остудили в них жаркую веру предков. Бывало, перед пасхой пламя сжигало в печи деревянную ложку с крошками хлеба — символ, что в доме не осталось ни крошки квашеного (так требовал еврейский закон), меж тем как в кладовке, едва прикрыв салфеткой свою наготу, бесстыдствовал пышный, сладостный русский кулич.

Мы же, дети, подавно спутали всех богов.

Нам было всё равно! В гостях по праздникам с равным усердием и с достойным примера свободомыслием поедали мы наперченную еврейскую рыбу, сладкую русскую пасху, жирный, в честь мусульманского курбан-байрама, шашлык. В языческой резвости нам было всё равно, где кружиться и, топотать — вокруг свитка ли торы, в мерцании елочной ли мишуры, вокруг ли костров, колеблемых ветром в мартовские ночи в мусульманский праздник новруз.

Казалось бы: какое значение мог иметь день совершеннолетия в нашей семье?

Но в том-то и дело, что день этот, считали евреи, имеет особенный смысл: ведь именно в эту пору, в тринадцать лет, мужество окрыляет отрока и отец обретает взрослого сына. Слишком цепки вековые традиции и заманчивы радостные, хоть и не без дымки печали, слова избавления, которые в этот день произносит отец, глядя на необычно серьезного сына: «Благословен будь, господь, что ты избавил меня от него».

День совершеннолетия решено было пышно отпраздновать.

Детство, прощай, прощай!

В мою круглую, стриженую, еще детскую голову спешили втиснуть дух божеской мудрости. Ко мне был приглашен законоучитель — тощий, с разлитой желчью еврей, в целлулоидном, лимонного цвета воротничке, с усами и пальцами, пожелтевшими от табака. Желтый, забавный еврей! Ненависть ко всему нееврейскому составляла смысл его жизни. Он готовил меня ко дню торжества — к публичному чтению в синагоге главы из пятикнижия Моисеева и главы из Пророков. Оно должно было свидетельствовать о первой ступени моей духовной зрелости.

Но эта первая ступень не представлялась моему законоучителю завидно высокой и достойной талантов его ученика. Озарить меня блеском учености в глазах окружающих должна была особая речь, которую мне предстояло, по его замыслу, произнести перед избранными гостями. Темой этой речи мой целлулоидный учитель избрал божественную справедливость. В ней, я помню, главную роль играл слепой Самсон, отомстивший своим врагам, филистимлянам. Мы нарезали лоскутья цитат из библии и талмуда и белыми нитками иудейской софистики сшивали пеструю ткань моей речи.

Прекрасные солнечные дни стояли в ту весну в нашем южном приморском городе. Когда раскрывали окна, ветер и солнце врывались в комнаты, насыщая их запахом моря. Я стоял у окна, связанный молитвенными ремешками, как узник. Я видел море, длинные пристани «Русского пароходного общества», таможню, дымки пароходов и голубые паруса у горизонта.

Как мне хотелось сбросить с себя черные тесные ремешки!

Идя в гимназию, я проходил мимо большой соборной мечети. Я задирал голову, глядя на статные ее минареты, балконы с карнизами. Я останавливался перед порталом, украшенным растительным и геометрическим резным орнаментом и завитушками хитрого арабского шрифта.

Если позволяло время, я оставлял ботинки на пороге и погружался в прохладный сумрак мечети. Поодаль друг от друга стояли на коленях молящиеся мусульмане, отбивали поклоны, на долгие минуты лицом припадали к полу, устланному коврами.

Здесь были торговцы посудой, неторопливые менялы, владельцы лавок, набитых рисом и персидскими сушеными фруктами. Здесь были тугие на ухо жестянщики, сменившие на тишину мечети неумолчный стук деревянных своих молотков, плющащих жесть. Здесь были близорукие портняжки и сапожники с большого базара, лепившие свои жалкие обиталища-гнезда в нишах известняковых домов, как ласточки, и теперь покинувшие их ради священных пространств мечети. Здесь были обожженные солнцем лоточники, пришедшие на миг от грязи и низменного гомона базара к чистоте и благоговению.

Я знал этих людей — лавочников и ремесленников с майдана — майданщиков, как их называли. Я знал, о чем они сетуют, и понимал их шепот, когда они бились твердыми бритыми лбами о шелковистую гладь кубинских, шушинских ковров.

— Бог посылает дары кому хочет, без счета, — шептали торговцы. — Бог позволяет прибыль с торговли, — возглашали они слова из корана.

— Райский сад и шелковые одежды будут наградой всем терпеливым, — только таких любит аллах, — утешали себя, закрыв глаза, портняжки, сапожники, медники.

Я знал, когда у мусульман Новый год, и в канун праздника, едва скрывалось за горой вечернее солнце, с восхищением слушал ружейную и револьверную трескотню в честь наступления Нового года. Я знал, когда у них радостный праздник «мавлид» рождество Магомета, и когда «мухаррем» — месяц печали и плача, в который нельзя брить бороду и голову, ходить в баню и начинать дела. Я знал, когда у них сорокадневный злой пост «ураза», запрещающий до наступления тьмы проглотить даже крошку хлеба или каплю воды, и когда у них веселый, сытный праздник байрам.

Но больше всего меня поражал праздник-траур «шахсей-вахсей» в честь имама Хуссейна, павшего за веру вместе с семьюдесятью своими приверженцами. В этот день людные процессии бродили по городу, разыгрывая мистерии из жизни святого Хуссейна. Участники, в черных длинных рубахах с овальными вырезами на лопатках, непрестанно и мерно ударяли по ним особыми металлическими кистями, превращая лопатки в две кровоточащие раны.

В процессиях было не так много ремесленников и почти не было лавочников и богатых торговцев. К чему было им бродить под лучами жаркого солнца, в песчаной желтой пыли, калеча металлом свои тучные спины, засоряя глаза? Ведь коран разрешает нанять вместо себя бедняка! И я видел, как нищие толпы таких наемников-магометан, ради земных и небесных благ их хозяев, опаленные солнцем, полуослепленные от пыли, колотили по своим тощим лопаткам железными кистями.

Одного из наемных факиров я знал — это был лодочник Мухтар. Обычно его можно было видеть снующим по шатким мосткам лодочной пристани. Мухтар был бос, на нем были серые холщовые брюки, подвернутые до колен, в руках — багор или жестянка для вычерпывания воды.

Лодочная пристань и лодки принадлежали Мусе Краснобородому, усердному посетителю старой Мектеб-мечети с круглым куполом. Муса был ленив и хитер. Он не ошибся, доверив командование своей деревянной флотилией Мухтару, — тот относился к лодкам с нежностью и заботой, точно к живым существам.

Мухтар напоминал мне пастуха, а его лодки — стадо. Действительно, деревянное стадо с утра разбредалось по водной равнине, вздымалось на гребни волн, как на пригорки, скрывалось за пристанями, баржами и пароходами, как за кустами и перелесками, и поздно вечером, сытое, усталое, возвращалось домой. Мухтар пересчитывал своих питомцев, будто пастух, загоняя в хлев стадо, и торопил их багром, как бичом.

Лодки имели свои имена, нравы, и дальнозоркий Мухтар распознавал каждую издалека, когда ни один чужой глаз еще не в силах был распознать; так мать, к удивлению чужих, с легкостью различает своих близнецов. Здесь были «Радость», «Заря», «Паша», «Турция». Были у Мухтара капризные и непокорные лодки, которых его багор не щадил, но были зато и избранницы и любимицы. Среди избранниц наибольшей любовью пользовалась «Заря».

Это была полуспортивная гичка, остроносая, тонкая, нежно-зеленого цвета, с узкой белой каймой вдоль борта. Ход ее был легок и быстр. Как очутилась эта красавица здесь, среди дурнушек-сестер? Как залетела сюда эта заморская птица? Мухтар неохотно сдавал внаем «Зарю», а если сдавал, то лишь за щедрую плату — втрое дороже, чем за обычную лодку. У меня голова кружилась от желания, когда я видел «Зарю», скользящую по волнам, и представлял себя сидящим за ее веслами. Много раз я готов был попросить у Мухтара «Зарю», но не решался.

Я пользовался у Мухтара кредитом, — ведь не всегда удавалось скопить столько денег, чтоб оплатить прогулку в море на несколько часов. Не было случая, чтобы он отказал мне, и я был постоянным его должником. Это не мешало нам быть друзьями.

Однажды, сколотив нужную сумму и расплатившись вчистую с Мухтаром, я улучил минуту и попросил его дать мне «Зарю» на часок.

— Нет, — сказал Мухтар, — не дам.

— Но почему, скажи, — я заплачу, сколько нужно, — настаивал я.

Он долго не отвечал, — видно, боялся обидеть меня.

— Ты — маленький. Сломаешь «Зарю», — мягко сказал он наконец.

— Маленький? — воскликнул я, — Мне тринадцатый год!

— Маленький, — убежденно повторил Мухтар и вдруг задумался о чем-то неведомом мне.

В тот раз я долго упрашивал и убеждал Мухтара, но так и не добился лодки. Маленький! С тех пор я ни разу не заговаривал о «Заре». Я был глубоко обижен на Мухтара, и только время мало-помалу рассеяло горечь обиды.

Когда наступал шахсей-вахсей, Мухтар покидал свое деревянное стадо и нанимался участвовать в траурной процессии вместо Мусы Краснобородого. Однажды мне привелось видеть Мухтара в разгаре кровавого шествия. Лицо его было бледно, лопатки в вырезах траурной черной рубахи изранены, свинцово-серы от ударов железной кистью. Он мерно шагал в ногу с процессией, выкрикивая при каждом ударе, согласно ритуалу:

— Шахсей!.. Вахсей!..

Я еле узнал обычно жизнерадостного Мухтара в этой мрачной и жалкой фигуре. Он мне показался мучеником, не менее скорбным, чем убиенный имам Шах-Хуссейн и семьдесят его приверженцев, в память которых на украшенных коврами арбах разыгрывались мистерии. Сердце мое сжалось.

Когда кончился пост, в веселые дни байрама, я навестил Мухтара. Он сидел на корточках перед дымным мангалом, над которым шипели, румянясь, насаженные на вертел куски баранины. За едой мы разговорились. Я осторожно спросил Мухтара, зачем он себя так мучает во время шахсей-вахсей.

Мухтар, к моему удивлению, расхохотался. Он смеялся раскатисто, долго. Ну кто же станет бить себя по-настоящему, да еще за чужие грехи? Таких ослов мало. Дело, оказывается, обстояло не столь печально: перед тем как шагать в процессии, Мухтар мазал лопатки золой, придавая им свинцово-серый оттенок, какой всегда бывает от ударов железной кистью; что же касается крови — красной краской нетрудно было изобразить кровавую рану, ну, в крайнем случае, сделать две-три легких царапины. Вот и всё.

— Муса много платит, — пояснил Мухтар, — пять рублей за шахсей-вахсей... А будешь муллу слушать — пропал! — добавил он, как бы оправдываясь.

И он рассказал мне народную шутку о мулле;

— «В жалкий сад бедняка забрались буйволы. Бедняк побежал с сыновьями выгонять скот и заметил в саду муллу.

— Плохо дело, дети! — крикнул бедняк. — Оставьте в покое буйволов, — с ними я один справлюсь. Прежде всего выгоним из сада муллу!..»

Мухтар смеялся, рассказывая. Я видел его крепкие белые зубы. И мне, готовившему себя к торжественному дню совершеннолетия, было страшно, но вместе с тем и приятно слушать богохульные речи лодочника Мухтара.

Признание Мухтара поразило меня. Так вот, значит, как надувают своего бога мусульмане. Немного, оказывается, нужно смертному для отпущения его грехов: черная рубаха навыпуск, зола и красная краска на обнаженных лопатках.

Большое трехэтажное здание гимназии передо мной.

Только успевал я скинуть шинель в раздевалке, как попадал в объятия христианского бога.

Молитва!

Счастливые школьники сегодняшних дней едва ли представляют себе, как вездесущ и назойлив был наш школьный бог.

Каждое утро, в положенный час, шестьсот мальчиков в возрасте от восьми до восемнадцати лет, размешенные в двадцати классных комнатах, упирали свои взоры в верхний угол класса, где в медном окладе висел школьный бог. В двух десятках комнат два десятка богов угрюмо глядели на юную паству своими скорбными, строгими глазами. У них были худощавые лица; тщательно, на пробор расчесанные, лоснящиеся волосы; жидкие льняные бороденки.

— Преблагий господи! Ниспошли нам благодать духа твоего святого, дарствующего и укрепляющего душевные наши силы, — обращались мы каждодневно в течение долгих школьных лет к этим кускам дерева и жести.

Счастливейшим школьникам сегодняшних дней незнакома зевота, сводящая скулы во время томительно-долгих молебствий, топтание на месте одеревеневшими ногами, фельдфебельские грозные взгляды классных наставников. В их уши не бился басистый рык попов. Их ноздрей не тревожил приторный запах ладана. Их детские головы не окроплялись холодными каплями святой боды.

Мы росли, переходили из класса в класс. Рукава наших курток становились короткими, истрепанные учебники отдавались нашим младшим братьям, товарищам. Новые чаяния томили наши сердца. А стандартные боги всё так же сурово глядели на нас своими скорбными глазами.

Классную молитву читал у нас из года в год Игорь Дубровский — худой, бледный мальчик с недобрым лицом и чуть косыми глазами. Поглядывая на него украдкой во время молитвы, я находил в его лице сходство с лицом на иконе. Мы называли его Подпевалой.

Отец Игоря был важный судейский чиновник. Он был толст и лыс, на воротнике его мундира сияли мохнатые серебристые звездочки, напоминавшие морские звёзды. Мы знали, что они означают «статский советник», — такие же звёзды сияли и у директора нашей гимназии. В торжественные дни судья Дубровский приезжал к нам в собственном парном лакированном выезде с кровными рысаками, приобрести который помогла ему российская слепая Фемида. Он расхаживал по коридорам и залам гимназии, взяв директора под руку. Звёзды на их мундирах сияли серебряным светом. Иногда подле отца семенил Игорь.

Наш директор был большой богомол, иконолюбец.

Это он, как ревностный язычник, размещал своих идолов по всем углам капища-школы. Он группировал их по типам и рангам в соответствии с паствой. В раздевалке висели боги в дубовых киотах, бесчувственные к сквознякам и грубости серых шинелей. Под лестницами, в кривых каморках служителей, «дядек», висели мужицкие боги — бородатые и глуполицые. В классах висели стандартные боги, приобретенные экономом гимназии оптом, со скидкой. В парадном актовом зале, в пышных золоченых ризах, клевали носом парадные боги, и робкое пламя лампады не в силах было оживить их неподвижные лица.

Нам, гимназистам, директор предоставлял изделия ремесленников-богомазов, а для себя выискивал произведения искусства художников-иконописцев. Иконы, иконы! Его кабинет напоминал собой «святую святых» храма. Были здесь «полномерки» в больших серебряных ризах, напоминавших подносы; были здесь «маломерки-карлики», величиной с почтовую марку. Здесь были иконы фольговые и живописные. Здесь были задумчивые «одиночки» и «людницы», где святые, стоя или сидя рядком, составляли группу; иной из святых опускал на плечо сидящему впереди свою желтую руку, и если б не нимбы вокруг их голов, эти людницы можно было принять за фотографию купеческой, средней руки, провинциальной семьи. Здесь были иконы в четвертях-клетках и «трерядницы» — в три полосы. Здесь была даже «икона-складень» — походная икона, вывезенная после японской войны каким-то верующим с печальных полей Лаояна, и полипа красного дерева для постановки икон.

Эстет-боголюб, наш директор прятал от нас на уроках истории ее живые и беспокойные силы, подменял их цепью религиозных событий-и таинств. Никелийский собор, эфесский, константинопольский! Мы должны были знать на зубок все семь вселенских соборов. Мы должны были помнить имена бесчисленных пап, ереси и отречения. Он заставлял нас различать школы иконописи — московскую, киевскую, новгородскую.

Правда, мы не любили богов.

Были в нашей среде смелые мальчики — иконоборцы и богохулы. Высунуть язык перед иконой, начертить мелом крест на тучном заду священника, скорчив рожу рассмешить соседа на уроке закона божьего или шмелем загудеть во время молебна, — не было большей радости для наших школьных еретиков. Подобно древним братьям своим, они обычно скрывались в подполье, и было у них даже некое тайное братство. О нем поведал мне Сережа Рынов, мой товарищ, взяв с меня страшную клятву молчания.

Бедный Сережа — как печальна была его судьба! Много лет спустя я узнал, что в Барнауле зимой тысяча девятьсот восемнадцатого года гарнизонный священник колчаковской армии проводил беседу с солдатами, разъясняя им цели борьбы с большевиками. «Некоторые с недоверием отнеслись ко внушению и возражали даже», — донес по начальству священник, с приложением списка фамилий. Солдаты, указанные в списке, были расстреляны как большевики. Среди них был и мобилизованный в колчаковскую армию студент Сергей Рынов.

Я как сейчас вижу его острый нос, каштановые вьющиеся волосы, насмешливые глаза. Все нераскрытые безбожные проделки нашего класса, я знал, исходили от него, но, связанный клятвой молчания, носил их в себе со страхом и запретной сладостью.

Незадолго до дня моего совершеннолетия Сережа предложил мне вступить в «безбожное» тайное братство.

Я в ужасе оттолкнул его от себя. Взволнованный разговором с Сережей, я прослушал звонок и опоздал в класс.

Я решил пропустить урок и упросил дядьку позволить мне побыть часок в кладовой, — убежище это выручало наших дезертиров не впервые. Это была отдаленная комната, заставленная классными досками, пыльными столами, серыми старыми и желтыми новенькими, пахнущими лаком партами. Здесь же находились ящики с мелом и парафином, тряпки, щетки, баночки с мазью для чистки дверных металлических ручек. И здесь же стоял большой стол, сплошь уставленный пыльным отрядом икон — запасный, так сказать, фонд. Обычно кладовая была заперта на ключ, и дядька впускал в нее только одного человека, гарантируя тем самым сохранение тайны.

В этот раз — то ли дядька был навеселе, то ли польстился на мой гривенник — тайна не была соблюдена: войдя в кладовую, я увидел Игоря. Он встретил меня с испуганным и недовольным лицом. Будь это другой мальчик, ничего неприятного не было бы в такой встрече, — вдвоем даже легче коротать часы заточения. Но Игорь обделывал свои дела шито-крыто и не любил лишних свидетелей. Угрюмый и молчаливый, стоял он возле ящика с меловыми тряпками, поглядывая на меня исподлобья. Я остановился неподалеку от стола с иконами и также молча поглядывал на Игоря. Ни один из нас не хотел заговорить первым.

Нам предстояло, однако, провести в совместном заточении около часа, и невозможно было всё время молчать.

— Ты веришь в бога? — спросил наконец Игорь, кивнув на иконы.

— Верю, — сказал я, — но иконам не поклоняюсь. По нашему закону — они идолы.

— У вас тоже есть вроде икон, — сказал Игорь, почуяв, очевидно, вызов в моем ответе. — Я сам видел на двери портного-еврея. Такие медные. Их тоже целуют, как иконы. Он мне сам так объяснил.

— Это другое, — сказал я и, не умея объяснить различие между иконами и надверными знаками у евреев, добавил: — Каждый молится своему богу...

— А какой, по-твоему, выше? — допытывался Игорь.

— Все одинаковы, — сказал я, не желая обижать Игоря, хотя в душе считал своего бога выше.

— Нет! — сказал Игорь. — Самый высший тот, кто самый умный.

— Тогда мусульманский бог ниже всех, — усмехнулся я, вспомнив, как безнаказанно надували мусульмане аллаха во время шахсей-вахсей. И я рассказал Игорю про уловки Мухтара.

— Я сам не верю в иконы, — ухмыльнулся Игорь, — а когда молюсь, думаю всегда о другом.

В моем лице он, видимо, прочел сомнение.

— Хочешь, я докажу? — спросил он вызывающе.

Я молчал.

Он взял меловую пыльную тряпку:

— Хочешь, я брошу тряпку в икону?

— Не надо... — сказал я, чувствуя, что дело зашло далеко.

— Трус! — крикнул Игорь, занеся руку. — Трусишка!

Кровь бросилась мне в лицо.

— Хвастун! — крикнул я. — Хвастунишка!

Он размахнулся, швырнул тряпку.

Пролетая, она попала мне в лицо, обдала облаком меловой душной пыли, и я инстинктивно отшвырнул ее от себя. Тряпка описала дугу в сторону столика с иконами и, падая, зацепилась за узорчатую ризу, повисла на ней.

— Ты зачем бросил тряпку в икону? — спросил Игорь.

— Я не бросал, — ответил я удивленно. — Это ты бросил.

— Нет, ты! — сказал Игорь, и голос его вдруг задрожал.

Я заметил, что он испуганно смотрит куда-то в даль комнаты.

Я обернулся и обмер: в настежь распахнутой двери стоял директор. Очевидно, дядька забыл закрыть дверь на ключ, и голоса наши привлекли внимание директора, прогуливавшегося в тишине коридора.

— Так кто же? — спросил директор спокойно и холодно.

Мы не ответили.

Он подошел к столу, снял тряпку с иконы, брезгливо отбросил в сторону.

— Явиться ко мне после занятий, — сказал он ледяным тоном. — А теперь — марш в класс!

Мы вылетели из кладовой.

Спустя полчаса класс представлял собой улей. Сторонники Игоря утверждали, что это, конечно, моя проделка: Игорь православный, к тому же религиозный, никогда не совершит подобной гадости. Мои же друзья верили мне и защищали меня самоотверженно.

В разгар споров подошел Сережа Рынов, молча взглянул на меня. Я понял его.

— Не я, Сережа, могу поклясться, — сказал я.

Мне показалось, что я уловил в его лице разочарование.

Странный мальчик был этот Сережа Рынов! Откуда взялась у него такая жестокая ненависть к богам, откуда? Он был сын промыслового «материального» приказчика, исправно посещавшего церковь, мертвецки напивавшегося в великие православные праздники, суеверно крестившегося, когда перед ним проползали, покачиваясь, промысловые похоронные дроги с мертвецом, прикрытым рогожей.

После занятий директор приказал мне и Игорю сообщить о происшедшем родителям и явиться завтра после занятий к нему в кабинет.

Нехорошо!

Впрочем, я был не слишком обеспокоен. Чего, в самом деле, было мне тревожиться? Тряпку кинул не я, это выяснится, и справедливость — я был уверен — восторжествует. О, справедливость! Мне ли, затвердившему слово о справедливости божьей, было сомневаться в вечной силе ее и торжестве? Досадно, конечно, что всё случилось в столь неподходящее время, перед самым днем совершеннолетия. Но мало ли было проказ, оставшихся безнаказанными? Я даже решил ничего не сообщать родителям.

«Всё пройдет, — шептало мне мое легковерное детство. — Всё обойдется...»

На другой день «директорский» дядька распахнул передо мной дверь в кабинет. Эго был великан бородач в мундире, с медалями на широкой солдатской груди. Мне показалось, что он взглянул на меня сочувственно, ободряюще.

Я сосчитал: семь человек сидели за длинным столом, покрытым темно-красным сукном.

Всё это были знакомые люди — директор, инспектор, классный наставник, законоучители. Пять лет изо дня в день видел я и слушал их на уроках, угадывал их фигуры в дальних концах коридоров, узнавал их голоса за дверью.

«Всё пройдет, — твердило мне упрямое и легковерное детство. — Всё обойдется».

По правую руку от директора вздымался коричневый холм: православный священник, толстяк отец Александр. Все перемены он обычно просиживал за столом в учительской комнате, степенно жуя бутерброды и белой мягкой рукой счищая крошки со своей бороды. На груди у него красовался большой золоченый крест. Проходя по коридору, отец Александр рассчитывал на поклоны лишь от «своих», православных, но и «чужие» любили поклониться добродушному толстяку, забавляясь неуклюжей торопливостью, с какой он отвечал на их поклоны.

В начале и в конце учебного года, после молебна, отец Александр произносил торжественные напутствия. Речи его обычно были столь нелепы и несвязны, что даже мы, мальчишки, не избалованные Демосфенами нашей гимназии, покорно жевали постную пищу молебна в предвкушении радостного десерта — сло́ва отца Александра. И отец Александр, надо быть справедливым, никогда не обманывал нас в наших веселых надеждах.

Сейчас он сидел необычайно серьезный, склонившись к соседу, шептавшему ему что-то на ухо.

Сосед этот был мусульманский законоучитель — маленький черноволосый человечек с быстрыми беспокойными глазками, длинным носом и торчавшими во все стороны колючими усиками. Через его лоб и щеку тянулся шрам. Ученики старших классов рассказывали подробности из его прошлой жизни, смысла которых мы, младшие, не понимали, но которые теперь представляются мне с совершенной ясностью. Рассказывали, что в 1905 году, когда вспыхнула революция, русские черносотенцы организовали в Казани монархическую церковную демонстрацию. В этом поповском погромном походе приняло участие четырнадцать мулл, возносивших богу молитвы за избавление от революции; в их числе был и наш мусульманский законоучитель. Единение с попами, однако, согласно рассказу, не прошло ему даром. Спустя несколько дней со стены мыловаренного завода чья-то карающая рука метнула в нашего муллу кирпич, оставив шрам на его лице.

В страхе перед еще более злой расправой он распрощался с родными мечетями, перебрался на Кавказ. По причине ли происхождения или в намек на казанские события, ученики прозвали мусульманского законоучителя «Казань».

По левую руку от директора сидел наш инспектор — Великий Молчальник, как мы называли его. Рядом с ним — Павел Иванович, классный наставник, — «строгий, но справедливый», — так отзывались о нем ученики. Дальше восседал «тэртэр» — армянский священник — восточное издание отца Александра; такое же грузное неуклюжее тело, только в лиловой шелковой рясе вместо коричневой; такой же крест на груди — только серебряный; борода и длинные волосы — только черные и кудреватые, как у ассирийских царей на картинках в учебнике.

А в самом конце стола, поодаль от всех остальных, сидел еврейский законоучитель Юлий Моисеевич. Он был питомцем Виленского еврейского учительского института. Честолюбие и зависть к богатым сынкам, с успехом менявшим в последние годы века душные улички старой Вильны на царственные проспекты Санкт-Петербурга, вселили в него ненависть и отвращение к учительскому свидетельству и скудной жизни еврея-учителя. Наполненный грезами об адвокатском фраке, он правдами и неправдами окончил юридический факультет. Счастье, однако, не спешило к нему? — долгие годы не мог он войти в адвокатское сословие и влачил хлопотливую жалкую жизнь частного поверенного. Крючкотвор, не без способностей, он в совершенстве усвоил грязную технику провинциальных тяжб, устал от них и теперь мечтал об одном — о покое.

Обладатель учительского свидетельства и диплома об окончании университета, он считался достойным кандидатом для внедрения слова господня в юные души гимназистов-евреев. Да и для него тихая заводь российской провинциальной гимназии и в ней топкое место еврея-законоучителя были завиднейшей долей. Он не обременял нас многословным законоучением, предпочитая рассказывать эпизоды из своей многоопытной жизни сутяги, и мы, в благодарность, тоже не слишком докучали ему.

Начал директор.

— В нашей гимназии произошло печальнейшее событие, — сказал он, скорбно оглядывая сидящих за длинным столом. — Мораль и религия так низко пали в сердцах наших воспитанников, что некоторые из них дерзают кидать грязные тряпки в иконы. Вдумайтесь, господа, — в наши святые иконы, в изображение лика спасителя. И это делается на святой великой Руси, народ которой сложил мудрейшую пословицу: «Наперед икону целуй, там — отца и мать, а там — хлеб-соль целуй». Виновный должен, быть выявлен и строго наказан.

Нас стали допрашивать.

— Я не кидал, — сказал я.

— И я не кидал, — сказал Игорь.

— Значит, тряпка сама кинулась на икону? — ядовито спросил директор. — Так, что ли?

Я молчал. Но мысли мои быстро неслись, воспроизводя в памяти всё, что произошло в кладовой. Я отчетливо помнил, как Игорь завел разговор об иконах, как расхвастался, что он не чтит икон, как кинул тряпку и как она, попав в меня и отброшенная мною, полетела в икону.

Теперь Игорь стоял рядом со мной — худенький, бледный, опустив глаза. На мгновение мне стало жаль его. Мне даже захотелось смягчить вину Игоря, сказать, что я не уверен, в икону ли кинул он тряпку — быть может, он кинул в меня, и она лишь случайно попала в икону...

Но Игорь опередил меня.

— Даю честное слово, тряпку кинул он, а не я, — сказал вдруг Игорь твердым голосом.

— Как не стыдно врать, Игорь! — вырвалось у меня.

— Спокойно! — строго сказал директор и, чуть наклонив голову в сторону Игоря, обратился к нему: — Одного честного слова еще недостаточно. Можешь ли ты доказать, что говоришь правду?

— Он всегда смеялся над богом, — сказал Игорь. — Я слышал его разговоры с Рыновым. А вчера он говорил в кладовой, что иконы — идолы, — сказал Игорь, указывая пальцем на сонм богов позади стола, на стене.

Директор покачал головой.

— Верно это? — спросил армянский законоучитель.

— И еще он рассказывал, как мусульмане обманывают бога во время шахсей-вахсей, — добавил Игорь.

— Мусульмане? — высунул нос «Казань» и вперил в меня крысиные глазки.

— Расскажи, Игорь, — сказал директор, — мы хотим знать всю правду.

Игорь передал мой рассказ о Мухтаре. И хотя ни один из сидевших за длинным столом не знал, конечно, лодочника Мухтара, мне было стыдно и больно, точно я предал его.

— Правда это? — спросил директор.

Я молчал: это была правда.

Игорь был хитер и, видимо, научен кем-то из взрослых, быть может отцом, как вести себя и как отвечать на вопросы. Я наблюдал за ним. Куда-то исчез бледный худенький мальчик с опущенными глазами, щуплая фигурка в хорошо сшитом добротном костюме обрела уверенность, спокойствие. Я ощущал, что сидящие за столом сочувствуют Игорю, и еще больше смутился.

— Это он бросил тряпку в икону, чтобы доказать, что не боится бога, — закончил Игорь. — А я верю в бога, — это все знают. Я каждый день читаю молитвы. Пусть скажут батюшка и Павел Иванович.

Отец Александр торопливо закивал головой, Павел Иванович слегка наклонился.

— Мне кажется, ясно? — спросил директор, испытующе вглядываясь в окружающих. И так как никто не возражал, он продолжал: — В древности полагали, что богохульство наносит оскорбление богу. Это, конечно, не так, — мы живем в эпоху прогресса и понимаем, что бог превыше всех оскорблений. Но богохульство оскорбляет религиозное чувство верующих и, значит, нарушает закон нашего общества и государства. Вот в чем кроется преступность богохуления! По русскому праву оно карается, по степени умысла, до пятнадцати лет каторжных работ. Сурово смотрит на богохульство наш русский закон, и оно, конечно, не может быть терпимо в нашей гимназии.

Он пояснил, что прежде всего созвал на совет законоучителей гимназии: кому, как не им, должна подсказать совесть правильное решение в этом тягостном случае?

Я начинал понимать, что дело заварилось не шуточное.

И всё же я не мог скрыть улыбки, когда заговорил отец Александр. Он спотыкался, запутывался в словах своей речи. Он удивлялся, какой евреи странный народ — жалуются, что русские их обижают, а сами всегда рады русских обидеть. Вот и сейчас так получилось. Нехорошо. Еврейский мальчик должен быть тише воды, ниже травы. А вот подите же! А Игорь — мальчик богобоязненный, из хорошей русской семьи — вряд ли возьмет на душу свою столь тяжкий грех.

— Не могу точно сказать, — смутился вдруг добродушный отец Александр, — но скорее всего он, — кивнул он в мою сторону.

Потом взял слово «Казань». Он был уверен в моей вине. По его словам, я наклеветал на мусульман.

— А клеветник и богохул, по корану, родные братья, — сказал «Казань», поглядывая на меня своими злыми глазками.

Потом заговорил армянский священник. Он сказал, что я испорченный мальчик и что таких надо посылать в исправительные колонии.

Враг теснил меня, но надежда моя не угасала. Еще не высказались инспектор и справедливый Павел Иванович; еще не выступил в защиту мой единоверец Юлий Моисеевич, так ловко, по его рассказам, выручавший клиентов из безнадежных дел.

И вдруг он поднялся, Юлий Моисеевич! Он долго протирал пенсне и рылся в бумажках. Я ждал: сейчас этот хитрец распутает клубок обмана, рассеет темные тучи, сгустившиеся надо мной, и справедливость восторжествует.

— Был у древних евреев обычай.. — начал Юлий Моисеевич. — Когда приводили на суд богохула и свидетелю приходилось в точности повторить слова богохуления, судьи вставали с мест и в знак скорби раздирала свои одежды. Подобную скорбь ощутили сегодня мы все. «Бога своего не проклинай и против царя в народе твоем не злоречь», — так говорит еврейский закон.

Я почувствовал недоброе.

Юлий Моисеевич оглядел присутствующих и продолжал:

— По древнему закону евреев, проклинающий бога подвергается смерти — община должна забросать богохула камнями и труп должен быть вывешен напоказ и погребен с позором. Конечно, теперь не те времена — мы живем в России, — но до настоящего дня страшен для всех народов грех богохуления. И тяжело — об этом верно упомянул отец Александр — особенно тяжело, что совершил грех еврейский мальчик, набросив этим тень на весь еврейский народ. А ведь еврейский народ — народ богодавец, он почитает бога не меньше других. Для торжества справедливости виновный должен быть строго наказан.

Инспектор за всё время не вымолвил ни слова.

Один только Павел Иванович сказал в мою пользу. Он считал, что еще не доказано, кто в действительности кинул тряпку в икону. А если б и доказано было, что кинул я, следует отнестись ко мне снисходительно — ведь мне еще нет тринадцати лет, ко всему, при совершении проступка был старший мальчик Дубровский, не сделавший ничего, чтоб остановить меня. Павел Иванович напомнил, что я хорошо учусь и что это мой первый серьезный проступок.

Все слушали Павла Ивановича молча, но я видел, что с ним не соглашались. Я запомнил его голос, робкий и тонкий. Вскоре все стали перебивать Павла Ивановича. И одинокий голос его потонул в согласном хоре остальных голосов.

Всё стало ясным. Доказано было, что я, желая оскорбить бога и государство, бросил тряпку в святую икону. Усмотрен был факт богохуления. Подчеркнуто было, что я не выразил раскаяния, даже не признался в своем ужасном проступке.

Тогда семь судей моих — чиновники и священнослужители — назвали меня «преступным подростком». Я видел эти слова, внесенные в протокол совета рукой молчаливого инспектора.

Наступила расплата.

Меня не забросали камнями, как жаждал того закон моих прадедов, и жалкий труп мой не вывесили на поклев жадным птицам, и он не обрел вечный сон на мусорной свалке. Мои руки и ноги не были закованы в кандалы, я не был брошен в каторжные рудники. Нет! Меня даже не отдали в исправительную колонию, как предлагал лиловый армянский священник.

«Мы живем в эпоху прогресса», — провозгласил директор, и никто с ним не спорил.

Но меня вышвырнули из гимназии и дали «волчий билет».

Волчий билет! Перед страшным его обладателем, как перед зачумленным, закрывались любые школьные двери. И правда: кому в школе нужен был «преступный подросток»?

Я пошел в класс за книгами. Я принес их утром, несмотря на запрещение. Теперь класс был пуст: шесть часов, все уже разошлись. В последний раз я оглядел его. Серые стены, желтые парты, прямоугольник черной классной доски. Икона, портрет царя, картина «Четыре времени года». Много лет прошло с той поры, а я всё еще помню рассеченную на четыре квадрата олеографию, где одинокий худой мужичок с рыжей бороденкой поочередно то засеивал тучную синюю землю, идя в желтых лаптях вдоль борозд, то взваливал на телегу золотые снопы колосьев, то молотил на гумне тяжелым черным цепом, то лежал на печке в избе, когда снег покрывал уснувшее поле. Пять лет я просидел в этих классах — душных, тесных.

Я взял свой нерасстегнутый ранец, обернулся в дверях.

Прощай, гимназия!..

Ограда была высокая, из серо-желтого тесаного известняка, с узкими скрипучими воротами, с железным молотком на калитке — для стука. Еще и теперь можно увидеть такие ограды в старых азербайджанских селениях.

Гаджи Гусейн, отец Саяры, хвастал, что ограда его простоит сотни лет, — ведь стоят сотни лет из такого же камня резные памятники на кладбище, на холме. Слушавшие одобрительно кивали в ответ, понимая, что побуждает Гаджи Гусейна гордиться своей оградой: это он сам возвел се вокруг своего владения, исхлестанного северным ветром с моря.

Много лет назад Гаджи Гусейн наследовал скудный надел земли на дальнем краю селения, и много лет копались в жалкой этой земле, томимые солнцем, под ударами ветра, нищие родственники и батраки, пока, наконец, вырос сад, огород, виноградник — на славу.

Хозяин стал продавать плоды земли и закапывать в землю серебряные, а затем и золотые монеты. Приумножив хозяйство, он, чтобы не растаскивали добро, навалил вокруг своего владения камни в рост человека, законопатил щели глиной и стеблями сухой верблюжьей колючки.

Аллах, как известно, к добру прибавляет добро. И по мере того как росло и крепло хозяйство Гаджи Гусейна, росла и крепла ограда, — всё больше богатства нужно было теперь уберечь от завистливых глаз и вороватых рук. К тому же ограда была угодна пророку. «Нищие да не глядят на богатства, которыми аллах одаряет избранников», — говорит пророк, и не следует нищих-вводить в искушение. Впрочем, даже в том случае, когда богач Ага Баба, живший напротив Гаджи Гусейна, надстроил на свой дом второй этаж, Гаджи Гусейн счел необходимым сделать выше свою ограду, дабы неповадно было соседу заглядывать в чужой двор. Ага Баба был богат и строптив, но даже он не обиделся за это на своего соседа, — ведь так велось издавна.

Внутри ограды стоял дом глухой стеной к улице. Здесь раздавался младенческий плач Саяры, здесь малютка Саяра покачивалась из стороны в сторону в деревянном ящике, колыбели. Толстое одеяло из лоскутков зимой и летом прикрывало ее. Если малютка была беспокойна, мать совала ей в рот тесто, завернутое в кисею, или подбавляла к молоку усыпляющий маковый сок.

Порой мать брала дочку на руки, тонким голосом напевала ей песни. В них говорилось про девочку, волосы которой черны; в них говорилось о воронах, прилетевших на крышу, о коршуне, разогнавшем воронов; в них говорилось о злом старике, за которого девочка выйдет замуж. Слов песни крошка Саяра не понимала и не запомнила, — мать умерла, когда девочке шел второй год, да и сама мать не смогла бы дважды пропеть песню одинаково. Но в ту пору, когда Саяра качалась в деревянном ящике, песнь матери, как маковый сок, усыпляла ее.

Матерью Саяры стала Биби-Ханум, старшая из двух оставшихся жен Гаджи Гусейна. У нее были окрашенные хной волосы и ногти на руках и ногах. Когда-то Биби-Ханум была хороша собой, и Гаджи Гусейн, боясь, что красота ее увянет в труде, запрещал ей работать. Работали по хозяйству две другие жены Гаджи Гусейна, его незамужние сестры и дочери; сыновей аллах долго не хотел давать Гаджи Гусейну. Целыми днями сидела Биби-Ханум в белых холщовых штанах на терраске дома, куря трубку, и так как она была от природы сметлива, то, наблюдая долгие годы за домочадцами, она изучила их нрав и стала властвовать над ними. Имя Биби-Ханум соответствовало ее положению: тетка-барыня.

Маленькая Саяра ползала по желтым, шуршащим циновкам, по ярким коврикам, по красному кирпичному полу комнаты, по выбеленному известкой каменному полу терраски. Она подбирала с пола и совала в рот крошки хлеба, фруктовые косточки, то и дело натыкаясь на ноги Биби-Ханум. А когда подросла, то стала по ступенькам сползать во двор и в сад. Она научилась распознавать кислоту алых плодов граната, терпкость желтой айвы, липкую сладость тута.

Внутри ограды был небольшой огород, где Саяра на шестом году жизни научилась выпалывать сорные травы из грядок, засеянных красной редиской, баклажанами, помидорами. Грядки отделялись одна от другой низенькими земляными валами, чтобы можно было орошать каждую в отдельности. И вскоре Саяра стала хозяйкой крохотной оросительной системы: земляными плотниками она ловко направляла бегущие по узким канавкам струи так, что мутная пузырчатая вода, спеша, устремлялась к пересохшим от летнего зноя грядкам.

Гаджи Гусейн наблюдал, как дочь копошится ручонками в мокрой земле. Он бросал отрывистые слова, никогда не обращаясь к Саяре по имени, и они звучали, как приказания, которые он бросал батракам. Саяра боялась его резкого голоса, пряталась от колючего взгляда, каким он оглядывал грядки.

Оросительный бассейн наполнялся водой из круглого каменного колодца; лошадка шла в тягле по кругу, вращая огромное колесо и вытягивая из темной глубины колодца многоведерный бурдюк из коровьей шкуры. Саяра подгоняла лошадку кривой кизиловой палкой, наблюдала, чтоб бассейн был всегда наполнен водой.

Вместе со взрослыми женщинами Саяра мотыгой разрыхляла жалкие в этих песчаных краях пшеничные грядки, так не похожие на вольные русские пашни. Она доила корову, кормила лошадь, бережливо собирала кизяк, связывала в пучки редиску. А когда приходила пора винограда и прозрачные гроздья свисали с лоз, тяжелые и налитые соком, Саяра плела высокие камышовые корзинки, укладывала туда гроздья, заботливо перестилая их листьями.

Но сердце Гаджи Гусейна не радовалось кротости и трудолюбию дочери: он знал, что дочь — это чужой товар, товар жениха, как говорила пословица. Иное дело — сын. Сын — это хозяин очага, золотое солнце, которое светом своим озарит весь свой род. Дочь? Гаджи Гусейн брезгливо оглядывал щуплую фигурку Саяры, сновавшую по двору, и ворчал про себя:

— Лучше б жена родила черный камень, чем дочь.

У Саяры было миловидное смуглое личико, большие удивленные глаза, ресницы метелочками, дугообразные бровки. Пока девочка не стала невестой, ей надлежало ходить в короткой ситцевой рубашонке, в белых холщовых штанах, босиком. В минуты нежности, идущей на смену насмешкам, Биби-Ханум окрашивала хной ногти и волосы падчерицы, подрисовывала ресницы и брови сурьмой, выводила на щеках черные пятна соком особого красящего растения. Она давала Саяре поглядеться в зеркало и рассказывала, какой была когда-то красавицей.

К оросительному бассейну примыкал второй, маленький цементный бассейн, в котором Гаджи Гусейн разводил для продажи золотых рыбок. Саяра любила, поджав ноги, сидеть на толстой стене бассейна и, бросая крошки, наблюдать, как сверкают золотисто-красные спинки пленниц Гаджи Гусейна. Ей было больно видеть, как он своими большими руками хватал рыбок, клал их в банку и увозил в город. Она утешалась своим любимцем — павлином, бродившим по саду, распускавшим и собиравшим свой яркий хвост.

Внутри ограды раскрылась перед Саярой неприглядная тайна рождения.

Саяра видела, как, завернув в одеяло, катали вторую мачеху, затем заставляли прыгать через огонь, ползти между ног ослицы. Широко раскрыв глаза, Саяра наблюдала, как измученная роженица лежала на кирпичном полу, не шевелясь, и как женщины дергали ее за уши, щипали, лили холодную воду на голову и.живот. Саяра дрожала от ужаса, слыша, как Гаджи Гусейн с крыши стрелял из револьвера, дабы отпугнуть шайтана, не терпящего появления на свет нового правоверного. Ока слышала писк новорожденной, шевелившейся на полу, в луже крови, и слова женщин, утешавших роженицу:

— Не унывай, аллах еще пошлет тебе мальчика!

Аллах был, видимо, милостив, ибо мачеха родила двойню, и второй ребенок был мальчик. Когда он появился на свет, все женщины затараторили:

— Аллах послал превеликую радость, да будет благословенно имя его!

И сразу все принялись целовать и ласкать мальчика, заботливо запеленали его, повесили на колыбель амулеты против дурного глаза. А сестренка еще долго лежала на полу и жалобно пищала.

Саяру приставили няней к близнецам. Она с интересом приглядывалась к крохотным, сморщенным личикам, распознавала в лице девочки черты второй мачехи, а в мальчике — черты отца. Девочка была спокойна и лишь забавно вздрагивала во сне, точно желая отогнать от себя что-то дурное, а мальчик был неугомонно криклив и дрыгал ножками, отбрасывая одеяло. Это казалось няне тем более странным, что люлька у брата была несравненно красивее, чем у сестры: она была обвешана амулетами и полна игрушек, которыми сама няня не прочь была позабавиться.

Когда мальчик подрос, он стал бить Саяру кулачком по лицу, царапал ей щеки, тыкал в глаза пальцами. Саяра жаловалась Биби-Ханум.

— У сестры, бранящей брата, отсохнет язык, — отвечала Биби-Ханум и прогоняла от себя Саяру.

Особенно было обидно Саяре, когда Гаджи Гусейн нежно брал мальчика на руки и позволял теребить свои густые усы. Гаджи Гусейн никогда не брал на руки дочерей, ибо не подобает мужчине возиться с ними. Видя однажды, как ласкает Гаджи Гусейн мальчика, Саяра убежала в дальний угол сада и, обняв ствол айвы, горько заплакала:

— Я хочу быть мальчиком!

Однажды, работая в огороде, Саяра услышала пронзительный крик со стороны дома. Она обернулась и увидела свою старшую сестру Пикя, мечущуюся на терраске. Огонь и дым исходили от одежды Пикя. Саяра выронила мотыгу и, подбежав к дому, увидела, что женщины неизвестно зачем набрасывают на Пикя ковры и одеяла.

Став старше, Саяра поняла всё, что произошло с Пикя. Еще в колыбели Пикя была обручена с Ага Бабой. Он и в ту давнюю пору был не молод и к тому же дурен собой, но он предложил Гаджи Гусейну десять золотых десятирублевок, два больших ковра, и устройство свадебного торжества на всё селение. Гаджи Гусейн давно мечтал породниться с богачом Ага Бабой и стать у него в доме первым человеком, вызывать почтение у сельчан. И он согласился отдать в жены Ага Бабе сбою дочь Пикя, когда той исполнится тринадцать лет. Но Пикя, когда пришло время, не захотела идти за Ага Бабу. И так как Гаджи Гусейн неволил и угрожал Пикя, она поступила так, как нередко поступают в этих краях доведенные до отчаяния женщины: облилась керосином и подожгла себя.

Когда Саяра увидела горевшую Пикя, она так перепугалась, что руки у нее стали дрожать и она сразу лишилась голоса. Со временем, правда, голос восстановился, но заикание осталось у Саяры на всю жизнь. Особенно сильно она заикалась, когда волновалась.

Мертвой Пикя завязали глаза, стянули платком челюсти и покрыли чадрой — той самой, которой Пикя надлежало, по выходе замуж, скрывать себя от людей. Всю ночь горела лампа, и мулла читал молитвы возле покойницы. Когда же наступило утро, мулла поднялся на крышу и монотонным голосом провозгласил, что умерла Пикя, дочь Гаджи Гусейна.

— Слава аллаху, что потеряли девочку, а не мальчика, — громко сказал Гаджи Гусейн, точно в ответ мулле, и сердце Саяры болезненно сжалось.

И всё же вокруг мертвой Пикя немало было хлопот, слёз и печали.

В уши покойнице положили комочки хлопка, чтоб ей не услышать неподобающих слов земной суеты, а мойщицы-плакальщицы тщательно омыли мертвое тело; старшая из них опускала костлявую руку в котелок, озабоченно пробуя, не горяча ли вода для омовения, ибо не должно причинять боль покойнице. Со всех концов селения собрались родственники и наблюдали, как женщины-домочадцы бьют себя в грудь, царапают крашеными ногтями лицо, рвут на себе волосы. И вместо свадебных развлечений, которые сулило сельчанам замужество Пикя и которых они так ждали, были похороны. На головах женщины несли медные блюда с печеньем и халвой из пшеничной муки с медом, и всё, что лежало на блюдах, было роздано присутствующим, чтобы умерить печаль.

Тело Пикя понесли на старое кладбище на холме, и Саяра, не желая расставаться с тем, что еще так недавно было ее сестрой, незаметно выскользнула за ворота. Следуя в отдалении за гробом, словно чужая, она поднялась на кладбищенский холм. Впервые в жизни увидела Саяра широкий желтеющий берег и синие воды моря, сходящиеся с небесами, и серую степь за холмом, и далекие горы. Она разглядывала надгробные памятники — в виде каменных ящиков с затейливыми резными узорами и в виде простых придорожных камней, — те самые памятники, на долговечность и крепость которых ссылался Гаджи Гусейн, расхваливая свою ограду.

Пикя уложили в землю на правый бок, лицом к югу, в сторону, где похоронен пророк, и засыпали серым песком. Северный ветер дул над холмом, вздымал черные покрывала женщин, как паруса.

С этой поры Саяра стала избегать людей: говорить заикаясь ей было стыдно и трудно. Она молча работала на пшеничном поле, на огороде, в саду или нянчила близнецов. И домочадцы стали считать ее дурочкой.

Когда Саяре исполнилось десять лет, сквозь толстую каменную ограду стали проникать слухи о необычных событиях, происходящих в селении. Из разговора Гаджи Гусейна с Ага Бабой домочадцам стало известно, что какие-то дурные люди сеют рознь между братьями-мусульманами, натравливают бедняков и лодырей на имущих, на тех, кого аллах по милости своей и мудрости наделил богатством.

И хотя Гаджи Гусейн не любил разговаривать с женщинами, на этот раз он после ухода Ага Бабы разговорился. Богача соседа обложили большим налогом, он не захотел платить, и у него отняли двухэтажный дом и богатейший в селении сад. Гаджи Гусейн с умилением описывал женщинам просторные комнаты в доме Ага Бабы, устланные дорогими коврами, и стеклянную галерею на городской лад, и большой подвал, где закопаны были берданки. О берданках, правда, Гаджи Гусейн умолчал, ибо женские уши всё равно что сито.

Обычно Гаджи Гусейн завидовал каждой удаче соседа и радовался неудаче, но на этот раз несчастье Ага Бабы не доставило Гаджи Гусейну радости. Он тревожился и возмущался тем, что недостойные люди топчут, портят дорогие ковры Ага Бабы, тревожился и возмущался, точно это были его собственные ковры. Он ругал новую власть за то, что она обидела такого почтенного богача, как Ага Баба.

Женщины соболезнующе покачивали головами в знак согласия, как полагается. И только одна Саяра слушала Гаджи Гусейна не шевелясь: она была рада, что аллах отомстил Ага Бабе за Пикя.

Гаджи Гусейн в этот день был говорлив, но, однако ж, не рассказал домочадцам самого главного — зачем приходил к нему богач Ага Баба. А приходил тот к нему с просьбой по важному делу. У Гаджи Гусейна был младший брат Зейнал, много лет работавший на нефтяных промыслах. Давно Гаджи Гусейн и Ага Баба не видали Зейнала, но слышали, что он свой человек у новой власти, и вот теперь Ага Баба пришел уговаривать соседа, чтоб тот съездил к брату на промысла просить о заступничестве.

Не хотелось Гаджи Гусейну обращаться к Зейналу, — у братьев были свои давние счеты. Но Ага Баба напомнил об услугах, которые он, богач, в свое время оказывал Гаджи Гусейну, и о том, что они соседи и мусульмане, и что может еще вернуться доброе старое время. Тут Ага Баба упомянул о берданках в подвале и пообещал Гаджи Гусейну вознаграждение, если тот уломает Зейнала. Гаджи Гусейн не смог отказать богачу соседу и поехал на промысла. Но брат отказал брату, и, сколько ни упрашивал Гаджи Гусейн Зейнала, тот был неумолим. Гаджи Гусейн проклял несчастное для богачей время: брат не хочет протянуть руку помощи брату.

Теперь Гаджи Гусейн редко выходил за пределы ограды. Случалось, в угрюмом молчании просиживал он целый день на коврике, а Саяра, будто служитель в чайной, таскала взад и вперед поднос с грушевидным разрисованным чайником, маленьким стаканом на голубом блюдечке, голубой сахарницей с мелко наколотым сахаром. Когда же Гаджи Гусейн уходил из дому, он строго наказывал женщинам не отворять ворота — никому. Пришедший изо всех сил стучал гулким дверным молотком, а женщины как ни в чем не бывало продолжали работу, грызню, разговоры, не подходя к калитке, не отзываясь на стук.

Новые люди стали строить в селении новые здания, совсем не похожие на старые мусульманские дома, какие Гаджи Гусейн привык видеть в родном селении с детства. Старые дома были заключены в каменные ограды, были они без единого окна, без единой двери на улицу, а окна, выходившие во двор, были всегда полузакрыты ставнями, жмурились от дневного света, будто глаза совы. Но Гаджи Гусейну нравились дома дедов и прадедов, прячущиеся за оградами, точно стыдливые женщины за покрывалами. Новые дома располагались на просторных участках, были открыты со всех сторон, и широкие окна радостно вбирали в себя солнечный свет и свежий воздух с моря. И всё же они были противны Гаджи Гусейну, точно бесстыдные женщины, обнажавшие перед чужим мужчиной лицо. Оп ворчал и отплевывался, брезгливо обходил новые здания, как обходят свалку нечистот,

В один из осенних праздников, когда принято ходить в гости, Гаджи Гусейн объявил поход к родственникам. И так как Саяра, по понятиям Гаджи Гусейна, была уже взрослой — ей шел тринадцатый год, — он приказал женщинам не отпускать ее из дому без покрывала. И женщины накинули на Саяру большую серую чадру, которая должна была укрыть ее от жадных взглядов мужчин.

На улице Гаджи Гусейн шел впереди, а за ним на расстоянии, кутаясь в покрывала, шли женщины — по старшинству: Биби-Ханум, за ней вторая мачеха, за ней тетки и сестры, и позади всех Саяра. Саяра, стараясь не отставать, рьяно шлепала туфлями, доставшимися ей в этот день вместе с чадрой, придерживала краешек чадры зубами, как это делали старшие женщины. Прохожие с любопытством оглядывали крохотную закутанную фигурку, и Саяра едва удерживалась, чтоб не распахнуть чадру и не показать им язык.

Проходя мимо нового здания школы, Саяра стала на камень, лежавший возле стены, и, приподнявшись на цыпочки, заглянула в окно. Она увидела просторную комнату, мальчиков, девочек, сидевших полукругом и державших в руках сазы, тары и кеманчи — как музыканты на свадьбе или в праздник. Комната была полна звуками незнакомой песни, они пронзили Саяру. Она стояла на камне перед окном, забыв о своих спутниках.

— Иди сюда, бесстыжая! — оторвал ее от окна Гаджи Гусейн.

Саяра торопливо спрыгнула с камня и зашлепала вслед за женщинами.

На обратном пути, боясь Гаджи Гусейна, Саяра плотно закрыла лицо, оставив лишь узенькую щелку для глаз. Звуков музыки теперь не было, слышны были веселые крики детей, резвившихся возле школы. Саяра отворачивалась, плотней прикрывала лицо покрывалом, как бы желая спрятаться от этих звуков, но они, помимо воли, вползали ей в уши. Дома она выпросила у тетки Туту кеманчу и робкими пальцами стала подбирать мелодию, услышанную у окна.

Однажды в калитку раздался стук.

Гаджи Гусейн сидел возле дома на коврике, пил чай. Был жаркий день. Напиток входил в плотное тело Гаджи Гусейна горячей струей и оседал на плешивой макушке большими прохладными каплями. Было приятно сидеть в своем саду, в тени старой айвы, отхлебывая из блюдечка чай, посасывая кусочки сахара, ни о ком и ни о чем не думая.

Но дверной молоток не хотел дать Гаджи Гусейну покоя.

— Поди открой! — сердито крикнул Гаджи Гусейн Саяре.

Незнакомая девушка, чуть согнувшись, вошла в тесную раму калитки и, оглядевшись, решительно двинулась к Гаджи Гусейну. Она шла медленным шагом, и Гаджи Гусейн имел время ее разглядеть. Гостья была высокого роста; на вид лет двадцати; на ней было короткое светлое платье без рукавов. Стройные крепкие ноги были обуты в туфли, какие носят городские женщины. Иссиня-черные волосы, разделенные пробором, струились по груди двумя толстыми косами. По этим черным косам и лимонной матовости лица Гаджи Гусейн признал в гостье азербайджанку, и так как это была женщина, да еще без чадры, он не счел нужным подняться.

— В чем дело? — спросил он резко, с головы до ног оглядывая нежданную гостью.

— Я дочь Зейнала, — сказала девушка, протягивая Гаджи Гусейну руку, — твоего брата, работающего на промыслах. Я твоя племянница — Делишад.

— Вот как... — равнодушно протянул Гаджи Гусейн, но сердце его забилось сильней. Он вновь оглядел стройные ноги девушки, открытые руки и лицо. Ему хотелось сказать ей: «Уйди, бесстыжая, зачем ты пришла сюда учить наших женщин гадостям?» Но всё же она была дочерью брата и гостьей, и Гаджи Гусейн нехотя указал ей на коврик: «Садись!» И он приказал Саяре, не спускавшей глаз с Делишад, принести угощение.

Оба молча сидели в ожидании. Гаджи Гусейн беспокойно думал, не умер ли брат его Зейнал, не навязал ли ему вот эту птицу, прилетевшую сюда за кормом. Но он не унизил себя расспросами, — он помнил, как брат прогнал его от себя. И он подумал, что в сущности братья не ближе друг к другу, чем хлебы, выпеченные в одной печи. Свежая злоба до краев наполнила сердце Гаджи Гусейна, и если бы гостья и впрямь сказала ему сейчас о смерти Зейнала, в сердце его не нашлось бы ни капли жалости.

— Я буду жить здесь в селении, — сказала Делишад, когда Саяра принесла на подносе виноград и инжир. — Буду работать в больнице медицинской сестрой и акушеркой.

— Уйди! — замахнулся Гаджи Гусейн на Саяру, видя, что та не сводит восхищенных глаз с Делишад.

Саяра отпрянула, словно спугнутая собачонка, но тут же упрямо остановилась в надежде хоть краешком уха услышать что-нибудь из разговора отца с гостьей. Женщины уже успели выползти со всех концов дома и сада, но, боясь гнева Гаджи Гусейна, издалека молча разглядывали Делишад.

— Рожденный от мыши грызет мешки, — первая выпустила когти Биби-Ханум. — Что можно ждать от Зейнала? — Она не могла простить Зейналу, что он прогнал ее мужа.

— Что накрошишь себе в тарелку, то попадет в ложку, — поддакивала ей вторая мачеха.

Но любопытство женщин было столь сильно, что, забыв страх, они всё теснее окружали гостью, разглядывали ее с таким вниманием и недоумением, точно она приехала из некой далекой заморской страны, а не из города в нескольких часах перехода.

Перед тем как уйти, гостья протянула женщинам коробку конфет, и несколько рук тотчас потянулось навстречу. Саяра оказалась ближе всех, и коробка досталась ей. Прижав подарок к груди, Саяра с восторгом смотрела на Делишад: какая красавица! Наверно, такой была Лейли, о которой рассказывала Зарли.

Делишад попрощалась со всеми за руку, и все почувствовали ее крепкое пожатие. Гаджи Гусейн и теперь не счел нужным подняться ради племянницы и лишь приказал Саяре закрыть за ней калитку. Подойдя к воротам, Саяра взглянула в глаза гостье и тихо, просительно, будто нищенка, пробормотала:

— Приходи еще, сестра...

— Как зовут тебя? — спросила Делишад в ответ, и когда Саяра еще тише назвала себя, сказала, чуть улыбаясь: — Хорошо, Саяра, я приду...

Калитка захлопнулась, Саяра почувствовала себя одинокой.

— Чтоб аллах дал ей чесотку и вырвал ногти! — донесся до нее голос Гаджи Гусейна.

— Чтоб я видела волосы ее окровавленными! — узнала Саяра голос тетки Туту.

— Дочь проходимца! Невеста солдата! — в угоду Гаджи Гусейну горланили женщины вослед ушедшей.

Саяре хотелось броситься на мачех и теток, расцарапать им лица в кровь. Она знала, Гаджи Гусейн никогда не вмешивается в женские ссоры и драки, — не раз он равнодушно пил чай в то время, как на его глазах женщины в кровь царапали друг другу лица, вырывали клочья волос. «Бабьё», — ворчал он брезгливо и, если женщины слишком уж расходились, кидал в них что попадется под руку — палку или камень — как в базарных собак, потому что нет разницы между сварливой женщиной и базарной собакой. Но в этот раз лицо Гаджи Гусейна не предвещало доброго, и Саяра умерила пыл.

Гаджи Гусейн долго сидел на коврике под старой айвой и, думая о Делишад, вспомнил об ее отце, и о своем отце, и о своем среднем брате. А вспомнить Гаджи Гусейну было о чем.

Много лет назад умер отец, оставив трех сыновей и четырех дочерей. Пугаясь в сложных законах о наследовании (пророк в главу «Жёны» внес много неясного), мулла разделил скудное наследство между детьми. Через год после смерти отца средний брат бросил мотыгу на твердую сухую землю и, вытирая пот с лица, сказал:

— Я не хочу всю жизнь копаться в земле и в листьях, как гусеница. Я хочу быть купцом. Аллах благословляет прибыль с торговли. Выдели мне мою долю деньгами.

Средний брат был мал ростом и щупл. Гаджи Гусейн оглядел ручки среднего брата и понял, что помощи от него ждать не приходится. И хотя Гаджи Гусейну казалось диким желание брата покинуть родную землю, он выделил ему долю деньгами. Брат ушел на южный берег полуострова, в большой город, и стал уличным торговцем сладостями. Он умел обвешивать покупателей и открыл впоследствии небольшую лавочку в самой гуще базара.

Вскоре после ухода среднего брата к Гаджи Гусейну обратился и младший, Зейнал, не по годам высокий юноша.

— Люди хорошо живут на нефтяной земле, — сказал он, не глядя Гаджи Гусейну в глаза, — выдели мне мою долю деньгами, и я уйду отсюда.

— После твоей смерти я отпущу тебя, — злобно сказал Гаджи Гусейн: ему нужен был в доме работник. Темные брови Гаджи Гусейна сдвинулись в одну полоску, и он ударил Зейнала в лицо.

Но старший брат просчитался. Ночью Зейнал ушел из дому и наутро уже бродил по черной, залитой нефтью земле, упрашивая промысловых приказчиков взять его на работу. Гаджи Гусейн остался на старой земле один, — разве можно считать за настоящих людей сестер и теток, оставшихся в доме?

Когда началась война, мулла тайком объяснял сельчанам, что христиане хотят уничтожить всех мусульман. Гаджи Гусейн долго не верил мулле, но однажды, увидев в городе раненых пленных турок, поверил. Тогда Гаджи Гусейн испугался за свою жизнь и решил уехать в страну мусульман, в Персию. Он разделил свое золото на три части — одну закопал в саду под старым карагачем, другую отдал среднему брату в рост, третью взял с собой в Персию.

Пока шла война, он жил в персидской Астаре, и в Энзели, и в Реште, пытался пустить в оборот свое золото. Но его медлительный ум садовода не мог поспеть за юрким умом персидских купцов, они посмеивались между собой: «пока глупый думает, у умного родится сын».

В Персии — хотя лет Гаджи Гусейну было уже за сорок — он в третий раз женился на ардебильской девочке, втрое моложе его. Он заплатил за нее немало золота, потому что она была юна и красива и могла родить ему доброго сына. Но и третья жена принесла Гаджи Гусейну девочку. Франтоватый чиновник выписал имя новорожденной — Саяра — арабской вязью на казенной бумаге и поставил печать — лучистое солнце и лев с саблей в поднятой лапе.

В эту пору война окончилась, и Гаджи Гусейн поспешил на родину. На границе шахсеваны — разбойники — отняли у него деньги и документы, и он едва добрался до большого города, где жил средний брат. Тот поспешил сказать, что новая власть отняла у него золото, отданное Гаджи Гусейном в рост, и Гаджи Гусейн понял, что бесцельно спорить с ним, и, наняв арбу, поехал на северный берег полуострова в родное селение.

Арба проезжала мимо нефтяных промыслов, где жил Зейнал, но Гаджи Гусейн не хотел видеть младшего брата, чтобы тот не посмеялся над унижением старшего. Вблизи селения, когда арба поднялась на кладбищенский холм, Гаджи Гусейн увидел зеленую гуту садов, желтый берег, синее море. С вершины холма пытался он различить деревья своего сада. Арба тряслась и скрипела, и крошка Саяра плакала у груди матери, въезжая в селение отцов.

Гаджи Гусейн едва дождался ночи и принялся копать под старым карагачем. Золото было в сохранности, и Гаджи Гусейн впервые за взрослые годы заплакал и почувствовал нежность к старому ветвистому карагачу, словно к человеку.

Полтора десятка лет прожил с тех пор Гаджи Гусейн в родном селении, редко вспоминая о прошлом. И вот пришла Делишад, дочь Зейнала, и всколыхнула воспоминания.

Дом еще спал, и сквозь сон Саяра услышала стук. Делишад! Несясь к калитке, Саяра вспомнила, что отец настрого запрещает впускать кого бы то ни было без его разрешения. Но уже было поздно: Делишад стояла в раме калитки, и рядом с ней незнакомая белокурая женщина; обе были в прозрачных платьях, в туфлях на босу ногу.

— Идем купаться! — сказала Делишад, взяв Саяру за руку.

Саяра была не в силах противиться Делишад. Она перешагнула порог и медленно зашагала вдоль ограды, опустив глаза в землю.

— Я не должна уходить из дому... — сказала вдруг Саяра просительно и, прежде чем подруги успели опомниться, помчалась назад, нырнула в калитку.

Делишад и белокурая переглянулись и тоже повернули назад. Когда они подошли к калитке, навстречу им вышла женщина, закутанная в чадру. Только по блеску глаз, сиявших из-под темной чадры, подруги узнали Саяру.

Они шли к морю мимо старых садов и виноградников, загороженных обветренными камнями. Потом они шли вдоль колхозного огорода, широко раскинувшего бесчисленные гряды. Было ещё совсем рано, но люди уже работали на огороде. Легкий ветер доносил из садов запах мяты и лавра.

— Зачем тебе эта тряпка? — спросила вдруг Делишад, коснувшись чадры. — Разве не красивее одеваться так, как мы? Ты разве не знаешь, что теперь женщины могут ходить без покрывала?

— Это отец... — смущенно косясь на белокурую, точно оправдываясь, ответила Саяра.

— Он не может тебе запретить, — сказала Делишад.

«Не может?» — подумала Саяра и вспомнила, как говорил Гаджи Гусейн: «Дочь — моя: захочу — с водой выпью, захочу — с хлебом съем».

— Он убьет меня, — упрямо сказала Саяра, вспомнив мертвое тело Пикя.

— Он не посмеет! — сказала Делишад, и брови ее сдвинулись в одну полоску, как у Гаджи Гусейна, когда он был зол. — Посмотри, Саяра! — сказала она с силой вытянув руку в сторону колхозных гряд. — Чьи больше огороды — отца или колхоза?

— Я не знаю этого человека, — перебила ее Саяра.

Тогда Делишад засмеялась и сказала что-то подруге на чужом Саяре языке, и обе подруги стали смеяться. А лицо Саяры стало горячим, как от огня. Делишад объяснила девочке, что колхоз — это не один человек, а сотни и даже тысячи людей, сообща владеющих виноградниками, пашнями, огородами, и сообща там работающих. И Саяра, поняв, удивилась и стала сама смеяться.

Море было в синих, зеленых полосах; оно уходило за мыс, терялось за горизонтом. Делишад и белокурая быстро разделись, побежали нагие навстречу морю, а Саяра осталась стоять на берегу среди мелких песчаных дюн, закутанная в покрывало. Подруги вернулись, влажными руками стащили с Саяры покрывало, платье и увлекли к морю. И страх охватил Саяру при виде безмерных и зыбких пространств впереди. Ей захотелось назад, на твердый, устойчивый берег, подальше от этой большой и страшной воды. Но подруги, крепко держа ее за руки, шли сквозь упругую воду вперед, навстречу волнам. Потом они стали учить Саяру плавать, горькая вода захлестывала ее с головой, и в страхе Саяра судорожно билась об воду, цепляясь за Делишад, визжала.

Но когда все трое вышли на берег, радостное возбуждение охватило Саяру, она подняла руки навстречу солнцу и ветру. Лежа на горячем песке, греясь в лучах солнца, словно ящерицы, купальщицы лениво играли песком и ракушками. Саяра осмелела, спросила у Делишад:

— Как это вы не боитесь воды?

В ответ Делишад сказала, что есть девушки-пловцы, плавающие, как рыбы, и девушки-летчицы, летающие, как птицы.

— Я знаю, что есть подводные царства и ковры-самолеты, — важно сказала Саяра. — Тетка Зарли рассказывала нам.

— Это не то, — улыбаясь, ответила Делишад и принялась рассказывать Саяре про девушек, прорывающих подземные ходы под огромной столицей, имя которой Москва, про девушек, стреляющих из ружей не хуже мужчин, про девушек, излечивающих людей не хуже волшебниц.

И хотя во всем том, о чем рассказывала Делишад, правды было в тысячу раз больше, нежели в рассказах тетки Зарли, Саяре было трудно и боязно верить этой чудесной правде. Делишад приблизилась к Саяре, речь ее лилась стремительно, и дыхание, словно горячий ветер, обжигало ухо Саяры.

С этого утра отрывистый стук молотка часто будил Саяру, и в предутреннем сне она ожидала его, этот стук. Она проскальзывала сквозь калитку, шла с подругами к морю. Она отдавала свое тело раннему низкому солнцу и утренней свежей воде и возвращалась назад, когда дом еще спал.

В разгар лета к Биби-Ханум повадилась захаживать Шейда, худая, сгорбленная старуха. Визгливым шепотом рассказывала она о своем сыне Хабибе, — служит он в советской лавке и хорошо зарабатывает, вдов и не прочь жениться вторично и баловать жену подарками, При этом Шейда поглядывала на Саяру гноящимися полуслепыми глазами. Все женщины понимали, куда клонит старуха, и щеки Саяры становились горячими, точно она весь день провозилась над «тэндырем» — печью в земле, где пекут хлеб.

Гаджи Гусейн приказал женщинам угощать старуху Шейду получше, ибо ее посещения сулили замужество Саяры и, значит, доход. И как всегда, когда дело касалось дохода, Гаджи Гусейна охватывал страх, как бы не продешевить: Саяра была молода и нетронута. В мечтах он уже видел полученные за дочь деньги закопанными в саду под верным карагачем, и сердце его готово было наполниться радостью, если б не горькие воспоминания, как жестоко он просчитался однажды, рассчитывая на замужество старшей дочери.

На этот раз Гаджи Гусейн решил быть осторожным.

Как требует того шариат, закон письменный, Гаджи Гусейн призвал Саяру, спросил ее согласия на брак с Хабибом, сыном старухи Шейды. Отец стоял перед дочкой, выжидающе глядя ей прямо в глаза, опустив вдоль тела свои большие руки. И Саяра не знала, что отвечать, ибо за всю жизнь никто ни в чем не спрашивал ее согласия. Ей было стыдно смотреть на отца, она закрыла лицо руками, но он отнял ее руки от глаз и переспросил громче.

— Хорошо, — ответила она робко и тут же почувствовала гордость: ее выдавали замуж с ее согласия, а не обручив с колыбели, как это было с Пикя.

А Гаджи Гусейн восторгался: подумать, как мудро устроен закон мусульман! — письменный не разрешает брака без согласия девушки, зато устный не разрешает девушке спорить с волей родителей, и, значит, согласие всегда обеспечено. Лицо Гаджи Гусейна расплылось в улыбке, и Саяра осмелилась:

— Я хочу видеть портрет жениха.

Гаджи Гусейн удивленно взглянул на дочь, — ему не понравился тон, каким она произнесла эти слова, и он готов был дать волю гневу. Но он вспомнил, что на этот раз дал себе слово быть терпеливым и осторожным.

— Хорошо, — сказал Гаджи Гусейн тихо, сдержав гнев. — Хорошо.

Женщины раздобыли через Шейду фотографию, на которой Хабиб был снят лет двадцать назад. Он был изображен всадником в расшитом бешмете, гарцующим в небе. Лицо его, худощавое, с тонкими усиками, как у мышонка, выглядывало из овального окошечка среди облаков. Женщины ахали от восхищения, и Саяра была счастлива, что у нее такой видный жених. Но тетка Туту позавидовала племяннице и съязвила, что всадник на карточке не Хабиб, а другой человек, что в действительности Хабиб косой и кривоногий. Саяра отшвырнула карточку и завизжала, что не пойдет замуж, пока не увидит жениха.

— Незамужняя женщина — всё равно, что разнузданная ослица, — сказала Биби-Ханум, и Гаджи Гусейн был с ней согласен.

И он не знал, как поступить: закон запрещает девушке видеться с мужчиной, а Саяра упрямилась, и опасно было ее неволить.

По совету Биби-Ханум, Гаджи Гусейн пригласил Хабиба в гости, усадил его в светлой комнате возле окна, а Саяра и остальные женщины, сгрудившись в комнате с закрытыми ставнями, сквозь щели разглядывали жениха. Жених мало был похож на могучего всадника на фотографии, — он был невелик ростом и годами был ближе к Гаджи Гусейну, чем к Саяре, а вместо расшитого бешмета носил обыкновенный костюм. Но он не был косым, и ноги у него не были кривыми, как уверяла охваченная завистью тетка Туту, а мышиные усики подтверждали, что это всё же тот самый всадник, которого видела Саяра на фотографии. Саяра вспомнила подарки, обещанные Шейдой, и после ухода Хабиба подтвердила Гаджи Гусейну свое согласие.

Тогда Гаджи Гусейн поспешил к мулле сговориться о заключении брачного договора.

Мулла, как полагается, сказал, что аллах благословляет законный брак. У муллы самого было четыре жены, к ночи он размещал их по четырем углам комнаты, а сам, лежа посреди комнаты, мучимый бессонницей и желаниями, тыкал длинной тростниковой палкой в тот, угол, где спала желанная. Он знал толк в женщинах и считал, что аллах создал их для утехи мужчин. Тайно он читал по-персидски Хафиза, воспевавшего красоту лица и тела женщины. Мулла любил заключать брачные договоры, ибо они сулили ему деньги, и созерцание молодых невест, и свадебное веселье.

И всё же мулла отказал Гаджи Гусейну, поняв из разговора, что Саяре нет шестнадцати лет. Коран, правда, разрешает вступать в браки даже с девятилетними, но мулла был сведущ в советских законах, запрещающих брак до шестнадцати лет, и был осторожен. Гаджи Гусейн, поняв, что мулла хочет набить цену, накидывал ему мелкими суммами, как на базаре, до тех пор, пока мулла не выдержал и не сдался.

— Пойди в больницу, к советскому доктору, — сказал мулла Гаджи Гусейну, — скажи, что дочь родилась до прихода новой власти, пусть доктор даст бумагу, что дочери шестнадцать лет. Тогда я заключу брачный договор, и на старости лет ты будешь окружен внуками, словно камень, окруженный зеленой травой и цветами.

Гаджи Гусейн повел Саяру в больницу, как научил мулла, сказал доктору, что Саяра родилась в Персии шестнадцать лет назад, и что об этом у него была казенная бумага с печатью, но что шахсеваны украли у него эту бумагу, и вот теперь у его дочери есть любимый жених, и она не может выйти замуж без бумаги, что ей шестнадцать лет.

Доктор осмотрел Саяру и сказал Гаджи Гусейну, что не выдаст бумагу, ибо девочке самое большее пятнадцать лет.

Когда Саяра выходила из кабинета, она плотней прикрыла лицо покрывалом, боясь встретиться с Делишад, точно совершила что-то дурное.

«Чего они спорят из-за одного года?» — злился Гаджи Гусейн, выходя из больницы.

Три дня по утрам, едва Саяра успевала раскрыть глаза, приносили ей из дома отца лепешки из чистой пшеничной муки с шафраном. Саяра поливала их медом, посыпала толченым сахаром, лениво жевала, валяясь на коврике или слоняясь по дому: работать в первые дни молодой жене не полагается. Три дня родственники присылали подарки, и Саяра липкими от меда руками бережно складывала их в углу на коврике, любуясь, как день ото дня груда растет. Она так привыкла к потоку подарков в своем новом доме, что была удивлена и разочарована, когда этот поток прекратился.

Молодожены побывали в гостях у тестя, а тесть в свою очередь с родственниками пришел в гости к молодоженам. Когда все были в сборе, Хабиб шепнул Гаджи Гусейну:

— Здесь, правда, все родственники, но я служу в советской лавке, и мне будет стыдно не пригласить предсельсовета.

Гаджи Гусейн давно ненавидел предсельсовета, особенно с той поры, как тот велел отдать Саяру в школу. Но он не хотел ссориться с зятем и, сжав зубы, сказал:

— Позови.

Хабиб пошел на другой конец селения и пригласил к себе в дом на торжество предсельсовета. Тот был удивлен, узнав, что жена Хабиба — Саяра, дочь Гаджи Гусейна, единоличника, ибо считал ее еще маленькой девочкой. Но Хабиб показал предсельсовета бумажку из загса, и тот, вздохнув, поздравил Хабиба и обещал прийти.

Он пришел в разгар торжества и подал Хабибу свадебный подарок — радио. Его усадили на лучшее место, потчевали бараниной, жирным рисом и сладкими пирожками. Предсельсовета видел, что женщины, хотя и не отделены от мужчин, находятся всё же в отдалении, сторонятся мужчин. Он поискал глазами молодую жену, и Хабиб, поняв его взгляды, сказал виновато:

— Она стесняется выйти к незнакомым мужчинам...

— Теперь женщинам незачем прятаться от мужчин, — сказал предсельсовета громко, чтобы слышали не только мужчины, сидящие рядом с ним, но и женщины, стоящие в отдалении. — Советская власть, правда, не заставляет силой снимать чадру, но пусть будет стыдно тем, кто запрещает женам и дочерям стать равными мужьям и сыновьям.

Гаджи Гусейн слушал слова предсельсовета, и сердце его колотилось от возмущения. Он готов был крикнуть: «Болтай это в твоем клубе, а не в доме моей дочери!» Он готов был сжать горло предсельсовета своими большими руками. Но предсельсовета был гостем и властью, и Гаджи Гусейн сдержал себя. Все гости жадно слушали предсельсовета, и хотя никто не произнес ни слова, чувствовалось, что они точно разбились на два враждебных лагеря, готовые броситься друг на друга. А Хабиб сам был не рад, что зазвал столь беспокойного гостя, его мышиные усики подергивались, он то и дело придвигал гостю лучшие куски баранины, и плов пожирней, и сладкие пирожки, точно желая едой закрыть ему рот. Но предсельсовета ел мало и пробыл в гостях недолго. Когда калитка за ним захлопнулась, тесть и зять переглянулись, вздохнули свободнее.

Спустя несколько дней пришла пора отблагодарить родственников, приславших подарки, и Саяра принялась распределять ответные подарки, принесенные ею для этой цели из дома отца. Она беспокоилась, хватит ли у нее чем отплатить, и проявила в распределении чуткость и сообразительность: она знала, кому следует послать кисет для табака, кому яркий шелковый платочек, кому тюбетейку. Хабиб похвалил Саяру, и она почувствовала себя важной, самостоятельной: наконец-то избавилась она от насмешек Биби-Ханум, от злой зависти тетки Туту!

Но вскоре подарки попрятали в сундуки, никто больше не присылал сладостей, а визгливый голос старухи Шейды стал будить Саяру по утрам. И если вначале в доме мужа всё было ново и необычно, то вскоре всё стало таким же, как в доме отца. Пшеничное поле, — правда, было короче и уже, водоем — грязнее и мельче, сад — тесней и беднее плодами. Хабиба целый день не было дома, свекровь была малосильна, бестолкова, и вся тяжесть работы упала на Саяру.

Ко всему Саяре пришлось нянчить двух младших девочек мужа. Она была очень горда этим: она — мачеха вроде Биби-Ханум. «А если так, — думала Саяра, — нужно себя вести как Биби-Ханум». Саяра напускала важный вид перед малышами и, когда взрослых не было дома, курила самодельную трубку, набитую остатками из табачной коробки Хабиба и сухими виноградными листьями. Сквозь едкий дым этого курева она всё же присматривала, чтобы малыши не свалились в хлебную печь, вырытую в полу, кормила их и, как настоящая сельская лекарша, дула им в нос, если в горле у них застревала пища. Девочки льнули к Саяре, как котята, а бабка Шейда отчаянно их ревновала.

Только Асад смотрел на мачеху исподлобья, и долго ни одного слова не было произнесено между ними, потому что первое время говорить молодой жене ни с кем из домашних, кроме мужа и малолетних, не полагается. Когда же пришла пора, в которую разрешено говорить, Саяра подошла к Асаду и, тронув книжку, которую он читал, спросила шепотом:

— Про что там рассказывается?

Асад взглянул Саяре в глаза и стал перелистывать страницы, показывая рисунки и читая вслух непонятную Саяре книгу. И слова пасынка, как некогда слова названой сестры Делишад, обжигали уши Саяры. Она очнулась от визга Шейды:

— Ты разве не знаешь, бессовестная, что Асад уже взрослый и нужно объясняться с ним знаками, а не словами? Не знаешь, что надо сначала родить ребенка, а потом уже открывать покрывало и говорить с родственниками?

И так как невестка должна во всем подчиняться свекрови, Саяра больше не заговаривала с Асадом и лишь завистливо поглядывала на него, когда он читал книгу; книга была для нее точно закрытый ящичек, полный неведомого, к которому всегда влечет любопытство. Особенно мучила Саяру зависть, когда Асад с книжкой, завернутой в красный платок, шел к большому широкооконному зданию на другом конце селения, в школу, — Саяре хотелось шагать рядом с ним, с книжкой, завернутой в красный платок. Ей же доводилось уходить со двора только с Хабибом или с Шейдой, так как непристойно молодой жене в первый год замужества уходить из дому с кем-либо, кроме мужа или свекрови. На улице Шейда подозрительно кружила вокруг Саяры, словно черная птица.

Когда Саяра впервые вышла из дому с Хабибом, она была очень горда: вот она идет по улице с мужем как равная, и все сельчане видят ее. Саяра степенно шагала в ногу с Хабибом, разглядывала больницу, клуб, широкие окна школы, заманчивые витрины кооператива. И так бывало всякий раз, когда супруги шли через новую часть селения. Но по мере того как они углублялись в старую часть и приближались к дому, Хабиб ускорял шаг, отрывался от Саяры, и в его беспокойной походке Саяра замечала нечто птичье, от старухи Шейды. Не оборачиваясь, Хабиб что-то бормотал про себя, и Саяра напрягала слух, стараясь понять его бормотание. Она чувствовала, что не должна догонять Хабиба, и когда они подходили к дому, Хабиб оказывался впереди нее на несколько шагов, как предписывал старый закон.

Иногда Саяра разглядывала портреты, прибитые гвоздиками к стене. Люди на портретах были похожи на тех, кого Саяра видела на карточках у Делишад.

— Кто эти люди? — спрашивала она Хабиба. — Зачем они здесь?

— Тебя не касается, — отвечал он хмуро, отворачиваясь от портретов.

Иногда Хабиб просил Саяру сыграть на кеманче. Саяра робко наигрывала заунывные мелодии. Хабиб долго тянул песню высоким, скрипучим голосом и, когда последняя песня была пропета, трогал Саяру своими коротенькими ручками. Саяра не любила, когда Хабиб ее трогал, и сжималась, точно от холода. Но Хабиб за покорность и нежность дарил ей подарки, и она притворялась покорной, нежной, раздумывая при этом, что завтра принесет ей Хабиб, вернувшись с работы. И только редко-редко в ней просыпалась вдруг неподдельная нежность, ей хотелось любить так, как любили друг друга Лейли и Меджнун, и она забывала тогда о подарках и лишь на другой день удивлялась, что они были богаче, чем обычно.

С работы Хабиб возвращался вечером. Саяра поджидала его, сидя во тьме: Шейда не раз упрекала невестку за излишний расход керосина. В темноте Саяра прислушивалась к скрипу калитки, к лаю пса и зажигала лампу лишь с приходом Хабиба. Он входил не здороваясь, угрюмый, молча съедал обед, приготовленный матерью, а Саяра молча наблюдала, стоя в сторонке.

В один из вечеров Хабиб пришел позже обычного, не захотел обедать и долго копался в корзинке, которую брал обычно с собой в город.

— Саяра! — позвал Хабиб тихо, и голос мужа показался ей странным. — Я служу в советской лавке, надо мной, я вижу, смеются, что моя жена носит чадру. Старый закон теперь позабыт. Верно я говорю, Саяра?

— Верно, — сказала Саяра и приглушила в глазах радость, боясь, как бы Хабиб не пошел на попятную. В памяти промелькнули красавицы, каких она видела в городе.

— Только я не мальчишка, — сказал вдруг Хабиб упрямо, будто кто-то перечил ему. — Я отец троих детей, и не позволю позорить себя, как позволяют другие, чьи жены ходят раскрытые, точно лошади; взгляды мужчин липнут к таким женам, как пыль улицы во время ветра; любой может глазами желать этих жен. Верно я говорю? — спросил он, испытующе глядя в глаза Саяры.

— Верно, — сказала она, хотя не поняла, зачем Хабиб говорит так противоречиво и куда он клонит. В глазах ее выразилось недоумение.

Тогда Хабиб быстро извлек из корзинки пакет, сорвал бумагу, и в руках у него очутился черный платок. Никого посторонних не было в комнате, но Хабиб огляделся, будто показывал краденое. Он раскинул платок, и Саяра увидела, что платок большой, и шелковая блестящая ткань его густа и непроницаема, а по краям свисает тяжелая бахрома.

— Подойди ближе! — позвал Хабиб еще тише, и когда Саяра приблизилась, набросил ей платок на голову. Пламя лампы метнулось, тень от платка скользнула вдоль белой стены, словно зловещая птица. Платок покрыл волосы Саяры, плечи, торс и спустился до самых колен. Саяра ощутила мягкую теплоту платка, и благодарность к Хабибу наполнила ее: подарив платок, муж сам освобождал жену от покрывала.

Хабиб прикрыл платком лоб Саяры и, подогнув ткань возле глаз, спустил вдоль щек так, что платок захватывал краешки губ и подбородок. Затем Хабиб перебросил концы платка через плечи и стянул их за спиной тесным узлом. Он юлил вокруг Саяры, напоминая женщин на обряде выкройки платья. Хабиб помнил, как читал ему когда-то мулла о женщинах по старой узенькой книжке корана: «Пусть ниже опускают они на себя покрывала свои, — да не будут они узнаваемы».

Но он также не забывал слов предсельсовета о том, что не должно следовать старым законам, которые проповедуют муллы.

Он отошел от Саяры, оглядел ее. И был доволен, ибо ткань, покрывавшая теперь Саяру, была не чадрой, а лишь обычным крестьянским платком, «калягай», и однако же она скрывала от посторонних взоров то, за что он заплатил столько денег и что считал теперь своей собственностью, как дом или сад. Он указал Саяре, как надлежит ей носить платок на улице, и как в доме отца, и как в лавке, где он, ее муж, работает. Он указал, как надлежит ей приоткрывать и призакрывать платок, смотря по тому, перед каким человеком она находится. И он усмехнулся: как ловко провел он этим черным платком муллу, и предсельсовета, и Саяру, и старуху Шейду, и старых и молодых сельчан.

А Саяра, решив, что Хабиб смеется над ней, взглянула в зеркало. Она увидела себя закутанной этим большим черным платком, как чадрой. И досада охватила ее, точно она раскусила красивый с виду, но источенный червем плод. Платок вцепился Саяре в волосы, как большая летучая мышь. Саяре стало душно, она распахнула платок.

— Не раскрывай! — строго сказал Хабиб, и Саяра снова прикрыла себя.

Хабиб долго молча разглядывал жену, изредка заставляя ее поворачиваться, и всё посмеивался своей ловкой выдумке. Не торопясь он съел ужин, оставленный ему Шейдой. Пришла ночь. Хабиб снял с Саяры платок, погасил лампу. Когда он привлек к себе Саяру, он удивился, что руки у нее холодные, будто у мертвой.

С этого дня Саяра стала носить платок так, как приказывал ей Хабиб: низко спуская на лоб, прикрывая платком щеки и уголки губ, стягивая узлом за спиной. Она быстро научилась приоткрывать и призакрывать лицо, смотря по тому, перед кем она находилась. При этом голова Саяры то устремлялась наружу, то пряталась вглубь, как голова черепахи.

Однажды, идя с Шейдой по базару, Саяра натолкнулась на Делишад, — некуда было отступать. Пока Шейда рьяно торговалась в ларьке с продавцом, ворча на лавочников в советских лавках, не уступающих ни гроша, Делишад тепло и участливо расспрашивала Саяру о ее жизни. И Саяре стало стыдно, что она изгнала из памяти свою названую сестру, ей не хотелось покидать Делишад. Но Шейда уже заметила, что женщина с открытым лицом разговаривает с невесткой. Громко бранясь, ухватив Саяру за руку, Шейда всеми силами отталкивала Саяру от Делишад. Делишад готова была вступиться, но удержалась, предвидя, что старуха выместит свой гнев на Саяре, и только шепнула:

— Приходи ко мне завтра вечером, сестра.

И назавтра уже не Шейда, а Делишад взяла Саяру за руку, как маленькую, и привела к большому новому зданию.

Над входом висела огромная красная лента, и на ней Саяра различила отдельные буквы, какие запомнила в книжке Асада. Шум и гомон более громкий, чем со двора, где свадебное веселье, неслись из широко распахнутых окон, и Саяра не решилась войти.

— Твой муж освободил тебя от чадры, — сказала Делишад, удивленно оглядывая Саяру, — значит, ты можешь всюду показываться.

И Делишад, не выпуская руки Саяры, ввела ее в здание клуба — как ввела некогда в море. Шум и смех встретили Саяру, и теперь уже она сама не выпускала руки Делишад, боясь быть захлестнутой этим шумом и смехом, как некогда боялась быть захлестнутой волнами моря.

Большая комната была уставлена скамьями, и, тесно прижавшись друг к другу, сидели на них молодые женщины и мужчины. Некоторые сидели на подоконниках, некоторые на ступеньках, ведущих к возвышению в глубине комнаты, где за столом тоже сидели молодые мужчины и женщины. Некоторые стояли в проходах и вдоль стен.

И вдруг женщина, сидевшая за столом, встала, и шум сразу смолк. Она произнесла громким голосом несколько слов, и вслед за этим все встали, и Саяра встала вместе со всеми. Заиграла музыка. Саяра вдруг узнала мелодию, которую впервые услышала у окна школы.

Потом говорила другая женщина, и слушавшие время от времени хлопали ей в ладоши, точно ребенку-баловню или искусному танцору во время веселого новруз-байрама.

— Это праздник? — спросила Саяра.

— Да, — ответила Делишад, — конференция женской молодежи, — и объяснила Саяре, что означают эти слова.

Саяра видела, как смело молодые женщины всходят на возвышение, слышала, как складно говорят они, обращая открытые лица к присутствующим. И она удивлялась уму этих женщин, вглядывалась в их лица, будто стараясь запомнить на всю жизнь. Большие портреты в рамах висели на стенах, и в людях, изображенных на них, Саяра узнавала тех, кого видела на маленьких карточках в комнате Делишад и о ком не раз расспрашивала Хабиба. Она чувствовала, что люди эти — друзья всем тем, кто наполняет сейчас эту большую комнату, и враги ее мужу, Хабибу, и теплое чувство охватило ее, точно и впрямь при виде старых друзей.

Потом была опять музыка, танцы. Скамьи были отодвинуты к стенам. Делишад усадила гостью поближе к танцующим, чтобы той не пришлось смотреть на них издалека, как на чужом пиру. Молодые женщины, девушки, девочки выходили на середину комнаты и, раскинув руки в стороны, танцевали на глазах у мужчин, и мужчины улыбались, хлопали им в ладоши.

Внезапно в памяти Саяры промелькнуло: Хабиб! Она незаметно выскользнула из зала. Был поздний вечер, месяц всходил на темное небо. Саяра подумала, как далеко она от своего дома, и ей стало страшно. Она вышла на дорогу, оглянулась на окна клуба, — они были широко раскрыты, светлы, и веселые звуки музыки неслись изнутри. Ей хотелось вернуться, но страх перед Хабибом гнал ее в беззвучную темноту.

Саяра шла медленно, опасаясь во мраке сбиться с пути, но вскоре — то ли месяц поднялся и осветил побережье, то ли глаза ее свыклись с темнотой — страх рассеялся. Море, освещенное месяцем, лежало внизу. Запах мяты доносился из садов. Саяре стало жарко, она распустила узел платка, стягивавший ей шею.

И всё же Саяра ослушалась мужа и прибежала в дом отца. Она долго стучала дверным молотком и, когда ей наконец открыли, увидела: Биби-Ханум сидит на терраске, курит трубку, Зарли, поджав под себя ноги, сидит за ковровым станком; вторая мачеха и Туту полощут белье в бассейне; дети возятся во дворе, — всё как обычно. Гаджи Гусейн сладко спал.

— Смотрите, ангел наш прилетел! — крикнула Туту женщинам, и все, побросав работу, окружили Саяру, дивясь, что рядом с ней нет свекрови.

— Змея ползет криво, а в свою нору вползает прямо, — сказала Биби-Ханум, и все засмеялись.

Женщины расспрашивали Саяру, хорошо ли ее кормит Хабиб, какие подарки дарит, и каков он в любви. Тетка Туту расспрашивала так подробно, что Саяре было стыдно отвечать.

— Из дешевого мяса супа не сваришь, — сказала Биби-Ханум презрительно, и женщины, вдруг потеряв интерес к Саяре, разошлись.

А Саяра была рада, что не рассказала про побои и унижения, потому что тетки и мачехи стали б смеяться над ней. Биби-Ханум не раз говорила, что если у женщины нет мешка хитрости, ей нужно иметь два мешка покорности. Саяра походила по двору, осмотрела осеннюю пашню, сад, приласкала ребят. Двор был чисто выметен, плоды в саду сняты, близнецы весело бегали по двору. Нет, она не нужна в доме отца. Идя к калитке, она услышала за спиной смех.

Саяра вышла в узкую уличку, и так как ей было невмоготу идти в дом мужа, она медленно двинулась в сторону новых домов. Уже была осень, виноградные лозы стелились по земле, сухие и черные, будто обугленные. Огороды были пусты, и взморье, еще недавно усеянное загорелыми телами отдыхающих, было безлюдно. Дул свежий северный ветер. Одинокие зеленые кусты солероза, эти поздние дети осени, ветвились возле дороги. Но небо было еще сине, безоблачно, солнце стояло высоко.

И Саяра вдруг поняла, кто ей поможет, куда ей надо спешить. Она побежала. Ветер подгонял ее в спину, концы платка бились на ветру, точно подбитые крылья. Запыхавшись, прибежала она к дверям больницы, спросила служителя о Делишад. Тот сказал, что Делишад уехала в город, до завтра. Но Саяра, решив, что служитель не хочет позвать Делишад, стала объяснять, что та — ее сестра, что ей нужно немедленно увидеть Делишад. Она говорила быстро, волновалась, больничный служитель был первый чужой мужчина, с которым ей довелось говорить. Она сильно заикалась, и служитель не мог понять. Но в глазах ее были слезы, и он несколько раз переспросил:

— Кто-нибудь болен? Нужен доктор?

И так как Саяра упрямо качала головой и продолжала бормотать что-то невнятное, служитель махнул рукой, недоумевая: какая-то дурочка!

За больницей лежала степь — незачем было идти туда, и Саяра медленно пошла назад. Ветер теперь дул ей в лицо и в грудь. Саяра шла опустив голову, лишь изредка поглядывая по сторонам. Она видела осеннее темное море, каменные ограды. Саяра вспомнила любовь Лейли и Меджнуна и зло усмехнулась: один лишь обман был в рассказах Зарли! Она равнодушно прошла мимо ограды дома отца, направилась в дом мужа.

— Разведи костер и нагрей в котле воду, бездельница! — встретила ее Шейда.

А Саяра была точно сонная, ей трудно было двигаться, ее клонило к земле. Она опустилась на колени, попросила девочек принести кизиловых сучьев. Но Шейда, видя, что внучки тащат сучья, стала кричать:

— Хватит тебе унижать детей моего сына, бесстыдная!

Девочки на полпути бросили ношу, а Саяра принялась разводить костер. Стоя на корточках, она подбрасывала сучья, наблюдала, как они, треща, сгорают. Шейда, стирая белье на другом конце двора, не переставала ворчать.

Саяру охватила тоска, захотелось бежать. Но куда? Старая ограда из серо-желтого известняка, с узкими скрипучими воротами, с железным молотком у калитки окружала ее детство и мимолетное девичество в доме отца, и безрадостные дни замужества в доме мужа. Некуда, казалось Саяре, уйти из этой ограды.

— Чтоб ты сгорела на медленном огне, проклятая! — донесся до нее визг Шейды. — Чтоб твои волосы были в крови, солдатская дочь!

И тут Саяра вспомнила Пикя, поняла, что только смерть навеки выведет ее за пределы ограды, поняла, что нужно делать. Она кинулась в кладовку, подняла высоко над головой бидон с керосином, опрокинула. Удушающая маслянистая жидкость хлынула на голову Саяре, затекла в глаза, в ноздри, в рот. Бидон был тяжелый, Саяра задыхалась, но не выпускала его из рук.

Затем Саяра вышла во двор. Котелок с рисом кипел над костром на треножнике. Саяра слышала, как бурлит вода, сладкий запах риса заглушил на мгновение тошнотворный запах керосина. Ей стало досадно: Хабиб и Шейда будут есть этот рис. Ударом ноги она сбросила котелок с треножника. Кипящий рис выпал из котелка, лежал на земле белой дымящейся горкой. А на другом конце двора Шейда, точно чувствуя, что Саяра творит что-то неладное, громыхала проклятьями.

Ярость охватила Саяру. Вытянув руки вперед, закрыв глаза и наклонившись, точно бросаясь вплавь, Саяра сделала шаг к костру.

Она ощутила, будто кто-то с силой и злобой толкнул ее в грудь, рванул за волосы. Она вбежала в дом. Она почувствовала боль, запах горелого и в ужасе поняла, что горит ее тело. В памяти ее промелькнул желтый кусок взморья, зеленые листья, алая шапочка от Делишад. Она поняла, что невозвратно теряет всё это, и ужас еще больший охватил ее. Она стала кричать. Но сквозь стены дома крики ее не долетали до глуховатой Шейды. Позабыв о двери, Саяра металась по комнате, билась о стены, разбила кулаками оконные стекла.

— Шейда! — дико кричала она, размахивая окровавленными руками, объятая пламенем. — Мама, мама! Шейда!

Старуха, всплеснув руками, в смятении закружилась на месте. Схватив котелок с грязной водой, она заковыляла к дому и облила Саяру. Та закричала еще пронзительней, рухнула на пол. Старуха, увидя черный платок Саяры, набросила его на горящее тело. Но шелковый платок был тонок, он вспыхнул, подбавив жару. И Шейда, видя, что не может помочь Саяре, выбежала на улицу, крича о помощи. Ее беззубый рот трясся, гноящиеся глаза блуждали по сторонам, впалая грудь дышала прерывисто.

На крик Шейды сбежались соседи. Они заглядывали в разбитые, закапанные кровью окна, теснясь заполнили комнату, хлопотали вокруг Саяры.

А пламя уже не терзало Саяру. Она лежала в углу комнаты съежившись, тело ее покрыли тряпками, намоченными в кунжутном масле, — затем на циновке понесли в больницу. Много народу — любопытные и жалостливые — сопровождало Саяру до самой больницы. И служитель, видя неподвижное тело, торопливо распахнул во всю ширь больничные двери и узнал в нем девочку, которая час назад так упорно добивалась у него дозволения повидать свою сестру Делишад.

Саяру внесли в просторную комнату с широкими окнами, положили на большую белую кровать.

Наутро приехала Делишад и, услыхав о несчастье, бросилась к Саяре. Она не узнала ее: тело и голова Саяры были обмотаны промасленной марлей; нежные щеки, некогда покрытые персиковым пушком, почернели, тонкие дуги бровей и ресницы исчезли; алые прежде губы были серы, как зола. И лишь вглядевшись в узкую прорезь век, по черным милым глазам, ставшим еще черней, Делишад узнала свою названую сестру.

В коридоре Делишад закрыла лицо руками, плакала, говорила утешавшим ее сиделкам и сестрам:

— Я одна во всем виновата, одна я...

Но — странно — слушавшие Делишад чувствовали, что и они виноваты в несчастье Саяры.

Из дома отца и мужа Саяре приносили сладкий виноградный сок, баранину с яйцом и пряностями, завернутую в соленые виноградные листья, молочный плов с изюмом и абрикосами, посыпанный сахаром, — всё, что так любила Саяра. И всё это стояло теперь на белом больничном столике нетронутое.

Когда сознание Саяры прояснилось, ей было странно, что столько людей хлопочет вокруг нее. И она не роптала, так как знала, что эти люди хотят ей добра.

Только однажды, завидев в дверях папаху Гаджи Гусейна, покрывало Шейды и мышиные усики Хабиба, Саяра испугалась и жалобно застонала. Делишад вытолкала посетителей, но те еще долго топтались в коридоре возле входа в палату в надежде увидеть Саяру.

Теперь Саяра не боялась рассказать про то, что прежде из страха перед родными утаивала. Она пыталась говорить, но мучительный кашель и хрип делали ее речь непонятной. Она жалела, что не пришла в этот дом к этим людям раньше, когда была здорова и сильна и голос ее был звонок.

Зато Хабиб вдоволь говорил о своей молодой жене. Скрипучим шепотом рассказывал он соседям, что Саяра с детства была не в своем уме, что Гаджи Гусейн хитростью заманил его и женил. Он рассказывал, что Саяра была непослушной, вздорной и неумелой в домашней работе и вот по неопытности подожгла себя, хотя Шейда столько раз предупреждала невестку быть осторожней с огнем. Он рассказывал, казалось ему, убедительно, но слушавшие недоверчиво покачивали головами.

Когда Хабиба вызвали к следователю, он до смерти перепугался. Он изворачивался, клялся в своей невиновности, распинался в любви к жене. При этом усики у него дрожали, как у пойманной мыши.

А старуха Шейда целыми днями сидела теперь у стены, покачиваясь из стороны в сторону, как при зубной боли, и слёзы лились из ее гноившихся глаз.

Немалый переполох был и в доме Гаджи Гусейна. Тетка Зарли жалобно плакала, громко причитала Туту. Далее холодная насмешливая Биби-Ханум — желая сказать, что Саяра и Хабиб не пара, — грустно заметила:

— В одной избе двух воздухов не бывает.

Только один Гаджи Гусейн не чувствовал жалости. Напротив, он был зол на сумасбродных своих дочерей: уже вторая гибнет в огне, вместо того чтоб услаждать седины его — покорно работать и рожать ему внуков. Гаджи Гусейн был убежден, что во всех бедах виновна эта горючая чертова жидкость: она оторвала его брата Зейнала от дома и сада отца; она умертвила его дочь Пикя и лишила его немалой прибыли; и вот теперь она хочет отнять у него вторую дочь Саяру. Гаджи Гусейн еще злей ненавидел упрямые башни, выраставшие в окрестных песках и буйной ватагой наступавшие на тихий берег его отцов.

Он был удивлен, когда его вызвали к следователю и повели через селение с милиционером, точно базарного вора.

И еще больше был удивлен он, когда в большом доме, где жил некогда богач Ага Баба, состоялся показательный суд и на суде предстал он, Гаджи Гусейн, и его зять Хабиб, и старуха Шейда. Когда-то Гаджи Гусейн мечтал быть центром внимания в большом доме Ага Бабы, и мечты его, казалось, сбылись: зал был полон сельчан и чужаков, наводнивших родное селение, и незнакомых женщин без покрывал, с любопытством глядевших на Гаджи Гусейна. Но все они, понимал Гаджи Гусейн, рады его унижению. Он отводил глаза и через окно видел краешек родного дома и воздвигнутую им каменную ограду двойной высоты.

Сперва допрашивали Хабиба. Гаджи Гусейн часто слышал свое имя в ответах, которые давал его зять суду. И хотя Гаджи Гусейн не совсем хорошо понимал, о чем говорит Хабиб, он чувствовал, что хитрый зять топит его, точно слепого котенка.

Когда Гаджи Гусейна спросили, судился ли он когда-либо, сердце его ожесточилось: что он, в самом деле, базарный вор или разбойник?

— Я всю жизнь не нарушал законов, которыми жили мои деды и прадеды, — угрюмо и гордо сказал Гаджи Гусейн.

— Смотри! — сказал ему тогда председатель, указывая на красное полотно на стене.

Все обратили взоры на полотно, и шорох пронесся по залу оттого, что все разом стали читать написанное. Гаджи Гусейн тоже хотел прочесть написанное, но взор его точно уперся в ночную зимнюю тьму: надпись была на новом алфавите. Тогда председатель прочел вслух слова Ленина на плакате: «Из тех законов, которые ставили женщину в положение подчиненное, в советских республиках не осталось камня на камне».

И он разъяснил сельчанам эти слова с терпеливой настойчивостью, так как знал, что есть еще в зале люди, таящие в своем сердце верность старому закону.

Гаджи Гусейн слушал, глядя в окно, и, казалось, воочию видел, как рушится воздвигнутая им двойной высоты каменная ограда, которую он считал нерушимой, вовеки веков незыблемой, точно памятники на старом кладбище.

Комната была совершенно пуста. Темные силуэты на выцветших обоях рассказывали, где и какие вещи окружали бывшего жильца. Сальные пятна в углу напоминали, что именно здесь бушевал его примус. А мыльные брызги под очертанием рукомойника злословили, что жилец избегал ванной комнаты.

Окна здесь были грязные, рамы наглухо заклеенные газетной бумагой, двери — внизу в синяках от пинков ногами. Потолок был закопчен дымом буржуйки, паркетный пол выщерблен.

— Пожалуйте, — сказал новым жильцам квартирный уполномоченный, желтый пожилой человек, распахнув перед ними широкую дверь.

Порог перешагнула молодая женщина, и вслед за ней, согнувшись в дверях, прошел мужчина. Все трое стали посреди комнаты, разглядывая стены, пол, потолок.

Женщина была в модной меховой шубке, стройная, смуглая. Белая шапочка набекрень с серебряной витой буквой L оттеняла ее гладкие, блестящие черные волосы.

Мужчина был в длинной военной шинели, очень высокий. Он казался лет на десять старше женщины. Лицо у него было обветренное, загорелое, как у моряка, светлая растительность и вовсе выцвела на солнце — очевидно нездешнем, ибо здесь еще упорствовала зима. На петлицах видны были следы недавно споротых знаков различия.

«Неужели мы будем жить в этой комнате?» — подумала женщина, брезгливо разглядывая следы насекомых на обоях и чувствуя, что радость, минуту назад торопившая ее вверх по лестнице, вдруг улетучилась.

«Караван-сарай», — подумал мужчина.

Взгляды их на мгновение встретились и разошлись.

— Хорошая комната, — вовремя прервал уполномоченный мрачные мысли новоселов. — Солнечная сторона, три окна на проспект, тридцать шесть метров площади. Понятно, нужен ремонт, — добавил он деловито, хозяйским взглядом окидывая пустые стены комнаты и давая понять новым жильцам, что понимает их чувства.

С некой торжественностью передал он новым жильцам ключи от парадного и черного ходов, провел их по закоулкам квартиры, давая полезные указания, и, удовлетворенный, ушел к себе в комнату. Здесь он полюбопытствовал, кто же такие новые жильцы, и, надев очки, уткнул желтый нос в предъявленные ему документы.

Мужчину, узнал он, зовут Логинов Петр Константинович. Тридцать шесть лет. Командир запаса, демобилизованный, категория 8.

«Невелика птица», — подумал уполномоченный.

Женщину звали Боргман Елена Августовна. Местом рождения был Ленинград, год рождения — 1909. Но рядом с фамилией «Боргман» стояло тире и другим почерком приписанное «Логинова», а графу «семейное положение» прорезали косой фиолетовый штамп «состоит в браке» и совсем свежая дата.

Ни о чем больше документы не считали нужным рассказывать.

«Молодожены!» — ухмыльнулся сосед и, откинувшись в кресле, снял очки. И вдруг он вспомнил свою далекую свадьбу — священника в золотом облачении, венчальные свечи, невесту в белой фате с флердоранжем, поздравления, пьяные санки в снегу.

«Всё же была красота...» — вздохнул уполномоченный.

Комната новым жильцам не понравилась. Но огорчать друг друга им не хотелось, — они ведь и в самом деле были молодожены.

Женщина подошла к двери балкона, попыталась открыть ее. Отсыревшая за зиму дверь не поддалась ее руке в тесной белой перчатке. Тогда мужчина сильным движением рванул ручку двери. Желтые полоски бумаги с треском прорвались, и свежий воздух ворвался в комнату. Он внес с собой звон и грохот трамваев, нетерпеливое гудение автомобилей, невнятный гомон улицы большого города.

На балконе новым жильцам показалось чудесно. Зимний снег только-только начал таять, и крупные капли с легким стуком падали с крыши на пушистую шубку, белую шапочку, шинель. Но железные перила уже успели стряхнуть надоевший им за зиму снег. Весенние рваные облака быстро неслись по голубому небу.

Мужчина и женщина стояли рядом, держась за руки как дети, вдыхая воздух, пахнувший весной, и когда они вернулись в комнату, она представилась им не в таком мрачном виде. Пожалуй, она даже понравилась им.

Неужели ветер весны был причиной такой перемены? Или, возможно, были к тому причины более веские?

Были, конечно, и стоит о них рассказать.

Двадцать лет назад, окончив петербургское городское училище, Петр поступил чертежником в техническую контору. Так хотел его отец, токарь Константин Логинов: чертежники в ту пору хорошо зарабатывали, и работа их, считал токарь, была чистая, тонкая. По четырнадцать часов в сутки Петр гнул спину за чертежным столом. На третий месяц работы Петр купил себе предмет мечтаний — мягкую шляпу с широкими полями.

Война сорвала с Петра его мягкую шляпу, выбила из рук рейсфедер. Взамен она надвинула ему на самые брови солдатскую серую папаху, сунула в руки винтовку. Пятнадцать месяцев пробыл Петр солдатом царской армии, из них восемь в дисциплинарном батальоне в Саратове — за неподчинение ротному.

В восемнадцатом году Петр ушел добровольцем в Красную Армию, дрался в боях под Царицыном, а по окончании гражданской войны направлен был в Среднюю Азию, к афганской границе. Здесь, у бурных вод Пянджа, в последнем набеге басмачей Петр был ранен.

Сидя в чахлом, опаленном солнцем больничном садике, перелистывая журналы, Петр всё чаще вспоминал родной север: высокие сосны в снегу, реки, скованные льдом, белые летние ночи. Как было не вспоминать их? Раскаленные города Средней Азии, гнилые зимы, кривые дороги, пески, — да, они закалили Петра, но, вместе с тем, утомили его.

Оправившись, Петр демобилизовался. Получая дорожный литер, на вопрос «конечный пункт следования» — Петр, неожиданно для самого себя произнес: «Ленинград». И тут, впервые за много лет, далекий родной город показался Петру близким и достижимым.

В Москве, когда Петр из окна вагона смотрел на суетливый перрон, кто-то тронул его за плечо.

— Товарищ командир, присмотрите, пожалуйста, за моей племянницей, — обратилась к Петру пожилая женщина в старомодном пальто и шляпе.

Петр обернулся. Никакой племянницы он не обнаружил.

— Да вот она, — улыбнулась женщина, торопливо указывая в окно. — Она едет с вами до Ленинграда.

Сквозь двойные зимние стекла Петр увидел на перроне молодую женщину, окруженную провожающими. Женщина была в серой меховой шубкё, в белой шапочке набекрень; в руке у нее был чемоданчик. Она смеялась, и белый пар клубился вокруг ее лица. Это была та племянница, за которой, по просьбе тетушки, надлежало Петру присматривать.

— Будьте спокойны, — сказал Петр. — Присмотрю.

Всю ночь мела метель. Спутнице Петра в непривычном месте плохо спалось. Она несколько раз поглядывала на запушенное снегом окно (занавески неплотно прикрывали его) и вдруг вспомнила злую метель, описанную Толстым в «Анне Карениной», — когда Анна в одном поезде с Вронским едет из Москвы в Петербург.

«Вронский!» — усмехнулась про себя молодая женщина, сквозь фиолетовый свет ночника вглядываясь в спутника: прикрытый шинелью, он спал крепким сном.

Наутро метели точно и не было, — ярко светило солнце, и лишь высокий пышный снег напомнил о ней, затормозив поезд вблизи Ленинграда. Добровольцы из пассажиров деревянными лопатами сгребали с полотна снег.

Вокруг был лес.

Петр обучал свою спутницу, как нужно действовать деревянной лопатой. Очевидно, он выполнял обещания, данные тетушке. Племянница, между тем, раскрасневшись, усердно сгребала снег с полотна, и усердие это не помешало ей заметить, что руководитель ее высок, строен и что у него правильные черты лица. Петр работал в одной гимнастерке, но холода не ощущал.

Вокруг был лес, освещенный алым морозным солнцем, северные высокие тонкие сосны в снегу.

«Ну и Вронский!» — улыбалась про себя молодая женщина, искоса поглядывая на Петра.

Когда поезд вновь бежал мимо пространств, запушенных снегом, она угощала своего спутника кулинарными изделиями тетушки, а тот рассказывал ей о кишлаках, тамошних людях, дальних дорогах.

«Настоящий мужчина! — думала Люся (так звали молодую женщину), раскрашивая в своем воображении рассказы Петра и безжалостно кидая героя в опаснейшие места и приключения. — Викинг!»

«Какая славная девушка!» — думал Петр, отдавая должное кулинарным талантам тетушки и внимательным темным глазам племянницы.

Перед тем как расстаться, Люся сунула Петру номер своего телефона.

Петр еле дождался минуты, когда в душной тишине телефонной будки раздался знакомый голос.

Случайные спутники, они стали встречаться каждый день, гуляли по набережным застывших рек и каналов, ходили вместе в театр.

Петр удивлялся, откуда Люся так много знает о театре и об актерах. Многих известных людей в городе она знала не только по фамилии, но и по имени-отчеству, не будучи с ними знакома. Нередко она заставляла Петра краснеть, восторгаясь какой-нибудь книгой, которой, по словам этой ученой девицы, увлекался весь город и о которой Петр, увы, даже не слыхал.

«Средняя Азия...» — вздыхал про себя Петр.

В течение месяца друзья были неразлучны и наконец неожиданно для самого Петра, зарегистрировались.

Подумать только!

Шестнадцать лет прожил Петр кочевником, — нигде не засиживался дольше нескольких месяцев. Шестнадцать лет прожил Петр военным человеком, — широкополая шляпа, много лет назад купленная в Петербурге на первые заработки, была первая и последняя штатская шляпа. Шестнадцать лет не принадлежал Петр самому себе. За всё это время не было возле него женщины, о которой он втайне часто мечтал.

Он, пожалуй, устал от такой жизни.

И вдруг — всё переменилось.

Он — «вольный». С первого числа он начинает работать в институте по проектированию новых водных путей, картографом. Конечно, он и сейчас отдаст все силы, чтобы быть полезным (об этом не приходится говорить!), но всё же здесь не то что в армии — много легче.

И рядом с ним женщина, его жена. Умная, образованная, аккуратная. Она в его вкусе. Петр испытывал гордость мужчины, идя рядом с ней по улице, оглядывая ее стройную фигуру и гладкие блестящие, черные волосы.

И вот он стоит рядом с этой женщиной, с его женой, в их новой квартире.

Разве можно было не испытывать чувства радости?..

А Люся? Елена Августовна? Было ли ей чему радоваться?

Двадцать три года прожила она в большом сером доме на Васильевском острове. Девочкой она ежедневно гуляла с няней по бульвару, обсаженному ровно подстриженными каштановыми деревьями. Зимой девочка волочила за собой железные саночки, обитые красным плюшем; летом катала желтый широкий обруч. Она засматривалась на чугунную резную ограду церкви, на золотой крендель над булочной, на огромные разноцветные бутылки в витрине аптеки. Когда у нее уставали ножки, няня брала ее на руки и несла к дому, к парадной, где висела медная начищенная дощечка: «Доктор Август Иванович Боргман». После прогулки няня купала свою питомицу в душистой ванной комнате.

Домом управляла мать Люси Виктория Генриховна — прибалтийская немка, розовая, большая. Жизнь Виктории Генриховны была посвящена хозяйству. Слово «чистота» порхало у нее на языке, словно птица. Одна лишь кухня чего стоила! Виктория Генриховна как бы случайно увлекала гостей на кухню и наслаждалась их восхищением (а здесь было чем восхищаться: накрахмаленные занавески, сверкающие медь и кафель плиты, сияющие, как красные солнца, днища выставленных кастрюль, аптечно-белый шкаф, полный баночек с готическими надписями: «соль», «перец», «лавровый лист»). С виду кухня была чем-то средним между операционной и лабораторией.

Когда девочка стала старше, она поняла, что папа ничего не хочет знать в этом мире, кроме своих больных, Мариинского театра и столика с зеленым сукном в углу гостиной. Иногда она долго простаивала возле этого столика, прижимаясь к коленям отца, отгоняя ручонкой клубы табачного дыма, следила, как шелестя ложатся карты на зеленое сукно. Ее удивляло название игры «винт», ибо она знала, что винт — гвоздик, ее забавляло странное слово «пулька», напоминавшее ей не то крохотную, с вишневую косточку, пулю, не то кличку смешной лохматой собачки.

В большом сером доме на Васильевском острове Люся прожила двадцать три года.

У нее были две старшие сестры (теперь уже взрослые женщины), Магда и Ютта, и младший брат Борька. Магда была научный работник, биолог, Ютта — преподавательница языков. Старшие сестры были некрасивы и близоруки. «Сухари, — называла их Люся пренебрежительно, — философы». Женщине, считала она, незачем так много учиться. Она удивлялась, как это «сухари» ухитрились выскочить замуж и, мало того, заполучить таких прекрасных мужей, как Евгений Моисеевич и Шура.

Виктория Генриховна была с Люсей согласна: хватит с нее ученых дочерей, профессоров; Люся рисует, недурно играет на рояле, знакома с иностранными языками, начитана; что же еще нужно хорошенькой девушке?

Борька был намного моложе Люси. «Дитя старости», — подшучивал над ним Август Иванович. Борька жил в проходной комнатке рядом с Люсиной. Когда же Магда родила дочь Галочку, Борьку переселили к Люсе. Ему было в ту пору одиннадцать лет.

Аккуратную девичью комнатку Люси непрошеный гость превратил в кладовую: доски, ржавая проволока, стеклянные банки с рыбешкой, ящики, жестянки с песком, где копошились черви, — чего только не натащил он сюда! Тело у Люси покрывалось пупырышками, когда взгляд ее падал на жестянку с червями.

В последнее время Борька, по мнению сестры, дошел до крайней наглости: он поселил в комнате прирученную им белую крысу, розовый хвост которой доводил Люсю до обморока. Все свои злодеяния Борька мотивировал тем, что он «юннат», иначе говоря, — юный натуралист, и что звери, как он выражался, наши друзья и помощники. Между Люсей и Борькой шла непрерывная война. Победителем, впрочем, во всех битвах был Борька: его хладнокровие, здравый смысл и настойчивость доводили Люсю до слез.

Виктория Генриховна на жалобы дочери имела один ответ: она вообще ничего не понимает в это сумасшедшее время; она даже Люсеньку свою перестала понимать. Доктор не мог вникать в подобные мелочи. Старшие сестры? Но разве могли «сухари» понять страдания Люси?

Весь день громко звучало радио, весь день толпились в комнате приятели Борьки. А за стеной в назначенное природой время кричала Галка.

Жить в доме стало невыносимо. Со всеми Люся перессорилась. Она чувствовала, что задыхается.

— Лучше смерть, чем жизнь в этом бедламе, — говорила она в отчаянии.

Но смерть-избавительница не приходила.

Тогда Люся стала грозить, что убежит из этого желтого дома, и угрозу свою привела в исполнение: три недели прожила она у гостеприимной тетки в Москве.

И тут, на обратном пути, она встретила Петра. Среди бурь, испытанных ею, среди невзгод, захлестывавших ее, Петр был точно спасательный круг, брошенный ей смилостивившейся судьбой: стоило бедной страдалице протянуть руку...

— Подумай прежде, — не раз говорила ей Виктория Генриховна, когда за Петром закрывалась дверь. — Это человек не нашего круга.

— Теперь нет кругов! — раздраженно отвечала Люся, не понимая, как можно быть такой несовременной.

— Это одни только разговоры, что нет, — настаивала Виктория Генриховна. — Происхождение накладывает отпечаток. Мое дело, во всяком случае, предупредить. А дальше — делай как знаешь... Вы ведь теперь умней нас, стариков... — добавляла она, обиженно поджав губы.

— Какая ты допотопная! — сердилась Люся на мать.

В самом деле Петр Люсе нравился; человек он, видимо, добрый, смелый, бывалый, — не чета ее знакомым мальчишкам. Все вокруг выходят замуж; ближайшая подруга успела дважды развестись, выйти замуж в третий раз и укатить с мужем в Монголию; даже «сухари» в ее годы были замужем, — что ж, она хуже их?

Что теряет она? Рыбьи банки, жестянки с червями, ржавую проволоку? В ушах Люси звенел крик Галки и бесконечные жалобы Виктории Генриховны на современность. Август Иванович был замкнут и равнодушен, сестры — сухи и учены, Борька — нагл и распущен... Ничего, ничего не потеряет она, покинув дом на Васильевском...

Ей хотелось жить самостоятельной жизнью, — так, как она это понимала. Она мечтала создать собственный милый дом — «хоум», как говорят англичане.

«Всяк кузнец своего счастья», — знала она. И если это счастье лежало сейчас перед ней на наковальне, надо было, конечно, ковать его, пока оно горячо.

«Как случайно всё происходит в мире», — размышляла Люся: ведь отложи она на день поездку домой (как упрашивала ее московская тетушка) или попади хотя бы в другой вагон, возможно, по-прежнему шла бы ее жизнь...

Но вот теперь в этой комнате жизнь ее должна измениться.

Как же было Люсе не радоваться, хоть непривычная жизнь и страшила ее?

Люся и Петр еще раз внимательно оглядели комнату. Так после горных и пыльных дорог внимательно оглядывают переселенцы развернувшуюся перед ними долину, прежде чем спуститься в нее и осесть.

Они решили, что здесь можно строить их новую жизнь.

Спустя неделю свежие серо-голубые в мелкую сетку обои сменили прежнюю рвань. Не так-то легко было найти такие обои, но именно только такие, была уверена Люся, подойдут к комнате, и, обегав множество магазинов, она добилась желаемого. Был чисто выбелен потолок, выкрашены заново окна и двери, выровнен и натерт паркет.

И напоминание о прежнем жильце исчезло.

Всем ремонтом Люся руководила самолично. К советам Петра она обращалась изредка, лишь в самых сложных вопросах, да и то скорей для очистки совести, нежели для действительной помощи. Она тщательно просматривала каждый свиток обоев, радовалась каждой новой полосе на стене. Она беспокоилась: не проступят ли пятна от свежей еще штукатурки? Высохнут ли (в чем уверяли ее маляры) сырые полоски в углах? Она велела лишний раз побелить потолок, чтобы застраховать его от желтизны. Она указывала уборщице каждое меловое пятно на окнах: стёкла сперва нужно тщательно мыть, а затем протирать чистой сухой тряпкой. Она следила, чтобы ручки дверей были до блеска начищены красным кирпичным порошком.

А Петр улыбался:

«Откуда она всё это умеет? Хозяйка какая!»

Потом Люся стала заполнять комнату мебелью. Она выдвинула идею:

— Мы не так богаты, чтобы покупать всякий хлам. Нам нужна хорошая мебель.

И тут же Люся разъяснила свою идею.

— Всё дешевое, — говорила она, — гораздо быстрей портится и в итоге оказывается менее практичным, чем дорогое. Небогатым людям необходимо иметь хорошую мебель.

Что ж, идея эта была, пожалуй, правильна, и Петр не думал спорить с женой. По про себя он усомнился, хватит ли у них средств на эту хорошую мебель, столь необходимую, по мнению Люси, для небогатых людей.

Однако Люся, поняв его мысли, представила очень серьезные доводы: кровать красного дерева и зеркальный шкаф у нее есть свои, есть также небольшой круглый стол, на котором пока можно будет обедать, остается приобрести хороший диван, вернее — тахту с подушками, буфет, письменный стол и мелочи.

— Не так это страшно, — успокаивала она Петра.

И, действительно, особого страха Петр не испытывал.

Оказывается, она уже присмотрела прекрасный буфет в стиле «Александр I», — правда облупленный и поцарапанный, с нехваткой двух полочек. Но и это, в конце концов, по мнению Люси, было не страшно: шкаф можно будет отремонтировать, полочки вставить новые. У Петра есть сбережения, кое-что Люсе обещал дать папа, остальное они будут приобретать постепенно. Комната у них будет на славу.

— Дом — это гнездо человека, — не раз повторяла Люся Петру.

Пожалуй, была в словах Люси своя правота.

И Люся принялась вить гнездо, осуществлять свой мебельный план.

Приходя с работы, Петр нередко находил в комнате новые незнакомые вещи. Они быстро пристраивались и уживались в комнате. Петр видел в этом заботливую, чуткую руку хозяйки. Он вспоминал неприветливые жилища своих холостых лет.

Но вещи одна за другой ползли вверх по лестнице, по коридору, в комнату — без устали, как неуклюжие звери. И Петр стал удивляться:

«Когда же это кончится?»

Днем, когда Петр сидел согнувшись над картами новых путей, Люся паломничала к антикварным и комиссионным магазинам. Сюда, как в священную Мекку, стекались все те, кто мнил себя правоверным слугой старинных красивых вещей, кто чаял найти утешение и радость в стертом камне, заржавленном металле, источенном дереве.

Многие посетители, хотя и не были между собой знакомы, знали, однако, друг друга в лицо, обменивались репликами и даже советами, чего не сделали бы в других магазинах. Забавно: люди эти были как бы связаны между собой едиными чувствами. Облик Люси примелькался в этих местах, — она и до замужества нередко их посещала, любила их пыльную, сумрачную красоту. Люся любезно раскланивалась с продавцами и продавщицами, приценивалась к вещам, расспрашивала о них с видом знатока. Она, сама того не замечая, воплощала в себе образ «дамы», взлелеянный ее девическим воображением. Иной раз она, впрочем, посмеивалась: как удивились бы все, узнав, что эта изящная дама всего лишь жена картографа.

В одном из магазинов Люсе симпатизировал пожилой продавец Валентин Евгеньевич. У него была седая аккуратно подстриженная бородка, розовые с прожилками щеки, старчески дряблые пальцы в кольцах.

Валентин Евгеньевич умел, по мнению Люси, подойти к покупателю. Когда Люся стояла отделенная от него прилавком, Валентин Евгеньевич наклонялся к ней и с видом заговорщика, понижая голос, точно предлагая краденое или контрабанду, произносил:

— Есть для вас очень милый кофейничек — «сакс».

Или:

— Сберег Елене Августовне чудную зверюшку — белый медведь — «Копенгаген».

Или:

— Отложил для вас прелестную чашечку — «вэджвуд» — роскошь.

Люся рассматривала все эти фигурки, вазочки, чашечки. Чашку она брала двумя пальцами, за борт и за донышко. Она отдаляла чашку от глаз, к свету, любуясь, как просвечивает молочная хрупкая кожа фарфора. Она приближала чашку к глазам, разглядывая марку на донышке. Она с такой нежной ловкостью держала фарфор в своих тонких пальцах, что даже опытный глаз Валентина Евгеньевича видел в ней знатока.

— Фарфор — моя страсть, — вздыхая, признавалась Люся Валентину Евгеньевичу.

Мало-помалу стены, где некогда были сальные пятна и паутина, украсились фарфоровыми тарелками. На столе и на полочках появились фигурки, в буфете — чашки, блюдечки, вазочки. А когда фарфор заполнил все свободные места в комнате, Люся где-то по случаю приобрела стеклянную горку.

Медленно, но неуклонно заполнялась горка фарфором. Глядя сквозь стекло горки на эти хрупкие вазочки, чашки, фигурки, Люся испытывала смешанное чувство материнской нежности и собственнической гордости.

В самом деле: все эти нежные вещи, казалось ей, созданы ею, и все эти вещи принадлежат ей.

«Дети? — задумывалась она иногда. — Чтобы они всё здесь поломали, исковеркали? Только их мне не хватает! Варвары!» — Она проникалась злобой к своим несуществующим детям.

Когда приводили Галочку, она запирала горку на ключ и ни на какие мольбы племянницы не поддавалась. Она удивлялась чадолюбивой Виктории Генриховне, считала ее отсталой. Современная женщина, думала Люся, должна иметь возможно меньше детей и жить полноценной личной жизнью.

— Это варварство — иметь детей, — отвечала она Петру, когда он заговаривал с ней о детях.

Каждая покупка вещи была для нее как бы семейным праздником, будто родился милый и долгожданный ребенок. И праздник этот Люся, быть может невольно, отмечала посещением театра, концерта, музея. Так было приятно, находясь вдали от дома, знать, что, вернувшись, вновь увидишь милую и долгожданную вещь.

Однажды супруги пошли в Эрмитаж. Здесь, по мнению Люси, Петр обращал внимание совсем не на то, что представлялось Люсе прекрасным и интересным. Она давно хотела показать ему любимый ею зал старинной утвари — тканей, посуды, тончайших кружев. Но Петра нельзя было вытянуть из рыцарской комнаты, где, выпятив стальную грудь и растопырив руки, стояли пустолицые рыцари. Петр внимательно слушал объяснения молодой женщины-экскурсовода о том, как с развитием огнестрельного оружия мельчали тяжелые мечи, как превращались они в вертлявые хрупкие шпаги. А Люся скучающе бродила в другом конце зала.

— Мы не школьники, — сказала она, когда они вышли из зала рыцарей и наконец направились в любимый ею зал утвари. — Не к чему нам слушать эту девчонку-экскурсоводку.

И она сама пыталась выступить в роли экскурсовода, ведя Петра от одного шкафа к другому и читая вслух надписи. При этом удивленно пожимала плечами: как можно быть столь равнодушным к искусству и красоте вещей?

Когда их комната обрела, по мнению Люси, жилой вид, хозяйка стала приглашать гостей. В большинстве это были старые друзья Люси. Кое-кого, правда (кто был шумней и легкомысленней), она исключила из круга друзей и стала строже в выборе новых. Она была скромна по природе и считала, что замужество обязывает ее быть еще более скромной.

— Одно дело прежде, другое дело теперь, — поясняла она тоном подвижницы, принявшей на себя прекрасную тяжесть подвига. Места исключенных уготованы были ею для новых друзей — семейных, благопристойных.

Столь строгий отбор друзей не мешал Люсе быть неразлучной с двумя своими давними приятельницами, которых, из справедливости к друзьям-изгнанникам, следовало бы тоже изгнать: это были совсем несерьезные приятельницы! Одна из них считалась в своем кругу более хорошенькой, но зато менее умной; другая — более умной, но, увы, менее хорошенькой. Слишком тяжела была бы для Люси утрата этих приятельниц.

Гостям Люся ловко предоставляла возможность оценить, какой она молодец: попробуйте-ка в короткий срок оборудовать такой дом! При этом, уподобляясь Виктории Генриховне, она как бы случайно завлекала гостей во все тайники созданного ею хозяйства, наслаждалась их восхищением.

Но больше всего — и здесь у нее был союзником Петр — гордилась и хвасталась Люся солнцем, полюбившим их комнату. Казалось, разве люди могут быть причиной того, что солнце любит их комнату? И всё же супруги гордились и хвастались солнцем, будто знатным приветливым гостем.

Однажды, моя после гостей посуду, Люся вздохнула:

— Знаешь, Петр, нам нужен чайный сервиз. Сервиз в доме необходим. Хотя бы на шесть персон.

Петр не совсем хорошо понимал, почему необходим в доме сервиз? Почему нельзя пить из обычных стаканов или из чашек, которыми полна горка? Или из пиал, из которых привык он пить за многие годы, что жил в Средней Азии? (Как хорош тот зеленый освежающий чай — кок-чай, как его называли там, в Средней-Азии.) Затем Петр вдруг вспомнил эмалированные и жестяные кружки (этак стакана на три!), из которых он пил в военные годы, на фронте. Да мало ли из чего можно пить!

Но авторитет Люси в хозяйственной области был столь велик, и «сервиз в доме необходим» она повторяла так часто, что Петр свыкся с этой мыслью, как если бы она была его собственная. Поэтому, получив на работе премию и подумав, что хорошо бы чем-нибудь порадовать Люсю, Петр сразу вспомнил: «сервиз в доме необходим». Придя домой, он тотчас же выложил деньги на стол:

— Вот тебе на сервиз!

Люся бросилась его целовать. Глаза ее заблестели: как внимателен к ней ее муж! Она положила деньги в шкаф, под аккуратно сложенную стопку белья.

И с этого дня, совершая обычный дневной рейс по городу, Люся еще внимательней приглядывалась к заманчивым витринам Фарфортреста, еще прилежней посещала комиссионные и антикварные магазины.

Чайный сервиз!

Она представляла себе, как за круглым столом, покрытым цветной скатертью, она принимает гостей. За столом шесть или восемь человек — благопристойные супружеские пары. Новый сервиз. Она, хозяйка, разливает крепкий дымящийся чай в фарфоровые чашки (в них чай всегда ароматнее и не имеет посторонних привкусов). После чая мужчины отходят в сторону, — у них свои дела, «мужские»: споры, шепот, а за ним — громкий смех. Хозяйке нет нужды входить в существо этих бесед, — достаточно улавливать лишь тон. Мужчины, возможно, сядут за карты. А женщины? У них есть свои разговоры — «вам, мужчинам, неинтересно», — тряпки и бабьи сплетни.

При этом Люся вспоминала знакомый аккуратный мирок в сером доме на Васильевском острове.

«Мой дом — моя крепость», — не раз повторяла она про себя английскую пословицу.

И она восхищалась, как умны англичане и как метко выражают они свои мысли. Действительно: в доме своем, словно за крепостными стенами, можно чувствовать себя сильной и независимой; в доме своем, как в осажденной крепости, можно отсиживаться до лучших времен. Здесь, как в теплом гнезде, можно укрыться от бурь и непогод, бушующих за стенами.

Свыше года созидала Люся свой дом. Упорно и деловито, по прутику, как прилежная ласточка, склеивала она свое гнездо.

И наконец дом был готов.

Хозяйке казалось, что дом ее прочен, добротен, красив.

Телефонный звонок:

— Здравствуй, Петроний! Спасай друга твоего: прогорел. Срочно нужны триста рублей. Найдется? Ты ведь теперь человек хозяйственный.

Прикрывая трубку ладонью, Петр спрашивает Люсю:

— Найдется у нас рублей триста?

— Сервизные, — отвечает она шепотом.

— Приходи! — говорит Петр громко, отводя ладонь от трубки.

— Только не сегодня, — привередничает проситель, — завтра или послезавтра. Можно?

— Будут отложены, — говорит Петр, — пожалуйста.

Проходит два дня.

Солнечная погода. Люся гуляет по широкому проспекту. Она не пропускает ни одной витрины. Они мелькают перед ней быстрым, пестрым калейдоскопом. Но она знает, на каких следует задержать свой взгляд и по каким небрежно скользнуть. Острым глазом охотника-следопыта Люся высматривает за стеклами витрин всё, что ее интересует. Даже самые крохотные предметы.

Это всегда удивляет Петра: зрение ведь у него острей, чем у жены, он меткий стрелок, почти снайпер, но тут он перед ней пасует. Впрочем, удивляться нечему: всё дело в привычке. Ведь сам он, сидя на коне, с ходу различал на желтой туркменской земле следы зайца, шакала, лисы? Различал. Его научили этому туркмены с берега Каспия, южней Кара-Бугаза.

И вот, точно охотник, выследивший наконец долгожданную дичь, Люся настораживается, почти замирает перед огромной знакомой витриной.

Она видит чайный сервиз, синий сервиз, строгой формы. В медальоне женское личико, обрамленное пышными черными локонами. В приятной улыбке полуоткрыт алый рот. Задумчивые, чуть выпуклые глаза.

О, как жаль, что в эту минуту Люсе не перед кем щегольнуть своей эрудицией в истории живописи! А ведь похвастать сейчас есть прекраснейший повод. Люся сказала бы:

— Эта головка напоминает прелестные аристократические головки художницы Виже Лебрен — не правда ли?

Это правда: Виже Лебрен была бы упомянута кстати. Но равнодушные люди, увы, проходят мимо Люси, мимо витрин, занятые делами, не думая о знаменитой художнице, приукрашавшей французскую знать своей льстивой кистью.

Люся входит в магазин, с видом знатока разглядывает сервиз. Конечно, это не подлинный, старый «сакс». Это — имитация, современная. Однако сервиз Люсе нравится. Простая форма, синее с золотом, овальный медальон, — всё это представляется Люсе весьма благородным. Ей не хочется выпускать из рук прелестную чашечку. И цена подходящая.

Кто-то говорит позади Люси:

— Полтораста лет прошло с тех пор, как срубили голову Марии-Антуанетте, а она всё еще живет в советском: фарфоре. Ее, с позволения сказать, оживляют в физиологическом растворе нашей косности. Кому нужна эта злосчастная королева? Это, кажется, Дулевский завод изощряется.

«Дурак», — думает Люся и не считает нужным обернуться. Вместе с тем, ей любопытно узнать, каков собой этот оратор. Ей хочется бросить на него уничтожающий взгляд. Она оборачивается. Спиной к ней стоят двое мужчин и рассматривают фарфор в горке. Их двое, но Люся чувствует, что тираду произнес стройный, высокий, а не его сосед, низенький. Этот высокий хорошо одет, в мягкой шляпе. Быть может, артист, художник? Люся вздыхает: «Даже такие, культурные с виду, люди ничего не понимают в фарфоре».

Досадно, что не берут залога. Люся упрашивает продавца не продавать сервиз в течение часа: она непременно возьмет его. Она спешит домой за деньгами, и спустя час сервиз в ее руках.

Чайный сервиз!

Она бережно держит его, шагая по улице, полной невнятного шума — звонков, гудков, голосов.

«На шесть персон, а всё же тяжелый», — думает Люся.

Дома она тщательно моет теплой водой каждую чашку, каждое блюдечко. Пыль, мелкие щепочки, стружки плавают на потемневшей воде. Сервиз сияет. Люся ставит его в горку, впереди остального фарфора. Так оттесняют старших детей, когда в семье появляется новорожденный. Люся прикрывает сервиз салфеткой: она сделает Петру сюрприз — покажет покупку в подходящий момент.

А Петр всё не приходит. Девять часов, десять, одиннадцать. Как можно так долго торчать на работе? Двенадцатый час. Здорово она набегалась за день, устала.

Она ложится в постель, засыпает.

Сон у нее крепкий. Ночью она никогда не просыпается. Но она часто видит странные и беспокойные сны...

Вот сервиз стоит на столе, за которым сидят знакомые, гости.

Она разливает чай. Всё просто, обычно. Но вдруг она замечает, что среди гостей много незнакомых людей. Она всматривается в мужчину, сидящего против нее. Лицо его неясно, будто в тени. Знакома она с ним или нет? Мужчина смеется, берет руками край скатерти, тянет к себе. Что он делает, сумасшедший! Сервиз ползет к нему вместе со скатертью. Мужчина делает сильный рывок, всё летит на пол с веселым и страшным звоном, рассыпается вдребезги...

Она просыпается.

«Не к добру это», — ее первая мысль в полусне.

Это звонит приятель Петра.

— Жена еще спит. Подожди здесь, в передней, — говорит ему Петр.

Он ищет деньги в шкафу (насколько он помнит, Люся их положила туда), в письменном столе, в Люсиной сумочке. Но денег нет. Тогда Петр на цыпочках подходит к Люсе, трогает ее за плечо.

— Где деньги, Люсенька? — спрашивает он шепотом.

Черные волосы выползают из-под одеяла:

— Какие деньги? — не разбирает Люся спросонья.

Петр поясняет ей.

— Но я купила сервиз! — говорит она удивленно и указывает взглядом на горку. — Посмотри!

Петр открывает стеклянную дверь горки, приподнимает салфетку. Женские чуть волоокие глаза с холодным удивлением смотрят на Петра из медальона. Алые женские рты насмешливо улыбаются. Петр выпускает салфетку из рук.

— Мы ведь пообещали товарищу, — смущенно бормочет Петр.

— А кто виноват, если он целый год не приходил?

— Не год, Люся, а всего лишь два дня, — поправил Петр.

— Ну, теперь уже поздно спорить, — говорит Люся. — Извинись — и всё. Что ж еще можно сделать? — Она поворачивается к стене.

Несколько секунд Петр стоит подле кровати. И вдруг он чувствует, что щеки его начинают гореть. Дьявол, как неловко всё получилось! Петр выходит в переднюю и, путаясь, объясняет приятелю происшедшее недоразумение,

Петр рад, что лампочка в передней тусклая и не видно, как горят его щеки. Приятелю становится жалко Петра.

— Ерунда! — утешает приятель. — Достану в другом месте. Ты чего нос повесил, балда? — Он протягивает руку Петру. — Ну, мне надо бежать. До свиданья!

Петр чувствует себя провинившимся школьником.

Вечером, придя с работы, Петр чрезмерно внимательно читает газету.

— Ты, кажется, недоволен сервизом? — спрашивает Люся, поглядывая на него исподлобья.

— Не сервизом, — говорит Петр, не отрывая глаз от газеты, — а тем, что мы подвели товарища.

— Надо было являться вовремя. Барин какой! — Люсю начинает раздражать этот неизвестный товарищ. Товарищи уже не впервые становятся между ней и Петром. Она обычно сдерживает себя, но всему есть предел. Люся хочет подать Петру чай, но руки ее не двигаются.

— Любой товарищ тебе, по-видимому, дороже меня, — говорит она обиженным тоном.

— Не любой, — говорит Петр, — а мой старый товарищ, с которым мы вместе служили в армии.

— Что-то я не часто видела его у тебя. Но когда нужны деньги — он здесь с утра, пожалуйста.

— Люся! — укоризненно говорит Петр.

— Я знаю, что меня зовут Люся, — говорит она упрямо.

— Но пойми, Люся, у него и без нас хватает работы...

— Я тоже работаю, — раздраженно прерывает она Петра.

Как он смеет говорить, что она не работает? — возмущена Люся, хотя Петр вовсе и не говорил этого. Она чувствует, что заплачет. Так вот какова благодарность за то приятное, что она хотела доставить ему. Она встает из-за стола, идет к дивану.

— Какое свинство, какое свинство... — шепчет она, поднося платочек к глазам. Сквозь слёзы она всё же видит, что Петр продолжает сидеть за столом. Она всхлипывает. По спина Петра неколебима. Очевидно, он снова уткнулся в газету. Тогда Люся начинает плакать навзрыд.

Да, она теперь окончательно убедилась, что сны не обманывают ее: разбитая посуда — недобрый сон.

Первые слёзы — что капли осеннего дождя: стоит им появиться — вслед за ними хлынут потоки. А поводы? Ну, поводов всегда найдется достаточно: остывший обед, «на который потрачено так много сил»; пересохшие котлеты; невозможность приобрести необходимую в хозяйстве вещь; «вечное торчание мужа на работе». Разве мало есть поводов, чтобы слезам — как это им надлежит — струиться из глаз?

— Люся, — говорит Петр, когда стрелка барометра стоит на «ясно», — ты еще так молода, хватит возиться с хозяйством, расстраиваться по пустякам. Надо найти какую-нибудь настоящую работу.

— У меня нет специальности, — говорит Люся. — В доме я сэкономлю больше, чем заработаю на службе.

— Не в этом дело, Люся, — мягко возражает Петр. — Дело в том...

Но тут Люся всегда начинает горячиться: поразительный народ эти мужчины! Не понимают самой простой вещи: домашняя работа незаметна, неблагодарна. Хотела б она посмотреть, какую бы песенку запел он, если б она забросила дом, бегала по гостям, вечеринкам, а то делала бы еще что-нибудь похуже, как некоторые другие.

А когда жена работает по хозяйству как вол, этого мужчины в наше время не ценят. Жена, видите ли, должна еще ходить на службу. Спасибо большое!

— Очень много женщин не служат, — говорит Люся, — и ничего, живут. И мужья не пилят их. А ты привык жить так, как во время гражданской войны. Забываешь — теперь не те времена. Даже правительство считается с категорией «домашняя хозяйка». Это вовсе не паразиты, как ты думаешь. Да, да, думаешь, — я это знаю великолепно! У тебя какой-то левый загиб. Надо ценить тяжелый труд домохозяйки и не быть таким эгоистом.

— Эгоистом? — удивляется Петр.

— Да, да, эгоистом! — упрямо повторяет она.

Оказывается, он эгоист. Странно! В армии его считали хорошим товарищем, «Логинов — свой», — всегда говорили о нем. Это Петр знал твердо. Никто не посмел бы назвать его эгоистом. Никто. Никогда. А вот теперь, оказывается, он эгоист.

Но, быть может, одно — армия, где, выполняя общее дело, приказывая и подчиняясь, всегда на виду, не так-то просто быть эгоистом; и совсем иное — семья, где ты предоставлен самому себе и все твои дурные инстинкты выпирают наружу. Быть может, он и вправду эгоист, напрасно мучающий Люсю?

Прекрасные гости, о каких мечтала Люся, оставались в мечтах. А пока что топтались у нее в комнате старые приятели и приятельницы. Устраивались танцы. Играли в «знаменитых людей» и в «буриме», комбинировали слоги из какого-либо длинного слова вроде «Константинополь» или «универмаг». Кусали карандаши, лихорадочно поглядывая на часы, торопясь записать возможно больше знаменитых фамилий на одну букву или стараясь придумать рифму смешней и пикантней.

Сидя обычно в сторонке (Петр не танцевал и был мало склонен к «письменным играм»), Петр наблюдал эти забавы. Ему казалось, что перед ним дети, странные и неразумные. Иной раз его охватывало желание незаметно открыть дверь и покинуть этих людей, развлечениям которых он был чужд и радостей которых не понимал. Если бы только знала Люся об этих мыслях Петра, так некстати приходивших к нему в минуты ее радостей! Она, впрочем, чувствовала, что Петр не очень-то жалует ее друзей и подруг.

— Люди хотят веселиться, — говорила Люся после ухода гостей, не то оправдываясь, не то обвиняя кого-то. — Нельзя же вечно работать. Людям нужен разумный отдых. Даже в армии командиры учатся танцевать. Это все уже давно поняли. Ты десять лет проторчал в своих кишлаках и совсем отвык от людей. Тебе ни один из моих знакомых, ни одна из моих подруг не нравится. Ты нелюдим. Бирюк.

— Бирюк? — удивлялся Петр. Он всегда считал себя человеком общительным.

— Да, да, бирюк, нелюдим! — с раздражением подтверждала Люся.

В памяти Петра пролетали годы его странствий. Он — бирюк, нелюдим? Впрочем, быть может, одно дело армия, где действуя в коллективе, ты обязан к каждому отнестись с должным вниманием, не можешь быть бирюком, и совсем иное дело семья, где у мужа свои друзья, а у жены свои? По правде сказать, он не выносит Люсиных друзей. Почему? Этого он сам не может хорошо объяснить. Большинство из них вполне приличные люди, многие даже как будто хорошие работники, ценные люди. А вот он их не любит. Значит, он в самом деле бирюк, нелюдим. Но тогда почему у него в институте подняли бы на смех всякого, кто сказал бы, что Логинов бирюк? Нет, здесь что-то не то...

«Людям нужен разумный отдых»... «Надо ценить тяжелый труд домохозяйки»... «Даже командиры учатся танцевать»... «Теперь не девятнадцатый год»...

Против этого нельзя было возражать. Вообще этой спорщице было не так-то легко возражать; в качестве аргументов она всегда пускала в ход неоспоримые истины.

Она считала себя культурной женщиной, современной. Она удивлялась некоторым своим подругам, тому, что они не читают газет. Сама она ежедневно внимательно просматривала последнюю страницу «Вечёрки» — театральные, книжные рецензии, новости зоопарка, суд, объявления. Иной раз она перелистывала даже «научные» книжки, к которым, кроме беллетристики, причисляла всё остальное. Оказывается, это были очень полезные книжки: в них вылавливала она нужные ей истины. Они служили надежным оружием в ее разговорах и спорах, они давали ей звание, титул «умницы»» в узком царстве ее приятельниц.

«Людям нужен разумный отдых» — против этого никак нельзя было возражать. Но когда Петр заговорил с Люсей о том, что она устала, возясь по хозяйству, изнервничалась и что хорошо бы ей съездить куда-нибудь отдохнуть, она сказала:

— Какой тут может быть отдых, если у нас нет необходимых средств? Прежде всего нужно приобрести еще много вещей в хозяйстве, поменять кое-что из мебели, ремонтировать печь.

Ранней весной, когда черные, будто обугленные ветви деревьев прорастают зелеными почками, Петра тянет за город. Куда? Он сам точно не знает куда. К солнцу, к лесу, к горам. И вот, надо же, он встречает старого товарища из Ашхабада. Тот работает на постройке дороги заместителем начальника. Он зовет Петра к себе на работу. На два года контракт. Интересная работа.

В сознании Петра вновь возникают южные города, короткие теплые зимы, дальние дороги.

«Не так, в сущности, было плохо...» — думает Петр. Завтра он даст ответ.

За чаем Петр рассказывает Люсе о встрече, о предложении товарища. Он говорит, что не прочь был бы снова поехать в Среднюю Азию — освежиться.

— Ты с ума сошел! — говорит Люся. — А комната?

— Комнату мы закрепим за собой, — возражает Петр.

— На два года не закрепят.

— Ну, тогда будем менять комнату, — говорит Петр, чувствуя, как вырастает перед ним знакомая стена недовольства.

— Ленинград на кишлак? — язвительно спрашивает Люся.

— Нельзя же из-за комнаты всю жизнь торчать в Ленинграде! — Петр чувствует, как в нем подымается раздражение против этой стены». Но он старается сдержать себя.

— Я, во всяком случае, в эту дыру не поеду, — говорит Люся твердо. — Предупреждаю тебя заранее.

Молчание.

— А ну тебя! — вспыхивает вдруг Петр. — Стряпейка несчастная! — говорит он в сердцах и отталкивает от себя чашку. Чашка опрокидывается, жалобно дребезжит на блюдечке.

— Грубиян! — говорит Люся презрительно.

Петр не отвечает.

«Стряпейка, стряпейка, — долго шумит в ушах Люси. — Грубиян какой! Это я-то — стряпейка? Стряпейка?..» И вдруг ей приходит в голову, что она, собственно, и не знает, что значит «стряпейка». Она подходит к книжной полке и берет словарь Даля.

«Стряпейка, — читает она про себя, — северное слово — стряпуха, кухарка неученая, навыкшая стряпать простые кушанья».

«Дурак! — решает она про Петра. — Что ж тут позорного? А еще считает себя современным!» Она презрительно усмехается.

Сперва ссоры были редкими гостями. Потом стали завсегдатаями. И легкие узы надежд, которыми связали себя супруги, стали жесткими, беспокойными путами.

Добрых чувств давно уже не было. Но вскоре начинало стихать и раздражение. И по мере того как отчуждались два человека, путы, связывавшие их в беспокойный комок, становились тоньше и наконец, как перетертая нитка, вовсе оборвались.

Где была жизнь, которую Петр считал хорошей и радостной?

Где была жизнь, которую Люся выносила в мечтах и так упорно затем созидала?

Такой жизни не было.

Совместная жизнь супругов, точно ручей, вдруг налетевший на камень, вспенилась, раздвоилась и растеклась в разные стороны. И если даже на краткий миг, случайно, вспоминал теперь кто-либо из супругов счастливую минуту недавней их жизни, то лишь для того, казалось, чтобы еще больше оттенить безрадостную теперешнюю жизнь и навсегда позабыть несбывшиеся желания.

Разумно ли двум разобщенным ручьям сетовать о невозвратном единстве? Супруги поняли: им надо разойтись. Только никто из них не хотел первый вымолвить слово о разлуке.

Но пришло время — и Петр решился.

Спокойно, глядя друг другу в глаза, супруги договорились, что лучше им разойтись. И когда главное, горькое слово оказалось произнесенным, они почувствовали облегчение. Здраво и деловито, даже с некоторой живостью, принялись они обсуждать, как удобней им разойтись, — ведь комната у них одна.

Возвращаться Люсе к родителям? Опять «сухари», снова хулиган Борька и торжествующая в своей правоте Виктория Генриховна? Нет, ни за что! Но другого жилья у Люси не было. Оставалось... И тут Люся представила себя бездомной бродягой, ищущей ночлега. Ей стало страшно.

Петр прочел страх в ее взгляде. Она стала ему неприятна. Ладно. Видно, ему на роду так написано: не засиживаться.

— Я сам перееду, — сказал Петр холодно. — Комната будет твоя, целиком. Устраивает?

Но тут Люся впервые за долгое время заплакала.

Боже, мой! До чего, значит, ужасна она в его глазах, если он считает ее способной выбросить своего бывшего мужа из комнаты, которую они совместно нажили. До чего, значит, мерзка и вульгарна она в его глазах, боже мой!..

Она плакала, плечи ее дрожали. Было в ней что-то жалкое и одинокое. Петр понял, что обидел ее. Он вынул из горки чашку — синюю с золотом, налил Люсе воды.

— Мне будет удобно у приятеля, даю тебе слово... — сказал Петр, точно оправдываясь. — Помнишь, он приходил сюда однажды утром... — Петр почувствовал, что не следовало об этом упоминать. — Ничего в этом нет страшного, — торопливо добавил он; сам того не замечая, он в разговоре с Люсей пускал в ход ее выражения. — А дальше? Там видно будет... — говорил он успокаивающим тоном, точно с маленькой.

Но Люся, держа в руках недопитую чашку, только качала головой из стороны в сторону.

Петру пришлось уступить: ладно, они разделят комнату пополам.

Супруги обратились в жакт за разрешением. Но жакт, как назло, не разрешил: посреди стены находится дверь на балкон, отделить же узкую полоску с одним окном — значит изуродовать прекрасную комнату.

Прекрасную! Это звучало теперь насмешкой.

Тогда Петр записался в жилстроительное товарищество. Ему была обещана квартира в новом доме, но, увы, не раньше чем через полтора-два года. Приходилось, значит, супругам до переезда Петра оставаться в прежней комнате, разделившись, конечно, хотя бы временной перегородкой.

Супруги принялись делить свой дом. Тот самый, который еще так недавно с надеждой и радостью строили. Вещи были согнаны с насиженных мест, бродили в поисках пристанища, толкали друг друга и сбились наконец посреди комнаты, точно стадо, потерявшее пастуха.

Не раз заходил в это время в комнату Василий Васильевич, уполномоченный. Он видел разрушение.

«Чудаки! — думал он, пожимая плечами. — Жили бы себе да поживали». И он вспомнил свою благоверную, Машу, оставившую его два года назад одиноким вдовцом, ее строптивый характер и тяжелую руку, и он был горд собой, что прожил в супружестве четыре десятка лет, ни разу не помыслив о разводе. «Другое было поколение», — вздыхал Василий Васильевич.

В конце концов в стеклянную дверь балкона одним боком уперся буфет. К нему был приставлен шкаф, к шкафу — горка с фарфором. Образовалась перегородка.

Всю мебель Люся поставила лицевой стороной к себе, — мебель она считала своей. Петру, правда, она кое-что по справедливости выделила.

Оставшаяся часть комнаты была перегорожена толстой портьерой, висевшей на проволоке. Такую перегородку, по замыслу Люси, легко можно будет разобрать во время уборки. Возле входной двери Люся устроила нечто вроде узенькой прихожей, тамбура, с двумя входами: направо — к Люсе, налево — к Петру.

— Данцигский коридор... — пробормотал Петр с горечью, оглядывая сооружение.

Если хотите, это и был своего рода данцигский коридор. Здесь были два настороженных соседа. Каждому из них было тесно на своей территории. Каждый стремился найти выход в необъятный и свежий простор мира. И каждый верил, что путь к покою и независимости ведет через этот спасительный коридор.

Теперь комната была разделена надвое, и жизнь ее беспокойных жильцов была как бы тоже разделена.

Каждый из них получил свой надел, узкий и тесноватый, и солнце, которым они так гордились перед знакомыми, теперь, казалось, трудней проникало в эти длинные, узкие ящики. По, даже проникнув сквозь крайние окна (среднее теперь заслонял буфет), солнце уже не могло озарять комнату с прежней яркостью, и суетня солнечных зайчиков во всю прежнюю ширь стены исчезла.

Две половины комнаты — это, конечно, не то, что две отдельные комнаты. Шкафы, толстый бархат портьеры, ковер не могли заглушить звуков двух разделенных жизней. Первое время каждый из жильцов ощущал незримое присутствие другого, как после долгих странствий ощущают докучный шум волн, стук колес, качание судна.

Сидя за книгой или лежа в постели, Петр невольно прислушивался к тому, что делается на другой половине. Он, за два с лишним года привыкший к Люсе и знавший все ее педантические привычки, угадывал и теперь: вот она перед сном в желтом халатике плавной походкой идет умываться; вот стоит она перед зеркалом, причесывается; вот забирается под одеяло, берет книжку, придвигает лампу.

Всё это Петр знал, не видя Люсю, подобно тому как и она знала всё, что делается на его половине, не видя его самого. Но ощущения эти жили только в первое время разлуки, постепенно они притуплялись и наконец исчезли совсем.

И оказалось: два чужих человека живут в двух соседних комнатах.

Давно, когда они поселились вместе в этой комнате, каждый из них чувствовал себя радостно и легко. А вот теперь каждый из них ощутил радость и облегчение, отделясь.

В ушах Петра перестали звенеть наскучившие ему разговоры о мебели, необходимых покупках, ремонте. А ведь сколько их было, таких разговоров! Точно и впрямь владели супруги не комнатой в тридцать шесть метров, а неким сложным хозяйством, громоздкой собственностью.

Петр больше не слышал упреков в том, что он службист и чиновник, «только и знающий свой департамент». Больше над ним не трунили, что он, «мягко говоря, наивен, околачиваясь в институте даже в свободное время». Его больше не укоряли: «Недостаточно давать в дом деньги и на этом основании считать себя святым; муж должен понимать, что домашняя работа незаметна и неблагодарна». Его не кололи язвительными разоблачениями, что он барин и себе на уме, хоть и прикидывается философом, не от мира сего.

Споры, вспыхивавшие от малейшей искры, разгоравшиеся в пожары, уже не страшили Петра: легкая комнатная перегородка защищала его, точно мощный брандмауер.

Петр знал: теперь он сможет приходить домой, когда захочет; поступать, как он найдет нужным, не считаясь с хозяйкой; уезжать когда и куда ему будет угодно.

Он, правда, никуда не уехал, возвращался домой в обычное время и никаким новым делом заниматься не стал.

Только однажды, когда Люси не было дома, он снял со шкафа скрипку. Прислушался. Нет, Люси нет дома (до развода он стеснялся играть даже тогда, когда оставался один, — играл он плохо, по-любительски). Он несколько раз провел смычком и покривился: жесткий, деревянный звук вырвался из-под смычка. Петр поспешно положил скрипку на шкаф.

Теперь Петр сам хозяйничал на своей половине.

Он заметил, что к завтраку у него всегда чего-нибудь не хватает — чая ли, сахара, масла. Иной раз приходилось довольствоваться вчерашней коркой. Он проглатывал свой «пустой» чай и спешил на работу. А прежде завтрак ему приготовляла Люся — с вечера; утром завтрак стоял на столе, покрытый салфеткой, и Люся, высунув нос из-под одеяла, полусонная, давала Петру хозяйственные указания.

Теперь Петр сам наспех убирал свою комнату, возился с бельем, относил одежду в починку. Он испытывал все хозяйственные муки холостяка, которых не знал, будучи в армии, и от которых избавляла его Люся во время супружества.

Комнатка Петра с каждым днем становилась неуютнее. Шкафы, повернувшись к Петру спиной, казалось, не хотели знать своего бывшего хозяина. Вместо салфеточек и скатертей разостланы были газеты не первой свежести, посуда, случалось, по нескольку дней оставалась невымытой. Валялись окурки, брошенные небрежной рукой. И вскоре комната стала напоминать Петру случайные жилища его походных лет.

Иногда домашняя неустроенность и одиночество одолевали Петра, и он задумывался: не поспешил ли он с разводом?

Но всякий раз, вспоминая, как упорствовала Люся во всем, что было ему ненавистно, он спрашивал самого себя: неужели что-либо связывает его с этой капризной барынькой? И отвечал себе: ничего, конечно, ничего...

А Люся? Впрочем, та была тоже довольна разводом.

Слишком много, казалось ей, отдала она серенькому человеку, бесчувственному к красоте. Слишком много возилась она с солдафоном, бродягой, неспособным любить свой дом и семью. Она возмущалась: он забыл, видно, каким бобылем жил прежде в своих кишлаках и что она создала ему личную жизнь и уют. И вот теперь он отблагодарил ее за всё! Конечно, жить с таким человеком бессмысленно, и даже лучше, что они сравнительно быстро разошлись.

И как это часто бывает в подобных случаях, напряженный и раздраженный тон бывших супругов сменился холодной и безразличной вежливостью: они соседи, не больше; не унижаться же им до шумных ссор на всю квартиру.

Никаких отношений, никаких разговоров теперь между ними не было. Самое большее — подозвать к телефону, отрывисто постучав в перегородку, чтоб лишний раз не произнести имени, ставшего чужим; передать письмо или газету; открыть друг другу дверь парадной. И всё. Впрочем, вскоре даже звонок с парадной стал звонить им по-разному: «Логинову — 1 звонок, Боргман — 2 звонка». И только Борька, подружившийся в последнее время с Петром и захаживавший из школы, не хотел подчиняться разлучнице-карточке.

— Чего еще там! — ворчал Борька, звоня как придет на ум. Приход мальчика смущал бывших супругов, заставлял их стыдиться, точно совершили они что-то дурное и будто не в их воле было жить сообща или раздельно.

Когда знакомые удивленно спрашивали Люсю, верно ли, что она разошлась с Петром, она отвечала готовыми словами:

— Я ничего дурного не хочу сказать о Петре. У него много достоинств, он порядочный и, в сущности, добрый человек. Но мы не подходим друг другу характерами.

Или еще проще:

— Всё хорошо, что хорошо кончается!..

При этом она улыбалась несвойственной ей слегка циничной улыбкой.

«Только так ли уж хорошо?» — закрадывалось иной раз сомнение у собеседника, когда он вглядывался в осунувшееся лицо Люси.

Теперь Люсю стали чаще навещать те, кто натыкался прежде на холодность и молчаливость Петра. Да и сама хозяйка теперь охотней приглашала гостей. Правда, прежде чем приглашать, она всегда обращалась к Петру и, глядя ему прямо в глаза, спрашивала:

— Я хочу кое-кого пригласить завтра вечером — не помешаем тебе?

— Пожалуйста, пожалуйста, — отвечал Петр торопливо.

Сборища становились всё чаще, затягивались глубоко за полночь.

Склонившись над чертежом, или над книгой, или лежа в постели, сквозь сон, Петр слышал, как властвует за перегородкой хмельное веселье. Хрипел патефон, шаркали ноги. Незнакомые молодые люди, снуя взад и вперед, хлопали дверью, торчали в коридоре у телефона, упрашивали приехать кого-то. Среди чужих голосов Петр различал голос Люси.

— Если нет семьи, то хотя бы жить весело! — услышал он раз сквозь сон вызывающий возглас Люси.

«С ума сошла, дура!..» — пробормотал Петр и натянул одеяло на голову. Но возглас этот еще долго звучал в его ушах.

— Я — веселая вдова! — услышал он в другой раз и чуть было всерьез не разозлился. Но ему почудилось в голосе Люси что-то невеселое — досада ли, горечь ли, стыд? Сердце его шевельнулось.

А Люся и впрямь стыдилась развода не только перед Борькой, но и перед всеми своими родными и перед знакомыми. И сомнительную, как ей казалось, свободу она старалась возместить веселым образом жизни. Вначале это ей легко удавалось. Свободная, привлекательная, она в любом веселом обществе была желанным гостем. Да и в ее тесной комнатке собирались очень охотно: здесь был уют, непринужденность, жадная к веселью хозяйка.

Но вскоре Люсе наскучила такая жизнь.

Особенно тягостно она ощущала себя после визитов Борьки. Он выкладывал перед ней груду школьных и городских новостей. Он показывал фокусы и физкультурные номера. Он рассказывал обо всем, что делается в стране и за ее пределами. Он наполнял пустующее сердце хозяйки досадой и тайной завистью.

Борьке шел четырнадцатый год. В иные минуты он выглядел взрослым юношей. Тем странней казалось Люсе, что он, видимо, не понимает отношений, сложившихся между ней и Петром. Иначе был ли бы он так дружен с человеком, причинившим ей столько невзгод? Но иногда Борька превращался в прежнего озорного мальчугана, и тогда Люся думала: «Что связывает Петра с этим мальчишкой? Что вообще связывает между собой людей?»

И она удивлялась, что еще так недавно она дня не могла прожить без людей, а теперь всё чаще одолевало ее желание остаться одной. Сосредоточиться. Разобраться в чем-то запутанном и неверно свершенном. Может быть, изменить то, что считала до настоящего времени бесспорным и неколебимым.

В солнечные ясные дни с утра она по-прежнему уходила из дому. Но теперь не на главные улицы, не в магазины, не к раздражавшим ее потокам людей. Ее тянуло к пустынным набережным, к садам, к малолюдным окраинным улицам.

В эти солнечные ясные дни она вспоминала чувство воздушно-зрительной свежести мира, столь близкое ей, когда она была девочкой: ее детские глаза видели мир в четких контурах, в ярких и чистых красках, как в перевернутый бинокль, где мир, сжимаясь и концентрируясь, приобретает завершенность очертаний и красочность.

Она вспоминала, как после дождя блестели на солнце влажная зелень листвы и цветы; какой сахарно-белый был снег, как перелетал через застывшую реку резной чугун мостов. Она вспоминала, как красен был кирпич немецкой кирки; как изгибаясь сиял пухлый золотой крендель над входом в булочную. Она вспоминала, как сини, красны, зелены были стеклянные шары в дачных садах, на газонах, готовые вот-вот оторваться от стоек (как мыльные пузыри от соломинок) и улететь к облакам, похожим на вату, в голубое высокое небо.

В ту далекую пору, когда мир очертаний и красок спешил навстречу девочке, она бралась за карандаш и кисть. На бумаге вырастали зеленые, чрезмерно пышные сосны; бежал алый трамвай; тянулся коричневый дачный забор; лохматый пес лежал у конуры; лошадь била копытом по четким, как соты, торцам; вдали на блеклом финском прибрежном песке дремала смолистая лодка, перевернутая вверх дном.

Это было детское творчество — наивное и неумелое. Рисунки, однако, были полны выразительной простоты, изящной свежести и напоминали акварели японцев. Виктория Генриховна была в восторге от маленькой художницы («в доме нужно уметь всё») и показывала знакомым ее рисунки. Знакомые хвалили девочку, гладили, целовали ее кудрявую головку, дарили ко дню рождения альбомы и ящики с красками. Магда и Ютта мечтали, что со временем их сестра станет знаменитой и слава будет следовать за ней по пятам как тень.

В школе девочка рисовала натюрморты, которыми допекал учениц преподаватель рисования, худой, растрепанный старичок. Она прилежно выписывала неизменные в натюрмортах сочетания фруктов, посуды, цветов. Рисунки ее были правильны и аккуратны. Растрепанный старичок считал ее своей лучшей ученицей. И снова все хвалили юную художницу.

Позже девочку стали интересовать книги, музыка. Никто в доме не настаивал, чтобы она продолжала свое рисование: оно вдруг представилось домочадцам пустой детской забавой, не стоящей внимания, отошло на второй план и вскоре было заброшено.

Став взрослой, Люся изредка вспоминала о своем детском увлечении. Бывали минуты, когда чувство воздушно-зрительной свежести мира вновь охватывало ее. Особенно ее тянуло к миниатюрам, ибо здесь, сжатый пространством, концентрированный мир вновь обретал детскую завершенность линий, четкую красочность. В торопливом волнении Люся бралась за карандаш и кисть.

Но чувство свежести мира исчезало с капризной стремительностью.

Иногда Люся старалась искусственно вызвать и удержать в себе это чувство. Так иногда стараются вспомнить и вновь насладиться стершимся в памяти радостным сном или давно затихшей затронувшей сердце мелодией. Но даже при этих условиях это чудесное видение мира являлось к ней редко и не в той полноте, а как позабытый сон или стихшая песнь.

Зачем, зачем тревожили ее эти странные чувства?

Люся понимала, что та давняя радость для нее безвозвратно утрачена. И она даже не хотела к этой радости возвращаться, не чая найти ее во всей полноте. Она лениво откладывала незаконченные рисунки, забрасывала их затем в дальние ящики или рвала, если они уж слишком стыдили ее. Она давала себе слово никогда больше не браться за карандаш и кисть.

Впрочем, быть может, и впрямь глупо было возвращаться к этим ребяческим чувствам — ей, взрослой женщине, успевшей побывать замужем, развестись и жить веселой вдовой? Она отгоняла от себя мысли о форме и красках и все эти чувства, тревожившие ее. Они были запрятаны ею под ворохом повседневных нужд и забот и лежали теперь глубоко в ее памяти, как и сами рисунки, спрятанные на дне пыльных ящиков.

К зиме возникли денежные затруднения.

«Тебе с ним не ужиться, он человек не нашего круга», — вспоминала Люся предупреждающие слова Виктории Генриховны, и они всякий раз удерживали Люсю, когда она вот-вот готова была обратиться к родным за помощью. В самые трудные минуты супружества она не обращалась к родным за поддержкой душевной, и подавно не обратится сейчас к ним за помощью материальной.

Обращаться к друзьям? Нет.

К Петру? Ни в коем случае. Пусть лучше она умрет с голоду! Люся считала себя гордой и самолюбивой.

Но затруднения, как это порой случается, навалились все разом. Необходимо было срочно что-то предпринять. Люся решила собрать домашний хлам для продажи.

«В доме будет чище, и месяц-другой можно будет протянуть», — решила она.

А дальше? О том, что будет дальше, ей не хотелось думать: дальние надежды слишком часто обманывали ее. Наконец, что хорошего может быть дальше?

Добросовестно и прилежно, подобно тому как некогда выполняла она свой «мебельный» план, стала она выполнять теперь план распродажи. Новые гости — старьевщики с монгольскими лицами и низкими гортанными голосами — узнали дорогу на четвертый этаж, к хозяйке, распродававшей старье.

Хлам исчерпался гораздо быстрее, чем полагала Люся. Назрела необходимость продать нечто более существенное.

«Только не мебель», — думала Люся, с ужасом представляя оголенные стены и вспоминая комнату, какой увидела ее впервые. Ей казалось варварством вытащить хотя бы один прутик из насиженного ею гнезда. Кровать красного дерева, на которой она спала с девических лет, подарок мамы? Стол, заботливо убереженный ею от малейшего пятнышка и царапины? Зеркальный шкаф, где в идеальном порядке, как на витрине, был разложен весь ее гардероб?

Сколько усилий, сколько коммерческой изобретательности и материнской нежности было затрачено на эту мебель! И вдруг — лишиться всего? Люсе казалось, что мебель, точно живая, молит ее о пощаде.

И Люся решилась на тяжелую жертву.

Она раскрыла горку, вынула две простенькие статуэтки. Она долго смотрела на них и наконец, вздохнув, понесла в комиссионный магазин: Она солгала Валентину Евгеньевичу, что хочет очистить свою коллекцию фарфора от нескольких наскучивших ей вещиц и при случае заменить их новыми, более ценными. Ей было стыдно, словно она продавала краденое; будто совершала предательство по отношению к кому-то близкому; будто она отдавала на поругание что-то святое.

Статуэтки были быстро проданы, и так же быстро были истрачены деньги. И вскоре, как ни боролась Люся за каждую безделушку, она вынуждена была отнести в магазин второй транспорт фарфора. Потом пришлось отнести третий, четвертый — уже без стыда и без особой борьбы. Так неловкий растратчик протягивает руку за первым рублем с трусливой оглядкой, а дальше — не всё ли равно, сколько растрачено!

Горка опустела. Осталось несколько любимых чашек, которые Люся решила во что бы то ни стало сберечь.

Однажды Петр постучал Люсе в перегородку: к телефону! Никто не отозвался Петру казалось, что Люся дома (может быть, спит?), он заглянул на ее половину. Но Люси в самом деле не было дома.

Петр оглядел Люсину комнату. Он не был здесь со времени развода. Казалось, во всем соблюдался заведенный порядок, во всем чувствовалась Люсина хозяйская рука.

Но вдруг Петр увидел опустевшую горку. Он сопоставил ее пустоту с тем, что пришлось ему в последнее время краешком уха услышать и краешком глаза увидеть, и понял причину. Ему стало неприятно: как-никак, он был косвенной причиной затруднений Люси.

Помочь Люсе? Но он знал, что она не примет от него денег — даже в долг.

Вечером Петр стучится к Люсе.

— В чем дело? — спрашивает она его холодно, едва он ступает на ее половину. Петр смущается.

— Извини меня, — говорит он, стараясь побороть в себе смущение, — я хочу поговорить с тобой откровенно. Можно? — спрашивает он. И так как Люся молчит, он кивает на опустевшую горку. — Это не дело, Люся...

Теперь смущается Люся. Но и она берет себя в руки. Она пожимает плечами.

— А что же мне делать? — спрашивает ока слегка вызывающе. — Себя продавать, что ли? Или, может быть, выйти замуж? Спасибо, я уже однажды была замужем.

Молчание.

— Люся, — Петр старается говорить возможно мягче, — извини меня, надо заняться делом, работать.

— Работать, — повторяет она горько, — конечно!.. Говорить об этом легко. А то, что я не умею работать, — это неважно? Так, что ли?.. Ты-то ведь хорошо знаешь, что я... «стряпейка несчастная»... Петр, зачем нам зря время тратить? — добавляет она вдруг с прежней холодностью.

Но холодность эта теперь не смущает Петра.

— Ты очень многое умеешь, Люся, — говорит он примирительным тоном, как с капризным ребенком. — Ты знаешь языки, разбираешься в старинных вещах, рисуешь. Неужели нельзя преподавать немецкий или французский, скажем, хотя бы детям или в начальной группе? Ты можешь устроиться в антикварном магазине...

«Учительница? — мелькает в голове Люси. — Как «сухари»? Усмирять крикливых молокососов? Спасибо. Приказчица в антикварном магазине? Выслушивать любезности от всякого дурака, вроде того, который болтал в магазине о Марии-Антуанетте?»

— Ты очень заботлив, Петр... — говорит она язвительно.

Но Петр не хочет замечать ее колкостей:

— Я как раз говорил сегодня с одним моим товарищем, Волковым. Он художник, работает по фарфору. Ручаюсь, он приспособит тебя к работе, если только захочешь. Ведь ты так любила когда-то фарфор!

«Любила фарфор»! — Люся с горечью усмехается, поглядывая на опустевшую горку. Да, она когда-то любила фарфор.

— Я даже с ним договорился, — признаётся Петр, — завтра ты должна быть на заводе, в десять часов. Он просил, чтоб ты захватила какие-нибудь старые рисунки. Поезжай, Люся. Не пожалеешь.

Молчание.

— Ну, так как, Люся? — настаивает Петр.

— Не знаю, — говорит она, — подумаю.

— Подумай, — говорит Петр и уходит на свою половину.

Склонясь над чертежом, он насвистывает военный марш.

Под утро она спала беспокойно, — всё боялась проспать. И всё же проспала. Но Петр, перед тем как уйти на работу, постучал в перегородку:

— Люся, пора!

Она быстро вскочила.

За торопливым утренним чаем она бегло просматривала свои рисунки. Давнишние детские рисунки и более поздние, взрослые. Она так давно не бралась за карандаш и кисти, что дивилась теперь: неужели всё это она нарисовала? Неплохо. Ей думалось, что теперь она ни за что так не нарисует.

Было девять часов, когда Люся вышла из дому, но ей казалось, что еще совсем рано. Она не привыкла бывать в такую пору на улице. Между тем люди шли торопливо и устремленно, переполняли трамваи, автобусы, и ей пришлось добыть место в трамвае с бою. Она еле сдерживала себя, чтоб не огрызаться на ядовитые реплики трамвайных ораторов. Она разглядывала непривычных ей утренних пассажиров, словно чужестранка.

Трамвай уходил в глубь заводского района. На остановках небольшими группами выходили люди, спешили к воротам заводов и фабрик. Трамвай пустел. Люся прошла на площадку. Она впервые была в этом районе, ей приятно было смотреть, как несутся навстречу незнакомые ей места. Она замечталась. Трамвай долго вез ее вдоль реки, скованной льдом и щедро покрытой снегом; лишь изредка небольшие серые проталины говорили о приближающейся весне.

— Вам выходить! — вывела Люсю из задумчивости кондукторша.

Выйдя, Люся увидела длинное красное здание. Будто боясь остаться одна в незнакомом месте, она тотчас примкнула к группе людей, направлявшихся к проходным воротам. Деревянная калитка и тесная проходная будка показались ей неприветливыми. Входившие быстрым привычным движением показывали пропуск и исчезали в низкой двери, ведущей во двор.

Люся замешкалась с пропуском. Человек в пожарной форме внимательно оглядел ее шубку. Ей стало неловко.

Во дворе, по пути в художественную лабораторию (там находился Волков), Люся увидела вагонетки, наполненные густой глиняной массой и мелкими черепками. Ей встречались рабочие, переносившие на длинных полках грубую глиняную утварь. Заводской двор был грязен — тающий снег смешивался с отходами глины, — и приходилось ступать осмотрительно, чтобы не запачкать новые ботинки.

Она думала: каков он, этот Волков? Старый, молодой? Интеллигентный? Как он отнесется к ней? Да и сможет ли она работать на этом заводе?..

Здание управления было большое, и Люся долго бродила по коридорам в поисках комнаты Волкова. По пути Люсе встречались люди в халатах, несшие незаконченные фарфоровые изделия. Всё здание было насыщено мелкой фарфоровой пылью. Наконец на одной из дверей Люся увидела надпись «Художественная лаборатория» и робко взялась за ручку.

— Товарищ Боргман? — спросил ее человек, вынимавший из шкафа с фарфором синюю вазу. Очевидно, это был Волков. — Елена Августовна? — спросил он, пристально взглянув Люсе в лицо и жестом указав на табуретку.

На вид Волкову было лет тридцать пять. Полы его халата были широко распахнуты и виден был серый, добротной материи костюм. Ваза, которую Волков взял из шкафа, была запылена, но он действовал смело, не боясь за свой костюм.

— Захватили рисунки? — спросил он.

Люся подала папку. Некоторые рисунки Волков просматривал бегло, один за другим, будто перелистывая страницы наскучившей книги; на других подолгу задерживал свое внимание. Люся старалась угадать его мысли. Но лицо Волкова было замкнуто, невыразительно.

«Не понравилось», — решила Люся.

— Так-так... — сказал неопределенно Волков, откладывая рисунки в сторону и на мгновение задумываясь. — Мы вас устроим пока ученицей в художественную лабораторию. Захотите, сможете работать, ну и станете художницей. Мы будем рады, нам нужны художники. А если покажется трудным, найдем вам работу полегче, в копировальном цехе, копировальщицей.

«Копировальщицей?» — поморщилась про себя Люся: она полагала, что ей предложат место художницы, а не копировальщицы.

— Это тоже не так просто, как вам представляется, — сказал Волков, чуть улыбаясь, точно в ответ ее мыслям.

Люсе стало неловко: она ведь и кисть-то не умеет держать так, как полагается при фарфоровой росписи (она слышала, что здесь нужен особый навык).

— Благодарю вас, — сказала она, смутившись. — Как вы найдете нужным...

— Я сейчас в отпуске, — сказал Волков, — и на заводе нахожусь, так сказать, в гостях. Но сейчас я иду по разным делам по цехам. Думаю, вам будет полезно пойти со мной: познакомитесь со всем процессом.

Он собрался идти, но какой-то человек отозвал его от Люси.

— Одну минуту, простите... — сказал Волков.

Люся прислушалась к их разговору. Он показался ей незначительным.

«Вроде Петра, — подумала Люся про Волкова: — в отпуске, а всё торчит на заводе».

Ее раздражала эта привязанность к месту работы. Было, по мнению Люси, что-то чиновничье, ограниченное в такой привязанности.

«Всё дела да дела! — злилась сна, — а жизнь?.. Акакии Акакиевичи! Сидят по своим департаментам и судачат». О, если она поступит на работу, с ней ничего подобного никогда не произойдет.

— В шубе вам будет жарко, — услышала Люся голос Волкова. Она не заметила, как он отпустил собеседника и снова стоял возле нее, пальцем указывая на шубу. — Если не боитесь простуды (придется пройти через двор), снимите шубку и наденьте халат. Мы все здесь так бегаем, без пальто... ничего.

В халатах, быстрым шагом они прошли через двор в другое здание.

Затем они прошли через длинные теплые помещения, где фарфоровая пыль была гуще, чем в управлении. Люся видела деревянные чаны, дробилки, станки. Рабочие были в белых халатах, работницы почти все носили косынки — от пыли. Люся видела мощные мялки, где тяжелые металлические конусы без устали бежали по кругу, разминая податливо-мягкую глину. И еще Люся видела неустанную жизнь гончарных станков, где неуклюжие комья, в движении, перерождались в точные, тонкие формы.

Халат прикрывал платье Люси, и всё же она испытывала неловкость, чувствуя, что ее шапочка и щегольские ботинки не к месту. Она ощущала на себе чуть удивленные взгляды рабочих и работниц.

Сперва от новизны впечатлений, от смущения она не совсем хорошо понимала объяснения Волкова. «Полевой шпат», «фуксит», «белье», — доносились до нее странные чужие слова, и ей было трудно понять, что за ними кроется. Она всё же старалась не терять основной нити и постепенно стала понимать, что происходит перед ее глазами.

Весь завод прошел перед ней быстрым пестрым калейдоскопом.

Здесь всё было ново, многое было неясно, многое совсем непонятно. Но одно Люся ясно видела: грубое, грязное месиво глины, попадая сюда, превращается в молочно-прозрачный на свету фарфор; бесформенные куски, обломки, напоминавшие черепки разбитой кухонной посуды, здесь превращались в изящные, покрытые росписью чашки, тарелки, вазы — в изделия, исполненные красоты. И ей показалось странным, что она об этом никогда не задумывалась — она, столько раз твердившая Валентину Евгеньевичу из антикварного магазина, что фарфор ее страсть. Фарфор, оказывается, становился ей близок лишь с момента, когда попадал в магазин, а вся история ее любимца была ей не очень-то хорошо известна.

— Каолин, — слышала Люся голос Волкова, — это глина, из которой, как вы видели, делается фарфор. Это слово не русское. «Каолин» — по-китайски значит: высокий холм. Известно, что китайские гончары находили эту прекрасную глину на склонах высоких холмов. Китайцы очень ценят и очень любят фарфор. Вот послушайте, как хорошо сказал о фарфоре китайский поэт Ту, живший свыше тысячи лет назад: «Звонкий как нефрит и превосходящий блеском снег и иней». — Эту фразу Волков громко продекламировал.

«Он и сам поэт», — усмехнулась про себя Люся.

Затем они вернулись в здание управления, в художественную лабораторию, прошли в большую светлую комнату с широкими окнами. Человек десять сидело здесь за отдельными столами, держа в одной руке изделие, в другой — кисть. Резко пахло скипидаром (он нужен был для разведения красок). Так пахла когда-то детская комната в большом сером доме на Васильевском острове, когда заболевал кто-нибудь из детей.

Волков представил Люсю художникам.

— Татьяна Николаевна, — обратился он к одной из художниц, — возьмите на попечение нового работника, товарища Боргман. Она к нам на испытание, побеседуйте с ней.

— Пожалуйста, товарищ Боргман, — приветливо сказала Татьяна Николаевна, отставляя чашку и пододвигая Люсе табуретку.

Садясь, Люся хотела стряхнуть пыль с табуретки, но постеснялась.

Татьяна Николаевна была совсем молодая женщина, года на два моложе Люси, полноватая, белокурая. Она принялась расспрашивать Люсю, где та училась, где и в какой области работала. Люся чувствовала себя неучем и досадовала, что Волков заставил ее краснеть перед своей молоденькой помощницей.

Татьяна Николаевна, однако, не, была помощницей Волкова, как это показалось Люсе. Из разговора Люся, к удивлению своему, узнала, что Татьяна Николаевна работает на заводе уже девять лет и является в мастерской, так сказать, неофициальной старшиной; поэтому-то обычно и направляет к ней Волков всех новичков.

— Ведь и вы у нас новичок, — улыбнулась Татьяна Николаевна дружески, и Люся почувствовала, что слова «у нас» вдруг смягчили ее досаду на Волкова и недоверие к «попечительнице».

На другой день, войдя в мастерскую, Люся увидела рядом со столом Татьяны Николаевны маленький столик.

Татьяна Николаевна принялась обучать Люсю фарфоровой азбуке, грамоте росписи по фарфору. Она показала ей, как нужно растирать краски шпателем, и как нужно смешивать их, и как нужно держать кисть, чтобы рука была твердой и вместе с тем гибкой. Она показала ей технику накладывания краски; оказывается, на фарфор краска накладывалась не совсем так, как на бумагу или на холст, вдобавок немалую роль играла кривизна поверхности изделий.

Особенно много трудностей и разочарований пришлось испытать в связи с обжигом: краски после обжига капризно меняли свои цвета и, следовательно, соотношения. Люся была удивлена, даже огорчена тем, что первая гамма цветов, необожженная, становится совсем иной, пройдя через муфель — особую печь, где происходит обжиг. Тусклый, темно-коричневый тон «033» (каждая краска имела свой номер) превращался в пурпурный, яркий; блеклый с сероватым оттенком «689» давал тон жизнерадостный синий; а блестящее золото было до обжига и полировки оливково-грязным.

Чтоб создать желанную роспись, надо было постичь каприз красок и сочетаний. Надо было, касаясь кистью невзрачных с виду красок, пропускать их в своем воображении через огонь. Наблюдая, как вынимают из муфеля прошедшие обжиг изделия, Люся воочию убедилась, что, лишь пройдя через огонь, становится роспись такой прекрасной, какой ее замыслил художник, и навеки спаянной с фарфоровой массой.

Для начала Люсе дали копировать «саксонские» цветы.

Столик Люси долгое время стоял рядом со столом Татьяны Николаевны. Работая, Люся чувствовала на себе внимательные взгляды соседки. Время от времени Татьяна Николаевна откладывала в сторону свою работу, давала Люсе указания. Люсе казалось, что указания эти художница произносит слишком громко, чтоб подчеркнуть перед остальными сотрудниками свое превосходство над новичком. Это злило ее, она готова была спорить и огрызаться по каждому пустяку. Она сама достаточно хорошо понимает в искусстве, а ей нарочно преподносят азы.

С сослуживцами Люся первое время почти не общалась. Кем были они для нее? Чужими людьми, просиживавшими ежедневно в этой комнате с кистью в руках по восемь часов и расходившимися по домам, чтобы жить каждый своей жизнью. Чем же могли они быть интересны Люсе? Ничем.

Но шло время и Люся поневоле знакомилась с окружавшими ее людьми и с их жизнью.

Больше всего Люсе приходилось общаться с Татьяной Николаевной, и она чувствовала, что та, хотя и моложе ее, но относится к ней как опытная и добрая старшая подруга относится к младшей, неопытной. И так случилось однажды, что Татьяна Николаевна назвала свою ученицу запросто — Леной, а Люся назвала свою руководительницу — Таней.

Люся чувствовала, что авторитет и любовь, которыми пользовалась Татьяна, были справедливо заслужены ею за девять лет работы. Товарищи поговаривали, что пора готовиться к десятилетнему юбилею Татьяны. Люся сравнивала недолгие дни своей работы с этими вескими годами. Она испытывала перед Татьяной такое чувство, какое мать с младенцем-первенцем на руках испытывает перед другой матерью, окруженной взрослыми любящими детьми: молодой матери кажется, что ей никогда не достичь счастья старшей.

К стыду своему, Люся обнаружила, что даже завидует Татьяне. Она, впрочем, быстро утешилась: ведь она-то, Люся Боргман, поступила сюда не для почестей и юбилеев, а для того, чтобы зарабатывать на жизнь.

В доме родителей Люсе думать о деньгах не приходилось; Петр целиком отдавал ей заработанное, и, в сущности, она ощутила горький вкус нужды впервые, когда развелась. Но, видно, и этих дней было достаточно, чтобы ждать первого заработка, стиснув зубы от нетерпения.

Забавно: ее, как девчонку, радовал не столько самый заработок, сколько то, что деньги-то заработаны именно ею, самостоятельно. Ведь прежде, размышляла она, ей нужно было за них отвечать перед мужем, — хотя Петр никогда не требовал у нее отчета. Но Люся видела в этом долг жены и хозяйки. А сейчас, захочет она — выбросит деньги в реку и ни перед кем не будет чувствовать себя виноватой. Она — их хозяйка.

Люся вдруг ощутила себя сильной, независимой и уж вовсе некстати вдруг чуть не расплакалась, отходя от решетчатой перегородки, за которой сидел очкастый кассир.

Гуляя как-то с Татьяной по двору во время обеденного перерыва, Люся была весьма удивлена, когда шедший навстречу пожилой рабочий вдруг отозвал ее спутницу в сторону и, обменявшись несколькими словами, ласково и фамильярно потрепал ее по щеке. Но удивляться здесь было нечему: пожилой рабочий был, оказывается, отцом Татьяны, работавшим на этом заводе муфельщиком.

Он поступил на завод в конце прошлого века мальчишкой-чернорабочим; потом стал кочегаром; потом овладел сложной специальностью муфельщика. Почти всю свою жизнь он был связан с «Фарфоровым». Жил он со своей семьей где-то здесь, неподалеку. Много лет назад рабочие императорского завода были, сравнительно с другими, более обеспечены и политически более «спокойны», но Николай Егорович тесно общался с «неблагонадежными» соседями и за это дважды был уволен с завода.

В голодные годы гражданской войны Таня носила отцу на завод обед. Она прижимала к груди теплый горшочек с пшенной кашей, заглядывалась на широкую реку и далекий, казалось, недосягаемый, берег.

Всё это Люся узнала от самой Татьяны, когда они ехали вдоль реки по набережной, возвращаясь с работы в город.

Иной раз Татьяна встречалась с отцом, заходя к нему по делу в муфельную. Иной раз они сталкивались в столовой, на собрании или во дворе. Отец и дочь задерживались друг подле друга на несколько секунд и, обменявшись двумя-тремя словами, а то и просто улыбнувшись друг другу, расходились в разные стороны. Они чувствовали себя здесь свободно и непринужденно, точно завод был их родным домом.

Позади Люси работал нелюдимый, молчаливый художник в пенсне, Соколовский. Однажды, когда никого не было в мастерской, Соколовский обратился к Люсе за скипидаром. Они разговорились. Соколовский вытащил из шкафа свои работы, стал рассказывать о них Люсе. На белоснежном фарфоре Люся видела женщин в странных и ярких одеждах, фантастических животных, сказочные растения. Работы Соколовского очень понравились ей.

В детстве Соколовский был болезненный мальчик, и богатые родители продержали его много лет в Швейцарии в санаториях. Мальчику запрещалось забавляться так, как забавлялись здоровые дети. Целые дни просиживал он на санаторном балконе, по грудь укутанный шерстяным клетчатым пледом. Больной мальчик зарисовывал в альбом раскрывавшиеся перед ним, близкие и вместе недоступные ему горные снеговые пейзажи: альбом его наполнялся сказочными сюжетами, вычитанными из книг.

В мастерской Соколовский считался художником очень талантливым, и товарищи относились к нему с уважением, прощая ему его нелюдимость и молчаливость. Правда, порой они подтрунивали над странными темами его росписи.

Люсе польстило, что Соколовский заговорил с ней первый.

Рядом с Соколовским сидела молоденькая розовощекая девушка Верочка. Вначале Люся думала, что Верочка ученица, такая же, как и она сама. Она была удивлена, узнав, что несколько лет назад Верочка окончила керамический техникум и уже три года работает художницей. Верочка была самым веселым и беспокойным человеком в лаборатории. Танцы были ее страстью. Жить с Верочкой не в ладу было никак невозможно.

Часто к столику Люси подходил Мрозевский — художник, работавший аэрографом (особым распылителем, накладывающим краску через металлический трафарет). Он охотно и много говорил о фарфоре, давал Люсе советы, указания. Но вскоре Люся увидела, что никто не слушает Мрозевского, и поняла, что болтовня его не что иное, как способ отлынивать от работы. Ко всему, Мрозевский был не прочь посплетничать. Люся несколько раз обрывала Мрозевского: этого ей еще не хватает — сплетнями заниматься.

Зато чувство уважения вызывала в ней Эсфирь Иосифовна — сосредоточенная, трудолюбивая художница, сидевшая в стороне, у окна. Эсфирь Иосифовна никогда не вмешивалась в разговоры товарищей и, сидя у окна, в стороне от всех, как бы подчеркивала неуместность разговоров во время работы. Впрочем, когда возникали принципиальные споры, Эсфирь Иосифовна неизменно участвовала в них и боролась за свои позиции в искусстве со страстью и непримиримостью фанатика.

Постепенно Люся познакомилась и с остальными художниками. Правда, ее связь с заводом не выходила за пределы художественной мастерской, и весь огромный завод, одним лишь маленьким винтиком которого являлась эта мастерская, был Люсе неинтересен и даже пугал ее своей непривычной кипучей жизнью.

С работы она возвращалась обычно с Татьяной; часто к ним присоединялись Верочка и Соколовский. Ехать в трамвае приходилось долго, минут сорок — находилось о чем поговорить. Иной раз Люся встречала своих новых товарищей и утром, едучи на завод. Она начинала входить в их интересы, понимать их особые намеки, шутки. Она узнавала их силу и слабости. И, к удивлению своему, обнаружила, что, несмотря на всю несхожесть ее новых товарищей, нередкие пикировки и даже ссоры, происходившие между ними, они представляют собой в сущности нечто единое и целое.

На четвертый месяц Люсе дали проработать детали из орнамента индийской миниатюры. Когда она взяла в руки «белье» (нетронутый краской фарфор), ей вдруг пришли на память слова Волкова:

«Превосходящий блеском снег и иней...»

Она держала в руке изделие. Слова Волкова звучали у нее в ушах.

Она еще много раз вспоминала эти слова, получая для росписи не тронутый краской фарфор.

А дом? Что стало с домом Люси, ее гнездом (как некогда она называла его)?

С утра хозяйка покидала свой дом. Часами ждал он привычных заботливых рук хозяйки, но они, оказывается, изменяли ему: весь день Люся работала в мастерской, обедала где-то в городе, возвращалась домой лишь под вечер.

Когда она поднималась по лестнице, ноги у нее подкашивались. «Еще бы! — неведомо на кого сердилась она. — Вы сами попробуйте вставать засветло, дважды ездить в этой бочке с сельдями — трамвае, восемь часов просидеть за рабочим столом. Не очень попрыгаешь после такого дня».

Но что можно сделать, если судьба против тебя? Если против тебя родные и муж? Если даже послушные тебе прежде истины обратились теперь против тебя? Скажем, она и прежде не раз слышала: «Кто не работает, тот не ест», но теперь истина эта обернулась к ней своей суровой стороной.

Сумрачно встречал дом хозяйку — будто обманутый муж.

Зато как наслаждалась Люся отдыхом, забравшись наконец на диван с книжкой в руках. Она злилась, когда телефон отрывал ее от дивана. Нет, товарищи, она никуда сегодня не выйдет. Она устала как пес, у нее миллион хозяйственных дел. Как-нибудь в следующий раз. Позвоните.

Год назад настоящая жизнь хозяйки начиналась лишь поздно вечером. Теперь в эту пору, уже сквозь сон, Люся иной раз слышала приглушенные безответные звонки.

Своих прежних друзей она избегала. Беспокойные, они нарушали ее новую жизнь и возвращали к прежней. (Шаркали ноги. Хлопала дверь. Кружилось по комнате хмельное веселье.) А ей невозможно было совмещать обе жизни. Никак невозможно. Она чувствовала себя разбитой, берясь на следующий день за кисть.

Но она была рада, когда к ней приходили товарищи по лаборатории, особенно Татьяна, Верочка, Эсфирь Иосифовна, Они вселяли в сердце хозяйки покой, двигали мысли, желания в нужном ей направлении.

Однажды из сумочки Татьяны выпала фотография.

— Кто это? — спрашивает Люся, кивая на карточку.

— Муж, — говорит Татьяна, краснея.

— Ваш муж? — удивляется Люся. Она почему-то считала, что Татьяна не замужем.

— Он уже два года в экспедициях, в Арктике, — говорит Татьяна, точно оправдываясь. — Мы два года не виделись.

— Ах, вот как!.. Два года в Арктике... — произносит Люся задумчиво, приближая к глазам фотографию.

На капитанском мостике стоит человек. Он в меховой шапке с морским гербом. Кажется, он внимательно, чуть удивленно смотрит на Люсю. Кажется, взгляд его спрашивает: кто эта смуглая черноволосая женщина рядом с его белокурой Таней? Ощущение это столь живо, что Люсе хочется ответить: это она, Люся Боргман, новая приятельница его жены. Но отвечать некому, и Люся сама забрасывает Татьяну вопросами. Человек на капитанском мостике, чуть посмеиваясь, смотрит на свою белокурую жену и ее смуглую приятельницу.

Голоса женщин оживляются.

Петр — за перегородкой — слышит их, невольно прислушивается.

Он теперь часто прислушивается к новым голосам за перегородкой. Чьи это голоса? Кто эти люди? Один голос — спокойный, мягкий; другой — высокий, смешливый; третий — всегда возмущенный чем-то. Он знает, что есть Татьяна, Верочка, Эсфирь Иосифовна. Вскоре Петр стал различать приятельниц Люси по голосам.

Послышался однажды и мужской голос, тихий, вкрадчивый. Часто позднее других звучал он за перегородкой. Это Соколовский стал засиживаться у Люси.

«Чего он торчит до поздней ночи?» — недоумевал Петр.

Раз, вернувшись домой навеселе, Петр услышал знакомый мужской голос. В голове у него шумело. Он улегся в постель и вдруг разозлился.

— Веселая вдова!.. — произнес он громко, на всю комнату и натянул на голову одеяло..

Утром Петру было неловко: услышала? Он старался не попадаться Люсе на глаза, но, как назло, столкнулся с ней в узком коридоре. Лицо ее было спокойно, безразлично. Она лишь плотней завернулась в свой желтый халатик и, проходя, тесней прижалась к стене.

«Ладно, — подумал Петр. — Тем лучше... (Чем, собственно, лучше, он не знал.) Да стоит ли волноваться из-за пустяков?» — махнул он рукой.

Конечно, из-за пустяков не стоило волноваться.

Люся теперь это хорошо понимала, — у нее было немало серьезных дел. Особенно ее беспокоило, что все вокруг нее успевали, быстро продвигались вперед, а она всё еще была ученицей.

«Следовательно...» — подгоняла она себя.

Проходя мимо решетчатой перегородки, за которой сидел очкастый кассир, она всякий раз со стыдом вспоминала, как чуть не заплакала, получая впервые зарплату. Какой она была тогда глупой, сентиментальной! Теперь она понимала, что получить работу может каждый. Важно, считала она, иметь работу хорошую.

«Согласитесь сами, — мысленно убеждала она кого-то, — если уж работать, то хотя бы много зарабатывать. Разумеется, честным путем».

Но много и честно зарабатывать, размышляла она, можно только одним путем: квалифицируясь. Вот она и поступила, по совету Татьяны, на десятимесячные курсы при Академии художеств.

«Десять месяцев!.. — морщилась она. — Когда это кончится?»

Однако посещала курсы исправно.

Когда-то она пожимала плечами: как это люди успевают работать и одновременно учиться? Но теперь, к ее удивлению, так получилось, что сама она одновременно работала и училась. Она, Люся. И ей это нравилось. Она чувствовала себя весьма деловой. Самостоятельной. При случае она старалась подчеркнуть, какой она молодец.

Правда, иной раз она так переутомлялась, что впадала в уныние и даже собиралась бросить курсы. Всякий раз ее удерживала Татьяна:

— Потерпите, Люсенька! Зато потом будете здорово шагать, как Гулливер у лилипутов...

Однажды Волков предложил Люсе расписать небольшую скульптуру «Волейбол». Лепил ее молодой, неопытный скульптор, она была невыразительна, статична. Но уже изготовлено было много «белья», и приходилось, как говорится в таких случаях, «спасать скульптуру росписью».

Люся взяла в руки фарфор. Неуклюжий волейболист не мог расстаться с мячом, тяжелым грузом прилипшим к его ладоням. Люся прилежно искала оживляющие краски. И вдруг под кистью ученицы художественной лаборатории волейболист обрел стройность, мужественность, и мяч, грузным ядром давивший ему на ладони, вдруг захотел легкой птицей взвиться в воздух, перелететь через сетку.

— Гений! — улыбаясь похвалил Люсю Волков.

За удачную работу он обычно награждал художников словом «гений». Слово это, по общему признанию художников, действовало весьма ободряюще. В мастерской повелось произносить его шутя, по-волковски. Люсе приятно было заслужить от Волкова «гения», — разумеется, это была только шутка, но всё ж таки...

После росписи «Волейбола» Люсе стали поручать роспись «ситцем» — простыми пестрыми композициями. Затем Люся перешла к растительному и животному орнаменту. Татьяна была права: шаги Люси в работе стали крупней и уверенней.

А дом? Что всё же стало с домом Люси, с ее гнездом?

Недавно царила здесь праздничная нарядность. Всё было изящно, аккуратно. Всё было добротно. Все вещи чинно покоились в надлежащих местах.

Правда, музейным холодом веяло отовсюду. Тепла жизни здесь не было. Такими нередко бывают квартиры себялюбивых, бездетных, не первой молодости супругов. «Трогать запрещено», «Не касаться руками» — висят незримые надписи на всех вещах.

О, как летит кувырком многолетняя чинность и иерархия вещей, когда появляется вдруг в такой квартире жадный к жизни малыш!..

Большой стол красного дерева, стоявший посреди комнаты, теперь был переставлен к окну, к свету, — Люсе иной раз приходилось работать дома. Палевую скатерть с тяжелой бахромой сменила толстая синяя бумага. Банки с кистями, скляночки с краской, «белье», шпатели, карандаши — всё это воинство вытеснило кокетливые салфеточки, вазочки, безделушки.

А остальные вещи со всех углов комнаты словно тянулись к столу, с любопытством поглядывали на собрата, злорадно посмеивались, как приструнили чванного франта из красного дерева. Они не знали еще, злые насмешники, что их ждет не лучшая доля.

Заходил иногда к Люсе Василий Васильевич, уполномоченный, видел изменения, происшедшие в комнате, бормотал, пожимая плечами: «Чудная Елена Августовна! Чего только не придумает!»

И он не мог попять, зачем нужно было этой красивой, скромной женщине разойтись с мужем, разрушить насиженное гнездо и, как бездомной птице в поисках корма, каждодневно метаться из одного края города в другой...

Вот Люся сидит в мастерской, старательно выписывает завитушки орнамента. Тишина. Все прилежно работают. Люсе приятно видеть, как белая поверхность фарфора зацветает и оживает под тонкой кисточкой в ее руке. На память Люсе приходят картинки далекого детства: карточный стол в гостиной, финские дачи, кухня, похожая на аптеку... А вот она совсем запустила свое хозяйство... Петр... Вспоминая Петра, она хмурится. Ведь Петр...

— Елена Августовна! — слышит Люся.

Вот она стоит перед Волковым. Их разделяет стол. Она видит разрозненные предметы сервиза, тарелки. Они запылены, но там, где прошлась тряпка, сверкает чистый, предельно белый фарфор. Одного взгляда Люси достаточно, чтобы распознать в нем фарфор высшего качества.

На всех тарелках, однако, среди молочной белизны торчат крупные синие крапины, точно пятна от страшной накожной болезни.

Это старый, не законченный росписью сервиз, затерявшийся в дебрях императорского завода; его откопал Волков.

— Вы должны дать свою композицию, используя эти неудалимые крапины, — говорит Волков, протягивая Люсе тарелку.

Люся смотрит на прихотливые синие пятна. Роспись, предложенная Волковым, требует выдумки и самостоятельности. Но Люся чувствует, что в силах справиться.

— Постараюсь, — говорит она и бережно берет тарелку из рук Волкова.

Конечно, она справится.

В лаборатории Люся во всеуслышание объявляет, что намерена выполнить задание без посторонней помощи, совершенно самостоятельно.

— Пора! — чуть дерзко и чуть виновато отвечает она на недоумевающий взгляд Татьяны. — Буду знать, по крайней мере, что это сделала сама.

Спустя несколько дней синие крапины обращены в цв"ты. Какие? Этого Люся сама хорошенько не знает. Похожие, пожалуй, на васильки — и в то же время никак не васильки. Они растут на тонких зеленых стеблях, печально склоняя синие увядшие головки, готовые вот-вот сорваться с зеленых стеблей.

Когда она дорисовывает последние лепестки, она слышит позади себя громкий голос:

— Буржуазнейшая халтура!

Она резко оборачивается. Мрозевский, стоя на цыпочках, заглядывает ей через плечо. Глазки его прищурены. В мастерской, как назло, полная тишина. Сказанное прозвучало особенно четко и продолжает звучать в тишине мучительно долго, осязаемо, точно предмет. От неожиданности Люся не находит, что ответить нахалу. Или, быть может, он сказал это в шутку? Она чувствует, что все оторвались от своих работ, атакуют ее со всех сторон взглядами.

— Кому нужны эти цветочки? — продолжает Мрозевский, оглядывая присутствующих и ища в их глазах сочувствия. — Кому? — он разводит руками. — Пролетариям они, во всяком случае, не нужны.

— Вы-то откуда знаете, что нужно пролетариям? — обрывает его Люся, опомнившись. — Сами-то вы ведь не пролетарий?

— Пора уже знать, уважаемая художница, что дело не в этом, — язвительно говорит Мрозевский. — Важно стоять на точке зрения пролетарской эстетики. И вот с этой позиции я утверждаю, что цветочки ваши, извините меня, буржуазнейшая халтура. У нас слишком мягко относятся к вопросам качества в искусстве. Если бы рабочий, муфельщик скажем, давал брак, — такого бы перца задали ему! А с художником носятся как с писаной торбой.

«Что он, с ума сошел?» — думает Люся, но не находит, что возразить.

— Вот был, скажем, Чехонин, — ораторствует Мрозевский. — Все кричали: «Чехонин! Браво, Чехонин! Первый фарфорист советский!» Один писака — я сам читал — так прямо и написал о нем: «художник революции». А художник-то этот — раз! — и за границу. И теперь нас же еще ругает. Я считаю, что у многих советских художников нутро до сих пор буржуазное. Конечно, не в смысле контрреволюционном. Я это не говорю. Но всё-таки... Иных не следовало бы даже пускать на наш завод...

— И весь фарфор расписывать вашим аэрографом через трафарет? — одним духом выпаливает Верочка (уж слишком он разошелся, нахал!).

Все улыбаются. Напряжение рассеивается.

«Молодчина, Верочка!» — молча ликует Люся.

Мрозевский хочет ответить. Но неожиданно Люся получает новое подкрепление.

— Товарищ Мрозевский склонен допускать на советские заводы одних лишь болтунов, а не художников, производящих ценности, — спокойно говорит Соколовский, снимая пенсне и холодно оглядывая Мрозевского.

— Вас, Евгений Александрович, разговор о советском искусстве вообще не может касаться, — дерзит Мрозевский: — вы работаете на экспорт и потрафляете чужим вкусам. Вы советский работник, а не художник. И всё. Это, конечно, дело полезное: за вашу работу мы получаем валюту и всё такое, конечно. Но это не советское искусство.

«Пожалуй, он прав», — думает Люся.

— Вы ошибаетесь, товарищ Мрозевский, — слышит она спокойный голос Соколовского. — Всякое искусство, делающееся и идущее на пользу Советского Союза, есть советское.

— Но уж, во всяком случае, не ваши витязи и боярышни, — обрывает Мрозевский.

— И даже они, — всё так же спокойно продолжает Соколовский. — И даже всё то, чем мы потрафляем, говоря вашим языком, западному покупателю, есть советское, и характерно, что за границей имеет хождение как чисто советское. Это надо учесть. Весь секрет в том, Мрозевский, что выпрыгнуть из себя мы, советские люди, уже не можем, если бы даже хотели кому-нибудь потрафлять. Многим пора это понять.

«Нет, конечно, прав Соколовский», — радуется Люся.

— Не в этом наш порох, Евгений Александрович, — вмешивается в спор Эсфирь Иосифовна. — И поэтому, думаю, Мрозевский на этот раз прав. Существо нашей росписи на девять десятых должна составлять советская тематика. Одной десятой вполне хватит тем, кто уж никак не может давать современную тематику.

— Вроде Евгения Александровича, — подхватывает Мрозевский.

— И тогда, — снова выпаливает Верочка, — вся роспись будет состоять из фотографий Советского Союза, как у тебя, Фира? Правильно?

«Ну и язычок!» — поражается Люся.

— Это во всяком случае правильней, чем рисовать в наше время всё, что попадется на глаза, — энергично парирует Эсфирь Иосифовна (язычок Верочки, видно, умеет колоть в самые больные места). — Ничего не значит, — сдвигает она свои темные брови, — ничего не значит, что мне лично многое не удается. Придут после меня другие художники и сделают лучше.

— Ты очень много о себе мнишь, Фира, — говорит Верочка.

— Не о себе, — упрямо говорит Эсфирь Иосифовна, — а о принципиальном пути в работе. Я считаю, что мой путь правильный и что боргмановские васильки нам не нужны. Мрозевский в данном случае прав.

«Боргмановские васильки?..»

Люся вздрагивает. Она так напряженно следила за спором, что совсем забыла о своих васильках. Слова Эсфири Иосифовны возвращают Люсину память к тому, из-за чего загорелся сыр-бор.

«Боргмановские васильки?..»

Бывали, конечно, подобные споры не раз — с другими художниками. Но Люсю, признаться, они мало тревожили. «Надо аккуратно выполнять то, что предлагает руководитель. И только, — считала она. — Все эти споры и тонкости выеденного яйца не стоят», — отмахивалась она.

Но сейчас спор шел из-за нее, из-за этой злосчастной тарелки, подсунутой Волковым. Конечно, она понимала, что речь вместе с тем идет о чем-то более важном (не тарелка же с ее рисунком, в самом деле, разожгла такой спор!). Но всё же упомянуты были «боргмановские васильки», и, значит, затронута она, Боргман. Да, сейчас Люся оказалась в зоне огня, и уже нельзя было с этим не считаться, как прежде, когда он обжигал других.

И с этой минуты, — слушала ли она спокойные слова Соколовского, трунящие над фанатической правдой Эсфири Иосифовны; улыбалась ли веселым колкостям Верочки; возмущалась ли дерзкими наскоками, и самоуверенностью Мрозевского, — все слова спорящих жгли ее, ранили, и надо было открыть ответный огонь. Но, словно солдат в первом бою, она не могла разобраться в этом смешении огней, как ни хотелось ей действовать, драться, отстаивать свою правоту.

— Мрозевский часто будет казаться правым, — слышит Люся голос Татьяны. — И секрета тут нет: он говорит только общие фразы. Ну, кто же спорит о том, что основная тематика наша должна быть советской? Но эта общая фраза Мрозевского, хотя и верная, только путает, когда речь идет о частном случае. Ну, рассудите, товарищи! Молодая художница только-только овладела техникой росписи и сделала первую самостоятельную композицию. Конечно, в ее работе есть много неправильностей. Мне самой, честно говоря, композиция не нравится. Но вместо того, чтобы объяснить Боргман, в чем ее ошибки, предостеречь на следующий раз, Мрозевский дерзит: «буржуазная халтура»! При чем тут халтура, товарищи? Мне кажется, у нас часто смешивают халтуру и неудачу. А ведь это совсем разные вещи. Халтура — это бесчестное, безответственное отношение к работе...

— Философия! — прерывает Мрозевский. — Здесь, Татьяна Николаевна, завод, а не Академия художеств. Сделан брак — значит надо ударить по бракоделу, в другой раз будет осмотрительней. И здесь не ясли, Татьяна Николаевна. Кто не может слушать без того, чтобы не расстраиваться, пусть не слушает. А кто хочет быть нянькой, пусть нянчится.

— С вами, Мрозевский, видно, напрасно нянчились! — говорит Верочка, глубоко вздыхая.

Все смеются.

— К сожалению, — продолжает Татьяна, — Елена Августовна сама не хотела, чтобы мы ей помогли. Я дважды предлагала ей консультацию — не захотела. «Буду знать по крайней мере, что это сделала я сама!» — копирует Татьяна Люсю. — Ну, вот и сделала сама, — говорит она с огорчением в голосе. — Вина Елены Августовны именно в этом, а вовсе не в том, в чем ее обвиняет Мрозевский, — в халтуре. В следующий раз, я уверена, Елена Августовна прислушается к мнению товарищей.

Мрозевский готов разразиться новой филиппикой. Он поднимает руку. Но в дверях в это время появляется Волков. Он видит посреди мастерской Мрозевского с поднятой рукой, раскрасневшуюся, смущенную Люсю, возбужденные лица художников. Атмосфера явно нерабочая.

— Митингуете? — с притворной строгостью оглядывает он художников.

— Хуже, — говорит Верочка, — уже деремся на баррикадах!

Волков вновь внимательно оглядывает всех.

— А вот пусть сам Борис Александрович выскажется, — чуть понижая тон, предлагает Мрозевский. Он излагает Волкову прерванный спор. Факты излагает он довольно добросовестно, но слов «буржуазнейшая халтура» не произносит — их заменяют слова: «неудачная роспись».

Волков рассеянно слушает, время от времени искоса взглядывает на тарелку.

— А что скажет сама Елена Августовна? — Он пристально смотрит на Люсю.

— Я не знаю, Борис Александрович... — смущается Люся. — Я ведь впервые... — лепечет она что-то невразумительное.

— Товарищи дорогие! — говорит Волков. — У нас есть наше любимое детище — наша действительность. Поэтому-то из-за него и дерутся! Но ваша роспись, Елена Августовна, не потому неудачна, что вы изобразили странные цветы, а потому, что цветы ваши срезаны, увяли, пахнут занафталиненным стилем «модерн». Ну, скажите на милость, к чему грусть в этих цветах? Откуда печаль такая ужасная? Почему цветы умирают, да еще такими юными? Разве отвечают они нашему желанию жить?..

Все внимательно слушают Волкова. Тишина.

И вдруг издалека доносится долгий звонок: конец работы. Обычно, едва раздается звонок, Люся, по школьной привычке, не в силах усидеть на месте, спешит складывать вещи. Но сегодня она слышит всё как в полусне. Звонок уже давно прозвонил, и Волкова уже нет в мастерской, и мастерская опустела, а Люся находит всяческие предлоги не спешить. Ей хочется еще побыть возле тарелки, кое о чем поразмыслить...

Трамвай бежит вдоль реки. Фабрика-кухня. Школа. Чугунный мост перелетает через реку. Люди в трамвае.

«Любимое детище — наша действительность», — повторяет Люся про себя слова Волкова. Значит, то, что она видит, и есть любимое детище?

Весь вечер Люся аккуратно записывает что-то в свою клеенчатую тетрадь — в дневник. Вместе с фактами, заносимыми на страницы с присущей ей добросовестностью, контрабандой проскальзывают новые мысли, подхваченные во время спора о васильках. Впрочем, и у нее самой есть сегодня кое-какие новые мысли. Они тоже заносятся в тетрадь. Некоторые фразы Люся по линеечке подчеркивает красным карандашом. Так конспектируют книгу, смысл которой нов и труден, но которую необходимо понять.

Люся устала. Третий час ночи. Она откидывается в кресле, потягивается, заламывает руки на затылок.

Взгляд ее скользит по потолку. Она видит за перегородкой более темную часть. (Петр спит.) Люся оглядывает свою половину.

Боже, как она запустила свой дом — из-за этой работы! Ее дом, ее гнездо...

Каким оно оказалось хрупким! Его тонкие прутья, склеенные с таким трудом и тщанием, распались, рассыпались. Оно заброшено, почти забыто.

«Весь мир лежит перед советским художником...» — вспоминает она, засыпая.

Летом Люся вместе с Верочкой поехала отдыхать в деревню Кашинскую, близ Онежского озера, в дом отдыха художников. Он находился в нескольких километрах от строительства большого водного пути, о котором Люся краешком уха слышала в свое время от Петра. Петр как будто был даже связан работой с этим строительством. Точно она не помнила. Да и «строительства все эти», как она выражалась, мало интересовали ее.

Зато какие прекрасные места нашли приятельницы здесь в Прионежье!

Зеленые и золотые холмы. Прозрачные реки. Крохотные озера. Леса. Старые бревенчатые шлюзы.

Дом отдыха, где поселились приятельницы, навис над маленьким проточным озерком. Едва встав с постели, они купались в холодной бодрящей воде. Потом грелись на солнце, словно ящерицы. Смуглая Люся в лучах солнца стала вовсе бронзовой.

Вдвоем они подолгу гуляли вдоль реки.

Тянулись по воде баржи, груженные лесом, их обгоняли железные брюхатые «нефтянки». С любопытством наблюдали приятельницы, как медленно сползают баржи по шлюзам, точно неуклюжие великаны по ступеням огромной, растянувшейся на многие версты водяной лестницы. Они наблюдали, как рабочие, надсаживаясь, открывали и закрывали шлюзовые запоры.

— Какое приволье! — восхищалась Люся.

Она была удивлена, когда один из отдыхающих посмеялся над ее восторгами.

— Это — древняя, варварская система шлюзов! Через два года вся эта ветошь будет снесена и заменена новыми сооружениями, — пояснил он недоумевающей Люсе.

Когда река надоедала приятельницам, они совершали прогулки вдаль от берегов, по холмам. Они карабкались, пробивались сквозь густой вереск и низкорослый колючий кустарник, рвали малину. Иногда на склонах покатых холмов внезапно развертывались поля. Чьи прилежные руки возделывали их? Рожь здесь была такая высокая, что почти целиком скрывала двух женщин, шагавших вдоль длинных узких межей. Люсе нравилось, когда упругие, согретые солнцем колосья сопротивлялись ей.

Уже давно Люся не чувствовала себя так хорошо!

Первое время она и вспоминать не хотела о кисти и красках. Куда там! Но вскоре, когда они обошли всю округу, ее потянуло к деревянному желтому ящику, терпеливо дожидавшемуся руки хозяйки-в глубине чемодана. Она набросала пейзаж озера и серебряной тихой реки со старыми бревенчатыми шлюзами. Ее тянуло ко всем этим мирным, идиллическим, «голландским» пейзажам. Казалось, будто вместе со свежестью чувств стало являться к ней прежнее чувство воздушно-зрительной свежести мира.

Гуляя вдоль берега, она забрела однажды дальше обычного.

На другом берегу она увидела холм.

Холм был высокий, зеленый, залитый солнцем. Вверх по склону ползли тракторы, волоча за собой длинные светлые бревна, выгруженные с баржи. Река здесь была широкая, другой берег далек, и Люся представила себе, будто ползут муравьи, с трудом волоча щепочки для муравейника. Тракторы втаскивали бревна на вершину холма, торопливо сбегали к реке, нагружались и вновь, прилежные, ползли на холм.

Люся видела желтые прямоугольники — строящиеся здания; красные точки — косынки на головах трактористок; на фоне голубого неба алое пятно на вышке — флаг строительства. Да, это был один из участков строительства, о котором не раз слышала Люся в доме отдыха.

«Красиво», — подумала Люся, силясь запечатлеть радостное для нее сочетание красок и форм, там, на строящемся берегу.

Назад она шла не торопясь, низко опустив голову. Прохожие попадались ей редко.

Она вспоминала, как тяготела всегда к замкнутости и тесноте натюрморта; как трогал ее сердце печальный «русский» пейзаж — пустынный берег, сырой темный лес, жалкий крестьянский домишко вдали от дороги. Она вспоминала, как неприятны были ей подъемные краны, трубы, железные башни — эти бездушные, жесткие формы, с варварской силой врывавшиеся на бумагу и холст. И вот теперь...

«Красиво?» — переспросила она вдруг в тревоге, будто поймав себя на чем-то запретном.

Ручей вился меж песчаных бережков. Солнце заботливо согревало широкую землю.

Но, задумавшись, Люся не замечала солнца, не замечала ручья. Она не заметила, как очутилась возле дома отдыха.

В последующие дни Люся несколько раз ходила к реке, где открылся ей холм с видом строительства. Но теперь она брала с собой складной парусиновый стульчик и желтый ящик. Она садилась за пышным кустом, где ей не мог помешать даже случайный прохожий, вглядывалась в холмистый берег, зарисовывала привлекший ее пейзаж строительства.

Она не хотела знать того, что происходит на другом берегу.

Не думала о том, что прорубается сейчас новая трасса реки, что меняется старое русло. Не понимала, что узкая речная тропа, по которой, толкая друг друга бортами, скрипят сейчас неуклюжие баржи и снуют пароходики, уступит место широкому водному пространству, что океанские суда пройдут здесь от моря до моря через всю страну.

Она не подозревала, что вдоль берега еще не рожденной реки заложены и уже растут новые города; что из этих стройных желтых зданий, столь не похожих на древние нищие русские хаты старого берега, возникает, в сущности, один из таких городов.

И сердце ее не понимало, зачем, палимые солнцем, так упорно ползут на холм тракторы — словно танки на атакуемый форт.

С того берега она видела только зеленый холм, длинные желтые прямоугольники зданий, черные тракторы, похожие на муравьев, светлые бревна-щепочки, красные точки косынок и высоко на вышке алое пятно флага. Она вбирала радостные для ее глаза соотношения красок и линий, и они покорно ложились на холст.

Люся осталась довольна пейзажем. Она говорила себе, что никогда не вернется к мертвым, печалящим образам. Строительство! — вот что будет с этого дня ее темой. Она увидела, какие в нем есть чудесные формы и краски. Упрямая Фира была, пожалуй, права.

По памяти Люся набросала несколько «строительных» (как она их называла) этюдов. Здесь было сплетение рельсов и труб, подъемных кранов и металлических башен — всё, что, по мнению Люси, составляло «душу» строительства. Здесь был хаос горизонтальных и вертикальных линий.

Она показала этюды старенькому художнику-пенсионеру, жившему в доме отдыха.

— Откровенно скажу вам, — помялся старичок, — я не любитель подобной живописи.

«Тем лучше, — решила Люся. — Это старик, уже отживший свое время. А Волкову и всем нашим должно понравиться».

Остаток отпуска Люся прилежно работала над «строительными» этюдами, закончила их и в город вернулась исполненная радости и надежд.

— Люся!

Это было совсем неожиданно для Петра. Она стояла перед ним в белом платье, в широкой соломенной шляпе. Смуглая, загорелая. Пальто через руку, чемодан возле ног.

— Здравствуй, — коротко сказала она, втаскивая чемодан через порог.

— Здравствуй... — ответил Петр и вдруг удивился чему-то. — Здравствуй...

Как она посвежела, похорошела! Он, признаться, смутился от неожиданности. Он взялся за чемодан — помочь.

— Ничего, Петр, не беспокойся, — остановила она его движением руки.

Но Петр всё же внес чемодан на ее половину, опустил на пол посреди комнаты. Он стоял возле чемодана, словно носильщик в ожидании платы.

— Спасибо, Петр, — сказала она, будто вручая ему эту плату. Носильщик мог уходить. Но Петр не двигался. — А как ты? Не уезжал? — спросила она таким тоном, точно ответ не интересовал ее.

Она задала Петру еще два-три незначительных вопроса.

Петр отвечал коротко, настороженно. Казалось, она даже не слушала его ответов, занятая раскладыванием вещей.

— Пойду умываться, — сказала она вдруг, вытаскивая полотенце из чемодана и давая понять, что разговор окончен.

Позже, уже со своей половины, Петр слышал, как Люся разговаривает по телефону с Викторией Генриховной и Татьяной. Он пил чай, раскрытая книга лежала перед ним на столе. Он слышал, как Люся оживленно рассказывает о своей поездке, о новых местах и людях.

Какое дело было ему до всего этого? размышлял Петр. Никакого. Просто за два месяца он отвык от голоса Люси, и сейчас это стрекотание по телефону отвлекло его от книги. Вот и всё.

Когда Петр взял в руку стакан, чай уже простыл. Петр попытался углубиться в чтение. Это было не так легко. Голос Люси затих. И вдруг — комната показалась Петру холодной, тесной, а книга, которую он читал, — неинтересной, глупой.

Весь вечер бродил он по улицам и вернулся домой поздно, когда на Люсиной половине было уже темно.

До конца отпуска Люси оставалось три дня, но ей хотелось похвастать перед Волковым своими успехами, и на другой день после приезда она была на заводе. Проходя через двор, она увидела заводские строения, вагонетки с глиной и с черепками, ящики с готовыми изделиями. Всё как обычно. Она вспомнила, как впервые пришла на завод и как ее встретили те же самые вагонетки с глиной и с черепками, те же самые ящики и строения, но теперь, однако, всё это представлялось ей совсем иным. Почему? То ли тогда была зима, а сейчас лето? То ли двор изменился? То ли в ней самой что-то произошло? Трудно сказать. Но только всё (она ясно видела) было сейчас не таким, как прежде.

Когда она вошла в мастерскую, ее встретили веселым криком и шумом, как в школе:

— Боргман! Люся! Елена Августовна!

Даже Мрозевский, показалось ей, улыбнулся.

Не прекращая работы, художники разговаривают с Люсей, расспрашивают ее, изредка бросают на нее взгляды.

Вот и Волков. Он, как всегда, пристально вглядывается в Люсю, улыбается, пожимает ей руку. Он, как обычно, в белом халате и кажется Люсе похожим на доктора. Люся стоит подле стола Волкова. Ее папка с рисунками лежит перед ним раскрытая. Вот этюд строительства в руках Волкова. Люся следит за выражением лица художника. По-видимому, этюд ему нравится. Напрасно только рассматривает он рисунок с левой стороны. И напрасно так долго вертит его в руках, — впечатление должно быть мгновенным.

— Что это за жук? — прерывает ее мысли Волков, постукивая острием карандаша в то место, где трактор вползает на холм.

— Трактор, конечно, — отвечает Люся, нахмурясь (тон Волкова кажется ей обидным).

— Я понимаю, что трактор, — говорит Волков с язвительным, по мнению Люси, спокойствием. — Но почему он больше похож на жука?

«Потому, что у вас нет воображения», — хочет Люся огрызнуться, но сдерживается. Сколько раз давала она себе обещание на работе быть сдержанной: опыт показал, что дерзости и своеволие ни к чему не приводят. И всё же, как хочется ей порой огрызнуться!

— Это что за спичечные коробки? — продолжает Волков, постукивая карандашом о желтые прямоугольники на холме. — А эти спичечки? — указывает он на бревна. Острый карандаш тычется в бумагу и словно колет Люсю, как вражья пика.

Щеки у Люси горячие. Ей стыдно смотреть по сторонам. Тон Волкова становится язвительней, резче. Она уже сожалеет, что обратилась к нему. Она всегда ненавидела эти «обсуждения вслух», которые, будто ей назло, устраивал Волков. Давно уже, со времени истории с сервизом, не слышала она таких резкостей. И вот теперь — она сама виновата: нечего было ей соваться сюда с посторонней работой.

«Может быть, он разбирается только в фарфоре, а в акварели и в масле ничего не смыслит?» — пытается она утешить себя.

Ей кажется, что все прислушиваются к этому унизительному для нее разговору. Да, унизительному (в глубине души она до сих пор не может согласиться с Татьяной, что выслушивать публичные замечания Волкова не унизительно). Она стоит спиной к товарищам, но чувствует на себе, как ей кажется, их соболезнующие взгляды, насмешливые улыбки.

«Как кур в ощип попалась!» — злится она на себя.

— Технически этюд, пожалуй, не плох, — говорит Волков. Но Люся уже не верит ему — спасибо большое! Она знает его манеру: отругать сначала, затем, дав передышку, похвалить, чтоб снова мучить и мучить, как кошка мышку. — Но смысл этюда, — продолжает Волков, — скажу прямо, для меня непонятен. Ну, объясните, Елена Августовна, — смягчается он, — что означают эти жуки? Ей-богу, жуки, простите меня! К чему эти спичечки? Вы что, собственно, хотели всем этим сказать?

— Что значит «что»? — спрашивает Люся с раздражением в голосе. — Это строительство, пейзаж строительства... Но ведь я говорила вам, что не умею рисовать такие вещи, и незачем было меня заставлять...

Она готова расплакаться, громко, безудержно, как ребенок. Она чувствует, что слёзы вот-вот хлынут у нее из глаз. Но она знает, что все наблюдают за ней, и последним усилием воли удерживается.

— Вы не волнуйтесь, Елена Августовна! — Волков берет ее за руку. — Обсудим всё. Только спокойно. Я уверен, вы согласитесь со мной.

Он усаживает Люсю рядом с собой. Его карандаш уже не колет рисунок, будто пика. И не парит над пейзажем, как хищная птица, высматривающая жертву, чтоб затем камнем ринуться на нее. Теперь Волков говорит с Люсей как опытный учитель с впечатлительной, самолюбивой школьницей — ласково, но вместе с тем твердо.

— Вот это, — говорит он, — верно и хорошо. А это, вы сами видите, неверно и нехорошо. Правда ведь?

Пожалуй, есть в словах Волкова доля правоты. Люся успокаивается. Но некоторые замечания Волков старательно повторяет, и это снова злит Люсю: он, видно, думает, что она совершенная дура.

И по мере того как художник говорит, выявляются неправильности, до этих пор не замеченные в рисунке. Голос Волкова, теперь мягкий и убеждающий, выманивает недостатки из глубины рисунка, как звук флейты факира-заклинателя выманивает из глубины корзинки отвратительных змей.

«Он может любую вещь сделать противной!» — сердится Люся.

И пейзаж, на который ей было приятно смотреть и который она считала спаянным и единым, вдруг треснул, раздвоился, рассыпался в прах.

«Этак можно уничтожить и Рембрандта, не то что меня!..» — думает Люся.

— Забудьте на минуту тракторы, — перебивает Волков ее мысли, подняв карандаш. — Вообразите, Елена Августовна, что скачет конница. Что должен знать художник? Не только кто эти всадники, не только куда и зачем они скачут. Этого мало. Художник должен знать, что думает каждый из всадников, кто друг и кто враг для каждого из них в отдельности. Он должен знать, сыты ли кони, скачут ли они за победой или за гибелью. Он должен уметь представить себе этих людей после жаркого боя: будут ли они пить воду из ручья или птицы выклюют им глаза. Художник должен верить в дело всадников и сам незримо скакать вместе с ними, — иначе всадники будут неживыми. Созданное же художником должно дышать, как живое, должно привлекать к себе, должно указывать путь... Согласны со мной?

В мастерской тихо. Все ждут ответа Люси.

Но она не отвечает.

«Возможно, всё это верно, — думает Люся, — но лично для меня вряд ли достижимо...» — она нервно комкает рисунок, сует его в папку.

В трамвае задумавшуюся Люсю толкают, наступают ей на ноги.

Возможно, размышляет она, художник должен выполнить все эти требования. Но сможет их выполнить лишь настоящий художник, мастер. А мастером, знает она, ей никогда не быть. Почему? Да просто у нее не хватает дарования. Правда, она прилично рисует, у нее тонкий вкус (в этом она абсолютно уверена), который теперь, увы, так мало ценится. Всё это верно. Но ей никогда не быть такой художницей, о какой фантазирует Волков. Никогда. В сущности, она ведь и на завод попала случайно. И может быть, правильней будет оставить недоступное ей дело, заняться другим.

Ей становится грустно.

«Другим?..»

Проходит три дня. Отпуск окончен. Люся вновь в мастерской, вновь за своим столиком. Тонкий фарфор снова в ее левой руке, нежная кисточка — в правой.

Оставить недоступное ей дело, заняться другим?.. Фу, вздор какой!

Да и Волков, по правде говоря, не так уж ее разругал. Сегодня он даже нашел в этюдах немало хорошего, свежего. Это у нее всегда так получается с Волковым: налетит он сначала как дьявол, а потом подлизывается: Елена Августовна, Елена Августовна...

Но в последнее время налетать «как дьявол» Волков стал реже. А если и налетал, то не так жестоко, как прежде. Теперь Люся не раз убеждалась, что эти налеты в конце концов идут ей на пользу. Дважды она даже обращалась к Волкову за помощью и не пожалела об этом.

В последнее время так случается, что они вместе возвращаются с работы. Однажды, заговорившись, Волков проводил Люсю до самого дома.

— Ну, вот и мой дом, — говорит Люся, останавливаясь возле парадной и протягивая Волкову руку. У нее мелькает мысль, что хорошо бы как-нибудь пригласить к себе Волкова.

— Я знаю, — говорит Волков.

— Откуда? — спрашивает она удивленно.

— Я был у вас как-то, года полтора назад. Я приходил по делу к Петру Константиновичу. Ведь мы с ним старые друзья, хоть и не ходим друг к другу. Сами знаете — времени нет.

— Полтора года назад? — переспрашивает Люся (значит, она еще была вместе с Петром). — Но я вас не видела! — говорит она, всё больше удивляясь.

— Было рано, Елена Августовна, и вы спали, — говорит Волков. — Признаюсь, я приходил грабить Петра — занять денег. Но он, злодей, растратил обещанное и отказал! — смеется Волков.

Люся чувствует, как щеки ее краснеют. «Растратил и отказал». И вдруг она вспоминает: «любой с улицы!» Это, значит, Волков — «любой с улицы»?

— Нет, нет, — говорит она торопливо. — Не совсем так было, Борис Александрович, не совсем так, уверяю вас.

Она с жаром убеждает Волкова, что произошло недоразумение, что Петр здесь совсем не виноват, что просто были кое-какие сложные обстоятельства и обвинять Петра вовсе не следует.

— Да я и не думаю его обвинять! — восклицает Волков. — С чего это вы взяли?

— Нет, нет, даю вам слово, Борис Александрович... — говорит Люся, волнуясь и не желая слушать его возражений.

Она уже высоко на лестнице, а Волков всё еще стоит возле парадной двери и ничего, ничего не понимает...

Всю осень, всю зиму Люся упорно работала.

Но уже не хватало короткого зимнего дня, и Люся со свойственной ей настойчивостью и методичностью стала работать дома по вечерам.

Иногда она вспоминала прошлое. Каким далеким, невозвратимым казалось оно ей теперь! Поздний сон. Долгие телефонные разговоры с приятельницами («подожди, я закурю папиросу»). Обязательная ежедневная прогулка по городу, казавшаяся ей столь деловой и важной. Шумные гости, полуночное веселье. Неужели это была она?

Казалось, прежде время текло в изобилии, как вода, и было оно поэтому малоценным. Теперь время как бы сгустилось и уплотнилось. Даже вечер для театра или кино выкраивался с трудом. И если случались иной раз минуты слабости и время снова праздно и безвозвратно текло, Люся долго чувствовала потерю. Да, время теперь стало ценным.

Прежде Люся считала себя «хозяйкой времени»: она могла распоряжаться им, как ей заблагорассудится. Теперь она поняла, что в сущности была его рабой. И прежние дни — она теперь ощутила — были очень однообразны, несмотря на их пестрый покров многообразия.

«Как случайно всё происходит в мире», — думала Люся когда-то. И она бродила в ту пору по городу, жадно вглядывалась в лица прохожих, волнуемая приключениями из книг, мечтая о чудесной капризной случайности, изменяющей жизнь. А теперь весь день просиживала она с фарфором и кистью в руках, но ощущала, что однообразная с виду закономерность меняет ее жизнь и ее самоё больше, чем прежняя желанная случайность...

Зима была холодная, снежная. Выходить на мороз из теплой комнаты не хотелось.

Петр тоже стал засиживаться дома по вечерам. Брал на дом работу.

Нередко Люся и Петр, разобщенные перегородкой, работали каждый на своей половине. Случалось, они одновременно отводили от работы утомившиеся глаза или разгибали усталые спины. Случалось, одновременно чиркали две спички, и вились к потолку, силясь соединиться, два сизых табачных дымка. Случалось, что Люся и Петр одновременно думали один о другом.

Иной раз Люся задумывалась: за что, собственно, она так упрекала Петра? За то, что он погряз в работе, забыв свой дом и людей? Но вот и она сидит за работой целыми днями и вечерами, забыв весь остальной мир.

Впрочем, она, как обычно, находила себе оправдание. У нее эта горячка только на первых порах: уж слишком отстала она от своих коллег; но позже, как только догонит, она заживет, конечно, спокойно; отдавать всю свою жизнь работе она не намерена.

«На первых порах», — успокаивала она себя. И тут она вспоминала, с каким рвением отдавался Петр своей новой работе, и рвение его предстало теперь в ее глазах совсем в ином свете. И то, что прежде так раздражало ее в Петре, теперь показалось естественным и разумным. Целесообразным, практичным. Ей даже было досадно: как это она не поняла практичности Петра?

Конечно, не так-то легко было Люсе во всем этом признаться даже себе: обиды, нанесенные ей Петром, были слишком свежи. Но порой вдруг озорные мысли одолевали ее: вот был бы Петр удивлен, если бы она призналась ему в этих своих мыслях...

А Петр и без того удивлялся — правда, самому себе.

Перед разводом он ни минуты не мог усидеть дома: тесно, душно было ему рядом с косной, строптивой хозяйкой. Он зачастил к приятелям, ходил по ресторанам. Старался возвращаться домой поздно, когда крайние окна в четвертом этаже были уже темны. Он в ту пору и вовсе разлюбил свой дом.

И в первое время после развода он тоже не слишком засиживался дома: совсем неинтересно слушать шум и гам за перегородкой.

А теперь по вечерам он охотно оставался дома. И, странно, ему не хотелось быть в комнате одному. Он ощущал пустоту, когда на Люсиной половине было темно. Он разлюбил тишину на ее половине. Когда Люси не было дома, ему казалось, будто чего-то не хватает.

Он, пожалуй, немного гордился собой: ведь это он сделал Люсю художницей, он надумал направить ее к Борису. Без него — сидела бы она в домохозяйках, как прежде. Иногда, правда, закрадывалось сомнение: а может быть, только нужда тянула Люсю к работе? Так или иначе, Петр был рад, что она теперь самостоятельна, не нуждается, он чувствовал себя виноватым за ее лишения в первые месяцы после развода.

Иногда, когда Люся и Петр одновременно работали, разъединенные перегородкой, Петру представлялось, что всё происшедшее между ними — сон и вот они, муж и жена, сидят в одной комнате, работают...

В эти минуты ему хотелось подойти к Люсе, взглянуть, что она делает, сказать слово и услышать что-нибудь в ответ, как в первые дни их совместной жизни...

Но сделать это было невозможно: их разделяла перегородка.

«Август-сентябрь, октябрь-ноябрь, декабрь-январь...»

Теперь Люся отсчитывает дни своей жизни с той памятной даты, когда вернулась из отпуска. Ей приятно тревожить эти свежие даты, младенчески малые сроки, карликовые юбилеи.

«Август-сентябрь, октябрь-ноябрь, декабрь-январь... Шесть, шесть», — отсчитывает она на своих тонких пальцах.

Полгода, значит, прошло с тех пор, как она показала Волкову этот злосчастный пейзаж. Злосчастный? Ведь это он привел ее к полугоду упорной, радостной работы.

Теперь Люся совсем обжилась в мастерской, — скоро два года, как она работает здесь. И всё же она с удивлением, даже с почтительным страхом поглядывала на ветеранов завода: в их послужных списках таятся непостижимые стажи — тридцать пять лет, сорок лет!

— Вы так много видели, — задумчиво говорила она Николаю Егоровичу, слушая его рассказы о прошлом. — Я завидую вам.

— Это мы, старики, вам завидуем, — отвечал он с улыбкой. — Вы больше увидите, Елена Августовна... И лучшее, — добавлял он всегда, помолчав.

Порой Люся задумывалась, что случилось бы с ней, не попади она случайно на этот завод.

«Случайно?» — переспрашивала она себя подозрительно, ибо теперь потеряна была прежняя вера в случайность.

Она не раз убеждалась, что своенравные, извилистые ручьи случайности впадают в конце концов в широкое море закономерности.

Долгое время Люсе давали работу «безличную», которую с равным успехом мог выполнить любой художник. Но затем стала появляться работа, казалось, предназначенная именно для нее. «Это — для Боргман», — нередко слышалось теперь в мастерской. Когда распределяли задания, Люся почти безошибочно угадывала, какое будет назначено ей. И если фарфор отклонялся от предназначенного ее воображением пути, она испытывала неприятное чувство — будто ее вещь, ее собственность попадает в чужие руки.

Да, в росписи Люси появились первые признаки своеобразия.

Иной раз Люся размышляла: каждая чашка, которую она оживляет своей росписью, множится в сотни, в тысячи подобных чашек — под кистями копировальщиц и под красочной пылью аэрографов; а затем, заботливо переложенные соломой и стружками, упакованные в деревянные длинные ящики, расходятся эти чашки по всей стране, становятся собственностью сотен тысяч людей, наполняются чаем и молоком, какао, кофе, прохлаждающим зеленым кок-чаем (о котором столько рассказывал Петр). Человек будет держать эту чашку, приникать к ней губами, утоляя жажду, и глаз его будет радовать красота росписи, оживившей фарфор.

И подобно тому как в материнской радости таится и тревога, так и в радости Люси были свои тревоги; на память приходили страшные слова: «ответственность», «вкус». Ответственность... Не перед руководителем, не перед товарищами и заводом. Нет! И даже не перед самой собой, хотя Люсе всё еще хотелось считать самой серьезной ответственность перед самой собой. Нет! Ответственность была перед неведомым существом, подстерегавшим ее в любом углу огромной страны и носившим страшное и беспокойное имя: «массовый потребитель».

Она олицетворяла его в виде огромного, беспокойного парня. Он развивался не по годам. Он требовал самую свежую, добротную пищу. С ним надо было считаться, но не потворствовать его своенравию, ибо вкус у него частенько обнаруживался очень дурной. Его нужно было воспитывать, но не навязывать ему своих комнатных вкусов. А он был хитер, разбирался во многом, был требователен. Уча его, Люся сама училась. Он заставлял ее иной раз задумываться: да так ли уж хорош ее вкус, которым она кичилась всегда?..

В начале февраля Волков объявил, что через месяц открывается выставка, посвященная женскому дню. Он предложил художникам принять участие в выставке. Предоставлялась полная свобода в выборе темы и характера росписи. Предложение Волкова было всеми охотно поддержано.

Люся видит, как вазы, статуэтки, сервизы переходят из рук Волкова в руки художников. Вот Татьяна получила большую вазу. Вот Соколовский получает изящный сервиз. Вот Мрозевский тащит высокую стопку тарелок. И только она, Боргман, забыта. Ее охватывает беспокойство: а вдруг ее не допустят к выставке, сочтут недостаточно зрелой? Какой позор!..

Правда, она тотчас берет себя в руки: ведь она работает не ради почестей. «Честолюбие? Зависть? Фу, какая пакость! — усмехается она про себя. И всё же щемящее беспокойство не исчезает. — Нет, нет, — отмахивается она, — это не зависть, не честолюбие... Что же тогда?. — И вдруг она понимает, что это страх — страх остаться в стороне от товарищей...

— А вам будет блюдо, Елена Августовна! — слышит она голос Волкова, и сердце ее начинает громко стучать. И вот она видит у себя на столе овальное белое блюдо.

Радостная, Люся возвращается домой. Она крепко прижимает к груди овальный, заботливо упакованный предмет.

В полдень февральское солнце растопило снег на тротуарах, и дворники торопливо счистили скребками грязную утоптанную массу. Прохожие, назябшие за зиму, почуяв весну, толпились на солнечной стороне улиц. Но вот солнце скрылось, с реки подул ветер. И там, где утром был плотный снег, где в полдень дворники усердно шаркали скребками, там к вечеру образовалась гололедица. Люди робко ступают, скользят, спотыкаются, падают.

«Дьявол, ветер какой отчаянный! — злится Люся. — И еще этот пакет с блюдом...»

Всё равно, зиме уже не долго чудить. Ну, еще месяц, два месяца — лето придет неизбежно.

Люся переходит улицу. Подымает голову, находит глазами четвертый этаж и окно рядом с балконом.

Светло.

Да, это Петр сидит за столом с газетой и морщится: «ожидается похолодание»... Надоела зима! Он откладывает газету. Обычное весеннее желание уехать за город, размяться охватывает его. «Двадцать часов ноль минут», — объявляют по радио. Почему так поздно нет Люси? Теперь Петр уже перестал ловить себя на том, что каждый день поджидает ее.

Кто-то открывает входную дверь своим ключом. Люся, вероятно. Кто-то входит в «данцигский коридор». Шаги незнакомые. Кто-то входит в комнату Люси.

— Кто там?

Никакого ответа.

— Кто там? — спрашивает Петр громче.

Стон из комнаты Люси.

Что такое? Петр стучится. Снова стон. Петр входит на половину Люси. Она лежит на диване, скорчившись, в шубке, в ботиках. Лицо ее бледно.

— Что с тобой, Люсенька? — наклоняется к ней Петр.

— Я сломала ногу, — стонет она. — Поскользнулась, — добавляет она, будто оправдываясь.

— Покажи-ка, — решительно говорит Петр. Он осторожно снимает с ноги Люси ботик, туфлю, чулок. Нога возле косточки распухла. Петр ощупывает опухоль. Люся съеживается.

— Перелома нет, — говорит Петр, успокаивая ее. — Растяжение, думаю. Сейчас помогу тебе, — говорит он, видя, что Люся силится снять второй ботик.

Он помогает ей снять ботик, шубку, бережно кладет на диван, заботливо укрывает платком.

— Осторожно, здесь блюдо! — говорит Люся, защищая от движений Петра серый овальный пакет. — Посмотри, пожалуйста, не разбилось? — говорит она слабым голосом.

Петр развертывает пакет.

— Цело, — говорит он и чуть задерживает свой взгляд на белой поверхности блюда. Он завертывает пакет, кладет на полку в дальнем углу комнаты. Он чувствует, что темные глаза Люси следят за каждым его движением.

Петр кладет Люсе компресс на ногу. Но к вечеру опухоль увеличивается, боль усиливается.

— Я вызову доктора, — говорит Петр, вопросительно глядя на Люсю.

— Только не папу, — говорит она тихо. — Он и так устает.

«Не везет ей, бедняжке», — думает Петр, вызывая по телефону врача.

Поздно вечером приходит врач. Молодой. Строгий.

— Сильное растяжение, — подтверждает он диагноз Петра. — Лечение: теплые ванны, абсолютный покой, пока опухоль и боль не пройдут. Ясно? — спрашивает он, передавая Люсе бюллетень.

«Пропало мое блюдо. Невезучая я какая...» — думает Люся с досадой, недружелюбно оглядывая врача.

— Ясно, — с горечью отвечает она, держа в руках бюллетень, как приговор.

Несколько дней Люся пролежала в постели. Поворачиваясь, стискивала зубы, чтобы не стонать от боли; ей было неловко перед Петром: в самом деле, разве она маленькая?

Трижды в день Петр подавал ей тазик с горячей водой, куда она опускала больную ногу, подливал из чайника воду погорячей, терпеливо стоял возле кровати с мохнатым полотенцем в руках. Петр готовил Люсе еду, звонил по телефону, выполнял ее поручения. Он ухаживал за ней, как за маленькой.

По правде говоря, естественно было бы видеть больше внимания со стороны родных, — за всё время болезни Люси они появились только два раза. Но Люся знала, что Виктория Генриховна часто прихварывает, много возится с хозяйством и, ко всему, присматривает за Галочкой; а присматривать за той было не так просто, Галочка минуты покоя не давала своими вопросами: «бабушка, можно?» и «бабушка, почему?» (Галочке было четыре года). Август Иванович? «Сухари»? Но Люся знала, что они целый день на работе и возвращаются поздно вечером; не ехать же к ней с Васильевского острова в двенадцать часов ночи из-за какого-то растяжения, оправдывала Люся своих родных. Нет, Люся не обижалась на них.

Один лишь Борька ежедневно навещал сестру после школы. Как обычно, он вносил с собой свежесть зимнего дня, наполнял комнату Люси живым ворохом всевозможнейших сведений и новостей.

«Откуда он знает всё это, чертенок?» — весело дивилась Люся.

Несколько раз Люсю навещали Татьяна и Верочка. Они рассказывали ей о работе. Они точно вносили с собой яркий свет широких окон мастерской, мягкий шум неугомонных гончарных станков. Желание вырваться из скучной постели охватывало больную. Она чувствовала себя словно солдат, легким ранением прикованный к госпиталю. Никогда еще Люся не мечтала так о здоровье и силе.

За время болезни Люси Петр познакомился с заводскими фарфористами, навещавшими больную. Люди, невнятные голоса которых он слышал прежде за перегородкой и образы которых он дорисовывал в воображении, вдруг ожили. Они рассказывали, шутили, спорили. И Петр, находясь среди них, входил в курс заводских и личных дел Люси. Он с удивлением вслушивался, как она говорила о вещах, о которых прежде никогда не говорила, да и не могла говорить. И он завидовал ее товарищам: с какой простотой и непринужденностью беседовали они с нею о делах — тех делах, которые связывали Люсю с товарищами и, казалось, отделяли ее от него. Он даже злился на этих новых товарищей, точно они виноваты были в его отчуждении от Люси.

Говорили между собой Люся и Петр по-прежнему мало: короткая просьба Люси, вопрос, сухой ответ — всё. Как часто хотелось Петру вырваться из плена холодной вежливости, ответить теплей и подробней, самому расспросить участливей! Но слова леденели и застревали во рту.

Днем, когда Петр бывал на работе, Люся часто думала о нем. В его взгляде, прежде, казалось, столь равнодушном, замечала она теперь внимание и любопытство. И она не могла понять: то ли Петр изменился, то ли она проглядела его нежность и теплоту, скрытые под покровом застенчивости? Да, Петр показал себя в беде заботливым другом, и отвечать на его заботу прежним холодом было бы несправедливо.

И тогда теплота робко проникла в чувства мужчины и женщины. Это была теплота ветреного февральского солнца: на краткий миг растопит оно зимний слежавшийся снег, чтоб затем резкими ударами ветра прибить его к земле, превратить в лед и еще ярче разжечь в человеке тоску о весне.

Днем, когда никого не было дома и глаза уставали от книжки и скучно было лежать в постели, Люся перебирала в памяти свою жизнь. Вновь чернела резная ограда церковки, вновь сверкал на солнце позолоченный крендель, вновь стояла смуглая девочка возле дверей с дощечкой: «Доктор Август Иванович Боргман». Далекое, невозвратимое детство! Она вспоминала сонливое свое девичество и комнатные бури домохозяйки, выбросившие ее, как ни странно, на новый берег.

Только всё, о чем она думала, неизменно приводило ее к серому пакету на полке. Она представляла себе белое овальное поле блюда и, в воображении бросая в него блеклые семена красок, уже видела взошедшую яркую роспись.

Но теперь одна лишь игра формой и цветом казалась художнице праздной забавой. К женскому дню Люсе хотелось сказать о женщине нечто очень важное, осознанное и понятое ею теперь. К женскому дню хотелось ей запечатлеть в фарфоре весь трудный путь женщины: рабство и угнетение, борьбу и победу.

Художница воображала: вот здесь, на одной стороне овала, она нарисует рабыню с мотыгой, с киркой и с младенцем, привязанным к спине; здесь она изобразит женщину, изнемогающую долгой ночью за пряжей; здесь — запрятанную под чадру или паранджу рабыню (в рисунке будут преобладать сумеречные тона). А здесь, на другой стороне овала, изобразит художница всадницу на коне, с винтовкой в руках; будут изображены и женщины-гончары, работающие у станков, девушка, сидящая за книгой, женщина, говорящая во весь голос с трибуны.

Так по белому овалу блюда пройдет жизнь женщины.

Лишь центр блюда остается неразрисованным. Что изобразит художница здесь?..

Каждое утро, просыпаясь, Люся пробовала шевелить больной ногой. Больно! Но однажды она с радостью ощутила, чго боль заметно уменьшилась. Она поднялась с кровати и, ковыляя, держась за мебель, добрела до окна. Она отогнула штору, выглянула на улицу. Еще была зима, снег еще лежал за окном, одежды людей были еще зимние, неуклюжие. Холод несся Люсе навстречу от стекол.

И тут, глядя в окно и наблюдая, как тают силы зимы, Люся вдруг вспомнила зеленое лето, высокий холм, изображенный ею когда-то в деревне Кашинской, на строительстве.

«Высокий холм! — усмехнулась она про себя. — Каолин, по-китайски».

«Только поднявшись на склоны высоких холмов, находили китайцы-гончары эту чудесную глину...» — откуда-то из глубины пришли ей вдруг на намять слова Волкова, услышанные ею в первый день знакомства.

И вслед за этим, словно от столкновения где-то таившихся в ней сил, возник, как разряд электричества, свет и звук. И она поняла, что изобразит она в центре блюда.

Высокий холм! Холм, на который с усилием поднимаются тракторы, водимые трактористами, будто танки па атакуемый форт!

Роспись должна жить, знала ока. Должна привлекать к себе людей. Должна указывать им путь.

И с этого дня Люсе уже не лежалось в постели, хотя не по годам строгий врач взывал к ее благоразумию. Весь день просиживала она за столом, закутав больную ногу шерстяным платком, работала. Краски ложились под тонкой кистью покорно и мягко. Она, как ребенок, срывалась с кресла и торопливо ковыляла к кровати, заслышав звонок с парадной: что если доктор?

Но не работать она уже не могла. Иной раз она даже ночью просыпалась, подходила к столу, зажигала лампу, бережно, точно кисейный полог над колыбелью, поднимала бумагу, прикрывавшую блюдо. Она склонялась над блюдом, долго смотрела на него и, наглядевшись, вновь заботливо прикрывала его, гасила свет.

Когда-то Люся не знала, что делается на другом берегу. Не думала, зачем, палимые солнцем, вползают на холм тракторы. И сердце ее не понимало чувств тех людей, кто упрямой рукой вел эти тракторы на вершину холма. Теперь ей казалось, что она в силах правдиво изобразить холм. И каолин, исполненный жизни, стал зацветать.

Холм был высокий, ярко-зеленый. Он круто уходил в сверкающую яркую голубизну неба. Всё на нем было полно горячей и неизведанной жизни. Он влек к себе неодолимо и указывал путь.

Когда врач узнал, что Люся хочет выйти из дому за красками, он накричал на нее:

— Вы, видно, хотите на всю жизнь остаться калекой! Есть у вас кому за вами ухаживать? Есть. Чего же вы прыгаете? Это ваш муж за вами ухаживает?

— Да... — ответила Люся, почему-то стыдясь сказать правду.

Пришлось дать врачу слово не выходить на улицу без его разрешения. Вот сна и сидит дома, как пленница. О ком может думать пленник, как не о тех, кого оставил он на свободе? К кому может стремиться, если не к ним?

— Каолин! Каолин! — напевала Люся неизвестно откуда пришедший мотив, нежный как колыбельная...

И Петр вслушивался в незнакомый мотив.

Иногда, когда Люся работала, Петр заглядывал ей через плечо. Он видел рабыню с мотыгой, киркой, с младенцем, привязанным к спине. Таких он сам немало повидал в Средней Азии. Он видел всадницу на коне, с винтовкой в руках. И таких он тоже немало встречал во время гражданской войны. Он видел, как проходит по кругу жизнь женщины, как расцветает высокий зеленый холм. Ему нравилось изображение на блюде.

«Художница! — удивлялся Петр. — Неужели это она, Люся?»

И он опять удивлялся ей, ибо такой не знал ее никогда: серьезной, вдумчивой, уравновешенной, ревностной к работе, столь дружной с товарищами. Неужели она? И он не мог понять, как проглядел в своей жене всё то, что воочию видел теперь. Он досадовал на себя и вместе радовался, что Люся изменилась с тех пор, как они разошлись.

Еще недавно Петр убеждал себя: это он сделал ее художницей, он. Теперь он спрашивал себя печально: только когда и какой ценой? И отвечал себе, как заученный урок, ибо всё теперь было ясно: после развода, ценой развода.

И он досадовал на себя за то, что проявил слабость в этой борьбе и что ушел от нее как дезертир...

Вскоре Люся могла уже свободно передвигаться по комнате, по квартире. И по мере того как Люся выздоравливала, помощь Петра становилась менее нужной. Петр чувствовал, что с каждым днем теряет свое случайное право входить в комнату Люси, задерживаться под тем или иным предлогом. Он поймал себя на том, что с тревогой ждет той минуты, когда они вновь разойдутся по своим комнатам и нельзя будет запросто заходить к Люсе и, заглядывая через плечо, следить, как расцветает на блюде роспись.

Минута эта пришла. Люся поблагодарила Петра за его заботы. Поблагодарила вежливо, даже тепло, но не сказала тех слов, какие хотел услышать Петр.

Перегородка опять разделила их жизни...

В начале марта Люся наконец стала выходить на улицу. Солнечный день, поголубевшее небо. Маленькими шажками ступает Люся по скользкому снегу. Она хочет шагать шире, смелее, быстрее. Нельзя. Поступь у нее еще робкая, неуверенная. Ко всему, надо быть осторожней. Она прижимает к груди серый овальный пакет, аккуратно перевязанный веревкой.

В мастерской все устремляются к Люсе:

— Боргман! Люсенька! Ну, как здоровье? Закончили блюдо? Вот молодчина!.. Что у нас? Работали вовсю к выставке. Уже всё сдано в комиссию. Одна только ты осталась. Смотри, непременно сегодня же отдай блюдо Волкову. Как ты похудела, Люсенька...

— А примет ли он? — волнуется Люся. — Не поздно еще? Да вот и сам он — Борис Александрович!

— Елена Августовна! — улыбается Волков, протягивая ей обе руки. — Ну, как? — Он смотрит на ноги Люси. — Прыгаете? — От волнения Люся не знает, что ответить. Он замечает пакет, делает понимающее лицо. — А ну, покажите-ка!

Люся развертывает пакет. Художники окружают ее и Волкова. Сердце Люси колотится. Пальцы у нее холодные, неловкие. Вот блюдо стоит на столе. Все тянутся к нему, разглядывают. У Люси такое чувство, будто разглядывают ее самоё. Ей стыдно. Волков стоит рядом с ней.

«Сейчас начнется...» — думает она, не поднимая глаз от росписи, и все недочеты, о которых она сама хорошо знает, но которые уже не в силах исправить, вдруг вновь предстают перед ней с болезненной отчетливостью.

— По-моему, хорошо, — как сквозь сон слышит она голос Волкова. Волков отрывается от росписи, оглядывает окружающих вопросительным взглядом, как бы ожидая подтверждения. — А вы всё ж таки гений, Елена Августовна, ей-богу, гений, — говорит Волков, пожимая ей руку, и Люсе кажется, что в голосе его звучит радость. — Сегодня же передам в комиссию. Я — «за».

Люся готова броситься Волкову на шею, целовать, целовать его тысячу раз.

Все вокруг улыбаются. Начинают вслух высказывать суждения, критикуют детали. К. Люсе подходит Мрозевский.

— Вот это уже не халтура, — говорит он, разводя руками.

Верочка бросает на него уничтожающий взгляд. Люся снисходительно машет рукой.

— Ур-ра! — кричит Верочка и, неожиданно хватая Люсю за талию, начинает кружиться по мастерской.

— Нога, нога... — молит Люся, но Верочка не унимается.

— Товарищи, граждане... — говорит Волков растерянно, поглядывая на дверь. — Вы с ума сошли, Вера! — говорит Волков строже.

— Перестань, Верочка! — говорит Татьяна.

Верочка останавливается.

— Не забывайте всё же, что вы в мастерской, а не на танцульках, — говорит Волков строго.

Голос у пего сердитый, брови сдвинуты. Все молча слушают руководителя художественной лаборатории. Но всё, о чем он сейчас говорит, звучит совершенно неубедительно.

Еще была зима. Еще белели сугробы на улицах, и снег скрипел под ногами. Движения людей были еще неловкими. Еще была цепкость зимы.

Но вестники весны были уже во всем: в удлинившемся дне, в небрежно распахнутых шубах, в поголубевшем небе.

Нога у Люси совсем поправилась. Но врач советует Люсе быть осторожней.

— Смотрите, калекой останетесь, если будете так много бегать, — угрожает он ей. — Больше сидите дома, будьте серьезной...

Трудно выполнить предписание врача, трудно быть серьезной, когда кровь быстро бежит по жилам, когда в мастерской предвыставочное волнение и суета, как в школе перед экзаменами.

В начале марта отборочная комиссия рассмотрела представленные экспонаты. Комиссия была требовательная, суровая, и много изделий, претендовавших предстать на выставке перед зрителями, оказались отвергнутыми.

В целом, правда, работы мастерской были одобрены. Особенно понравилась роспись Татьяны и Соколовского. О Соколовском говорили, как о художнике большого мастерства, и выражали желание видеть его работы на советскую тематику. Полной ярких, жизнерадостных красок была, по мнению комиссии, роспись Верочки. И даже Мрозевский мастерски оттушевал на белоснежных тарелках северных зверей тонкой пылью своего аэрографа.

«Ну что же, — думала Люся, искоса поглядывая на Мрозевского, старательно выдувавшего роспись аэрографом, — это, во всяком случае, лучше, чем ходить из угла в угол и сплетничать. Пожалуй, он не так уж противен... И вообще, какие молодцы все наши!..»

И тут ее охватило чувство гордости за Соколовского, и за Татьяну, за Верочку, и даже за этого «гуся», Мрозевского. И сна не могла пенять: то ли она горда тем, что находится в их среде, то ли горда ими самими, независимо от себя. Она не знала, что в ней рождается незнакомое ей чувство гордости за других людей...

А что стало с Люсиным блюдом, с «Высоким холмом», как назвала она свою роспись?

О, об этом блюде в комиссии было немало разговоров и споров.

Один из членов комиссии нашел тему росписи серьезной, но выполнение наивным, механическим.

— При чем тут высокий холм? — спрашивал он товарищей по комиссии.

«И правда: при чем?» — недоумевали с ним некоторые.

Иным казалось спорным сочетание красок и линий.

Другие находили в росписи примитивную аллегорию.

Некоторые члены комиссии считали излишним стремление художницы морализовать. Уж слишком прямо, «в лоб», выражала художница свои идеи (надо бы их упрятать поглубже, чтобы сам зритель, всмотревшись, задумался — и самостоятельно их раскрыл). Некоторые считали небезупречной композицию.

Но — странно: всех, кто взглядом или рукой касался блюда, — всех поражала какая-то легкая свежесть, веявшая от росписи. Казалось, будто художник вновь обрел и воплотил в творчестве простую детскую радость, которую обычно теряют взрослые, покинув страну невозвратимого детства. Нельзя было не ощутить этой легкой свежести, — весенним ветром веяло от рисунка и красок.

На этом сошлись все члены комиссии. И блюдо взяли на выставку...

8 марта пошла Люся на женское собрание.

Она шла в одном ряду с Волковым, Татьяной, Верочкой. С непривычки она устала, но ей не хотелось покидать товарищей. Она оглядывала людей на тротуарах и в окнах. Когда-то она так же стояла в сторонке на тротуаре или в окне, глядя, как тысячи людей проходят мимо нее в едином потоке, вперед...

Ее блюдо — на выставке, в одном из просторных стеклянных шкафов, среди других фарфоровых изделий завода. Весна проникала сквозь широкие окна музея, солнечные лучи играли на блестящей поверхности фарфора.

Посетители останавливались возле шкафов, приближались вплотную к стеклу, чтобы лучше разглядеть рисунок и краски росписи.

Возле блюда лежала узенькая полоска бумаги с надписью:

Худ. Елена Боргман.

Дома, по телефону, только и было теперь разговоров, что о выставке. Казалось, такой пустяк: блюдо, — а вот, оказывается, «весь город» знает о нем. Люди, с которыми Люся не встречалась месяцы, годы, считали нужным справиться у нее, она ли это: «Худ. Елена Боргман». И она всем отвечала с лукавой скромностью:

— По-моему, я...

Петр слышал эти телефонные разговоры. Признаться, он хотел пойти на выставку, но опасался, что встретит там кого-нибудь из родных или знакомых Люси. Прочитав, однако, в газете отчет о выставке и увидев среди фамилий молодых, впервые выставляющихся художников «Боргман», решился. Он выбрался с утра, полагая, что в эту пору на выставке мало посетителей.

Но Петр ошибся. Он, правда, не встретил никого из знакомых, но вестибюль музея, несмотря на ранний час, был полон, — экскурсия школьников. Петр пришел на выставку. Среди школьников были совсем маленькие ребята, они жались к руководительнице, как цыплята к наседке, торопливо перебегая всем выводком от одного шкафа к другому.

«Любители искусств», — улыбнулся про себя Петр.

Он разыскал шкаф с фарфором и уже издали увидел знакомое блюдо. Он подошел к шкафу, долго смотрел на роспись, освещенную весенним утренним солнцем. Он вспомнил Люсину горку, полную когда-то чуждого ему фарфора, затем опустевшую и вновь теперь наполнявшуюся. С каким пренебрежением относился он некогда к содержимому этой горки — как к сущей безделице.

«Как это было глупо», — с досадой подумал он.

Петр оглядел зал и длинные стеклянные шкафы, наполненные художественными изделиями. Никого в эту минуту не было возле него. Петр видел бронзу, в которой художник отлил свою мысль, и мрамор, в котором вырубил свой замысел. Он ощутил восторг перед красотой, влитой в горячую бронзу и вырубленной резцом в мраморе и запечатленной тонкой кистью в фарфоре. Он ощутил почтительное изумление перед горячим, мужественным, тонким трудом художника.

Несколько раз перечел он узенькую надпись: «Худ. Елена Боргман».

К шкафу подошла группа маленьких школьников.

«Зачем их водят сюда, этих малюток? Что они понимают?» — удивлялся Петр, прислушиваясь к их голосам.

Ребята забрасывали руководительницу вопросами, выражали свое мнение.

— Хорошо! — говорили они, тыча пальцами в стекло. — Красиво!

И Петр, сам того не замечая, соглашался с мнением малышей...

С выставки Петр поехал на новостройку.

Он не был здесь целую зиму: квартиру обещали ему отделать не раньше чем к весне. Эта весна казалась Петру далекой. Но вот внезапно она подступила к городу и, хотя холод зимы яростно отбивал ее атаки, ворвалась в город с верой в свою правоту, как победитель.

Снег был уже счищен, и ровная серая лента асфальта весело и дружелюбно бежала навстречу автобусу. Снег таял на ровных участках земли, окаймленных низенькими оградами. Первая, чуть заметная зелень отвоевывала свои права. На остановках воздух ближних пригородных полей врывался в автобус.

Петр шагал к новому дому. Он видел: дом уже сбросил с себя кружево лесов, высился во весь рост. Петр поднялся в свою квартиру:

— День добрый, товарищи!

Плотники лазали по полу, выкладывая шашки паркета. Маляры шпаклевали настежь раскрытые двери и окна. Водопроводчики копошились в тесной ванной комнате, гремя на кафельных плитах гулкими трубами.

Петр подошел к окну; да, через месяц он сможет переехать сюда.

Новый пейзаж развертывался за окном — пространство и свежесть. Тут всё было так расположено — дома, тротуары, газоны, — будто каждый селившийся здесь требовал, чтобы всё было иначе, чем там, в кварталах, оставшихся позади.

И Петр думал о своей старой несчастливой комнате. Вспоминал, как он и Люся впервые вошли в нее и как снег таял и падал с крыши крупными каплями, когда они стояли вдвоем на балконе над шумной улицей. Он вспомнил первые ссоры с Люсей и тот печальный день, когда предложил Люсе развестись, и как вслед за этим стал в одиночестве киснуть и ныть, в то время как Люся прошла большой путь.

Из окна Петр видел геометрически ровный асфальт улицы и первую нежную зелень на черных влажных газонах. Садовники возились возле молодых деревьев, посаженных вдоль дороги. Женщины сидели на неокрашенных еще скамейках, держа на руках детей.

Через несколько дней Люся праздновала свой день рождения.

Она вспомнила об этом случайно, натолкнувшись на старый альбом-подарок, где указана была дата. День рождения! Люся вспомнила серый дом на Васильевском острове, стол, заставленный пышными кренделями, изготовленными Викторией Генриховной, девочек в белых коротких платьицах, с бантами в волосах, мальчиков в синих матросских костюмах с золотыми якорями и красными штурвалами на рукавах. Она вспомнила фанты, и жмурки, и воздушные звонкие сонатины Клементи.

«Не те времена теперь...» — отмахнулась Люся.

Но, к удивлению Люси, родные и друзья помнят этот день и даже грозят налетом. Без конца звонит телефон.

— Буду очень рада, пожалуйста! — отвечает Люся.

Первым является Борька — прямо из школы. Он смущенно тычет Люсе что-то мягкое, завернутое в газету.

— Ах ты, кавалер мой галантный! — хохочет Люся, завидев первые фиалки. Она ставит цветы в стеклянную низкую вазу.

— Что ж тут смешного? — хмурится Борька. — Цветы как цветы...

— Ну не сердись, Боречка, я только так... — Она смущенно целует Борьку.

Затем, совсем неожиданно, она стучится в перегородку.

— Петр, можно к тебе?.. — И вот она стоит перед Петром, смотрит ему в глаза. — Вечером у меня соберутся гости, — говорит она. — Сегодня мой день рождения... Если помнишь, — добавляет она, помолчав.

— Помню, — говорит Петр. — Я хотел поздравить тебя, но...

— Но счел такой страшной, что не решился?.. — посмеиваясь, перебивает Люся.

«К чему она это?» — настораживается Петр.

— У меня к тебе, Петр, целых две просьбы, — говорит Люся, становясь серьезной. — Народу ко мне придет много. Я хотела просить тебя на этот вечер отодвинуть шкафы в глубь твоей половины, ну на метр, полтора, иначе никак не раздвинуть большой стол. Тесно, — добавляет она, как бы чувствуя себя виноватой за тесноту.

«Ах, вот о чем!» — думает Петр разочарованно.

— Пожалуйста, — говорит он спокойно, — пожалуйста. Я как раз ухожу сегодня...

— Нет, нет, — говорит Люся и делает шаг в сторону Петра. — Это и есть моя вторая просьба... Будут только свои — с завода и с Васильевского...

Петр долго не отвечает.

— Неловко мне перед Августом Ивановичем и «сухарями», — говорит он наконец, понижая голос, чтобы не услышал Борька, и чувствуя, что не совсем по праву называет Магду и Ютту «сухарями». — Неловко, Люся, поверь...

— Петр, — говорит Люся тихо, опуская глаза, — ты скоро переедешь отсюда, я не хочу, чтобы мы расстались врагами. Ну, ради моего дня рождения, — говорит она, касаясь его руки. И вдруг она снова улыбается: — Тебе ведь не долго уже страдать из-за меня!

— Видишь ли... — начинает Петр.

— Нечего, командир, ломаться как кисейная барышня, — доносится из-за перегородки голос Борьки. — Раз зовут — значит надо идти! Понятно?

Голос Борьки рассеивает сомнения.

— Ладно, — говорит Петр, внимательно вглядываясь в глаза Люси. — Ладно. А насчет шкафов, — говорит он, деловито меняя тон, — не к чему их отодвигать в глубь комнаты. Этим много места не выиграешь. Мебель лучше приставить к стенкам — так будет просторней.

— Пожалуй, — соглашается Люся. — Только нам самим не справиться с мебелью... Боречка! — кричит Люся за перегородку. — Сходи позови дворника!

— Зачем дворника? — говорит Борька, появляясь из-за перегородки и решительно оглядывая шкафы. Петр и Люся смотрят на Борьку. Золотистый пух обрамляет его мальчишеский розовый подбородок. Губы у Борьки пухлые, детские. Но плечи широкие, крепкие.

Все трое принимаются за работу.

Кажется, будто громоздкая перегородка приросла к месту, нерушима. Кажется, будто тяжелые вещи не хотят двинуться с насиженных мест. Особенно туго приходится с большим буфетом. Как он упрям и косен, как он тяжел на подъем! Ему, видно, нравится стоять таким дубом посреди комнаты.

— Давай, давай... — командует Борька и напевает: — Э-эй, ухнем! Еще ра-азик, еще раз...

Кряхтя и смеясь, «бурлаки» растаскивают перегородку. Люся искоса поглядывает на Борьку.

«Какой стал здоровенный, высокий, не ниже Петра будет!» — мелькает у нее.

— Вы какие-то чудаки, — ворчит Борька, — всегда вам нужны для чего-то дворники, помощники. Чудаки вы какие-то...

Перегородка была на этот вечер упразднена.

Вещи, правда, не расположились как прежде, когда комната была общей: они жались каждая к родной стороне; так пугливые дети жмутся к коленям родителей, исподлобья оглядывая чужих.

Посреди комнаты накрыт был стол.

Вслед за Борькой пришли гости с Васильевского, семь человек — родители, дети, внуки.

Август Иванович немедленно занялся приемником: как не послушать «Кармен» из бывшего Мариинского! В последнее время Августу Ивановичу уже не так часто удавалось бывать в театре (вечерами он читал лекции на курсах медицинских сестер), приходилось довольствоваться радио.

Виктория Генриховна старательно разрезала на ровные секторы круглый торт мокко. Она ловко орудовала серебряной лопаткой, в этот день извлеченной из дальнего ящика и подаренной Люсе.

— Такая лопатка для тортов в доме необходима, — сказала Виктория Генриховна доктору перед тем как поехать к Люсе, и аккуратно завернула лопатку в папиросную бумагу.

«Сухари» затеяли между собой научный спор. Борька играл с Петром в шахматы. Евгений Моисеевич, как всегда спокойный, молчаливый, стоял возле них, заложив руки в карманы, и наблюдал за игрой. Он не замечал,, как его дочь Галочка прилежно выискивала в какой-то французской книжке знакомые русские буквы и вырывала понравившиеся ей страницы.

Время от времени глаза Петра отрывались от шахмат, искали Люсю. Раскрасневшись, она носилась по комнате, хозяйничала. Ей очень шло ее новое светлое платье. Она выглядела свежей, молодой.

И, видя ее столь свежей и молодой, Петр вспомнил их первую встречу на московском вокзале, метель, высокие тонкие сосны в снегу. И ему было приятно видеть ее вновь такой молодой и, вместе с тем, грустно: молодость ее принадлежала другим. Он видел сейчас Люсю в кругу ее семьи и чувствовал себя непрошеным гостем, человеком, совершившим что-то дурное, обидное не только по отношению к Люсе, но и ко всей этой милой семье.

Звонки новых гостей отвлекли его от этих мыслей.

Явились Татьяна с Николаем Егоровичем и мужем, неожиданно приехавшим на несколько дней в Ленинград. Это был широкоплечий, высокий человек в морской форме с орденом. Люся сразу узнала его, вспомнив фотографию, выпавшую из сумочки Татьяны.

Потом пришли Верочка с мужем, Волков, Соколовский, Эсфирь Иосифовна. Уже из передней несся в комнату веселый смех Верочки.

Потом Люся пригласила из соседней комнаты Василия Васильевича. Когда она зашла к нему, он лежал на диване, — в последнее время он часто прихварывал. Василий Васильевич охотно принял приглашение Люси.

Все гости были в сборе и собирались садиться за стол, как вдруг нагрянули, но старой памяти, две давнишние подруга Люси (одна из которых считалась в своем кругу более хорошенькой, но менее умной, другая — более умной, но, увы, не столь хорошенькой). Два года не были они у Люси, но, прослышав, что «Люська теперь заделалась художницей», решили навестить старую подругу. Они с любопытством разглядывали гостей, стараясь найти хоть одно знакомое лицо, и не находили.

«Сослуживцы», — сообразила та, которая считалась более умной, но, увы, менее хорошенькой. »

— Люська совсем обмещанилась, — шепнула она подруге и пожала плечами. — Какое унылое общество...

— Факт! — легко согласилась та, которая считалась более хорошенькой, но менее умной. И чтоб хоть сколько-нибудь утешить себя за потерянный вечер, стала переглядываться с сидевшим», неподалеку молодым человеком с красивыми голубыми глазами.

Она огорчилась и была раздосадована, узнав, что веселая женщина по имени Верочка, сидевшая в другом углу комнаты, жена голубоглазого.

— К столу, товарищи!

Галочка сразу подружилась с Николаем Егоровичем и ни за что не выпускала его большой палец из своего кулачка. Пришлось посадить ее рядом с Николаем Егоровичем. Август Иванович сел рядом с Верочкой, успевшей шепнуть Люсе: «Отец у_чтебя прелестный!» Виктория Генриховна села рядом с Василием Васильевичем и сетовала об ушедшей роскоши дореволюционных пиров. Голубоглазый муж Верочки, жестоко обманувший надежды хорошенькой, но менее умной подруги, затеял с Эсфирью Иосифовной спор о выставке. На долю Петра выпала задача развлекать двух нежданных подруг Люси. Сама же хозяйка находилась в окружении Татьяны, Волкова и Борьки.

Когда были налиты рюмки, поднялась Татьяна и произнесла очень медленно и внятно, точно выступая перед детьми:

— Первый тост должен быть возможно короче: за процветание нашей художницы — милой Елены Августовны.

— Ур-ра! — поддержали все гости. — Ур-ра!

Галочка, на секунду отстав и поразмыслив, тоже закричала:

— Ур-ра!

Стол оживился.

Когда были снова налиты рюмки, поднялся Август Иванович.

Он просит разрешения сказать несколько слов. По правде говоря, он никогда не ожидал от Люси таких приятных сюрпризов и, разумеется, счастлив. Он благодарит за это свою милую девочку. Да. Но он хочет еще кое о чем сказать. Вот о чем. Способности там, таланты всякие — ну, это от бога. Но откуда взялось у его своенравной девочки (пусть простит она его за эти слова),откуда взялось у нее столько усердия, столько выдержки? Кто научил ее этому, кто? Вероятно, те, с кем она вместе работала. Вот за это он искренне благодарит ее товарищей и желает им еще многих успехов впереди.

— К сожалению, доктор никогда не умел видеть дарований своих детей, — со сдержанной горечью прервала его Виктория Генриховна. — А я, когда Люсенька была еще крошкой, говорила, что это растет талант, большой талант...

— Но, мамочка... — взглянула на нее Люся с мольбой.

— Пожалуй, — согласился Август Иванович, — я не так проницателен, как Виктория Генриховна. Но, насколько мне помнится, Виктория Генриховна находила у Люси также музыкальный и стихотворный таланты. И поэтому, правду говоря, я мечтал о дочке музыкантше, поэтессе, а выросла вот художница. Ну что ж, и это не так уж плохо, как видите!

Все рассмеялись, захлопали.

Люся подбежала к Августу Ивановичу, обняла его сзади за плечи. Милый ее папа, милый! Когда он говорил, она заметила в нем что-то, несвойственное ее прежнему папе, который ни о чем не хотел знать в этом мире, кроме своих пациентов, Мариинского театра и столика с зеленым сукном в углу гостиной. Когда она обняла Августа Ивановича, она вдруг заметила, что волосы у него почти сплошь седые, мягкие, старчески шелковистые.

Старик ее папка!

Ей стало жаль его и, вместе с тем, стыдно за себя: сколько невзгод принесла она ему со всеми ее квартирносемейными бурями.

«Но он всё-таки бодрый», — пыталась она утешить себя.

И тут она увидела, как встал Волков.

— За эти два года, — сказал Волков, — Елена Августовна прошла большой путь. Она пришла в мастерскую домашней художницей, дилетанткой и, скажу прямо (здесь все свои люди), неучем. Вот Татьяна Николаевна помнит, сколько раз мы советовались о том, как поступить с Еленой Августовной. Советовались (теперь можно признаться) в большой тайне, ибо вначале характер у нее был зело самолюбивый. Нельзя было ей слова сказать — того и гляди заплачет! Эго мы потом подружились, и теперь уже ни капельки не боимся друг друга. Я вам даже открою один секрет, — сказал Волков, обращаясь к Люсе. — Когда вы впервые пришли в мастерскую, я уже знал вас. Да, да! — Волков кивнул головой на удивленный взгляд Люси. — Три года назад мы встретились с вами в магазине фарфортреста. Вы выбирали сервиз. Вы, конечно, не запомнили меня. Но я вас запомнил из-за того презрительного взгляда, каким вы одарили меня и моего товарища в ответ на какие-то наши замечания о фарфоре. Когда вы пришли в мастерскую, я сразу узнал вас.

Люся смутно припомнила: да, что-то было, кажется, в этом роде, когда она покупала сервиз.

— Но мы работали с Еленой Августовной, — продолжал Волков, и голос его стал тверже и громче. — Мы сдули с нее пыль комнатных вкусов и вызвали к жизни дремавшие способности, и теперь Елена Августовна — профессионал! Не будем переоценивать ее работы — до мастерства, конечно, еще далеко. Однако путь к мастерству — трудный, но прекрасный — открылся перед ней. И не может художник нашей страны презреть этот путь, сколько бы трудностей он ни таил. Я хочу видеть нашу Елену Августовну идущей вперед, как движется вперед всё мастерство нашей страны, вся страна. Великие задачи требуют великого мастерства! В добрый путь, Елена Августовна!..

— Да здравствуют советские художники! — не удержался Борька.

— Желаю успеха, Люсенька!

— Здоровье Елены Августовны!

— Люська, твое здоровье!

Все тянулись к Люсе, спешили чокнуться с ней. Она благодарила всех, всех. Какие все были милые в этот чудесный вечер! Никогда она еще не чувствовала себя так хорошо. Она не могла понять: то ли вино на нее так приятно действовало, то ли действительно все сегодня такие милые? Люся жалела, что не позвала еще кое-кого с завода — места хватило бы!

«Даже Мрозевский был бы кстати сегодня», — мелькнуло в голове.

И вдруг ей захотелось говорить, говорить громко, и чтобы все ее слушали. Она хочет ответить на приветствия и поздравления.

— Друзья! — сказал она, подняв руку. — Я хочу сказать вам спасибо за ваше внимание и за ваши хорошие чувства ко мне. Без вас — вы сами знаете — мне бы не сделать того, что я сделала. Но вот теперь моя работа стоит среди ваших работ, потому что я сама тоже с вами, в вашем кругу. Я хочу выпить за ваше здоровье...

Люся поднесла рюмку к губам и вдруг, точно вспомнив что-то, остановилась.

— Я хочу сказать спасибо и тому человеку, — продолжала она, — без которого мне бы не справиться было с последней работой. Человек этот ухаживал за мной во время моей болезни, как сиделка, помогал мне, ободрял меня, сам того, быть может, не зная, когда я готова была впасть в отчаяние. Ему я тоже обязана своей удачей. Я хочу выпить за здоровье Петра Константиновича.

Петр смутился: ну вот, Люся всегда что-нибудь выкинет. Он махнул рукой, покраснел. Но все громко и весело кричали «ура!» Люся протянула Петру через стол рюмку, и ему пришлось встать и чокнуться с ней. Тонкий звон стекла прозвучал в наступившей короткой тишине.

Все сидели вокруг Стола, и только двое — очень высокий мужчина и смуглая женщина в светлом — стояли, разделенные столом, протянув друг другу руки. Казалось, все пьют за них двоих, будто за новобрачных.

Когда встали из-за стола, Верочка крикнула:

— Танцы! — и подхватила Петра.

— Я не танцую, — сказал Петр.

— То есть как так? — ужаснулась Верочка, но, овладев собою, твердо сказала: — Я буду обучать вас. — С суровой решимостью она принялась обучать Петра танцам. — Танцевать в наше время необходимо, — пояснила она ему.

И гости были согласны с Верочкой.

Танцевали все без исключения, весело и непринужденно.

Даже Виктория Генриховна, вальсируя с Борькой, перестала вздыхать о старинных вальсах, в которых кружилась, будучи молодой, в немецком ферейне в Риге, а затем в Петербурге, и старалась приспособиться к современному темпу.

Даже старые вещи вдруг оживились: давно не доводилось им видеть такого веселья. Особенно прыток был, с их точки зрения, старый муфельщик: ну и даму нашел себе старикан — Галочку! Это было, разумеется, весело, когда старикан и Галочка отплясывали краковяк. Седина в бороду, а бес в ребро! Вещи и сами не прочь были пуститься в пляс.

Потом пили чай.

Люся вытащила из горки чашечку:

— А Галочке мы дадим эту чашечку, где пионеры (это я сама для тебя нарисовала). Да, Галочка?

— Да, — снисходительно ответила Галочка, протянув ручки к чашке.

Она держала ее обеими руками, пила большими глотками, эта маленькая девочка. Люся то и дело подкладывала Галочке конфет и торта, несмотря на укоризненные взгляды Виктории Генриховны. Время от времени Галочка ставила чашку на блюдце и внимательно рассматривала роспись. По белому фарфору чашки, гремя в барабаны, полыхая алыми флагами, неутомимо шли вперед пионеры.

— Хорошо, тетя Люся! — говорила Галочка, улыбаясь и касаясь пальчиком росписи.

Люся целует Галочку в пухлые нежные щечки, в шею.

— Щекотно! — ежится Галочка.

— Но, Люся!.. — укоризненно сдерживает Люсю Виктория Генриховна. — Она разобьет чашку. Возьми у нее.

Галочка исподлобья смотрит на бабушку и крепко сжимает чашку ручонками.

— Нет, нет, — говорит Люся, — пусть играет: это ее чашечка. Верно, Галочка?

— Да, — убежденно отвечает Галочка, не разжимая ручонок.

Приятно ей было смотреть на этих веселых детей, неутомимо шагавших на чашке, куда бы она ее ни поворачивала. И Галочка смотрела, поскольку это было возможно, ибо глазки ее слипались. Виктория Генриховна засуетилась:

— Пора, дети, пора!

Но Люсе не хочется отпускать гостей?

— Еще так рано, мамочка, — говорит она.

— Как это рано? — удивляется Виктория Генриховна. — Первый час. Мои дети всегда в десять часов уже спали.

— Первый час? — с лукавой улыбкой переспрашивает Люся Викторию Генриховну. — Тем более: зачем так поздно везти сонную девочку на Васильевский? Галочка уже спит. — Люся знает слабое место Виктории Генриховны. — Разреши, бабушка, оставить ее здесь?

— Это безрассудство! — вскидывает плечами Виктория Генриховна.

— При чем тут «бабушка»? — говорит Борька. — У Галки есть мать — обратись по назначению... Можно Галке остаться? — спрашивает Борька Магду.

Та в нерешительности.

— Фу, сухари какие! — с досадой говорит Люся. — В первый раз за пять лет прошу оставить у меня Галочку — так и то не могут уважить тетку. Ну, сухарик, миленький, — пробует она добром, обнимая Магду, — ну, ради моего дня рождения. Завтра с утра отвезу Галку домой, клянусь тебе.

Магда вопросительно смотрит на Евгения Моисеевича.

— Ну, пусть останется, если так уж понравилась наша девица, — говорит Евгений Моисеевич.

— Вы чудный, Женя! — восклицает Люся, тотчас же принимаясь расшнуровывать Галке ботинки.

— Это бесспорно, — невозмутимо соглашается Евгений Моисеевич, — только пора уже, милая, иметь свою.

Люся чувствует, что краснеет.

Галочку раздевают, укладывают на Люсину постель. Девочка ни за что не хочет расстаться с подарком. Приходится Люсе вымыть чашечку, наполнить ее конфетами и поставить на столик возле кровати. Ну вот, теперь Галочка может спокойно уснуть. Она засыпает, маленькая девочка, затерянная в широких пространствах Люсиной кровати. Она спит крепким детским сном.

Шумите, гости, вовсю, не бойтесь разбудить девочку!

Гости шумят и расходятся очень поздно.

И снова, как некогда, тотчас после ухода гостей Люся начинает прибирать комнату. Она, правда, очень устала за день, и хорошо бы ей сейчас отдохнуть, но она терпеть не может беспорядка. Кроме того, надо еше расставить по местам мебель.

Люся моет посуду.

— Помочь тебе? — спрашивает Петр. — Вытереть?

Люся не любит, когда мужчина «вмешивается в хозяйство». Но сейчас время позднее, посуды много, и Люся не возражает.

— Вот полотенце, — говорит она.

Петр стоит возле Люси, перебросив один конец полотенца через плечо, а другим вытирает посуду...

Теперь остается расставить по местам мебель. Для этого нужно собраться с силами. Люся присаживается на диван вблизи кровати, где спит Галочка. На одну лишь минутку, передохнуть. Петр стоит неподалеку, курит.

— Можно? — Петр хочет присесть на диван. Очевидно, он устал от танцевальной учебы.

— Не разбуди только Галочку, — говорит Люся, отодвигаясь-

Они долго молча сидят.

Петр думает, что пройдет еще полчаса, час — и перемирие между вещами будет нарушено, и безучастные вещи вновь разделят скрестившиеся на один вечер жизни хозяев.

— В конце месяца будет готова квартира, — говорит Петр.

Люся не отвечает.

«Люся, забудем, что было. Оставим эту старую комнату. Переедем со мной. Мы будем жить по-новому».

Всё это Петр хочет сказать Люсе. Но он молчит.

— За последнее время я многое поняла, — говорит Люся, — многое...

— И я понял... — говорит Петр, вглядываясь в нее.

И тут слова, которые Люся и Петр так долго не решались сказать друг другу, вдруг были произнесены и вслед за ними пришли новые неожиданные слова. Мужчина и женщина, сидевшие на диване, говорили шепотом — разумеется, чтобы не разбудить девочку. Девочка эта была похожа на Люсю, — такая же смуглая, черноволосая, с тонкими пальчиками, будто ее дочка.

А вещи, придвинутые к стенкам, насторожились. Они поглядывали, подслушивали, им было забавно видеть таких странных людей. Буфет «Александр I», столетний, за век свой повидал немало, но и он, признаться, не мог понять свою хозяйку.

— Я была глупа прежде, так глупа, — повторяла Люся, пряча лицо.

— Это я во всем виноват, — говорил Петр, наклоняясь к Люсе, обнимая ее. Он почувствовал, что его щеки мокрые — от слез Люси, конечно.

— Я стряпейка! — улыбнулась вдруг Люся, стряхнув упрямые слёзы. — Домохозяйка и умница, помнишь?

— Только теперь другого дома, — ответил Петр и тоже вдруг улыбнулся. — Очень большого... Ты понимаешь? 

Да, теперь они понимали друг друга.

За окном был светлый апрель. В эту пору, вы знаете, в этом городе светать начинает особенно рано, и трудно понять: то ли утро, то ли белая ночь в цвету. Первые трамваи, гремя, пролетели вдоль улицы. Да, это, конечно, весеннее раннее утро.

А потом?

Солнечные лучи, которыми Люся и Петр хвастались перед знакомыми, проникли сквозь стекло в комнату. Никто этим лучам теперь не преграждал путь. Они коснулись вещей, золотя их ясным утренним светом, осветили кровать, где уже просыпалась Галочка, и фарфоровую чашку на столике, заполнили собой комнату.

1937 год

В вестибюле больницы Варвара неожиданно увидела себя в зеркале.

Высокая женщина в сизом больничном халате, едва доходившем до колен, хмуро взглянула на нее. Лицо женщины было одутловато, темные волосы перебивались сединой, взгляд был усталый, тусклый. Старуха, больная старуха смотрела из зеркала.

Она ли это, Варвара?..

Короткий зимний день догорал, но света в палатах еще не зажигали. Варвара сидела на койке, свесив голову, и в серых больничных сумерках, пахнущих лекарствами, боль и кружение в голове казались сильней. И, как это часто бывает с людьми, которые редко болели, она испугалась, что болезнь ее неизлечима, конец близок и безнадежен.

— Вы, наверно, героиня труда? — услышала она вдруг высокий голос и, подняв голову, только сейчас разглядела лежавшую на соседней койке девочку. Больная лежала на спине неестественно вытянувшись, точно что-то сковывало ее.

— А в чем дело? — сухо спросила Варвара.

— Эта палата для знатных людей, героев труда, — ответила девочка, и голос ее показался Варваре недружелюбным.

Варвара всмотрелась и даже сквозь сумерки заметила болезненную худобу и бледность лица девочки.

— И ты, что ли, герой? — спросила Варвара чуть насмешливо и, так как девочка не ответила, добавила: — А я вот простая рабочая.

— Простая рабочая тоже может быть героем, — возразила девочка и затараторила о чем-то, чего Варвара не поняла.

«Чего она пристала ко мне, сорока? И здесь нет покоя...» — рассердилась Варвара и решила, что самое лучшее будет — не отвечать.

Зажгли свет. Возникли из сумерек голубоватые стены, белые спинки коек, а дальше — там, в коридоре, — зеленые листья растений в горшках на белых подставках. Чистые стены? Добротные койки? Зеленые листья в ту пору, когда за окном метель? Будто всем этим кто-то хотел обмануть Варвару — да неудачно. Больница! Было для нее с юности в этом слове что-то печальное, безжалостное, внушающее страх. И вот в больнице-то оказалась она, Варвара.

Женщина молча поужинала и, отвернувшись к стене, уснула тяжелым сном.

Наутро, едва проснувшись, Варвара услышала тот же высокий голос:

— Расскажите что-нибудь, тетя, из вашей жизни.

Как и вчера, девочка лежала на спине неподвижно, неестественно вытянувшись, и в свете утра лицо ее показалось Варваре еще бледней и болезненней. У нее были короткие русые волосы, тонкие руки лежали на одеяле. Она показалась Варваре дурнушкой, и даже синие живые глаза, искоса поглядывавшие на Варвару, не могли рассеять впечатления чего-то жалкого и неприятного.

«Вот далась еще, калека», — подумала Варвара скорей с удивлением и любопытством, нежели с жалостью: ей самой несладко было сейчас.

— Меня зовут Лиза, — представилась девочка и, будто зная, что занимает Варвару, добавила тоном заученного урока: — у меня спондилит, такая болезнь. Я уже здесь год и... двадцать шесть дней. Сейчас лежу в гипсе. Хотите, можете посмотреть. — Она постукала пальчиком по одеялу, раздался глухой звук. И, так как Варвара не выразила желания, она добавила: — А знаете, с чего всё случилось? Играла я и упала... — И, будто считая разговор о себе исчерпанным, переменив тон, настойчиво сказала: — Ну, расскажите что-нибудь, тетя, из вашей жизни!

О чем было рассказывать Варваре? О чем рассказывают обычно в таких случаях? О своем, что ли, детстве?

Детство! Оно было скрыто в глубине годов, но Варвара пробралась к истоку. И что же увидела она?.. Голопузая девочка играет в дорожной пыли кубанской станицы; голод в семье; вот она — семилетняя нянька у богатых казаков на хуторах; затем скотница, работница в поле; рабочая в страшных Юзовских шахтах, куда увез ее с собой отец и где она рядом с ним работала; побои отца, смертно пившего горькую, голод, бегство в Москву; скитания в поисках работы, снова голод и, наконец, замужество в пятнадцать лет... Вот оно, ее детство — узкий мелкий ручей. Оно казалось Варваре скучным и незначительным для рассказа. Ее взрослая жизнь? Еще меньше могла она быть понятна и интересна девочке...

— Не в театре, чтобы рассказывать, — сказала Варвара угрюмо, точно стыдясь за свою бедную жизнь.

Лиза нахмурилась.

За год и двадцать шесть дней она не раз обращалась к соседям с подобной просьбой. И оказывалось: больные, хотя и сменили собственную одежду на больничную, как бы ухитрялись пронести с собой куски прежней жизни и на просьбы Лизы не отвечали отказом. И так как обычно это были люди труда, то рассказывали они большей частью о своей работе — о быстрой жизни станков, о вечном кружении веретен. Палата наполнялась славой труда, и Лиза вдыхала эту славу. И тут исчезали голубоватые стены, раздвинутые делами, которым тесна была маленькая палата.

Больные соседки выздоравливали, покидали палату, а их верная слушательница оставалась на месте. Лежали в палате женщины разных возрастов, немало было тяжело больных: у иных болели руки, ноги, голова; иные лежали в шалаше из одеяла, в глуби которого фиолетовый свет лампочки обогревал больное тело. Но даже и эти, по мере своих сил, рассказывали ей про свою жизнь, ибо незачем человеку без особой причины скрывать свою жизнь. А какая могла быть причина? Мало-помалу Лиза скопила в своем уме знание жизни, понимание людей, которое скупо и причудливо отпускала ей судьба, приковав в одиннадцать лет к больничной койке.

За год и двадцать шесть дней Лиза узнала, каким ключом открывается сердце человека в больничном халате.

— У вас, тетя, наверно, случилась травма на производстве? — спросила она, улучив момент, когда Варвара вернулась с осмотра.

— Нет, — ответила Варвара.

— Поскользнулись, что ли? — соболезнующе допытывалась девочка: зима была злая, немало людей приносили в больницу с улицы.

— На одной ножке не прыгаю, — сказала Варвара.

— По хозяйству, верно? — разочарованно спросила Лиза.

Варваре начинали надоедать расспросы девочки.

— Нет, — сказала она резко. — Тридцать три года назад это было... В Москве... — добавила она, прочтя недоверие в глазах Лизы. И хотя она тут же почувствовала, что попалась в силок, но уже не в силах была остановиться и принялась рассказывать, чтобы вконец рассеять недоверие, таившееся в больших синих глазах...

Тридцать три года назад в Москве, в переулках Красной Пресни, рабочие дружины поднимались против царя, помещиков, капиталистов. Варваре в ту пору было семнадцать лет. «Вместе мы с тобой прозябаем и мучаемся, вместе будем драться с врагами народа», — сказал муж Варваре. Она мало разбиралась в этих делах, но ответила не раздумывая, так как верила мужу: «Пойдем!» Несколько дней держались на баррикадах, муж — в рабочей дружине, Варвара — сестрой милосердия, но полиция разгромила Красную Пресню. Конный стражник с маху ударил Варвару нагайкой со свинцовым шаром на конце, в кровь разбил голову. Мужа убили. Едва живая бежала Варвара на родную Кубань, попала в руки лекаря-коновала. И хотя вроде вылечил ее тогда лекарь-коновал, однако стала частенько побаливать голова — то ли кружение и сонливость, то ли тоска. С годами стало хуже, и вот теперь пришлось лечь в больницу...

Окончив рассказ, Варвара насупилась, бросила подозрительный взгляд на соседку. К чему ворошить перед девчонкой свое прошлое? И лишь одно утешало ее: в свой рассказ, ей казалось, она не вложила сердца, рассказывала как о постороннем, ее не касающемся событии.

Однако Лизе рассказ понравился. Сквозь ее бледные щеки проступил румянец, и ей захотелось самой что-нибудь рассказать.

Она и до больницы дружна была с книжкой, а здесь и вовсе пристрастилась к чтению. Неизменно угадывала она шаги сестры, разносившей литературу, едва появлялась та в коридоре, и громко кричала: «Лежачим сначала!» На столике у нее всегда лежала стопка книг.

Она рассказывала Варваре про испанскую девушку, дочь маляра из Овиедо, комсомолку Аиду Лафуэнте, снискавшую славу во всем мире среди людей труда. Рассказала, как карательные войска белого генерала наступали на родной город Аиды, тесня рабочие отряды к горам, как комсомолка Аида одна с пулеметом у подножья горы прикрывала отступление рабочих. Офицеры-фашисты, поливая огнем подножье горы, кинулись в атаку, рассчитывая встретить целый отряд. Но они нашли один пулемет и возле него девушку. Взбешенные офицеры подняли ее на Штыки...

Варвара слушала.

Всё, о чем рассказывала девочка, оживало в сознании Варвары — незнакомый город в далекой стране Испании, подножье горы в кольце огня, жестокие испанские офицеры-фашисты и смуглая девушка у пулемета — и казалось Варваре совсем не похожим на то, что всколыхнула она своим рассказом о Красной Пресне. Невольно, однако, сравнивала она оба эти рассказа, и далекое ее воспоминание как бы тускнело в сравнении с ярким рассказом девочки о комсомолке-испанке, красивое имя которой ей, кубанской казачке, трудно было даже выговорить.

— Вот какие есть героини! — закончила Лиза.

И тут чувство неловкости охватило обеих: Варвару — за незначительность, как ей казалось, происшедшего с ней в сравнении с тем, что она сейчас услышала; а Лизу — за то, что ей и вовсе нечего было рассказывать про себя.

Казалось, не скоро вернутся они к беседам, но нужно было коротать больничное неторопливое время, и Варвара не раз сдавалась на уговоры Лизы.

Она не затрудняла себя выбором темы, останавливалась на первом пришедшем на память событии. Какой смысл искать в ее жизни что-либо важное и исключительное? Но рассказывала она с добросовестной точностью и обстоятельностью. Она вспоминала фамилии хозяев, у которых батрачила, имена ребятишек, которых нянчила, клички коров, которых пасла. У нее была цепкая память простой женщины, а жизнь ее не была богата впечатлениями. Она вела свой рассказ сухо, без красок, без печали и без радости, без завязки и без конца, как ткут в подневолье одноцветную грубую ткань, которую можно начать и оборвать в любом месте. Порой она всматривалась в глаза Лизы, ожидая, что скука или усталость скоро смежит их, и удивлялась свежести, ясности, ненасытности синих глаз девочки.

— Счастливая вы, тетя! — тихо вздыхала слушательница.

Иногда Варвара упрямилась, и тщетны были уговоры и всякие детские хитрости Лизы. Тогда приходилось рассказывать самой Лизе. Она делилась с Варварой прочитанным в книгах, журналах, газетах.

Большей частью рассказывала Лиза о женщинах — о том, как боролись они за правду в старое время и шли в Сибирь в кандалах, как воевали в гражданской войне, как завоевывали себе славу своим трудом. И всё, о чем говорила Лиза, казалось Варваре красивым, непохожим на ее, Варварину, жизнь.

«Чудная какая девочка! — дивилась Варвара. — Откуда всё знает?»

В чужую жизнь Варвара не любила заглядывать. Она мало слушала, что говорят о себе люди, еще меньше говорила сама.

Но слишком близко стояли койки, — жизнь девочки была на виду.

Лиза лежала по-прежнему не вставая, а неведомыми путями доходили до нее все больничные новости дня — не только своего корпуса, но и других корпусов. Она первая знала, кого привезла скорая помощь, кого будут оперировать, что вкусное можно ждать сегодня к обеду. Она торопила гасить свет, едва раздавался сигнал учебной «ПВО». Она обсуждала правильность премирования сестер, критиковала врачей. Она была наблюдательна и справедлива. До всего на свете Лизе было дело.

Ее тоже хорошо знали — от главврача до санитарок. «Ты у нас скоро профессором будешь», — говорили они, стирая пыль с книг на ее столике. Во время обхода врачи вели себя с ней не так, как с другими. Профессор не мог обойтись без шуток: «Когда же мы на танцы пойдем, барышня?» Танцы? Каким неуместным казалось Варваре здесь это веселое слово. А Лиза застенчиво улыбалась, точно и впрямь была виновата, что не может пойти на танцы с профессором. Толстая докторша всегда гладила головку Лизы, как бы отстраняя от глаз ее русые волосы, хотя они были коротко острижены и глазам девочки совсем не мешали. В больнице Лиза была своим человеком, всеобщей любимицей.

И видя всё это, Варвара еще больше томилась своим одиночеством. Она думала, что, пролежи она здесь хоть десять лет, не прижилась бы так, как Лиза за год.

Несколько раз брали Варвару на исследование.

Щупали, выстукивали ее седоватую голову, командовали, как малым ребенком: сделайте так, этак. «Видно, не знают, как лечить», — думала Варвара, прислушиваясь, как совещались между собой врачи. И поняла из слов профессора, что если не полегчает ей в ближайшие дни, то придется делать операцию. Толстая докторша шепнула Варваре, что операция эта несерьезная, волноваться не следует.

А хотя б и серьезная? Смерть? Родных у нее нет — давно умерли, родственники порастеряны. Товарищи по работе? Вот показали они, как ценят ее: когда была на работе, тогда «Шанько Варвара Петровна, старая наша производственница»; а теперь — сколько дней лежит она здесь, не вспомнит о ней никто, никому она не нужна. Синее платье, оставленное в больничной кладовой? Его-то, пожалуй, и жаль: глупая! — взять в больницу новое, ни разу не надеванное платье.

Варвара предвкушала, как она отвернется к стене, если и соизволит кто-нибудь ее навестить.

Но когда в выходной день увидела в дверях ищущие знакомые лица, то не сдержалась, позвала:

— Сюда!

— Сюда, сюда! — вторила ей Лиза, приветливо махая рукой, как если б это были ее, Лизины, гости, а не Варвары.

Их было двое: смуглая женщина лет сорока, сменщица Варвары, и молодая девушка — из фабкома. Старшая извинилась, что долго не навещала Варвару — «сама знаешь, дел по горло». Младшая, чуть смущаясь, положила кулек с апельсинами на кровать. Пожалуй, они достойны были снисхождения, но Варвара лишь буркнула:

— Садитесь...

Три женщины беседовали, а Лиза прислушивалась. Мелькали в разговоре странные слова, незнакомые имена. Варвара говорила мало, хмуро и раздражительно, порой возникал между ней и гостьями сдержанный спор. Но Лиза чувствовала, что говорят и спорят женщины о чем-то хорошо им знакомом и близком и что этим-то и пришли они поделиться с Варварой. И хотя многое в этой беседе было Лизе неясно, хотелось и ей вставить свое словцо.

— Хорошо у вас здесь, — сказала перед уходом старшая гостья, по-хозяйски оглядывая голубоватые стены, матовые шары ламп, белые спинки коек.

— Хорошо там, где нас нет... — отмахнулась Варвара.

«Как же может быть хорошо, где нас нет?» — подумала Лиза.

— Наша — из лучших палат, — вырвалось у нее, ибо речь шла сейчас о больнице, а кто имел большее право говорить о больнице? — Весь наш корпус получил переходящее Красное знамя.

— Незачем было класть сюда, чтоб потом попрекать, — сказала Варвара обиженно.

— А кто же тебя попрекает? — подняв брови, спросила младшая гостья.

— Кто? — резко переспросила Варвара, и, так как некого было назвать, она едва не кивнула на Лизу: «Хотя б вот эта девица». Но поняла, что будет глупо, и промолчала.

Гостьи ушли, а Варваре еще долго слышались их голоса. Она испытывала удовлетворение. Ей льстили забота и уважение товарищей. Она усмехнулась, вспоминая, как терпеливо сносили гостьи ее капризы. И ей особенно было приятно, что разговор происходил в присутствии Лизы: пусть знает девица, что и она, Варвара Петровна Шанько, — не простой человек. Знают — не беспокойтесь! — куда кого положить, — петушилась перед самой собой, и вдруг пришла в хорошее расположение духа.

А Лиза, поняв настроение Варвары, немедля ввернула:

— Расскажите что-нибудь, тетя Варвара!

И Варвара — на этот раз без особых уговоров — пошла навстречу Лизе.

— Ну вот, — начала она живей обычного, — приехала к нам в станицу женщина иногородняя. Много к нам в ту пору их ехало — в девятнадцатом году это было, — ходят по дворам, иголки-нитки на хлеб меняют. Обошла эта женщина дворов немало, а руки пустые. Зашла в наш двор. «Нет ли хлеба сменять?» — спрашивает. «Нам самим не хватает», — говорю ей. «А муж твой где?» — спрашивает. «Один в земле, другой пропал без вести», — отвечаю. «А дети?» — «Не дал бог», — говорю. «Что ж ты в станице сидишь, звёзды считаешь?» — спрашивает она меня строго, будто к ответу зовет. «Где же мне быть?» — удивляюсь. Тут она со мной разговор завела о советской власти и в конце спрашивает: «Так как, пойдем вместе в партизанский отряд?» Подумала я: говорит женщина хорошо, правильно, — поверила ей; понравилась она мне с первого вида...

— А какой у нее был вид? — спросила Лиза.

— Какой? — переспросила Варвара задумчиво: она не умела описывать. — Обыкновенная женщина. Щупленькая такая. Не скажу, чтоб красивая. Волосы светленькие, вроде твоих, стрижкой. Звали Дусей. Ну до того, скажу, щупленькая была, что, как мы пришли в отряд, командир на нее посмотрел, головой покачал: «Сможете ль, подруги, драться с оружием в руках?» — «Попробую, — говорит Дуся, — мне не впервой». И я вслед за ней говорю: «Попробую». Перестал командир качать головой. «Не забоитесь, подруги, — хорошие из вас выйдут бойцы, — говорит. — Берегите, подруги, лошадь, обрез, сумку». Ну, и стали мы с Дусей в конном отряде партизанить — ходили в тыл к белым, налетали на штабы, разрушали пути железной дороги. Я, правда, больше насчет стряпья да стирки, а Дуся — та по военной части, — боевая была женщина. Однако ж ели, спали мы рядом, и рассказывала она мне многое, всё объясняла, учила читать, писать. Добрая была подруга...

Варвара помедлила.

— А теперь где ж она? — не терпелось Лизе.

— А вот, вызвал нас раз командир, говорит: «Есть важное дело, подруги: хутор соседний заняли белые, нужно разведать что-как на хуторе; мужчину никакого на хутор не пропускают, — за вами, значит, подруги, слово». Слушаем мы командира, не шелохнемся. «Ну как, подруги, задумались? — говорит. — Не скрою от вас, дело опасное. Однако узнать что-как на хуторе до крайности нужно: беды б не наделали белые». — «Готова я», — говорит Дуся: она всегда первой решалась. «И я готова», — говорю вслед за ней и так думаю, что пришла и мне пора себя доказать. Оглядел нас командир со вниманием, примеряя будто. «Больно статная ты, Варвара, красивая, заприметят тебя», — говорит мне. А Дусе говорит: «Ты, Дуся, неприметней пройдешь, — тебе идти». Тут смотрит на меня Дуся, смеется: прежде я над ней посмеивалась — до чего же она щупленькая! Позлилась я тут на свою статность да на красоту. Сбросила Дуся шинель, надела зипун крестьянский, платком повязалась, одни глаза видны синие. Подходит ко мне, говорит: «Подруга моя дорогая, до свиданья, до скорого!» Обнялись мы, расцеловались, впервой это было. Пошла Дуся тропкой в гору — за горой хутор был — и так быстро-быстро идет, несмотря что махонькая, не оборачивается...

Варвара снова помедлила — будто чем дальше шла Дуся в гору, тем трудней давалось ей, Варваре, так легко начатое повествование. И Лиза встревожилась, что нить оборвется.

— Наутро пришла к нам в штаб старушка какая-то, — продолжала Варвара, — едва жива, Дусин платок за пазухой; плачет; говорит, пришла с хутора, где белые; офицер, говорит, созвал крестьянский сход, велел за три часа хлеб, скотину, фураж выдать — не то разгромят хутор. «А женщину из вашего отряда, — говорит старушка, — поймали, лежит в подвале до смерти забитая, — пытали ее, не открылась откуда». Признал один наш партизан старушку. «Это хорошая бабушка, — говорит, — верьте ей». Тут и скомандовал командир: по коням! Верст двадцать до хутора было. Повела нас старушка по тайным тропинкам, оврагам. Едем и думаем: поспеем ли? — а сами коней сдерживаем, — не выдали бы нас. А как подошли к околице да услышали командира: «Ходу!» — так и рванулись. Вылетели на хутор, рубим белых, бегут от нас, руки вверх поднимают, сдаются. А которые не сдались — всех поубивали. Ну и взяли, значит, хутор...

— А Дуся, что ж? — не удержалась Лиза.

Варвара нахмурилась.

— Дусю мы в подвале нашли, лежит без сознания, вся в крови. И не знали мы, как с ней быть: опять шли на хутор белые. Просили крестьяне оставить им Дусю, обещали спрятать и выходить, да побоялись мы ее оставить. Дали нам тогда крестьяне хороший возок, и повезла я Дусю на ближайший хутор, — там наши крепко стояли. Только двинулись — навстречу мне командир. «Подругу везешь?» — спрашивает. Не смогла я ему ответить — тяжело было. Заглянул он в возок, едва признал Дусю. Руку мне на плечо положил. «Лечи, — говорит, — Дусю, добейся, чтоб выздоровела, вернулась на фронт, — ведь вы боевые подруги». И ускакал. Я гляжу ему вслед, думаю, что победят наши, что Дуся жить будет... Первая дума моя сбылась, сама знаешь, а вторая вот не сбылась, не сумела я выходить Дусю...

Варвара умолкла. Она сидела на койке, свесив голову. Тишина была в палате и в коридоре.

Но всё, о чем говорила Варвара, вдруг зашумело, ожило в сознании Лизы. Распались голубоватые стены палаты, и Лиза уже не лежала на койке... Рядом с подругой стояла она перед командиром, прося принять их в отряд. Вместе с отрядом пробиралась она по тропам и оврагам Кубани на помощь Дусе. Это она с гиком ворвалась на хутор, рубила врагов. Это она в слезах склонялась над окровавленной подругой. Это с ней говорил командир, положив руку на плечо, и ему вослед глядела она, Лиза, веря в победу.

— Выходит, вы героиня, тетя Варвара? — спросила Лиза задумчиво.

Она — героиня?

Насмешка послышалась Варваре в этих словах: рассказ шел о Дусе, а не о ней, Варваре; та пробралась на хутор к белым, молчала под пыткой, исполнила долг, умирая; та была героиней. Варвара же... «Больно статная ты, Варвара, красивая», — вспомнила она слова командира, как вспоминала, впрочем, не раз. И, как всегда, вспоминая, досадовала: чего достигла она своей статностью, красотой? Кто знает — пойди вместо щупленькой Дуси она, Варвара, — быть может, подруга жила бы?

Нет, она не была героиней.

Но так случилось после гибели Дуси: прежней жизнью Варваре жить стало невмоготу, а как жить иной — она не знала, ибо только-только обучена была первой грамоте новой жизни; и стала томить Варвару досада, печаль, — будто взялась она за работу большую, да опустились руки, будто вышла она в дорогу дальнюю, да сбилась на полпути...

Когда окончилась гражданская война, поселилась Варвара в большом городе, поступила на трикотажную фабрику, где проработала семнадцать лет. Она была старательна, честна. Она мало слушала, что говорят другие, еще меньше говорила сама.

Она еще долго была хороша собой, и прохожие оборачивались, когда в зимнюю стужу, лишь накинув платок на голову, в клубах пара, выбегала она к киоску за папиросами. Мужчины всегда охотно с ней заговаривали, но, спугнутые ее неприветливостью, вскоре умолкали. Новый муж не приискался, а ловить женихов не в ее было характере. Казалось порой Варваре, что изменит она памяти подруги, если заведет друга или новую подругу. Ей вспоминались слова стариков, как в давние годы невестами-вдовами коротали свой век казачки, если женихи-мужья не на брачной постели, а в сырой земле засыпали крепким сном. Ко всему, у нее были старые счеты с судьбой — трижды сходилась она с людьми, и трижды обкрадывала ее судьба: умерли оба мужа, умерла подруга. Как в сказке, трижды стучалось к ней счастье, а лишь отворялась дверь — оборачивалось несчастьем. Варвара изверилась, скупа стала сердцем, равнодушна умом.

Приходя с работы, разогревала она обед в запущенной кухне, неторопливо обедала в своей чистой, но неуютной комнатке. А дальше? До чтения она была не охотница. Радио? — и без него в голове гудит. Театр, кино? — одной идти скучно, а знакомыми Варвара была небогата.

Она убирала комнатку, возилась с часок по хозяйству и — спать. Спала она крепко, редко видела сны. Она не успела оглядеться, как минуло ей сорок лет. К обеду теперь иной раз она выпивала стаканчик вина, — казалось, оно облегчает боль и кружение в голове, тоску в сердце. Минуло ей сорок пять лет — всё так же текла ее жизнь, — и вдруг стукнуло пятьдесят. И тут она очутилась в больнице...

«Выходит, вы героиня, тетя Варвара?» — смеялась сейчас над ней эта больная девочка.

И, хотя знала Варвара, что не была она героиней, что нужно ответить «нет», хотелось ей, наперекор Лизе, подтвердить эти слова, насмешливые, а может быть просто ребячески неразумные.

Куда девалась молчаливость Варвары? Хотелось Варваре показать, что и она, старуха, не лыком шита. Она рассказывала теперь всё больше о себе, была центром событий, о которых повествовала. Всё случалось вокруг нее. Леса шумели — вокруг нее, и воды ручьев становились прозрачны — едва она, Варвара, погружала в них ноги, и небеса обретали бездонную голубизну — едва она, Варвара, поднимала глаза, и она, Варвара, вместе с другими людьми, совершала дела, почти такие же, как в рассказах девочки. Варвара приукрашала виденное, и рассказы ее теперь нравились ей. И лишь на дне души скоплялся осадок, что вся эта неправда так непохожа на ту чудесную жизнь, какой жили люди в рассказах Лизы и какой ей, Варваре, хотелось жить.

Однажды, во время сна Лизы, Варвара взяла со столика девочки книгу.

Красивый седой старик смотрел на Варвару из книги: «И. С. Тургенев. Записки охотника». Варвара перелистывала страницы, разглядывала иллюстрации. Ее привлек рисунок: изможденная женщина лежит на нарах в сарае; жидкие пряди волос, пальцы как палочки, лицо со следами былой красоты. «Такой вот была моя мать перед смертью», — кольнуло Варвару далекое воспоминание. Она прочла заглавие: «Живые мощи». Какие странные слова!

С опаской поглядывая на спящую Лизу, — будто делая что-то дурное, — принялась Варвара за чтение. Ей было жаль одинокую больную женщину, лежавшую в темном сарае на пасеке, и удивлялась она терпению и кротости той, и хотелось ей плакать. И будто сквозь сумрачный лес прошла Варвара, прочтя рассказ.

Она едва дождалась, пока проснется Лиза.

— Вот героиня женщина, — сказала Варвара, пальцем указывая на рисунок. — Семь годов пролежала без ропоту.

— Это Лукерья-то? — удивленно спросила Лиза и вдруг отмахнулась: — Какая она героиня? Она же никак не боролась!

Варвара опешила.

— Герой, что ж, только тот, кто борется? — с сомнением спросила она.

— А как же иначе? — удивилась Лиза, — Герой — и вдруг не борется? Так никогда не бывает!

И Варвара не понимала, кто прав в этом споре: красивый седой старик — И. С. Тургенев, так жалостливо описавший страдания бедной женщины, или эта больная девочка Лиза; покорность или борьба...

Не спалось как-то ночью Варваре, и слышала она шепот санитарок за дверью.

— Соседки-то наши как подружились, — сказала одна. — Весь день стрекочут.

— Старый что малый, — усмехнулась другая. — Подруги!

И стало ясно Варваре, о ком идет речь. Она прислушалась, но голоса смолкли.

«Подруги? — удивилась Варвара. — Зачем бросают на ветер такие слова?»

Она вспомнила, что даже в давнее время, когда вернулась она из Москвы на Кубань, не хотелось ей называть товарок детства подругами. Что знали они? Что видели, сидя в родной станице? Жались молодые казачки друг к дружке, шептались о платьях и пестрых праздничных лентах, мечтали о возлюбленных и женихах. Порой горячий шепот товарок обжигал вдовье тело Варвары, но не затрагивал сердца. Ни разу не захотелось ей перед ними открыться, она была замкнута и горда своим знанием жизни. Ей не нужен был их птичий щебет, уверения в дружбе, ветреные поцелуи. Она принимала от них слово «подруга» с молчаливым смущением, будто обманывая их.

Она вспомнила, что одну только Дусю с чистым сердцем любила как подругу. С ней не шепталась она о женихах и платьях, и лишь однажды, в последнюю встречу, коснулись они друг друга губами. Но Дуся знала, как надо жить, и даже смертью своей учила правильной жизни. А долго ли зналась Варвара с Дусей? Не больше года. Других же знала Варвара сызмальства, когда в рубашонке бегала по станичной пыли, но они все развеялись в памяти ветром годов, как и та пыль — ветром широкой Кубани.

Подруга! Что-то большое таилось для Варвары в этом простом, ясном слове. А вот смеются теперь над ней и над Лизой санитарки, называя их подругами.

— Подружился деготь с мазилкой, — прошептала Варвара с усмешкой.

Она снова прислушалась. Кругом была тишина...

— А вы, тетя Варвара, знали Чапаева? — наутро спросила Лиза.

— Я не знала, а вот свойственница моя в его отряде служила, рассказывала, как город Уфу брали. Там река Белая есть, чапаевцы под огнем переплыли ее, взяли Уфу.

— Вот это — герой, полководец! — восторженно сказала Лиза.

Варвара вспомнила ночной разговор. «Старый что малый?»

— Нет, — возразила она, — простой человек был Чапаев, солдат.

— Но как же, тетя Варвара... — запротестовала Лиза.

— А вот так, очень просто, — решительно сказала Варвара. — Про семью его мне свойственница рассказывала. Жена у него Полина, Поля была. Тоже простая женщина — раны перевязывала бойцам, а другой раз так на посту с винтовкой стояла. А Чапаев раз приехал домой, затеял игру с ребятами в прятки; Поля в ту пору была во дворе. Чапаев говорит: «Я, ребята, залезу за печку, а вы у мамы спросите поесть». Ребята затихли, сидят — ждут Полю. А как пришла она, полезла в печку за щами, Чапаев как крикнет да схватит ее за ногу! Перепугалась так Поля, что разлила щи. А Чапаев хохочет: «Куда тебе на фронт — ты мужа своего перепугалась!..» Я говорю тебе — простой человек был, солдат, — торжествующе закончила Варвара.

— А я в кино видела и читала...

— Мало ли чего в кино покажут да в книгах напишут! — прервала Варвара. — В книгах так если меня опишут, и я, смотри, героем стану. А я тебе про Чапаева верно говорю: мне живой человек, свойственница, рассказывала, она зря говорить не станет.

— В книгах пишут правильно, — упрямо сказала Лиза.

— А «мощи живые», как же? — ехидно спросила Варвара.

— Так то была старая книга, — сказала Лиза.

— Старая, новая — одна канитель, — отмахнулась Варвара.

Но Лизу не так легко было сбить с толку: посягали на самое дорогое для нее. С мрачной решимостью она произнесла:

— Вы книг не читаете, потому так говорите...

Точно кто-то ударил Варвару. Попреки, опять попрекают ее. «Вы, тетя Варвара, книг не читаете». А когда у нее было время читать? Им теперь хорошо, молодым, — начитались и стали ученые. «Комсомолка Аида Лафуэнте». А пришлось бы им с малых лет хлеб горбом добывать, так слов таких бы не знали. Вот лежит сейчас девка, ухаживают за ней как за барыней, а когда ей, Варваре, на Красной Пресне голову проломили, так даже пойти в больницу боязно было: вдруг узнают, откуда. Трудно понять теперь молодежи нас, стариков, — больно легко ей живется. «Старый — что малый?» — как бы не так!..

— И без книг проживу, немного уже осталось, — сказала Варвара угрюмо. — Ты сначала с мое поживи, а там рассуждай...

А тут, как назло, по коридору сестра несла книги. Лиза, как всегда, крикнула:

— Лежачим сначала!

И, как всегда, сестра положила стопку книг на столик Лизы.

— У вас что, больных разно обслуживают? — спросила Варвара и, видя недоумение сестры, добавила: — Одним журналы, книги, другим — чистый воздух?

Сестра поняла, что больная чем-то раздражена.

— Правильно, — сказала она и, взяв стопку книг со столика Лизы, переложила на столик Варвары. — Я после принесу тебе, — сказала она, улыбнувшись Лизе, и вышла.

Но Варвара еще больше разобиделась: с ней обращались, как с капризным ребенком, а с Лизой, девчонкой, — как со взрослой.

— Им только дай волю — они так обслужат тебя... — буркнула она вслед сестре.

— Да вы сами только что сказали, что не хотите читать, — робко заметила Лиза.

— Это их не касается! — оборвала Варвара. — По правилу полагается журналы-книги делить между больными поровну. Вчера не хотела, а сегодня хочу. Их дело обслуживать — и всё. Что я им — Лукерья какая-нибудь, живые мощи? И тебя это тоже совсем не касается.

Варвара взяла в руки книгу. Она пыталась читать, но строки прыгали перед глазами, слова не шли ей на ум.

Лиза молчала.

«А всё-таки тетя Варвара сердитая», — размышляла она. Разве ее, Лизы, вина в том, что прожила она мало лет и мало видела, а последний год пролежала в больнице? Разве она не учится, не читает, не старается узнать от людей, как они живут? Быть может, когда выздоровеет, станет она летчицей, героиней труда или науки? А если враги нападут на родную страну и будет война — станет она, Лиза, героиней, такой же, как Дуся, Аида, Варвара? Но теперь ей только двенадцать лет — напрасно обижает ее тетя Варвара...

И с этого дня пошло между Варварой и Лизой: не так одна скажет, не так другая подумает.

Целыми днями лежала Лиза, уткнувшись в книжку, и казалось Варваре, что хочет девочка подчеркнуть, будто не пара она ей. Ну и пусть! Бралась и Варвара за книжку, да быстро утомлялась с непривычки, и клонило ее ко сну.

И говорить с Лизой ей теперь совсем не хотелось. К чему? И без того, старуха глупая, разболталась она с девчонкой. Видно, недаром смеялись: «Старый что малый». Вот выпишется она из больницы и даже не вспомнит эту девчонку. Что они, вправду подруги какие-нибудь?

А тут вскоре взяли Варвару на операцию.

Лежала она в белой комнате на узком жестком столе, и много людей окружали ее — профессор, врачи, студенты. И она была горда, что столько людей заняты ею, работницей Варварой, простой женщиной.

Ей накрыли марлей глаза, точно и впрямь боялась она боли или смерти. Игла вошла в ее руку, и что-то чужое текло в нее, сковывая свободу. Ей было страшно, что ее, старуху, заставляют считать по порядку, как маленькую, да еще поправляют: «Не торопитесь, больная»; и ей хотелось, наперекор держать свою линию, считать без конца. «Когда ж мы, барышня, пойдем на танцы?» — послышался ей голос профессора, и она заметила, что перестала считать. И тут ее охватила тревога, что пропало ее новое синее платье; и, казалось, Лиза кричала ей в ухо, где находится это синее платье, но она не могла понять. Она хотела спросить, крикнуть, но кто-то сдавил ей горло, она стала проваливаться в темноту «Смерть! — мелькнуло в ее сознании. — Зачем, зачем?..»

Но это не была смерть.

Варвара открыла глаза, зажмурилась: было слишком светло. Но она успела заметить голубоватые стены и поняла, что снова в палате. Она слышала голос профессора: теперь всё пойдет хорошо, быстро наступит выздоровление, нужен полный покой — никаких разговоров.

И верно: с каждым днем чувствовала себя Варвара лучше, и, если даже болела у нее голова, то теперь не так, как прежде — как-то иначе, — и кружения и тоски почти не было. Она даже заглядывала в книжки, которые теперь добросовестно клала на ее столик сестра. Надев очки, перелистывала Варвара страницы с сосредоточенностью человека, не привыкшего к чтению. Не всё порой было понятно, и хотелось спросить кое о чем Лизу. Но она вспоминала о размолвке и не решалась. И она даже была довольна, что профессор запретил ей разговаривать.

Случалось, и Лиза готова была обменяться словцом, но едва сталкивалась с насупленным взглядом Варвары, как тотчас осекалась.

— Готовь платье, барышня, — сказал однажды Лизе профессор. — Через недельку снимем гипс — попрыгаешь по коридору... А вас, Шанько, через неделю думаю выписать... Согласны? — спросил он.

— Скоро, значит, уйдете отсюда, тетя Варвара, — сказала Лиза, когда профессор вышел, и неясно было Варваре, радость или печаль звучит в словах девочки.

— А тебе что? — спросила Варвара настороженно. — Другие, думаешь, сюда не придут? Не бойся, одна не останешься. А там и сама скоро выйдешь.

Значит, скоро они расстанутся? Обе задумались. Зачем столько слов было здесь сказано, столько историй рассказано? Ужель для того, чтоб разойтись, как двум челнокам на реке, как двум перелетным птицам в небе?..

Неделя прошла быстро.

И так случилось, что день, когда собиралась Варвара выписываться из больницы, совпал с днем выхода Лизы в коридор.

Они сидели друг против друга за столиком, в плетеных креслах, возле окна. Во время «тихого часа» — знали обе — Варваре оформят бумаги, выдадут вещи и — до свидания! И знакомое смешанное чувство тревожило Лизу: радость за выздоровление соседки и печаль расставания. А досады теперь друг на друга ни у Варвары, ни у Лизы не было, и хотелось каждой что-то сказать на прощание. Разговор у них, однако, не клеился: трудно идет разговор между людьми в час разлуки. Варвара смотрела в окно на деревья, Лиза уткнулась в газету.

— «Начался сев. Вышли в поле первые трактористы», — прочла Лиза вслух.

Варвара слушала и вдруг увидела стелющийся над проталинами пар, ощутила запах земли, сбросившей снег, услышала первый щебет вернувшихся в родные края птиц.

Когда Лиза кончила, заговорила Варвара, потому что слова сами рвались из ее сердца. Она торопилась, точно боялась, что не доскажет чего-то важного, и говорила быстрей обычного.

Только сейчас ощутила Варвара, что впервые видит Лизу не на койке. И она удивилась, что в сущности мало знает Лизу.

— Ты всё не скажешь мне, где отец, мать, — сказала она, вглядываясь в лицо девочки.

— Отец умер, мать вышла замуж, бросила меня, где-то всё ездит. Я писала ей — не отвечает. Что ей делать с такой, как я?

«Потому и молчала девочка о себе: стыдно ей было за свою мать, — поняла Варвара, пристальней вглядываясь в лицо Лизы. Впервые видела она в нем презрительное, гневное выражение, дышащее силой и правотой. — Злая мать, — мелькнуло вдруг у Варвары. — Мне бы такую птаху, я бы ни в жизнь ее от себя не отпустила».

Она представила, как стелила бы Лизе постель, кормила бы, приносила бы книги, как сидели бы они по вечерам дома вдвоем, у матовой лампы. И Лиза читала бы ей, объясняла. С каким вниманием слушала бы она Лизу! — ибо Лиза знала, как нужно жить, и всё у нее было правильно и понятно.

— Мне бы такую маму, как вы! — прервала ее мысли Лиза, и точно кто-то проник в самое сердце Варвары. Лицо ее изменилось, и Лиза не поняла перемены, вдруг устыдилась своей назойливости. Но она не рассталась со своей мыслью: Варвара жила правильной жизнью — трудилась, дралась за счастье людей, — можно ли не хотеть иметь такую мать. — Зачем вы плачете, тетя? — сказала Лиза, увидя слезу на щеке Варвары, и вдруг почувствовала слёзы у себя на щеках. — Вы здоровы уже, скоро выйдете на работу. А мне еще придется быть здесь до лета...

Тихий час окончился. Коридор стал оживать.

— Пора мне, — сказала Варвара, — пора!

Она подошла к Лизе, прижала ее к груди, поцеловала. Был ли то поцелуй матери? Сестры? Или, может быть, бабушки? — ибо летами годилась ей Лиза скорее во внучки, нежели в дочери. Об этом Варвара не думала, хоть и таилась в ее поцелуе тревога матери, ревность сестры, умиротворенная нежность бабушки. Но было в нем вместе нечто иное, и вдруг Варвара вспомнила: так расставалась она годы назад с Дусей. И странно: снова русые волосы, снова синие глаза. И ей вдруг почудилось, что подвиг, о котором она мечтала так долго, — впереди.

Весеннее солнце стояло высоко.

Варвара шла по коридору мимо горшков с зеленью, тянувшейся к солнцу, оборачивалась, улыбалась Лизе. Непривычную свежесть ощущала она в голове и горячее материнское чувство в своем сердце. Лиза, приподымаясь в плетеном кресле, махала ей рукой.

В вестибюле Варвара взглянула на себя в зеркало,

Высокая женщина в новом синем платье взглянула на нее. Лицо женщины имело землистый оттенок, какой бывает у людей, долго лишенных свежего воздуха; были на нем морщины. Темные волосы ее перебивались сединой. Это было лицо немолодой простой женщины, испытавшей жизненные невзгоды. Но глаза были молоды, полны надежды.

1939 год