Давно уже старший следователь не видел полковника Щербакова таким задумчивым.

Когда Волин вошел в кабинет, непосредственное начальство стояло у окна и смотрело на улицу. Что именно оно там высматривало, понять было совершенно невозможно. Старший следователь на всякий случай тоже выглянул в окно из-за широкого полковничьего плеча — и ничего там не увидел. То есть не то чтобы совсем ничего, но, скажем так, ничего особенно нового. По улице ехали те же автомобили, что и вчера, шли те же прохожие, не говоря уже о домах, некоторые из которых стояли тут уже со времен царя Гороха.

— Садись, Орест Витальевич, — не оборачиваясь, негромко сказал полковник.

Волин удивился: по имени-отчеству Щербаков звал его раз примерно в сто лет, ну, или немногим чаще. Тем не менее на стул он сел и приготовился ко всему — от увольнения до вручения ордена «За заслуги перед Отечеством» четвертой или даже третьей степени. Какие такие особенные заслуги могли быть у него перед отечеством, Орест Витальевич не знал — на то есть вышестоящее начальство, ему судить сподручнее. Он же сам по совету Пушкина, не дрогнув, примет и увольнение, и орден.

До орденов, впрочем, дело не дошло, о чем можно было догадаться и самому: ордена у нас обычно вручает не непосредственное начальство, а глава государства. Правда, и увольнять его тоже не стали, и это была хорошая новость, потому что идти куда-нибудь вахтером майор юстиции Волин совершенно не хотел — он чувствовал себя еще слишком молодым для такой абстрактной должности.

Полковник наконец отвернулся от окна, сел за стол напротив Волина и, глядя куда-то мимо него, произнес загадочную фразу:

— Совсем озверел…

Кого именно полковник имеет в виду, старший следователь даже думать не хотел. То есть он, конечно, мог догадываться, но предпочитал этого не делать. Потому что оперативная сметка — вещь хорошая, но всякая сметка хороша в рамках конкретного уголовного дела. Если же ты свою догадливость начнешь пихать всюду, куда только можно, то ни к чему хорошему это не приведет. Пусть уж руководство само скажет, кого оно имеет в виду, когда использует такие непочтительные формулировки.

— Совсем, говорю, озверел народ, — продолжал полковник.

Ах, вот о ком речь! Ну, это зло еще не так большой руки, да и нет в этом ничего нового, народ — он на то и народ, чтобы время от времени звереть. Как это говорит старая пословица: не озвереешь — не покаешься? Вышеупомянутый Пушкин, как известно, тоже говаривал: «Да здравствует русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» Впрочем, нет, у Пушкина это было как-то по-другому, общий смысл сводился к тому, что не надо нам никакого бунта — ни русского, ни тем более иностранного. Хватит и того, что они нам тут без всякого бунта устроили…

— Что-то случилось, Геннадий Романович? — полюбопытствовал старший следователь.

— Случилось, брат, — вздохнул полковник. — Священника убили, отца Георгия.

Имя это ничего не говорило Волину, тем более что Щербаков по принятому православному обычаю назвал священника только по имени, без фамилии. Но, может быть, священника этого лично знал сам полковник?

— Не знал, — отвечал Щербаков, — да это тут и ни при чем вовсе. Я в общем смысле рассуждаю. Понимаешь, майор, в жизни, какой бы она ни была сумасшедшей, должны быть какие-то святые вещи. Есть категории людей, которых, по моему мнению, убивать нельзя ни при каких обстоятельствах. То есть это я не к тому говорю: убивать, конечно, вообще никого не надо. Но когда убивают, например, детей, беременных женщин, врачей там, учителей, священников, лично меня какой-то непонятный страх охватывает. Как будто не среди людей мы живем, а в диких джунглях, среди львов и крокодилов…

— Так точно, товарищ полковник, именно там мы и живем, — подтвердил Волин.

Начальство бросило на него острый взгляд: не издевается ли над ним, случаем, подчиненный-карбонарий? Но старший следователь смотрел совершенно серьезно, без какого-либо намека на улыбку.

— Что известно об убитом? — спросил Волин.

Оказалось, покойный Георгий Вельяминов был молодым еще мужчиной, ему не исполнилось и тридцати. Священником, впрочем, он был тоже молодым, рукоположили его менее года назад… А вообще, вот адрес храма и телефон настоятеля, пусть господин старший следователь, он же товарищ майор, сам всех, кого надо, и расспросит.

Старший следователь, не искушенный в богослужебных делах, попал в храм Троицы Живоначальной прямо в разгар всенощного бдения. Свечи подрагивали живым огнем перед образами, алтарный иконостас поднимался вверх, и лики святых под высокими церковными сводами смутно мерцали в вечерней полутьме. Хор пел величественно и печально, немногочисленные прихожане крестились и кланялись, и старшему следователю тоже почему-то захотелось перекреститься и склонить голову в память о незнакомом ему отце Георгии.

Женщина в темном платке, принимавшая записочки и продававшая свечи, сказала Волину, что до конца вечерней службы осталось еще часа полтора, не меньше. Тот задумался: терять полтора часа на ожидание ему не хотелось. С другой стороны, выдернуть настоятеля посреди богослужения для разговора было, разумеется, делом совершенно невозможным.

— А вы крещеный? — спросила женщина, видя его колебания.

— Крещеный, но не воцерковленный, — коротко отвечал Волин.

— Это ничего, все равно постойте, послушайте. У нас службы хорошие.

Старший следователь удивился: он не знал, что службы бывают хорошие и плохие. Своей наивностью он даже немного повеселил собеседницу. Не хорошие и плохие, уточнила она, а есть, в которых благодать чувствуется, и есть такие… безблагодатные.

— А вы с отцом Георгием были знакомы? — спросил он.

Лицо у собеседницы стало грустным, она смахнула слезинку. Конечно, она знала отца Георгия, да и как не знать, он вторым священником служил в храме.

— Очень был хороший батюшка, внимательный, добрый, — вздохнула она. — Больше всего матушку его жалко, совсем молодая, у них даже и детишек еще не было.

— А телефон матушки у вас есть? — спросил Волин.

— У меня нет, но отец Амвросий знает.

Настоятель храма отец Амвросий оказался классическим русским попом — высоким, дородным, с крупными суровыми чертами лица, львиной гривой и большой седеющей бородой. Внушительный наперсный крест во время служения пускал легкомысленных зайчиков, черная ряса обнимала тело священника, словно облако, увеличивая и без того крупную его фигуру.

— Вы меня простите, что я буду задавать странные, может быть, и даже дикие, с вашей точки зрения, вопросы, — сказал Волин настоятелю, когда тот вышел к нему после службы, — однако таков порядок следствия.

Отец Амвросий молча кивнул, глаза его карие сейчас казались почти черными, в них мерцал грозный огонь, как будто не следователь стоял перед ним, а сам убийца. Ишь ты, подумал Волин, глазами жжет, как лазером, видно, боевой поп. И продолжил.

— Скажите, не было ли у отца Георгия врагов среди прихожан, причта или людей, служащих при храме?

— У священника один враг — Сатана, — густым голосом отвечал настоятель, — люди же, даже самые отпетые, ему не враги, а лишь заблудшие души, которых надлежит наставить на путь истинный.

Старший следователь подумал, что отец Амвросий почему-то виляет, не хочет отвечать на вопрос прямо. Впрочем, может, у них тут так принято — не подозревать без серьезных оснований. Как это там сказано в Евангелии: всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду? Однако же с таким подходом убийцу нам придется искать очень долго. Придется поднадавить слегка на отца настоятеля.

— И все же, — Волин говорил мягко, но настойчиво, — попробуйте вспомнить, не было ли конфликтов, пусть даже и самых мелких, или просто непонимания между покойным и паствой? Может, он на кого-нибудь слишком суровую епитимью наложил или что-нибудь в этом роде, обидел кого-то?

Священник отвечал в том смысле, что народишко у них, конечно, дикий, но не до такой степени, чтобы за епитимью лишать пастыря жизни. Да и какую тот мог наложить особенно суровую епитимью — «Отче наш» сто раз прочитать? Или, может быть, пост усиленный назначить? Нет, отец Георгий был мягкий, добрый человек, совершенно не склонный к конфликтам, и на его, отца Амвросия, памяти не было у него ни с кем никаких распрей.

— Тогда, может быть, у убийства этого имеется религиозная подоплека? — спросил Волин. — Фанатики какие-нибудь… Бывали же случаи.

Настоятель покачал головой. Случаи бывали, конечно, вот только этот случай на прежние не похож. Миссионерской деятельностью отец Георгий не занимался, по идейным вопросам ни с кем не сталкивался, у него даже аккаунта своего в соцсетях не было. О существовании такого пастыря среди мирян знало только совсем небольшое количество прихожан храма, где служил убиенный.

— А вы-то сами как думаете, кто убил отца Георгия? — спросил Волин.

— А Сатана и убил, — отвечал отец Амвросий безапелляционно.

Старший следователь слегка опешил. То есть как — Сатана? Это так следует понимать, что отец всякой лжи оставил срочные дела в преисподней, поднялся на поверхность, подстерег священника на его собственной подмосковной даче, ударил кирпичом по голове и был таков?

— Нет, конечно, — поморщился настоятель. — Сатана убил не сам, разумеется, а руками какого-нибудь бесноватого. Плохо, что случилось это за городом, а не в городе. В городе всюду камеры, наверняка записи бы остались.

Старший следователь согласился. Увы, в доме отца Георгия камер не было, и не могли они запечатлеть страшный момент его гибели. Что ж, придется, видно, опрашивать всех, кто при храме состоит, может, из них кто-то что-то знает…

— Можно и расспросить, если время девать некуда, — кивнул настоятель. — Вот только вряд ли вам кто-то скажет что толковое. Отец Георгий совсем недолго у нас служил, с людьми по-настоящему сойтись не успел, даже я о нем почти ничего не знаю. Мой вам совет: отправляйтесь прямиком к жене его, матушке Серафиме. Она единственная может что-то знать доподлинно.

Волин взял у настоятеля адрес и телефон матушки Серафимы и откланялся. За окном было уже темно, и он заколебался — не побеспокоит ли он несчастную вдову, если явится к ней в дом так поздно? Может быть, назначить встречу на завтра?

С тем он и позвонил по номеру, который дал ему настоятель. Однако матушка Серафима, услышав, где работает Волин, сказала просто:

— Если можете, приезжайте прямо сейчас…

Нечасто к работнику Следственного комитета проявляли такое расположение, и он решил ехать, не дожидаясь завтрашнего утра.

Уже через час Волин сошел с электрички в Жаворонках и углубился в тускло освещенные закоулки дачного поселка. Еще лет пятнадцать назад здесь по вечерам можно было плутать невесть сколько, но сейчас навигатор в смартфоне вывел его к цели кратчайшим путем.

Окруженная хлипким покосившимся забором, дача отца Георгия оказалась не дачей, а скорее деревенским домом, который смотрелся бедным родственником среди респектабельных двухэтажных строений.

— От бабушки с дедушкой достался, — объяснила матушка Серафима, пуская его внутрь.

На самом деле матушка была никакая не матушка, а совсем еще молодая, даже можно сказать, юная женщина с исплаканным, но каким-то очень ясным и чистым лицом, одетая в простое черное платье.

— Меня Серафима Владимировна зовут, — сказала она, когда Волин еще раз представился, теперь уже вживую, а не по телефону. — Чаю будете?

Старший следователь развел руками: не хотелось бы затруднять хозяйку…

— Не затрудните, — просто отвечала она. — Когда живая душа рядом, мне легче становится.

Возле этой женщины Волин чувствовал себя как-то странно, словно его в воздухе подвесили, и никак не мог найти нужного тона.

— Я, к сожалению, с пустыми руками, — проговорил он несколько виновато.

— Ничего, — отвечала Серафима Владимировна, — у нас все есть. И варенье есть, и сухарики.

Тут вдруг она умолкла и как-то беспомощно улыбнулась, глядя на него.

— Вот видите, — сказала, — до сих пор говорю — у нас. Никак не могу поверить, что Георгия уже нет со мной.

Она закусила губу и отвернулась.

«У бога мертвых нет», — вспомнилось вдруг Волину, но говорить это вслух он не стал. Такое можно говорить тому, у кого все близкие живы и здоровы, а не женщине, у которой только что страшной смертью погиб муж.

Пока поспевал чай, старший следователь обошел гостиную, с интересом разглядывая обстановку. Все в доме, от мебели до чайного сервиза, было самое простое, бедное, кроме, пожалуй, икон на стенах. Но не иконы привлекли его внимание — Волин заметил лежавший на столе открытый фотоальбом. Большая фотография в альбоме неожиданно заинтересовала его — точнее, не сама фотография, а люди, смотревшие с нее. На фото было три человека — два совсем молодых и один постарше, коротко стриженный, с широким лицом и тяжелым взглядом исподлобья. Старший следователь почувствовал, как сердце его забилось быстрее.

— Кто это? — спросил он с безразличным видом, кивая на фотографию.

— Это? — Серафима секунду смотрела, словно не узнавая, потом подошла, коснулась фотографии пальцами. — Это отец Георгий с друзьями.

— А что за друзья? — Волин по-прежнему не отрывал взгляда от фотографии, словно боялся, что она растворится в воздухе.

Серафима Владимировна покачала головой. Вообще-то отец Георгий не любил эту фотографию, хотел даже сжечь ее, но она припрятала. Муж ей тут очень нравится, такой юный, смешной. А друзья — это… Друзья как друзья. Один, который помоложе, Валера. А который постарше — его она не знает.

Зато Волин знал. Старшим другом покойного отца Георгия оказался глава российского отделения японской тоталитарной секты «Аум Синрикё» Михаил Устьянцев. Его делом занималась ФСБ. 26 ноября 2020 года окружной военный суд в Ростове-на-Дону признал его виновным в совершении ряда преступлений и приговорил к лишению свободы на 15 лет с отбыванием срока в колонии строгого режима.

— Значит, ваш муж был членом организации «Аум Синрикё», она же «Алеф»? — напрямую спросил старший следователь.

Матушка Серафима вздрогнула, глаза ее наполнились страхом. Нет-нет, он не был… Точнее, он попал туда совсем еще юным. Знаете, все эти духовные искания, разная там йога и прочее в том же духе. Он ничего не понимал, он думал, что перед ним действительно учение истины. Но в 2016 году российский суд запретил «Аум Синрикё» как тоталитарную и террористическую секту. На Георгия это большое впечатление произвело. Он отошел от прежних друзей, стал читать Евангелие, покрестился. Батюшка ему попался очень хороший. Глядя на него, Георгий и сам проникся идеей служения Богу, окончил семинарию, был рукоположен… Так что и «Аум Синрикё», и основатель его, богопротивный Сёко Асахара, и друзья бывшие — все это осталось в прошлом, об этом обо всем он забыл совершенно.

— Он-то, может, о прошлом забыл, — проговорил Волин, — а вот забыло ли о нем прошлое? Скажите, не звонил ли ему в последнее время кто-то из старых друзей, или, может быть, он даже встречался с кем-то из них?

Серафима покачала головой: муж ничего ей об этом не говорил. Однако, насколько ей известно, никто ему не звонил и ни с кем из старых друзей он встречаться не собирался.

— Ну, это легко проверить, — сказал старший следователь, — у вас ведь остался его телефон?

Серафима Владимировна кивнула, вышла из комнаты и через минуту принесла ветхозаветный кнопочный телефон, в потертом уже и поцарапанном черном корпусе.

— Спасибо, — Волин внимательно рассматривал телефон. — Если не возражаете, я заберу его на время. Нужно будет уточнить, кто и зачем звонил отцу Георгию в последние дни.

Она не возражала. Старший следователь поднялся со стула.

— Благодарю за помощь, — сказал он, — а теперь позвольте откланяться.

Серафима поглядела на него растерянно: а как же чай?

— Чай мы давайте отложим до другого раза, — улыбнулся он и, поблагодарив еще раз, вышел из дома.

Идя в темноте до электрички, Волин думал о том, как странно устроена судьба. Молодой парень по глупости и неопытности попал в зубы тоталитарной секте, притом уже тогда, когда ее настоящий характер стал известен всему миру. По счастью, нашелся добрый человек, который его оттуда вытащил. Идя путем, указанным этим добрым человеком, Георгий сам стал священником и наставником для других людей. И вот, очевидно, недоброе прошлое все-таки настигло его.

Дома старший следователь быстро просмотрел список контактов и вызовов. В записной книжке отца Георгия пользователя с именем Валерий не оказалось, а вот среди входящих вызовов было несколько неопознанных номеров. Один из этих номеров повторялся три раза с интервалом в несколько дней.

Наутро он отдал телефон ребятам-айтишникам, те пробили подозрительный номер по базе и установили его местонахождение. Номер принадлежал некоему Валерию Дюшину, телефон, судя по всему, находился сейчас в квартире, где тот был прописан. Скорее всего, там же был сейчас и сам Дюшин.

Поскольку господин Дюшин, судя по всему, был членом террористической тоталитарной секты, выезжая к нему домой, Волин взял с собой пару оперативников: насколько ему было известно, последователи Сёко Асахары все были немного на голову ушибленные и ждать от них можно было чего угодно.

Однако помощь оперативников не понадобилась. Не пришлось даже двери выламывать. Господин Дюшин сразу открыл им, словно только и ждал гостей из Следственного комитета. Был он человек еще молодой, но с поредевшими бесцветными волосами и лицом совершенно стершимся, словно старый пятак.

— А, — сказал он без всякого выражения, глянув на удостоверение Волина, — пришли…

И, повернувшись, пошел вглубь квартиры, шаркая ногами, словно древний старик. Опера сразу прилипли к его спине — мало ли что, вдруг выдернет откуда-нибудь пистолет и начнет палить со всей дури. Но пистолета, судя по всему, у Дюшина не было. Чтобы понять это, семи пядей во лбу не требовалось.

— Был бы у него пистолет, не стал бы он мочить отца Георгия кирпичом, — объяснил Волин операм. — Простой нынче пошел душегуб и серый, как штаны пожарника.

Отпустив парней и закрыв квартиру изнутри, старший следователь перешел к беседе с хозяином дома. У того во время разговора иногда дергалась щека, как от нервного тика, но вид в общем он имел спокойный и даже равнодушный. Запираться в преступлении тоже не стал. Убил, сказал, и не жалею. А почему он должен жалеть предателя истины Аум? Этому дураку учитель дал путь, дал способ достичь бессмертия и перерождения в тело Шивы, а он отказался от спасения и двинул прямо в попы?

— Он и меня призывал покаяться, обратиться в лоно его лживой фарисейской церкви, — сообщил Дюшин, дергая щекой все сильнее. — Сами понимаете, не было у меня после этого другого выхода, кроме как убить дурака…

— Нет, не понимаю, — Волин смотрел на него хмуро. — Предположим, разошлись вы во взглядах, но зачем обязательно убивать? Живите отдельно друг от друга, живите, как каждому охота.

— Истина не терпит расхождения во взглядах, — мрачно отвечал Дюшин. — Она одна, и, если ты ей изменил, кара тебя настигнет неминуемо.

Волин только головой покачал. Ну, хорошо, а почему же он столько лет ждал? Почему не покарал отступника сразу, как тот покинул организацию?

— Не до того было, — отвечал Дюшин. — Я духовную брань вел. И физическую тоже.

— То есть это как прикажете вас понимать? — опешил Волин. — Что еще за духовная и физическая брань в одном флаконе?

— Сражался, если по-простому. Воевал, — объяснил хозяин дома.

Старший следователь кивнул: это он понимает, что воевал. А где именно?

— В горячих точках, — отвечал Дюшин. — Сирия там и тому подобное. Потом ранили меня, пришлось вернуться к штатской жизни. И тут, значит, настало время платить по счетам. Вот и вся история, если говорить по-простому. Но за ней стоит великая метафизика…

— Ну, о метафизике мы с вами отдельно поговорим, — заметил Волин, надевая на него наручники. — У нас в Следственном комитете много есть любителей разной метафизики. В местах заключения их, кстати сказать, тоже хватает. Так что метафизика от вас никуда не уйдет, вы еще увидите Шиву в алмазах.

— Ну да, это у нас любят: нагадить, а потом метафизикой прикрываться. Дело известное.

Генерал Воронцов глядел на старшего следователя, прищурясь. Они сидели в квартире генерала, на столе лежала новая порция расшифрованных дневников детектива Загорского.

— Но между прочим, есть в твоей истории еще одна, как сейчас говорят, тема, — заметил Воронцов, подпихивая в сторону Волина довольно пухлую папку. — Помнишь, при Сталине было такое обвинение — «низкопоклонство перед Западом»?

Волин, разумеется, помнил. То есть, конечно, он этого времени уже не застал, в отличие от генерала Воронцова, но по книгам помнил прекрасно.

— Ну, так вот, — продолжал генерал, — а спустя некоторое время открылась еще одна проблема — низкопоклонство перед Востоком. И уж это низкопоклонство было такое, которое никакому Западу и не снилось. Все эти, понимаешь ты, дзен-буддисты, нэцке, бонсаи, оригами разные, не при дамах будь сказано, икебана и прочая японская дребедень, по которой люди с ума сходили. Притом что свое родное и в грош не ставили. Неудивительно, что в конце концов поразила нас и разная ядовитая гадость — все эти аумы и прочие недоумы, с которых мы нынче вот такой вот урожай и собираем.

— Ну, Сергей Сергеевич, я не думаю, что источник тоталитарных сект — это японская культура и религия… — начал было Волин, но генерал его перебил.

— Ты не думаешь, а я думаю. И больше того — знаю, — сказал он сердито. — Мы до сих пор не понимаем, что такое Япония. Думаем, что это так, маленькие желтые человечки. Но если бы в конце Второй мировой не разгромили бы мы их Квантунскую армию, а американцы не шарахнули бы по ним ядерной бомбой, то мы бы с тобой сейчас ходили в кимоно, ели бы палочками и говорили на чистом японском языке. Ты помнишь, что такое была Российская империя в начале прошлого века? Монстр, бронтозавр, жандарм Европы! И этого монстра в 1905 году победила маленькая, с ноготь, островная Япония. А все потому, что Японию эту мы недооценивали и всегда будем недооценивать, помяни мое слово! Не веришь мне — почитай Загорского!

Он открыл папку и хлопнул перед старшим следователем стопкой свежераспечатанных листов. Волин вздохнул, взял в руки первый лист и погрузился в чтение.

Давно и хорошо известно, что работа служащего пароходной компании — дело нелегкое и даже весьма обременительное. Особенно это заметно в России, где нет порядка, представления о долге, обязательствах и ритуале-рэй, а все эти вещи заменяет сокрушительное пьянство и воровство такой силы, что у непривычного человека закладывает в ушах.

Благородный муж в подобных условиях не продержался бы и трех дней, когда бы не надежда на многообещающие прибыли и особый интерес. Сколько-нибудь существенных прибылей служба в пароходстве господину Кэндзо́ Кама́куре не приносила, а вот интерес у него тут, безусловно, имелся.

Если бы спросить Кэндзо-сенсея, что это за интерес такой, он бы с приличествующей японцу искренностью отвечал, что таких интересов у него не один даже, а целых два. Первый — это великая русская культура, возглавляемая православным богом Ие́су Кири́сито, в которого Камакура-сан в последнее время уверовал с такой страстью, на какую способен только прямой потомок богини Солнца А́матэрасу. Второй интерес оказался не таким величественным, но не менее важным — барышня с трудным русским именем Настя и с почти непроизносимой для японца фамилией Ала́бышева.

Впрочем, в ближайшее время надобность произносить эту сложную фамилию, безусловно, отпадет. Сегодня барышня Алабышева наконец перестанет быть барышней, а станет женой Кэндзо Камакуры, или, как зовут его русские друзья, Константина Петровича Камаку́рова. Варварское это прозвище, как легко догадаться, Камакура-сан взял себе не от хорошей жизни. Иностранцы — то ли по дикости своей, то ли по высокомерию — совершенно неспособны запомнить даже простейшее японское имя и всякий раз коверкают его самым невероятным образом. Кем только не называли Камакуру в России — и Какаку́рой, и Камаку́рвой, и просто Курицыным… А были даже и такие прозвища, которые при русских дамах употреблять вовсе немыслимо.

Правда, имя и фамилия коверкались не по злобе, как можно бы подумать, а исключительно по доброте душевной. Стоило японцу взять настоящее русское имя, как все моментально его запомнили и стали величать, как и положено, господином Камаку́ровым.

— Приветствую, Константин Петрович, — приподнимали шляпу те, кто, как ни старался, до того не мог выговорить его имя даже до половины. — Как поживаете, господин Камакуров?

— Вашими моритвами, — отвечал Камакура, что очень нравилось окружающим, хотя, разумеется, никаких молитв за диковинного желтолицего человечка никто из них не возносил: мало им, что ли, своих забот?

Сам же господин Камакура, во время проживания в России успевший не только уверовать во Христа, но и принять православие, молился очень часто и усердно. Что это были за молитвы, мы тут говорить не станем, потому что молитва — дело сугубо интимное, тайна между верующим и Богом, в которой по мере необходимости могут поучаствовать лишь некоторые уполномоченные ангелы и святые, да и то при условии, что их к этому участию призвал сам молящийся.

Впрочем, кое о чем пытливые умы могут догадаться и сами, применив дедукцию, столь популярную среди читающей публики с тех пор, как о ней рассказал сэр Конан Дойл. Как справедливо сказано в Писании, просите — и дано будет вам. Судя по тому, что Камакуре в жены дана была Анастасия Алабышева, именно об этом он и просил если уж не самого Создателя, то, по крайней мере, некие высшие силы. И высшие силы призрели на него, и по некотором размышлении просьбу эту исполнили.

Однако нельзя исключать, что мы самым печальным образом заблуждаемся, и ни о чем таком Камакура-сан вовсе и не просил, а завоевал Настю исключительно подручными средствами, то есть красотой, чувствительностью и сугубой мужественностью, которая, как известно, выгодно отличает японцев от других азиатских народов. Многие из сынов Ямато́ до сих пор не забыли, что они потомки отважных самураев, пусть даже и усеченных в правах славным императором Муцу́хито[1].

Так или иначе, сегодня должно было состояться венчание Насти Алабышевой и православного — против чего совершенно не возражали японские духи-ками — японца Константина Камакурова. Известно, что далеко не все новобрачные испытывают друг к другу нежные чувства. Многие сочетаются браком по необходимости — какие уж тут могут быть чувства, кроме досады и разочарования?

Но случай Камакуры и Насти, кажется, был совсем не тот: брак их заключался по взаимному тяготению. Это можно было заключить хотя бы из того, что невеста ласково звала будущего мужа цыпленочком.

— Почему цыпреночек? — осторожно интересовался японец, который вообще-то говорил по-русски очень недурно, но по вечной японской привычке заменял слабое иностранное «л» на куда более мужественное японское «р». — Почему цыпреночек, Наситя-кун?

Потому что маленький и желтый, отвечала Алабышева, что же тут непонятного?

Такие ответы ставили в тупик счастливого жениха: он не считал себя, во-первых, маленьким и, во-вторых, каким-то особенно желтым. Желтизна его, как у большинства японцев, была ближе к оливковому цвету. На его взгляд, китайцы и корейцы были куда желтее японцев, но их цыплятами Настя почему-то не звала. Однако в период ухаживания было бы неразумно ссориться с будущей женой из-за взглядов на цвет кожи, так что он терпел и списывал все эскапады невесты на ее сугубую чувствительность.

Сам же Камакура-сенсей был своей внешностью вполне доволен. Благородное лицо с крепким, почти квадратным подбородком, глаза широко расставленные — когда Камакура доволен, как бы ласкают весь мир вокруг, когда в ярости, обжигают; брови прямые, поднимаются к вискам, нос чуть более широкий, чем хотелось бы, зато рот безупречный: таким ртом можно есть самые изысканные блюда, а можно поносить врага последними словами. И все это великолепие озаряется глянцевой золотистой кожей, сквозь которую как будто просвечивает лик самой богини Солнца.

Наружность Насти, к слову сказать, тоже была выше всяких похвал. Высокая, ростом с жениха, но изящная почти на японский манер, то есть без русской избыточности в теле, которая так не нравилась Камакуре. Чистая белая кожа — гладкая, плотная и в то же время почти прозрачная, до такой степени притом, что под ней видны голубые жилки; тонкая талия, маленькая грудь, прямые ноги — все очень пропорционально. Портрет его избранницы венчали черные — а не белесые, как у многих европейцев, — глаза и смоляные волосы. При некотором усилии, в особенности же глядя издалека, вполне можно было счесть Анастасию японкой. Черные очи Насти были чуть раскосыми — ее род, кажется, вел свое происхождение от татарских князей. Правда, волосы цвета воронова крыла немного курчавились. Конечно, нынешние японки часто завивают кудри, стараясь походить на европейских красавиц, однако Камакура, как истый патриот, любил, чтобы волосы были прямыми.

Впрочем, невесте своей он легко прощал небольшие недостатки. В их отношениях не было ничего от разрушительной, иррациональной страсти, зато в них было взаимное уважение. Во всяком случае, так хотелось думать Кэндзо Камакуре. В какой степени разговоры о цыплятах входили в эти уважительные настроения, сказать он пока не мог.

Некоторые знакомые русские без всякого стеснения говорили, что японцу очень повезло, что на него обратила внимание такая барышня, как Настя. Впрочем, дело тут было не столько в везении, сколько в жизненных обстоятельствах.

Как уже говорилось, Настя принадлежала к старинной дворянской фамилии, так что при других обстоятельствах руки ее добивались бы самые завидные женихи. Но, увы, семейство Алабышевых было не только старинным, но и обедневшим. Или, точнее сказать, разорившимся. Как оно так вышло, точно знал, наверное, один только Настин папенька, но тот, к несчастью, уже почил в бозе, да и при жизни на эту скользкую тему особенно не распространялся. Приданого за барышней не было никакого, так что на по-настоящему удачную партию рассчитывать не приходилось. В наше время, когда богатый купчик, только вчера сменивший армяк на смокинг, ценится больше, чем потомственный дворянин, не многие солидные люди готовы породниться с аристократической голытьбой.

Таким образом, господина Камакуру с некоторой натяжкой можно было считать удачной партией. Японский «цыпленок» тоже принадлежал к знатному роду, да к тому же, в отличие от Насти, род этот никак нельзя было считать обедневшим. Встает естественный вопрос: что же в таком случае делал Константин Петрович в Санкт-Петербурге на небольшой должности служащего пароходного агентства?

На этот вопрос можно было дать множество разных ответов — и ни один из них не был бы правдой. В России эту правду знал один только Константин Петрович и еще, пожалуй, японский консул. Сегодня, впрочем, неожиданно выяснилось, что в японский секрет посвящены и некоторые русские подданные.

Вообще-то Камакура-сенсей никогда не входил к себе в квартиру, не приняв предварительных мер предосторожности, но в этот раз вышло иначе. Его обуревало вполне понятное возбуждение и даже восторг: сегодня он должен был стать счастливым мужем.

Вероятно, именно поэтому он утратил привычную осмотрительность и, миновав входные двери, немедленно направился в кабинет, на ходу скинув ботинки. Кабинет этот, как и следовало ожидать, был обставлен не в европейском, а в японском духе. Тут даже не было книжного шкафа — все необходимые книги умещались на одной небольшой полке, повешенной на стену. При этом, однако, имелся большой письменный стол, где располагались четыре драгоценности ученого кабинета: бумага, тушечница, тушь и кисти. В дальнем углу лежали свернутые свитки с каллиграфией — Камакура считал себя недурным художником. Не Хо́кусай, разумеется, и не Хиро́сигэ, но учитель говорил ему, что если бы он занялся каллиграфией по-настоящему, то вполне мог бы приблизиться, ну, скажем, к То́миоке Тэ́ссаю. В глубине души Камакура-сенсей надеялся когда-нибудь, ближе к старости, оставить дела и вернуться к своим штудиям; пока же бумага, кисть, тушечница и тушь простаивали без дела.

Впрочем, один иероглифический свиток все-таки висел у него в специально обустроенной нише-токонома́. Здесь же, как напоминание о далекой родине, стояла вместо букета цветов маленькая сосна — из тех, что в Японии зовут бонсаем. Это была одна из немногих слабостей обрусевшего японца, значительную часть жизни которого составляет чувство прекрасного, в данном случае — любование природой и картинами. Главным же украшением кабинета было превеликое множество развешенных по стенам икон, так что непосвященный человек, заглянув сюда, мог подумать, что попал в какую-то часовню или домовый храм.

Соотечественник Камакуры-сенсея, войдя в его кабинет, несомненно, удивился бы отсутствию здесь татами или хотя бы циновок. Однако хозяин дома, живя в России, не сидел на циновках — и не только потому, что оказался на Западе, где все уважающие себя люди сидят на стульях, а циновки почитаются безусловной дикостью. Все дело в том, что на циновках не рекомендовали сидеть даже японские врачи: в последнее время считалось, что от сидения на них искривляется позвоночник, отчего человек становится меньше, чем предусмотрено природой. А японцы, как известно, и без того не отличаются великанским ростом, за что и получили от русских соседей обидное прозвище макак.

Впрочем, на этот счет разные существуют мнения. Иные сказали бы, что японцев зовут макаками вовсе даже не за малые размеры и присущее им характерное выражение лица, а за то, что цивилизация их не пошла так далеко, как на Западе, и они вынуждены все возможные изобретения заимствовать у европейцев, или попросту обезьянничать. Так или иначе, обидное мнение о японцах как о макаках в России устоялось весьма прочно, и на него не повлияли даже последние военные успехи Страны восходящего солнца.

Итак, войдя в кабинет чуть более поспешно, чем обычно, Константин Петрович был неприятно удивлен. Здесь на диване привольно расположилась парочка весьма подозрительных субъектов, неизвестно как сюда попавших в отсутствие хозяина.

Первым непрошеным гостем оказался некий худощавый седеющий субъект в удобном сером сюртуке, вторым — азиат, в котором Камакура с неприятным чувством опознал уроженца Срединной империи. Азиат этот, или проще говоря китаец, облачен был в слишком для него респектабельный костюм-тройку темно-оливкового тона. Но главным, разумеется, был вовсе не костюм, а возмутительное чувство превосходства, с которым он глядел на Камакуру. И если от европейца еще можно было стерпеть подобное выражение лица, то ходить с такой физиономией представителю нации низшей, второстепенной, было совершенно непозволительно.

Впрочем, даже не это сейчас беспокоило Камакуру. Важнее было понять, с кем именно имеет он дело. Больше всего приход незнакомцев походил на ограбление. Однако, если незваные гости — грабители и воры, почему, скажите на милость, они чувствуют себя в чужой квартире столь вольготно? Этот вопрос следовало выяснить, причем выяснить немедля.

— С кем имею удоворьствие, господа? — поинтересовался Камакура-сенсей. Сказал он это весьма церемонно, потому что вежливость и гостеприимство для японца превыше всего. Произнося обязательные для воспитанного человека фразы, он одновременно прикидывал, как бы ему получше подобраться к столу, где он прятал свой верный револьвер, из которого так удобно было бы перебить незваных гостей. — Заодно позворьте узнать, как вы оказарись в моем доме?

— Ничего нет проще, — любезно отвечал господин в сюртуке. — Разрешите вам заметить, что серьезные люди уже давным-давно не запираются на английские замки. Их можно вскрыть даже английскою же булавкой, не говоря уже о более существенном инструменте, таком как наша родная русская отмычка.

Пока он говорил, Камакура-сенсей сделал несколько незаметных шагов в сторону заветного стола. Простодушный этот маневр, однако, заметил возмутительный китаец.

— Куда крадешься? — вдруг заговорил он в неожиданно простонародной манере и на чистом русском языке притом. — Я тебя спрашиваю: куда крадешься, японская морда?

Учитывая, что Япония и Россия уже больше полугода находились в состоянии войны, японцы от русских нынче могли услышать в свой адрес самые неожиданные выражения. Однако, чтобы так, впрямую, в собственном доме, да еще и китаец звал вас японской мордой? Положительно на дипломатический разговор рассчитывать не приходилось. Следовательно, ждать было больше нечего, и действовать надо было незамедлительно.

В два огромных прыжка Константин Петрович преодолел расстояние, отделявшее его от стола, выдернул верхний ящик, запустил туда руку — и ощутил щемящее чувство утраты. Он еще немного пошарил в ящике и, окончательно убедившись, что там пусто, в ярости повернулся к незваным гостям. Лицо его, впрочем, было по-прежнему бесстрастно, только глаза метали молнии…

Нет, европейцы совершенно напрасно недооценивают азиатов вообще и японцев в частности. Японцы не только хитры и изворотливы, им также нет равных в рукопашном бою. Конечно, на Западе существуют свои боевые искусства, обычно примитивные и основанные на грубой силе, но сердце боевых искусств, как известно, не в силе, а в мягкости, в правильном использовании пустого и полного. И это как нельзя лучше доказывает японское боевое искусство дзю-дзюцу. Один легкий, почти незаметный тычок в нужную точку — и самый огромный европеец безропотно валится на пол, как шкаф с подпиленной ножкой. Надо только дотянуться до нужного места на этом шкафе…

Однако дотянуться Камакуре-сенсею как раз и не дали. Высокий господин в сюртуке не стал даже подниматься, когда японец бросился на него, словно сокол на лисицу, а просто слегка лягнул супостата. В следующий миг Камакура обнаружил, что он никуда не летит, а, напротив, очень удобно сидит на одном из своих стульев. При этом вставать ему совершенно не хотелось — во всем теле его обнаружилась необыкновенная истома.

— Вы, конечно, уже поняли, что мы перед вашим приходом произвели тут небольшой осмотр и изъяли некоторые огнестрельные предметы, — извиняющимся тоном заметил седоволосый. — Это было сделано исключительно для нашей с вами общей безопасности и для вящей содержательности разговора.

— Кто вы и что вам надо? — простонал несчастный Камакура.

— Позвольте представиться. — Гость в сюртуке церемонно привстал с дивана. Нет сомнений, что это был бы хорошо воспитанный и даже, может быть, приятный в общении господин, если бы только он не пинался так больно. — Я — статский советник Нестор Загорский. А это — мой верный помощник и друг Ганцзалин.

Лицо Камакуры покривилось: ну, конечно, китаец, он так и знал… Подумать только, его подвергли такому унижению в присутствии представителя второсортной нации! Однако он тут же овладел собой и осведомился, чем он обязан столь внезапному визиту господина Загорского и того… второго?

Статский советник отвечал, что у них к Константину Петровичу чисто практический интерес. Если говорить без обиняков, им стало известно, что господин Камакуров занят в России неким сомнительным и даже неподобающим делом. Дело это способно нанести вред их горячо любимой отчизне…

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — высокомерно начал японец, но тут неожиданно и весьма неделикатно встрял помощник Загорского.

— Мы говорим о твоем шпионском задании, — проговорил он, буравя Камакуру недобрым взглядом.

— Что-о? — глаза японца полезли на лоб. Камакура-сенсей — и вдруг какое-то шпионское задание? Да как это может быть, ведь он настоящий правосравный черовек…

— Православный, — неожиданно поправил его Ганцзалин.

Японец бросил на него яростный взгляд, но вынужден был согласиться. Да, конечно, он правос… в общем, именно это он и имел в виду. Он верует в Иесу Кирисито, сегодня он женится на своей невесте в Сампсониевском соборе, он честно работает в пароходстве, так как же, скажите, может он быть шпионом?

Говоря это все, Камакура-сан был так убедителен, что, кажется, даже статский советник на минуту засомневался. Впрочем, помощник его оказался крепким орешком и не поверил ни единому слову японца.

— За дураков нас держит, — заметил китаец, не спуская глаз с Константина Петровича.

— Пожалуй, — после некоторого размышления согласился Загорский.

— А мы этого не любим, — заявил помощник.

— Пожалуй, — снова согласился Нестор Васильевич.

Российская империя, продолжил Ганцзалин, воодушевленный поддержкой хозяина, будет нещадно карать всяких там япошек… (шпиошек, поправился он, перехватив осуждающий взгляд Загорского), так вот, она будет карать шпиошек, которые думают, что им тут медом намазано и собираются ни за грош вызнать наши строго охраняемые государственные тайны.

Нестор Васильевич при этих словах деликатно кашлянул. На его взгляд, государственные тайны в России охранялись недостаточно строго, а в таких условиях, конечно, грех не взять и не положить в карман то, что плохо лежит.

— Вы не подумайте, что я вас осуждаю, — снова заговорил статский советник. — На мой взгляд, в профессии шпиона ничего зазорного нет. Если, конечно, он работает честно и в интересах государства, а не превращает разведку в синекуру. Мы с Ганцзалином и сами, между нами говоря, не раз и не два оказывались в положении шпионов…

— Разведчиков, — уточнил китаец.

Разведчиков, согласился Нестор Васильевич. Именно поэтому они бы очень хотели, чтобы господин Камакура был с ними откровенен. Потому что в противном случае им придется отдать его в руки жандармского управления. А там сидят грубые, безжалостные люди, которые ничего не слышали о чувствительности и тонкой духовной организации, не говоря уже о художественном строе души.

— Я взял на себя смелость посмотреть некоторые ваши свитки, — внезапно перебил сам себя Нестор Васильевич. — Поверьте, я кое-что понимаю в каллиграфии.

Помощник его горделиво кивнул: да уж, в чем в чем, а в каллиграфии они кое-что понимают. Да и не кое-что, а очень много. Если бы он, Ганцзалин, в свое время занимался бы каллиграфией, сегодня он уже затмил бы славу Цай Ю́на, и Чжун Ю, и всех их учеников, вместе взятых…

— Да, так я могу сказать совершенно чистосердечно, что вы мастер этого тонкого и рафинированного искусства, — не дослушав хвастливые речи Ганцзалина, продолжал статский советник. — Будет крайне неприятно, если грубые жандармские вахмистры начнут выкручивать вам руки и ломать пальцы. После этого, разумеется, о любой и всякой каллиграфии придется забыть навсегда.

— Ромать парьцы? — с некоторой дрожью в голосе переспросил Константин Петрович. — Что это за методы такие? Мы ведь, кажется, находимся в цивиризованной стране.

Нестор Васильевич отвечал, что на этот счет, увы, существуют разные мнения. Но даже если считать, что они находятся в цивилизованной стране, а не в средневековом Китае, все равно надо понимать, что сейчас идет война между Россией и Японией, а во время войны люди несколько ожесточаются, особенно по отношению к врагу…

— Башку отрывают напрочь, — с невыносимой простотой растолковал Ганцзалин витиеватые речи хозяина.

— Вы, может быть, слышали русскую поговорку «Война все спишет»? — поинтересовался статский советник.

Японец подавленно кивнул: да, он слышал. Загорский развел руками — в таком случае нет никакой необходимости объяснять дальнейший ход мысли жандармов. А вот если Камакура-сенсей согласится рассказать ему, Загорскому, все, что знает, он обещает, что никто его даже пальцем не тронет. Более того, очень скоро его обменяют на какого-нибудь русского разведчика, и полетит он сизым голубем обратно в свою Японию.

Тут Камакура-сенсей повесил голову, на лице его отобразилось мучительное раздумье. Во всей истории ему оставалось неясно одно: как этот господин статский советник понял, что имеет дело со шпионом?

Как ни удивительно, этот же вопрос интересовал и патрона Загорского, тайного советника С.

— Очень хотелось бы знать, как вы его вычислили? — его превосходительство внимательно глядел на Нестора Васильевича, который, в свою очередь, не менее внимательно глядел на него.

Патрону уже исполнилось… грустно даже сказать, сколько ему исполнилось, но выглядел он неважно — седой как лунь, грузный, малоподвижный, большую часть времени проводил тайный советник в глубоком кожаном кресле, и не потому, что так уж любил это кресло, а потому, что вставать с него с каждым днем становилось все труднее.

Впрочем, как говорят китайцы, человек стар — сердце молодо. Это в полной мере относилось и к его превосходительству. Какие бы немощи ни терзали тело, дух его был по-прежнему бодрым, а мысль — ясной.

Они с Загорским были знакомы столько лет, что вполне могли бы не соблюдать предписанных правил хорошего тона. Однако, в каком бы состоянии ни находился его превосходительство, он ни разу не показался перед своим протеже в домашней одежде — халате и шлепанцах. На нем всегда был сюртук или выходной костюм и неизменный галстук. Старый царедворец в любых обстоятельствах умел, что называется, держать спину.

Вероятно, и сама смерть окажется против него бессильна, думал Нестор Васильевич, с симпатией взирая на патрона. Даже и прекратив свой земной путь, в памяти людей, его знавших, наверняка останется он столь же несгибаемым и благородным, как при жизни… Впрочем, гадать, кто как будет выглядеть в гробу, — дело неблагодарное, лучше обратить свои мысли к текущим вопросам. Тем более что на один из таких вопросов уже ожидал ответа тайный советник С.

По словам Нестора Васильевича, вычислить шпиона оказалось делом не таким уж трудным. С началом войны особенный интерес японская разведка проявляла к русским казенным заводам, на которых делались корабли, выплавлялась сталь и производилось оружие, в том числе и взрывчатые вещества. Все это очень интересовало японцев, и не было никаких сомнений, что рано или поздно они доберутся до всех нужных им секретов, если уже не добрались.

— По вашей просьбе, Николай Гаврилович, я отправился с инспекцией по петербургским заводам, раздал кое-какие задания тамошним агентам, — Загорский говорил не торопясь, как будто вспоминал детали всего предприятия. — В нашем деле, как вы, конечно, помните, в первую очередь следует обращать внимание на изменение привычного порядка вещей. Таковое изменение обнаружилось на Путиловском заводе. Один из рабочих, некий Носов, подвернул ногу, однако, вместо того чтобы лечиться дома, продолжал ходить на работу, опираясь при этом на тросточку.

— На тросточку? — удивился тайный советник. — От рабочего я бы скорее ждал костыля. А впрочем, нынешние пролетарии — такие модники, от них всего можно ждать.

Нестор Васильевич кивнул: он тоже так подумал, но на всякий случай просил одного из тайных осведомителей приглядеть за модником. Выяснилось, что интересующий их рабочий, несмотря на травму, весьма активен. Кроме своего цеха, где отливают сталь, он регулярно посещает также и другие, в частности тот, где производят взрывчатые вещества.

— Вы, конечно, знаете, что в девяностые Дмитрий Иванович Менделеев изобрел пироколлодий — бездымный пироксилиновый порох, — продолжал статский советник. — Увы, иностранная разведка уже тогда работала отлично, а контрразведки у нас практически не было. В результате менделеевская рецептура была украдена, и патент на пироколлодий получил некий Бернаду — сотрудник американской военно-морской разведки. Благодаря этому открытый Менделеевым пироколлодий мы теперь вынуждены покупать у американцев. Несмотря на это прискорбное обстоятельство, русские Кулибины не спят и продолжают работать. Нам ведь нужно что-то противопоставить японской шимозе.

— Да, шимоза — страшная вещь, — задумчиво проговорил патрон. — По своей взрывчатой силе она намного превосходит наш пироксилин.

— При всем при этом шимоза вовсе не японское изобретение, — заметил Загорский. — Это вариант хорошо известного на Западе мелинита. Им у нас занимался химик-артиллерист Панпушко. Увы, он погиб во время испытаний. После этого на самом верху решили, что мелинит слишком опасен, и велели закончить всякие с ним опыты. А вот японцы держались другого мнения, продолжили исследования и, как видим, добились недурных результатов. Хотя, скажу откровенно, шимоза тоже небезопасна и довольно часто вдребезги разносит их собственные японские орудия…

— Одним словом? — перебил его тайный советник.

Одним словом, рабочий Носов продолжал как ни в чем не бывало курсировать между цехами. При помощи несложной интриги один из осведомителей ненадолго получил в свои руки загадочную носовскую тросточку. Оказалось, что набалдашник у нее откручивающийся и к тому же пустотелый. Более того, в набалдашнике этом обнаружилась металлическая стружка.

Тут уж за дело взялся лично Загорский. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что именно благодаря пустотелому набалдашнику Носов выносил с завода интересующие его образцы военной продукции. Форму они имели разную: от заклепок и застывших оплавков до мелкой отбракованной штамповки.

— Японцы охотятся за нашей броней, — задумчиво проговорил тайный советник. — Но зачем она им? Хотят взять на вооружение?

— Не исключаю, — отвечал Загорский. — Однако для них еще важнее понимать, на что эта броня способна. Например, инженерные сооружения Порт-Артура, который сейчас героически выдерживает обстрелы японских военных кораблей, рассчитывались на отражение двухсотсорокамиллиметровых снарядов. Артиллерия же императора Муцухито уже обладает двухсотвосьмидесятимиллиметровыми мортирами. Легко догадаться, что это может значить для нас…

Его превосходительство сердито забарабанил пальцами по столу, но ничего не сказал.

— Кроме того, — безжалостно продолжал Загорский, — внутрь своих набалдашников Носов засыпа́л и образцы новейших русских взрывчатых веществ, которые, разумеется, потом тоже попадали в руки японских шпионов.

— Хотел бы я знать, чем только занимается наша доблестная жандармерия?! — патрон, кажется, пришел в необыкновенное раздражение. — Почему она не ищет шпионов и почему обязанности жандармов должны выполнять дипломаты?

Отвечать на этот вопрос Загорский не стал, справедливо сочтя его риторическим, а вернулся к рассказу о Носове. Взяв хитрого пролетария с поличным, Нестор Васильевич довольно легко вытряс из него имя нанимателя. Им оказался скромный сотрудник пароходной компании Константин Петрович Камакуров, он же Кэндзо Камакура. Вот так они с Ганцзалином оказались в гостях у Камакуры-сенсея. Причем подгадали, чтобы его самого в квартире в этот момент не было…

Все это Нестор Васильевич рассказал патрону, но, разумеется, не стал пересказывать японцу. И не потому даже, что не собирался посвящать шпиона в детали русского сыска, а потому, что их с Камакурой разговор был неожиданно прерван.

В прихожей раздался стук туфелек, и в кабинет Камакуры-сенсея вбежала барышня в белом подвенечном платье. Через фату поблескивали черные как смоль глаза.

— Цыпленочек, — закричала она, — ты, надеюсь, не забыл, что у нас сегодня венчание?

Но, увидев Загорского и Ганцзалина, осеклась и захлопала ресницами.

— Костя, — проговорила она с легким сомнением, — кто эти господа?

Однако Костя, он же Камакура-сенсей, вместо ответа вскочил со стула и совершил гигантский прыжок в сторону барышни. Спустя мгновение он уже стоял у нее за спиной, крепко обхватив за талию и приставив к горлу короткий узкий нож. Сорванная и скомканная фата белела у ног девушки. Глаза ее заволокло страхом, маленький красный рот был беспомощно приоткрыт.

— Не подходить! — рявкнул Камакура. — Сидеть на месте — ири убью!

Статский советник переглянулся с помощником.

— Я не шучу, — в голосе японца послышалось что-то змеиное. Барышня вскрикнула, и по шее ее медленно потекла тонкая алая струйка.

— Я так понимаю, господин Камакура, это и есть ваша невеста, Анастасия Алабышева? — не теряя самообладания, осведомился статский советник.

— Что здесь происходит? — онемевшие губы барышни еле двигались, голос звучал совсем слабо, казалось, она вот-вот лишится чувств.

— Морчать! — рявкнул японец, и та испуганно умолкла.

Загорский кивнул: да, теперь он видит со всей определенностью, что это его невеста. Правда, в этот раз она зашла в гости к жениху в крайне неподходящий момент. Наверняка мадемуазель Алабышева знает, что видеть жениха перед свадьбой — дурная примета. Лично он, Загорский, считает приметы грубым суеверием. Однако, к сожалению, некоторые из них все-таки иногда сбываются…

Пока он говорил, Ганцзалин медленно опустил правую руку, так что в ладонь ему из рукава скользнул метательный нож. Каким бы незаметным ни было это движение, японец уловил его.

— Ты, китаец! Сидеть, не двигаться, — заревел он в неистовстве. — Я убью ее, убью!

Помощник бросил на хозяина быстрый взгляд, тот отрицательно покачал головой. Ганцзалин, секунду помедлив, сложил руки на груди.

— Вот так, — кивнул головой Камакура-сан. — Теперь давайте сюда мой писторет! Быстро!

По губам Загорского скользнула удивленная улыбка. Они с Ганцзалином, конечно, гуманисты, но не самоубийцы же. Как только он получит пистолет, их жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Нет уж, единственное, что они могут ему пообещать, так это не нападать первыми…

— Я убью ее! — зарычал японец, не дослушав.

Нестор Васильевич отвечал, что это уже целиком и полностью будет на его совести. Мадемуазель Алабышева — невеста господина Камакуры, так что он волен делать с ней все, что захочет. Правда, пока он всего-навсего вражеский шпион, и в худшем случае ему грозит тюремный срок. Если же он убьет русскую подданную, вина его будет отягощена многократно. Так что он, Загорский, настоятельно не советует Камакуре-сенсею обагрять руки кровью барышни. Тем более что необходимости в этом никакой нет. Ведь прямо сейчас его никто не держит, и он может совершенно спокойно покинуть дом.

— Как — покинуть? — разъяренный Ганцзалин повернулся к Загорскому. — Мы его что, отпустим?!

Нестор Васильевич вздохнул и смиренно развел руками: ничего другого им не остается. Камакура оказался ловчее их, надо уметь проигрывать с достоинством.

Пока они переговаривались, японец с величайшим подозрением переводил взгляд с Загорского на Ганцзалина и обратно, не зная, как поступить. Наконец он все-таки решился: не отпуская барышню и по-прежнему держа у ее горла нож, он попятился к выходу из комнаты. Не прошло, однако, и пары секунд, как они оба с грохотом повалились на пол. Звякнул выпавший из руки Камакуры нож, в воздухе повисли яростные японские ругательства. Камакура барахтался на полу, запутавшись в белом платье невесты, та, придавив его сверху, кричала, панически размахивая руками.

— Вот это я и называю предвидением, — повернулся Загорский к Ганцзалину. — Слишком длинный шлейф у платья — это раз. Слишком высокий порог в кабинете — это два. Они просто не могли не упасть…

Легкая пролетка стремительно подкатила к дому, в котором располагалась московская квартира Нестора Васильевича, и встала как вкопанная. Тротуар тут был усыпан сухой золотой листвой от начавших желтеть деревьев, налетавший от Москвы-реки ветер поднимал ее и закручивал в маленькие огненные вихри.

Из подъезда появилась внушительная фигура Артура Ивановича Киршнера. Дворецкий легко нес два увесистых саквояжа — серый и коричневый. За ним налегке следовали Загорский и Ганцзалин.

Уложив багаж в пролетку, Киршнер подождал, пока туда же усядутся хозяин с помощником, и вернулся на тротуар. Кучер дернул вожжи, и пролетка, ускоряясь, покатила прочь. Киршнер проводил ее печальным взором и не двинулся с места, пока экипаж не растаял вдали.

— Каждый раз одно и то же, — сказал Ганцзалин, морщась. — Прощается с нами так, как будто видит в последний раз…

Загорский, сидевший на сиденье рядом с помощником, только плечами пожал. Как знать, может быть, Артур Иванович и прав. Все-таки они едут не куда-нибудь, а прямиком на театр военных действий. Оттуда вполне можно и не вернуться.

— Ну, сейчас ладно, — нехотя согласился китаец, — сейчас война. А до этого что? Или мы каждый раз на войну едем?

Загорский посмотрел на Ганцзалина с интересом. Пожалуй, он прав. Говоря высоким штилем, они ведь все время на войне. Независимо от того, чем именно они заняты — раскрытием заговоров, борьбой с уголовным миром, поиском шпионов, — все это, выражаясь высоким слогом, война. Война порядка и гармонии с хаосом и уничтожением.

— И Киршнер это понимает? — ухмыльнулся помощник.

Может быть, и не понимает, но наверняка чувствует. Он по меньшей мере чувствует возможные последствия такой войны. Если старый хозяин сгинет, искать нового сейчас будет довольно затруднительно.

— В конце концов, Киршнер просто мог по-человечески к нам привязаться, — заключил Загорский.

— К вам привязаться, — уточнил Ганцзалин, — к вам. Меня он терпеть не может, только с виду приветливый. Как говорится, в морду кормит калачом, а в спину лупит кирпичом.

Нестор Васильевич укорил помощника, заметив, что тот слишком подозрительно относится к людям. Тот отвечал, что люди это вполне заслужили. Пусть-ка сначала добьются его доверия, а там уж видно будет.

Тут он прервался, почувствовав, что пролетка остановилась и как-то странно завибрировала.

— Н-но! Не балуй! — услышали они испуганный голос возницы.

Седоки ощутили, что пролетка явственно накренилась. Загорский глянул вперед и увидел, что впряженная в экипаж гнедая лошадь ведет себя очень странно. Сначала ее забила судорога, потом животное присело на задние ноги и стало заваливаться набок. Вместе с лошадью начала медленно валиться набок и пролетка.

— Н-но, холера! — в панике кричал кучер, но никакая брань на бедную кобылу, разумеется, подействовать не могла.

В одно мгновение статский советник и Ганцзалин выпрыгнули из экипажа. Китаец, едва коснувшись ногами твердой поверхности, железной рукой выдернул возницу из его сиденья и ссадил на землю. Это случилось очень вовремя, потому что в следующую секунду пролетка с грохотом завалилась набок.

— Да чтоб тебя! — кричал перепуганный кучер. — Что же это, люди добрые?!

— Похоже на эпилепсию, — заметил Нестор Васильевич. — Давай-ка, братец, распрягай лошадь, иначе она себя в судорогах покалечит.

Но гнедая тряслась и билась, и возница боялся даже близко к ней подступиться. Пришлось за дело взяться Ганцзалину. Пока Загорский удерживал лошадь за голову, прикрывая ей глаза, помощник споро освободил ее от упряжи и, натужась, рванул пролетку в сторону, чтобы животное не разбилось об оглобли.

Ноги у кобылы вытянулись, голова запрокинулась назад, зрачки расширились, а глаза почти что вывалились из орбит. Дышала она теперь шумно, прерывисто, челюсти непроизвольно двигались, на губах пузырилась пена.

Загорский, продолжая держать лошадь за голову, что-то тихонько ей приговаривал на ухо и с силой жал на какие-то точки на шее. Прошло несколько минут, и животное стало успокаиваться. Наконец по телу лошади прошла длинная судорога, и она замерла.

— Господи, — побелел извозчик, — никак, околела…

Загорский ласково похлопал гнедую, подул ей в морду.

— Ничего, — сказал, — сейчас поднимется.

Лошадь, словно услышав его, сделала слабую попытку встать на ноги и тут же повалилась наземь. В глазах ее отразился ужас, она жалобно заржала.

— Ну-ну, ничего, милая, не бойся, — успокаивающе заговорил Нестор Васильевич. — Это всего-навсего приступ, сейчас будет легче. Ты просто потеряла много сил, испугалась. Отдохни минутку, и попробуем встать снова.

Он уговаривал животное так, как будто перед ним была не лошадь, а человек. И, как ни удивительно, но, кажется, кобыла его поняла. Минуту-другую она лежала неподвижно, только бока ходили ходуном. Потом дыхание ее постепенно выровнялось, она открыла глаза и снова попыталась подняться. В этот раз попытка оказалась удачной. Не без труда она встала на ноги и стояла теперь, слегка вздрагивая и кося на Загорского испуганным взглядом.

— Есть у тебя сахар или другое какое лакомство? — спросил Нестор Васильевич у лихача.

Тот засуетился: а как же! И сахарок есть, и морковка, сейчас, сейчас… Он покопался в карманах и, выудив оттуда кусок пиленого сахара, передал статскому советнику. Тот протянул сахар лошади на открытой ладони. Та деликатно подхватила сладкий кусочек большими теплыми губами.

— Ну вот, — сказал Нестор Васильевич кучеру, — вот уже и лучше. Ты уж, братец, сегодня не утруждай ее больше, пусть отдохнет твоя скотинка.

Тот с готовностью закивал: само собой, пусть отдохнет. Вот только… не знают ли господа хорошие, что это за напасть такая с животиной приключилась? Загорский пожал плечами — трудно сказать, может быть, эпилепсия. Раньше что-то подобное с ней бывало?

— Да как сказать, — замялся возница, — может, и бывало, мне неизвестно. Я ведь ее только две недели как купил.

Нестор Васильевич нахмурился. Как бы то ни было, на самотек дело пускать нельзя. Лошадь надо обязательно проверить, сводить ее к ветеринару, пусть посмотрит, что с ней и как.

— К ветинару, — закряхтел кучер, — да ведь к ветинару, поди, денег стоит.

Загорский кивнул: стоит. Да только ведь лошадь эта — его кормилица. Не будет она здоровой, на что он сам жить станет?

— Да ежели она так всякий раз биться будет, проще уже ее татарам на колбасу отдать, — сказал какой-то потрепанный зевака; их десяток столпилось сейчас вокруг опрокинутого экипажа, и все с большим интересом следили за ходом беседы.

— Это тебя надо на колбасу, — отвечал ему Ганцзалин, — причем не откладывая дела в долгий ящик.

Вид у него при этом сделался настолько свирепый, что зевака поспешил ретироваться. Нестор Васильевич тем временем дал вознице пять рублей, велел сводить лошадь к ветеринару и купить лекарства, которые тот пропишет.

— Вряд ли это врожденное, — сказал он, имея в виду приступ. — Лошадь молодая, но взрослая. Вероятнее всего, последствия какой-то травмы. Будем надеяться, что все обойдется.

С этими словами они с Ганцзалином подхватили свои саквояжи и стали высматривать другого извозчика. Помощник поглядывал на часы и с каждой секундой становился все более хмурым.

— Что с тобой? — спросил Нестор Васильевич.

— Да лошадь эта, будь она неладна! — с досадой отвечал тот. — На поезд теперь опоздаем из-за нее.

Загорский ответил небольшой тирадой, суть которой сводилась к тому, что если они опоздают на поезд, то, значит, так предначертано судьбой. Не говоря уже о том, что нынче из Москвы до Владивостока поезда ходят по нескольку раз в день. Опоздают на этот поезд — сядут на следующий, и нечего портить себе печенку, переживая из-за всяких пустяков. Чугунка[2] от них никуда не убежит.

Ганцзалин скорчил рожу, но возражать все-таки не решился.

В конце концов, вышло так, как и предсказывал Нестор Васильевич. На свой поезд они опоздали, однако сели на следующий. Начальник вокзала, посмотрев предписание, выданное Загорскому, взял под козырек и тут же устроил им билеты в спальный вагон прямого сообщения, то есть в двухместное купе — так, чтобы никто их не побеспокоил.

Проводник проверил выданные им буроватые картонки и с легким поклоном пригласил войти в вагон. Поезд у них был не обычный пассажирный, а смешанный: к нему прицеплялись военные вагоны, где ехали отправляемые на фронт части.

— Хорошо быть важными птицами, — ворчал Ганцзалин, втаскивая саквояжи в поезд — хозяин хотел сдать их в багажный вагон, но помощник был категорически против. — Перед вами всюду — красная дорожка. А были бы вы, например, не статским советником, а надворным, или даже титулярным, что было бы?

— Титулярного советника на фронт с таким заданием не пошлют, — негромко отвечал Загорский, на всякий случай выглянув в коридор и только потом закрывая двери купе.

Ехали они первым классом, в их купе был огромный мягкий диван с поднимавшейся спинкой, которая трансформировалась в полку для второго пассажира. Напротив дивана стояло кресло, на стене висело зеркало, а посредине располагался столик, застеленный белоснежной скатертью, на котором помещалась лампа с абажуром. Для восхождения на верхнюю полку имелась даже вмонтированная лесенка. Освещалось купе газовым рожком, причем, если верить инструкции, пассажиры могли «разобщить внутренность фонаря от внутренности вагона», то есть, попросту говоря, сами выключить свет.

— Нам повезло, — заметил Загорский, — нам достался вагон от сибирского экспресса.

— И какая разница с другими? — полюбопытствовал Ганцзалин.

Разница, во-первых, была в бо́льшем комфорте. Во-вторых, по словам статского советника, это был бронированный вагон. Крыша его оказалась обшита медными листами, а нижняя часть вагона и вовсе была пуленепробиваемая, из металла толщиной до полудюйма.

— Итак, что у нас за задание? — негромко спросил Ганцзалин, когда они наконец уселись, и он исследовал темно-зеленые стены купе на предмет наличия в них дырок, к которым могло бы приложиться чье-нибудь любопытное ухо.

— Задание, брат, особенное, — вздохнул Нестор Васильевич. — И особенность его состоит в том, что никакого определенного задания у нас нет.

Говоря так, статский советник почти не лукавил: задание действительно было несколько расплывчатым…

— Ну а чего же вы хотите, мой дорогой: контрразведка у нас пребывает в младенческом состоянии, — вздохнул патрон, глядя на Нестора Васильевича с такой печалью, как будто это Загорский был виноват, что контрразведка российская все никак не вылезет из подгузников. — До последнего времени ей занимались все кто угодно, начиная от нашего родного Министерства иностранных дел и заканчивая Военно-морским флотом. В 1903 году, как вы, конечно, знаете, при Главном штабе по инициативе военного министра генерала Куропаткина было создано так называемое разведочное отделение…

Про разведочное отделение Загорский, разумеется, слышал, но до сих пор удивлялся, зачем этому органу дали такое странное название.

— Конспирация, — развел руками тайный советник. — Чтобы враги не догадались… Впрочем, глупые названия у нас — это еще меньшее из зол. Настоящей бедой стал подход к этому делу. У нас контрразведку до последнего времени и вовсе в грош не ставили. Кто-то из иностранцев заметил, что контрразведку русские у себя завели исключительно из соображений приличия — везде есть, ну и у нас пусть будет. Как, знаете, человек, не умеющий играть ни на одном инструменте, все же ставит у себя в гостиной рояль — чтобы прослыть персоной изысканной и просвещенной.

Об экспериментальном характере русской контрразведки яснее всего свидетельствовало ее начальство. Главой контрразведки Генштаба стал бывший жандармский ротмистр Лавров, которому ради такого случая присвоили звание полковника. Работало вновь созданное учреждение в основном в Петербурге, и главной его заботой считалось сохранение военной тайны.

При начале войны с японцами стало ясно, что так называемое разведочное отделение Генштаба просто не в состоянии справляться с многократно возросшими обязанностями. Уже в разгар военных действий, после того как русские войска стали нести крупные потери от японцев, при Особом отделе департамента полиции была создана еще одна структура — Отделение по розыску о международном шпионстве во главе с господами Комиссаровым и Манасевичем-Мануйловым.

— Но если Комиссаров до этого хотя бы служил жандармским ротмистром, то кто такой Мануйлов, ума не приложу, — раздраженно продолжал тайный советник.

Загорский заметил, что он слышал про Мануйлова: тот работал журналистом в Париже, был российским агентом влияния.

— Я знаю, кто такой Мануйлов, — отмахнулся патрон, — но ничего не знаю о его деловых качествах. Таким важным делом, как контрразведка, посылают заниматься людей случайных, выражаясь армейским языком, пороху не нюхавших. И все только потому, что завели у нас контрразведку для блезиру. А между тем российские войска, ведущие бои в Маньчжурии и Китае, задыхаются сейчас от происков японских шпионов. Половина наших военных неудач — да что половина, добрых три четверти — происходит из-за плохой работы контрразведки. Я лично настоял, чтобы на театр военных действий отослали полевых жандармов. Но и они не справляются с наплывом разведчиков. Судя по тому, что нам сюда доносят, там чуть ли не каждый второй — японский шпион. При этом шпионят, разумеется, не только японцы, но и местные жители — китайцы и корейцы, которых либо подкупили, либо запугали. И сладить со всем этим сбродом без настоящей, а не бумажной контрразведки нет никакой возможности…

— Вы, Николай Гаврилович, предлагаете мне организовать деятельность русской контрразведки на театре военных действий? — удивился Нестор Васильевич.

Тайный советник закряхтел.

— Не буквально организовать, — сказал он с некоторой досадой, — у нас и полномочий таких нет — там ведь всем командуют военные. Но, может быть, на месте, исходя из опыта, вам удастся определить некоторые принципы, которыми сможет руководствоваться контрразведка в борьбе с японским шпионажем и диверсиями. Вы же знаток всей этой азиатчины, следовательно, вам и карты в руки.

Загорский с некоторым сомнением покачал головой: организовывать контрразведку прямо во время войны — идея не самая удачная.

— Выбора особенного у нас нет. Как говорится, лучше поздно, чем никогда, — отвечал тайный советник. — Мы уже столько раз разбивали лоб о японских шпионов, что пора наконец и о шлеме позаботиться. Впрочем, это еще не все.

Перехватив удивленный взгляд Нестора Васильевича, его превосходительство упрямо кивнул головой, подтверждая: еще не все! Камакура, которого поймал Загорский, оказался крепким орешком. Демонстрирует чрезвычайную стойкость и не сказал ни единого слова о своей деятельности в Петербурге. Тем не менее жандармам удалось установить его связь с неким пехотным капитаном с польской фамилией Шиманский. Человек этот, как выяснилось, появился в столице вскоре после начала Русско-японской войны.

— Хаживал он в офицерское собрание на Литейном, там познакомился со многими полезными людьми, вообще, вел себя довольно активно, однако больше слушал, чем говорил. Как свидетельствуют знавшие его люди, товарищ он хороший, хоть и поляк.

Загорский хмыкнул.

— Ну да, — с раздражением кивнул его превосходительство, — все наш великорусский шовинизм. «Товарищ хороший, хоть и поляк». Впрочем, полагаю, тут есть свой смысл. Что вам известно о Польской социалистической партии?

Польская социалистическая партия, или ППС, была партией революционно-националистического толка. Основной ее задачей стало создание независимой от России польской республики. В феврале 1904 года, почти сразу после нападения Японии на Россию, руководство ППС выпустило воззвание с осуждением захватнической политики Российской империи на Дальнем Востоке.

— Разумеется, заявили о необходимости нашего поражения — все для того, чтобы полякам легче было выйти из состава Российской империи, — продолжал тайный советник. — Но заявления — это ладно, как говорится, брань на вороту не виснет. Хуже, что они взяли курс на подготовку вооруженного восстания. Решили, что называется, вонзить нож в спину. Умно, ничего не скажешь. Пока мы бросили основные силы на восток, они решили пощекотать нас на западе.

Как объяснил патрон, с началом Русско-японской войны все посольство Японии покинуло Санкт-Петербург и спустя некоторое время разместилось в Стокгольме. В состав посольства входил военный атташе полковник Ака́си Мотодзиро́, который фактически возглавил в Европе японскую агентуру.

В марте член Центрального революционного комитета ППС Витольд Йодко предложил полковнику Акаси план вооруженного восстания, который собирались реализовать поляки. Уже в июле в Токио для переговоров с японцами прибыл один из лидеров ППС Юзеф Пилсудский. Японцы на диверсии и шпионаж выделили полякам 20 тысяч фунтов стерлингов…

— Это, выходит, двести тысяч рублей, — хмыкнул Нестор Васильевич. — Сумма немаленькая, но ничего сногсшибательного.

— Это только то, что известно нам, — отрезал его превосходительство. — Наверняка с тех пор были еще поступления. Впрочем, важно не это. Важно, что польские социалисты вступили в игру и господин Шиманский, вероятно, является их эмиссаром. Так вот, сразу после ареста вашего Камакуры наш поляк исчез из Петербурга. Есть основания полагать, что японец перед арестом передал ему добытые сведения и тот отправился прямиком в Маньчжурию или Корею — словом, на театр военных действий. Там он либо передаст эти сведения представителю японской военной разведки, либо попытается как-то использовать их против нас прямо на месте. Те сведения, которые он раздобыл, делают уязвимыми наши войска и нашу военную технику. Если он просто передаст информацию японцам, у нас будет некоторое время подготовиться, чтобы смягчить последствия. Если начнет действовать сам, я опасаюсь больших для нас неприятностей. Разумеется, мы телеграфировали во Владивосток, однако тамошним жандармам и без того забот хватает. Откровенно говоря, я просто не надеюсь, что у них достанет умения и сил справиться с такой задачей.

И его превосходительство выразительно посмотрел на статского советника…

Почти так же выразительно глядел теперь сам статский советник на своего помощника.

— Одним словом, будем ловить поляка, — подытожил рассказ Загорского Ганцзалин.

— Будем ловить шпиона, — уточнил Нестор Васильевич.

— Как, вы сказали, его зовут? — спросил китаец.

— Зовут его Виктор Шиманский, — отвечал статский советник, — однако вряд ли это его настоящее имя. И уж точно он не будет под ним разгуливать на войне. На наше несчастье, по-русски говорит он чисто, без акцента, так что представиться может кем угодно — хоть поляком, хоть русским, хоть лифляндским немцем.

С этими словами он открыл свой саквояж и вытащил оттуда пухлую коричневую папку. Положил на столик, раскрыл. Папка оказалась полна газетными вырезками, поверх которых лежало несколько страниц, покрытых убористой машинописью.

— Что это? — спросил китаец.

Нестор Васильевич отвечал, что это газетные материалы, касающиеся текущего положения на фронте. И кроме того, резюме, подготовленное по просьбе его превосходительства Главным штабом русской армии.

— Можно посмотреть? — помощник протянул руку к листам, но был неожиданно остановлен.

— Не стоит, — сказал статский советник. — Во-первых, это документы высшей секретности, во-вторых, я тебе лучше так расскажу, на словах.

На словах выходило примерно следующее. После прихода к власти императора Муцухито и объявленной им реставрации Мэйдзи Япония, веками закрытая от внешнего мира, вдруг повернулась к этому миру лицом…

— А точнее — наглой прищуренной мордой, — свирепо заметил Ганцзалин.

Хозяин укоризненно покачал головой: он несправедлив, в нем сейчас говорит китаец.

— А кто еще во мне может говорить? — удивился помощник. — Эфиоп? Или, может быть, мексиканец? Это во-первых. Во-вторых, морда у Японии на самом деле наглая. Это теперь поняли не только китайцы, но и русские.

Загорский никак не прокомментировал это двусмысленное замечание и продолжил.

К девяностым годам XIX века Япония ощутила настоятельную необходимость во внешних рынках. Она начала с того, что попыталась распространить свое влияние на Корею. Но тут коса нашла на камень: против Страны восходящего солнца выступил Китай. Несмотря на несопоставимые масштабы, маленькая Япония легко разгромила армию Поднебесной. Война между ними завершилась подписанием Симоносекского договора.

По этому договору Китай отказался от всех своих прав на Корею и передал японцам некоторые территории, включая Ляодунский полуостров и Маньчжурию. Однако такое усиление Японии пришлось не по вкусу европейским государствам. Германия, Франция и Россия заставили Японию отказаться от Ляодунского полуострова, и чуть позже тот перешел в аренду к России.

Подобный поворот чрезвычайно не понравился теперь уже самим японцам. Они стали вооружаться, чтобы отстаивать свои интересы на Дальнем Востоке. Россия тем временем продолжала осваивать Маньчжурию и занялась разработкой лесных концессий в Корее. Точнее говоря, начала возводить там военные объекты.

Япония потребовала от России, чтобы та очистила Маньчжурию согласно подписанному с китайцами договору и, кроме того, не появлялась в Корее. Николай Второй, однако, на уступки не пошел. Уже в декабре 1903 года Главный штаб доложил самодержцу, что Япония готова к войне и ждет лишь удобного случая, чтобы напасть.

Так оно и случилось. В ночь на 27 января 1904 года Япония атаковала русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура.

— Подло атаковала, — не выдержал Ганцзалин. — Без объявления войны!

Нестор Васильевич резонно заметил, что Япония руководствовалась привычными ей обыкновениями. Если хочешь победить, врага надо застать врасплох. Зачем же в таком случае объявлять войну? Ведь враг тогда успеет подготовиться, и первый удар не будет столь сокрушительным…

— Подлость никакими соображениями не оправдать, — сказал помощник, хмурясь.

— Это верно, — неожиданно согласился Нестор Васильевич и продолжал свой рассказ.

В январе того же года тогдашний военный министр Куропаткин обвинил министра внутренних дел Плеве в том, что тот содействовал развязыванию войны. Плеве, однако, полагал, что война с Японией пойдет России на пользу. Слишком активны стали в России революционеры, слишком неустойчив трон. На претензии же Куропаткина Плеве отвечал, что «нам нужна маленькая победоносная война, чтобы удержать революцию».

— Каким же это образом можно остановить революцию войной? — недоумевал Ганцзалин.

— Этого я не знаю, я, как легко заметить, далеко не Плеве, — отвечал статский советник. — В любом случае самому Плеве война не помогла. Как известно, этим летом эсер-бомбист бросил бомбу в его карету, и Вячеслав Константинович отправился к праотцам.

Впрочем, Плеве оказался прав в одном: война вызвала необыкновенный подъем патриотизма. Ввиду начавшейся войны притихла и временно отказалась от своих требований даже русская оппозиция.

Так или иначе, уже 21 февраля японцы заняли Пхеньян, а в конце апреля вышли к реке Ялу́, по которой проходила русско-корейская граница. Еще в марте в Порт-Артур прибыл адмирал Макаров. Он принял энергичные меры для восстановления боеспособности русской эскадры. Японцы пытались перекрыть выход из гавани Порт-Артура русским военным кораблям, но безуспешно. Макаров оказался не только умным флотоводцем, но и отличным организатором.

— Увы, — заметил Загорский, — бог войны оказался не на нашей стороне. 31 марта броненосец «Петропавловск» налетел на минное заграждение и затонул. Погибло 650 человек, в том числе и адмирал Макаров.

Тем временем в конце апреля японская Первая армия форсировала реку Ялу́ и нанесла поражение частям российской Маньчжурской армии.

Уже 3 мая японцы потопили у входа в гавань Порт-Артура восемь транспортных судов и блокировали русский флот. Благодаря этому Вторая японская армия смогла высадиться в Маньчжурии. Русский гарнизон Порт-Артура под командованием генерала Стесселя и русская эскадра контр-адмирала Витгефта противодействовать высадке не смогли.

27 апреля наступающие японские части прервали железнодорожное сообщение между Порт-Артуром и Маньчжурией. Позже состоялось несколько сухопутных сражений между наступающими японцами и русской армией…

— Наши бились героически? — ревниво осведомился Ганцзалин.

— Как обычно, — коротко отвечал Нестор Васильевич.

Осталось, впрочем, неясно, что он имел в виду. То ли наши бились, как обычно, героически, то ли бились не героически, а как обычно. В любом случае успех был на стороне японцев, и уже 9 августа Порт-Артур был окружен по всему периметру, и началась его тесная осада. Незадолго до этого в морском бою погиб адмирал Витгефт, и положение русских в Порт-Артуре стало крайне незавидным…

Тут Загорский умолк и прислушался к чему-то.

— Что такое? — спросил помощник.

— Ты ничего не слышишь?

Ганцзалин навострил уши.

— Женский голос, — проговорил он.

— Более того — знакомый женский голос, — кивнул Нестор Васильевич. — Готов поклясться, что я слышал его совсем недавно.

Они выглянули из купе. Коридор был пуст, только ближе к концу вагона стоял и смотрел на проносящиеся мимо мокрые осенние поля шатен лет тридцати — в штатском, но с военной выправкой. В руке у него дымилась папироса, сухой горячий пепел с нее он стряхивал в открытое окно.

Мимо шатена не торопясь прошел пехотный полковник и скрылся в уборной. Шатен бросил вслед ему быстрый взгляд и продолжал курить.

— Постой пока тут, — шепнул помощнику Нестор Васильевич и направился в сторону загадочного курильщика.

Ганцзалин думал, что хозяин заведет с ним разговор, но Загорский прошел мимо совершенно молча. Вернулся он спустя пару минут и, не сказав ни слова, дал знак китайцу зайти в купе.

Они уселись на диван, вид у Загорского был задумчивый.

— Шпион? — негромко спросил его Ганцзалин.

Тот посмотрел на него непонимающе:

— Ты о ком?

— Этот, — проговорил китаец. — Который курит. Следит за кем-то?

Нестор Васильевич улыбнулся.

— Нет, скорее охраняет. Когда человек следит, он, во-первых, сосредоточен на объекте слежки, во-вторых, без крайней необходимости старается глаза окружающим не мозолить. А этот разглядывает всех мимо проходящих, и в фигуре его есть нечто настороженное. И уж во всяком случае он точно не наблюдает за нами. Впрочем, это стоит проверить. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в вагон-ресторан?

— А вещи? — ревниво спросил Ганцзалин. — В поезде полно подозрительных рож, а у нас в купе — секретные бумаги.

— Ну, во-первых, не такие уж они и секретные, — улыбнулся Нестор Васильевич. — А во-вторых, несколько действительно секретных листков легко поместятся в кармане моего пиджака. Что же касается наших с тобой брюк и сорочек, вряд ли кто-то на них позарится.

Бурча, что хозяин недооценивает важности одежды и что разведчик в штанах и разведчик без оных — две совершенно разные в глазах общества фигуры, Ганцзалин все же последовал за статским советником, при выходе из купе бросив по сторонам пару свирепых взглядов. Взгляды эти, впрочем, пропали втуне, потому что в коридоре в этот момент все равно никого не было.

Загорский тем временем уже ушел почти в самый конец вагона — туда, где раньше стоял курильщик-шатен. На миг он задержался у двери купе, где раньше стоял шатен, как бы борясь с желанием заглянуть внутрь, но потом махнул рукой и прошествовал дальше. Ганцзалин решительно устремился следом за господином.

Вагон-ресторан был почти полон, так что Загорский с Ганцзалином не сразу нашли себе свободное место. Слева по ходу поезда располагались двухместные столики, справа — столики на четыре персоны.

— Где устроимся? — спросил Загорский у Ганцзалина.

— Здесь, — отвечал помощник и решительно указал на четырехместный столик справа.

Нестор Васильевич пожал плечами: на его взгляд, им вполне бы хватило двухместного.

— Вам бы хватило, а мне бы не хватило, — отрезал китаец и, пока господин не передумал, быстренько уселся за облюбованный стол. Статский советник, покачав головой, присоединился к помощнику.

Мягкие кожаные полукресла, накрахмаленные скатерти, белоснежные салфетки в салфетницах, вазы с цветами на столах — все выглядело чрезвычайно мирно, и никак нельзя было догадаться, что поезд следует прямым ходом в места, где люди убивали друг друга всеми возможными способами за идеи весьма туманные и отвлеченные, а большинству из них и вовсе чуждые и непонятные.

— Роскошно, — сказал Ганцзалин, внимательно оглядывая вагон-ресторан. — Интересно, солдаты, которые едут в нашем поезде, ходят сюда обедать?

— Боюсь тебя огорчить, друг мой, но, думаю, сюда не ходят даже офицеры, которые этих солдат сопровождают, — отвечал Загорский. — Большинству из них это просто не по карману — исключая высшее и старшее офицерство. Да никто и не пустит простого армейского служаку туда, где обедают господа из первого и второго классов.

Он открыл принесенное официантом меню и теперь рассеянно его просматривал. Потом хмыкнул.

— Впрочем, я не совсем прав. Война видна и тут. Из закусок подают разные бутерброды, в том числе с паюсной икрой, а также волованы, яйца, французский хлеб и сдобные булки. Из напитков — чай, кофе, воды, клюквенный квас и молоко. Горячее — щи, суп с курицей и консоме. Кроме того, селянка, бефстроганов, салат оливье, а также холодный ростбиф, ветчина и язык. Негусто, друг мой.

— Это вам все-таки не «Палкин», а вагон-ресторан, — проворчал помощник.

— На заграничных поездах в вагонах-ресторанах такого класса можно было закусить куда интереснее, — возразил Нестор Васильевич. — Говорю тебе, все дело в войне, рано или поздно она почувствуется всюду. Если, конечно, мы не прекратим ее в ближайшие же месяцы.

Ганцзалин пожал плечами: кто же ее прекратит? Японцы? Тогда зачем бы было ее затевать? Единственный способ прекратить войну — это выиграть ее.

— Или проиграть, — отвечал Нестор Васильевич. — Как ни печально, стоит рассматривать и такой вариант развития событий.

Помощник отвечал, что Россия не может проиграть Японии, это совершенно невозможно. Несопоставимы размеры, ресурсы — человеческие и финансовые. Отчизна их похожа на гигантского доисторического ящера, который разворачивается медленно, но уж если развернется, затопчет все вокруг.

— В том-то и дело — когда еще он развернется, этот ящер, — отвечал Загорский. — Пока он будет разворачиваться, ему откусят хвост и погрызут ноги. На войне надо действовать не просто отважно, этого у наших солдат хватает, на войне надо действовать быстро и точно. А с этим, как видишь, у нас большие трудности. Нет, конечно, как бы ни складывалась ситуация, японцы не захватят Россию и не принудят ее к капитуляции. Однако они смогут серьезно потрепать наши войска на Дальнем Востоке. Чем, собственно, они сейчас и заняты.

— Чего желаете-с? — подскочивший официант наклонился к Загорскому, которого безошибочно определил главным в компании.

Нестор Васильевич посмотрел на него, прищурив глаз, и отвечал:

— Сказать откровенно, я бы желал, чтобы государь император и японский микадо как можно скорее договорились и заключили мир. Есть у вас возможность исполнить это мое желание прямо сейчас?

Официант от неожиданности потерял дар речи и только нерешительно топтался возле столика, не зная, как вести себя в столь сложном и двусмысленном случае.

— Очевидно, возможности такой вы не имеете, — заключил Загорский. — А раз так, дайте нам два бутерброда с икрой, чаю, салат оливье и две порции ростбифа.

— И квасу, пожалуйста, — добавил Ганцзалин.

Официант кивнул и исчез.

— Квасу? — удивился Загорский. — Намекаешь на свой патриотизм?

— Не намекаю, а прямо говорю, — проворчал Ганцзалин. — Сейчас такое время, когда русские, китайцы и все остальные должны сплотиться вокруг императорского трона и дать по морде японским мордам.

— Звучит несколько брутально, но особенных возражений не вызывает, — кивнул Нестор Васильевич.

После того как согласие по главным вопросам бытия было достигнуто, оба собеседника ненадолго умолкли, ожидая, когда официант принесет заказанное. Однако насладиться ужином в одиночестве им так и не удалось. Дверь вагона-ресторана открылась, и на пороге показалась барышня, одетая в серую амазонку. Заметив, что лицо хозяина неуловимым образом изменилось, китаец обернулся на дверь и замер.

— Я же говорил — знакомый голос, — безмятежно заметил Загорский.

Хотя Ганцзалин и Нестор Васильевич ранее видели эту барышню всего только раз, да и то совсем в другом костюме, они безошибочно ее узнали. Ниспадавшие из-под охотничьей шляпки глянцево-черные волосы, круглое лицо, большие темные миндалевидные глаза, чуть вздернутый очаровательный носик, слегка припухлые губы, с которых вот-вот должна была сорваться улыбка, газовый шарфик на шее, который, судя по всему, прикрывал недавно полученный порез. На них глядела невеста Камакуры-сенсея — в этом не могло быть никакого сомнения. К слову сказать, за спиной у нее маячил тот самый шатен, которого Ганцзалин заподозрил в шпионаже в пользу неизвестно какой державы.

Увидев Загорского, мадемуазель Алабышева, так и не ставшая госпожой Камакуровой, захлопала ресницами. На губах у нее возникла неуверенная улыбка, она на миг застыла на месте, видимо не зная, как поступить. Шатен выглянул из-за ее спины и внимательно осмотрел вагон-ресторан, видимо пытаясь понять, что ее так обеспокоило.

— Похоже, мы своим появлением поставили барышню в неудобное положение, — тихонько проговорил статский советник.

— Это она нас поставила, — пробурчал Ганцзалин. — Лично я никуда отсюда не уйду, пока не поужинаю.

— Благородный муж не должен стеснять даму, — с легким укором заметил статский советник.

— Благородный муж объелся груш, — парировал помощник. — Это во-первых. А во-вторых, Конфуций много говорил о мужчинах, но мало о дамах. Он говорил, что женщина — это низкий человек: если приблизишь ее, она сядет тебе на голову.

— Конфуций был сыном своего патриархального времени, — вздохнул Нестор Васильевич. — Сегодня, я думаю, он бы изменил свое мнение о женщинах.

— Ничего бы он не изменил, — возразил китаец. — Может, высказывался бы поосторожнее. Кому охота, чтобы бешеная феминистка ткнула тебя зонтиком в глаз?

Статский советник начал было говорить, что у Ганцзалина устаревшее представление о феминистках и об их бешенстве, но тут же и умолк. Стало ясно, что барышня Алабышева решила все же подойти к их столику. Возле нее ужом вился официант, пытавшийся сказать, что мест пока нет и лучше бы барышне прийти чуть позже, но она шла вперед решительно, словно и вовсе его не замечала. Спутник ее, которому, очевидно, официант надоел, просто отодвинул того в сторону и шел следом за барышней.

— Здравствуйте, господа, — сказала мадемуазель Алабышева, подходя к столику.

Загорский поднялся из-за стола и поприветствовал ее самым сердечным образом. Ганцзалин лишь привстал со своего места и скроил физиономию, которую при известном усилии воображения можно было бы счесть любезной.

Загорский тем временем перевел взгляд на спутника барышни. Теперь можно было рассмотреть его во всех подробностях. Это был мужчина лет тридцати, светлый шатен, роста скорее среднего, чем высокого, бритый, но с небольшими бачками, голубыми с поволокой глазами, прямым носом и тонкими, как будто все время поджатыми губами. Одет он был в штатское, но выправка выдавала в нем военного.

Алабышева представила его Загорскому как своего старинного друга, Павла Петровича Белоусова.

— А это вот господин Загорский, он спас мне жизнь, — несколько сбивчиво заявила Алабышева.

— Ей-богу, Анастасия Михайловна, вы преувеличиваете мои скромные заслуги, — засмеялся статский советник, подавая руку Белоусову.

Китайцу показалось, что, когда Алабышева назвала фамилию статского советника, глаза нового знакомого как-то странно вспыхнули. Правда, они тут же и погасли, так что вполне возможно, что он ошибся. Впрочем, некоторая видимая настороженность в повадке Белоусова все же сохранялась.

Нестор Васильевич с присущим ему дружелюбием пригласил Алабышеву и ее спутника присоединиться к нему и его помощнику. Снова позвали официанта, уточнили заказ, и наконец пришло время светских разговоров.

Выразив искреннее восхищение не по-сентябрьски теплой погодой, статский советник поинтересовался, какими судьбами оказалась мадемуазель Алабышева в поезде, следующем в военный Владивосток.

— Надеюсь, вы не завербовались сестрой милосердия, — сказал он озабоченно, — нынче это весьма опасное занятие, хоть и весьма патриотическое.

Барышня и спутник ее обменялись молниеносными взглядами, которых, похоже, статский советник ухитрился не заметить.

— Нет, — отвечала Анастасия Михайловна, — на такой решительный шаг моего патриотизма недостало. Я, собственно, и не во Владивосток еду, а в родное поместье, в Уфу.

— А господин Белоусов, очевидно, вас сопровождает, — благожелательно подсказал Нестор Васильевич.

Алабышева неожиданно улыбнулась. Она знает, о чем думает Загорский: только-только расстроилась ее свадьба, а с ней рядом уже новый кавалер. Не слишком ли быстрая смена караула? Однако все это лишь видимость. На самом деле, как уже говорилось, они с Павлом Петровичем всего лишь старинные друзья…

— Ну, откровенно говоря, я хотел быть для Анастасии Михайловны чем-то большим, чем просто друг, — с улыбкой проговорил Белоусов. — Но, увы, я не в ее вкусе. Вероятно, я слишком брутален и недостаточно похож на японца.

— Ах, Павел, перестаньте! — Алабышева хлопнула его по руке и принужденно засмеялась.

Ганцзалин посмотрел на хозяина, и Загорский в глазах его прочел: а этот Белоусов неплохо ведет свою игру. Нестор Васильевич слегка поднял брови — хорошо бы еще знать, что это за игра такая.

— Ну а вы, господин статский советник, для чего едете во Владивосток — по личным делам или по службе? — полюбопытствовал Белоусов.

— Я не говорил, что еду во Владивосток, — заметил статский советник, — но догадка ваша верна: мы с помощником едем именно туда, причем по делам служебным.

— И в каком же качестве вы туда направляетесь? — Вид у Белоусова был самый простодушный.

Алабышева метнула быстрый испуганный взгляд на Загорского.

— Я дипломат, — любезно отвечал Нестор Васильевич.

— Вот как? — удивился Белоусов. — Я-то полагал, что, когда говорят пушки, дипломаты молчат.

— Это не совсем так, — покачал головой Загорский. — Просто, когда говорят пушки, голос дипломатии не так хорошо слышен. Однако, уверяю вас, он становится очень весомым — особенно когда положение на фронте делается тяжелым. Настоящее занятие дипломата именно в том и состоит, чтобы заставить пушки молчать.

Белоусов покивал: да, это совершенно справедливо. Впрочем, что касается его, то он больше рассчитывает на убедительность пушек. Сейчас он проводит Анастасию Михайловну до дома и намерен сам отправиться на фронт добровольцем.

— Какова же ваша военная специальность? — полюбопытствовал Нестор Васильевич.

— Я инженер, — отвечал Белоусов, — эта специальность универсальная.

— Тогда вас, скорее всего, отправят в Порт-Артур, — заметил Загорский. — Сейчас инженеры нужны там не меньше, чем артиллеристы. А может быть, и больше.

Белоусов кивнул. Он слышал, что укрепления в Порт-Артуре не в лучшем состоянии. Ими уже после начала боевых действий всерьез занялись инженер Рашевский и генерал Кондратенко. Однако за несколько месяцев все равно не сделаешь то, что требует по меньшей мере нескольких лет. Кроме того, Порт-Артур — в тесной осаде, и пробраться туда через японские полчища совершенно невозможно.

— Опыт подсказывает мне, что для человека, поставившего перед собой по-настоящему большую цель, невозможного мало, — улыбнулся Загорский.

Беседа продолжалась под оливье, ростбиф и ветчину.

— Как тут уютно! — воскликнула мадемуазель Алабышева, осматривая вагон-ресторан. — Ни за что не подумаешь, что где-то далеко идет война.

Мужчины промолчали, один только Ганцзалин заметил, что война идет не так уж и далеко — всего через две недели езды они окажутся на театре военных действий.

— А что вы будете делать во Владивостоке? — поинтересовалась Алабышева. — Неужели войдете в сношение с японцами?

Загорский коротко заметил, что, если понадобится прекратить войну, он войдет в сношение хоть с самим чертом. Однако все дело в том, что в конфликте, кроме Японии и России, есть и другие заинтересованные стороны, с которыми, вероятно, и придется иметь дело.

— Что же это за стороны такие? — с любопытством осведомилась Анастасия Михайловна.

— С нашей стороны — Франция, с японской — Британия и Соединенные Штаты, — отвечал статский советник. — Правда, от Франции нам тут толку как от козла молока, ну, разве что моральная поддержка. Все-таки она слишком далеко от места событий.

Белоусов удивился: а Америка и Британия не слишком далеко?

— Видимо, недостаточно, — мрачно сказал Загорский. — Дальность тут определяется не расстоянием, а готовностью вмешаться в конфликт. Так вот, у англосаксов такая готовность имеется, а у наших друзей-галлов — нет. К тому же еще до начала войны французы заявили, что наш с ними союз относится только к европейским делам. Хотя, конечно, усилением Японии они тоже недовольны.

— А немцы? — с интересом спросил Белоусов. — Чью сторону занимают немцы?

Статский советник отвечал, что, насколько можно судить по газетам, в Германии на этот счет нет единого мнения. Формально она соблюдает нейтралитет. Говорят, правда, что император Вильгельм Второй благоволит России и пишет своему «кузену Ники» письма поддержки…

— Это поистине братская поддержка, — кивнула Анастасия.

Нестор Васильевич поморщился. Есть основания полагать, что родственные чувства тут ни при чем. Вильгельм еще до войны науськивал русского императора на Японию.

— Науськивал? — изумился Белоусов. — Какая странная у вас лексика применительно к коронованным особам.

Статский советник пожал плечами. Хорошо, если ему так больше нравится, пусть будет не науськивал, а подстрекал или подговаривал. Суть дела от этого не меняется: немецкий кайзер хотел этой войны и всеми силами ей способствовал.

Алабышева смотрела на Загорского с удивлением — но зачем это Германии?

— Вероятно, извечная немецкая привычка делить людей по национальному и расовому признаку. Стало известно, что на секретном докладе германского посланника в Японии кайзер собственноручно начертал следующее: «Русские защищают интересы и преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России».

Белоусов засмеялся. Вероятно, чтобы добраться до секретного доклада германского посланника, нашей разведке пришлось напрячь все силы? Нестор Васильевич покачал головой — вовсе нет. Когда речь идет о приятных вещах, их не прячут. Искать доклад не понадобилось: среди немцев нашлись люди, которые донесли до русских мнение своего императора.

— Тут важнее не это, — заметил статский советник. — Важнее сам подход кайзера, его националистическая позиция и убежденность в том, что белая раса стоит над всеми остальными.

— Но это ведь вещь, само собой разумеющаяся, — удивился Белоусов.

— Это для нас она само собой разумеется, а для японцев, китайцев, индийцев это вовсе не так очевидно, — тон у Загорского сделался сухим. — Наше пренебрежительное отношение к японцам как к макакам привело к тому, что мы проигрываем сражение за сражением. Мир меняется, и мы должны научиться жить на равных с другими народами и расами. В противном случае мы как народ потеряем то, что имеем сейчас.

При этих словах Анастасия как-то странно поглядела на статского советника. Белоусов несколько секунд тоже глядел на него с удивлением, но потом на лице его мелькнула тень догадки.

— Понимаю, — кивнул он, — вы так говорите, чтобы не обидеть вашего помощника.

— Я никого не хочу обидеть, даже вас, — отвечал статский советник, вставая из-за стола. — Засим позвольте откланяться, нас ждут дела.

Он положил на стол пятирублевую ассигнацию, слегка поклонился барышне и двинулся к выходу. За ним, ядовито ухмыляясь, следовал Ганцзалин.

Спустя минуту они были уже в своем купе.

— Ну как тебе нынешняя внезапная встреча? — полюбопытствовал Загорский, едва только за ними закрылась дверь, надежно отделившая их от коридора.

— Никогда бы не подумал, что мадемуазель Алабышева — шпионка, — протянул Ганцзалин, почесав подбородок.

Нестор Васильевич с неудовольствием заметил, что война повлияла на помощника самым неприятным образом — он всюду видит шпионов.

— А что — не так? — вскинулся китаец. — По-вашему, она не шпионка?

— Ну, разумеется, шпионка, — пожал плечами статский советник. — Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы это заметить.

Озадаченный Ганцзалин почесал уже не подбородок, а кончик своего китайского носа и осведомился, что же они теперь будут делать?

— Ничего не будем, — отвечал господин, — будем ехать, как ехали, в сторону Владивостока.

И, вытащив из пухлой папки газетную вырезку, углубился в чтение. Помощник поглядел на него с превеликим изумлением. Как это — ничего? Рядом с ними японская шпионка, а они ничего не предпримут? Может быть, хотя бы организовать за ней наблюдение?

— Никакого наблюдения, — буркнул Загорский, не отрываясь от статьи. — Это не наше дело.

Каждое новое слово статского советника повергало китайца во все большее изумление. Они едут на театр военных действий организовывать контрразведку и как ни в чем не бывало пропустят туда же японскую шпионку? Он понимает, господин никогда не говорит всего даже ему, но это, кажется, такой случай, который можно было бы разъяснить… Впрочем, как ему угодно. Пусть сюда явятся хоть все японские шпионы — лично он, Ганцзалин, пальцем о палец не ударит, чтобы их схватить. Непонятно только, к чему тогда были все разговоры про патриотизм?

— Патриотизм — патриотизмом, шпионы — шпионами, — отвечал Нестор Васильевич, беря очередную вырезку. — Не тот патриот, кто видит всюду шпионов, а тот патриот, кто различает, где польза для отечества, а где вред. Ты, Ганцзалин, верно определил род занятий мадемуазель Алабышевой, но совершенно неверно определил характер ее интересов. Почему ты решил, что она японская шпионка?

Помощник только руками развел. Алабышева — невеста японского шпиона, и какой же она еще может быть шпионкой, как не японской?

— Ты, кажется, забыл, что господин Камакура едва не зарезал ее, — заметил Загорский, вытаскивая из кармана карандаш и ставя еле заметный знак на полях заинтересовавшей его статьи. — Согласись, это выглядело довольно странно, если считать, что они оба японские шпионы.

Однако Ганцзалин полагал, что ничего тут странного нет. Камакура просто боялся, что барышня не выдержит допроса и выдаст их обоих. Потому он и решил ее убить.

На это статский советник отвечал вполне резонно, что, если бы японец хотел убить барышню, он бы убил ее, благо возможности у него для этого имелись. Однако он просто прикрывался ей, чтобы сбежать. Но все равно, Ганцзалина стоит похвалить за его приметливость. Правда, он, как в свое время доктор Ватсон, перепутал и поставил минус там, где следовало поставить плюс. Анастасия действительно шпионка, вот только шпионка она не японская, а русская.

— Хотите сказать, что это наша контрразведка приставила ее следить за Камакурой?

— Нет, разумеется. Но после того как японца арестовали, с барышней имел подробный разговор глава разведочного — или, точнее, контрразведочного — управления полковник Лавров. Тебе это неизвестно, но это известно мне. Исходя из этого, легко сопоставить два факта: разговор с Лавровым и поездка во Владивосток. Мадемуазель Алабышева была завербована. Это тем более очевидно, что вместе с ней едет жандармский офицер.

Ганцзалин задумался. Судя по выправке и кривоватым ногам, Белоусов скорее кавалерист. Загорский согласился, что так оно, вероятно, и есть, и ничего в этом нет удивительного. Известно, что многие жандармы — бывшие армейские офицеры, которые проштрафились перед начальством или карьера их почему-то не удалась. В жандармах, таким образом, у них есть возможность выслужиться гораздо быстрее, чем в армии.

— Они едут в одном купе, — заметил Ганцзалин. — Что, у полковника Лаврова не нашлось денег, чтобы расселить барышню и мужчину по разным помещениям?

— Так надежнее и безопаснее, — отвечал Загорский. — Семейная или просто романтическая пара вызывает меньше интереса, чем одинокая женщина и одинокий мужчина.

— Нам она сказала, что они просто друзья, — хмыкнул помощник.

— Но как это было сказано! Анастасия Михайловна намекнула, что они давно знакомы, а Белоусов заметил, что желал бы быть для нее чем-то большим. Они не хотели, чтобы мы поверили в рассказы о дружбе, они хотели, чтобы мы тоже приняли их за любовников. В противном случае действительно возникает вопрос, что это они делают в одном купе?

Ганцзалин нахмурился. Ладно, пусть так. Но зачем же Алабышева нужна нашей контрразведке, да еще и на фронте?

— Японская разведка наверняка знает, что она невеста Камакуры. Ей доверия больше, чем любому русскому человеку. Может быть, она везет им какое-то послание или важные сведения от своего жениха. Полагаю, что ее задача — втереться в доверие к японцам и действовать по обстоятельствам.

— Но ведь она не училась разведке! — опешил Ганцзалин.

— И не надо, — отвечал Нестор Васильевич. — Кто-кто, а ты должен знать, что женщины — прирожденные актрисы и прирожденные разведчицы, такова уж их природа. Им шпионить легче, чем кому бы то ни было. В Европе — из-за избыточного джентльменства, в Японии — потому что там женщин в грош не ставят. Одним словом, Лавров ее завербовал и правильно сделал. Ну а мы с тобой в это дело лезть не будем, у нас своих забот хватает.

И он углубился в чтение газетных вырезок.

Ночь прошла спокойно, выспаться сумел даже Ганцзалин, который вообще-то в поездах всегда спал плохо. Однако, едва ночная тьма начала рассеиваться и в окнах явился жидковатый среднерусский рассвет, в дверь их купе осторожно постучали.

Нестор Васильевич мгновенно открыл глаза — казалось, что он и вовсе не спал, а только ждал сигнала подняться. Ганцзалин уже сидел на верхней полке, револьвер в его руке глядел на дверь.

— Кто там? — вкрадчиво спросил Загорский, сам же мгновенно переместился с дивана, на котором спал, на кресло, которое стояло на другой стороне купе. Шаг был весьма разумный, если предположить, что за дверью стоял враг, готовый открыть стрельбу на звук.

Однако никакой стрельбы никто не открыл, напротив, из-за двери раздался негромкий женский голос.

— Нестор Васильевич, отоприте, пожалуйста! Это я, Анастасия.

Статский советник переглянулся с помощником. В косых глазах китайца читалось веселое: «Девушки опять будят вас по утрам — все как в старые добрые времена». Загорский нахмурился и показал Ганцзалину кулак.

— Одно мгновение, — проговорил он, — только приведу себя в порядок.

Навык одеваться в считаные секунды, приобретенный им еще в кадетском корпусе, не изменил статскому советнику, и через минуту он уже встречал мадемуазель Алабышеву полностью одетым. Ганцзалин, так и не слезший с верхней полки, соизволил только накинуть на себя халат и спрятать револьвер под одеяло.

— Прошу простить за столь ранний визит, — проговорила Анастасия, проскальзывая в купе и торопливо закрывая за собой дверь. Ее била мелкая дрожь, глаза блуждали по сторонам, она судорожно сжимала руки перед грудью.

— Что случилось? — спросил Загорский, не тратя времени на светские условности.

— Прошу простить, — повторила мадемуазель Алабышева. — Вероятно, не следовало вас беспокоить. Но я в самом деле не знаю, что делать.

— Присядьте, — предложил статский советник, указывая на кресло. Сам он опустился на диван. Ганцзалин в своем халате неподвижно смотрел на них сверху, словно какой-то домовой.

Анастасия поглядела на Загорского с благодарностью и опустилась в кресло, подрагивавшее от быстрого хода поезда. Она куталась в оренбургский платок, и было непонятно, то ли она озябла, то ли ее бьет нервная дрожь. Так она сидела, наверное, с полминуты, глядя в пол, а нервная дрожь все не унималась.

— Так что произошло? — мягко спросил Нестор Васильевич, видя, что она никак не может решиться.

— Белоусов пропал, — наконец выговорила она, и в черных глазах ее заплескалось отчаяние.

Загорский нахмурился. Что значит «пропал»? Почему она думает, что он пропал, а не отлучился на время?

— Может быть, и отлучился, — с дрожью в голосе отвечала Алабышева, — только его нигде нет.

Из ее короткого рассказа нарисовалась следующая картина. Вечером, когда барышня готовилась ко сну, Павел Петрович вышел из купе покурить. Его долго не было, она прилегла на свою постель, накрылась одеялом и уснула. Спала она как никогда хорошо, ничто ее не беспокоило, но, проснувшись еще до рассвета, она обнаружила, что Белоусова нет в купе.

— Может быть, он просто вышел привести себя в порядок? — спросил Загорский.

Она покачала головой — его постель была не разобрана и даже не смята. Кроме того, она спит очень чутко. Если бы он явился вечером, она наверняка проснулась бы. Поняв, что Белоусов не ночевал в их купе, она сначала подумала, что у него могла завязаться интрижка в поезде с какой-нибудь дамой и он… ну, вы понимаете…

— Что ж, случай вполне ординарный, — кивнул статский советник. — Во всяком случае, если вы с господином Белоусовым действительно только друзья.

— Мы только друзья, и ничего более, — несколько сердясь, повторила Алабышева. — А то, что мы едем в одном купе, так это только потому, что свободных мест в поезде больше не было. Но Павел Петрович — джентльмен, он видит мое положение и ни единым даже взглядом не осмелился… Словом, вы понимаете, о чем речь.

— Тогда почему бы ему не отправиться к какой-нибудь неизвестной вам даме?

На это Анастасия, хмурясь, отвечала, что Павлу Петровичу просто некогда было знакомиться с дамами, он все время был рядом с ней.

— А может, он встретил старинную знакомую, — неожиданно встрял Ганцзалин с верхней полки. — Перемигнулись — и готово дело.

Барышня покачала головой: нет, и этого не может быть. Она бы наверняка заметила интерес ее спутника к другой: женщины очень чувствительны к таким вещам. Нет, Павел Петрович был ничем не обременен и пропал внезапно.

Загорский думал всего лишь несколько секунд, потом сказал, что действовать надо исходя из самых очевидных теорий. Самое очевидное — предположить, что Белоусов не пропал, но лишь отлучился. Как долго он отсутствует?

— Я же говорила, еще с вечера, — с легким недоумением отвечала барышня.

— Нет, я имею в виду, с тех пор, как вы проснулись… В конце концов, у него могло случиться несварение желудка.

Алабышева отвечала, что не спит уже больше полутора часов. Нестор Васильевич покачал головой: пожалуй, это слишком даже для самого сильного несварения. Что ж, видимо, придется прибегнуть к помощи проводника и для начала проверить все купе в вагоне. Публика, конечно, еще спит, но случай экстраординарный, и им должны простить столь внезапное вторжение в частную жизнь пассажиров.

Он поднялся с дивана, однако барышня осталась недвижима. Статский советник посмотрел на нее с легким нетерпением: ему нужна будет ее помощь. Однако мадемуазель Алабышева, похоже, вовсе не собиралась покидать их купе. Ее снова била дрожь, а глаза смотрели куда-то в пустоту.

— Что с вами? — нахмурился Загорский. — Вам нехорошо?

— Мне страшно, — отвечала Алабышева. — Я боюсь выходить.

Нестор Васильевич поглядел на нее внимательно: чего же она боится?

— Одного человека, — отвечала та, дрожа. — Он вчера заглянул в наше купе и как-то очень странно на меня посмотрел. Потом он извинился, сказав, что перепутал купе, но меня до сих пор трясет при одной мысли о нем.

Загорский заметил, что, пока они с Ганцзалином рядом с Анастасией Михайловной, ей абсолютно ничего не угрожает, так что она может совершенно спокойно покинуть их купе и отправиться на поиски своего спутника…

Проводник, услышав требование Загорского произвести инспекцию вагона, пришел в ужас.

— Как это, ваше высокородие, осмотреть? — лепетал он. — Да тут генералы едут, действительные статские советники… Кто же позволит?

— Я сам статский советник, — отвечал Загорский, — я и позволю. У вас в вагоне, вероятно, похитили и силой удерживают человека. Если мы его не найдем в ближайшее время, вас просто уволят к чертовой матери.

Поминание матери нечистого, да еще и купно с угрозой увольнения, произвело должный эффект, и проводник споро взялся за дело. Они стучали, заглядывали, извинялись под недовольное бурчание разбуженных пассажиров и шли дальше. Белоусова нигде не было. По настоянию статского советника заглянули даже в купе самой Алабышевой, но, как и следовало ожидать, никого там не нашли.

— Ну, — сказал Ганцзалин, — у нас есть еще пара штатских вагонов. И еще вагоны, где везут военных.

Нестор Васильевич отвечал, что вагоны, в которых следуют армейские части, охраняются изнутри и, разумеется, Белоусова туда никто не впустит, да и нечего ему там делать, между нами говоря, если только он не японский шпион. А вот по штатским вагонам действительно стоит его поискать — хотя бы для очистки совести.

— Постойте, — вдруг сказала мадемуазель Алабышева, которая, несмотря на свой страх, все время находилась рядом с ними. — Подождите, господа. Мы можем спугнуть его.

— Кого «его»? — не слишком вежливо осведомился Ганцзалин.

— Человека, который заглядывал к нам в купе. Я думаю, что он причастен к исчезновению Павла Петровича.

— Почему вы так думаете? — прищурился статский советник.

— Мне показалось, что Белоусов его узнал…

Нестор Васильевич выжидательно смотрел на барышню, но она лишь боязливо озиралась по сторонам. Видя, что нормально говорить она не может, статский советник предложил вернуться в ее купе и продолжить разговор там. Анастасия Михайловна согласилась с явным облегчением.

Они вошли в купе Алабышевой и устроились на диване.

— Итак, ваш спутник узнал этого неведомого человека, — сказал статский советник. — Как он повел себя дальше? Он что-то вам сказал о нем?

Оказалось, что ничего не сказал, однако спустя некоторое время покинул купе.

— А потом?

Потом она уснула и ничего больше не знает.

Нестор Васильевич с легкой досадой побарабанил пальцами по столу. Ну, хорошо, а ей-то самой как показалось: после того как Белоусов узнал этого неизвестного, он испугался или, напротив, разозлился? Какие чувства он испытывал?

— Мне кажется, он сделался озабочен, — легкая горизонтальная морщинка легла на чистый лоб барышни. — Едва ли он испугался, потому что иначе зачем тогда он вышел из купе?

Загорский невесело усмехнулся. Мадемуазель Алабышева не знает мужской психологии. Многие мужчины идут навстречу опасности только потому, что испугались. Они воспринимают опасность как вызов. Именно поэтому мужчин рождается больше, чем женщин, но гораздо больше женщин доживает до преклонного возраста.

Итак, узнав неизвестного, Белоусов испугался или озаботился и, очевидно, последовал за ним, чтобы проверить какие-то свои подозрения. Возможно, он попытался проследить за неизвестным или выяснить с ним отношения. После чего назад так и не вернулся. Эта версия, в конце концов, заслуживает некоторого внимания. Она хоть в какой-то степени способна объяснить, почему Белоусов пропал.

Но даже если предположить, что дело дошло до драки, то должны были быть свидетели или, по крайности, остались бы следы схватки. А Белоусов, похоже, исчез из поезда совершенно бесследно. Единственный вывод, который напрашивается, — незнакомец убил его и выбросил из состава на полном ходу. Так это или нет, можно будет выяснить на первой же остановке. Они телеграфируют на предыдущую станцию, вслед поезду будет пущена дрезина с обходчиком, и тело наверняка найдут. Какая, к слову сказать, у них будет следующая станция?

— Пенза, — отвечал Ганцзалин.

Таким образом, тело могут обнаружить на перегоне между Ряжском и Пензой — вероятно, ближе к Ряжску. Тогда, во всяком случае, будет ясно, что они имеют дело с убийством. Вряд ли господин Белоусов решил ни с того ни с сего свести счеты с жизнью.

Алабышева покачала головой: нет, это совершенно невозможно. Нестор Васильевич кивнул — он тоже так думает. Так или иначе, дело приобретет хоть какие-то очертания. Они же пока постараются отыскать загадочного незнакомца, если, конечно, он все еще в поезде.

— Я понимаю, что вы видели его мельком и вряд ли что-то запомнили, но не могли бы вы постараться описать нам внешность этого человека?

Нестор Васильевич говорил мягко, успокаивающе, и, кажется, манера эта возымела свое действие. Алабышева успокоилась, перестала поглядывать на дверь, наморщила носик, скосила глаза вверх и вбок, как бы вспоминая. Потом начала говорить.

— Это высокий, стройный брюнет. Волосы курчавятся, глаза серые, слегка щурится. Ресницы короткие, редкие. Нос длинный, с горбинкой, маленькие, плотно прижатые к голове уши, лоб средней величины. Брови прямые. Лицо скорее продолговатое, бородка клинышком, усы концами вниз…

— Секунду, — остановил ее Загорский. — Вы не этого ли человека описываете?

И он вытащил из внутреннего кармана кожаный бумажник, из которого извлек фотографическую карточку и показал барышне. Та несколько секунд вглядывалась в нее, потом сказала удивленно:

— Похож… да, похож. Вот только этот — рыжеватый блондин и бритый, а тот брюнет с бородой и усами.

— Волосы, как вы понимаете, можно покрасить, — отвечал Нестор Васильевич. — Бороду же и усы легко наклеить.

— Ну тогда… тогда это действительно он, — растерянно проговорила Анастасия. — А откуда вы его знаете?

Загорский отвечал, что это совершенно неважно, после чего вызвал Ганцзалина в коридор, оставив барышню в купе одну. В коридоре, по счастью, никого не было. Несколько секунд статский советник задумчиво глядел в окно: мимо них быстро плыла золотая березовая роща.

— «Острою секирой ранена береза, по коре сребристой покатились слезы; ты не плачь, береза, бедная, не сетуй! Рана не смертельна, вылечится к лету…» — негромко и задумчиво, как бы сам себе, проговорил Нестор Васильевич. Потом взглянул на помощника. — Значит, все-таки Шиманский. Как хочешь, но, на мой взгляд, это очень странно. Николай Гаврилович сказал, что поляк исчез из Санкт-Петербурга сразу после ареста Камакуры. А теперь выясняется, что Шиманский ехал с нами одним поездом.

— Он мог затаиться в Петербурге, лечь на дно, — Ганцзалин провожал глазами ускользающий пейзаж. — Мог доделать какие-то свои дела, потом переехать в Москву и только после этого при удобном случае сесть на поезд до Владивостока.

Загорский покачал головой: каждый день из Москвы во Владивосток отправляются три-четыре состава. Выясняется, что и он с Ганцзалином, и Алабышева со своим жандармом, и польский революционер выехали не только в один день, но и одним поездом. Не слишком ли много совпадений?

— Надо найти Шиманского, — решительно проговорил китаец. — Если он убил Белоусова, он может и барышню прирезать.

— Может, — согласился Нестор Васильевич. — Странно, правда, что не сделал этого еще ночью. Логично было бы предположить, что, убрав жандарма, он возьмется и за Алабышеву. С другой стороны, ему, вероятно, нужно понять, зачем она туда едет. Он ведь тоже думает, что она невеста Камакуры и везет какую-то весточку японскому командованию. Если, например, он эту весточку перехватит, ему это будет вменено в серьезную заслугу. Может быть и такое, что он подозревает ее в предательстве и думает, что она работает на русскую контрразведку. В этом случае ему также необходимо с ней поговорить. Вопрос только в том, все ли еще он в нашем поезде, или решил из осторожности покинуть его и поехать, скажем, на следующем. Если он решил сойти вне пределов станции, то должен был использовать сигнальный шнур. Но никаких экстренных торможений ни ночью, ни утром не было, иначе мы бы непременно почувствовали. Таким образом, вероятнее всего, Шиманский до сих пор находится в поезде. Это значит, что, пока мы его не обнаружили, придется держать Анастасию Михайловну под постоянным наблюдением.

Ганцзалин ухмыльнулся: держать под постоянным наблюдением такую барышню — одно удовольствие. Загорский сухо отвечал, что дело не в привлекательности мадемуазель Алабышевой, а в ее безусловной ценности для русской контрразведки.

Сказав так, он решительно повернулся и, стукнув ради приличия в дверь, после секундной паузы вошел внутрь…

В купе было пусто.

Ну, то есть, разумеется, это не был космический вакуум или торричеллиева пустота. В купе по-прежнему были диваны, стол, газовый рожок, но там не было самого главного — барышни Алабышевой.

— Окно! — Ганцзалин заглядывал в купе из-за плеча хозяина.

Окно, ранее плотно закрытое, теперь было распахнуто, сильный ветер задувал внутрь и колыхал белую занавеску. Нестор Васильевич в один миг оказался возле окна и высунулся наружу почти по пояс. Он всматривался в даль, с каждой секундой утекавшую назад, словно надеялся разглядеть лежавшее рядом с железнодорожным полотном тело, однако так ничего и не увидел.

— Шиманский? — спросил Ганцзалин.

Нестор Васильевич только головой покачал: невозможно. Даже если поляк залез в купе с крыши вагона, он не смог бы вытащить таким же макаром Алабышеву… Она бы наверняка кричала и сопротивлялась, они бы услышали призыв о помощи.

Тут Загорский на миг задумался. Барышню нельзя было вытащить, пока она сопротивлялась. Но если Шиманский оглушил ее, а перед этим закрепил на крыше вагона что-то вроде цирковой трапеции или просто веревочной петли…

— Ганцзалин, подстрахуй меня! — статский советник уже балансировал, стоя на оконной раме.

Он запрокинул голову вверх, ветер дул ему в лицо, мешая разглядеть, что творится на крыше. Ганцзалин цепко держал его одной рукой за ногу, другой за пояс.

— Надо лезть, — решил Загорский, — так ничего не поймешь. Если он поднял ее на крышу, то они до сих пор там. Спрыгнуть с поезда на всем ходу с женщиной на руках не смог бы и бессмертный Люй Дунбинь.

— Я подставлю колено, вы оттолкнетесь от него и прыгнете на крышу! — прокричал помощник.

Нестор Васильевич кивнул: давай!

Ганцзалин уселся рядом с Загорским на нижнюю часть оконной рамы, согнул ногу в колене, изо всех сил уперся руками, чтобы его не сбросило на землю вместе с хозяином. Нестор Васильевич поставил ногу на колено помощника и сгруппировался для мгновенного прыжка на крышу. Однако в этот момент раздался дьявольский скрипучий визг… Вагон дернулся, тормозя, пальцы Загорского сорвались, и он полетел вниз, на быстро несущиеся рядом с вагоном шпалы соседнего полотна.

Однако до земли он так и не долетел. Ганцзалин, немыслимым образом изогнувшись, успел свободной правой рукой ухватить хозяина за ногу. Статского советника с маху ударило о вагон, однако он успел сгруппироваться и выставить руки, смягчив удар. Теперь он висел между небом и землей, висел над бешено несущейся под ним пропастью, слегка под углом, потому что скорость и ветер относили его в сторону.

— Держу! — проревел помощник, оскалившись от натуги. Ветер бил ему в лицо, на шее от усилия проступили жилы.

Загорский знал, что Ганцзалин лучше выпадет сам, чем отпустит его, — на этот счет можно было не беспокоиться. Однако он по-прежнему удерживал господина одной рукой, а второй изо всей силы уперся в стену, чтобы и его не выкинуло наружу. Удерживать одной рукой на полном ходу пять пудов, притом что сам ты едва ли весишь четыре, — дело нелегкое даже для такого железного человека, как Ганцзалин. Да еще эти пять пудов живые, они качаются, норовят выскользнуть и провалиться вниз — нет, долго им так не продержаться…

— Тащу! — прокричал китаец и титаническим рывком приподнял Загорского на добрый аршин вверх. Однако это было очень затратное усилие, статский советник понимал, что сил у китайца почти не осталось.

Мозг его работал лихорадочно. Еще один такой рывок — и Ганцзалин либо втащит его обратно в купе, либо вместе с ним вывалится наружу… Второй вариант его совершенно не устраивал.

— Стой! — крикнул Нестор Васильевич. — Не тащи!

— Я не могу вас держать так без конца! — прокричал китаец. — Еще пара минут — и мы оба свалимся вниз.

— Не свалимся, — отвечал Загорский, который, вися вверх ногами, старался уцепиться пальцами за какую-нибудь неровность, чтобы облегчить груз, который нес на себе помощник. Он, разумеется, владел китайским искусством легкости, позволявшим человеку субъективно уменьшать вес, но никогда не практиковал его в столь экстремальных обстоятельствах. — Ты слышал, сработало экстренное торможение! Сейчас мы остановимся, и ты спокойно втащишь меня обратно.

Так оно и вышло. Поезд неуклонно замедлял ход и спустя полминуты остановился окончательно. Помощник из последних сил втащил Загорского в вагон, и оба в изнеможении повалились на диван.

И в этот миг за спиной у них раздался мелодичный женский голос:

— Господа, что происходит?

Они оглянулись и увидели стоявшую в купе Анастасию, которая глядела на них с совершенно невинным видом.

— Что тут происходит? — повторила она, и черные глаза ее загорелись совершенно детским любопытством. — Что это был за звук, почему мы встали посреди дороги?

Несколько долгих секунд статский советник разглядывал барышню, потом спросил довольно хмуро:

— Позвольте узнать, где вы были? Мы уже подумали, что вы выпали из поезда…

Алабышева несколько нервно засмеялась: выпала? Почему они так решили? Тут взгляд ее упал на открытое окно. Ах, вот оно что, тогда все понятно. Все дело в том, что она сильно перенервничала. Пока они разговаривали в коридоре, ей сделалось нехорошо. Она решила открыть окно, чтобы впустить свежего воздуху. Однако открыла она его крайне неудачно, ей поцарапало палец. И она решила зайти в уборную и промыть ранку.

— В уборную? — удивился Нестор Васильевич. — Но как вы смогли незаметно пройти мимо нас?

— Я и не проходила, — отвечала барышня. — Да и зачем, у меня ведь есть своя уборная.

И она показала пальцем на стену, на которой висело большое зеркало.

Загорский только крякнул. Он подошел к стене, взялся за малозаметную ручку, дернул — это действительно оказалась дверь, ведущая в уборную.

— Издержки лишней роскоши, — заметил он. — У нас в купе такого нет. Но обрати внимание, Ганцзалин, это практически идеальный способ замаскировать дверь — просто повесить на нее большое зеркало. Человек воспринимает эту поверхность как стену и не думает, что она скрывает за собой еще одно помещение.

Алабышева засмеялась: так думают мужчины. Женщины же привычны к зеркалам, вделанным в шкафы и шкафчики, причем часто прямо в дверцы. Поэтому их такой примитивной маскировкой не обманешь.

— Женщину вообще обмануть довольно сложно, — согласился статский советник, — вот разве что сказать ей, что она немыслимо красива и признаться ей в любви. Этому обману почему-то почти все женщины верят с охотой.

— Ну а мужчины? — парировала барышня. — Разве мужчины в такое не верят?

— Не все, — отвечал Загорский. — Среди мужчин попадаются довольно отталкивающие экземпляры, которые об этом своем свойстве отлично знают. Впрочем, мы, кажется, отвлеклись…

Статский советник объяснил Анастасии Михайловне, что они твердо намерены найти убийцу Белоусова, если, конечно, он действительно убит и если убийца еще в поезде.

— А почему вы будете этим заниматься? — удивилась Алабышева. — Ведь вы дипломат.

— Вы уж слишком переигрываете, — сухо заметил Загорский. — Это Белоусову я представился как дипломат, но вы-то должны по меньшей мере догадываться, кто я такой.

Алабышева заморгала ресницами и отвечала, что она женщина и не разбирается в этих сложных мужских материях. Она только понимает, что господин Загорский состоит на важной государственной должности, а значит, уполномочен предпринимать любые необходимые шаги.

— К слову, о необходимых шагах, — голос Загорского сделался совершенно официальным. — Пока я буду заниматься всей этой историей, вам лучше не оставаться одной. Поэтому, вероятно, вам придется побыть некоторое время в нашем с Ганцзалином обществе.

— И ночью тоже? — барышня неожиданно зарделась.

Загорский поглядел на нее с изумлением. Ночью — в первую очередь, это ведь самое опасное время.

— Но прилично ли это? — заколебалась Алабышева.

— Это было прилично с Белоусовым, прилично будет и с нами, — отрезал Загорский. — Или вы думаете, что мы меньшие джентльмены, чем жандарм Белоусов?

— Почему жандарм, — залепетала барышня, — разве он говорил, что он жандарм?

С минуту, наверное, Загорский изучал барышню. Та слегка покраснела, но взгляд статского советника выдержала и глаз не отвела. Тот неожиданно усмехнулся и сказал, что для начинающего шпиона она держится очень недурно. Однако с убийством Белоусова дело зашло слишком далеко, и им придется хотя бы отчасти раскрыть карты. Он не спрашивает, с каким именно заданием послал ее во Владивосток его высокоблагородие полковник Лавров, однако сейчас ее задание может быть сорвано в любой момент. Если, конечно, она не станет следовать рекомендациям Загорского.

— В конце концов, мы делаем одно дело, хоть и в разных ведомствах, — веско произнес Нестор Васильевич. — Я действительно дипломат пар экселля́нс[3], однако иногда выполняю и кое-какие параллельные функции. Вы же, насколько я понимаю, до последнего времени ни к разведке, ни к контрразведке не имели никакого отношения. И потому с вашей стороны было бы разумно прислушаться к мнению опытного человека.

Он на миг умолк, ожидая, не скажет ли чего барышня, но та молчала и только глядела на него расширенными глазами.

— Вероятный убийца вашего спутника, как вы уже, верно, догадались, нам известен. Человек это опасный и бывалый, который, скорее всего, не остановится ни перед чем. Именно поэтому так важно сейчас слушать, что я говорю. В сложившихся обстоятельствах у вас есть два варианта действий. Первый: на ближайшей же станции сойти с поезда и телеграфировать Лаврову о случившемся. Надеюсь, у вас предусмотрен такой случай. Возможно, полковник велит вам возвращаться обратно, возможно, прикажет ехать дальше. Однако ждать ответа Лаврова я не могу, у нас с Ганцзалином свои дела. В этом случае, если полковник все-таки велит вам ехать дальше, вы двинетесь вперед на другом поезде без всякого сопровождения и охраны. Второй вариант: вы доверяетесь нам, и я гарантирую, что довезу вас до Владивостока живой и здоровой.

Он посмотрел на часы. До Пензы оставалось двадцать минут. За это время ей нужно будет принять решение.

— Благодарю вас, — сказала она тихим голосом. — Благодарю за ваше участие и готовность помочь чужой вам и незнакомой, в сущности, женщине.

Она по-прежнему смотрела на него широко раскрытыми беззащитными глазами, и у Загорского дрогнуло сердце. Ну какой из нее разведчик? Какого вообще черта Лавров вмешал ее во взрослые и смертельно опасные мужские игры? Да, он может довезти ее до Владивостока, но там им все равно придется расстаться. Кто будет опекать ее и охранять, кто будет подсказывать, как себя вести в сложных ситуациях? И это не говоря о том, что Шиманский, вероятно, пока не закончил своей охоты и может нанести удар в любой момент.

Все это мадемуазель Алабышева явственно прочитала в каре-зеленых глазах статского советника, и тем удивительнее был ее ответ.

— Что касается вашего предложения, — проговорила барышня, — то, вероятно, я поступлю так, как вы мне посоветовали. Я сойду в Пензе и телеграфирую известному вам человеку. Дальше я буду действовать в соответствии с тем, что мне будет рекомендовано. Засим, господа, прощайте.

Слова ее были совершенно недвусмысленны, им ничего не оставалось, как откланяться. Выходя из купе, Загорский бросил на Алабышеву быстрый взгляд — тонкая хрупкая фигурка казалась невыносимо одинокой и беззащитной.

— Все-таки надо присмотреть за ней, — сказал Нестор Васильевич Ганцзалину, когда они вернулись в свое купе.

Помощник скорчил рожу: до станции всего пятнадцать минут, стоит ли обременять барышню?

— Стоит, — отвечал статский советник. — Человека можно убить за пару секунд, так что все-таки присмотри.

— А вы чем займетесь? — спросил он.

— Поищу Шиманского, — отвечал Нестор Васильевич. — Тут два варианта. Он либо был в каком-нибудь из соседних вагонов, увидел, что я лезу на крышу, и решил сорвать стоп-кран, чтобы меня сбросило на землю…

— Либо?

— Либо остановил поезд, чтобы самому укрыться где-нибудь в леске, подождать, пока мы проедем, пешком часа за три добраться до станции и продолжить путь следующим составом. В любом случае поискать его стоит.

Ганцзалин, не говоря больше ни слова, кивнул и вышел в коридор.

Загорский сел в кресло и, постукивая пальцами по столу, задумчиво смотрел в окно, где проплывали серо-желтые осенние поля. Впереди был невыносимо долгий двухнедельный путь до Владивостока.

Тонкое, бледное, почти мальчишеское лицо молоденького подпоручика сияло вдохновением. Голос его, тоже тонкий, срывающийся, вздымался, казалось, под самые своды вокзала, отражался от потолка и обрушивался вниз, на головы слушателей — угрюмого вида пехотного штабс-капитана и немолодого прапорщика с лицом не то что мрачным, но каким-то запыленным. На обоих была полевая форма, а поручик, кажется, прибыл во Владивосток недавно, пороху, видимо, еще не нюхал и был чистенький и новенький, хоть в лавку сувениров его неси.

— А я вам говорю, господа, это все временные трудности! — восклицал поручик. — Русский солдат медленно запрягает, да быстро ездит…

— Да уж, ездит он быстро, — хмыкнул штабс-капитан, не глядя на воодушевленную физиономию молодого человека. — За полгода вон куда отъехали, мало не до Харбина добрались. Цзинчжо́у сдали, Вафанго́у сдали, Дальний сдали, в Желтом море так осрамились, что ни в сказке сказать ни пером описать… Враг в ужасе бежит за нами. Что у нас там на очереди: Мукден, Порт-Артур?

— Господин штабс-капитан, оставьте ваши пораженческие настроения! — воскликнул подпоручик. — Японцы всего-навсего макаки. И скажу вам по секрету: нет такой макаки, которую не разгромила бы доблестная русская армия! Пусть даже макака эта японская и бьется по всем правилам современной воинской науки.

— Они-то, может, и макаки, да вот мы-то сами кое-каки, — внезапно вступил в разговор прапорщик.

— Что вы имеете в виду? — вздыбился подпоручик.

— А вот то и имею, — спокойно отвечал прапорщик. — Воровство и недоумие в нашей героической армии. На пороге зима, а нам мундиры знаете какие прислали? На рыбьем меху, а сапоги — на тонкой подошве. В них не то что по снегу да по горам — по мостовой ходить страшно.

Подпоручик нахмурил свои куцые бровки и заявил, что это панические разговоры. Но штабс-капитан отвечал, что прапорщик совершенно прав. С самого начала войны у нас образовался недостаток в продовольствии и обмундировании. Зима в Маньчжурии суровая, не хуже, чем в Сибири. Где полушубки, где валенки, где прочая зимняя обмундировка? Куда подевались солдатские пайки, за которые заплатили еще три месяца назад? Знает ли господин подпоручик, что вагоны с военным имуществом воруются составами — крадут даже благотворительные грузы, собранные для русского воинства государыней императрицей.

— Это все общие слова, — отмахнулся подпоручик, — где факты и цифры?

— Цифр хотите? — прищурился штабс-капитан. — Цифры — это не ко мне, а в военное казначейство. А впрочем, если желаете, могу и цифры кое-какие сказать. Кое-что уже в газетах мелькало, остальное мне один мой однокашник, интендантский майор, рассказывал. Итак, господа, вот вам картина маслом. Военное министерство при начале войны заказало пулеметов вьючных 246 — из них получено 16; пулеметов на лафетах — 411, изготовлено всего 56. Скорострельных гаубиц было заказано 48…

Тут капитан прервался и со значением посмотрел на подпоручика. Тот молчал, приоткрыв рот, отчего вид его мальчишеский сделался совсем уж детским.

— Сорок восемь гаубиц, — повторил штабс-капитан. — Из них не сдано ни одной. Ни одной, вы слышите?

— Ну, это вы уже… — начал было подпоручик, но собеседник перебил его.

— Это еще цветочки, — сказал он, — а вот и ягодки. Фугасных мелинитовых снарядов было заказано 25 600, не сдано ни одного; фугасных бомб для шестидюймовых мортир — 18 000, не изготовлено ни одной. Мне продолжать?

— Не стоит, — раздался рядом чей-то уверенный голос. — Врагу не обязательно знать о сложностях русской армии.

Все трое повернулись на голос. За их спиной высился штатский лет, может быть, сорока, худощавый, с седеющими волосами и черными бровями, с лицом умным и значительным. Рядом с ним стоял желтолицый косоглазый человек в сером китайском ифу.

— Вы меня называете врагом? — вскинулся подпоручик. — Меня?

— Ни в коем случае, — отвечал худощавый, — однако вокзал — место публичное, и вас могут услышать люди совершенно посторонние. Среди которых, как вы понимаете, могут оказаться и японские шпионы.

Штабс-капитан отвечал, что шпионов они не боятся, шпионами у них занимаются жандармы подполковника Шершова и агенты полковника У́хач-Огоро́вича…

— И снова незачем говорить это вслух, — укоризненно перебил его худощавый, — тем более первому попавшемуся штатскому. Вы даже голоса не понизили. А взгляните, например, в конец зала. Видите, там сидит человек и что-то преспокойно записывает в свою тетрадку. Возможно, он записывает как раз наш с вами разговор.

Подпоручик заметил, что это глупости и что человек этот, очевидно, обычный местный китаец.

— Обычный китаец? — прищурился Загорский (ибо это, конечно, был он). — Посмотрите на него. Он одет в совсем простое, даже бедное платье, при этом, очевидно, грамотен. Это большая редкость, в Китае среди бедноты почти нет грамотных людей. А вот среди японцев грамотны подавляющее большинство — это одно из достижений реставрации Мэйдзи, которую провел их нынешний император.

— Это не может быть японец, — не очень уверенно заметил штабс-капитан. — Вы же видите, у него коса, а японцы кос не носят.

Статский советник усмехнулся и сказал, что сейчас они посмотрят, что это за коса такая. Он кивнул стоявшему за его спиной Ганцзалину, тот быстрой бесшумной походкой приблизился к подозрительному грамотею. Подходя, помощник Загорского попытался заглянуть в тетрадку, но подозрительный очень проворно ее прикрыл. Ганцзалин что-то сказал ему по-китайски, тот, чуть помедлив, отвечал односложно. Ганцзалин ухмыльнулся и внезапно рванул собеседника за косу.

Все наблюдавшие за этим спектаклем ахнули — коса осталась в руках у Ганцзалина.

— Фальшивая! — поразился прапорщик. — Китаец-то поддельный. Шпион, право слово, шпион.

Разоблаченный лазутчик не стал вступать с Ганцзалином в долгие пререкания, а просто нанес внезапный и сильный удар врагу ребром ладони по горлу. Однако тот успел подставить руку и отбил удар. Видя, что противник ему попался сильный, шпион схватил свою тетрадку и бросился наутек.

— Уйдет! — крикнул штабс-капитан.

Однако противник шпиону попался не только сильный, но и быстрый. Не успел тот пробежать и нескольких саженей, а уж Ганцзалин нагнал его и, совершив длинный прыжок, повалил прямо на пол.

— Ловок ваш китаец, — с легким восхищением в голосе признал штабс-капитан. — Или он тоже японец?

— Ну нет, — улыбнулся Нестор Васильевич. — Мой китаец — китаец с гарантией, на все сто процентов…

Заместитель начальника крепостной жандармской команды штабс-ротмистр Игорь Виссарионович Палеев беспрерывно моргал красными от недосыпания глазами. При этом на Загорского он почему-то старался не смотреть. Однако моргать глазами без конца и краю было невозможно даже жандармскому ротмистру, рано или поздно надо было что-то сказать.

— Так, значит, — проговорил он весьма уныло, и пшеничные усы его, в другое время, надо думать, весьма бравые, опустились вниз, словно бы под невыносимой тяжестью бытия. — Японского разведчика нам доставили. Мерси вам за это глубочайшее.

Нестор Васильевич посмотрел на Палеева внимательно: в голосе жандарма он уловил какой-то сарказм.

— Да помилуйте, ваше высокородие, какой тут может быть сарказм, одна только вечная непреходящая благодарность и осанна в вышних, — продолжал штабс-ротмистр. — Мы, честно сказать, давно с японскими шпионами тут не сталкивались. То есть, конечно, не так чтобы не сталкивались — вообще-то шпионов тут пруд пруди, и, как легко догадаться, почти все они японские. Вот только натуральных японцев давно уже не видать: все китайцы да корейцы.

— А почему так? — заинтересовался статский советник.

— Да видите ли, как война началась, им хвост-то слегка поприщемили. До этого, прямо скажем, такая у них была тут вольница, что ни корейцам, ни китайцам, ни даже русским и не снилось.

Если верить словам жандармского ротмистра — а не верить им у Загорского не было никаких оснований, — еще с начала 90-х годов японцы хлынули во Владивосток рекою. Тогдашний генерал-губернатор Духовский позволил им въезжать почти в любом количестве для строительства Транссибирской магистрали и судоремонтного дока.

— Большинство ехали по договорам, но были, конечно, и такие, которые самовольно, — уточнил штабс-ротмистр. — О том, что это могут быть лазутчики, тогда никто не думал, отношения с Японией у нас были хорошие. Наши русские корабли зимовали в Нагасаки, ремонтировались там, запасы пополняли. Там же жили и развлекались наши морские офицеры. Японцы им и барышень поставляли, и прочие удовольствия. Некоторые даже женились там — на временных японских женах. Знаете, как этих жен зовут по-японски? Мэкакэ! С той поры, я думаю, у нас и всех японцев стали звать макаками, а не только барышень.

И офицер почему-то с упреком посмотрел на Загорского, как будто это именно он дал японским барышням такое богопротивное и скабрезное прозвище.

Однако Загорский, кажется, думал о чем-то другом — глаза его затуманились каким-то давним воспоминанием. Не дождавшись от статского советника никакой реакции, жандарм продолжил свой рассказ.

Русские офицеры, привыкнув к японкам, часто забирали их с собой в Россию. Некоторые японки, которым не повезло стать женами и подругами, нанимались прислугой в офицерский клуб Владивостока, а также няньками к детям.

К началу века в городе насчитывалось около двух тысяч японцев, среди которых было изрядное количество отставных солдат и унтер-офицеров. При этом две тысячи — это постоянно проживавшие в городе, на самом-то деле их было гораздо больше.

Японские коммерсанты потеснили тут и китайцев, и даже евреев, которых китайцы считают самыми ловкими торговцами на свете. Но перед самой войной японцы даже сделались главными поставщиками продовольствия для русских войск.

— Что же, и сейчас их столько? — недоверчиво спросил Нестор Васильевич.

— Нет, конечно. Незадолго до войны все японские фирмы стали распродавать товары по самым дешевым ценам. Что вдруг, почему такое? Дураку ясно — бегут, — штабс-ротмистр помолчал, вздохнул и продолжил: — Дураку-то ясно, а начальству нашему оказалось невдомек. Даже когда 24 января без малого две тысячи человек сели на английский пароход и дружно отплыли в Японию, никто у нас и не почесался. И только когда в ночь на 27-е ударили они по Порт-Артуру, только тогда зачесали в потылице: к чему бы такая странность?

Кроме железной дороги и торговли, японские шпионы облюбовали и, так сказать, интимную часть здешней русской жизни. Офицеры японского генерального штаба под видом простых японских граждан заводили в русских городах бордели и курильни, в которых по сравнительно небольшим ценам продавали опиум.

— Имелись у нас до войны «японские улицы», так они почти целиком были заставлены публичными, прости Господи, домами, — продолжал штабс-ротмистр. — Проститутки по большей части тоже были японские, ну и корейские с китайскими имелись, но это, так сказать, для равновесия. Подпоить русского офицера, разнежить его, а между делом в портфель к нему заглянуть, секретные бумаги пощупать…

— Что же это, офицеры ваши прямо с бумагами в бордель ходили? — удивился Нестор Васильевич.

— Ходили, как не ходить. Бумаги-то секретные, дома не оставишь, — усмехнулся жандарм. — Эх, грехи наши тяжкие… А вот еще была история. Вы фотографией, случайно, не увлекаетесь?

— Не особенно, — нетерпеливо отвечал Загорский.

А вот японцы, как оказалось, очень увлекаются. Прямо хлебом их не корми, дай чего или кого сфотографировать. Был у них во Владивостоке такой На́рита, фотограф. Но не просто, а со специальностью, и специальность эта была групповые снимки. Особенно любил он снимать военнослужащих, да еще в форме, со всеми погонами и регалиями. Поскольку за фотокарточки брал он дешевле, чем остальные фотографы, очень многие военные к нему ходили, да еще и товарищей приводили.

— Так вот, Нарита этот самый фотографировал-фотографировал, а за пару недель до войны взял да и слинял. И потом уже стали думать, а что это он такой интерес имел именно к офицерскому составу? И выяснилось, что он не только негативы почти всех офицеров наших, морских и сухопутных, увез, но и подписи их, которые они ему на память оставляли. А сами понимаете, что такое образец подписи старшего офицера, особенно в войну. Это и злоупотребления, и поддельные накладные, и фальшивые приказы. В общем, раздели нас японцы до исподнего и на ветер выставили…

По словам штабс-ротмистра, не было профессии или места, которым побрезговали бы японские шпионы перед войной. Парикмахеры — особенно в тех местах, где стояли гарнизоны русской армии, — разнюхивали состав расквартированных частей. Успешнее всего в этом случае действовали те, кому удалось устроиться к дипломатам и высоким сановникам личными брадобреями. У них всегда находилась минутка, чтобы поинтересоваться хранимыми в доме секретными документами.

Лакеи, кучера, врачи, чернорабочие, нищие, торговцы шелком и чаем, старьевщики, коммивояжеры, носильщики, рыбаки, санитары в военных госпиталях, повара, кочегары и официанты на русских пароходах — вот неполный список занятий японских разведчиков на русских территориях перед самой войной.

— Но это еще что, — сказал штабс-ротмистр. — Это еще цветочки. Знаете, кто был подрядчиком по очистке нечистот в Порт-Артуре?

— Догадываюсь, что тоже японец, — отвечал статский советник.

— Не просто японец, — горько усмехнулся Палеев. — Это был помощник начальника штаба Третьей японской армии. Вы можете себе представить на такой работе русского офицера в высоком чине? Нет, разумеется, потому что все у нас чистоплюи. Более того, эти чистоплюи не ставят в грош нас, жандармов, только потому, что работа у нас, видите ли, грязная и подлая. А что подлого в том, чтобы ловить революционеров и неблагонадежных персон…

— Ну, хорошо, — прервал его статский советник, — предположим, до войны вам было не до шпионов. Но почему же вы не ловите их сейчас?

— То есть как, помилуйте, не ловим? — удивился жандарм. — Еще как ловим. Точнее, ловили. Нам этих шпионов каждый день десятками доставляли. Однако, знаете ли, тут нашла коса на камень. Часто шпионов этих ловили по подозрению, буквально за косые глаза. Но, видите ли, не всякий косоглазый обязательно шпион, и даже не всякий косоглазый непременно японец. Чаще всего это были мирные китайцы и корейцы, которые живут тут испокон веку и тяжелым трудом зарабатывают себе на существование.

Он прервался, налил из графина в стакан, отпил, прокашлялся и продолжал.

— Так вот, пришлют, бывало, такого шпиона, а при нем ни описания, за что взят, ничего. Начинаем разбираться, что да как, выясняется, что мирный ходя, схватили его по пьяной лавочке какие-то болваны да и отправили к нам. Бдительность хотели показать. Ни в чем он, конечно, не виноват, разобравшись, отпускаем его восвояси. Но время потрачено, силы, люди, которые могли бы что-то полезное сделать, занимались эдакой ерундой. И таких вот, с позволения сказать, «шпионов» — по нескольку десятков каждый день. И что же, вся жандармская команда должна ими заниматься? Нет уж, увольте, у нас других дел хватает, настоящих.

— Но когда человек на вокзале прямо у вас на глазах что-то пишет… — начал было Загорский.

— Да черт их разберет, что они там пишут, — разгорячился штабс-ротмистр. — Нельзя же всех, кто чего-то пишет, арестовывать с ходу и к нам тащить!

Нестор Васильевич не мог не признать такое рассуждение здравым. Правда, в их случае ошибки быть не могло. В записках шпиона использованы не только иероглифы, но и японская слоговая азбука. Да и фальшивая коса явно указывает на лазутчика…

— С фальшивой косой действительно вышло замечательно, — заметил жандармский офицер.

Статский советник кивнул. Китайцы за свои косы держатся, не режут их в самых трудных обстоятельствах. И дело тут не только в традиции, но и в том, что китайское правительство запрещает своим гражданам ходить без кос. А японцу, разумеется, вырастить косу в короткий срок невозможно, им приходится клеить фальшивые косы.

— Таким образом, любого подозрительного можно дернуть за косу и узнать, японец он или китаец, — потер руки штабс-ротмистр. — Теперь они у нас попляшут.

— Я бы на вашем месте не спешил радоваться, — остудил его Загорский. — Японскими шпионами, как вы знаете не хуже меня, могут быть и корейцы, и китайцы. Более того, их гораздо больше, чем собственно японцев.

Собеседник кивнул: все верно. И тем не менее наверху шпионской пирамиды всегда стоят хорошо законспирированные сыны Ямато. Осложнить им жизнь — уже большое достижение. Кстати, о жизни. Не хотел бы господин Загорский на некоторое время задержаться у них во Владивостоке? Им бы очень пригодился его опыт и понимание азиатской специфики… Можно было бы даже создать тут контрразведочную школу, которую бы возглавлял господин статский советник. В короткие сроки они бы выпустили десятки, сотни квалифицированных борцов с вражескими агентами…

— Благодарю за предложение, об этом стоит подумать, — сказал Нестор Васильевич. — А в качестве первого урока я хотел бы допросить пойманного мною японца. Вы, разумеется, будете присутствовать на допросе и познакомитесь, хотя бы отчасти, с моим методом.

Улыбка сползла с лица жандарма, как улитка ретируется при виде ежа.

— Допрос, — сказал он озабоченно. — С допросом загвоздка. Видите ли, ваше высокородие, у нас в Отдельном жандармском корпусе свои правила. Посторонним на допросе присутствовать запрещено — даже сотрудникам полиции.

Статский советник отвечал, что никакой он не посторонний, штабс-ротмистр видел его предписание, которое ясно гласит, что все органы власти Российской империи обязаны оказывать ему всяческое содействие. Это во-первых. Во-вторых, допрос будет проводить он сам, то есть без него, Загорского, допрос в данном случае вообще состояться не может. Однако он не держится за букву приказа, он следует духу и потому позволит штабс-ротмистру присутствовать на этом допросе. Как уж говорилось, это может считаться первым уроком мастерства в выявлении шпионов. В конце концов, нужна господину штабс-ротмистру контрразведочная школа или нет?

При словах «контрразведочная школа» глаза жандарма загорелись жадным огнем, и он, не думая больше, согласился.

— Сейчас велю его привести. — И он потянулся к звонку.

— Он что же, прямо тут у вас содержится? — удивился Загорский. — Я полагал, что он в тюрьме.

— Да полагалось бы в тюрьме, конечно, — отвечал штабс-ротмистр, — но, увы, тюрьмы у нас сейчас нет. В связи с началом войны тюрьма переоборудована в госпиталь. Так что шпионов и башибузуков держим пока прямо у нас на гауптвахте.

— Понятно, — кивнул Загорский. — Он у вас в одиночке сидит? Тогда давайте лучше сами к нему отправимся.

Так и сделали.

Одиночная камера, в которой держали японского разведчика, производила самое унылое и тягостное впечатление. Серые бетонные стены, на которых конденсировалась холодная влага, со временем застывавшая на них липкой слизью, низкий потолок, постоянный сумрак, царивший в камере оттого, что в маленькое зарешеченное окно под потолком почти не проникал дневной свет, полусгнившие деревянные нары, на которых, скрестив ноги по-турецки, сидел сейчас японец — маленький, худой, желтый, с резкими чертами лица человек.

Когда они вошли, глаза заключенного были полуприкрыты, могло показаться, что он спал сидя или медитировал. Так или иначе, но на звук отпираемой двери он даже не шелохнулся. Нестор Васильевич, не обращая внимания на шпиона, быстро оглядел камеру.

— Н-да, — сказал он задумчиво, — условия содержания несколько бесчеловечные. Впрочем, может быть, так оно лучше для дела. Наш друг из Страны восходящего солнца наверняка понимал, на что он идет. Или, может быть, все-таки не понимал?

И он наконец соизволил взглянуть на узника. Тот, однако, продолжал неподвижно сидеть с закрытыми глазами.

— Арестованный, встать! — рявкнул штабс-ротмистр.

Ресницы японца дрогнули, спустя пару секунд он медленно открыл глаза. Посмотрел на вошедших без всякого интереса.

— Встать, я сказал, — жандарм шагнул к узнику, поднял тяжелый кулак.

Тот даже бровью не повел, глядел на врага совершенно равнодушно.

— Поистине буддийская выдержка, — одобрительно заметил статский советник. — Однако позвольте сказать, что молчанием вы только усугубите ваше положение, и без того неблагоприятное.

Японец медленно перевел раскосые глаза с штабс-ротмистра на статского советника.

— Луски… плохо… понимай, — губы его шевелились медленно, непослушно, слова он произносил по отдельности. — Бедны китайса… вокзал сидела, ницо не знай.

— Ну, то, что вы бедный китаец, мы поняли по вашей фальшивой косе и хира́гане[4] в ваших записях, — кивнул Загорский. — Однако должен отдать вам должное, подготовились вы недурно. Вы даже букву «р» на «л» заменяете, как и положено китайцу. Но, как говорят у нас в России, сколько веревочке ни виться, а все конец будет. Вы, конечно, можете морочить голову местным жандармам, но со мной этот фокус не пройдет. Вам не повезло: я хорошо знаю китайский язык и китайские обыкновения. И скажу вам совершенно определенно — никакой вы не китаец. Дальнейшая ваша судьба зависит исключительно от вашей готовности с нами сотрудничать.

Японец молчал, на лице его ничего не отражалось.

— Для начала позвольте представиться, — произнес Загорский, видя, что собеседник категорически не желает вступать с ним в разговор. — Я статский советник Нестор Загорский. Едва ли вы обо мне слышали, но могу вас уверить, что полномочия у меня здесь самые широкие. Я могу вас приговорить к смертной казни, а могу отпустить на все четыре стороны.

Услышав такое, штабс-ротмистр бросил на Загорского изумленный взгляд. Тот, однако, продолжал как ни в чем не бывало.

— Позвольте теперь узнать, как ваше драгоценное имя? Я, в отличие от штабс-ротмистра, не могу именовать вас просто заключенным.

Японец, однако, продолжал молчать.

— Ну, хорошо, — сказал Нестор Васильевич терпеливо, — не желаете называться — ваше дело. Однако замечу, что, когда мой помощник вас задерживал, он произвел небольшой поверхностный осмотр. И обнаружил в вашей одежде вот эту вещь.

Он показал японцу микроскопическую стальную бляху вроде пуговицы с выбитым на ней номером. Тот вздрогнул и непроизвольно потянулся рукой вверх, к месту, где его фальшивая коса совсем недавно крепилась к японской его голове.

— Номер пятнадцать, — сказал статский советник, бросив взгляд на бляху. — Что ж, значит, буду звать вас Пятнадцатым…

— Господин статский советник, — не выдержал жандарм, — почему же вы сразу не передали нам эту вещь? Ведь это улика, она может помочь в следственных действиях.

Загорский отвечал, что эта улика, разумеется, может помочь, но исключительно тому, кто способен ей воспользоваться. А кроме того, штабс-ротмистр наверняка слышал такой термин — трофей? Обычно его применяют к военным приобретениям, однако у сыщиков и разведчиков есть свои трофеи. И этими трофеями они, как правило, ни с кем не делятся.

Жандарм засопел, вид у него сделался обиженным. Однако статскому советнику было не до забот и горестей штабс-ротмистра, он неотрывно смотрел на японца.

— Пятнадцатый-сан, — проговорил он, — у меня к вам будет несколько вопросов. Первый: сколько сейчас во Владивостоке шпионских групп?

Японец, кажется, снова впал в какую-то каталепсию. Во всяком случае, он не смотрел больше на Загорского, прикрыл глаза и слегка покачивался вперед и назад. Тот с минуту наблюдал за ним с живым интересом, потом покачал головой и заметил, что медитация, конечно, дело хорошее, но всякая медитация хороша во благовремении. Если господин Пятнадцатый не начнет с ними сотрудничать, придется оборвать его медитацию самым грубым образом.

Японец, словно бы впечатленный речью статского советника, перестал раскачиваться и приоткрыл глаза.

— Бедны китайса… — пробормотал он жалобно, — ницо не знай…

— Упорный, — заметил жандарм.

Нестор Васильевич с некоторым раздражением отвечал, что он не просто упорный, а упорный дурак. Профессионал, пойманный за руку, если он, конечно, хочет жить, всегда может сообщить хотя бы часть сведений, пусть и малозначащих. А упираться, как осел, будучи разоблаченным по всем статьям, — это политика остолопа.

После этого он устремил грозный взгляд на японца. Не хочет отвечать на первый вопрос — его дело. В конце концов, он может просто и не знать, сколько во Владивостоке агентов японского генерального штаба и каким количеством групп они руководят. Но есть вещь, которую он знает наверняка, а именно: состав и ближайшие задачи шпионской группы, которой руководит он сам. Он, Загорский, прекрасно знает, что японцев сейчас во Владивостоке совсем мало. Зато каждый из них имеет под началом разветвленную сеть китайских, корейских, а иногда и других иностранных агентов. Так вот, он хотел бы знать, кто входит в сеть господина Пятнадцатого?

Неожиданно лицо японца переменилось. Пропало жалкое забитое выражение, арестованный больше не казался туповатым и запуганным. Теперь весь вид его выражал какое-то странное превосходство и одновременно пренебрежение.

— Вы что же, думаете, что я вот так возьму и все вам расскажу? — заговорил он на очень приличном русском языке. — Вы зовете меня остолопом, но настоящий остолоп тут один…

— Что-о-о?! — грозно протянул штабс-ротмистр.

Но японец тут же уточнил, что он не господина жандарма имеет в виду. Настоящим остолопом, по его мнению, был не кто иной, как статский советник. Даже если предположить, что он действительно японский шпион, каким образом думает господин Загорский заставить его выдать своих агентов? Каковы, так сказать, его аргументы? Может быть, он собирается пытать его или делать что-то столь же безобразное?

— Пытать вас, господин Пятнадцатый, я не собираюсь, хотя, конечно, соблазн имеется, — отвечал статский советник. — Тем не менее аргументы свои я готов вам представить.

— Интересно бы послушать, — ухмыльнулся японец.

Статский советник кивнул. Начнем с того, что господин Пятнадцатый уже признал себя шпионом…

— Не признал, — перебил его собеседник. — Я сказал «предположим». Мне просто интересно послушать, как вы говорили бы с настоящим шпионом.

Нестор Васильевич пожал плечами: как угодно. Итак, он, Загорский, предполагает, что имеет дело с японским шпионом, вероятно офицером генерального штаба в звании, ну, скажем, капитана. Что-то неуловимое мелькнуло в глазах японца, и статский советник тут же поправился — скорее, майора. Майор этот, очевидно, имеет свою агентурную сеть, которая занимается разведкой, а кроме того…

— Скажите, ротмистр, у вас тут не было пока диверсий? — внезапно отнесся статский советник к жандарму.

Палеев поглядел на него озадаченно: пока Бог миловал.

— Значит, скоро будут, — заключил Загорский и снова обратился к арестованному.

По предположениям статского советника, японские шпионы, помимо всего прочего, планируют устраивать на русских территориях диверсии и акты терроризма.

— Похоже, вы нас держите за каких-то разбойников, — ухмыльнулся Пятнадцатый.

— Кого это — вас? — быстро спросил Загорский. — Вас — японцев или вас — шпионов? Впрочем, это неважно. Попробуйте меня опровергнуть, я буду рад узнать, что ошибся.

Собеседник покачал головой: ничего опровергать он не станет, господин статский советник может думать, что ему заблагорассудится. Нестор Васильевич отвечал, что он думает только то, что соотносится с фактами, и старается не поддаваться фантазиям и измышлениям.

— Я в последний раз предлагаю вам сотрудничество, — Загорский глядел на японца не мигая. — В противном случае мне придется пойти на самые решительные меры.

— Интересно было бы посмотреть. — Японец, который по-прежнему сидел, поджав ноги по-турецки, исхитрился каким-то образом развалиться на своих нарах совершенно по-барски и глядел теперь на своих гостей несколько свысока.

Статский советник с какой-то непонятной тоской осмотрел камеру, как будто это ему предстояло в ней сидеть, а не японцу, потом опустил глаза в пол.

— Хорошо, — сказал он хмуро, — хорошо. Я не люблю принуждать людей, но ваш случай особый. Вот как мы поступим в вашем случае. Мы не знаем вашего имени, но у нас есть ваш номер. Кроме того, мы сделаем вашу фотографию и опубликуем ее в местной газете, а также в какой-нибудь из центральных…

Японец перестал улыбаться и подобрался: зачем им его фотография?

— Для правдоподобия, — отвечал Нестор Васильевич. — Рядом с вашей фотографией мы поставим интервью, которое мы возьмем у вас.

Заключенный нахмурился — он не собирается давать никаких интервью.

— Само собой, — согласился Загорский. — Интервью мы напишем сами. Оно будет преподнесено таким образом, как будто вы предали вашего императора и переметнулись на сторону русских. Ваше положение и без того сомнительно — вы ухитрились попасть в плен. Ну а когда станет ясно, что вы к тому же еще и предатель, вы будете прокляты всем японским народом и даже духами предков.

— Это блеф! — сверкнул глазами японец. — Никто не поверит, что я предатель!

— Ну, это уж предоставьте нам. — Теперь сам статский советник глядел на собеседника свысока. — Во-первых, нам, как и вашему начальству, известен наш номер. Во-вторых, мы разоблачим небольшую шпионскую сеть, а выглядеть это будет так, как будто это вы их сдали.

Пятнадцатый скрипнул зубами.

— Вы никого не разоблачите! Вы не сможете, вы не знаете…

Статский советник отвечал, что нет ничего легче. Каждый второй публичный дом до сих пор контролируют японские резиденты, даже если формально он принадлежит китайцу или корейцу. Не говоря уже о том, что некоторые японские барышни в борделях вполне успешно замаскированы под китаянок — им-то фальшивые косы приделывать не нужно. Итак, они возьмут за шиворот парочку содержателей публичных домов, а барышень временно посадят в кутузку. Каждый провал японской разведки они будут связывать с его именем. В Стране восходящего солнца убедятся, что господин Пятнадцатый действительно предатель. А в нынешней Японии нет греха страшнее. Он, конечно, станет отрезанным ломтем для всей Японии. Но дело не только в этом. Дома у него наверняка остались родственники, жена, может быть, даже дети. На их голову падет несмываемый вечный позор, они подвергнутся жесточайшим преследованиям. И муки их по вине Пятнадцатого будут становиться с каждым днем все страшнее…

Японец заскрежетал зубами.

— Я убью тебя! — крикнул он, в голосе его вулканом клокотала ярость.

— Вы даже себя не сможете убить, — спокойно отвечал статский советник. — Опозоренный навеки, до конца жизни вы будете сидеть в холодной мрачной тюрьме. Вы захотите сделать харакири, но никто не даст вам ритуального ножа, чтобы вспороть себе живот, и за спиной вашей не будет стоять верный друг, чтобы ударом меча отсечь вам голову и прекратить ваши страдания. Весь ваш род будет опозорен и несчастлив, вы попадете в ад или станете привидением, вы…

— Хватит! — прервал его японец. Потом повторил чуть тише: — Хватит…

Статский советник умолк. С минуту Пятнадцатый сидел, глядя в пол, потом поднял печальные глаза на Загорского.

— Вы умеете убеждать, — сказал он. — Однако сознаете ли вы, что, оклеветав меня перед соотечественниками, вы совершите преступление?

Статский советник молчал несколько секунд, потом заговорил неожиданно спокойно.

— Преступление за преступление, — проговорил он. — Я мог бы принять ваш упрек, если бы вы были невинным человеком. Однако, будучи шпионом, вы подвергаете опасности жизни моих соотечественников. Из-за вас могут пострадать сотни, может быть, тысячи мирных людей и солдат на поле боя. Я должен вас остановить. Так что преступление за преступление.

— Я не бандит, не убийца, я просто служу своей стране, — возразил Пятнадцатый.

— А я служу своей, — отрезал Загорский. — Ваша страна воюет с моей, ваша страна напала на мою, и я как могу ее защищаю. На этом фоне ни ваша, ни моя жизнь не имеют значения. Я такой же солдат своей родины, как и вы, и я с такой же легкостью готов пожертвовать своей жизнью, как и вашей.

Японец кивнул, на лице у него установилось выражение мрачной покорности судьбе. Он молчал некоторое время. Пауза тянулась так долго, что штабс-ротмистр стал нетерпеливо переминаться на месте. Однако Загорский сделал ему знак, и тот замер.

— Мне нужны перо и бумага, — тусклым, как будто бы не своим голосом проговорил японец.

Статский советник посмотрел на Палеева. Тот заколебался: он отойдет, а шпион не захочет ли сбежать?

— Просто заприте дверь снаружи, — посоветовал Нестор Васильевич.

Жандарм кивнул и вышел вон. В двери загремели ключи, они остались вдвоем.

— Наверное, нет смысла пытаться вас убить, — задумчиво, словно размышляя, сказал японец.

Статский советник покачал головой: ровным счетом никакого. Его помощник легко скрутил Пятнадцатого, а он, Загорский, владеет боевыми искусствами по меньшей мере не хуже. К тому же это ничего не решило бы: вырваться он все равно не сможет, а жандармы теперь знают, чем его можно пронять.

— Наш случай еще не самый тяжелый, — примирительно сказал Загорский. — Англичане, воюя в Афганистане, применяли против местных солдат куда более отвратительные методы. Они заворачивали тела павших противников в свиные шкуры, делая их нечистыми. Смысл состоял в том, что после такого обряда воины Аллаха не смогут попасть в рай.

— Ваш способ не лучше, — сказал японец, не глядя на него.

Загорский пожал плечами: он все уже сказал на этот счет.

Зябкая судорога передернула тело японца.

— Холодно, — пожаловался он.

— Разумеется, — отвечал статский советник, — это тюрьма. Здесь горячая баня, столь любимая вашим народом, не предусмотрена. А вы к тому же еще сняли обувь и оставили ее у дверей.

Пятнадцатый отвечал, что это традиция. Они, японцы, всегда оставляют обувь перед входом. Статский советник кивнул: он это знает. Однако это не дом, а тюрьма, здесь можно было бы забыть о добрых традициях. В противном случае недолго и от холода околеть.

— Вы правы, — смиренно проговорил японец. — Я, пожалуй, последую вашему совету и обуюсь.

Он спустил ноги на пол.

— Сидите, — сказал Загорский. — Пол грязный, вы запачкаетесь. Я сам принесу вам вашу обувь.

Он повернулся и наклонился, поднимая китайские тапочки-се́цзы, которые собеседник оставил у порога. Японец сощурился, глядя ему в спину, и в глазах его полыхнула ненависть. Однако она тут же угасла, и лицо его приняло прежнее выражение покорности судьбе.

Загорский подал тапочки Пятнадцатому. Тот неожиданно мягко улыбнулся ему.

— Значит, если я все расскажу, вы обещаете отпустить меня?

— Обещаю, — твердо сказал Загорский. — Но сначала возьму с вас клятву, что вы не будете больше участвовать в этой войне.

Японец кивнул: сначала они сами брали с русских эту клятву, теперь русские берут эту клятву с них. Что ж, он все понимает…

В дверном замке загремели ключи — вернулся штабс-ротмистр.

— А вот и я, — весело сказал Палеев, входя. В руке у него был поднос, на котором лежала тонкая стопка бумаги, перо и чернильница.

Он поставил поднос перед японцем. Тот улыбнулся, коснулся бумаги кончиками пальцев, приподнял один листок, как бы взвешивая.

— Хорошая бумага, — сказал он, скаля зубы, — белая. И острая…

Загорский не успел еще осознать страшного смысла его слов, как Пятнадцатый мгновенным движением полоснул себя листом бумаги по сонной артерии. Кровь с силой брызнула прямо на бетонный пол, заливая, марая его темно-красным. Оскалившись, японец опустился на колени. Кровь все брызгала и брызгала из него, как будто из прохудившейся водосточной трубы.

На миг ротмистр и Загорский застыли, как вкопанные, — но только на миг. В следующую секунду оба ринулись к японцу. Ротмистр суетился, что-то кричал, хватал японца за руки, не давая подойти к нему статскому советнику. В конце концов тот просто отпихнул его в сторону и, обрушив Пятнадцатого на пол лицом кверху, пережал ему сонную артерию. В одно мгновение кровь обагрила руки статского советника, забрызгала застывшего в растерянности штабс-ротмистра.

«Вот это и называется — по локоть в крови», — вяло подумал Загорский, глядя на свои красные мокрые ладони. На полу прямо перед ним захлебывался, угасал Пятнадцатый. Еще один толчок, еще всхлип, еще содрогание… Загорский зажимал рану, давил, но было поздно — слишком много крови успело вытечь из арестованного. Японец всхлипнул еще пару раз, тело его вытянула длинная судорога, и глаза померкли.

— Какого дурака мы с вами сваляли, господин Палеев, — хмуро сказал статский советник, поднимаясь с колен, — какого удивительного дурака…

— Кто же мог знать, что он бумагой зарежется? — слабо возразил штабс-ротмистр, тщетно пытаясь оттереть кровь с мундира носовым платком.

— Я, — глухо отвечал Загорский. — Я мог знать и, более того, должен был предусмотреть…

С этими словами Нестор Васильевич молча повернулся и вышел из камеры.

Гостиница «Тихий океан» на Светланской, устроенная владивостокским купцом Ивановым, с самого начала планировалась так, чтобы быть вполне удобной даже иностранцам. Речь, разумеется, идет здесь о настоящих иностранцах — британцах, американцах, немцах, французах, — а не о желтом населении Владивостока, которое, по мнению российской администрации, прекрасно себя чувствовало и в своих азиатских трущобах.

Гостиница была построена на беспроцентную ссуду в тридцать пять тысяч рублей, выделенную по высочайшему повелению Его Императорского Величества.

Отдельное условие, которое выставлено было купцу Иванову при постройке «Тихого океана», состояло в том, чтобы здание не соединялось ни с какими увеселительными заведениями. Суть этого условия состояла, разумеется, не в том, чтобы блюсти нравы приезжающих европейцев, а чтобы избавить их от докучного соседства с бесцеремонными содержателями публичных домов и курилен и показать русский Дальний Восток лицом, а не другим каким-то местом, неудобосказуемым в приличном обществе. Местная русская администрация здраво рассудила, что иностранец, буде он захочет увеселиться, вполне способен сам отыскать неприятности на свою голову и в помощи официальных властей никак не нуждается.

Следствием всех этих условий и соображений стало появление в самом начале Светланской улицы изящного и одновременно внушительного трехэтажного дома, в котором разместились роскошные номера с ваннами и туалетами, а постояльцев обслуживал персонал, говорящий по-английски и по-французски. Иными словами, если и был во Владивостоке рай для богатых иностранцев, располагался он как раз здесь, в гостинице «Тихий океан». Это был первый по-настоящему роскошный отель, устроенный в городе во второй половине девяностых. Впрочем, к началу XX века конкуренцию ему составили и другие заведения — «Европейская гостиница», «Дальний Восток», «Славянский базар», «Новый свет» и иже с ними. Конкурировать с «Тихим океаном», они, конечно, могли, но вот переплюнуть его — едва ли.

Так, во всяком случае, считал Ганцзалин, в ожидании хозяина вольготно расположившийся на мягчайшем кожаном диване и, как сказали бы некомпетентные в вопросах медитации европейцы, созерцавший сейчас свой пуп. Однако от почтенного этого занятия его оторвал Загорский, каменным шагом пушкинского Командора вошедший в номер. Ганцзалин был не бог весть каким дон Гуаном, однако и он при виде хозяина испытал некоторый трепет. Статский советник был огорчен и даже не считал нужным это скрывать.

— Что-то случилось? — спросил китаец, принимая приличествующее ему по штату вертикальное положение.

— Случилось, — кратко отвечал Нестор Васильевич, сдергивая замаранный в крови сюртук раньше, чем Ганцзалин успел пошевелиться.

Пока хозяин в ванной оттирал окровавленные ладони, он успел в двух словах рассказать помощнику о том, что произошло в жандармском отделении.

— Похоже, у нас началась полоса невезения, — резюмировал он, вытирая руки пушистым гостиничным полотенцем.

Ганцзалин, однако, с ним не согласился. Это у Загорского началась полоса невезения, а помощнику его везет как никогда.

— Кому повезет, тому и жираф снесет, — объяснил он свою позицию. — Я тут по вашему указанию прогуливался в торговом квартале и увидел кое-что странное.

— Насколько странное? — спросил статский советник, подходя к окну и озирая открывшуюся перед ним с высоты третьего этажа городскую перспективу.

Странное оказалось достаточно странным, чтобы привлечь внимание помощника. Среди китайских и корейских торговых заведений он обнаружил еврейскую мелочную лавку. Но, разумеется, не это было удивительным — евреи на Дальнем Востоке вполне выдерживали конкуренцию с местным населением. Странно было то, что на глазах у Ганцзалина в лавку эту зашел китаец.

— Зачем китайцу заходить в лавку к еврею, если рядом — китайские лавки? — недоумение Ганцзалина казалось вполне резонным, однако статский советник только плечами пожал: может быть, там есть то, чего нет у китайцев, может, там дешевле.

Помощник на это отвечал, что то, чего нет в китайских лавках, китайцу не нужно. Что такого особенного купит китаец у еврея: может быть, мезузы, меноры, мацу или еще что-нибудь в этом роде, без чего китайцу и жизнь не мила? Что же касается цен, то цены там средние, даже, может быть, повыше, чем у соседей.

Но Загорский был настроен скептически: да мало ли почему китаец зашел в еврейскую лавку? Например, просто из любопытства — сравнить те же самые цены или поглядеть на что-нибудь экзотическое. Китайцы — известные на весь мир зеваки, их рисом не корми, дай только поглазеть на что-нибудь необычное.

Неожиданно для статского советника Ганцзалин не стал спорить. Может быть, сказал он, может быть, что это случайность. Он и сам так поначалу подумал. Но на всякий случай решил подождать и посмотреть, что будет дальше. И знаете, кто еще зашел в лавку?

— Кто? — невесело усмехнулся Нестор Васильевич. — Неужели кайзер Вильгельм?

— Если бы, — сказал Ганцзалин. — В еврейскую лавку зашел еще один китаец.

Он сделал небольшую паузу, чтобы насладиться произведенным эффектом, а потом добавил:

— Один китаец — случайность. Два китайца — заговор. Об этом знают все цивилизованные люди.

Статский советник размышлял с полминуты, барабаня пальцами по подоконнику.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Шиманского мы в поезде так и не обнаружили, японский шпион перерезал себе горло. Ничего другого, кроме твоей еврейской лавки, у нас пока нет, так что попробуем пойти с козырей.

Ганцзалин заметил, что с козырей ходят в картах, это азартная игра, а им нельзя поддаваться азарту. Им нужно следовать точному расчету.

— Все игры азартные, — отвечал статский советник. — Не азартные игры не выживают, они никому не интересны. Просто в одни игры играют на деньги, а в другие — на чистый азарт. Но если тебе не нравится карточная терминология, попробуем шахматную.

— Пойдем от короля? — осведомился китаец.

— Нет, используем право выступки. Или говоря проще, преимущество первого хода. А теперь — веди меня к своему еврею. Посмотрим, чем нам смогут помочь сыны Израиля.

— Точнее, чем они нам смогут насолить, — еле слышно пробурчал Ганцзалин.

Спустя десять минут они уже были возле нужной им лавки, располагавшейся на торговой улице, которая так и звалась — Китайская. Магазинчик был небольшой и, словно бедный родственник, жался между двумя китайскими заведениями. Статский советник с любопытством обозрел вывеску, которая висела над дверью.

«Фирма „Зильберъ и Зильберъ“, — гласила вывеска. — Розничная торговля разными товарами, собственная развѣска байховыхъ чаевъ».

— Собственная развеска байховых чаев — дело несколько сомнительное, однако по закону не наказуемое, — заметил Нестор Васильевич и, толкнув дверь рукою, вступил в помещение. За ним последовал помощник.

Внутри царила робкая полутьма, казалось, что внутренности лавки слегка дрожат от всегдашнего иудейского страха пополам с вековечной печалью, которую можно увидеть в глазах почти любого представителя народа Израиля. За деревянной стойкой на фоне полок, заставленных многочисленными мешками, бутылками, крынками, коробками и прочей розничной дребеденью, стоял старый еврей. Впрочем, было так темно, что точный возраст хозяина, вероятно, на глаз не смогли бы определить не только гости, но и сам хозяин, одетый в традиционный лапсердак. Длинная седая борода прикрывала половину груди, очки сползли на кончик длинного носа, внимательные глаза поверх очков изучали посетителей.

— Господин Зильбер и Зильбер? — вежливо осведомился статский советник.

— И то и другое сразу слишком много для бедного еврея, — с поклоном отвечал старик. — Если вам нравится, зовите меня просто Исаак Моисеевич или как вам будет угодно.

— Мне угодно звать вас господин Зильбер.

— Прекрасно, — с воодушевлением заметил Исаак Моисеевич, — сразу видно человека с хорошим вкусом. Чем могу служить таким замечательным господам?

Статский советник с любопытством осмотрел лавку. Здесь, помимо собственно бакалеи и каких-то непонятных отрезков материи, в изобилии стояли разнообразные восточные безделушки вроде японских нэцке, нефритовых чаш и фарфоровых ваз, которые при некотором усилии воображения можно было счесть антикварными.

— А что у вас есть? — спросил статский советник, закончив предварительный осмотр.

— У нас есть все, что нужно образованному человеку, и даже немножечко больше. Зависит от того, что нужно вам.

Загорский отвечал, что его интересует только одно: как вышло, что такой законопослушный, по всей видимости, человек вступил в сговор с агентами японской разведки?

Эти слова поразили несчастного господина Зильбера, словно молния. Он обмер и даже в полутьме стало видно, каким мраморно-белым сделалось его лицо.

— Помилуйте, прекрасные господа, — отвечал он, дрожа, — не знаю, как следует вас величать…

Нестор Васильевич велел величать его статским советником Загорским из Петербурга. Заявление это, кажется, усилило ужас бедного Зильбера раза в полтора против прежнего, если такое вообще было возможно.

Дрожащим голосом он проблеял, что ничего противозаконного не совершает, и более того, здешний городовой Александр Семенович Утехин не раз ставил его в пример тутошним китайцам и корейцам как образец безупречной и самоотверженной торговли — иногда даже в ущерб себе самому. Кроме того, в случае сомнения за него могут поручиться члены совета еврейской общины господа Хейфец, Гербер и Циммерман, а в особенно сомнительных случаях — сам господин Скидельский — не только купец первой гильдии, но и очень хороший человек, которого здесь все знают и который состоит в личной переписке с принцем Ольденбургским, из чего со всей ясностью следует, что он, Исаак Моисеевич, не только не мог совершить какое-либо преступление, но даже и обвесить никого из клиентов ни разу не пытался.

— Вас послушать, так вы человек безупречной репутации, с прекрасным кругом знакомств к тому же: тут вам и купец первой гильдии, и даже принц, — усмехнулся Загорский. — Нет ли среди ваших знакомых самого государя императора?

— А что вы думаете, — оживился Зильбер, — я практически знаком с Его Императорским Величеством. Ну то есть не я, конечно, а наш здешний купец первой гильдии, фамилия его Тифонта́й.

— Тифонтай? — удивился Загорский. — Тоже из евреев?

— Не совсем, — деликатно отвечал Исаак Моисеевич. — Он скорее китаец.

— Что значит «скорее китаец»? — проворчал Ганцзалин. — Человек или китаец, или не китаец, третьего не дано.

Зильбер объяснил, что указанный Тифонтай китаец только по рождению, сейчас же он порвал с греховной китайской жизнью и заделался русским подданным. Это, конечно, случилось не с первого раза, потому что от него потребовали сначала принять православие и отрезать косу.

— Испытание для китайца, — задумчиво заметил статский советник.

— И к тому же прямой финансовый ущерб, — подхватил Зильбер. — Сами подумайте, как бы на него посмотрели его китайские партнеры? Он просил сделать для себя исключение, но исключения не добился. Позже господин Тифонтай снова попросился в русские, от него снова потребовали обрезать косу. Он закончил все дела с китайскими партнерами и выполнил это жестокое… то есть я хотел сказать, очень справедливое требование властей. Он даже имя себе взял русское — Николай Иванович.

Загорский заметил, что, после того как Тифонтай обрезал косу, он в глазах китайских властей должен был считаться преступником.

— Пусть вас не волнуют эти глупости, — махнул рукой Зильбер, — преступником с китайской точки зрения он стал гораздо раньше.

Оказывается, загадочный Тифонтай приехал в Россию еще в 1873 году. Спустя недолгое время он уже работал переводчиком в администрации Хабаровска. В 1886 году этот русский китаец участвовал в русско-китайских переговорах об уточнении границы. Самое любопытное, что в переговорах этих он отстаивал интересы России. И отстаивал он их настолько хорошо, что в результате этого к Российской империи отошла большая территория под Хабаровском, ранее принадлежавшая Китаю.

— Как же это ему удалось? — заинтересовался статский советник.

— Мутная история, очень мутная, — старый еврей закачал головой из стороны в сторону, словно китайский болванчик. — Как говорим мы, евреи, правда не грех, но говорят ее не при всех. Я сам, вы понимаете, ничего этого не видел, однако ходят слухи, что он подделал пограничный столб — немножко сдвинул его в сторону. То есть как именно немножко, этого мы не знаем — может, десять верст, может, все сто. Одним словом, когда столб стали восстанавливать, новый установили там, где, по словам уважаемого Тифонтая, стоял старый. Позже как будто бы поняли, что место было не то, но документы уже были подписаны. А тут, сами понимаете, что подписано пером, то во второй раз не подпишешь.

Если верить Зильберу, китайцы тогда сильно обиделись на Тифонтая, стали звать его изменником и даже говорили, что внешность у него китайская, а сердце русское.

— Скажу вам, что в устах китайцев это совсем не комплимент, — понизив голос, доложил Исаак Моисеевич. — Но я, кажется, отвлекся. Вы спрашивали, с какого боку тут государь император? А я вам скажу с какого. Когда он еще был наследником цесаревичем, он поехал в Японию… Ну, вы молодой человек, вы этого не помните.

Статский советник, усмехнувшись, отвечал неожиданно, что он эту историю помнит отлично.

— Тем более, — оживился торговец. — Я вам скажу, как родному: зачем русскому величеству надо было ехать в Японию, когда у нас тут все есть? Все, что хотите, — чай, меха, рыба, древесина — есть буквально все! А он поехал в Японию! Нет, конечно, кто я такой, чтобы указывать, но почему в Японию? Пускай в Британию, во Францию, на худой конец в Германию — но в Японию?! Нет, поймите меня правильно, я очень уважаю японцев — это старинная культурная нация, но между нами говоря, они же просто макаки. Сам государь император так и сказал, когда вернулся: макаки — и больше ничего! Так зачем, я вас спрашиваю, было туда ехать, тратить силы и время, когда можно просто спросить у знающих людей? Любой еврей от Владивостока до Хабаровска скажет вам то же самое, что сказал его величество, и для этого совершенно не нужно никуда ездить.

Тут Загорский несколько нетерпеливо прервал его, сказав, что про мудрость дальневосточных евреев он уже все понял, ему бы хотелось услышать про императора.

— Само собой, — закричал Зильбер, — я сам бы хотел услышать эту историю, если бы не знал ее из первых рук! Но кто я такой, чтобы мне рассказывали истории знатные господа, я вас спрашиваю — кто я такой? Я никто, я еврей, но я патриот России — вот и все, что можно про меня сказать, не моргнув ни единым глазом. Именно поэтому, когда цесаревич возвращался из Японии и шел мимо лавки Тифонтая, он зашел к нему в лавку и увидел, что тот так хорошо говорит по-русски, как дай бог нам с вами. Наследник попросил помочь ему купить пушнину — вы же понимаете, наследнику русского престола нет никакой возможности купить пушнину самому, тут нужен еврей или на худой конец китаец. Тифонтай посмотрел на цесаревича и увидел, что тот не какой-нибудь шлемазл, а натуральный русский царевич, и такому палец в рот не клади. И он не стал ничего класть, а вместо этого повел его к своему знакомому, который по чистой случайности продавал эти самые меха.

По словам Зильбера, цесаревич сразу увидел, что пушнина хорошая, а цена — просто пальчики оближешь.

— И он хотел купить эту пушнину, но у него совершенно не было денег, — продолжал Исаак Моисеевич. — Мы с вами взрослые люди, мы понимаем, что у наследников никогда нет денег. И в этом русские цари ничем не отличаются от еврейских биндюжников. Сначала ты похорони любимого папашу, прими его дело, и тогда у тебя будет столько денег, что можно жить еще хоть сто двадцать лет и совершенно не умирать. Тифонтай, который видел людей насквозь, сразу понял, как цесаревичу хочется этой пушнины и как у него нет денег. И он повел себя как культурный человек. Если, сказал Тифонтай, в России уже нет денег, чтобы купить наследнику цесаревичу немного меха прикрыть наготу, так я сам одолжу ему деньги под самый щадящий процент или даже вовсе без процентов. В благодарность за всю эту историю цесаревич предложил Тифонтаю должность. Но Тифонтай ее не принял, потому что знаете, есть такая китайская пословица: «Прибыль лучше славы», и хоть я и не китаец, но совершенно с ней согласен. И тогда цесаревич своим личным повелением приказал считать Тифонтая купцом первой гильдии. Вот так оно и было, а вы говорите, что мы тут сидим на краю мира и ничего не понимаем в текущей политике.

Закончив свой монолог этими неожиданными словами, старый еврей поглядел на статского советника с каким-то упреком.

— Любопытный человек этот Тифонтай, — задумчиво проговорил Загорский, — странно, что я раньше про него не слышал.

Торговец пожал плечами: здесь у них про Тифонтая знает всякий, но Петербург — это вам не здесь, и статские, а равно и тайные советники из столиц могут ничего не знать про бедного китайского купца, пусть даже он человек довольно богатый.

— А вот еще скажу вам одну вещь, — загорелся Исаак Моисеевич. — Или нет, не скажу. Скажу две вещи. Первая — Тифонтай занимается снабжением русских войск. Вы представляете себе, что это за дело, какой размах? Чтобы я был так здоров, а вы — тем более. Это первое. Что же касается второго, то он предложил, чтобы русские сделали его главой антияпонской контрразведки.

Нестор Васильевич, услышав такое, только головой покачал: у Тифонтая что же — есть для этого ресурсы?

— Я вас умоляю! — закричал Зильбер, всплеснув руками. — Вы изволите спрашивать, есть ли у него ресурсы? Да все здешние китайцы — это его ресурсы.

— Вы как будто говорили, что китайцы им недовольны…

— Ну, это смотря по тому, какие китайцы, а главное, где? Одно дело — император в Пекине, и совсем другое — здешние ходи, половину из которых он облагодетельствовал, дает им работу и всяческое вспомоществование. Уверяю вас, если за кого китайцы и отдадут жизнь, то это не богдыхан какой-нибудь, который им не шьет и не порет, а как раз-таки господин Тифонтай.

Нестор Васильевич сказал, что, похоже, это крайне интересная фигура и неплохо было бы с ним встретиться.

— О, это не так просто, — закряхтел старый еврей. — За время войны господин Тифонтай, чтобы он был нам с вами здоров, так насолил японцам, что те открыли на него охоту. Примерно как за зайцем. Как справедливо заметил еще Лев Толстой: пиф-паф, ой-ей-ей, умирает наш уважаемый зайчик! Но…

Тут он со значением поднял вверх указательный палец.

— Но, говорю я вам, и еще тысячу раз повторю — но! Тифонтай не какой-то там зайчик, которого может застрелить любой шлемазл. Тифонтай — это голова государственного масштаба. Японцы это сразу поняли. Вы знаете японского генерала О́ку? Не знаете? И никто не знает генерала Оку. А между тем он сказал однажды: «Захватить Тифонтая — все равно что выиграть сражение». Что мог на это ответить Тифонтай? Правильно, он стал прятаться изо всех своих китайских сил. Говорят, что теперь он даже два раза не ночует в одном и том же доме, чтобы нельзя было застать его врасплох. Вот какой человек Тифонтай, это вам говорит старый Зильбер, а старый Зильбер знает толк в этой жизни!

— Но ведь как-то он сносится с окружающим миром, этот ваш Тифонтай, — задумчиво проговорил статский советник.

— Конечно, конечно, — с готовностью согласился старый еврей. — Он, безусловно, сносится. Больше того скажу вам: есть люди, которых он видит каждый день.

— Но вы, разумеется, таких людей не знаете? — Нестор Васильевич пронзительно глядел на хозяина лавки.

Тот отвечал, что он, само собой, не знает, но могут знать друзья господина советника — те самые, которые работают в жандармерии. Они, конечно, не любят об этом распространяться, но, скорее всего, у господина советника должны быть способы, чтобы их разговорить.

— Пожалуй, — задумчиво согласился Загорский, — пожалуй, найдутся такие способы. Ну что ж, благодарю за помощь, и, с вашего позволения, мы откланиваемся.

— Конечно, конечно, — зачастил Зильбер, — всегда рад помочь!

Статский советник, сопровождаемый Ганцзалином, двинулся к выходу. Хозяин лавки провожал их взглядом, в котором сквозил ужас пополам с облегчением. Но, уже переступив порог заведения, Загорский вдруг хлопнул себя по лбу и вернулся.

— Чуть не забыл, — сказал он, улыбаясь, — так как же насчет японских агентов?

Исаак Моисеевич, кажется, просто окаменел при этих словах. Во всяком случае, он сделал вдох и явно забыл выдохнуть, глядя на Загорского выпученными глазами, в которых в этот миг отразилась вся скорбь еврейского народа. Так он стоял по меньшей мере полминуты, потом рот его жалко покривился в каком-то странном подобии улыбки.

— Ах, господин советник, — сказал он безнадежным тоном, — мы ведь, кажется, решили этот вопрос. Как такой патриот, как я, мог стать японским шпионом?

Нестор Васильевич заметил, что как раз именно это его и интересует. Как, а точнее, почему?

— Господин советник, я вам клянусь, чем хотите, но давайте оставим этот странный разговор…

— Прошу вас, не клянитесь попусту, — прервал его Загорский. — Мои, как вы выражаетесь, друзья-жандармы, установили за вами наблюдение. И узнали, что к вам регулярно ходят китайцы, которые являются членами японской шпионской сети. Так, например, случилось и сегодня. Незадолго до моего прихода к вам заходили два китайца. Сначала один, а потом и второй…

Несколько секунд Зильбер стоял молча и недвижимо, потом встряхнулся и забормотал.

— Клянусь своей головой, не понимаю, при чем тут шпионы? Эти китайцы — мои клиенты, они приходили за покупками.

— И что же они у вас купили? — поинтересовался статский советник.

— Они… они покупали у меня чай и… еще сладости к чаю…

Нестор Васильевич усмехнулся. Значит, чай? Крайне неубедительная легенда. Китайцы ходят покупать китайский чай в лавку к еврею, когда вокруг полно китайских лавок?

— А что вы думаете, — загорячился Зильбер, — я продаю только лучший чай, а китайцы разбавляют первый сорт низкокачественным…

— А вот это вы врете, — неожиданно прервал его Ганцзалин. — Китайцы могут разбавить все что угодно, даже застывший цемент, но чай всегда продают высшего качества. Это альфа и омега, это всем известно.

— Слушайте, зачем такие сильные слова, — огорчился Исаак Моисеевич, — зачем сразу вру? Может быть, конечно, я не большой специалист, может быть, я заблуждаюсь, но честное благородное слово, чай у меня прекрасный. А если не верите, можете попробовать сами…

Статский советник прервал его.

— Я вижу, вы удивительно упрямый человек, — сказал он, хмурясь. — Вы полчаса морочите нам голову каким-то Тифонтаем, наследником цесаревичем, японскими макаками, китайским чаем, а о деле говорить не желаете. Неужели вы хотите, чтобы вас допрашивали в жандармском отделении? Время сейчас военное, они церемониться не станут.

Зильбер отвечал, что, если так нужно отечеству, он, конечно, готов пойти и в жандармское отделение, и на каторгу, и куда угодно. Но только он ни в чем не виноват, и стыдно им подозревать честного человека в шпионстве.

Загорский посмотрел на Ганцзалина. Откуда такая твердость в обычном еврейском торговце? Однако помощник ничего не успел ответить, потому что снова вмешался Исаак Моисеевич.

— Все это потому, господа, — сказал он с неожиданной важностью, — что я не чувствую за собой никакой вины. И вы сейчас сами во всем убедитесь. Я предлагаю вам прямо здесь, сейчас, купить у меня любой товар с десятипроцентной скидкой. И если после этого вы найдете в нем какой-нибудь изъян, то либо я отдам его вам совершенно бесплатно, либо вы тут же, на месте, расстреляете меня по законам военного времени.

Загорский и Ганцзалин снова обменялись взглядами. Дурака валяет, ясно говорил взгляд помощника. Да, но как ловко, отвечал взгляд статского советника.

— Значит, купить у вас любой товар? — повторил Нестор Васильевич. — Извольте. Я бы хотел купить вон ту куклу…

И он пальцем указал на небольшую куклу с черными волосами в розовом платьице, которая притулилась сбоку от самой нижней полки, почти под прилавком, так что заметить ее мог только зоркий взгляд статского советника.

Зильбер сглотнул.

— Куклу? — повторил он, что-то соображая. — Тут вышла ошибка, эта кукла здесь случайно, она не продается. Да и зачем вам кукла, господин советник, если у меня есть прекрасное вино, как раз для такого шикарного человека, как вы… А впрочем, если хотите, берите и куклу, берите бесплатно, — вдруг спохватился он, — она тут ни к чему.

И он буквально всучил куклу статскому советнику.

— Вот тебе и ответ на наш вопрос, — сказал Загорский помощнику, рассматривая куклу. — У господина Зильбера есть маленькая дочка. Нет нужды рассказывать, как трепетны еврейские отцы, как они обожают своих детей. Впрочем, будем справедливы, не только еврейские. Я полагаю, он не предлагал своих услуг японцам, те сами к нему пришли. Почему именно к нему? Ну, во-первых, китайцы и корейцы под подозрением, жандармы знают, что среди них много японских агентов. А евреи, несмотря не некоторое ущемление их прав, считаются у нас людьми вполне благонадежными, не говоря уже о том, что они русские подданные.

— А что во-вторых? — спросил Ганцзалин.

— Во-вторых, как мы с тобой уже убедились, Зильбер — чрезвычайно ловкий и оборотистый господин, способный заболтать любого и заморочить голову самому черту. Одним словом, выбор японцев пал на него. Но как же было заставить его служить им не за страх, а за совесть? Очень просто — пригрозить, что они убьют его дочку. Ведь именно так оно все было, не правда ли, господин Зильбер?

Секунду еврей глядел на статского советника расширенными глазами, потом рухнул на стул, закрыл глаза ладонями и закачался взад и вперед.

— Господи, — раздался его сдавленный голос, — услышь, Господи, правду мою, внемли воплю моему, прими мольбу из уст нелживых…

Он перешел на идиш, вскрикивал и всхлипывал, пока наконец речь его не стала совсем неразборчивой. Пораженные искренностью его скорби, Загорский и Ганцзалин просто молча стояли рядом и слушали.

Наконец он умолк и отнял руки от лица. Глаза его были красными.

— Я не мог, — сказал он, — я никак не мог им отказать. Иначе они бы просто убили мою маленькую Дину. Я готов вытерпеть самые страшные муки, лишь бы ее никто не тронул.

Он содрогнулся и всхлипнул.

— Эти японцы — вы не представляете, что это за люди, — с трудом продолжал он. — Они жестокие, в них нет души, они угрожали моей дочке, а ей всего шесть лет. Что я мог сделать, кто мог меня защитить?

— Вы стали их агентом еще до войны? — спросил Нестор Васильевич.

Зильбер утер глаза кулаком: да, еще до войны. Японцы уже знали, что война будет, они собирались уходить, но перед этим решили оставить тут своих агентов.

— Какую роль они уготовили вам?

Исаак Моисеевич должен был стать связным. Точнее, его лавка должна была стать местом, где их люди обмениваются сообщениями. Через его руки сообщения не проходят, однако… Тут он умолк, со страхом глядя на статского советника.

— Что «однако»? — живо переспросил Нестор Васильевич.

Лавочник в ужасе затряс головой и вцепился руками в седую шевелюру. Он не скажет им, он не может, иначе японцы убьют его дочку, его сокровище, его драгоценную Дину!

Ганцзалин и Загорский обменялись хмурыми взглядами.

— Слушайте, — веско сказал Нестор Васильевич, — я понимаю, вам страшно. И страх ваш имеет основания. Однако я обещаю вам, что то, что вы мне сейчас скажете, останется между нами. Об этом будете знать только вы, я и мой помощник, и больше никто. Ни один жандарм, ни одна живая душа об этом никогда не узнает, это я вам обещаю клятвенно.

Но лавочник только тряс в ужасе головой: нет-нет, это невозможно, он не скажет! Загорский вздохнул. Насколько он понимает, господин Зильбер вдовец?

— Да, — сказал пораженный Зильбер, — кто вам сказал?

Статский советник отмахнулся — нет ничего проще. Однако вот он о чем просит подумать Исаака Моисеевича. Он, Загорский, конечно, оставит его в покое и не будет тревожить. Но жандармы рано или поздно им заинтересуются. И с ними никакого разговора у Зильбера, разумеется, не выйдет. Его просто возьмут под микитки и в лучшем случае посадят в тюрьму. Вопрос: кто позаботится о его малолетней дочери?

Зильбер заморгал глазами.

— Нет, конечно, у вас могут быть родственники или добрые друзья, которые возьмут девочку под опеку, — продолжал статский советник. — Однако это значит, что все равно она будет жить, по сути, у чужих людей. А разве этого хотели бы вы для своей дочери? Я полагаю, что вы бы хотели на склоне лет жить с ней рядом, смотреть, как она растет и хорошеет, увидеть, как встанет она под хупу́[5], а если повезет, то и внуков понянчить. Если жандармы возьмут вас за шпионаж, обо всем этом придется забыть, ваших оправданий никто слушать не станет.

— Он прав, — неожиданно заметил Ганцзалин, — тысячу раз прав.

Старый еврей снова схватился за голову и закачался взад и вперед. Конечно, добрые господа говорят все верно, но что делать ему? Что могут они предложить, чтобы оградить его и его маленькую Дину от кровожадных японцев?

— У меня тут довольно широкие полномочия, — сказал Нестор Васильевич, — а возможности мои еще шире. Так вот, я обещаю вам, что мы отправим вас с дочкой дальше, на запад Российской империи, туда, где вас никто не знает и куда не достигает рука японской разведки. Я устрою так, что тамошняя администрация выдаст вам льготный кредит, и вы сможете начать новое торговое дело на новом месте. В полной, я повторяю, в полной безопасности.

Зильбер посмотрел на Ганцзалина, как бы ища подтверждения словам Загорского. Губы его дрожали.

— Поклянитесь, что ваш хозяин говорит правду!

— Он говорит правду, — твердо отвечал китаец.

Лавочник думал несколько секунд, потом махнул рукой. Хорошо-хорошо, если господин советник обещает их спасти, то старый Исаак тоже все им расскажет. Во всяком случае, все, что знает. К нему действительно время от времени заходят агенты и составляют сообщения для своего начальства… Обычно сообщения эти запечатаны, так что он, Зильбер, не должен знать, что в них скрывается. Но есть одна деталь: сообщения эти запечатаны совсем просто, так что можно незаметно их открыть и потом очень аккуратно запечатать снова.

— Вы уже так делали? — с интересом спросил статский советник.

Разумеется, он так делал — и не раз притом!

— Видишь, Ганцзалин, перед нами живое подтверждение старой мудрости, что любопытство не порок, — засмеялся Нестор Васильевич.

Но торговец неожиданно запротестовал. Нет-нет, его неправильно поняли. Он не из любопытства это делал, а из предосторожности. Вдруг в этих донесениях было что-то, что касалось его и его дочери! Он совершенно обязан был это знать.

— Конечно, — согласился Загорский, — в этом не может быть никаких сомнений.

Между прочим, однажды эта привычка господина Зильбера спасла жизнь многим людям. В очередном донесении он прочитал о планах взорвать корабельные доки Владивостока. И хотя он фактически японский агент, но в душе он по-прежнему русский подданный и хороший, в сущности, человек. И, хотите верьте, хотите нет, но он не мог попустить свершиться такому ужасному преступлению!

— И что же вы сделали? — спросил Загорский с любопытством. — Вы ведь не могли просто взять и пойти в жандармерию.

Конечно, он не мог, иначе пришлось бы объяснять, откуда ему известны планы японцев. Однако он мог написать жандармам анонимное письмо, где изложил бесчеловечные планы шпионов. И он таки написал это письмо, и отправил его, и взрывы были предотвращены.

— Что ж, — сказал статский советник, — вы сделали доброе дело и, я полагаю, в значительной мере искупили тем свою вину.

Зильбер кивнул: он тоже на это надеется. Однако это все дела прошлые. А сегодня пришло одно сообщение, которое Зильбер тоже успел вскрыть, а потом снова запечатал. И сообщение это гласило…

— Вы действительно сможете меня переправить в безопасное место? — перебил сам себя Зильбер, бросив пугливый взгляд в сторону улицы.

— Разумеется, смогу, — отвечал Нестор Васильевич, — я ведь обещал.

Зильбер закивал головой: хорошо-хорошо, он верит господину советнику, как родному. Что же касается донесения, в нем писалось, что во Владивосток из Петербурга приезжает некий европейский гость, которого нужно будет срочно связать с японским командованием.

— Шиманский! — Нестор Васильевич не удержался и хлопнул ладонью по прилавку, отчего задрожали все вазы и чаши на нем. — Вот кто, скорее всего, будет нашим гостем! Что ж, если так, устроим ему горячий прием.

Помощник кивнул: так и сделаем. Как говорится, Еремея потчуют умея: взял за ворот да взашей. Непонятно одно — почему Шиманский не появился на горизонте раньше, почему только сейчас?

— Это как раз понятно, — отвечал статский советник. — После убийства Белоусова Шиманский покинул состав, в котором мы ехали, и, видимо, решил подождать немного, прежде чем ехать дальше. Это разумно, хотя, между нами говоря, он рисковал.

Ганцзалин проворчал, что он рисковал бы еще больше, если бы и дальше ехал с ними в одном поезде. Нет сомнений, что рано или поздно они бы его обнаружили. А так он от них оторвался. В конце концов, лучше иметь преследователя перед глазами, чем за спиной.

Нестор Васильевич кивнул и повернулся к Зильберу.

— Итак, где и когда должен появиться наш европейский гость?

К сожалению, этого лавочник не знал.

— Однако я знаю, кто будет его встречать, — проговорил он робко…

Пока они беседовали с Зильбером, на улицу опустились серые осенние сумерки. Прежде чем выйти из лавки, Ганцзалин и Загорский набрали какой-то мелкой бакалейной ерунды, чтобы выглядеть как обычные покупатели.

— Для вас, господа, скидка десять процентов и упаковка бесплатно, — шепнул им Исаак Моисеевич, заворачивая товар. Неожиданная эта фраза вызвала изумленную гримасу Ганцзалина, но Нестор Васильевич лишь улыбнулся.

Попрощавшись с лавочником, они двинулись наружу. Теперь следовало найти какой-нибудь наблюдательный пункт, из которого виден был бы вход в заведение Зильбера и его витрина.

Наблюдательный пункт у них оказался первоклассный. Прямо напротив лавчонки Зильбера стояла китайская лапшичная, в которой подавалась лапша разных видов, китайские закуски и китайское же пиво. Разливное пиво в китайских харчевнях подавали редко, с ним, полагали китайцы, было много возни. Здесь, как и во всех подобных заведениях, пиво подавалось прямо в бутылках.

— Сидеть, видимо, придется долго, — заметил Ганцзалин, — надо заказать пива побольше.

— Смотри не переусердствуй, — проговорил Нестор Васильевич, просматривая листок картона, который здесь заменял меню.

Надо сказать, что среди китайских едальных заведений традиционно встречаются две главные категории. Первая, шикарная, выражает саму суть китайского духа. Рестораны этого рода зовутся да́фаньчжуа́н и украшаются с необыкновенной помпой. Стены там выстилаются шелком или закрываются золотистыми сияющими ширмами, на которых драконы соперничают с китайскими единорогами-цилинями, с потолка свисают красные фонари с кистями, по стенам развешивают каллиграфические свитки и картины известных мастеров, мебель делается из красного дерева, столы накрыты белоснежными или алыми скатертями, драгоценные курительницы испускают ароматный дым, а на столах стоят приборы из фарфора и слоновой кости.

На другом полюсе располагаются простые едальни для народа с обшарпанными дырявыми стенами, сквозь которые в любую погоду дует ветер. Столы тут обычно из самого дешевого дерева, а вместо стульев ставятся скамьи. Скатертей тут нет и в помине, посуда чаще всего обколотая, а в деревянных стаканах стоят палочки, обкусанные сотнями китайских челюстей.

— Настоящий путешественник всегда носит палочки с собой, — заметил Нестор Васильевич, вытаскивая из внутреннего кармана небольшой футляр с серебряными палочками.

— Настоящий путешественник не обедает в третьесортных заведениях, — пробурчал Ганцзалин. — Надеюсь, у них тут есть водка — стерилизовать всю эту гадость.

И он крайне недоброжелательно осмотрел палочки, которые за секунду до этого вытащил из деревянного стакана.

Статский советник попенял ему: по его мнению, помощник был несправедлив. Качество еды не зависит от антуража, и часто самая вкусная лапша подается в самых убогих заведениях.

— Сомневаюсь, — скорчил рожу помощник. — Как известно, голь на пакости хитра.

Нестор Васильевич усмехнулся. Еще немного, и Ганцзалину можно будет писать диссертацию по фольклору — таким он сделался знатоком русских пословиц и поговорок. Вот правда, учитывая его манеру все коверкать на свой лад, защитить эту диссертацию будет очень и очень непросто. Так что, похоже, в ближайшие годы Императорской академии наук придется обойтись без его штудий…

— Меня вот что интересует, — перебил помощник Загорского. — Мы ведь, кажется, на русской территории? Так почему меню здесь писано китайскими иероглифами и нет ни одной русской буквы?

— А зачем тебе русские буквы? — удивился Нестор Васильевич. — Или мы с тобой забыли китайскую грамоту?

Помощник отвечал, что ничего они не забыли, но ведь кроме них и природных китайцев, сюда могут явиться простые русские люди, не искушенные в тонкостях иероглифики. На это Загорский ответил, что, во-первых, простые русские люди вряд ли сунутся в чисто китайское заведение, а если и сунутся, так они наверняка знают, как тут объясниться без всяких иероглифов.

— Кстати сказать, нельзя нам обоим одновременно смотреть в меню, — предостерег помощника Нестор Васильевич. — Кто-то один все время должен посматривать в окно, на вход в лавку Зильбера.

Ганцзалин отвечал, что у него зрение, как у сокола, а это значит, что он может глядеть и в меню, и в окно одновременно.

— Заметил ли ты, любезный соколиный глаз, что в лавку Зильбера только что вошел какой-то китаец? — перебил его хозяин.

Помощник отвечал, что он бы непременно это заметил, если бы статский советник не отвлекал его разговорами про иероглифы, лапшу и прочую китайскую ученость. А теперь вот даже непонятно, что делать — заказывать лапшу или нет? Ее подадут через минуту, но будет ли у них хотя бы пять минут, чтобы перекусить? Или они сегодня останутся не только без обеда, но и без ужина?

— Обещаю тебе, друг Ганцзалин, что без ужина сегодня мы останемся, только если нас убьют, — обнадежил помощника статский советник. — Во всех остальных случаях ужин будет, ну разве что несколько запоздалый.

Китаец, однако, продолжал ворчать, что он человек культурный, цивилизованный, а культурный человек должен есть по расписанию и не реже четырех раз в день. Он уже и так похудел, а скоро дойдет до того, что его будет носить ветром с места на место, как какой-нибудь осенний сухой листок.

— Очень поэтично, — заметил Нестор Васильевич, не спуская взгляда с дверей лавки Зильбера. — Ладно, если хочешь, закажи себе лапшу. Надеюсь, у тебя будет хотя бы пять минут… В конце концов, это может быть и не тот агент, который нам нужен, на нем же не написано.

Однако статский советник, обычно весьма прозорливый, в данном случае жестоко ошибался. Спустя пару минут Ганцзалин уже поглощал лапшу, с необыкновенной скоростью запихивая ее поглубже в рот — этим удивительным мастерством обладают только настоящие китайцы, как правило из провинции. Увы, помощник так и не успел должным образом насладиться трапезой: прошло не более пяти минут, как вызвавший у них такое оживление китаец вышел из лавки Зильбера и торопливо пошел прочь.

— Наф — не наф? — с полным ртом взволнованно проговорил помощник.

Загорский напряженно глядел на дверь торговой лавки. Спустя мгновение на ней появилась табличка: «Закрыто».

— Наш, — сказал статский советник, поднимаясь со скамьи и бросая на стол гривенник. — По коням!

Заключительную фразу он произнес уже на ходу, не оглядываясь. Ганцзалин же, напротив, оглядел стол с величайшим сожалением, бросил на лапшу прощальный взгляд, сделал огромный глоток из бутылки с пивом и ринулся следом за хозяином.

Улица встретила их осенней бархатной тьмой, еле теплящиеся редкие фонари над лавками почти не освещали пространство.

— Где он? — спросил Ганцзалин: шпион успел уйти достаточно далеко, чтобы в темноте его фигуры было не разобрать. Впрочем, не разобрать обычному человеку — Загорский, обладавший необыкновенно острым зрением, видел его прекрасно.

— Стараемся держаться от объекта как можно дальше, — негромко велел статский советник.

Помощник кивнул: это было логично. Они-то его издалека видят, а вот он их — нет. Да и спиной ему обнаружить их будет трудновато.

На всякий случай статский советник приказал Ганцзалину держаться на некотором расстоянии от него самого — одного человека заметить труднее, чем двух. Впрочем, когда они выйдут на освещенный участок, шпион все равно их увидит. Более того, он не будет оглядываться сейчас, в темноте, но как бы невзначай обернется назад, когда вокруг станет светлее. Шансов на то, что высокая фигура статского советника не привлечет его внимания, было совсем немного.

Это понимал и Ганцзалин, хозяин ощущал исходящее от него напряжение. И хотя помощник молчал как рыба, в молчании этом отчетливо читался вопрос: «Что делать будем?» Ответ надо было придумать как можно быстрее, до освещенного участка, где их неминуемо обнаружат, оставалось не больше полуминуты быстрого хода. Они, конечно, могут все рассчитать и уйти в тень, вот только дальше идет длинная полоса освещенной и, как назло, совершенно пустынной улицы. Несмотря на то что Владивосток был русский город, нравы тут оставались простые, китайские — с наступлением темноты подавляющее большинство здешних жителей отправлялись спать, чтобы завтра проснуться ни свет ни заря и взяться за работу.

Шпион между тем продолжал двигаться во тьме стремительно и бесшумно. Вот он выступил на свет, который давали висящие вдоль лавок фонари, вот прошел с десяток шагов и как бы невзначай оглянулся. Однако его ждал сюрприз — за спиной у него никого не оказалось!

Но шпион не был бы шпионом, если бы он на этом успокоился. Инстинкт подсказывал ему, что за ним кто-то только что шел. Шел, шел — и вдруг исчез? Дело, согласитесь, довольно подозрительное. И потому, пройдя еще сотню саженей и оказавшись в тени, где его не могли видеть люди, стоявшие на свету, он снова оглянулся…

И вновь никого не увидел!

Возможно, конечно, что интуиция его обманула. Так иногда бывает и с опытными разведчиками, а он был всего только китаец, на скорую руку обученный и проинструктированный в шпионской школе в Инько́у, которую японцы открыли перед самым началом войны. Десять офицеров и сорок унтер-офицеров круглые сутки обучали там китайцев и корейцев премудростям разведывательного искусства. Ученики делились на два класса: на тех, кто знал русский язык, и тех, кто его не знал. Знавшие русский язык, разумеется, были куда полезнее, и потому им платили в месяц двести иен, то есть около ста американских долларов. Те же, кто русского языка не знал, получали не больше сорока иен в месяц, то есть около двадцати долларов. Но даже и двадцать долларов в месяц были большими деньгами для китайских ремесленников и крестьян, из которых в основном и вербовались японские агенты.

Китаец, за которым следили Загорский и Ганцзалин, знал русский язык. Более того, он не был крестьянином, он был бывшим приказчиком и главой маленькой агентурной сети. После окончания школы в его подчинение отдали пять человек, которые должны были помогать ему в решении разных шпионских и подрывных задач. Непосредственно над ним стоял только японский резидент, тот самый Пятнадцатый, который был разоблачен Загорским, но который предпочел взрезать себе горло, чем сотрудничать с русскими жандармами.

Звали нашего китайца Е Вэнь, хозяин его магазина разорился, свободных мест в китайских лавках не было, и он с горя пошел в услужение в японское заведение. Там его быстро уловили в свои сети рекрутеры, и он оказался в разведывательной школе. Здесь Е Вэнь проявил недюжинные способности, был выделен руководством среди прочих и с началом войны после дополнительной подготовки направлен во Владивосток.

Резонно было бы, конечно, спросить, не мучила ли его совесть из-за того, что он теперь работал на извечных врагов Китая — японцев? Скажем прямо, совесть его совершенно не мучила. Во-первых, как считают многие иностранцы, никакой такой особенной совести у китайцев не существует, у них есть только стыд и потеря лица. Однако потеря лица наступает только в тот момент, когда тебя поймали на чем-то неблаговидном и публично в этом обвинили. Но кто же поймает японского шпиона, ведь о его шпионстве знают только другие такие же шпионы, а у них, как всем понятно, у самих рыльце в пушку. Это, как мы уже говорили, во-первых. Во-вторых, в данный момент Япония воевала не с Китаем, а с Россией, а Россия, как сказал бы знаток пословиц Ганцзалин, Е Вэню не шьет и не порет.

Что, по-вашему, должен был делать бедный приказчик, оказавшись на улице? Неужели умереть с голоду? Нет, конечно, потому что за гробом бедных людей не ждет ничего хорошего, если не считать князя ада Янь-вана, которого называть хорошим тоже язык не поворачивается. Разумеется, он с гораздо большим удовольствием послужил бы России и русской армии, вот только Россия почему-то не спешила принять на службу бедного китайца, очевидно полагая, что все и так должны ей служить, притом совершенно бесплатно.

Одним словом, стечение этих странных и печальных обстоятельств привело к тому, что Е Вэнь, выполняя шпионское задание, быстро шел теперь по темным улицам Владивостока, преследуемый по пятам Загорским и Ганцзалином. Помня об инструкции, он несколько раз быстро оборачивался, но никого у себя за спиной так и не увидел.

Желая удостовериться, что ему ничто не угрожает, Е Вэнь даже вытянул из складок одежды небольшой веер и обмахнулся им. Веер этот был не простой, в одно из его ребер было вделано небольшое зеркальце, через которое можно было разглядеть все, что творится за спиной. Но за спиной его плыла бархатная приморская ночь, и, насколько можно было увидеть, в ночи этой не происходило ничего подозрительного…

— Мы как япошки, — прошептал Ганцзалин, бесшумно перемахивая с крыши на крышу и тут же сгибаясь, чтобы его не заметили с земли.

Одноэтажные городские домишки тут стояли вплотную, так что переходить с одного на другой было очень удобно. Человек же, за которым они следили, осматривал дорогу, но не догадывался, что преследователи идут за ним поверху.

— Япошки? — удивился Загорский, который передвигался рядом в таком же согнутом положении. — Что ты имеешь в виду?

— Ниндзя, — объяснил помощник, — сино́би. Крадемся и скачем во тьме, того и гляди в кого-нибудь сюрикэ́ном метнем.

— Ты напрасно говоришь о ниндзя в уничижительном тоне, — укорил его статский советник. — Ты, верно, забыл, что я хоть и недолгое время, но обучался у знаменитого синоби Ватана́бэ-сенсея.

Китаец пробурчал, что ничего он не забыл. А если уж вспоминать о ниндзя, то в первую очередь стоит вспомнить о том, что законная жена Загорского и есть эта самая ниндзя.

— Во-первых, наш брак был фиктивным, — сердито отвечал Нестор Васильевич, едва не споткнувшись на неровной, пошедшей слоями от старости крыше. — Во-вторых, он давно расторгнут. Жена моя живет в Европе, и я много лет ее не видел.

— И хорошо, что не видели, и хорошо, что расторгнут, — отвечал помощник, ловко обходя почти невидимую в темноте лужу. — Представьте, был бы у вас сейчас сын-японец, который воевал бы против России!

Загорский отвечал, что его сыну от госпожи Ёсико́ было бы сейчас в лучшем случае двенадцать лет, он был бы ребенком и ни в какой войне, разумеется, участвовать не мог.

— У ниндзя нет возраста, там самые маленькие дети готовы к бою, — возразил Ганцзалин. — Если ниндзя застигнут врасплох, они хватают своих младенцев и бросают ими во врага. Младенец вцепляется в противника руками и ногами, а зубами откусывает ему нос и выплевывает его на землю.

Статский советник отвечал, что это чушь собачья и никакими младенцами ниндзя ни в кого не бросают, а Ганцзалину стыдно повторять всякую ерунду, придуманную глупыми китайскими кумушками.

Они так отвлеклись разговором, что чуть не упустили Е Вэня. Первым спохватился Загорский. Только что фигура агента маячила у них под ногами и вдруг исчезла, словно под землю провалилась. И хотя искусством проваливаться под землю владели как сам статский советник, так и его помощник, однако они отлично знали, что это всего-навсего фигура речи, обозначающая ловкую маскировку, и, если в земле нет отверстия, провалиться под нее не сможет даже самый ловкий шпион. Следственно, искать надо было не в земле и не в небесах даже, а, так сказать, в параллельных пространствах.

Загорский быстро спрыгнул с крыши и окинул взглядом улицу. Они стояли как раз на перекрестке, за пару секунд шпион никуда не успел бы убежать. Следовательно, искать его нужно было в соседних домах.

В ближнем к ним доме горел свет и двери были плотно заперты изнутри. А вот во втором по счету свет не горел, и вообще, судя по всему, был он давно заброшен.

— Торчит, как больной зуб, — неодобрительно заметил помощник. — Я бы в таком ни за что встречу не назначил.

— Почему? — спросил Нестор Васильевич, осторожно пробуя рукой дверь — не заперта ли она.

Ганцзалин пожал плечами: всем известно, что в брошенных домах селятся голодные духи и привидения. Кто полезет в такой дом, если человеку жизнь дорога?

— Вот именно поэтому мы его и проверим, — отвечал Загорский. — Китайские суеверия — а в этом квартале живут почти одни китайцы — в данном случае могут сыграть на руку нашим друзьям-шпионам.

Поняв, что дверь заброшенного дома почему-то заперта изнутри, что казалось вдвойне подозрительным, статский советник кивнул помощнику. Нужно было выбить дверь единым духом, не давая шпиону и тому, с кем он встречался, ни секунды на то, чтобы сбежать.

Нестор Васильевич и Ганцзалин вытащили из карманов револьверы и по молчаливому сигналу статского советника нанесли такой удар в дверь ногами, что петли не выдержали, и дверь со звуком лопнувшей банки влетела внутрь дома, в непроглядную темень.

— Ни с места! — зычно крикнул Загорский, врываясь внутрь. — Вы окружены! Бросай оружие, руки вверх!

И они с помощником тут же покатились в разные стороны от двери, так, чтобы их не задела шальная пуля, выпущенная на голос врагами.

Однако ответом на их вторжение было мертвое молчание. Секунды тикали, а они все лежали в полной темноте, затаив дыхание, и слушали пустоту. Слабый огонь ночных фонарей, с трудом проходивший сквозь запыленное окно, не мог осветить комнату. Однако вскоре глаза их привыкли к темноте.

Их окружало совершенно пустое помещение; воздух здесь был затхлый, очевидно, что тут давно не проветривали. Стало ясно, что в самой комнате никого нет, однако Нестор Васильевич разглядел дверь, ведущую в соседнее помещение.

Они бесшумно поднялись с пола и направились к этой самой двери. Загорский постоял перед ней секунду, потом рванул на себя. Прыгнув внутрь, он совершил кувырок и прокатился по полу вглубь комнаты. Ганцзалин не стал повторять это акробатическое упражнение, но не опуская револьвера, метнулся внутрь и растворился во мраке.

Однако и это их вторжение не возымело никакой реакции. Никто не стрелял, не пытался на них напасть и даже сбежать не пробовал.

К счастью, во второй комнате было немного светлее — здесь уличный фонарь светил прямо в окно. Они почти сразу рассмотрели на полу какую-то странную кучу, словно бы прачка несла стирать груду одежды, но что-то испугало ее, она бросила одежду на пол и побежала прочь.

Статский советник щелкнул зажигалкой, и их глазам представилось скорченное мертвое тело, лежавшее на боку с ножом в груди. Судя по всему, это был тот самый шпион-китаец, которого они преследовали. Ганцзалин перевернул его на спину, чтобы удобнее было разглядеть лицо. Под боком убитого обнаружилась небольшая мятая, мокрая от крови записка. Загорский поднял ее двумя пальцами за краешек, не успевший пропитаться кровью, поднес поближе к огню.

«Не лезьте не в свое дело, — гласила записка, — это последнее предупреждение».

Загорский поглядел на помощника.

— Шиманский, очевидно, узнал, что мы идем за ним по пятам, — сказал он. — Но не знал точно, верен ли ему шпион-китаец. И решил на всякий случай убить его и одновременно припугнуть нас. Однако откуда Шиманский мог узнать, что мы сели ему на хвост?

— Зильбер, — мрачно сказал Ганцзалин, и в глазах его отразился трепещущий желтый огонь зажигалки.

Спустя мгновение они уже были на улице. Загорский оглянулся по сторонам: что за городишко, ни одного извозчика!

— Откуда же взяться извозчикам, на дворе ночь, — рассудительно отвечал помощник. — Придется на своих двоих.

Если бы в этот миг рядом оказался жандармский штабс-ротмистр Палеев, он был бы невероятно удивлен и даже, вероятнее всего, фраппирован. Статский советник из Санкт-Петербурга несся сейчас по улице, как призовой жеребец, лихо отмахивая сажень за саженью. Следом за ним, не отставая ни на шаг, мчался его помощник-китаец.

«Чудны дела твои, Господи!» — вероятно, подумал бы штабс-ротмистр и был бы совершенно прав, хотя подлинные чудеса состояли вовсе не в том, что пятидесятилетний дипломат бежит, как атлет-чемпион. Настоящее чудо состояло в том, что почти с самого начала этого дела Загорскому катастрофически не везло. Последней улыбкой судьбы можно было считать взятие за жабры японского шпиона Константина Петровича Камакурова. Все, что последовало за этим, имело специфический запах неудачи.

Вы скажете, конечно, что ничего в этом такого нет, что жизнь вовсе не сахар и не мед, что она отнюдь не усыпана лавровыми венками, а скорее уж терниями и верблюжьей колючкой. Но Нестор Васильевич представлял собой совершенно особый случай, он был тем, что наши заклятые друзья-англосаксы зовут словом «лаки», счастливчик. И вот буквально на глазах у этого счастливчика поначалу убивают жандармского офицера Белоусова, потом невеста Камакуры-сенсея отказывается от защиты, предложенной Загорским, затем японский шпион по имени Пятнадцатый в духе дурных романов прямо на допросе кончает жизнь самоубийством, и, наконец, другой шпион, безымянный, оказывается зарезан, как цыпленок, — и, скорее всего, тем самым человеком, за которым он, Загорский, уже какое-то время безуспешно охотится.

Бегущий за статским советником Ганцзалин, кажется, прямо на ходу читал его мысли. Если Шиманский взялся подчищать за собой следы, каковы шансы, что они застанут Зильбера еще живым, спрашивал себя Загорский. И сам же себе отвечал — никаких. И однако, не замедлял хода, бежал во весь опор, презрев и не слишком уже юный свой возраст, и высокий чин, который на себе носил.

Вероятно, все-таки на извозчике они добрались бы до лавки Зильбера медленнее, чем бегом. И, однако, похоже, это ничего не изменило. Заведение стояло темным и мертвым, как будто в него никогда не ступала нога человека.

— Может, он домой ушел? — с последней, слабой надеждой спросил Ганцзалин.

Нестор Васильевич покачал головой: нет, Зильбер проводит в лавке двадцать четыре часа в сутки, как и большинство местных торговцев. Там сзади есть жилое помещение, там он, по всей видимости, и живет с дочкой. Точнее, жил.

Скорее уже для очистки совести, чем надеясь на какой-то результат, Загорский поднял кулак и загрохотал в дверь. Конечно, можно было ее высадить, как только что сделали они в заброшенном доме, но статский советник уже догадывался, что он увидит внутри, и по возможности старался оттянуть страшный момент.

Ганцзалин, словно пытаясь помочь хозяину в тяжелом его и безнадежном призыве, забарабанил кулаком в дверь. Однако все было тихо.

— Вызовем жандармов или сразу выломаем дверь? — каким-то удивительно ровным голосом спросил статский советник.

Однако помощник ответить не успел.

— Иду-иду, — раздался изнутри дрожащий голос. — Лавка закрыта, что такого срочного, чтобы среди ночи беспокоить людей? Неужели нельзя подождать до утра?

Жалюзи изнутри приподнялись, и Загорский увидел озабоченную физиономию старого еврея. Трепещущий огонек керосиновой лампы придавал его лицу нечто потустороннее, словно трансильванский вампир не ко времени поднялся из гроба и никак не хочет заходить обратно.

— Жив, — с облегчением проговорил Загорский. И помахал рукой: открывайте!

Пару секунд Зильбер с некоторым недоверием вглядывался в его лицо через стекло, не в силах опознать в темноте, потом наконец узнал, закивал головой и взялся за щеколду.

— Что случилось? — с тревогой заговорил он. — Вы живы, здоровы?

— Да, все в порядке, — отвечал статский советник, не вдаваясь в совершенно лишние тут подробности.

— Вам удалось проследить агента?

— Скажите, вы в доме одни? — вопросом на вопрос отвечал Нестор Васильевич.

Старый еврей отвечал, что дома только он и дочка Дина. А что такое?

— Собирайтесь, — сказал Нестор Васильевич кратко.

Торговец всполошился: куда, зачем? Что за срочность, куда они поедут посреди ночи?!

Статский советник отвечал, что поедут они прямиком в жандармскую команду. Зильбер с дочерью проведут там ночь, а утром будет видно. Но лавочник от страха или по каким-то другим причинам никак не хотел понимать, что происходит.

— На самом деле, куда им ехать ночью, — пробурчал Ганцзалин. — Может быть, просто вызвать жандарма, пусть охраняет их до утра…

Нестор Васильевич негромко отвечал ему, что это совершенно недостаточно. Судя по тому, с каким размахом действует Шиманский, остается только удивляться, что с Зильбером еще ничего не произошло.

Торговец еще немного посопротивлялся, но скорее по инерции, потом пошел за дочкой. Он скрылся за дверями, ведущими в жилую часть дома, и спустя несколько секунд оттуда раздался ужасный крик.

— Дина! — кричал Зильбер. — Дина-а-а-а!

Это был не крик человека, это был вой раненой волчицы. Казалось, от него сотряслись стены в доме. Загорский и Ганцзалин ринулись вслед за Зильбером.

Глазам их представилось ошеломляющее зрелище. Посреди большой комнаты, очевидно представлявшей собой спальню, стоял на коленях старый еврей. Большой топчан в углу комнаты рядом со старинным красного дерева шкафом оказался застелен, однако стоявшая тут же маленькая детская кроватка была взбаламучена, как будто лежавший на ней ребенок из последних сил отбивался от ночного кошмара, который неожиданно застал его посреди сна.

Лицо Зильбера было перекошено отчаянием, он запрокинул голову к потолку и потрясал зажатым в руке детским башмачком.

— Доченька! Доченька… Ди-и-на-а-а-а!

Статский советник обладал чрезвычайно устойчивой нервной системой, однако эту ночь он провел без сна.

Впрочем, ночь оказалась совсем короткой. Пока они с грехом пополам успокоили несчастного Зильбера, пока доставили его в жандармскую команду, пока поговорили со штабс-ротмистром, которого для такого случая вызвали на службу прямо из дома, ночи осталось всего пара часов.

— Что значит — временно поселить у нас? — изумился Палеев. — У нас тут, простите, не гостиница и не постоялый двор даже, у нас тут жандармерия. Это, может быть, у вас в Санкт-Петербурге любой и всякий может разгуливать в жандармском отделении, у нас же присутствие посторонних строжайшим образом регламентировано. Без существенных оснований мы их даже на порог не пускаем, а не то чтобы в камеру сажать.

Загорский отвечал, что основания имеются, и основания весьма весомые. Однако ночь неудач, похоже, продолжалась. Покладистый, в общем, штабс-ротмистр, неожиданно заупрямился и наотрез отказался брать перепуганного лавочника под свое крыло.

Статский советник почувствовал, как в нем начинает закипать ярость, но тут же обуздал себя. Еще не хватало осложнять свою и без того нелегкую миссию конфликтом с местными жандармами.

— В таком случае я прошу вас взять господина Зильбера под стражу в связи с подозрением в государственной измене, — проговорил он, глядя поверх головы Палеева.

Тот посмотрел на него изумленно. В государственной измене? И в каком же, простите, виде случилась эта измена?

— В виде шпионажа, — сухо отвечал статский советник.

Штабс-ротмистр отвечал, что в таком случае им следует завести дело и начать его расследовать. Господин статский советник должен довести до их сведения свои подозрения и предоставить имеющиеся факты…

— Я уже начал свое собственное расследование, — высокомерно проговорил Загорский, — и собираю факты. От вас же требуется обеспечить сохранность подозреваемого — так, чтобы он никуда не сбежал, пока не будет изобличен или, напротив, отпущен за недостатком улик.

Штабс-ротмистр некоторое время смотрел на него совершенно рыбьим, ничего не выражающим взглядом, и лишь ус его слегка дергался от раздражения.

— Должен сказать, господин статский советник, что вы умеете ссориться с людьми, — процедил он наконец. — Впрочем, выданное вам предписание, видимо, позволяет вам…

— Я сам знаю, что мне позволяет предписание, — перебил его Загорский. — Я руководствуюсь не предписаниями, а государственными интересами. Засим, господин штабс-ротмистр, позвольте откланяться.

С этими словами он развернулся и вышел вон…

Сейчас же, проворочавшись в гостиничной постели часа полтора, Нестор Васильевич наконец увидел, как в окне занимается желто-синий рассвет — такой необычный оттенок природному явлению придавало слияние солнца и темно-фиолетовых туч. Впрочем, статскому советнику было сейчас не до пейзажных красот. Он сел на кровати и прислушался.

Помощник располагался тут же в номере, на второй кровати всего в полутора саженях от него, однако обычного ночного посапывания оттуда не доносилось.

— Не спишь? — спросил Нестор Васильевич.

Кровать Ганцзалина скрипнула.

— Думаю, — совершенно бодрым голосом отвечал тот.

— О чем?

— О том, кто мог нас выдать Шиманскому.

— И что надумал? — полюбопытствовал статский советник.

Помощник отвечал, что сначала он грешил на Зильбера, который решил усидеть на двух стульях сразу. Однако тот все время был в лавке под их присмотром, и кроме китайца-гонца никто к нему не заходил. Гонец же оторвался от них не больше чем на минуту. Правда, за это время он вполне мог сообщить Шиманскому, что за ним следят, а тот — убить его.

Правда, в этом случае непонятно, почему они так обошлись с Зильбером, зачем украли дочь — тот ведь остался верен своим японским нанимателям. Не исключено, что это всего лишь представление, которое перед ними разыграли. В таком случае старый еврей — актер не хуже Мочалова или Щепкина, так убедительно он изображал убитого горем отца.

— Я не думаю, что Зильбер играл, — заметил Нестор Васильевич. — Человек он ловкий и хитрый, но актер весьма посредственный. Нет, его отчаяние совершенно натуральное. Значит, нас выдал кто-то другой. Но кто мог знать, что мы следим за лавкой Зильбера?

Китаец пожал плечами: кто-то такой, кто сам за ней следит.

— Отлично, — кивнул Загорский. — А кому бы это удобно было делать?

— Например, хозяину соседней лавки.

Статский советник покачал головой. Нет, не соседней. В этом случае ему пришлось бы все время оттуда выглядывать, а это неудобно и привлекло бы к нему внимание. За Зильбером удобно следить из заведения, находящегося напротив.

— Ну, конечно, — воскликнул помощник. — Лапшичная!

— Именно, — согласился Загорский. — Мне тогда еще показалось странным, почему у нас так долго не принимают заказ — дело невиданное для китайского заведения. Судя по всему, хозяин лапшичной заметил, что мы вышли из лавки Зильбера, и пытался понять, что мы за птицы.

— Наверное, он заметил, что мы сели у окна, — объяснил Ганцзалин. — Китайцы в едальнях редко садятся у окна, не любят, чтобы прохожие на них пялились. А мы сели. Почему? Потому что хотели следить за лавкой Зильбера. Это ясно как божий день.

Статский советник отвечал, что он-то не китаец, но в целом ход рассуждений Ганцзалина правильный. Они сели у окна, они посматривали в это окно, они бросили сверток с покупками и не проявляли к ним никакого интереса. Вероятно, этого хватило хозяину заведения, чтобы отослать гонца к Шиманскому — и тот оказался предупрежден.

Однако теперь это дает им шанс. Если хозяин едальни связан с японцами, через него можно выйти на похитителей девочки, а повезет — и до самого Шиманского дотянуться. Во сколько там открывается их лапшичная?

— Думаю, они тут по пекинским порядкам живут, открываются рано, часов в шесть-семь, — отвечал Ганцзалин.

— Ну, значит, пора, — решил Нестор Васильевич.

Они наскоро умылись, побрились и двинулись к лапшичной.

Спустя десять минут они уже входили в заведение. Несмотря на ранний час, народу здесь было много — рабочие, мелкие торговцы и ремесленники заполонили лапшичную, шум и гам тут стоял неимоверный.

— Может, сначала перекусим, а потом уже и за дело? — спросил Ганцзалин, озабоченно выискивая взглядом свободный столик.

— Бесплатно хочешь перекусить? — догадался статский советник.

— С худой овцы хоть жира клок, — осклабился помощник.

Однако мечтам Ганцзалина о бесплатном завтраке не суждено было сбыться. Пока они озирались по сторонам, из подсобного помещения выглянул хозяин. Это был лысый толстый китаец средних лет, удивительно похожий на волшебного свина Чжу Бацзе́, сопровождавшего Царя обезьян в его путешествии на Запад — для полного сходства не хватало только грабель в руках. Свиноподобный хозяин окинул важным взглядом лапшичную и замер — в двух шагах от него возвышались Загорский и Ганцзалин.

— Вот он, — проговорил помощник, свирепо оскалившись.

Толстяк переменился в лице, потом попятился, не спуская с них глаз, и необыкновенно проворно юркнул в дверь. Он попытался еще захлопнуть ее за собой, но ему помешал Ганцзалин, железной рукой придержавший ее за ручку. Из последних сил лапшичник дернул дверь на себя, расшатанная ручка жалобно скрипнула и осталась в руках Ганцзалина. Однако было поздно: дверь уже держал сам Загорский.

Взвизгнув от ужаса, как будто был настоящей свиньей, толстяк метнулся прочь.

— Кажется, мы были правы в своих подозрениях, — заметил Нестор Васильевич, и они с помощником устремились за беглецом.

Тот, однако, несмотря на внушительную комплекцию, показал необыкновенную прыть. Из подсобки он вырвался во внутренний дворик, где следы его немедленно затерялись.

Загорский с некоторым изумлением обозрел пространство двора, где стояли какие-то хозяйственные приспособления, всякого рода метлы, лопаты, грязные тазы и чаны для готовки еды. Забор вокруг двора был высокий, перемахнуть его в один миг или даже перелезть через него новоявленный Чжу Бацзе никак не мог. В заборе, правда, имелась калитка, однако она была заперта на засов изнутри.

— Ищешь свинью — найди корыто, — важно провозгласил Ганцзалин, указывая пальцем куда-то вбок от себя.

Там в двух шагах от них возле стенки действительно лежало огромное деревянное перевернутое корыто.

— Думаешь, он там? — спросил статский советник.

Китаец был в этом совершенно уверен. И если хозяин применит свои дедуктивные способности, он тоже догадается, почему лапшичник прячется именно там, где указал он, Ганцзалин.

— Уже догадался, — улыбнулся Загорский. — Корыто перевернуто, это необычное для него положение. Вывод прост — он прячется под корытом.

Помощник пообещал немедленно выкурить зловредного толстяка из его убежища, после чего взял метлу и стал черенком барабанить по корыту. Несчастный лапшичник выдержал всего только полминуты, потом, полуоглохший, покорно полез наружу.

Ганцзалин помог ему подняться, после чего устремил на него один из самых ужасных своих взглядов. Бедняга под этим взглядом задрожал как осиновый лист, все жиры его заколебались, словно желе. Он теперь с мольбой глядел на Загорского, который хоть и был заморским чертом, однако выглядел куда добрее, чем его косой компатриот.

— Луски яцзык не говоли… — забормотал китаец, — не понимай…

— Ничего страшного, — отвечал Загорский по-китайски, — в этом нет необходимости. Мы прекрасно побеседуем на языке Поднебесной.

Глядя в его прозрачные зелено-карие, как океанская глубь, глаза, лапшичник содрогнулся и замер, словно кролик перед удавом.

Устав плакать, маленькая Дина уснула прямо на рваной циновке. Рядом с девочкой валялась засаленная полосатая тряпичная кукла, больше всего похожая на старый носок, из которого она и была сделана. Если бы в этот миг ребенка увидел ее отец, господин Зильбер, он бы наверняка решил, что Дина попала в пещеру к сказочному людоеду. Однако это была не совсем пещера, скорее выкопанная в холме большая землянка.

Тесное это, не более двух квадратных саженей, место не было просто узилищем, как могло показаться на первый взгляд. Это был дом старухи Фа Юнь, выкопанный ей еще до того, как началась война между заморскими дьяволами и поддельными заморскими дьяволами, то есть русскими и японцами. Выражение «поддельный заморский дьявол» услышала она от китайских школьников, пробегавших мимо ее дома и остановившихся на минутку поговорить, даже не подозревая, что рядом расположена нора старой побирушки, которая, как сказочная ведьма, жадно навострила уши, слушая мальчишек.

Не то чтобы Фа Юнь ловила и ела детей — это и при китайской власти не очень-то поощрялось, а уж русские и вовсе запретили такое под страхом смертной казни, — просто от природы она была крайне любопытна.

Один китайчонок, стоявший в паре шагов от хорошо замаскированного входа в землянку, рассказывал другому, что у них в старой школе преподавал один учитель. Сам он был китаец, однако оканчивал японский университет, очень этим гордился и одевался как настоящий японец, то есть заморский дьявол. Но поскольку он все-таки не был настоящим японцем, а был китайцем, школьники между собой стали звать его «поддельный заморский дьявол». А старуха Фа Юнь решила, что имя это вполне подходит и для всех настоящих японцев.

Впрочем, Фа Юнь одинаково не любила всех заморских дьяволов, что поддельных, что настоящих. Поэтому, когда к ней явился Малыш Кун и предложил подержать у себя дома маленького дьяволенка женского пола, а за это обещал ей заплатить целый рубль, она, конечно, кобениться не стала. Времена нынче военные, тяжелые, не каждый день и пару копеек заработаешь, а тут сразу рубль!

Ребенок оказался не просто дьявольским, а к тому же еще и юта́йцзы — еврейчонком. Впрочем, это было бы даже хорошо, если бы девчонка была чуть постарше. Каждый китаец знает, что нет на свете людей более оборотистых, чем евреи. Хочешь научиться торговать — учись у еврея. Хочешь научиться покупать — учись у еврея. Хочешь разбогатеть — учись у еврея.

Фа Юнь была бы совсем не против поучиться у еврея и сменить рубище попрошайки на наряд богатой дамы, вот только какой нормальный еврей будет учить своему хитрому ремеслу нищую китайскую старуху? Говорят, впрочем, что евреи одарены талантом к торговле с рождения и даже маленький ребенок у них способен по части финансов заткнуть за пояс взрослого китайского торговца.

Как всякий глубоко невежественный человек, Фа Юнь полагала, что есть набор простых методов, зная которые можно сразу стать богатым. Особенное место в числе этих методов занимала математика. И хотя Фа Юнь знала два действия арифметики — вычитание и сложение, но этого явно было недостаточно, чтобы разбогатеть.

Когда утром ей доставили маленькую Ди-На, которая рыдала от страха, Фа Юнь, желая ее успокоить, вытащила завернутый в ветхую тряпицу замусоленный леденец и сунула его девчонке, примерно так же, как младенцу суют соску — прямо в рот. Однако личико ребенка исказилось от ужаса и отвращения, и она немедленно выплюнула леденец на землю.

Старуха разразилась проклятиями и даже замахнулась на глупого дьяволенка, но бить все-таки не стала. Судя по красной шелковой пижаме, которую она носила, Ди-На была из богатой семьи, а значит, ела немыслимые яства. Само собой, занюханный леденец вызвал у нее одни гадливые чувства.

Фа Юнь подобрала упавший леденец, вытерла его о штаны и, шепча ругательства, которые маленькой девочке, очевидно, казались заклинаниями, снова завернула его в тряпицу. Потом села напротив девчонки и грозным голосом спросила, сколько ей лет.

Ди-На вопроса не поняла — судя по всему, китайского языка она не знала совсем. Ладно, перейдем на русский. Фа Юнь ткнула себя указательным пальцем в нос и пронзительно крикнула:

— Я!

Девчонка вздрогнула и открыла рот от изумления. Старуха немного подумала, ткнула пальцем уже в девчонку и прокричала все так же пронзительно:

— Ты!

Ди-На, сидя на попе, попыталась отползти подальше. Но госпожа Фа Юнь не намерена была так легко отпускать девчонку, от которой, помимо обещанного рубля, ждала она себе разных выгод и преференций. Старуха обхватила сухой корявой лапкой запястье ребенка и потянула на себя.

Глаза девочки наполнились страхом, а рот скривился в ижицу, она явно собиралась зареветь. Наверное, она решила, что сейчас ее все-таки съедят. Однако Фа Юнь было не до сантиментов.

— Ты! — еще более пронзительно прокричала старуха. — Молчи!

Губы Ди-На задрожали, но страх перед старой ведьмой был сильнее печали и огорчения, и она справилась с собой. Теперь она покорно глядела на Фа Юнь снизу вверх большими черными глазами. Глаза были такие большие, что Фа Юнь, уже какое-то время жившая среди заморских дьяволов, лишний раз подивилась, откуда берутся такие круглые глаза. Простой китайской девушке достичь такой круглоты невозможно, даже если сутками пялиться в одну точку, а заморским дьяволам это дано от природы. Всемилостивый Будда, где справедливость?

Тут она спохватилась: ее задачей было не любование круглыми детскими глазами, а обучение финансам и торговому делу.

— Ты! — закричала старуха. — Я! Учи!

Тут выяснилось, что девчонка, несмотря на малый возраст, все-таки достаточно смышленая.

— Вы хотите, чтобы я вас учила? — пролепетала она.

Фа Юнь кивнула, довольная.

— А чему? — спросила Ди-На.

Не без труда старуха объяснила девочке, что учить ее надо умножению и делению. Как она знала доподлинно, без этих двух действий не существует настоящей торговли, а значит, и подлинного, неподдельного богатства.

Вообще говоря, вероятность, что маленький ребенок знает такие сложные материи, была крайне невелика. Многие к шести годам даже о первых двух действиях арифметики имеют крайне расплывчатое представление, а уж чтобы делить и умножать, об этом даже и подумать не могут. Однако старухе повезло. Ди-На была не просто дочкой торговца, но и настоящим вундеркиндом. Она не только знала четыре действия арифметики, но уже помогала отцу с бухгалтерскими книгами.

Ди-На вздохнула, оглянулась по сторонам и увидела на земле сбоку от себя россыпь мелких камешков. Это было то, что надо.

Она взяла один камешек тонкими прозрачными пальчиками и подняла его вверх, прямо к носу старухи.

— Один, — сказала она.

Фа Юнь нетерпеливо кивнула — устный счет она знала, дальше, дальше!

— Одиножды два — это один камешек, взятый два раза, — проговорила Ди-На, глядя на старуху очень серьезно.

С этими словами она положила сначала один камень, а потом положила рядом с ним еще и второй. Камней, таким образом, оказалось два.

— Одиножды два — два, — сказала Ди-На.

Старуха улыбнулась. Привычный серый, каменный мир вокруг задрожал и разомкнулся. Из ее маленькой затхлой землянки вдруг стало видно во все стороны света. Наука была чудом и создавала чудеса.

— Дважды два — это два, взятое два раза, — продолжала девочка.

И аккуратно отложила в сторону сначала два камня, а потом еще два. Фа Юнь сосчитала эту маленькую россыпь — вышло четыре.

— Дважды два — четыре, — подтвердила Ди-На.

Дважды три оказалось шесть, дважды четыре — восемь. В чередовании результатов была какая-то непонятная еще старухе гармония, вызывавшая у нее благоговейный восторг. Теперь уже она сама откладывала камешки и пересчитывала их. И всякий раз девочка подтверждала правильность ее решения.

Конечно, это было всего только полдела, по-настоящему требовалось еще и запомнить таблицу умножения. Вы спросите зачем, ведь маленькая Ди-На показала Фа Юнь сам метод, и она при желании всегда могла вывести любой результат сама? Однако, кроме умножения, существовало еще и деление. И вот тут-то нужно было помнить таблицу умножения назубок. Как, например, разделить кучку из сорока восьми камней на шесть? На глазок? Но тогда результат может оказаться ошибочным, да и делить придется долго.

Чтобы не ошибаться и делить быстро, надо было помнить, что шестью восемь будет сорок восемь. И тогда разделить можно было мгновенно — и на шесть, и на восемь.

— А если разделить на шесть пятьдесят? — спросила старуха. То есть она, конечно, не так спросила, как показала жестами, но Ди-На была очень смышленая девочка, она все схватывала на лету. И сейчас она совершенно точно поняла вопрос Фа Юнь.

— Пятьдесят на шесть целиком не делится, — отвечала она. — Это будут уже дроби.

Старая женщина задрожала от восхищения — дроби! Подумать только, она даже не знала, что такое дроби. А теперь благодаря Ди-На она станет ученым человеком! Восторг охватил ее с такой силой, что она даже забыла о своей первоначальной цели — стать богатой. Она будет знать всю математику, все ее законы и правила, перед ней засияет свет истины…

Но это, конечно, не сразу, не прямо сейчас. Ее маленькая учительница сказала, что нужно время. Что ж, время у них есть, много времени. Ди-На еще совсем маленькая и проживет много лет, а сама Фа Юнь хоть и старая, но крепкая, тоже умрет не завтра и не через год. Впереди у них много-много счастливых дней, когда Ди-На будет учить ее науке, а Фа Юнь передаст ей свой жизненный опыт, богатый и страшный, а потому чрезвычайно ценный.

Она так увлеклась, что пропустила миг, когда захрустел гравий возле ее норы — старуха сама когда-то насыпала его из предосторожности. Вслед за тем вход в землянку перегородила какая-то огромная фигура, заслонив собою солнечный свет.

Старуха сразу поняла, что это заморские дьяволы выследили ее и пришли забрать ее дорогую, ее бесценную Ди-На. Но нет, она не отдаст ее, они ведь не прошли еще даже всю таблицу умножения, не говоря о делении и дробях! Сначала свет науки, потом уже все остальное!

Старуха ощерилась, прикрывая собой ребенка, и зашипела так грозно, что любой заморский дьявол, если, конечно, он был в своем уме, поостерегся бы соваться в ее логово. Увы, это оказался не дьявол. Спустя мгновение в землянку ее, согнувшись в три погибели, пролез Малыш Кун. Лукавый его бандитский глаз смотрел сегодня крайне хмуро.

Хотя Малыш Кун имел тот же фамильный иероглиф, что и наставник десяти тысяч поколений Конфуций, менее благородного мужа надо было еще поискать. Он был жулик, вор, мошенник, а теперь еще и японцам продался. Об этом Фа Юнь знала совершенно доподлинно, потому что Малыш Кун как-то предложил и ей помогать ему и работать на японцев.

— Ты, — сказал, — целыми днями пасешься на улицах, глаз у тебя зоркий, приметливый, все видит. К тому же старую ведьму никто не заподозрит.

Однако цену за труд Малыш Кун предложил такую ничтожную, что Фа Юнь отказалась сразу, не раздумывая. Такие деньги можно было заработать за неделю честным попрошайничеством, не якшаясь с японцами. Да, впрочем, если бы и больше дали, и тогда бы она сто раз подумала. Войны японцев с русскими — это борьба одних дьяволов с другими, китайцам от этого никакой выгоды, один урон.

Однако Малыш Кун не отказался от мысли склонить старуху на свою сторону и время от времени обращался к ней за разными мелкими услугами, которые даже был готов оплачивать. Вот и в этот раз он притащил Ди-На в мешке, как поросенка, просил ее спрятать до поры до времени и плату предложил неожиданно щедрую — целый рубль.

— Как дела? — спросил Малыш Кун.

Старуха отвечала, что все в порядке, девочке с ней хорошо.

Однако Малыш Кун почему-то не обрадовался такому заявлению. Он сказал, что русские жандармы взяли лапшичника Ли, а лапшичник Ли знает, что они укрыли девчонку у старухи Фа Юнь. Так что придется забрать ее и спрятать в другом месте.

Фа Юнь думала совсем недолго, минуту или две. Потом покачала головой.

— Нет, — сказала она, — я не отдам тебе Ди-На. Я сама ее спрячу в надежном месте.

Малыш Кун побагровел от злобы. Старая ведьма не понимает, что говорит. Девчонку надо как можно быстрее увезти отсюда, иначе скоро здесь будут русские. Пусть-ка посторонится, он заберет Ди-На.

И Малыш Кун раскрыл свой мешок. Увидев мешок, девочка отчаянно закричала. Старуха затопала ногами и стала изрыгать страшные проклятия — опешивший Кун поначалу даже попятился.

— Это не твоя собственность, — заговорил он, собравшись с мыслями. — Мы передали тебе девчонку на хранение, мы тебе щедро заплатили. Японский господин будет недоволен такой строптивостью, он взыщет с тебя, старая ведьма!

— Провались ты со своим японским господином прямо в зубы князю ада Янь-вану! — завопила старуха. — Вот, забирай свой рубль и проваливай, девчонку я вам не отдам.

И она швырнула рубль прямо в морду Малыша Куна.

— Ладно, — сказал тот, подбирая рубль, — ладно…

Он как будто бы совсем собрался уходить, но старуха знала его подлую натуру и следила за ним сияющим огненным глазом. Предчувствие ее не обмануло — вместо того, чтобы пойти к выходу, Кун быстро, как кобра, бросился на Фа Юнь.

Старуха вильнула, словно мангуст, и, уклонившись от удара, впилась противнику прямо в физиономию, целя большими пальцами в глаза. Он взвыл и покатился по земле, ударился спиной о глиняную стену, зарычал. На лице его осталось несколько красных полос от ногтей старухи, кровь сгущалась в маленьких ранках и багровыми каплями катилась по щекам.

— Беги, — хрипло сказала Фа Юнь девочке, вынимая из лохмотьев короткий заржавленный нож, — беги быстро!

Сказано это было по-китайски, но Дина все поняла. Опрометью бросилась она к лазу, который заменял тут входные двери, однако Малыш Кун, перекатившись, успел схватить ее за ногу. Ребенок повалился на землю, забился в ужасе, закричал…

— Молчи, тварь! — прошипел Малыш Кун, подтягивая ее к себе, словно он был удав, а она — маленькая мышка. В руке его змеиным жалом блеснул клинок.

Лапшичник Ли знал совсем немного. Ганцзалин, правда, поначалу в этом усомнился, но, произведя сеанс устрашения, вынужден был все-таки отступить перед очевидным.

— Если уж человек не знает, его хоть на части режь — ничего не скажет, — сообщил он Загорскому.

Нестор Васильевич согласился: знает он немного, но для начала пусть расскажет хотя бы то, что знает.

Сам лапшичник связи с японским резидентом не имел, лично знал только некоего Малыша Куна. Он предупредил Малыша, а тот, вероятно, своего хозяина.

Ганцзалин скорчил рожу: ерунда какая-то. Но статский советник с ним не согласился. Ему почему-то казалось, что лапшичник знает кое-что еще.

После того как помощник пообещал выбить пленнику все зубы, а потом выдернуть кишки через рот, лапшичник как будто бы дрогнул. Он залился горючими слезами и сказал, что знает, где Кун прячет дочку лавочника Зильбера. Он даже может рассказать, где это место, только, пожалуйста, пусть они его больше не бьют, зубов и так немного, тридцать-сорок от силы.

— Нет, — сурово сказал Загорский, — не надо нам ничего рассказывать, просто проведи нас туда.

Лапшичник заохал: ведь если Малыш Кун узнает, что он выдал место, он его не пощадит. И это не говоря уже о том, что лапшичник не сможет получить свои тридцать иен.

— Тридцать иен, значит? — поднял брови Нестор Васильевич. — Очень похоже на тридцать сребреников. Вероятно, тот, кто назначал ему содержание, знал историю Иуды. А это значит, что среди местных агентов действует европеец или американец.

— Или просто совпадение, — буркнул Ганцзалин.

Статский советник не стал спорить с помощником, но, обратив свой взор на лапшичника, повторил свой приказ лично показать, где они прячут дочку Зильбера.

— Господин хочет моей смерти! — взмолился лапшичник Ли.

Однако Ганцзалин не стал входить в детали. По его мнению, во рту господина Ли оставалось еще слишком много зубов. А много зубов — это прямой вред для десен. Иногда врачи прямо советуют проредить зубной ряд, выбив, ну, скажем, каждый второй зуб. Впрочем, ему не очень хочется марать кулаки о грязные зубы лапшичника, поэтому придется взять камень.

Крупный булыжник в руке Ганцзалина подействовал лучше всяких уговоров — господин Ли немедленно согласился поучаствовать в поисковой операции.

Наняв извозчика, Загорский, Ганцзалин и господин Ли отправились за город, где, по словам лапшичника, и прятали сейчас маленькую дочку Зильбера в доме старухи Фа Юнь.

Белый от страха лапшичник спросил, нельзя ли ему лечь на дно повозки, чтобы его не увидели раньше времени японские шпионы. Разрешение это было благосклонно даровано ему статским советником, и он тут же распластался на дне, словно толстый пестрый ковер.

— Любопытно, зачем японцам дочка Зильбера? — задумчиво спросил Нестор Васильевич. Извозчик был русским, так что они вполне свободно переговаривались по-китайски, не боясь, что их поймут.

Вопрос Загорского был задан как будто бы в никуда, однако лапшичник живо на него ответил. По его словам выходило, что старый еврей сделался предателем. К несчастью для японцев, он слишком много знал и представлял опасность для всей владивостокской шпионской сети. Дочь его украли, чтобы замкнуть ему уста. Пока он знает, что дочь его в руках японцев, он будет молчать, как убитый.

Статский советник пожал плечами: в таком случае проще было убить самого Зильбера, к чему возиться с девчонкой. Они так и хотели, объяснил лапшичник, однако, когда они проникли в дом с заднего хода, туда же со стороны магазина вошли господин Загорский и его замечательный помощник. Понимая, что с такими врагами им не справиться, похитители решили хотя бы украсть ребенка, чтобы замкнуть уста Зильберу.

— Сколько же времени они намерены ее держать? — спросил Ганцзалин.

Пока не перестроят работу и всю сеть. Возможно, часть агентов, которых знает Зильбер, переправят в другие города и на железнодорожные станции, вместо них приедут другие, с которыми лавочник незнаком. Когда же сеть частично заменят, дочка Зильбера будет уже не нужна, и ее можно будет убить.

Статский советник нахмурился. Убить? Что за бессмысленная жестокость? Чем виноват ребенок?

Лапшичник отвечал, что ребенок ничем не виноват, просто он уже будет не нужен. Что же, зря его кормить?

Ганцзалин с яростью посмотрел на лежавшего на дне повозки лапшичника и спросил у статского советника, можно ли его пнуть по голове ботинком? Нестор Васильевич, однако, запретил ему это делать. Экстраординарные поступки, по его словам, диктуются экстраординарными же обстоятельствами. Бить человека можно лишь в крайних случаях и тогда, когда есть надежда этим изменить его природу. Есть ли надежда посредством побоев изменить природу господина Ли? Если нет, то, значит, и говорить не о чем.

Надо сказать, что дом, а точнее, нора старухи Фа Юнь оказалась совсем недалеко от города, и уже довольно скоро они достигли нужного места. Загорский попросил извозчика подождать, а сами они вышли из экипажа и огляделись по сторонам. Невысокие холмы в некотором отдалении от дороги казались совершенно дикими. Статский советник вынужден был согласиться, что, если не знать, что внутри кто-то прячется, догадаться об этом самому совершенно невозможно.

Лапшичник Ли потыкал пальцем в нужный холм и, повизгивая от страха, отошел назад, поближе к извозчику.

— Вернуть его? — спросил Ганцзалин сурово.

Загорский только рукой махнул: не нужно, все равно толку от него как от козла молока. Показал место — и достаточно, дальше уж как-нибудь сами.

Осторожно, стараясь не шуметь, подобрались они к нужному холму и после небольшого осмотра обнаружили хорошо замаскированный лаз, который, очевидно, служил старухе Фа Юнь входом в землянку. Лаз этот был прикрыт от любопытных глаз нависшим над ним большим камнем.

— Кто такие двери делает?! — возмутился помощник шепотом. — Чтобы залезть внутрь, нужно согнуться в три погибели.

Статский советник прижал палец к губам и показал на темное пятно на земле у входа. Ганцзалин нахмурился, коснулся пальцами пятна, надавил, поднес руку к носу, пошевелил ноздрями.

— Кровь, — прошептал он мрачно.

Статский советник кивнул и вытащил из кармана браунинг. Ту же самую манипуляцию проделал и Ганцзалин. Загорский жестом показал, что войдет первым и что помощник пусть идет за ним по пятам и прикрывает его. Китаец кивнул.

Несколько секунд Нестор Васильевич стоял неподвижно, прислушиваясь к чему-то, потом стремительно нагнулся и нырнул в дыру. Не прошло и секунды, как за ним нырнул и Ганцзалин.

Внутри было темно, пахло затхлой прелью и почему-то свежим мясом. Свет, проходивший с улицы через входную дыру, не мог рассеять мрачный сумрак землянки. Не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, статский советник щелкнул зажигалкой.

Трепещущий огонек осветил пол и ближнюю стену. На полу, ощерившись, лежала лицом вверх безобразная китайская старуха. Огонь трепетал под струей воздуха, входившей в землянку через дыру, и казалось, что старуха корчит рожи.

Загорский сделал шаг вперед и поднес зажигалку поближе. Стало видно, что старуха мертва. Голова ее была запрокинута назад, горло вскрыто, словно консервная банка. Черная кровь, вышедшая из горла, медленно стыла на груди. Несколько секунд Загорский угрюмо глядел на труп.

— Старуху тоже убили, — выговорил он наконец. — Однако я недооценил господина Шиманского. Положительно он устроил нам какой-то погибельный марафон. Не он один, конечно, но все же это слишком. Похоже, что это и не человек вовсе, а какой-то ангел смерти.

— Думаете, он сам ее убил? — помощник тоже был мрачен как никогда.

Статский советник отвечал, что он так не думает, да это и неважно. Даже если Шиманский убивает исключительно чужими руками, лучше он от этого не становится. И хуже всего в этих обстоятельствах, что они никак не могут взять его след. При первой же попытке он умудряется улизнуть от них, как лис от охотников, оставляя за своей спиной изуродованные трупы.

— А где девочка? — Ганцзалин оглянулся по сторонам.

Нестор Васильевич пожал плечами. Вероятно, ее увел тот, кто убил старуху. Судя по тому, что кровавые следы остались у входа в землянку, убийца и сам был ранен. Нестор Васильевич посветил зажигалкой вокруг и увидел короткий заржавленный нож. При ближайшем рассмотрении стало видно, что он обагрен кровью: старая Фа Юнь дорого продала свою жизнь.

— Ладно, — промолвил Загорский, озабоченно потирая лоб, — ладно. Надеюсь, девочку не успели увезти далеко. Наверняка убийца пришел сюда не пешком, а это значит, что он оставил следы. Нужно только правильно отделить его следы от всех остальных. После этого можно будет попробовать до него добраться и все-таки вызволить несчастного ребенка.

Они вылезли из землянки и пошли к дороге, внимательно глядя на землю. Если девочка шла самостоятельно, на земле могли остаться отпечатки ее ног. Кроме того, раненый убийца мог и сам оставлять кровавые следы — во всяком случае, пока не добрался до повозки.

— Вот тебе и раз, — неожиданно произнес Ганцзалин, останавливаясь, как вкопанный.

Статский советник оторвал глаза от земли и увидел перед собой совершенно пустую дорогу. И лихач со своей повозкой, и лапшичник как сквозь землю провалились.

— Сюрпризы продолжаются, — с неожиданной горечью заметил Загорский.

— Куда они делись? — недоумевал помощник. — Только что здесь стояли…

Статский советник отвечал, что, видимо, им наскучило стоять и они решили немного прогуляться. А если серьезно, скорее всего, лапшичник просто посулил извозчику денег и уговорил его уехать от греха — и от своих новых друзей — подальше.

— Да уж, — пробормотал китаец, — гром не из тучи, а из навозной кучи. Я думал, что этот Ли только и способен, что стенать и плакать. А он вон какой шустрый оказался.

— Сто раз я тебе говорил, что нельзя недооценивать противника, — Загорский был мрачен как никогда. — Впрочем, это и ко мне относится.

Он осмотрел дорогу. Следов в дорожной пыли было много, они перемешивались и наплывали друг на друга, большинство было уже полузатерто.

— Экипажей тут ездит не очень много, — заметил Нестор Васильевич, — так что надо искать сравнительно свежие следы. К счастью, вычислить их очень просто. Вот, например, следы нашей повозки. Вот мы приехали со стороны города, вот здесь кони переминались, ожидая, вот они развернулись и повезли седоков к городу. Все, кто проезжал тут, ехали мимо, не останавливались. И только еще один экипаж тоже остановился здесь. Кони тоже топтались тут какое-то время. А потом… Потом они тоже развернулись и поскакали к городу. Уже что-то: теперь мы хотя бы знаем направление.

— Пешком пойдем? — спросил Ганцзалин, недовольный, что опять придется бить ноги.

Статский советник пожал плечами: если помощник его умеет летать, он волен воспользоваться этим своим умением. Лично он, Загорский, летать еще не выучился и пойдет пешком. Впрочем, экипажи здесь все-таки иногда проезжают, есть вероятность, что кто-нибудь их подхватит.

— Экипажи! — пробурчал китаец, пристраиваясь в кильватере господина. — Вы бы еще сказали: кареты. Счастье, если попадется крестьянская подвода.

— Видишь, как мало нужно человеку для счастья, — рассеянно отвечал Загорский, который, очевидно, думал о чем-то своем.

Некоторое время они шли молча. Наконец китаец, которому явно было скучно просто так пылить по дороге, не выдержал.

— Почему убили старуху? — спросил он.

— А ты как думаешь? — все так же рассеянно спросил Нестор Васильевич.

Ганцзалин полагал, что Фа Юнь убили потому, что бандиты не сошлись с ней в цене. Видимо, она потребовала больше денег и они решили, что проще будет не возиться, а убить ее.

Нестор Васильевич покачал головой. Очевидно, что помощник его напрочь забыл о психологии шпиона. Это только в бульварных романах разведчики ведут роскошную светскую жизнь, до одури напиваются коктейлями и прыгают в постель ко всем встреченным красоткам. В действительности же шпион старается привлекать к своей персоне как можно меньше внимания…

— Я помню, как вы не привлекали внимания к своей персоне при дворе персидского шахиншаха, — перебил его Ганцзалин. — Кажется, в Тегеране о вас знали даже младенцы.

Статский советник поморщился: то было совсем другое. Там он должен был выйти из тени, чтобы шахиншах приблизил его к себе. Однако при любых обстоятельствах шпион старается не совершать лишних преступлений, тем более убийств. Убийство — это всегда расследование и розыск, которые ставят шпиона на грань разоблачения. Так что, скорее всего, шпион убил старуху не по своей воле. Судя по тому, что он был ранен, вполне возможно, что напала она, а он лишь защищался.

— Но зачем ей нападать? — изумился Ганцзалин.

Нестор Васильевич пожал плечами: темна вода во о́блацех. Может быть, в приступе безумия. Может быть, ей понравилась девочка и она решила ее оградить от бандитов. Разумеется, старуху жалко, как всякого почти человека, но причины ее гибели не так уж важны для них…

Тут статский советник умолк и нахмурил брови. Какая-то новая мысль пришла ему в голову. Он даже остановился посреди дороги, глядя себе под ноги. Остановился и помощник.

— Возможно, я неправ, — процедил Загорский сквозь зубы. — Если старуха действительно пыталась защитить ребенка, она могла это сделать перед лицом реальной для девочки опасности. Не исключено, что дочку Зильбера все-таки решили убить, не дожидаясь, пока шпионская сеть будет перестроена и Зильбер перестанет быть для японцев опасен.

— Вы сами говорили, что… — начал было китаец, но статский советник поднял руку, прерывая его.

Вполне может быть, что ребенка решили убрать, думал Загорский. Во-первых, шпионы узнали, что он вышел на их след, и девочка в этом случае была не только обременением, но и опасностью. Во-вторых, шантажировать Зильбера можно было и убив девочку. Главное, чтобы сам Зильбер этого не знал. Даже ради призрачной надежды спасти дочку он был бы готов замкнуть уста навечно. Тем более что Загорский так до сих пор ее и не обнаружил.

Статский советник нахмурился, на этот раз ему почти изменило самообладание.

— Да кто он, черт возьми, этот Шиманский, если с ним не может справиться даже Фортуна? Каким богам он служит? — проговорил он в гневе.

— Он не богам служит, — отвечал помощник, темнея лицом. — Он служит демонам. Другой вопрос, почему демоны эти сильнее вашего ангела-хранителя?

Нестор Васильевич усмехнулся невесело. Все дело в том, вероятно, что на земле ангелы обычно слабее демонов. Или Ганцзалин не знает, что Сатана — князь мира сего? Земля отдана в его владение, здесь он улавливает души людей, соблазняя их самыми разными соблазнами. И, что хуже всего, люди с охотой соблазняются. Чтобы дело вышло так, как хотели бы ангелы, должно случиться чудо. А чтобы вышло по-демонски, довольно обычного течения событий.

С другой стороны, может, есть и другие, более прозаические причины для неудач. Например, то, что он, Загорский, действует неправильно, что он идет против своей природы.

— Против какой это природы? — прищурился Ганцзалин. — Против какой такой природы мы с вами идем?

Нестор Васильевич хмуро отвечал, что им приходится обманывать людей, угрожать им, даже шантажировать. Конечно, это можно оправдать защитой интересов страны. Но какие бы интересы ни защищались, дурной поступок от этого не становится хорошим. Да и, признаться, им самим от этого не легче.

— Впрочем, бог с ней, с природой, — прервал Загорский сам себя. — Если прав лапшичник Ли и девочку рано или поздно захотят убить, мы должны поспешить и найти человека, который ее увез. Насколько нам известно, зовут его Малыш Кун.

Ганцзалин поглядел на него скептически.

— Малыш Кун, — проворчал он. — Да любого китайца могут так звать. Мы даже не знаем, настоящая ли это фамилия. А если даже и настоящая — в мире сейчас живет миллион потомков Конфуция. Как искать его среди этого моря? Лапшичник сбежал, наверняка он уже уехал из города. Будем ходить по улицам, спрашивать, не знает ли кто Малыша Ку́на? А заодно, не знает ли кто, куда он мог спрятать украденную девочку.

Нестор Васильевич нахмурился.

— У тебя есть другие предложения, лучше? — спросил он с легким недовольством в голосе.

— Есть, — с торжеством отвечал помощник.

Цзи Фэнта́й ворочался в своей узкой кровати, вздыхал и никак не мог уснуть. За окном тихо плыла кромешная тьма, ночь накрыла своим черным бархатным покрывалом половину мира, а он все ворочался. Дело, конечно, было не в том, что кровать была узкая и скрипучая, а простыни — не шелковые, как он привык, а простые ситцевые. Не спал он потому, что сердце его было неспокойно.

С той поры, как проклятые японцы напали на милую его сердцу Россию, вся жизнь его пошла наперекосяк. Она, впрочем, и до того была не особенно безмятежной, да и трудно себе представить, чтобы у китайца, живущего на чужбине, жизнь была хоть сколько-нибудь спокойной. Это редко случается и на родине, а уж за границей о таком можно только мечтать. Не зря китайцы, словно мантру, повторяют при всяком удобном случае «а́ньцзин, а́ньцзин» — мир, спокойствие. Спокойствие это поминается ими даже в названиях городов: Чхан-ань — «Долгое спокойствие», Си-ань — «Западное спокойствие», Тхай-ань — «Великое спокойствие». Однако все эти названия и поминания не делают жизнь китайца более спокойной и безмятежной, над ним всегда, словно некий дамоклов меч, висит угроза страшных перемен и несчастий. Вот, кажется, долгие годы и даже десятилетия шел Цзи Фэнтай к тому, чтобы стать главным русским китайцем, человеком влиятельным и состоятельным. Сколько предприятий завел он на Русской земле, сколько китайцев да и русских тоже осчастливил он своими благодеяниями, сколько денег было заработано им и вложено в необъятные русские просторы!

Так он сроднился с этой землей, что принял русскую веру, русское подданство и русское имя и звался теперь купец первой гильдии Николай Иванович Тифонтай.

«Куда ни плюнешь — в Тифонтая попадешь», — шутили русские на Дальнем Востоке. Все тут, что имело на себе хоть какой-то китайский признак, либо принадлежало Цзи Фэнтаю, либо тем или иным образом было с ним связано. Бани, мельницы, пивные и кирпичные заводы, угольные копи, механические мастерские, кабаки, курильни опиума и даже пароходы — вот каков был неполный список его имущества. Злые, а может, и добрые языки, в России иной раз бывает трудно отделить одно от другого, — так вот, злые языки поговаривали, что в одном только Дальнем ему принадлежало до полусотни каменных домов, электрическая станция, добрая половина складов и все до единого публичные дома.

Правда, все это несметное богатство Николай Иванович Тифонтай использовал во благо своей второй родины. Когда началась война, он стал снабжать русскую армию и флот продовольствием, и снабжал недорого и хорошо, а не так, как это обычно делают купцы во время войны, что в мясных консервах червей оказывается больше, чем говядины. Кроме того, все свои услуги русской армии он оказывал в долг, с тем, чтобы долг этот был выплачен после благополучного окончания войны. Были, конечно, и среди природных русских патриоты и благотворители, но осмелимся сказать, что такого, как Тифонтай, не было даже среди отечественных коммерсантов.

Японцы, узнав, какую помощь оказывает Тифонтай русской армии, необыкновенно на него озлобились. За его голову они назначили награду, которая с каждым месяцем только увеличивалась. Спасаясь от врагов, Тифонтай вот уже несколько месяцев не проводил больше одной ночи в одном и том же доме, чтобы его не застигли врасплох.

Домов, где мог остановиться Тифонтай, на Дальнем Востоке было много, однако вставал вопрос: до каких пор продолжится эта беготня? Внятного ответа на него никто дать не мог. Поначалу казалось, что бравая русская армия вот-вот разгромит малорослых и слабосильных японцев. На одну руку положит, другой прихлопнет, как говорилось в многочисленных сказках, где русские богатыри легко расправлялись с Идолищем Поганым, Соловьем-разбойником и другими неприятными персонажами. Однако на практике могучая русская армия пока неизменно пасовала перед японцами, принося тем самым великие огорчения Тифонтаю.

Нет, он ни секунды не сомневался, что русский мужик, который медленно запрягает, рано или поздно все-таки запряжет и поедет очень быстро. Другой вопрос — когда это случится? Судя по всему, до этого времени Тифонтай вполне мог стать банкротом — столько уходило денег на армейские поставки, за которые он сам взялся по велению сердца и которые теперь поставили его в весьма двусмысленное положение.

За этими невеселыми мыслями Тифонтай незаметно для себя уснул. Снился ему нынешний японский император-микадо, маленького роста, кривоногий, но почему-то с огромными усами. Японский император громоздился, как и положено, на высоком троне, а Николай Иванович смиренно сидел перед ним на коврике.

— Ну, Цзи Фэнтай, отвечай, готов ли ты повиниться в своих преступлениях и присягнуть мне, японскому тэнно́[6]? — спрашивал его император Муцухито.

— Выкусите, ваше величество, — на русский манер храбро отвечал ему Тифонтай. — Русские японских всегда бивали, так и на этот раз будет. Не принесу я вам никакой присяги, потому что я уже один раз и на всю жизнь принес присягу русскому царю Николаю Второму, против которого вы не тэнно никакое, а сплошное недоразумение. У вас только что усы, как у таракана, а все остальное с русским царем ни в какое сравнение не идет.

— А вот я тебя, сукинова сына, подвешу сейчас вниз головой и велю бить бамбуковыми палками по всем местам! — пригрозил микадо.

— Да хоть расплавленный свинец в горло заливайте, все равно ничего от меня не дождетесь, — отвечал расхрабрившийся Цзи Фэнтай.

При этих словах микадо как-то заколебался в воздухе, превратился в черное облако и, подплыв к Цзи Фэнтаю, обволок его со всех сторон, словно задушить пытался. Чувствуя, что ему не хватает воздуха, Цзи Фэнтай всхлипнул и открыл глаза.

Вокруг было по-прежнему темно, хоть глаз выколи, даже луна в окна не глядела. Почему не горит ночник, подумал Цзи Фэнтай, неужели погас?

— Проснулся, кажется, — вдруг сказал кто-то негромко. Рука, вынырнувшая прямо из тьмы, поднесла к ночнику зажигалку, и он медленно, не торопясь, разгорелся.

Из трепещущей полутьмы на Цзи Фэнтая пялилась ужасная косая рожа. Он почувствовал, как сердце его ухнуло куда-то вниз, под кровать, и спина сделалась ледяной. Проклятые японцы все-таки выследили его! Но он дорого продаст свою жизнь!

Цзи Фэнтай мгновенно сунул руку в изголовье кровати. Однако там было пусто. Пистолет, который он перед сном прятал под подушку, каким-то чудесным образом оттуда исчез.

— Что? — ухмыльнулся страшный пришелец. — Нету?

Цзи Фэнтай почувствовал тоску под сердцем и вместе с тем какое-то странное безразличие. Как там русские говорят: сколько веревочке ни виться, а конец будет? Пришел, видно, конец и веревочке его жизни. В конце концов, жизнь эта была совсем недурной, можно даже сказать, что в ней было много хорошего. Было, конечно, и плохое, но хорошее, кажется, побеждало. Во всяком случае, до сего дня.

Он закрыл глаза — уж очень противно было глядеть на косую страшную рожу. Как, интересно, с ним обойдутся — убьют прямо тут или повезут к японскому командованию? Хорошо бы убили сразу: человек он немолодой и пытки, которые уготовили ему японцы, терпеть не способен. Сложно сказать, о чем думал сейчас Цзи Фэнтай, но русскому купцу Николаю Ивановичу Тифонтаю хотелось умереть с достоинством, а не как крысе, которую поймали в капкан мальчишки и раздробили ей лапы, чтобы не убежала, а они бы вволю натешились ее страданиями.

Что бы такое сказать напоследок? Да здравствует государь император?! Нет, не то. Русские японских всегда бивали? Тоже не то. Он открыл глаза и твердо посмотрел в японскую косую рожу, которая, казалось, колыхалась от огня ночника.

— Не жалею, — сказал он. — Ни об одном дне своей жизни не жалею, ни об одном шаге. А приведись прожить жизнь заново, сделал бы все то же самое. Знаю одно — что бы ни случилось, Россия меня не забудет. А теперь можно и умереть…

Ему казалось, что по логике японец должен был бы в него сейчас и выстрелить из его собственного револьвера. Потом, наверное, отрежет голову, бросит в мешок и отправится к начальству, чтобы то убедилось, что зловредный русско-японский купец Тифонтай наконец приказал долго жить и не будет уже портить нервы сынам Ямато́.

Но вместо выстрела в комнате нарисовался еще один силуэт — высокий, худощавый. Тифонтай медленно перевел глаза на него. Этот второй был совершенно на японца не похож. Неверный свет ночника выхватывал из темноты четкие, словно в граните выбитые черты лица, черные брови, начавшие седеть волосы.

— Здравствуйте, господин Цзи, — сказал высокий по-китайски. — Позвольте представиться, статский советник Цзагоси. А это мой помощник Ганцзалин.

Несколько секунд купец сидел молча, пытаясь осмыслить происходящее.

— Статский советник? — наконец вымолвил он. — Так вы не японцы?

— Ни в коем случае, — отвечал Цзагоси. — Я русский, Ганцзалин, как и вы, китаец.

Услышав это, Тифонтай выдохнул с облегчением. Оказывается, все это время он сидел, затаив дыхание.

— Просим простить за столь внезапное вторжение в неурочный час, — продолжал статский советник. — Но вы прятались, и мы решили не привлекать к нашему визиту ничьего внимания. Разговор уж больно серьезный.

— Цзагоси, — повторил Тифонтай. — Как же это будет по-русски?

— По-русски это будет Нестор Васильевич Загорский, — отвечал ночной гость, переходя на язык родных осин.

— Что ж, — кивнул Тифонтай, тоже переходя на русский и вылезая из кровати. — Рад, очень рад. Я-то думал, это японцы пришли по мою душу. Не представляете, какое облегчение вы мне доставили.

Загорский, слегка улыбнувшись, заметил, что об этом, во всяком случае, можно догадаться. Тем более если знать, какие деньги назначили японцы за голову Тифонтая.

— Постойте, — сказал хозяин, снова настораживаясь, — но если вы русские, зачем же вы забрали мой пистолет?

Нестор Васильевич отвечал, что оружие они забрали из предосторожности — некоторые люди склонны стрелять, даже не проснувшись толком. Но теперь, когда они познакомились поближе, они с удовольствием возвращают его Николаю Ивановичу.

Загорский посмотрел на помощника, и тот, осклабившись несколько устрашающе, вручил Тифонтаю его пистолет. Тот повертел его в руках:

— Разряжен, конечно?

Загорский засмеялся: приятно иметь дело с таким догадливым человеком. Тифонтай кивнул — если бы он не был догадливым, он бы до сегодняшнего дня не дожил. Может быть, чаю? Нестор Васильевич покачал головой: не нужно лишней суеты, это может привлечь ненужное внимание.

— В таком случае расскажите, что у вас ко мне за дело, — сказал Тифонтай, показав им на высокие деревянные стулья, а сам усаживаясь на кровати поудобнее.

Выслушав пришельцев, Николай Иванович задумался на минутку.

— Малыш Кун, значит, — проговорил он в раздумье. — Думаю, завтра к полудню мои люди раздобудут его вам живым или мертвым.

Загорский уточнил, что главное тут — сохранить жизнь девочке. Тифонтай кивнул — это само собой. Ну а что еще?

Загорский и Ганцзалин переглянулись, как бы сомневаясь, говорить или нет, но потом Загорский махнул рукой — чего уж там, взявшись за гуж, не говори, что не дюж.

Они слышали, что господин Тифонтай — русский патриот, и вообще, репутация у него совершенно замечательная, чего очень сложно ожидать от купца в наши непростые времена. Поэтому Загорский будет с ним откровенен. Они ищут чрезвычайно опасного шпиона по имени Виктор Шиманский, который работает на японцев. Похоже, однако, что он не только шпион, но также убийца и диверсант. По его милости уже погибли несколько человек, но это малая часть из того, что он способен натворить. Они с Ганцзалином отвлеклись на поиски девочки и упустили самого Шиманского. Не мог бы господин Тифонтай помочь им в розысках?

— Это дело, пожалуй, будет потруднее, — покачал головой купец. — Однако постараюсь устроить и его.

— Может быть, вам поможет Малыш Кун, — внезапно сказал Ганцзалин, до сей минуты молчавший.

Тифонтай кивнул: может, и поможет. Если должным образом его допросить. В глазах его блеснула какая-то странная искорка, и статский советник заметил, что допросы, разумеется, должны проводиться в цивилизованной форме.

— Конечно-конечно, — замахал руками Тифонтай. — Я ведь по рождению китаец, а китайцы очень цивилизованная и древняя нация. Мы на протяжении тысячелетий развивали культуру допросов. Так что не сомневайтесь, Малыш Кун скажет все, что знает, и даже немного больше.

Ганцзалин при этих словах ухмыльнулся, а у статского советника появилась между бровей озабоченная складка.

— Ладно, — сказал он, — в конце концов, на карту поставлено слишком много. И если этот ваш Малыш Кун не досчитается пары зубов…

— Или даже всех, — вставил Ганцзалин, как-то плотоядно облизнувшись.

— Даже если он не досчитается пары зубов, — повторил Загорский, — то в конечном итоге это его вина. Он знал, на что шел, когда согласился стать японским агентом.

Тифонтай согласно кивнул. В этот миг дверь в его спальню вдруг распахнулась, и на пороге показался растрепанный китаец могучего телосложения. Голова его была брита наголо, маленькие глазки глядели из глазниц, словно мыши из подпола, ноздри широкого носа раздувались от волнения.

— Господин, — проревел он по-китайски, — господин, кто-то проник в дом!

— Вот как? — улыбнулся Тифонтай, кинув лукавый взгляд на гостей. — И как же это он смог проникнуть, если ты, Ли Цзо́у, неусыпно охранял вход?

Незадачливый Ли Цзоу повесил голову, он и сам не мог понять, как это произошло. Он стоял на посту, стоял, стоял и вдруг обнаружил, что он уже не стоит, а лежит на полу, а дверь почему-то открыта. Он сразу же побежал к хозяину, чтобы сообщить ему эту потрясающую новость. Но, кажется, опоздал. И охранник с превеликим подозрением посмотрел на Загорского и Ганцзалина.

— Все в порядке, дружище Ли, эти добрые люди мои друзья, — успокоил его Тифонтай.

— Так мне идти? — неуверенно спросил громила.

— Иди, — кивнул купец. — Но сначала разбуди Ла́о Ся, пусть явится ко мне для срочного разговора.

Шма, Исраэ́ль, Адона́й Элоэ́йну, Адонай эха́д! Вечно могущество твое, Господь, ты к жизни возвращаешь мертвых, ты великий избавитель, посылающий ветер и дарующий дождь, питающий по доброте своей живых, по великому милосердию возвращающий мертвых к жизни, поддерживающий падающих, и исцеляющий больных, и освобождающий узников, и исполняющий свое обещание возвратить жизнь покоящимся в земле, — кто подобен тебе, Всесильный, и кто сравнится с тобой, Владыка, который умерщвляет, и оживляет, и взращивает спасение…

Вторые сутки не спал несчастный Зильбер, не спал, и не ел, и не пил, и не делал ничего, что подобало бы верному еврею, а только молился, молился и взывал к невидимому Господу — всемогущему, милосердному. В глазах его темнело, в ушах стоял непреходящий звон, в голове мешались «Шма Исраэль» и «Шмонэ-эсрэ». Сердце его то возжигалось надеждой, то леденело от ужаса и отчаяния.

Зачем, зачем послушал он проклятого Загорского, зачем рассказал ему все?! Уж лучше бы ему было сейчас сидеть в холодной тюрьме, но знать, что дочка его жива и здорова, чем… А что, собственно, чем? Он и так сидит в холодной тюрьме, вот только не знает, где его маленькая Дина и увидит ли он ее еще раз хоть когда-нибудь.

При этой мысли он затрясся от горя и зарыдал, хотя, казалось, за прошедшее время выплакал из себя уже все слезы. И в самом деле, откуда в человеке столько слез? Неужели они бесконечны? Или бесконечно только горе его, невыносимое отцовское горе, способное порождать моря, океаны слез…

За что, Господи, за что ему такое испытание?! Он нынче как Иов: кожа его почернела на нем и кости его обгорели от жара — от невыносимого жара, который порождает сердце его, раненное нестерпимой утратой. Не нужно, не нужно ему было соглашаться служить японцам, не нужно было сговариваться с Загорским. Надо было сразу уехать, сразу, как явились к нему японские шпионы, надо было уехать как можно дальше. И в любом случае лучше бы ему было умереть, чем терпеть то, что он терпит сейчас.

Внутренним взором он водит сейчас по всей дальневосточной земле, водит и не может отыскать свою дочь. Может быть, ее слишком хорошо спрятали, спрятали туда, куда не достигает взгляд смертного, куда спускаются только ангелы и демоны, где находят себе последнее пристанище чистые души…

Нет, нет, нет! Не смей так думать, не смей! Он заколотил себя кулаками по голове, не чувствуя боли, стал рвать на себе волосы, взмолился: Господи! Сжалься над несчастным Зильбером, пошли ему быструю смерть, ибо нет у него больше сил терпеть неизвестность!

В дверях камеры загремели ключи. Звук этот Зильбер услышал как сквозь вату, он сидел и качался на нарах, взывая к Господу, чтобы тот прекратил его муки. И Господь услышал его молитву, и прекратил его муки, но совершенно неожиданным образом.

В камеру вместо конвойного с криком «Папочка!» вбежала маленькая Дина.

— Дина… — забормотал обезумевший отец. — Диночка…

И грохнулся в обморок под испуганные крики ребенка.

— Все ваша склонность к театральным эффектам, господин статский советник, — хмуро заметил штабс-ротмистр Палеев, входя в камеру. — Надо было сначала предупредить господина Зильбера, только еще мертвого лавочника мне тут не хватало.

— Ничего, — сказал Загорский, входя следом за ним, — от радости не умирают.

Словно желая подтвердить его правоту, Зильбер открыл глаза и издал слабый стон.

— Дина, — пробормотал он, — девочка моя, ты жива!

Дина отвечала, что она жива, потому что ее спасли господин Тифонтай и господин Загорский. А еще до этого ее увезли в пещеру, и там она обучала математике одну очень старую женщину, а потом явился злой китаец, который ее украл и хотел снова украсть. Но старая женщина ее защитила, а он… он…

Она заморгала глазами, и из глаз ее полились слезы. Испуганный Зильбер обнял ее.

— Что? Что он с тобой сделал? Он бил тебя, издевался?

Ребенок, всхлипывая, замотал головой. Нет, ее он не тронул. Но он ударил ножом старую женщину, и та упала и больше не поднялась. А потом злой китаец увез ее в другой дом, и уже оттуда ее спасли господин Загорский и господин Тифонтай.

Зильбер, словно обезумев, все прижимал к себе дочку, обнимал ее, гладил по голове, что-то говорил ей неразборчиво, второпях, глядел на нее, словно не мог наглядеться, потом снова обнимал. Штабс-ротмистр и Загорский смотрели на это молча.

— Н-да, — наконец сказал жандарм, — картина, конечно, трогательная. Заново обретенная дочь и все в таком роде. Однако что мы будем делать с господином Зильбером?

Статский советник удивился: как — что? Отпустим на все четыре стороны, да и дело с концом. В ближайшее время он в охране не нуждается, о дальнейшем позаботится сам Загорский.

— Как это все у вас просто: отпустим на все четыре стороны, — штабс-ротмистр хмуро улыбнулся. — А как же дело? Вы же сами обвинили его в государственной измене…

Слова эти неожиданно достигли ушей Зильбера, который, казалось, был весь поглощен созерцанием вновь обретенной дочери.

— Как? — забормотал он испуганно. — Господин советник, почему измена? Вы же обещали, вы обещали…

Загорский строго велел ему помолчать. Потом кивнул Палееву на дверь, и они молча вышли из камеры в коридор, где было сыро, гулко и неприветливо.

— Ну-с, господин статский советник, что делать будем? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил штабс-ротмистр. — Вы же понимаете, что я не могу просто так выпустить государственного преступника, хоть бы даже у него трех дочерей украли.

Нестор Васильевич посмотрел на собеседника весьма мрачно. Однако взгляд этот, в обычных обстоятельствах чрезвычайно действенный и приводивший в смятение даже высокопоставленных особ, тут почему-то совершенно не сработал. Жандарм по-прежнему глядел на него не только прямо, но и с каким-то даже вызовом.

Видя, что взгляд его не возымел привычного действия, статский советник заговорил. Голосом весьма внушительным он заявил, что ни о каком государственном преступлении и речи тут быть не может. Господин Зильбер не преступник никакой, а… информатор господина Загорского!

— Информатор? — изумился штабс-ротмистр. — Но почему же вы в таком случае говорили о какой-то измене, о каком-то преступлении?

Об измене статский советник говорил только потому, что ему нужно было на время обеспечить своему информатору полную безопасность. Во всяком случае, до того момента, как он отыщет его дочь, которая была похищена японскими шпионами, чтобы оказать давление на господина Зильбера. Теперь надобность в такой защите миновала, и он забирает Зильбера с собой.

Палеев нахмурился. Однако у них тут казенное учреждение, а не странноприимный дом. Если каждый начнет прятаться в тюремных камерах, то что же это будет?

— Не каждый, — отвечал Загорский. — Далеко не каждый, а только лишь тот, кому положено согласно государственной необходимости.

С этими словами, так и не дав жандарму прийти в себя, он вернулся в камеру и велел Зильберу собираться на выход.

У входа их ждал Ганцзалин. Они взяли двух извозчиков и поехали в лавку к Зильберу. Лавка стояла, оскалившись разбитым стеклом — двухдневное почти отсутствие хозяина сказалось на ней весьма печальным образом: было похоже, что людей здесь не было по меньшей мере месяц.

Зашли внутрь, огляделись. Витрина была разбита, но, кажется, ничего не украдено. Воры, если таковые тут имелись, не решились грабить лавку на глазах у соседей — китайских торговцев и приказчиков. Зильбер уселся на стул, все еще не отпуская из рук ребенка, словно боялся, что его опять похитят — теперь уже на глазах у всего честного народа.

— Что вы намерены делать теперь? — спросил статский советник, не глядя на Исаака Моисеевича, а задумчиво озирая видимую из лавки часть улицы.

Зильбер забормотал, что он не знает, вероятно, надо бы уехать, потому что японцы наверняка будут за ним охотиться…

— Это вполне возможно, — прервал его статский советник. — Мы с вами серьезно осложнили им жизнь, так что чувства они к вам испытывают самые недружественные. Вероятно, нам с Ганцзалином очень скоро придется покинуть город, так что охранять вас мы не сможем. Поэтому мой вам совет — продайте поскорее лавку и уезжайте прочь, подальше от войны, лучше всего — в европейскую часть России. У вас есть родственники в других городах?

У Зильбера были дальние родственники в Одессе, Кишиневе и даже в Омске.

— Прекрасно, — кивнул Загорский, — подойдет любой из этих городов. Туда руки японских шпионов не дотянутся, да и не станут они преследовать вас на таком расстоянии. В ближайшее время мы намерены им устроить некоторые развлечения, так что им будет не до вас.

Он вытащил из кармана и положил на стол сторублевую ассигнацию.

— К сожалению, больше пока ничем помочь не могу.

Лавочник замахал руками: что вы, не нужно, у меня есть деньги!

— Но лишние же не помешают? — улыбнулся Нестор Васильевич.

Зильбер по некотором размышлении согласился — не помешают.

— Ну, вот и отлично. Поторопитесь с отъездом. Пока вы тут, за вами будут присматривать люди Тифонтая, но долго это продолжаться не может, у Николая Ивановича своих забот полон рот.

— Да благословит и сохранит вас Господь! — проникновенно сказал Исаак Моисеевич, сжимая в своих руках ладонь статского советника.

— Это было бы совсем не лишним, — кивнул Нестор Васильевич. — Признаться, нам при нашей службе просто жизненно необходимо такое благословение.

Ганцзалин по китайской привычке потрепал Дину по щеке. Та застеснялась.

— Расти большой, не будь лапшой, а будь красавицей и умницей, — сказал он ей на прощание, и они с Загорским покинули лавку Зильбера.

На улице у них за спиной невесть откуда возник невысокий, скромно одетый китаец. Рука Нестора Васильевича сама собой скользнула в карман за револьвером, но незнакомец слегка поклонился и сказал по-китайски:

— Я секретарь Цзи Фэнтая Лао Ся. Господин Цзи ждет вас. У него важные новости.

— Прекрасно, — кивнул Загорский. — Нам, видимо, стоит взять извозчика?

Но секретарь Тифонтая сказал, что извозчик не нужен, их уже ждет экипаж. И действительно, в некотором отдалении стояла четырехместная коляска, а сытые лошади переступали с ноги на ногу.

Дорога вышла долгой, Тифонтай успел уже перебраться в другой дом, в котором, вероятно, пробудет до ночи. Пока ехали, Загорский размышлял о том, какая странная судьба выпала Тифонтаю. Человек, очевидно, талантливый, умный, честный — насколько вообще может быть честным купец, — он вынужден был уехать из Китая и искать счастья на чужбине. Зная, как сильно привязаны китайцы к родине, можно догадаться, что Тифонтай не от хорошей жизни поехал в Россию. И это не удивительно — очень трудно в Китае приходится талантливому человеку, да еще и честному к тому же.

Яркий, самостоятельно мыслящий человек, как ни странно, скорее бы сделал себе карьеру в царской России, чем в императорском Китае. Впрочем, и там и там перед ним воздвигались такие заслоны, что действительно проще было уехать и поискать счастья на чужбине. И русские, и китайцы в большинстве своем почему-то ехали на Запад. Вот только для русских западом была Европа, а для китайцев — Россия. Здесь они находили прогресс и человечность, которой не хватало им на родине. Но и русские, и китайцы, живя на чужбине, о собственной стране, как правило, не забывали…

— Да, трудно забыть о родине, — кивнул Тифонтай, выслушав эти соображения статского советника. — Даже когда она тебя гонит, когда несправедлива к тебе, когда ведет себя не как мать, а как мачеха. Но жизнь у человека одна, и если хочешь ее прожить так, чтобы не жалеть потом, делай все как должно.

Он помолчал с минуту, потом тряхнул головой, как бы желая забыть обо всем, что услышал и что сам только что говорил, и продолжил:

— Однако мы тут не затем, чтобы вспоминать ушедшее. Мои люди славно поработали. Самого Шиманского они не нашли, но узнали, что тот отправился в Порт-Артур.

— В Порт-Артур, — повторил Загорский. — Однако, чтобы попасть в Порт-Артур, ему придется преодолеть сотни километров и перейти линию фронта. Даже чтобы просто оказаться на фронте и не быть арестованным, ему нужны документы: командировка или предписание.

— Думаю, документы у него есть, — сказал Тифонтай. — Японцы очень хорошо научились делать фальшивые документы. Скорее всего, они оформлены не на фамилию Шиманский, а на какую-то другую…

— Пусть так, — кивнул Нестор Васильевич. — В таком случае у него наверняка имеется пропуск и для японской армии. Очевидно, пользуясь своими погонами русского офицера и фальшивым предписанием, Шиманский пройдет сквозь территории, занятые нашими войсками, как нож сквозь масло. После этого от линии фронта до самого Порт-Артура останется добрых четыреста верст, занятых японцами. Японский пропуск позволит ему легко преодолеть земли, занятые японцами, затем он опять станет русским офицером и, словно библейский змей, проползет в Порт-Артур.

Тифонтай кивнул. Именно там, в Порт-Артуре, на взгляд японского командования, решается судьба всей войны. Сдадим мы Порт-Артур — проиграем и войну целиком. Удержим за собой — устоим и на других рубежах. Время работает на нас, поэтому главные силы японцы сейчас бросили на Порт-Артур. Там и ищите вашего Шиманского.

Загорский хмуро молчал. Легко сказать — ищите! Порт-Артур окружен. Получится ли у них с Ганцзалином так же легко преодолеть охваченное огнем войны пространство? Возможно, если двигаться по занятой японцами земле только ночью, а днем прятаться… С другой стороны, куда прятать днем коней? Человек может забиться в самую незаметную щель, с лошадью гораздо труднее. Не говоря уже о том, что кони тут не вышколенные цирковые, они могут заржать и тем себя выдать. Любой японский разъезд легко обнаружит лошадей, а с ними — и их хозяев. Идти же сотни верст пешком…

— Невозможно, — авторитетно заметил Тифонтай.

— Возможно, — неожиданно парировал Ганцзалин. — Возможно, но очень долго.

Несколько минут все трое сидели молча. Потом во взоре Загорского зажегся странный огонек. Он поглядел на Тифонтая.

— У меня к вам, Николай Иванович, будет одна просьба. Точнее сказать, не просьба — деловое предложение…

Транспортный конвой Главного интендантского управления с грузом продовольствия и фуража шел по китайским лесам ни шатко ни валко. Лиственные деревья уже почти облетели и стояли костлявые, голые, но могучие темно-нефритовые кедры, пихты и ели высились над дорогой, как часовые, надежно заслоняя ее от окружающего мира. Холодный ветер налетал с востока, леденя сердце и разум, деревья нестерпимо медленно плыли мимо, казалось, что пути не будет конца.

На самом деле до промежуточного пункта назначения, куда лежал их путь, оставалось не так уж далеко. Они направлялись на юг, к временному лагерю русской разведки, который, как ни странно, располагался достаточно глубоко в тылу. Он был надежно упрятан в лесу и представлял собой бывшее поселение китайских лесорубов, которые добывали тут драгоценную кедровую древесину. Самих лесорубов без всяких церемоний погнали прочь, а дома их, теплые, крепкие, сработанные на совесть, немного облагородили и заселили русские военные разведчики.

Сейчас начальник охраны конвоя поручик Сабанеев нервно поглядывал по сторонам — ему не нравилась вся эта дикая лесная красота, он предпочел бы широкие русские степи, в крайнем случае — туркестанские пустыни. Хуже лесов были только горы, но и в лесах опасности таились на каждом шагу.

— Какого черта мы ломимся прямо сквозь эту тайгу?! — хмуро сказал он начальнику транспорта Мерабу Иоселиани. — Надо было хотя бы часть пути пройти через Силяохэ́, там вокруг открытые пространства, хунху́зов видать за версту.

— Зачем беспокоишься, дорогой, так лучше, — лениво отвечал ему Иоселиани. — Мы никого не видим, и нас никто не видит.

Поручик хотел было сказать, что они, в отличие от разбойников, ни за кем не охотятся, но махнул рукой и промолчал. А что прикажете делать, не вести же, в самом деле, обоз назад, чтобы пройти ту же дорогу по более безопасной траектории. В конце концов, до места оставалось не так уж много, даст бог, доберутся как-нибудь.

С Иоселиани он старался не спорить — тот был ставленником самого полковника У́хач-Огоро́вича, начальника управления разведки Первой Маньчжурской армии и по совместительству начальника управления транспорта. Среди офицеров ходили смутные слухи, что грузин Иоселиани раньше был разбойником, или, как там у них это на Кавказе зовется, абреком. Однажды фортуна ему изменила, он был пойман и за лихость свою и многочисленные преступления отправлен на каторгу, которую отбывал в Чите. Несмотря на это, полковник Ухач ему поверил и сделал своей правой рукой. Однако во всю эту историю не очень-то верилось. В самом деле, как такой симпатичный человек, как Иоселиани, мог стать разбойником? Если не доверять Иоселиани, то надо усомниться и в умственных способностях полковника Ухача, который поставил бандита на такой ответственный пост — водить обозы. А Ухач-Огорович был опытный боевой офицер, говорят, даже китайский язык знал, что было лишним аргументом, чтобы поставить его на пост разведывательного управления всей Маньчжурской армии.

К слову сказать, Ухач всегда ухитрялся найти выход из самых сложных положений. Когда армейские обозы грабили, он не унывал, а задействовал все свои связи среди китайских купцов и исхитрялся в кратчайшие сроки пополнить запас фуража и продовольствия. Конечно, это обходилось армейской казне в кругленькую сумму, ну а где вы видели купцов, которые работают себе в убыток?

Поручик был начальником охраны транспорта, который сопровождал сейчас к штабу, однако нижние чины, подобранные Иоселиани, все равно подчинялись в первую очередь горцу. Такое двуначалие, конечно, не только вредно для дела, но может быть и очень опасно, если, например, налетят хунхузы. Поручик скомандует одно, Иоселиани — другое, какой приказ будут выполнять нижние чины? Это, конечно, совсем нехорошо. Даст бог, доберутся они до места без приключений, надо будет непременно подать рапорт полковнику…

Тут от невеселых мыслей поручика отвлек какой-то странный звук. Звук был слабый, негромкий, словно где-то неподалеку медведь ненароком сломал ветку. Но кадрового офицера обмануть было трудно: это не ветка сломалась, это передернул затвор невидимый враг.

— Отделение, в ружье! — крикнул поручик, хватаясь за пистолет.

Нижние чины засуетились, заполошно защелкали затворами, ища глазами супостата. Но было поздно — наставив карабины на обоз, на дорогу из-за деревьев выехали по меньшей мере двадцать хунхузов.

— Огонь! — отчаянно крикнул поручик, разряжая пистолет в ближнего разбойника. Однако пистолет его дал осечку, а крик поручика покрыл зычный голос Мераба Иоселиани.

— Не стрелять!

Отделение замерло, ощетинившись винтовками. Замерли и хунхузы на своих крепких коньках, самой природой определенных преодолевать любые препятствия, — такие, если надо, влезут не только на гору, но и на дерево.

— Вы с ума сошли, господин Иоселиани, — сквозь зубы процедил поручик. — Какого черта?! Что значит это ваше «не стрелять»?

— Их больше, — также негромко отвечал начальник обоза. — Перебьют нас, как куропаток. Надо миром договориться.

— Как это — миром? — поручик исподтишка оглядывал лесных разбойников. — Как вы себе этот мир представляете? О чем торговаться будем?

— Им нужны товары, а мы жить хотим, — сказал Мераб. — Об этом и будем торговаться.

Поручик кусал губы. Ах, как плохо все вышло, как чудовищно нехорошо! Если бы только их не застали врасплох, можно было бы залечь за телегами и успешно оттуда отстреливаться. Едва ли разбойники бились бы до последней капли крови, достаточно было бы ранить двоих-троих, и нет сомнений, что они сбежали бы. А сейчас… Сейчас господин абрек, похоже, прав: на каждого солдата из сопровождения приходится как минимум по два вражеских стрелка, так что шансов у них почти никаких.

— Значит, договариваться, — негромко повторил Сабанеев. — То есть отдадим им все что захотят, а сами с голыми руками вернемся. И что же мы скажем начальству?

— Начальству скажем, что спасли жизнь как минимум тринадцати человек, — лицо абрека было совершенно спокойным, но черный его ус стал как-то странно подергиваться. — Жизнь русского солдата важнее любых денег.

Кажется, они слушают наш разговор, сообразил поручик, искоса поглядывая на жестокие, чумазые от дорожной пыли и грязи физиономии хунхузов. И кажется, они решили, что мы сдаемся. Во всяком случае, несколько человек опустили винтовки, посматривают на нас насмешливо. Если и открывать огонь, то прямо сейчас. Скомандовать «За телеги!» и оттуда начать стрелять. Русский солдат перед опасностью не пятится. А Иоселиани, если хочет, пусть сам сдается на милость победителя.

— Слушать меня и исполнять мой приказ, — проговорил поручик достаточно громко, чтобы его услышали солдаты.

Иоселиани, кажется, что-то прочитал в глазах офицера крайне для себя неприятное, потому что негромко рыкнул:

— Не надо!

Но было поздно. Сабанеев крикнул: «За телеги!» — и разрядил пистолет в ближайшего хунхуза. Тот схватился за бок, на лице его расплылось удивленное и какое-то отчаянное выражение, и он стал медленно, как во сне, валиться набок. Нижние чины из отделения охраны смотрели на это, открыв рот и застыв деревянными истуканами.

Поручик перезарядил пистолет, но выстрелить не успел — сразу у нескольких хунхузов из стволов вырвалось короткое пламя, нестройно загрохотали выстрелы, и Сабанеев опрокинулся навзничь. Во рту его появился соленый железистый вкус, все мысли как-то обмякли. Ему стало трудно дышать, он не мог думать, в голове вертелась одна только недоуменная мысль: «Что же они не выполняют приказ? Почему не стреляют?»

Но тут тьма заволокла его глаза, и он погрузился в жаркую пылающую пустоту. Он не видел, как, размахивая руками, бегает между хунхузами Иоселиани, как кричит, как грозит кому-то кулаком. Не слышал, как Иоселиани вдруг остановился и под деревьями загремел совсем другой голос — человека, привыкшего повелевать.

— С вами говорит статский советник Загорский, — грянул голос под лесными сводами. — Вы напали на русский конвой и тяжело ранили офицера! Это серьезное преступление, за которое в военное время положена смертная казнь. У вас пять секунд, чтобы разоружиться. В противном случае я не дам за вашу жизнь и ломаного гроша!

Поручик не видел уже, как хунхузы повернулись на голос и дали дружный ружейный залп в гущу леса. В ту же секунду голос умолк, и из леса раздался в ответ сухой пистолетный выстрел, потом еще один, еще — выстрелы раздавались так часто, что, казалось, это не пистолет работает, а пулемет Максима.

От выстрелов этих хунхузы падали, словно трава под косой жнеца, вертелись, пытаясь разглядеть среди деревьев страшного неуловимого врага — уж не сам ли русский Бог явился тут, чтобы поразить врагов русской армии? — вертелись, кричали, стреляли наугад прямо в чащу, но сделать ничего не смогли.

Бой длился не больше пары минут. Из всего отряда хунхузов только один остался в живых — ему пуля попала в правое плечо. С криком, словно ужаленный, дернул он подбитой рукой, и винтовка его упала на землю. Хунхуз держался за рану, приседал и подвизгивал от боли, словно собака, а остолбеневшие солдаты сопровождения молча смотрели на него, не в силах сказать ни единого слова.

Спустя несколько секунд на дорогу из леса выехали два всадника — высокий седеющий человек с черными бровями и второй, с желтой свирепой физиономией и косыми черными глазами.

— Добрый день, господа, — сказал высокий. Потом он оглядел место побоища, и лицо его омрачилось. — Впрочем, кажется, не для всех он оказался добрым… Эти несчастные башибузуки выбрали для своего грабежа не то время и не то место. В конце концов, я полагаю, можно было бы и с ними договориться миром, если бы они не начали убивать. Тут уж, сами понимаете, выбирать не приходилось.

Начальник обоза глядел на него с изумлением, руки у него тряслись.

— Ты кто такой? — спросил он, едва только снова обрел дар членораздельной речи. — Кто ты такой, я спрашиваю?

— Позвольте представиться, я статский советник Нестор Загорский, а это мой помощник Ганцзалин, — невозмутимо отвечал Нестор Васильевич.

Иоселиани глядел на них так, как будто ему из бездн преисподней явился сам Сатана.

— Что вы здесь делаете?! — проговорил он упавшим голосом.

Статский советник, кажется, удивился такому вопросу. Он озадаченно почесал кончик носа и объявил, что они тут путешествуют для собственного удовольствия. А что, разве их появление оказалось некстати? Им с Ганцзалином почудилось, что эти хунхузы грабят обоз и, более того, начали расстреливать сопровождение. Или, может быть, они обознались и лежащий сейчас на подводе человек в чине поручика сам себя застрелил?

— Нет, — угрюмо отвечал Иоселиани, — не сам. Его убили.

— Ну, вот и прекрасно, — сказал Загорский, но тут же поправился: — Я хотел сказать, что это очень прискорбно. Хорошо, однако, что они не успели перебить вас всех. Теперь осталось только выяснить, что это за банда и какими судьбами они оказались на вашем пути. Я слышал, что хунхузы постоянно грабят наши армейские обозы, и нарочно только ранил последнего из них, чтобы можно было его допросить.

Он подошел к последнему из хунхузов, который уже сидел на подводе под присмотром двух крепких солдат и пытался куском ткани перемотать себе кровоточащую рану на правой руке.

— Как вы хотите его допросить? — спросил начальник конвоя. — Он не знает русского, вы наверняка не знаете китайского. Лучше всего отвезти его в штаб к полковнику Ухачу, тот сам его допросит.

— Во-первых, я знаю китайский, — отвечал статский советник. — Во-вторых, его лучше допросить прямо сейчас, пока он в сознании. Конечно, мы отдадим его полковнику, но лишь после того, как допросим сами.

Грузин нахмурил брови.

— Говорили, что путешествуете для удовольствия, а сами хотите допрашивать бандита…

Нестор Васильевич отвечал, что иной раз удовольствие его совпадает с государственными надобностями. Сейчас именно такой случай. Он посмотрел на хунхуза, который сидел бледный от ужаса и от потери крови.

— Как тебя зовут? — спросил он по-китайски.

— Хай Хун, — отвечал тот. Лицо его немного разгладилось при звуках родной речи, теперь он смотрел на Загорского одновременно со страхом и с надеждой.

— Сколько у вас в банде было человек?

Бандит некоторое время морщил лоб, потом отвечал не совсем уверенно.

— Двадцать… двадцать пять.

Статский советник повернулся к помощнику.

— Нам повезло, — сказал он. — У нас было по два револьвера у каждого, по семь зарядов, всего двадцать восемь — этого хватило, чтобы расправиться со всей бандой.

— В случае чего, можно было и перезарядить, — ухмыльнулся Ганцзалин.

Однако хозяин считал, что на это ушли бы драгоценные секунды и хунхузы могли организовать оборону или просто сбежать в лес. Хунхуз слушал их разговор с возрастающим беспокойством.

— Вы меня убьете? — спросил он тревожно.

— Это зависит от твоих ответов, — сказал Нестор Васильевич. — Ты должен рассказать нам все, что знаешь, и рассказать честно.

При этих словах хунхуз бросил затравленный взгляд на Иоселиани. Взгляд этот не укрылся от Загорского.

— В чем дело? — спросил он. — Ты раньше видел этого человека?

Бандит покачал головой, но как-то неуверенно. Загорский напомнил ему, что шанс выжить у него есть, только если он будет с ними честен. Итак, он раньше знал человека, который командует обозом?

— Я… — нерешительно начал хунхуз, поглядывая на Иоселиани, — сам я не знаю. Но…

Грянул выстрел, эхо поднялось к небесам, а раненый хунхуз повалился на подводу с дыркой во лбу. Нестор Васильевич мгновенно обернулся и увидел, что за спиной у него стоит начальник обоза.

— Вы что делаете? — голос статского советника звучал грозно. — Вы с ума сошли?!

— Я узнал его, — отвечал Иоселиани.

— Узнали?

— Да. Это он… Он убил поручика Сабанеева.

И грузин кивнул на лежавшее на подводе остывающее тело. Несколько секунд Загорский молчал, потом поднял глаза на Иоселиани.

— Вы были дружны с поручиком? — спросил он сухо.

— Да, — отвечал грузин. — Он был мой лучший друг. У нас на Кавказе есть кровная месть. Если кто убьет моего родственника или друга, который мне как брат, я должен совершить месть.

— Вы, кажется, грузин? — уточнил статский советник.

Иоселиани отвечал, что так оно и есть, он из Имерети.

— Не знал, что в Грузии практикуется кровная месть, вы ведь христианский народ.

— Это старый горский обычай, — отвечал Иоселиани, чуть помедлив. — Обычай сильнее религии, сильнее всего.

Загорский, хмурясь, сказал, что ни в каком случае он не должен был убивать пленного хунхуза. Во-первых, потому что тот пленный, во-вторых, потому что он источник важной информации.

— Я знаю, — отвечал начальник обоза, — но я не сдержался. Кровная месть велит…

— Да-да, — перебил его Нестор Васильевич, — я уже все понял про грузинскую кровную месть. Что ж, насколько я вижу, нам по пути. Но, прежде чем мы отправимся в путь, хорошо бы предать тела этих несчастных земле.

Иоселиани хмуро оглядел покойников. Двадцать пять человек, а у них всего четыре малых пехотных лопаты. Если всех закапывать, они застрянут тут еще на полдня. Статский советник подумал секунду и сказал, что в таком случае он попросит полковника Ухач-Огоровича прислать сюда похоронную бригаду. А пока действительно нужно ехать.

Забрали карабины хунхузов, погрузили на подводу стынущее тело поручика Сабанеева, накрыли его вместе с головой, чтобы неподвижным взглядом, устремленным в небеса, не пугал он лошадей и солдат, и потихоньку двинулись дальше.

Начальник обоза ехал мрачнее тучи. Статский советник лишь молча поглядывал на него, но Ганцзалин почему-то решил привязаться к нему с расспросами.

— Давно вы на фронте? — спросил он, тесня своей каурой серого жеребца Иоселиани.

— Давно, — односложно отвечал тот.

— А до этого где служили?

— По-разному было, — разговорить грузина оказалось не так-то просто.

— Боевой офицер, значит?

— Я интендант, — отвечал начальник обоза и отъехал подальше от китайца и его дурацких расспросов.

Загорский, который двигался чуть позади и внимательно слушал этот разговор, заметил озабоченно-досадливое выражение на лице грузина. Но это не было выражение скорби или печали, скорее тот был чем-то встревожен.

— Вы боитесь, что хунхузы будут мстить? — спросил статский советник внезапно.

Иоселиани поглядел на него с удивлением. Мстить? Ну, конечно, они будут мстить. Наверняка это была не вся банда, да и не убивали тут хунхузов в таком количестве никогда. Бывали в этих краях перестрелки, но чтобы расстрелять всех до единого… Они будут мстить, и если раньше они только лишь грабили обозы, теперь они будут убивать, причем убивать без пощады. Господин статский советник со своим помощником поедут дальше — путешествовать для своего удовольствия, а они останутся один на один с озверевшими бандитами. Именно поэтому он, Иоселиани, предпочитал не стрелять очертя голову, а договариваться. Это помогало спасать человеческие жизни.

— Да? — заинтересовался Загорский. — Так, значит, вы гуманист? Вы, наверное, толстовец. Скажите, а со многими бандитами вам вот так вот удалось договориться?

Иоселиани посмотрел на него с каким-то странным выражением и, пришпорив своего серого жеребца, поехал вперед.

— Своеобразный человек, — заметил Нестор Васильевич подъехавшему Ганцзалину.

— Крайне подозрительная фигура, — согласился помощник.

Кругом расстилались бесконечные хвойные леса, высокое небо леденело над головой. Впереди предстоял долгий и нелегкий путь.

Начальник управления разведки Первой Маньчжурской армии и по совместительству начальник управления транспорта полковник Ухач-Огорович пребывал в прекрасном расположении духа. Да, русская армия особых успехов в боях с японцами не показывала, точнее сказать, показывала явные неуспехи, но сам Николай Александрович был безупречен. И интендантская его деятельность, и разведчицкая не вызывали со стороны вышестоящего начальства никаких нареканий. И на то и на другое регулярно выделялись серьезные суммы, и, что греха таить, кое-что от этих сумм как-то само собой прилипало к рукам полковника.

В этом обстоятельстве Ухач-Огорович не видел ничего необычного, скорее, на его взгляд, это был естественный ход вещей. В конце концов, кто сказал, что подлинные патриоты и талантливые притом организаторы должны работать даром, за кусок хлеба? Если бы это было действительно так, наша дорогая отчизна, вероятно, недосчиталась бы большей части своих патриотов. И кому, скажите, от этого было бы лучше? Нет, всякий полезный патриотизм должен прилично оплачиваться — такого мнения придерживался полковник. Но одним частным мнением ограничиваться он не желал и сейчас писал книгу, которую намеревался назвать «Военная психология».

Зоилы и хулители, вероятно, сочли бы это название не совсем точным и предложили бы дать книге другое заглавие, например: «Умозаключения интенданта», но и черт с ними, с зоилами! Полковник свою задачу знал — превознести до небес значение армии, сделать ее неприкосновенным, можно даже сказать, священным институтом — так, чтобы ни у кого даже мысли не возникало критиковать ее и ее представителей. Вопрос: каким образом следовало этого достичь? Можно было бы, конечно, объявить армию чем-то вроде новой церкви, основателем которой будет считаться верховный главнокомандующий, а высшие генералы и адмиралы — апостолами. Однако тут есть опасность вызвать неудовольствие церкви старой, православной и ее святейшего Синода.

Поэтому вернее всего будет объявить армию, ну, скажем, рыцарским орденом. Немного попахивает масонством, конечно, однако со времен Новико́ва, Карамзина и других писателей-масонов мировоззрение это стало России почти родным.

Если удастся определить армию как орден, можно воспретить в ней гражданское мировоззрение со всеми его отвратительными финансовыми проверками. Да и вообще, желательно устроить все так, чтобы штатские руки и вовсе не смели тянуться к военным. Ведь так называемое общественное мнение в лице газетных борзописцев желает проверять каждый шаг хозяйственных инстанций, а это чрезвычайно разрушительно для армии. Создавая газетную шумиху вокруг хозяйственных вопросов, борзописцы играют в руку тем противогосударственным элементам, которые стремятся подорвать доверие к армии и разрушить воинскую доблесть.

Последняя мысль чрезвычайно понравилась полковнику, и он немедленно вознамерился увековечить ее для будущей книги. Пока он записывал в блокнот эту идею, ему явились и другие, не менее сильные.

«Армия есть драгоценнейшая семья, которую надо оберегать как зеницу ока, — лихорадочно записывал Николай Александрович, боясь, что мысли ускользнут и забудутся. — Штатское лицо не может постигнуть духа военной дисциплины… С точки зрения военной психологии гражданско-проверочные инстанции категорически нежелательны».

На взгляд какого-нибудь штатского педанта, все это могло звучать отрывочно и бессистемно. Но это было совершенно неважно. Гораздо важнее было постулировать главные идеи, а уж связать их вместе и придать им округлую форму можно будет и позже.

Он явственно ощущал, как муза плещет над ним крылами, как вдохновение осеняет его и вздымает над бренной земной поверхностью. Верно, такие же чувства испытывали Пушкин, и Гоголь, и другие корифеи русской литературы, которым сейчас до такой степени уподобился Ухач-Огорович, что возьми его за погоны и разверни в профиль, то и не отличить было — вылитый писатель, да еще высочайшего разбора притом!

В этот миг, однако, в дверь стукнули. Муза мгновенно сникла, убрала свою лютню, и полковник вновь почувствовал себя на грешной земле на должности интенданта.

— Ну что там еще? — заворчал Николай Александрович.

Можно было бы, конечно, ничего не говорить и сделать вид, что ты пребываешь в интендантских эмпиреях, а если кому надо, тот пусть дождется окончания его беседы с небожителями. Но Николай Александрович не решился так поступить по одной простой причине — у него зачесались погоны. Вы скажете, конечно, что это невозможная с точки зрения медицины история, ведь погоны для человеческого тела вещь внешняя, на них нет ни кожи, ни нервных окончаний, чтобы чесаться. И, однако, из песни слова не выкинешь — погоны чесались, во всяком случае, сам полковник был в этом свято убежден. А когда погоны начинали чесаться, это была верная примета грядущей проверки — неважно, по разведочной ли части, или по хозяйственной.

Дверь приоткрылась. На пороге, вытянувшись и богатырски выпятив грудь, стоял денщик Семен. Полковник поглядел на него драконьим взглядом: ну?!

— Так что дозвольте доложить, вашблагородь, обоз прибыл, — вполголоса сказал Семен.

Ухач-Огорович бросил перо и нахмурился:

— Опять ограбили?

— Никак нет, — отвечал денщик. — Целехонький. Вот только…

Он сделал скорбную мину и затоптался.

— Ну что еще? — с раздражением спросил полковник.

— Поручика Сабанеева убили…

Несколько секунд начальство глядело на Семена совершенно круглыми глазами. Как то есть — убили? Кто?!

Денщик открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его довольно бесцеремонно отодвинули в сторону, и в кабинет вошел Загорский. На нем была теплая стеганая куртка и вязаная шапка.

— Да, — сказал он, внимательно глядя на полковника, — такая вот печальная весть. Поручик был убит во время нападения на конвой банды хунхузов. Так сказать, героическая гибель при защите военного имущества.

Ошарашенный Николай Александрович затряс головой. Но как же это, помилуйте, могло случиться? А Иоселиани что же? Он-то где был?

Если верить Загорскому, Иоселиани был на своем месте, однако его хунхузская пуля миновала.

— Ну, еще бы, — хмыкнул полковник, — я был бы сильно удивлен, если бы…

Тут он вдруг умолк, словно испугался сболтнуть что-то непозволительное, и, с подозрением глядя на пришельца, осведомился, кто он, собственно, такой.

Статский советник представился и даже показал Ухачу свое предписание. Тот взял бумагу прыгающими руками и несколько времени только тупо смотрел в нее, не разбирая ни слова — текст расплывался у него в глазах от страха. Вот и оно, панически думал полковник, вот вам и комиссия. Он бросил испуганный взгляд на медальное лицо статского советника. А что вы думаете, такой может не только проверку провести, но и с должности снять, и под трибунал отправить. Однако что же ему делать теперь?

Так и не рассмотрев толком бумагу, которая была ему дана, полковник вернул ее хозяину. Почему-то в глаза ему бросилось простое железное кольцо, которое носил на пальце статский советник. Тоже какой-нибудь масонский знак, подумал он с ужасом, кругом одни масоны!

— Так чем могу служить? — сказал он неожиданно высоким и фальшивым голосом, как если бы курица вдруг решила пропеть петухом.

— Ничего особенного, — отвечал Нестор Васильевич. — Я тут ненадолго и поеду дальше вперед, к линии фронта.

— Так… — кивнул Ухач, почему-то холодея.

Да что, в самом деле, за чертовщина, почему он так боится этого штатского? Ведь не с инспекцией же, в самом деле, тот прибыл. Предписание его, он успел заметить, составлено Отдельным жандармским корпусом, а какое сейчас отношение жандармы имеют к его интендантским делам? Никакого! Так, значит, и бояться нечего. Немного приободрившись, он посмотрел на статского советника почти смело.

— Поскольку ехать я буду через линию фронта, мне понадобится уже документ лично от вас — с тем, чтобы меня всюду пропускали и содействовали мне по мере сил, — продолжал Загорский. — Я бы, конечно, мог и дальше ехать со своими бумагами, но боюсь, что жандармское предписание нашим храбрым воинам не указ. Не хотелось бы вести долгие просветительские беседы с каждым казачьим разъездом. Вы меня понимаете?

Полковник кивнул — ну, разумеется, как не понять. Тут он неожиданно заметил возникшего за спиной статского советника Мераба Иоселиани. Начальник транспортов корчил странные рожи, тыкая в сторону Загорского толстым закопченным пальцем. Видимо, что-то отобразилось в лице Ухача, потому что в ту же секунду статский советник быстро обернулся назад и увидел усатую физиономию грузина.

— У вас ко мне какое-то дело, господин Иоселиани? — строго спросил Ухач.

— Ничего, терпит, — отвечал тот и растворился в воздухе.

Нестор Васильевич проводил его взглядом и снова повернулся к полковнику.

— Этот Иоселиани давно у вас служит?

— С полгода примерно, — отвечал Ухач, — а что такое?

— Ну, начать с того, что он уголовник. И не просто вор или разбойник, а отсидевший в тюрьме.

Ухач вздрогнул:

— Вы в этом уверены?

Загорский был в этом совершенно уверен. В силу своей профессии он эту публику хорошо знает, ошибки тут быть не может. Но это, в конце концов, не так важно: бывает, что люди раскаиваются в преступном прошлом и становятся на верный путь. Гораздо хуже, что Иоселиани в сговоре с хунхузами. Он, Загорский, уверен, что, если бы они с помощником сегодня случайно не появились рядом с обозом, обоз был бы разграблен. Для этого было все готово, кроме, пожалуй, поручика Сабанеева, который, очевидно, не знал о сговоре и встал на дороге у бандитов.

— Постойте, — перебил его пораженный Ухач, — не хотите же вы сказать, что Иоселиани все это и организовал?

— Это очень и очень вероятно.

— А доказательства?

У Загорского были и доказательства. Но сначала один вопрос: в каких отношениях состояли покойный поручик и Иоселиани? Полковник пожал плечами: да ни в каких не состояли, Сабанеев недавно прибыл под его, Ухача, начало.

Нестор Васильевич кивнул: он так и думал. Так вот, возвращаясь к сговору. Почти всех хунхузов во время боя они убили, но одного оставили, чтобы допросить. Однако во время допроса Иоселиани неожиданно застрелил разбойника. Он объяснил это тем, что именно этот хунхуз убил его лучшего друга поручика Сабанеева. А между тем, как говорит сам полковник, никаких отношений у них не было.

— Ну, я не могу все знать, — заговорил Ухач нервно, — может быть, я ошибаюсь, может быть, они в самом деле успели подружиться…

— Не нужно, — прервал его Загорский, — никогда не нужно защищать преступника, если вы не уверены в его невиновности. Подозрение может пасть и на вас. Неужели вы хотите, чтобы ваше имя связывали с бандитом?

Полковник умолк. Недолгое время он смотрел куда-то в стол, потом проговорил:

— Так, значит, вы советуете мне произвести в отношении этого Иоселиани служебное расследование?

— Нет, — покачал головой Нестор Васильевич. — Я сам, лично проведу это расследование.

Каким же образом, удивился полковник, каким именно образом собирается провести расследование статский советник? Очень просто — он лично его допросит. Но для начала надо отправить Иоселиани под арест.

Полковник только головой покачал. Легко сказать: под арест! Иоселиани слишком видная фигура, выйдет скандал. А если его высокородие ошибается и тот ни в чем не виновен? Как полковник будет смотреть ему в глаза? Не говоря уже о том, что Иоселиани наверняка подаст рапорт начальству. А рапорт может возыметь самые неприятные последствия. Это господин Загорский состоит в статской службе, у них там с этим проще. А у них в армии, да еще в военное время, можно запросто лишиться погон, а если увидят злой умысел, то и под трибунал отправят…

— Если Иоселиани окажется невиновен, даю вам слово, что я извинюсь перед ним и лично улажу это дело, — пообещал Нестор Васильевич. — Но взять его под арест совершенно необходимо, иначе он сбежит.

С полминуты примерно полковник о чем-то размышлял, потом поднял голову на Загорского. В глазах его загорелись искры.

— Мы пока не будем давать делу официальный ход и сажать его под арест, — сказал он уверенно. — Я просто вызову Иоселиани к себе в кабинет и приглашу туда же вас. А уж после этого допрашивайте его, сколько вашей душеньке угодно.

Загорский поморщился, но возражать не стал. В конце концов, полковник тут командир, пусть сам и решает, как лучше поступить.

Сказав так, статский советник кивнул полковнику и отправился обустраиваться на новом месте. Ухач-Огорович отвел им с Ганцзалином хороший деревянный дом с крепкими решетками на окнах. Статский советник даже крякнул, осматривая его снаружи.

— Это не дом, а какая-то крепость, — заметил он. — Тут, вероятно, можно выдержать месячную осаду, если заранее запастись провиантом.

— Кругом лес, а лес — это дикие звери, — отвечал полковник. — Медведи, тигры, леопарды — это, я вам скажу, животные весьма неприятные, никому не посоветую водить с ними близкое знакомство. Если, разумеется, вы не цирковой дрессировщик, да и тем я бы не рекомендовал. А за этими стенами вы будете как у Христа за пазухой. Что же касается провианта, то я об этом позабочусь.

— А столовой какой-нибудь у вас нет? — полюбопытствовал статский советник.

Ухач-Огорович отвечал, что столовая, само собой, имеется, но не будет же его высокородие трапезничать с нижними чинами! Офицерам обычно готовят денщики, или заказывается в той же столовой отдельный обед. Так же можно поступить и в этот раз. Есть у дорогих гостей какие-то предпочтения в смысле блюд?

— На ваш вкус, — вежливо отвечал статский советник.

— Очень хорошо, — потер руки полковник, — так я распоряжусь?

— И не забудьте об Иоселиани, — напомнил Нестор Васильевич.

Полковник успокаивающе кивнул: да-да, разумеется. И немедленно покинул дом.

Загорский с помощником осмотрели обстановку. Она была на удивление лаконичной — беленые стены, несколько железных кроватей со стоящими рядом тумбочками, два стола, пяток крепких деревянных стульев. Ни диванов, ни кресел, ни шкафов, не говоря уже про какие-нибудь зеркала. В подсобном помещении стоял умывальник и несколько ночных горшков.

— Тебе не кажется, что здание это больше похоже на тюрьму, чем на какой-нибудь гостевой дом? — осведомился Нестор Васильевич.

Ганцзалин кивнул согласно: лично ему особенно не понравились решетки на окнах.

— С другой стороны, — размышлял Загорский вслух, — полковник прав в том смысле, что штаб расположен в диком лесу, где много опасных хищников.

— Тогда почему у него самого в кабинете нет никаких решеток, а только ставни? — резонно заметил помощник.

Нестор Васильевич посчитал этот вопрос вполне законным. Впрочем, похоже, что штаб организовали на месте зимовья лесорубов и дома тут строились в разное время. Какие-то оказались снабжены решетками, какие-то — только ставнями.

— Но почему нас посадили в решеточный дом? — не унимался помощник. — Здесь должен сидеть Иоселиани!

Статский советник заметил, что, может быть, здесь не один дом с решетками. Куда-то сажают преступников и подозреваемых, а куда-то — гостей. Впрочем, с этим можно будет разобраться попозже. Близится вечер. Нужно будет поужинать и отправиться допрашивать начальника конвоя.

Тем временем Ухач-Огорович отправился вовсе не на кухню, как можно было подумать, а в противную сторону. Шел он недолго, минут пять, пока не добрался наконец до скромного, но очень крепкого деревянного домика. Не стучась, толкнул дубовую дверь и вошел внутрь. Затем миновал теплые сени и оказался в горнице.

Здесь царило диковинное смешение стилей. В красном углу, как и положено в русской избе, располагался иконостас — Иисус, Богородица, святитель Николай, поверх них — Святая Троица. Однако на этом традиционная русскость и заканчивалась. По стенам висели сомнительного содержания лубочные картины, по-китайски называемые хуа́н-чжи, или, иначе, желтые бумажки. На бумажки эти не то что святителю Николаю, но даже и простому русскому крестьянину смотреть было зазорно. Нет сомнений, что православному человеку не хватило бы слюны, чтобы отплеваться от подобного соблазна, однако хозяину дома, очевидно, все это не казалось сколько-нибудь вызывающим.

Имелась тут большая беленая печь, обеденный стол и накрытые шерстяными пледами лавки. На одной из лавок с рюмкой коньяка в руке и полуголой девицей на коленях сидел Мераб Иоселиани.

— Вас хлебом не корми — дай с барышнями покуролесить, — поморщился полковник, обрушиваясь на соседнюю лавку. Лавка крякнула и даже, кажется, сказала что-то на своем мебельном языке, но ее никто не слушал.

— Э, слушай, дорогой, зачем барышни? — обиделся Иоселиани. — Это мадемуазель Жужу, она певица!

— Я этой певице даю полминуты на сборы, и чтоб духу ее здесь не было, — сурово отвечал Николай Александрович.

Жужу, искушенная в начальственных интонациях, не стала изображать выпускницу Смольного института, быстро подхватилась, обулась, накинула шубку и побежала к двери.

— Стой, — внезапно остановил ее полковник. — Сколько тут сейчас твоих товарок?

— Две еще, — отвечала девица, — мадемуазель Рози и мадемуазель Жанетт. Изволите сюда их позвать?

— Изволю, но не нынче, — отвечал полковник. — А сейчас беги к денщику моему Семену, пусть он вас всех троих соберет, и чтоб через полчаса были готовы станцевать канкан.

— С денщиком? — удивилась Жужу.

— Нет, дура, танцевать будете сами, а Семен вам все организует. Брысь!

Мадемуазель пыталась сказать, что полчаса для подготовки канкана — это мало, один туалет займет больше, но полковник шикнул на нее и пообещал расстрелять по законам военного времени. После этого всякие дискуссии были исчерпаны сами собой, а мадемуазель Жужу со скоростью артиллерийского снаряда устремилась вон.

Ухач-Огорович проводил ее хмурым взглядом и повернулся к грузину. Лицо его было кислым.

— Поздравляю, друг мой, — процедил он, — порученное вам дело вы блистательно провалили…

При этих словах физиономия Иоселиани приняла обиженный вид.

— Слушай, зачем плохо говоришь? Зачем такие слова: «блистательно… друг мой»? Я что, виноват, что это высокородие откуда-то явилось? Конвой не ограбили, поручика убили — все Мераб виноват, да?

— Да бог с ним, с конвоем, и черт с ним, с поручиком! — взбудораженный Ухач вскочил с дивана и заходил взад и вперед по комнате. — Дело обстоит гораздо хуже. Проклятый статский советник заподозрил, что вы, господин Иоселиани, состоите в сговоре с хунхузами…

— Дурак он, твой статский советник, — засмеялся грузин. — Это не я с ними в сговоре, это ты с ними в сговоре.

— Да черт бы вас побрал, господин абрек! — вспылил полковник. — Мне надоело слушать это ваше тыканье, научитесь вы когда-нибудь говорить цивилизованно?

Иоселиани обиженно отвечал, что Кавказ известен своим гостеприимством, там всем говорят «ты».

— Гостеприимство тут ни при чем, всему виной — неизбывное хамство, — отвечал Ухач, но, заметив, что глаза собеседника загорелись нехорошим огнем, махнул рукой. — Ладно, пес с ним. Главная трудность сейчас в том, что все наше предприятие под угрозой. Больше того скажу, под угрозой наша с вами жизнь и благополучие. Если господин Загорский доберется до наших негоций, нам такое устроят, что сказать противно. Трибунал — самое меньшее, что нам грозит!

Собеседник заявил, что раз так, этого статского советника надо просто побыстрее отсюда спровадить. А он, Иоселиани, пока тихо посидит дома и носа наружу высовывать не будет.

— Если бы! — скрипнул зубами полковник. — Если бы только так было можно. Но Загорский потребовал у меня, чтобы я вас арестовал и заключил под стражу. И он намерен нынче же вас допросить. Слышите — нынче же!

Грузин, усмехнувшись, отвечал, что ничего он не скажет. Полковник пожал плечами: а ничего говорить и не нужно. Загорский припрет его к стене, а потом вызовет жандармов. Жандармы увезут господина Иоселиани во Владивосток, а то и прямо в столицу. И там уж за него возьмутся всерьез. Или он думает, что в России перевелись заплечных дел мастера?

— Ничего я не думаю, — угрюмо отвечал грузин. — Если он такой страшный, этот Загорский, я могу пока убежать в лес. Есть тут рядом избушка охотников за женьшенем…

— Уж больно вы хитры, господин башибузук! — полковник прищурил глаз и погрозил ему пальцем. — Вы сбежите, а подозрение естественным образом падет на меня. Нет уж, я на это пойти не могу.

— Тогда что делать? — грузин смотрел угрюмо.

— Видимо… — начал полковник, но тут ему почудилось, что скрипнула дверь в сенях. Он умолк, подошел к двери, выглянул в сени, никого там не увидел, прикрыл дверь поплотнее, вернулся в горницу. Снова заговорил, понизив голос: — Видимо, любезнейший Мераб, вам придется вспомнить свою прежнюю специальность…

Абрек смотрел на него непонимающе: какую прежнюю специальность?

— Специальность душегуба! — отчеканил Ухач.

Иоселиани нахмурился: он вспоминать ничего не будет, снова на каторгу ему неохота.

— На каторгу вы пойдете как пить дать, — посулил ему полковник. — Пойдете на каторгу, если Загорский доберется до жандармского управления. А может и хуже выйти: военно-полевой суд — и расстрел. Как вам такое понравится?

Видя, что собеседник находится в мрачном раздумье, он решил его подбодрить.

— Да вы не бойтесь! Никого убивать не придется. Это будет, ну, скажем, несчастный случай.

— Несчастный случай? — переспросил грузин. — Медведь, что ли, нападет?

Полковник отвечал, что медведя организовать будет трудно. Во-первых, Загорский вооружен, во-вторых, с ним все время рядом его помощник, пугающего вида китаец Ганцзалин. Тут лучше было бы задействовать неуправляемую стихию, поскольку с нее, как известно, взятки гладки.

— А если дело сорвется и все откроется? — спросил Иоселиани.

Не откроется, отвечал полковник. Сражение при Шахэ́ Куропаткину выиграть не удалось, так что нынче вечером они оставляют здешнюю дислокацию и перемещаются севернее на пятьдесят верст. Таким образом, ночью они уже будут далеко отсюда, и операция их не может быть раскрыта.

Но для начала неплохо бы отвлечь внимание господина статского советника. А лучшее отвлечение, как известно, — развлечение.

Иоселиани, услышав это, понимающе улыбнулся. Полковник Ухач-Огорович слыл знатным эпикурейцем. Даже сюда, в лесную глушь, обозы из Владивостока доставляли французское шампанское, устриц на льду и девиц для пиров и увеселений. Смутные слухи об этих пирах тревожили умы армейских офицеров на передовой, однако полковник был ловок, имел нужные связи, и слухи утихали сами собой, не провоцируя проверок и инспекций, которые так не любил Николай Александрович.

Спустя недолгое время полковник уже стучался в дверь дома, где разместились Загорский с помощником. Открыл ему сам статский советник. Вид у него был несколько удивленный.

— А, это вы, — сказал он. — Я почему-то думал, что принесли ужин.

— Ужин готовится, — с приятной улыбкой отвечал полковник. — А пока суд да дело, не угодно ли вам будет познакомиться с нашим скромным разведочным бытом?

— Скромный разведочный быт? — Загорский поднял брови.

— О да, — загадочно ответствовал Ухач-Огорович, — чрезвычайно скромный быт русской армейской разведки.

Нестор Васильевич оглянулся на помощника. Тот скорчил свирепую рожу: ему не хотелось никакого быта, ему хотелось наконец поесть. Но сказать так гостеприимному хозяину, разумеется, было невозможно, и статский советник только руками развел — что ж, если это недолго… Они, признаться, несколько устали после продолжительного переезда и вообще…

— Это совсем недолго, — уверил полковник, и гости, наскоро одевшись, вышли на улицу.

Близился вечер, сумерки еще не наступили, но едва заметно сгущались где-то под низкими холодными небесами. Управление разведки Первой Маньчжурской армии располагалось прямо в лесу, невысокие крепкие дома здесь стояли, как в сказке, затерянные среди пихт и могучих кедров.

Ухач подвел гостей к большому деревянному дому. Они подумали было, что это дом самого полковника, но, зайдя внутрь, поняли, что ошиблись.

— Это что-то вроде временного офицерского собрания, — объяснил полковник, — если хотите, клуб.

Обстановка так называемого клуба представляла собой странную смесь: это было нечто среднее между салуном Дикого Запада и русским провинциальным театром.

Основное помещение было заполнено пустыми сейчас столиками и стульями, а возле стены примерно на аршин поднималась свежесколоченная эстрада, от которой исходил сильный сосновый запах. В дальнем углу эстрады стоял черное пианино.

— Мило, — заметил Загорский, обозрев полутемное пространство. — Уголок армейских увеселений. У вас тут что, филиал Общедоступного художественного театра?

— Почти, — торжественно отвечал Ухач. — Прошу вас, присядьте.

Статский советник пожал плечами и уселся за столик. Его примеру последовал и Ганцзалин.

— Алле-ап! — совершенно по-цирковому воскликнул полковник. Усы, глаза, мундир и все его дородное тело, казалось, источали чистый восторг.

В зале появился денщик Семен и стал проворно зажигать многочисленные свечи, расставленные по всему залу. Помещение быстро наполнилось светом и теплом. Откуда-то сбоку, где в обычном театре предполагались кулисы, вышел маленький еврей-музыкант в черном фраке и белой манишке и прямиком направился к пианино.

— Любопытно, что нам здесь покажут? — прошептал Загорский помощнику. — Может быть, «Чайку» господина Чехова или «Бесприданницу» Островского?

— Главное, чтоб кукиш не показали, — выражение лица у китайца было самое настороженное.

Впрочем, оба оказались неправы. Ни русских пьес, ни русских кукишей никто им не демонстрировал. Вместо этого пианист изо всех сил ударил по клавишам, на зал дождем пролился «Адский галоп» Оффенбаха, и на сцену выбежали три танцовщицы в весьма экзотических полупрозрачных нарядах. Нескромность этих нарядов отчасти извинялась некоторой телесной избыточностью танцовщиц и серьезным, почти траурным выражением их мордашек.

Впрочем, танцевали они довольно бойко, хотя и не совсем профессионально. Но войти в нюансы хореографии гостям не дали.

— Шампанского! — воскликнул полковник, и тут же, словно по волшебству, из ниоткуда возник принаряженный Семен с подносом в руке, на котором стояла бутылка шампанского и три бокала. Сверкая хромовыми сапогами, денщик прогалопировал от сцены прямо к столику, за которым сидели Загорский, Ганцзалин и сам Ухач. Гости наблюдали за этими скачками с некоторым напряжением: при каждом новом арабеске бутылка опасно наклонялась, но Семен, очевидно, и ранее проделывал этот номер, поскольку всякий раз очень ловко удерживал равновесие.

Допрыгав прямо до стола, Семен кокетливо отнес левую ногу назад и наклонился с подносом к полковнику. Тот схватил бутылку с шампанским, произвел быстрое движение руками, пробка ударила в потолок, и вслед за ней вверх, шипя, выстрелила серебристая пена. Ухач широким жестом обнес бокалы, так что каждый оказался почти полон, схватил свой и, перекрикивая Оффенбаха, возгласил:

— Здоровье его высокородия господина статского советника Загорского! Гип-гип-ура!

Он чокнулся с Загорским, в один миг осушил бокал и разгладил усы. Глаза его заблестели.

— Что же ты стоишь, дурак, неси еще! — возгласил он, протянув руку к денщику, потом повернулся к Нестору Васильевичу и вопросил удивленно, отчего же он не пьет? Неужели же они не наследники русских офицеров времен Наполеоновских войн, для которых три вещи были превыше всего — отчизна, барышни и шампанское?

Загорский, не найдя, что ответить, с некоторым изумлением отпил из своего бокала. Шампанское было весьма недурным — судя по всему, о поставках полковник заботился регулярно. Ганцзалин высасывал свою порцию игристого с совершенно невозмутимым видом.

— Ах, боже мой, иногда жалею, что я не гусар! — вскричал полковник. — Развернуть могучие плечи, подняться во весь свой саженный рост, сдернуть с барышни туфельку, налить туда шампанского… и пропадай, душа!

— Гусары обычно были невысокого роста, — сдержанно заметил Загорский, — лошадям было бы трудно перевозить богатырей. Впрочем, вам простительно этого не знать: когда гусар преобразовали в драгун, вы были еще совсем юны. Что же касается питья из дамских туфелек, я бы вам настоятельно не рекомендовал такие эксперименты — может закончиться расстройством желудка.

Неизвестно, каких бы еще желчных советов надавал полковнику статский советник, но, на счастье, тут подоспел Семен. Он притащил серебряное ведерко со льдом, в котором поместились три бутылки благословенного игристого нектара, и вечер продолжился с новой силой. Бойкий канкан в исполнении веселых танцовщиц сменился некими восточными танцами, которые статский советник нашел весьма безобразными, у Ганцзалина же, напротив, разгорелись глаза. После второй бутылки барышни увлекли мужчин в мазурку. Нестор Васильевич, однако, категорически отказался танцевать, заявив, что ему медведь наступил на ухо.

Ганцзалин же, совершенно не смущаясь, схватил за упитанные телеса мадемуазель Рози и заскакал с ней совершенно сатанинским образом. Тут же подплясывал упитанный полковник.

— Господин статский советник, — кричал он, махая Нестору Васильевичу рукой, — что вы сидите, идемте к нам! Жизнь коротка, искусство вечно!

Загорский нахмурился: развернувшийся перед ним кафешантан совершенно не соответствовал его представлениям о быте и задачах армейской разведки.

— Что за сумасшедший дом нам тут устроили? — процедил он сквозь зубы, с отвращением наблюдая за хореографическими экзерцициями его помощника и певичек.

Следовало с сожалением заметить, что вкус у полковника Ухача оказался чрезвычайно пошлым. Не исключено, что причиной тому было абсурдное совмещение в одном человеке героической должности разведчика и весьма приземленной — интенданта.

Так или иначе, Загорского обуяло сильнейшее желание немедленно встать и уйти. Однако в этот миг мадемуазель Жанетт, наиболее, пожалуй, привлекательная изо всех трех, встала перед ним, уперев руки в бока, и спросила с вызовом:

— Почему вы не танцуете, господин статский советник? Мы вам противны? Вы нас презираете?

— Вовсе нет, — хмуро отвечал Нестор Васильевич, — просто я не люблю танцы.

— Ну а барышень, — сверкнула глазами мадемуазель, — барышень вы любите?

Нестор Васильевич не счел возможным отвечать на столь откровенный вопрос и лишь с неудовольствием посмотрел на Ганцзалина, который как черт скакал по эстраде вместе с мадемуазель Рози. По его виду совершенно нельзя было сказать, что перед вами почтенный китайский джентльмен, которому уже перевалило за пятьдесят.

— А я люблю барышень! — помощник пронесся мимо Загорского, обнимая Рози.

Жанетт присела прямо на подлокотник кресла, в котором поместился статский советник. Глаза ее горели загадочным черным огнем, грудь высоко вздымалась, в длинный разрез шелкового платья показалась стройная ножка в телесного цвета чулке.

— Послушайте, как бьется сердце, — порывисто сказала она, беря Загорского за руку и прикладывая его ладонь к своей груди.

— Увольте, — сухо отвечал Нестор Васильевич, отнимая руку, — я не доктор и ничего в этом не смыслю.

С этими словами он поднялся с кресла и окликнул полковника. В голосе его было нечто такое, что пианист немедленно перестал играть, а танцующие пары прервали свой бешеный перепляс.

— Я полагаю, на сегодня довольно, — непререкаемым тоном произнес Нестор Васильевич. — Будем считать, что знакомство со скромным бытом разведчиков состоялось, пора заняться вещами более содержательными.

Как ни странно, полковник не стал возражать. Более того, казавшийся совершенно пьяным, он протрезвел в один миг. По легкому его кивку моментально убежали за кулисы барышни, растворился маленький пианист.

— Надеюсь, мы вам угодили, — с легкой обидой в голосе сказал Ухач, дергая себя за ус. — Позвольте проводить вас до дома, чтобы вы не заблудились в наших ночных дебрях.

— Не нужно нас провожать, мы не барышни, — отвечал статский советник. — Тем более мы домой не собираемся.

Полковник заморгал глазами: как, то есть, не собираются? Неужели они намерены на ночь глядя продолжить свой путь? Загорский отвечал, что они намерены на ночь глядя допросить господина Иоселиани, который, как он полагает, уже сидит под арестом.

— Ах, Иоселиани! — хлопнул себя по лбу полковник. — Совсем забыл про него!

— Забыли? — ледяным тоном переспросил статский советник. — Надеюсь, господин полковник, это всего только неудачная шутка. Как вы могли забыть про допрос преступника?

Лицо полковника внезапно переменилось и сделалось обиженным, как у ребенка. Усатый этот ребенок без малого шести футов роста сказал:

— Что это вы, господин статский советник, думаете, у меня других дел нету, кроме как ваши приказы исполнять? Да я денно и нощно о благе отечества думаю, я шпионов ищу, я снабжением целой армии заведую…

— Следует ли понимать вас так, что вы категорически отказываетесь арестовывать господина Иоселиани? — осведомился Загорский. — Может быть, у вас в этом деле есть какой-то личный интерес?

Ухач отвечал, что никакого такого личного интереса у него нет, кроме интереса отечества, а если уж зашла об этом речь, то он немедленно приведет Иоселиани под конвоем прямо в дом к господину Загорскому. Пусть возвращаются и ждут — и пятнадцати минут не пройдет, как он явится вместе с проштрафившимся начальником продовольственного конвоя. И пусть допрашивают того сколько душе угодно. Но лично он, полковник Ухач-Огорович, умывает все и всяческие руки и за последующие события отвечать не будет.

— Сами ответим, — негромко пробурчал Ганцзалин, и они отправились к дому, в котором разместил их полковник.

Из так называемого клуба вышли они без промедления и потому не могли видеть, как полковник Ухач пальцем поманил к себе скрывшегося в темном углу денщика и спросил грозно:

— Подсыпал?

— Так точно, — отвечал Семен, — в оба бокала, как и велено.

— Не похоже, — хмуро проговорил полковник, — уж больно они оба бодры.

— Не извольте беспокоиться, — денщик был непоколебим, — и четверти часа не пройдет — уснут как миленькие.

— Смотри у меня! — и полковник, погрозив ему кулаком, тоже вышел на улицу, в сгустившуюся ночную тьму.

Не прошло и десяти минут, как Загорский с помощником оказались дома. Нестор Васильевич запер за собой дверь и повалился на кровать.

— Чертовски хочется спать, — сказал он, зевая. — Но спать нельзя… Во всяком случае… э-э-э… пока не допросим Иоселиани.

— Который час? — спросил помощник, которого тоже изрядно клонило в сон.

На вопрос этот, однако, не последовало никакого ответа. Китаец повернул голову и увидел, что господин улегся прямо на незастеленную кровать, на матрац, как был, в одежде, только сапоги снял и поставил у изножья и теперь мирно посапывал.

Ганцзалин с некоторым огорчением подумал, что, кажется, даже железного Загорского начинает одолевать возраст — раньше тот никогда не спал днем. Но потом помощник вспомнил, что они несколько дней провели в пути и пару раз ночевали прямо в лесу, у костра, и понял, что возраст тут ни при чем, просто дает себя знать усталость. Мысль эту он додумывал, уже проваливаясь в сладкие объятия Морфея…

Спал он, как ему показалось, всего минуту или две, однако ему успел присниться римский бог Вулкан, изрыгающий потоки огненной лавы. Ганцзалин пытался бежать от этой лавы, но безуспешно, она двигалась гораздо быстрее. Китаец почувствовал, как огненная река, сияя багровым адским пламенем, догоняет его и опаляет ему затылок. Явственно запахло жареным.

— Ганцзалин, — загремел Вулкан прямо над его головой, — вставай!

Ганцзалин с трудом разлепил веки. Над ним в сиянии странных всполохов стоял господин и тряс его за плечо.

— Просыпайся, мы в ловушке!

Ганцзалин сел и посмотрел по сторонам. За решетчатыми окнами в ночи полыхал огонь, нос был забит отвратительным запахом горящих бревен.

— Нас подожгли, — сказал Загорский. — Дом горит!

— На улицу! — крикнул Ганцзалин, наконец очнувшись ото сна.

Господин только головой покачал: кто-то запер дверь снаружи и еще подпер ее бревном. Остаются окна, но на них решетки.

— Попробуем выломать, — решительно сказал Ганцзалин и тут же закашлялся — едкий дым от горящих снаружи бревен стал поступать внутрь.

— Постой, — сказал Нестор Васильевич.

Он выдернул из саквояжа сорочку, одним движением разодрал ее пополам, потом сбегал в подсобное помещение, водой из умывальника намочил оба куска, один дал помощнику.

— Дым, — объяснил он. — Обмотай лицо, чтобы не отравиться, дыши сквозь ткань.

Он замотал лицо себе и помог Ганцзалину. Они рванулись к окну, открыли настежь обе створки — дым снаружи пошел гуще. Не сговариваясь, вцепились в решетку, стали неистово дергать ее вперед и назад, стараясь расшатать, однако решетка, вделанная в толстенные бревна, устояла. Тогда Загорский нанес по решетке чудовищный удар ногой, но она даже не шелохнулась. Ту же операцию проделал и Ганцзалин — тоже безуспешно.

— Только ноги переломаем, — проговорил китаец, морщась, — против медведей делана…

Между тем дым снаружи валил все гуще, грозя заполнить весь дом. Нестор Васильевич хлопнул обеими ставнями, закрывая окно.

— Так дольше продержимся, — сказал он.

Потом лег на пол и знаками приказал китайцу сделать то же самое. Тот последовал примеру господина. Было видно, как горячий дым висит в воздухе, но прямо у пола дышать еще было можно. На улице нарастал гул от разгорающегося пламени; чтобы слышать друг друга, приходилось напрягаться.

— Будем держаться как можно дольше! — прокричал статский советник. — Может быть, пожар заметит дежурный и его погасят до того, как мы тут изжаримся живьем или задохнемся от дыма.

— Дежурного к дому даже не подпустят, — крикнул в ответ Ганцзалин. — Тот, кто нас тут запер, хотел, чтобы мы сгорели.

Нестор Васильевич ничего не ответил, он о чем-то думал.

— Огонь идет неравномерно, — наконец сказал он. — Может быть, отлежимся в углу. Бревна успеют прогореть в каком-то одном месте, и нам все-таки удастся их выбить.

— Тогда смотрим, где огонь больше! — крикнул Ганцзалин.

Они стали озираться по сторонам, пытаясь сквозь дым, втекающий в щели, угадать, где горит сильнее. Пожар, уже довольно сильный, лизал пока еще внешнюю часть дома, внутри огонь не занялся. Однако дым и жар уже охватили весь дом, Загорский и Ганцзалин обливались потом. Мокрые тряпки на лицах от жара высушились и помогали мало: дым понемногу проникал в бронхи и легкие, оба начали покашливать.

Несколькими тяжелыми ударами Загорский проломил доски пола. Дом стоял не на фундаменте, под ним была земля — прохладная, чистая, влажная. Сунув голову в проломы, пару минут они дышали почти свободно, но потом дым опустился ниже, и дышать снова стало трудно.

— Останавливаем дыхание! — крикнул Загорский.

Ганцзалин кивнул, набирая в легкие воздуху. Техникой удлинения и остановки дыхания владеют многие мастера ушу, хотя обычно ей пользуются в воде, а не посреди пожара. Загорский прекрасно владел этой техникой, необходимой для шпионов, в свое время научил ей помощника, и они регулярно в ней практиковались. Сейчас это был шанс продержаться подольше. Лишь бы воздух не раскалился слишком сильно… Впрочем, пока они лежат на полу, терпеть жар вполне можно.

Однако опасность пришла оттуда, откуда не ждали. Внезапно рядом с Загорским, почти прямо ему на голову, рухнул обгорелый тлеющий кусок дерева. Секунду статский советник смотрел на него, потом крикнул:

— Кровля загорелась!

Это было смертельно опасно. Загоревшийся кусок крыши мог упасть и обжечь или даже просто убить их. Больше лежать без движения было нельзя. Но куда ползти, где укрыться? Они подняли головы вверх, пытаясь угадать, откуда именно может грозить опасность. Но над ними был только черный дым, полностью заслонивший им обзор.

— К умывальнику! — крикнул статский советник.

На четвереньках они поползли в подсобное помещение, по-прежнему задерживая дыхание и стараясь не касаться горящих обломков кровли. Спустя минуту Загорский захлопнул дверь, отсекая от них черную, пышущую жаром смерть. Здесь, впрочем, дыма тоже хватало, но его все-таки было меньше, чем в комнате.

Не сговариваясь, они стали забивать щели между дверью и притолокой кусками пакли и тряпками. Очень скоро, обессилев, они повалились на пол.

— Долго мы здесь все равно не продержимся, — кашляя и задыхаясь, проскрипел Ганцзалин.

Нестор Васильевич ничего на это не ответил. Кажется, он наглотался дыма и стоял теперь на четвереньках, наклонив голову вниз и пытаясь выдохнуть из легких ядовитую гарь. Но сделать это никак не удавалось. Высохший от жара кусок сорочки упал с его лица, ничто больше не защищало его от губительного дыма.

Секунда, другая — и статский советник ничком повалился на пол.

— Хозяин! — крикнул Ганцзалин, подползая к нему. — Хозяин!

Он начал было тормошить Загорского, но и сам внезапно ослаб и стал медленно опускаться вниз. Еще несколько секунд он боролся с охватившей его слабостью, но не выдержал и провалился в черную душную тьму…

С наступлением ночи в лесу похолодало, разгулявшийся ветер жег щеки и заставлял людей щуриться и прикрывать лицо рукой. Деревья глухо шумели, словно в их ветвях угнездились привидения, где-то вдалеке раздался тоскливый волчий вой — ночные хищники вышли на охоту.

Бойцы конного отряда «Пинту́й», который неторопливо ехал по лесу, тихо роптали: они боялись, что ночевать им придется прямо в чаще, а это значило, что завтрашним зябким утром кто-то из них не проснется и останется спать среди древесных корней вечным сном праведника.

Однако командир отряда Чжан Чжэн-юа́нь сохранял полное спокойствие. По его расчетам, они были совсем рядом с временным лагерем штаба российской разведки. Еще совсем немного, и их встретят теплые избы, горячая еда, мягкие постели. Главное — не сбиться с пути в ночном лесу. Впрочем, сбиться мудрено — много веков назад его китайские предки изобрели очень полезный для любого странника предмет, которые европейцы зовут компасом. Этот компас не даст им потерять дорогу даже в кромешной тьме. Еще немного, и отряд «Пинтуй» расположится на заслуженный отдых.

Чжан Чжэн-юань услышал топот копыт, и на высоком гнедом прямо из темноты выехал его ординарец Ло Га́о. По виду он ничем не отличался от обычного хунхуза — косматая шапка, теплый ватный халат, сапоги для верховой езды, к седлу приторочена винтовка.

— Командир Чжан, — крикнул он, — впереди что-то горит!

Но Чжан Чжэн-юань уже и сам увидел красные отблески пламени, пробивавшиеся сквозь черную чащу. Он слегка нахмурился: по его расчетам, именно в той стороне располагался временный лагерь русской разведки. Что там случилось? Может быть, разведывательный отряд японцев прошел глубоко в тыл и напал на русских? Если так, им бы нужно поторопиться.

Он дал команду перейти с шага на рысь, и сотня китайских всадников, словно огромная черная змея, помчалась друг за другом по лесной тропинке. Чем ближе они были к лагерю, тем сильнее полыхало пламя. Но почему же не слышно выстрелов, недоумевал Чжан Чжэн-юань, неужели японцы застали русских врасплох и всех перерезали? Непохоже, что тут был бой…

В сопровождении ординарца он подскакал к большому пылающему дому, увидел, что дверь его приперта бревном.

— Тут совершилось преступление, — сказал он Ло Гао, — кого-то явно хотели убить, иначе зачем припирать дверь горящего дома бревном снаружи?

— Если там кто-то есть, он наверняка уже мертв, — отвечал ординарец. — Смотрите, как полыхает!

— Это мы сейчас проверим, — отвечал командир.

Ординарец пытался его уговаривать, но Чжан Чжэн-юань не зря считался среди своих бойцов самым храбрым человеком на свете.

— Если там есть живые, я их спасу, — сказал он. — Если там только мертвые, я исполню свой долг и вытащу их тела.

С этими словами он вынул из кармана платок, щедро оросил его водой из фляги и обвязал им лицо, оставив только глаза.

— Ну, — сказал он, — времени мало, пора идти!

Его бойцы уже оттащили бревно, которым была подперта дверь снаружи. К счастью, эта сторона дома была еще почти не охвачена огнем, командир рванул на себя дверь и решительно вступил внутрь. Ординарец глядел ему вслед со смешанным чувством осуждения и восхищения. На подобную дерзость не решился бы никто из всего отряда «Пинтуй», командира не зря звали Чжан Смельчак.

Когда дверь в дом распахнулась, в него ворвался порыв холодного ветра и на несколько секунд почти рассеял черный дым внутри. Чжан оглядел дом: медленно тлела одна из кроватей, на которую упал кусок кровли, там и сям огонь нехотя лизал участки пола, но людей внутри не было. Это было странно, конечно: если внутри никого нет, зачем было подпирать дверь бревном? Впрочем, долго думать не приходилось; раз людей в доме нет, и ему тоже делать тут нечего — того и гляди свалится на голову огнедышащий кусок кровли, пожалуй, что и сам загоришься.

Чжан попятился, нащупывая рукой дверь позади себя, но тут взгляд его упал на тлеющий предмет, в котором китаец не без труда опознал очертания дорожного саквояжа. Это тоже показалось ему удивительным. Если внутри нет людей, то откуда здесь взялся саквояж?

— Командир! — снаружи донесся обеспокоенный голос ординарца. — Командир, вы живы? Нужно уходить, крыша может обвалиться.

Что ж, уходить так уходить, нет времени разгадывать чужие загадки, которые его, Чжан Чжэн-юаня, и вовсе не касаются. Он быстро повернулся к двери, но, перед тем как выбраться наружу, боковым зрением ощутил что-то странное. Как будто что-то скользнуло по его глазу, что-то необычное. Чжан быстро повернул голову влево и разглядел на двери уборной предмет, удивительно похожий на галстук… Да нет, он не был похож на галстук, это и был синий галстук, из тех, что так любят носить европейцы, по своей собственной воле завязывая эту ритуальную удавку у себя на шее. Вот только почему он висит на ручке двери, ведь это, кажется, совершенно неподходящее для него место?

Чжан почувствовал, что у него запершило в горле — дом снова стал наполняться облаками удушливого черного дыма. Времени думать не было, он сделал шаг и ударил ногой в дверь уборной. Она распахнулась на удивление легко. Внутри на полу скорчились два почерневших от копоти тела…

Спустя минуту тела Ганцзалина и Загорского уже лежали на улице среди пихт, слабо озаренные холодным светом ночных звезд. Бойцы Чжан Чжэн-юаня оттащили их подальше от горящего дома, молча смотрели на закопченные неподвижные лица.

С командира тем временем стащили ссохшиеся от жара куртку и штаны, по которым бегали мелкие искорки, облили его опаленные волосы водой, он переоделся прямо тут, на улице. К нему подошел ординарец, Чжан Чжэн-юань посмотрел на него вопросительно.

— Мертвы, — доложил тот бесстрастно. — Не дышат.

Командир замер, глядел на ординарца неподвижно, ничего не отражалось в его черных глазах.

— Оба? — спросил он наконец.

Ло Гао кивнул — оба. И европеец, и китаец. Чжан Чжэн-юань нахмурился.

— Это те, с кем мы должны были встретиться, — проговорил он негромко. — Те, ради кого был создан наш отряд «Пинтуй», — Цзагоси и его помощник Ганцзалин. Мы опоздали совсем немного. Теперь весь наш поход лишен смысла. Придется возвращаться назад.

Ло Гао печально помолчал, потом взглянул на командира: что делать с телами?

— Заберем с собой, — отвечал командир, потом оглядел черные окрестности и, кажется, передумал. — Нет, не заберем, сейчас еще слишком тепло. Разумнее похоронить их прямо здесь. Земля тут сухая и уже холодная, они хорошо сохранятся. Возьмем только документы, отдадим Цзи Фэнтаю, чтобы он передал их русским. Цзагоси был большой человек. Если русские захотят, они вернутся, выкопают его тело, положат в ящик со льдом и доставят домой. Пусть бойцы сколотят два гроба. Похороним их прямо в лесу.

Ординарец кивнул. Потом оглядел темнеющие деревья.

— Здесь был лагерь русских, — сказал он. — Совсем недавно. Но они почему-то уехали. Почему?

Командир пожал плечами. Никто не знает, может быть, пришел приказ. Японцы, кажется, наступают, может быть, подразделение русских заранее отступило дальше. Никто не знает. Сейчас не до этого, сейчас нужно похоронить усопших.

Гробов, правда, сколачивать не пришлось — в одном из брошенных домов Ло Гао обнаружил несколько пустых деревянных то ли ящиков, то ли сундуков, в которых разведчики, вероятно, хранили вещи. По размеру сундуки почти подходили, чтобы уложить в них тела, вот только Загорскому пришлось немного подогнуть ноги. Но сундук был глубокий, так что его удалось закрыть достаточно легко, а больше ничего и не требовалось. Здесь же нашли забытый ящик с гвоздями. Подумав немного, командир велел заколотить сундуки с покойниками — так, ему казалось, они будут сохраннее, если вдруг могилу раскопают дикие звери.

Земля была легкая, сухая, так что две ямы, где должны были упокоиться статский советник и его верный помощник, выкопали очень быстро. Теперь импровизированные гробы стояли на краю могил, готовые к погребению.

Помедлив совсем немного, командир махнул рукой, и бойцы дали залп из ружей. После этого в могилу сначала опустили гроб Загорского, а потом и Ганцзалина. Первой закопали могилу помощника. Потом в землю опустили тело статского советника и стали забрасывать его землей — слипшиеся комья и редкие камешки тихо постукивали по крышке гроба.

Внезапно из могилы Загорского раздался какой-то неясный звук. Бойцы обмерли и стали оглядываться по сторонам — не лесная ли нечисть морочит им головы? Но звук повторился, на этот раз более отчетливо — это был не просто звук, это был человеческий голос.

— Вот черт! — донеслось из могилы. — Не успеешь отвернуться, как тебя уже закопали.

Китайские бойцы в ужасе попятились. Один только командир не испугался, а, напротив, шагнул к яме.

— Живой, — проговорил он, не веря своим ушам. — Живой!

Бойцы, открыв рты, глядели теперь то на него, то в яму. Первым опомнился ординарец.

— Ну что стоите, — крикнул он, — тащите гроб наверх, тысячерукая Гуаньинь за вас работу не сделает!

Словно подстегнутые этим криком, китайцы засуетились. Один из бойцов прыгнул в яму и пристроил веревки под ящик, из которого раздавался голос. И хотя он уже знал, что в гробу лежит живой человек, однако чуть не обмочил штаны, когда оттуда спросили на чистом китайском языке:

— Ты китаец?

Придя в себя, он лишь испуганно закивал головой, забыв, что человек, спрятанный в гробу, его не видит. Однако ящик с Загорским уже волокли вверх бойцы, облепившие несостоявшуюся могилу, словно муравьи. Затрещали выдираемые доски, посыпались гвозди. Ярко освещенное факелом, глядело из гроба на китайцев закопченное лицо статского советника.

— Приветствую отважных воинов, — сказал он по-китайски и сел в своем ящике, отдаленно похожий сейчас на вождя какого-то африканского племени. — А где мой помощник?

— Он погиб, — вперед выступил командир Чжан, — задохнулся в дыму, и мы его похоронили.

— Ерунда, — надсадно кашляя, статский советник полез вон из гроба. — Если жив я, жив и Ганцзалин. Быстрее откапывайте его назад, а то он и правда задохнется.

Несмотря на странный вид статского советника и удивительные обстоятельства, сопутствующие всей истории, китайцы не осмелились ему перечить. И в самом деле, если выжил господин, почему не выжить помощнику?

Земля еще не слежалась, была рыхлой и легкой, и потому уже спустя несколько минут лопаты, которыми китайцы лихорадочно работали, стукнулись о дерево. Но заглянувший в яму первым ординарец Ло Гао внезапно завопил от ужаса. Заглянул туда и статский советник. Глазам его представилось удивительное зрелище: доски гроба были пробиты и сквозь них вверх торчала коричневая от земли рука.

— Ага, — заметил Нестор Васильевич, — узнаю Ганцзалина. Не мог потерпеть даже пары минут, взялся откапываться сам. Погоди, дружище, мы тебя сейчас вызволим.

С помощью веревок вытянули из ямы и второй гроб. Пока его волокли, страшная рука погребенного заживо ушла обратно в дыру. Ящик с Ганцзалином поставили на землю, и к нему уже подступили бойцы с лопатами, но тут доски гроба стали медленно изгибаться под страшным давлением, и спустя пару секунд раздался пушечный звук лопающихся досок. Китайцы попятились, а из гроба, словно некий демон, восстал Ганцзалин, тоже весь чумазый, как и его патрон.

— Где я?! — закричал он, бешено сверкая белками на остолбеневших бойцов отряда «Пинтуй». — Это царство Янь-вана? Вы бесы, пришедшие меня мучить? Поберегитесь, иначе, клянусь всемилостивым Буддой, от вас не останется ни рогов, ни копыт!

Загорский нахмурился.

— Похоже, мой верный Ганцзалин отравился дымом и слегка обезумел. Ничего, на свежем воздухе он быстро придет в себя…

Однако Ганцзалин вовсе не спешил приходить в себя. Более того, он вырвал лопату у какого-то бойца и стал со страшной силой вращать ею над головой, безбожно ругаясь и изрыгая чудовищные проклятия. Стоявшие неподалеку китайцы бросились врассыпную, ординарец выхватил пистолет и наставил его на Ганцзалина. Даже Нестор Васильевич отступил на шаг. Вид у Чжан Чжэн-юаня сделался озабоченным.

— Это не человек, а Царь обезьян какой-то. Так он мне всех людей перебьет, — проговорил командир с беспокойством и посмотрел на статского советника. — Нельзя ли его как-то утихомирить?

Загорский обещал попробовать.

— Отвлеките его, — крикнул он, — я постараюсь зайти со спины!

Ординарец выстрелил из пистолета в воздух и тут же с необыкновенным проворством отпрыгнул назад — только что по тому месту, где была его голова, чиркнула смертоносная лопата Ганцзалина. Однако этого краткого мгновения оказалось достаточно, чтобы статский советник прошмыгнул помощнику за спину и коротким круговым движением подсек ногу. В следующий миг Ганцзалин выронил лопату из рук и ткнулся носом в землю. Он попытался тут же вскочить, но Загорский прыгнул на него сверху и придавил к земле, с необыкновенной ловкостью перехватив его руки за запястья и вывернув их за спину.

Однако, как выяснилось, это было только полдела. Пришедший в неистовство Ганцзалин рычал и вырывался, как дикий зверь, статский советник удерживал его с огромным трудом, успевая перехватывать руку помощника в тот самый момент, когда тот, казалось, уже выкрутил ее из стального захвата.

— Мне, господа, не помешала бы помощь, — процедил сквозь зубы Нестор Васильевич, всем телом наваливаясь на своего помощника. — Если он вырвется в таком состоянии, нам всем придется крайне солоно.

На помощь Загорскому бросились командир, ординарец и еще пара бойцов-китайцев. С огромным трудом общими усилиями им удалось связать взбесившегося Ганцзалина. Несмотря на это, тот, лежа на земле, так бешено выгибался и так страшно вращал глазами, что все старались держаться от него подальше.

— Я полагаю, его бешенство есть не что иное, как следствие отравления продуктами горения, — не слишком уверенно заметил Загорский. — Может быть, конечно, такой эффект вызвало кислородное голодание. Остается надеяться, что это временное состояние. Попробуем поговорить с местным врачом, может быть, у него будут какие-то соображения…

Однако Чжан Чжэн-юань вынужден был огорчить статского советника. В лесном поселении, где совсем недавно располагался штаб русской разведки, теперь не было ни единого человека, все дома стояли пустыми.

— Теперь понятно, почему на наши крики о помощи никто не явился, — хмуро заметил Нестор Васильевич. — Однако столь быстрая смена дислокации бросает тень не только на господина Иоселиани, но и на полковника Огоровича. Впрочем, этим я займусь позже. Сейчас надо перенести моего помощника в какой-нибудь дом и уложить отоспаться. У вас есть снотворное?

Снотворного в отряде «Пинтуй», само собой, не было, но был боец Тан Цзиньлу́н, разбиравшийся в традиционной медицине и исполнявший обязанности отрядного лекаря. После того как связанного и таращащего глаза Ганцзалина внесли в дом, который раньше занимал сам полковник, лекарь вытащил из своей котомки какие-то порошки, смешал их в нужной пропорции, растворил в воде и насильно влил в рот плюющегося и вопящего Ганцзалина. За всей этой операцией озабоченно наблюдал статский советник.

Довольно скоро снадобье начало оказывать свое действие. Спустя несколько минут помощник Нестора Васильевича перестал вертеться на кровати, глаза его затуманились, веки стали закрываться, и минут через десять он уже мирно посапывал.

— Ничего, — сказал Тан Цзиньлун, — надо отдохнуть. Потом будет лучше.

— Очень на это надеюсь, — кивнул статский советник и, бросив на спящего помощника последний озабоченный взгляд, уединился с командиром отряда.

Появление отряда «Пинтуй» неподалеку от линии фронта было вовсе не случайным. Еще две недели назад этого отряда попросту не существовало. Возник он только благодаря договоренности Загорского и Тифонтая. Поняв, что Шиманский направляется в осажденный Порт-Артур, где сейчас определялась судьба всей Русско-японской войны, Загорский и Ганцзалин решили двигаться туда же, чтобы, по крайней мере, воспрепятствовать поляку в его подрывной деятельности. Однако, как уже говорилось, Шиманский имел перед ними преимущество — он одинаково свободно мог передвигаться и по русской, и по японской территории: по русской — как русский офицер, по японской — как японский лазутчик. Статский советник со своим помощником таких возможностей не имели. И тогда для решения стратегических задач Нестор Васильевич решил использовать тактическое средство — небольшой хорошо вооруженный отряд из китайских бойцов, который сопровождал бы их с Ганцзалином.

Этой идеей он поделился с Тифонтаем и нашел в нем союзника и помощника.

— Я соберу такой отряд за пару дней, — сказал купец.

— Вероятно, понадобятся деньги? — спросил Загорский.

— О деньгах не беспокойтесь, — отвечал Тифонтай, — все расходы я беру на себя.

Загорский посмотрел на него с симпатией: судя по всему, рассказы о щедрости Тифонтая и его любви к России оказались чистой правдой.

— Я делаю, что могу, а вы делайте то, что можете вы, — отвечал Тифонтай.

Загорский не стал дожидаться, пока отряд будет собран, они с Ганцзалином помчались вдогонку за Шиманским, надеясь догнать его еще до того, как тот перейдет линию фронта. Однако уже в штабе русской разведки стало ясно, что шпион обогнал их на несколько дней.

— Как ему удалось? — удивился Чжан Чжэн-юань.

— Он ехал одвуконь, — отвечал Загорский, — и везде, где можно, менял притомившихся коней на свежих. Мы с Ганцзалином не знали этого и потому несколько отстали. Так или иначе, нам приходится возвращаться к первоначальному плану.

Командир Чжан смотрел на него выжидательно: в чем же состоит этот план? А план, по словам статского советника, состоял в том, чтобы добраться вместе с отрядом «Пинтуй» прямо до линии фронта. Здесь Нестор Васильевич договорится с командованием, русские войска нанесут отвлекающий удар по японцам, и статский советник с бойцами Чжан Чжэн-юаня смогут пройти через линию фронта и подойти к Порт-Артуру.

Командир кивнул: это было понятно. Непонятно было, зачем Загорскому отряд «Пинтуй»? Ведь работу по отвлечению японцев выполнят русские войска.

— Это здесь, — отвечал статский советник. — Но возле Порт-Артура русских войск не будет. Точнее, они будут, но с другой стороны. Чтобы нам прорваться внутрь, снова нужен будет отвлекающий маневр. И маневр этот исполнит ваш отряд.

Чжан Чжэн-юань снова кивнул. Однако еще одна мысль не оставляла его. Почему в отряд набрали китайцев? Почему не русских?

И на этот вопрос ответ у статского советника имелся. Во-первых, все русские кавалеристы сейчас или в армии, или в жандармерии, набрать нужное количество людей очень трудно, и займет это много времени. Во-вторых, русского человека на этих просторах видно сразу. А отряд «Пинтуй» может в одно мгновение разбежаться и превратиться в китайских крестьян, которых никто ни в чем не заподозрит. А когда понадобится, они снова соберутся и снова станут воинским соединением.

Собеседник кивнул, но сделал это, как показалось Загорскому, необычно задумчиво. Тот поглядел на командира: что случилось? Чжан Чжэн-юань усмехнулся невесело:

— Надеюсь, у вас очень важное задание…

Нестор Васильевич кивнул — очень важное.

— Это хорошо, — продолжал командир отряда. — Потому что не хотелось бы умереть за какую-нибудь чепуху.

И он посмотрел статскому советнику прямо в лицо. Загорский отвел глаза, ничего ему не ответил. С минуту оба молчали. Потом статский советник снова взглянул на китайца.

— Слушайте, господин Чжан, — сказал он как можно мягче, — вы не умрете за чепуху. Я сделаю все, чтобы бойцы ваши вернулись домой живыми и здоровыми.

Командир усмехнулся. Он знал, что все это — гу́ши, сказки, которые рассказывают взрослые друг другу, чтобы было не так страшно. Он, Чжан Чжэн-юань, смерти не боится, лишь бы в смерти был какой-то смысл. Так повелось испокон веку: чтобы жили все, немногие должны умереть. Бойцы отряда «Пинтуй» знали, на что идут, Тифонтай заплатил им очень щедро.

— Тифонтай — хороший человек, — негромко произнес статский советник.

Китаец кивнул. Тифонтай — хороший человек. И господин Цзагоси тоже хороший человек. Он, Чжан Чжэн-юань, верит, что его отряд не пошлют на глупую и бессмысленную смерть. Как это говорят в России: делай, что должно, и пусть будет, что будет…

Загорский лишь молча кивнул. Впереди у них был долгий и опасный путь до Порт-Артура.

Ночь, еще минуту назад тихая, блаженно парящая в высоком небе среди светлых звездных пылинок, обрушилась на землю тяжелой черной тушей и взорвалась винтовочными выстрелами. Послышалось ржание лошадей, крикливые японские команды, вой китайской конницы, скачущей к противнику на полном ходу. Грохнула гаубица, снарядом рассекло темноту, раздались крики и стоны, неистовая китайская ругань и снова стрельба, стрельба в оглохшей от канонады ночи.

— Пора, — сказал Загорский, и они с Ганцзалином пришпорили коней.

Прямо перед ними неясно темнели укрепления Порт-Артура, с левого фланга погибал отряд «Пинтуй». Все пошло не так, как планировал статский советник, но менять что-то было уже поздно. Он не мог даже скомандовать отступление, поскольку находился далеко от бойцов Чжан Чжэн-юаня, и потому единственное, что теперь оставалось китайцам, — бежать с поля боя или принять героическую смерть. Но бежать означало не выполнить своей задачи, означало предать Тифонтая, предать своего командира и русских друзей. И Чжан Чжэн-юань принял решение погибнуть, и приказу его последовал весь отряд. Теперь они, визжа, носились в ночи, как фурии, подняв на ноги, может быть, целый японский полк, а может, и всю японскую армию.

Безумная эта атака не планировалась, во всяком случае не планировалась в таком виде, однако японцы случайно обнаружили их раньше, чем они рассчитывали. Несколько коротких окриков, предупредительные выстрелы японских часовых — и отряд «Пинтуй» вступил в последнюю битву.

Внезапно за своей спиной они услышали дальний крик: «Ура-а-а!» Загорский вздрогнул от радости, на миг ему почудилось, что это русские защитники крепости предприняли вылазку, чтобы поддержать неизвестное подразделение, рвущееся в их сторону. Однако крик был слабым, одиночным и быстро стих. Это не защитники Порт-Артура, понял Нестор Васильевич, это командир китайского отряда так передает своим русским друзьям привет и последнее прости.

К счастью, было темно, и Ганцзалин не видел, как изменилось лицо господина. А если бы и увидел, то, может, и не удивился бы. Они скакали с такой скоростью, ветер так хлестал им навстречу, что и он сам тоже морщился, и у него тоже слезились глаза.

Совсем рядом с укреплениями они бросили лошадей и полезли по насыпи вверх — к русским заставам, бдящим в ночи, чтобы японцы под покровом темноты не могли подобраться к городу.

— Стой, кто идет?! — В ночи залязгали затворы винтовок, ручной фонарь осветил лицо статского советника.

— Свои, — отвечал Загорский, — свои…

— Руки вверх, — скомандовали им из темноты осипшим басом.

Загорский подняли руки.

— Пароль? — потребовал все тот же бас.

— Не знаю пароля, — отвечал Нестор Васильевич. — Мы из Владивостока. Доложите генералу Стесселю, что явился статский советник Загорский…

Фонарь заколебался, освещая пространство вокруг статского советника, словно искал что-то. Не найдя, вернулся к Загорскому, который смотрел на солдат напротив него, не щуря даже глаз.

— А где второй? — спросил невидимый в темноте человек, судя по решительному голосу — офицер.

— Какой второй? — удивился Нестор Васильевич.

— С вами был еще один… — статский советник уловил в голосе офицера некоторое сомнение.

Загорский покачал головой: нет, кроме него никого не было. Вероятно, их ввела в заблуждение игра света и тени.

— Послушайте, господин офицер, — перебил он сам себя, — не знаю, в каком вы чине… Вы не могли бы попросить вашего подчиненного не светить мне фонарем прямо в глаза. Ей-богу, это, во-первых, неприятно, во-вторых, вредно для зрения.

— Обыскать, — велел офицер.

Сразу два солдата обступили статского советника, споро обхлопали его, вытащили оружие.

— Два револьвера, ваше высокоблагородие, — доложился один из солдат, фонарь выхватывал из темноты бравый ус на скуластом лице и горящий желтым огнем глаз.

— Так-так, — промолвил офицер нехорошим тоном. — И зачем же, позвольте узнать, вам сразу два револьвера?

— А зачем, по-вашему, могут быть нужны револьверы русскому офицеру, пробирающемуся через районы, захваченные японцами?

— Вы офицер?

— Да. Окончил Второй московский кадетский корпус.

— Но вы говорили, что вы статский советник.

— Да, поскольку сейчас официально состою в статской службе. Но фактически исполняю задание Генерального штаба.

Собеседник на секунду задумался.

— Почему я должен вам верить? При вас нет никаких документов!

— Документы мои сгорели. Вообще же вы не должны мне верить. Просто доложите обо мне своему начальству, а оно пусть доложит генералу Стесселю.

— Посмотрим, — сказал офицер, по-прежнему невидимый в темноте, и кивнул подчиненным. — Увести.

Жена фактического хозяина Порт-Артура генерал-адъютанта Стесселя Вера Алексеевна с утра пребывала в некоторой задумчивости. Это было естественное состояние генеральши, однако главная ее сила была не в раздумьях и умственных построениях, а в точно направленных волевых усилиях и мгновенной реакции, позволявшей ей если не оказываться над собеседником, то хотя бы ощущать свое над ним превосходство.

Тонкое сочетание скрытой благожелательности и показных обид, видимого простодушия и ловко спрятанного хитроумия, долготерпения с одной стороны и быстрого ума — с другой делало из нее, пожалуй, лучшего генерала из числа тех, кто находился сейчас в Порт-Артуре. Другое дело, что военные действия вела она не на полях сражений, а на балах и приемах. Это было ничуть не проще, и даже сложнее, чем на войне. Там все ясно — вот линия фронта, те, кто с этой стороны, — друзья, те, кто за ней, — враги. Первых надо поддерживать, вторых — уничтожать. Штатские же войны — совсем иное дело. Тут, как в сказке, друг в единый миг может удариться о натертый паркет и превратиться в злейшего врага, а бывший враг — сделаться союзником. Тут никому нельзя верить, но всех надо использовать. Тут нет места любви и дружеству, зато есть место тонким расчетам и мгновенным, как штыковые уколы, атакам.

Умствующий стратег строит крепость своей философии на зыбком фундаменте, оно помпезно и легко подвергается разрушениям, хотя бы потому, что жизнь не стоит на месте, а то, что было выстроено вчера, сегодня уже совершенно устарело. Вера Алексеевна же не возводила замков на песке, она, если брать военно-морскую терминологию, была крейсером, то есть судном, достаточно хорошо вооруженным, чтобы противостоять даже броненосцам, и при этом достаточно подвижным, чтобы увернуться от атаки целой эскадры.

Беспокойство Веры Алексеевны в этот раз, однако, было связано не со светскими интригами, а с совершенно конкретной угрозой. Японцы, уже несколько месяцев как взявшие Порт-Артур в тесную осаду, сжимали смертоносное кольцо вокруг города все сильнее. Во время бесплодных своих атак на город они гибли сотнями, но не отступали, а, по меткому выражению генерала Смирнова, «перли вперед, как паровоз». Вера Алексеевна прозревала тяжелый момент, когда паровоз этот окончательно разрушит героические редуты и люнеты� защитников города и торжествующие японские самураи поставят на колени все его население. Возможно, они даже начнут насиловать девушек и женщин… Впрочем, нет, этого ожидать не приходилось: до войны госпожа Стессель видела немало японских офицеров — все это были люди обходительные и деликатные, не способные изнасиловать даже курицу. А командующий сухопутными силами японцев барон Но́ги, несмотря на внешность бородатой мартышки, был самым настоящим джентльменом.

Таким образом, слишком жестоких эксцессов можно было не бояться. Однако, если город возьмут или его придется сдать, это может самым неблагоприятным образом сказаться на карьере Анатоля — так, на французский манер, Вера Алексеевна звала своего мужа. Всего несколько месяцев назад Его Императорское Величество удостоил Стесселя звания генерал-адъютанта, переведя его тем самым из простых боевых генералов в царедворцы. Вера Алексеевна уже видела свой отъезд из этого богом забытого места в столицу, где она намеревалась скромно блистать в непосредственной близости от государыни императрицы Александры Федоровны.

С этой точки зрения, разумеется, лучше всего было бы, чтобы город поскорее захватили, а Анатоля отправили бы в Петербург, где генерал-адъютанту самое место. Что же касается Порт-Артура, то пусть им командует этот противный якобинец генерал Кондратенко, он давно пытался перехватить штурвал из рук генерала Стесселя, точнее говоря, из рук Веры Алексеевны. Впрочем, о чем это она? Если город захватят японцы, то Кондратенко они наверняка расстреляют. Тут уж скорее судьба может улыбнуться генералу Фоку, который уже давно неровно дышит к сынам Страны восходящего солнца. Он был настолько неуклюж в своих попытках с ними воевать, что его во избежание скандала пришлось даже снять с должности и оставить чем-то вроде советника при Анатоле.

Впрочем, все это только теории. На практике надо решить вопрос, как поскорее перебраться в Санкт-Петербург, не потеряв при этом ни воинской чести, ни высочайшего благоволения. Для решения этого вопроса она рассчитывала привлечь генерала Фока, который славился изворотливостью ума. С утра генерал Белов увез Анатоля на позиции, и вот-вот должен был явиться Фок — для частного, почти интимного разговора с Верой Алексеевной.

Стоило ей только подумать об этом, как вошедший лакей заявил о приезде Фока.

— Зови скорее, — сказала она и, сидя в креслах, приняла самый благожелательный вид.

Седобородый генерал вбежал в приемную легко, как какой-нибудь поручик.

— Чуть свет — уж на ногах! И я у ваших ног! — воскликнул он и почтительно поцеловал ручку Вере Алексеевне.

— Ах, Александр Викторович, вы истинный Чацкий, — проговорила она кокетливо.

— Предпочитаю быть Чацким, а не Молчалиным, — отвечал Фок, — впрочем, и тот и другой — выдумка господина Грибоедова. Таких людей не бывает, а если иногда и встречаются, их мигом отсылают на гауптвахту.

И засмеялся, очень довольный своей остротой. Вера же Алексеевна в который раз с сожалением подумала, что очень хитрые люди подчас бывают и глупыми, и моветонными�. Развивать эту мысль она вслух, конечно же, не стала, лишь пригласила генерала присесть на диван. Тот опустился на муаровые подушки, особенным образом скрестив ноги, как бы готовясь тут же броситься на пол в коленопреклоненном положении — пожилые дамы, он знал, очень любят такое. Впрочем, такое любят и дамы более молодого возраста. И если ты демонстрируешь постоянную готовность опуститься перед женщиной на колени, считай, что у тебя имеется значительная фора перед всеми прочими.

Стессель по вечной привычке всех опытных интриганок хотела подойти к делу немного издали и как бы сбоку, однако первая же ее фраза была прервана новым появлением лакея.

— Ну, в чем дело? — проговорила она уже с легким раздражением.

— Жандармский полковник князь Микеладзе к генералу Стесселю, — отрапортовал лакей.

— Вели сказать, что генерала нет, пусть явится после обеда, — сказала она, но тут же и передумала: — Впрочем, нет, пусть войдет.

Вера Алексеевна не без оснований полагала себя подлинным мотором всякой жизни, проходящей в Порт-Артуре, — как военной, так и штатской. Микеладзе, разумеется, был ей знаком, она понимала, что начальник жандармской команды не явился бы к генералу просто так, без серьезной причины. А значит, было бы весьма неразумно упустить возможность узнать что-то важное раньше всех остальных.

Чеканным шагом вошел Микеладзе, недавно произведенный из ротмистров сначала в подполковники, а затем и в полковники. Это был грузин с пышной бородой и с каким-то удивительно наивным взглядом. Как многие жандармские офицеры, чувствующие снисходительную насмешку армейских коллег, он старался выглядеть более бравым, чем офицеры настоящие, боевые, для чего часто без необходимости округлял грудь и говорил так, как будто перед ним стояло высшее начальство. Впрочем, применительно к госпоже Стессель так оно, конечно, и было.

— Здравия желаю, уважаемая Вера Алексеевна! — сказал он и, чуть подумав, щелкнул каблуками.

— Дорогой Андрей Платонович, как же я рада вас видеть, — разулыбалась Стессель. — Как ваши дела, здоровы ли вы? Прошу садиться рядом с генералом.

— Благодарю, — отвечал Микеладзе, — у меня срочное дело к его превосходительству.

— Что за дело?

Микеладзе замялся.

— Ах, полковник, — вчерашнему ротмистру наверняка было лестно услышать, как его именуют полковником, — ах, полковник, вы всегда так интригуете нас, бедных женщин! Неужели вы думаете, что у Анатоля могут быть какие-то тайны от меня и генерала Фока? Разумеется, нет. Так не мучайте же нас и немедленно расскажите, зачем вы к Стесселю.

И Вера Алексеевна адресовала Микеладзе одну из самых очаровательных своих улыбок. Фок же важно кивал головой, как бы желая сказать: все так, каждое слово Веры Алексеевны есть не менее, чем истина в последней инстанции, а кто осмелится противоречить этой истине, навлечет на свою голову по меньшей мере гнев Божий, а то и служебное взыскание.

Микеладзе, не отличавшийся ни особенной твердостью, ни большим хитроумием, держался недолго, и редуты его быстро пали под совместным напором улыбок мадам Стессель и нахмуренных бровей генерала Фока.

— Сегодня ночью сторожевым отрядом наших доблестных матросов при попытке проникнуть в город со стороны горы Высокой был взят в плен некий человек, который называет себя статским советником Загорским, — отрапортовал князь.

— Загорский? — оживился Фок. — Что-то знакомое…

— Дальше, дальше, — нетерпеливо велела Стессель.

Как следовало из дальнейших слов Микеладзе, вышеуказанный Загорский, не имея при себе никаких документов, утверждает тем не менее, что у него есть срочное сообщение по части военной разведки для начальника Квантунского укрепленного района генерала Стесселя.

— Что же, узнали вы, что это за сообщение? — полюбопытствовала Вера Алексеевна.

— Никак нет, ваше превосходительство. Господин статский советник запирается и говорит, что обо всем расскажет только генералу Стесселю.

— Вот оно что…

Генерал и Вера Алексеевна обменялись мгновенными взглядами.

— А он что же, сидит у вас на гауптвахте? — полюбопытствовала Стессель.

— Никак нет. Поскольку дело свое он объявил чрезвычайно срочным, я взял на себя смелость лично привезти его сюда под конвоем двух жандармских вахмистров. Они ждут в повозке у вашего дома.

— Что ж, это мудро, — покивала генеральша. — Однако Анатолий Михайлович будет, даст бог, только к вечеру.

— В таком случае я отвезу его обратно, — отвечал Микеладзе.

— А вот это уже будет совсем не мудро, — заметил Фок. — Дело действительно может оказаться крайне срочным.

Было видно, что полковник встал в некоторый тупик. Может быть, послать к генералу Стесселю гонца? Но этот план не понравился уже Вере Алексеевне. Во-первых, нет резона отвлекать Анатоля от срочных военных дел, во-вторых, когда еще гонец до него доберется.

— Я знаю, что делать, — внезапно сказал Фок. — Оставьте этого вашего статского советника прямо тут, в доме Веры Алексеевны. А я его допрошу.

Микеладзе изумленно поглядел на Фока: то есть как — допрошу? Разве Александр Викторович знает премудрости допросов?

— Помилуйте, да ведь я службу начинал в Отдельном корпусе жандармов, — отвечал генерал. — Еще в семидесятые годы это было, славное было времечко, славное…

— Но я не могу его оставить просто так. Если это шпион, он может сбежать, — возразил полковник.

— Ну, милый князь, от меня еще никто не сбегал, разве что на тот свет, — и генерал самодовольно подкрутил ус.

Этот аргумент, впрочем, показался полковнику недостаточным, и тогда в дело вступила тяжелая артиллерия. Вера Алексеевна сказала, что князь Микеладзе вполне может оставить своих вахмистров у нее в доме на тот случай, если загадочный статский советник вдруг захочет сбежать. Ну а теперь, вероятно, у господина полковника есть безумное количество дел, которые ему надо выполнить немедленно. Таким образом, они не смеют его задерживать.

Ошарашенный Микеладзе был мгновенно выпровожен из дома, а в дом, напротив, завели задержанного статского советника в сопровождении вахмистров. На руках у него были наручники, лицо казалось бледным от недосыпания.

— Какой интересный молодой человек, — негромко проговорила генеральша, с любопытством оглядывая Нестора Васильевича.

Загорский услышал это и слегка улыбнулся.

— Не верьте первому впечатлению, шпионов учат умению очаровывать людей, — отвечал Фок.

Он обошел вокруг Нестора Васильевича и вдруг громко и с претензией проговорил:

— Итак, вы утверждаете, что вы статский советник Загорский. Какие вы можете привести доказательства?

— Прежде чем ответить на вопрос, я хотел бы знать, с кем имею дело, — спокойно отвечал статский советник.

— Это допрос, милостивый государь! — генерал еще повысил голос. — Вопросы здесь задаю я, а вы на них только лишь отвечаете… Вы пытались тайно пробраться в крепость, вы были вооружены, личность ваша ничем не подтверждена. Если вы будете запираться, вас ждет трибунал за шпионаж!

— Постойте, дорогой генерал, — прервала его хозяйка дома. — Мне кажется, тут добром можно добиться гораздо большего, чем силою.

Она внимательно оглядела Загорского с ног до головы. Тот стоял совершенно спокойно. Шпион он или нет, он, безусловно, дворянин, подумала Стессель, запугивать его бесполезно.

— Итак, — сказала она, — у вас есть срочное сообщение для моего мужа генерала Стесселя. К сожалению, он выехал инспектировать наши позиции и раньше вечера не вернется. Но если у вас есть что-то срочное, вы можете совершенно спокойно сказать об этом мне и генералу Фоку, мы тут же предпримем все необходимые меры.

— Сударыня, — со всей возможной галантностью отвечал статский советник, — мне очень жаль огорчать вас отказом, но то, что мне известно, я могу сказать лишь генералу Стесселю и никому более.

Генеральша огорчилась: этот статский советник, или кто он там на самом деле, совершенно не хочет понимать, что у них, в Порт-Артуре, свои правила и что Вера Алексеевна значит тут не меньше, чем сам генерал Стессель. А может быть, даже и больше.

— А вы упрямец, — сказала она с сожалением. — У Анатоля слишком много важных дел, чтобы он интересовался еще и вашей персоной. Неужели вы и правда хотите, чтобы вас судили как японского шпиона?

— Уверяю вас, все, что я мог сказать посторонним людям, я уже сказал, — отвечал Нестор Васильевич. — Если генерал Стессель занят сейчас, я могу подождать до вечера.

Вера Алексеевна посмотрела на Фока. Тот отвечал ей долгим взглядом, в котором она явственно прочла: отдайте мне этого упрямца на полчаса, и он скажет не только то, что знает, но и то, чего никогда не знал.

Через минуту Фок и Загорский оказались в святая святых дома — кабинете генерала Стесселя. При этом статский советник сидел в глубоком кресле, а Фок стоял прямо над ним.

— Ну-с, что мы имеем, — проговорил генерал, пронзительно глядя на Загорского. — Мы имеем японского шпиона, который под покровом ночи пытался пробраться в крепость. При задержании при нем нашли два револьвера, однако не нашли никаких документов. Несмотря на это, он пытался выдать себя за некоего статского советника, которого, возможно, и вовсе не существует в природе.

Нестор Васильевич отвечал, что статский советник Загорский существует в природе. Они могут в этом убедиться, если телеграфируют в Министерство иностранных дел на имя тайного советника Николая Гавриловича С.

— Хитро придумано, — сощурился Фок. — В японской разведке наверняка известно, что телефонная и телеграфная связь у нас перерублена, а все машины беспроволочного телеграфа выведены из строя и не работают даже на военных судах. Мы полностью оторваны от внешнего мира, милостивый государь, но это вас не спасет. Я вижу все ваши плутни насквозь! Признавайтесь, что вам тут надо, или я отдам вас под трибунал.

Нестор Васильевич несколько секунд рассматривал генерала, как какое-то диковинное насекомое. Потом вздохнул и отчетливо произнес.

— Я вижу, генерал, вы никак не хотите мне поверить. Однако совершенно очевидно, что вы можете сильно помешать моей миссии. Поэтому я скажу вам, зачем я тут. Но дайте слово офицера, что никому не скажете об этом, даже госпоже Стессель.

— Слово офицера и дворянина! — несколько напыщенно объявил генерал.

— Хорошо, — кивнул Загорский. — Я здесь по заданию русской военной разведки: ищу некоего господина Шиманского. Этот Шиманский и есть настоящий японский агент. Я точно знаю, что недавно он проник в Порт-Артур для того, чтобы производить здесь диверсии и дать возможность японцам захватить город. Я должен найти его и обезвредить. Для этого мне понадобится некоторая помощь со стороны высших должностных лиц Порт-Артура. Вот и все, что я хотел сообщить генералу Стесселю.

Генерал Фок с минуту молчал, что-то обдумывая.

— Шиманский, значит, — протянул он неприятным голосом. — Ловко, очень ловко придумано. Мы сейчас вас отпустим, чтобы вы искали этого мифического Шиманского, а вы тем временем как раз и займетесь диверсионной работой. А где, скажите, гарантия, что вы не есть тот самый Шиманский, которого так усердно ищете?

Загорский посмотрел на него с искренним удивлением.

— Вы, милостивый государь, из-за осады, кажется, совершенно потеряли связь с реальностью…

— Не до такой степени, чтобы не раскусить вашего иезуитского плана, — нахмурился Фок. — Я отдам вас под трибунал, и пусть он решает, что с вами делать. Впрочем, нет, судьи у нас дураки, того и гляди оправдают вас. Учитывая вашу чрезвычайную опасность для Порт-Артура, я сделаю вот что — я застрелю вас при попытке к бегству, без суда и следствия.

Статский советник отвечал, что он никуда не собирается бежать.

— А вот это, милостивый государь, доказать вам будет крайне сложно, — ухмыльнулся Фок. — Я думаю, выглядеть это будет так. Я отвернусь на секунду, вы ударите меня сзади своими наручниками и броситесь к окну, чтобы выбить его и прыгнуть со второго этажа на улицу. В этот самый момент я приду в себя и выстрелю вам вслед.

— И вы действительно собираетесь убить ни в чем не повинного человека?

— Не убить, а обезвредить. И не человека, а опасного шпиона. А позже, когда связь с Санкт-Петербургом будет восстановлена, мы сообщим, что Виктор Шиманский, кем бы он ни был, благополучно ликвидирован.

Статский советник только головой покачал, с изумлением разглядывая генерала.

— Но вы понимаете, что будет назначено расследование? Вам не удастся инсценировать все так, чтобы комар носа не подточил.

— Ничего, — ухмыльнулся Фок, — как-нибудь устрою.

С этими словами он вытащил из кобуры револьвер и направил его прямо в лицо Загорскому.

— Встать, — сказал он негромко.

— Вы совершаете ошибку, — предупредил Нестор Васильевич.

— Встать, или я всажу вам пулю так, что вы останетесь живы, но превратитесь в идиота, который ничего не понимает и ходит под себя…

И, чтобы Загорский не сомневался в его намерениях, он обошел его со спины и уткнул револьвер в затылок.

— Ладно, — сказал Загорский, — я встану. Но уверяю вас, вы об этом пожалеете.

С этими словами он привстал с кресла и без паузы нанес ногой сильнейший удар назад. Однако Фок был наготове. За короткий миг до удара он отпрянул назад и удар лишь опрокинул и повредил кресло, на котором за миг до этого сидел статский советник.

— Так я и думал, — усмехнулся генерал, по широкой дуге обходя застывшего противника. — Никто, кроме японского шпиона, не может так ловко владеть своим телом. Зато теперь никто не усомнится в вашей виновности. А сейчас повернитесь и идите к окну. Только очень медленно.

Загорский, повинуясь стволу револьвера, направился к окну.

— Теперь разбейте стекло — кулаком или ногой, — велел Фок.

— Дурацкая идея, — отвечал статский советник. — Еще не поздно передумать.

— Бейте!

Воцарилась небольшая пауза.

— Ну что же вы? — ядовито спросил Фок. — Испугались?

— Нет, просто не хочу облегчать вам жизнь. Хотите стрелять, стреляйте прямо так.

— Ладно, — кивнул генерал. — Окно я выбью сам — позже. А сначала застрелю вас. Если вы веруете в Бога, прочитайте молитву, даю вам на это минуту.

Загорский молчал пару секунд, потом спросил, не боится ли Фок, что он, Загорский, позовет на помощь.

— Не боюсь, — отвечал тот. — Как только вы начнете кричать, я вас тут же застрелю. Крик тоже пойдет в копилку моей версии о побеге.

— Послушайте, — сказал Загорский несколько устало. — Меня уже пытались убить раньше, и ни к чему хорошему это не привело. Я вам предлагаю следующее соглашение…

— Довольно, — перебил его Фок. — Прощайте, господин Шиманский, или как вас там на самом деле зовут…

Загорский, глядя в окно, увидел в отражении, как генерал навел револьвер прямо ему в затылок.

«Три секунды, — отрешенно подумал статский советник. — Две… Одна…»

В дверь загрохотали. Фок вздрогнул.

— Кто там? — недовольно проговорил он.

— Генерал Фок, откройте! — раздался властный голос. — Это Кондратенко.

— Я занят, — отрывисто отвечал генерал, пистолет, по-прежнему смотревший в затылок Загорскому, подрагивал у него в руке. — Я допрашиваю японского шпиона.

В дверь загрохотали уже в четыре руки, она заходила ходуном.

— Я приказываю вам открыть! — крикнул за дверью генерал. — Если с головы этого человека упадет хотя бы волос, вы пойдете под трибунал!

— Похоже, начальник сухопутной обороны Порт-Артура не шутит, — заметил Загорский.

За краткие секунды, что Фок отвлекся на переговоры, он каким-то чудесным образом разомкнул на себе наручники и теперь стоял совсем рядом с генералом, глядя прямо ему в лицо. Лицо у того задрожало, стало ясно, что сейчас грянет выстрел. Однако статский советник неуловимым движением перехватил руку противника, и тот неожиданно почувствовал необыкновенную слабость во всем теле. Он выронил пистолет и повалился на кресло.

— Я вижу, вам неможется, — заботливо проговорил статский советник, — так что, с вашего позволения, открою дверь сам.

Он поднял генеральский пистолет, подошел к двери, которая так тряслась от ударов, что, казалось, сейчас соскочит с петель, и зычно крикнул:

— Открываю!

Стук стих. Нестор Васильевич повернул ключ, торчавший в замке, и распахнул дверь. Первым делом в дверь сунулась косая китайская физиономия, за которой маячил благородный лик генерала Кондратенко с пышными усами и правильной формы треугольной бородой.

— Здравствуй, Ганцзалин, — спокойно проговорил статский советник. — Рад познакомиться, Роман Исидорович.

Спустя час Загорский и Ганцзалин сидели в уютной гостиной генерала Кондратенко и пили чай со свежеиспеченным печеньем.

— Послать ко мне Ганцзалина было очень верным шагом, — говорил генерал, глядя на статского советника, который наконец сменил свой полевой наряд хунхуза на партикулярный пиджак и брюки. — Однако ума не приложу, почему вы хотели, чтобы вас привели к Стесселю? Почему сразу не потребовали встречи со мной?

Загорский откусил печенье и с любопытством его осмотрел.

— Интересный вкус, — заметил он. — С вашего позволения, я попрошу, чтобы ваша стряпуха записала мне рецепт… Что же касается моего решения обратиться сначала к Стесселю, тут было несколько причин. Во-первых, я не хотел нарушать субординацию. Во-вторых, связь у вас тут крайне плохая…

— Вернее будет сказать, вообще никакой, — уточнил Кондратенко.

— Так или иначе, я не был уверен, что до вас дошла телеграмма из Министерства иностранных дел о моем скором появлении. И наконец, я знал, что у вас тут существуют некоторые трения как с самим Стесселем, так и с адмиралом Старком. Я не был уверен, что здешний жандармский полковник не принадлежит к враждебной вам фракции, и, находясь в положении подозреваемого, не хотел бросать на вас тень.

— Это очень благородно, — кивнул хозяин дома, — однако ваше благородство едва не стоило вам жизни.

Статский советник пожал плечами: кто же мог знать, что господин Фок так рьяно за него возьмется?

— Фок мерзавец и негодяй, — с чувством сказал Кондратенко. — Он мечтает сдать Порт-Артур японцам и к этому же подталкивает Стесселя. Я уже несколько раз был близок к тому, чтобы арестовать Фока, но, боюсь, Стессель и адмирал Старк этого шага бы не одобрили. А узурпировать власть сейчас, когда японцы нас безостановочно атакуют, — все равно что бросать спичку в подпол с порохом. Поэтому пока приходится терпеть, а там — как бог даст. Однако это все наши, внутренние склоки, а что вы думаете делать с вашим Шиманским?

Нестор Васильевич отвечал, что его нужно найти, причем сделать это как можно быстрее. Он полагает, что усиление японских атак связано именно с проникновением в Порт-Артур Шиманского. Вопрос только в том, где именно его искать? Едва ли он пополнил собой высшее офицерское собрание, там каждый новый человек виден как на ладони. Он мог войти в инженерный корпус…

— Это вряд ли, — перебил Загорского генерал. — Инженерными работами занимаюсь лично я и знаю всех инженеров до последнего прапорщика. Тут мимо моего внимания не проскользнет даже мышь.

— Иными словами, он либо отправился в сухопутные войска, либо на один из кораблей, стоящих в гавани Порт-Артура, — подытожил Нестор Васильевич. — И там и там достаточно места и довольно людей, чтобы незаметно, исподтишка вести свою подрывную деятельность.

— Он может быть и среди штатских, — внезапно сказал Ганцзалин. — Штатских меньше подозревают.

Кондратенко заметил, что, может быть, штатских и меньше подозревают, но и возможностей у них тоже меньше. Никакого штатского не пустят туда, куда свободно пройдет человек в погонах.

— Бывают такие штатские, которых везде пускают, — внезапно сказал Загорский. — Например, нищие. Или милосердные сестры.

Кондратенко усмехнулся.

— Ну, тогда уж ваш Шиманский должен был заделаться санитаром, вряд ли его можно спутать с милосердной сестрой.

— Кто знает, — загадочно проговорил статский советник, — кто знает…

Он отставил пустой стакан и поднял глаза к потолку, как будто что-то высчитывал.

— Вы шахматист? — внезапно спросил генерал.

Статский советник поглядел на него с интересом: как он догадался?

— У вас лицо человека, который готовит шахматную комбинацию, — отвечал Роман Исидорович. — Знаете, сильные шахматисты, обдумывая позицию, часто не смотрят на доску, чтобы текущая позиция не отвлекала их от счета вариантов.

Загорский улыбнулся и поднялся из-за стола.

— Благодарю за теплый прием, ваше превосходительство, однако нам пора браться за дело. У меня к вам будет еще одна просьба. Устройте нам, пожалуйста, такой пропуск, по которому нас пускали бы везде и всюду. Это возможно?

— Только на суше, — с некоторым сожалением отвечал генерал. — Эскадра наша мне не подвластна, это епархия исключительно адмирала Старка.

— Ничего, для начала сойдет и на суше, а там, если понадобится, и до адмирала доберемся…

Генерал кивнул: как будет угодно господину Загорскому. Однако под каким же соусом предоставить статскому советнику пропуск во все возможные места? Может быть, назначить его инженером-инспектором? А помощника его определить… ну, скажем, денщиком.

— Прекрасная идея, — кивнул Нестор Васильевич. — Так и поступим. Единственное, дело наше будет все-таки довольно скрытным, и мне бы не хотелось, чтобы по городу пошли слухи о некоем статском советнике, который сначала считался японским шпионом, а потом сделался вдруг инженером-инспектором. Жандармский полковник наверняка будет молчать, а вот у Фока и мадам Стессель, скорее всего, языки без костей.

Однако Кондратенко успокоил его, сказав, что генерала Фока, а также Стесселя с его супругой он возьмет на себя. С тех пор как Стессель сделался генерал-адъютантом, он стал вдвойне осторожным, и напугать его не составляет особенных трудностей. Не захочет же он, в самом деле, чтобы ему вменили государственную измену из-за какого-то там статского советника, пусть даже и прямо из Петербурга приехавшего! Будет молчать и сам Стессель, и супруга его, не говоря уже про генерала Фока, прилюдно осрамившегося при попытке расстрелять поддельного японского шпиона…

Со времени памятного разговора в доме Кондратенко прошло несколько дней. Никто больше не беспокоил генерала, Загорский со своим Ганцзалином словно растворился в Порт-Артуре. Возможно, Нестор Васильевич и не появлялся на позициях, а сразу отправился к генералу Старку, чтобы попытать счастья на кораблях эскадры, возможно, просто затаился в какой-то дыре, зорким глазом наблюдая за окрестностями и жизнью города.

Так или иначе, особых хлопот новый инженер-инспектор никому не доставлял, и о нем, кажется, забыл уже и сам Кондратенко. Однако Загорский, разумеется, никуда не делся, потому что Шиманского надо было найти и обезвредить любой ценой.

Как-то среди сторожевых подразделений, стоявших в карауле у горы Высокой, прошел слух, что при ближайшем же японском штурме наши собираются испытать на них новое оружие — шаровые мины. По мысли создателей этого оригинального изобретения, оно должно быть очень хорошо именно для отражения штурмовой атаки, идущей снизу вверх. Мины эти по происхождению своему были военно-морскими и не рассчитанными на сухопутные действия. Однако порт-артурские Кулибины предположили, что, если скатить их под гору, они наберут достаточную скорость, чтобы, ударившись о препятствие, взорваться и разнести к чертовой бабушке атакующих сынов Ямато. Мины эти намеревался посмотреть в действии новый инженер-инспектор, неведомо как добравшийся до Порт-Артура прямо из Санкт-Петербурга.

Не успели толком подготовить эти мины, как в наступившей темноте японец изменным своим обычаем полез в атаку. В ночи зазвенело визгливое «банзай», загрохотали винтовки, загремели ручные гранаты. Русские солдаты, не ожидавшие столь мощного наступления, дрогнули, попятились, а потом и вовсе побежали от противника сломя голову.

В этот печальный для русского воинства миг из блиндажа наверху горы вынырнула высокая фигура с лицом, неразличимым во тьме. Она ухватила за шиворот одного из бегущих солдат, и тот воленс-ноленс вынужден был остановиться.

— Что случилось, братец? — благожелательно молвила фигура. — Куда все бегут?

— Макаки наступают, вашбродие! — панически прокричал рядовой. — В темноте подкрались, яко тать в нощи, и давай разделывать наших под орех. В нижнем окопе всех подчистую повыбили, дальше идут.

— Это ничего, братец, — успокаивающе сказал тот, кого звали вашбродием, — сейчас мы макакам хвосты как раз укоротим. Эй, Ганцзалин!

Из блиндажа вылезла коренастая фигура, трудно различимая в темноте, выкатила некое многоствольное чудовище с пулезащитным щитком, закрепила его на земле и дала из него могучий залп в сторону наступающих японцев. Это был знаменитый «артурский пулемет» — изобретение капитана двадцать шестого пехотного полка Игнатия Шметилло. Состоял он из нескольких китайских винтовок, вставленных параллельно в особые пазы. При помощи хитроумной механики винтовки заряжались все одновременно и одновременно же выстреливали в наступающего врага. Получалось, что всего один человек давал залп сразу из нескольких винтовок, что во много раз увеличивало огневую мощь подобной батареи.

Удирающие со всех ног русские солдаты поначалу было шарахнулись в сторону от изобретения капитана Шметилло, но потом пришли в себя и начали останавливаться и оглядываться назад, любопытствуя, какой эффект на японцев произведет необычное русское оружие. Оружие же заботами Ганцзалина опаляло наступающего врага, словно огнедышащий дракон.

Японцы затоптались на месте, не зная, как поступить. Окончательно остановили свое бегство и русские солдаты, пытаясь высмотреть, какой ущерб наносит противнику артурский пулемет.

— Ура, мы ломим! — крикнул высокий, в котором генерал Кондратенко с некоторым удивлением распознал бы сейчас статского советника Загорского. — Вперед, ребята, враг бежит!

Сначала не слишком уверенно, но с каждой секундой все решительнее лавина русских солдат покатилась вниз на замерших в испуге японцев. Их пытались встретить разрозненными выстрелами, но в темноте почти все пули ложились в молоко.

— Ур-ра-а! — гремел солдатский поток, обрушиваясь на удирающего противника. — Ур-ра-а-а-а!

Русская лава заливала подножие горы, бахал артурский пулемет, обиженно и бессильно огрызались в ответ японские винтовки. У блиндажа появилась резервная рота, возглавляемая поручиком Двинским, без долгой подготовки бросилась вниз, в атаку, влилась в ряды своих товарищей.

Внезапно статский советник вскрикнул и схватился за плечо. К нему обернулся поручик Двинский.

— Что с вами? Ранили?

— Кажется, да, — с досадой отвечал Нестор Васильевич, опускаясь на землю.

— Зачем же вы в бой сунулись, господин инженер? Ваше дело — укрепления да коммуникации. Эх…

Он поискал глазами в темноте, никого не нашел, крикнул зычно:

— Балобин! Балобин, черт! Где ты?

Из темноты вынырнул немолодой уже усатый ефрейтор.

— Здесь я, вашбродь!

— Возьми еще рядового, доставьте господина инженера в лазарет.

— Не нужно, — запротестовал Загорский, — я сам доберусь…

И сделал безуспешную попытку встать на ноги, но тут же снова опустился на землю. Балобин споро поднял его, закинул здоровую руку статского советника себе на плечо и быстро повлек за собой. Увлекшийся Ганцзалин даже не оглянулся — он продолжал поливать врагов сталью и огнем из артурского пулемета.

Спустя час статский советник уже расположился в госпитале в маленькой палате на двух человек. На соседней койке лежал тяжело раненный офицер, судя по кителю, висящему на стуле, пехотный капитан. Голова и лицо его были перевязаны, из бинтов торчал только нос.

У самого статского советника руку уже обработал врач. Ранение оказалось нетяжелым — пуля прошла навылет, так что после очистки и дезинфекции раны руку просто забинтовали и повесили на перевязь. Загорский рвался из лазарета на волю, но хирург Миротворцев рекомендовал хотя бы сутки полежать в госпитале: была опасность, что рана начнет гноиться.

На одни сутки статский советник согласился, и его поместили на свободное место в маленькую палату, где уже лежал пехотный капитан.

Посидев на своей кровати без всякого дела минут пять, Загорский ощутимо соскучился. Его деятельная натура требовала какого-то занятия.

— Проклятие, — проговорил он сокрушенно, — совершенно нечем заняться! Хоть помирай со скуки.

Забинтованный капитан слегка шевельнулся, но ничего не сказал. Загорский посмотрел на него.

— Как вы себя чувствуете? Может быть, нужен врач или позвать вам сестру?

— Благодарствую, — глухо отвечал капитан, — ничего не нужно.

Однако Нестор Васильевич не унимался.

— Черепное ранение? — спросил он сочувственно. — Как говорим мы, инженеры, череп — это биссектриса человеческого тела. Вот только биссектриса делит, а череп — объединяет. Изыми его из чертежа — вся фигура перестанет существовать. У вас ранение пулевое или осколочное?

— Осколочное, — после небольшой паузы так же глухо отвечал капитан.

— Операцию уже сделали или еще только будут? — полюбопытствовал Нестор Васильевич.

Сосед по палате шевельнулся, но ничего не ответил.

— Все эти трепанации и прочие вивисекции вгоняют меня в дрожь, — заметил статский советник. — Нет ничего страшнее черепных операций, после них можно остаться совершенным идиотом. Впрочем, некоторые переходят в это состояние без всяких операций и абсолютно незаметно для окружающих притом — во всяком случае, на поведении их и взглядах это никак не отражается.

Капитан неожиданно хмыкнул, как будто пытался сдержать смех. Статский советник, однако, как ни в чем не бывало продолжил свою мысль. Некоторые полагают, что черепные операции стоило бы делать сразу при рождении. Ученые говорят, что если, например, воздействовать на одну из долей мозга, можно бороться с психическими нарушениями. Это можно делать после того, как человек заболеет, но можно и заранее, так сказать, профилактируя неприятности.

— Вы меня пугаете, — заметил капитан.

— Вот именно об этом я и говорю, — подхватил Нестор Васильевич. — Чрезмерная чувствительность мешает человеку быть хорошим подданным. Если немного иссечь ему мозги, он, вероятно, станет не таким пытливым и самостоятельным, зато менее склонным к бунтам и революциям. Не так ли, пан Шиманский?

Капитан вздрогнул.

— Какого черта, — сказал он неуверенно, — кто такой Шиманский?

— Это я у вас должен спросить, — спокойно отвечал Нестор Васильевич. — Кто такой человек, который известен Охранному отделению под именем Виктора Шиманского? Японский агент? Польский националист? Или, может быть, большевистский подпольщик?

— Не понимаю, о чем это вы, — нервно проговорил капитан, — при чем тут большевики?

Статский советник кивнул: хорошо, большевиков выкинем. Однако против японского агента и члена Польской социалистической партии он, кажется, не возражает?

— Я русский офицер, и мне оскорбительно слышать такие обвинения в свой адрес, — капитан заворочался, принимая удобную позу, но Загорский предупредительно поднял здоровую руку.

— Не нужно лишних движений, — сказал он. — Это может повредить вашей ране. Или я ошибаюсь и вы вовсе не ранены?

— Черт возьми, да что вам от меня надо?! — вспылил капитан. — Почему вы донимаете меня идиотскими вопросами? Кто вы вообще такой?

— Вы прекрасно знаете, кто я такой, — отвечал Загорский. — Вы срисовали мою скромную персону еще в поезде, после того как убили несчастного Белоусова. Строго говоря, я и не прятался особенно. Для вас, конечно, было неожиданностью, что мы попали в один поезд, вы рассчитывали, что я уеду раньше. Однако вмешался случай: я опоздал на свой поезд, и мы с вами оказались в одном составе. Вам не хотелось лишний раз слезать с поезда, вы были отлично загримированы и надеялись незаметно доехать в соседнем вагоне прямо до Владивостока.

Тут статский советник прервал свою речь, коснулся раненой руки и поморщился.

— Болит рука, — пожаловался он. — А у вас голова не болит? Все-таки осколочное ранение. Ах да, я совсем забыл… Итак, вы надеялись незаметно доехать до самого Владивостока. Однако незаметно не вышло. Жандармский офицер Белоусов обладал натренированным взглядом и опознал вас. Но, видимо, он был не совсем уверен и хотел убедиться, что это точно вы. Ночью, оставив барышню Алабышеву одну, он отлучился из купе, чтобы проверить свою догадку. Но он, увы, не понимал, насколько вы опасный человек. Встреча с вами закончилась для него смертью: насколько я понимаю, вы убили его, а тело просто сбросили с поезда.

— Ваши инсинуации смешны, — прервал его капитан, в носе его обозначилось что-то хищное.

Не обратив никакого внимания на эту реплику, Загорский продолжал свой монолог.

— Далее вы поняли, что за дело берусь я, и предпочли на всякий случай наш поезд покинуть, рассчитывая сесть на один из следующих составов и без всяких приключений добраться до Владивостока. Но вам опять не повезло — я к тому времени отыскал вашего связного в городе, господина Зильбера. Тут, однако, не повезло мне. О том, что я готовлю засаду, вы узнали благодаря лапшичнику Ли. Я проследил за вашим агентом, но вы успели убить его прежде, чем я до него добрался. Пылая яростью и жаждой мести, вы решили украсть маленькую дочку Зильбера с тем, чтобы он не сболтнул нам лишнего.

— Это не я, — буркнул Шиманский.

— А кто? — статский советник глядел на него не отрываясь.

Поняв, что случайно себя выдал, капитан умолк и отвернулся.

— Я, заметьте, ничего не сказал о японском агенте Пятнадцатом, который из-за вас вынужден был покончить жизнь самоубийством, о несчастной старухе-нищенке и о прочих ваших подвигах. Я разговариваю с вами, чтобы вам стала окончательно ясна безвыходность вашего положения. Тем не менее есть возможность облегчить вашу участь. Но для этого вы должны быть со мной откровенны и ответить на все мои вопросы.

Шиманский пробурчал, что для начала пусть-ка господин статский советник сам ответит на вопрос, как он его обнаружил в лазарете — не случайно же он сюда попал, в самом-то деле. Загорский кивнул.

— Всех деталей я вам рассказывать не буду. Скажу только: я точно знал, что вы в Порт-Артуре. Я взялся за ваши поиски со всем возможным усердием, однако нигде не мог найти даже ваших следов. Я понимал, конечно, что вы наверняка узнаете о моем появлении в городе и не захотите лишний раз рисковать. В сложившемся положении у вас было две возможности: спрятаться на время или попытаться меня убить. И вы, как человек незаурядный, решили воспользоваться сразу обеими.

По мнению Нестора Васильевича, Шиманский решил поначалу спрятаться. Но как спрятаться достаточно надежно и в то же время так, чтобы мимо него не проходила ни одна новость? Немного подумав, статский советник пришел к выводу, что для этого идеально подходит военный госпиталь. Можно было симулировать небольшое ранение и отлежаться несколько дней в лазарете. Так господин Шиманский и поступил. После того как Загорский обнаружил, где именно скрывается шпион, он мог бы явиться к нему сразу. Однако у него не было никаких доказательств того, что Шиманский — это именно Шиманский.

— Кроме того, я понял, что долго взаперти вы не выдержите, ведь вы явились сюда с совершенно конкретной целью. Я предположил, что терпение у вас рано или поздно кончится и вы все-таки захотите меня убить. Правда, сделать это было нелегко, я все время находился на людях, и к тому же меня сопровождал мой помощник. В этих условиях убить меня было весьма затруднительно. Тогда я решил немного облегчить вам задачу, так сказать, поработать наживкой. Я громогласно сообщил окружавшим меня инженерам, что вечером собираюсь отправиться на позиции, и даже указал, на какую именно батарею. После этого задача ваша серьезно облегчилась. Однако я вовсе не собирался стать легкой мишенью. И потому, когда я заметил, что в меня собираются выстрелить, я пошел на небольшую хитрость.

Статский советник посмотрел на Шиманского и улыбнулся — нос того торчал из бинтов, как вороний клюв.

— Да, — продолжал он, — вы должны были застрелить меня, но промахнулись. Точнее, чуть не промахнулись. В тайной науке некоторых школ ушу есть раздел борьбы с огнестрельным оружием. Самым трудной его частью считается не умение увернуться от пули, а скорректировать выстрел. Это означает вовремя сдвинуться с линии прицела так, чтобы пуля не поразила жизненно важный орган. То есть стреляете вы, скажем, в сердце, а попадаете в руку. Признаюсь вам, это очень сложная и очень рискованная техника.

— К чему же такие сложности? — язвительно осведомился Шиманский. — Можно было бы сразу явиться ко мне в лазарет и арестовать меня.

— Как я уже говорил, у меня, во-первых, не было достаточно доказательств того, что вы — это вы. А кроме того, я не хотел сразу являться к вам потому, что боялся спугнуть одну милую даму… — Тут Загорский посмотрел в сторону двери и повысил голос. — Анастасия Михайловна, что же это вы все прячетесь снаружи? Прошу вас, заходите, порадуйте нас вашим присутствием.

Дверь скрипнула, приоткрылась и впустила внутрь мадемуазель Алабышеву. Правой рукой она держала на мушке револьвера статского советника, левой заперла дверь. Узнать ее было нелегко — она оделась как сестра милосердия, наряд унифицировал ее внешность, делал почти неотличимой от других женщин в лазарете. Волосы ее были запрятаны под белый платок, только чуть раскосые глаза сияли черным огнем, да рот кривился в презрительной усмешке.

— Надеюсь, наш несколько отвлеченный вид вас не смутит, — доброжелательно продолжал Нестор Васильевич.

— Ничего, я и не такое видала, — отвечала Алабышева, не спуская настороженных глаз со статского советника.

— Анастасия, зачем? — простонал Шиманский.

— Молчите, болван, — сказала барышня. — Он все равно обо всем догадался.

— Откуда? — удивился капитан.

Алабышева скроила гримаску.

— Вы не знаете, кто перед вами. Это краса и гордость русской разведки, Нестор Васильевич Загорский. Девять из десяти русских авантюр на международной арене удались только потому, что в них принимал участие господин статский советник.

Нестор Васильевич слегка склонил голову и сказал, что, ей же богу, он не заслуживает столь лестной оценки. Анастасия отвечала, что заслуживает вполне, вот только пусть это его не радует. Его высокая репутация на этот раз сыграла с ним дурную шутку — его придется убить. Она бы, может, и предпочла этого не делать, но, если оставить его в живых, задание они выполнить не смогут…

— Сидеть! — рявкнула она, заметив, что Загорский пошевелился. Браунинг ее по-прежнему глядел ему прямо в лицо.

— Я сижу, — смиренно сказал статский советник. — Мне бы только хотелось узнать перед смертью, какое такое задание хотели вы выполнить в Порт-Артуре, Наситя-сан? Я правильно произнес ваше имя или по-японски оно звучит как-то иначе?

Барышня поглядела на Шиманского:

— Вы видите, он все знает.

— Но откуда? — Шиманский недоуменно поднял брови.

— Долгий разговор, — отвечал Нестор Васильевич.

— Ничего, мы не торопимся. — И госпожа Алабышева, или как там ее звали по-настоящему, выразительно повела пистолетным стволом.

Статский советник пожал плечами: если барышне будет угодно, он готов. Он и сам поначалу почти поверил в сказку о русской девушке, полюбившей экзотического японского джентльмена. Да и кто бы не поверил — Камакура, прикрываясь ей, едва не перерезал невесте горло.

При этих словах Наситя-сан инстинктивно коснулась левой рукой тонкого, почти неразличимого шрама на шее.

— Позже, уже догадавшись, что госпожа Алабышева шпионка, я понял отчаянный жест ее жениха, — продолжал Загорский. — Она была так глубоко законспирирована, что он и сам не знал, кто она такая. О ее истинном лице было, вероятно, известно только военному атташе полковнику Акаси. Даже сам Камакура думал, что невеста его — честная русская девушка, и потому без сомнений готов был ей пожертвовать.

Наситя-сан презрительно повела плечиком: он дурак, этот Камакура.

— Дурак он или нет, но до вашей хитрости и изворотливости ему, конечно, далеко, — согласился Нестор Васильевич. — Повторюсь, я далеко не сразу понял, с кем имею дело. Хотя мне показалось удивительным, что вы явились в дом жениха перед самым венчанием — в России это категорически не принято. Впрочем, я списал эту странность на эмансипацию и современные свободные нравы.

Тут Загорский бросил быстрый взгляд на Шиманского, убедился, что тот сидит спокойно, и продолжал.

— Меня, конечно, насторожило, когда я увидел, что вы, Анастасия Михайловна, едете в одном поезде со мной — такие совпадения возможны, но крайне редки. Однако рядом с вами ехал переодетый в штатское жандармский офицер Белоусов — этих господ я видел немало и распознаю их за версту. Я решил, что вас, очевидно, завербовал глава нашей контрразведки полковник Лавров и направил с определенной миссией во Владивосток. Однако вам, японской шпионке, такой провожатый был совсем ни к чему, ведь вы не собирались исполнять задание русской разведки, у вас было свое дело.

Тут он прервался и попросил позволения поправить раненую руку, она висела как-то неудобно. Однако Алабышева ему этого не позволила.

— Разумно, — согласился статский советник, — от такого человека, как я, можно ждать чего угодно. Итак, продолжим. Белоусов мешал вам, и Белоусов пропал из поезда. Тут надо заметить, что здесь вы сделали очень верный шаг — сразу же обратились ко мне за помощью. Конечно, в полицейских романах первым проверяют свидетеля, но вы тут выглядели не свидетелем, а потерпевшей. Кроме того, вы сразу отвлекли мое внимание, намекнув на некоего странного человека, которого узнал Белоусов. Вы даже опознали этого человека по фотокарточке — им оказался присутствующий здесь господин Шиманский. Конечно, если бы я писал полицейский роман, девять из десяти читателей тут же закричали бы, что мадемуазель Алабышева и есть настоящая шпионка. Притом что проницательных этих читателей каждый день надувают в булочной, а у них не хватает ума просто пересчитать сдачу. Однако в действительности — повторяю, в действительности, а не в романе — все далеко не так очевидно. Вы ловко поставили под подозрение господина Шиманского, который тем временем бесследно исчез из поезда…

Алабышева глядела на статского советника с каким-то странным выражением на лице: это была диковинная смесь презрения и интереса. Нестор Васильевич улыбнулся и продолжал как ни в чем не бывало.

— Впрочем, одной интриги вам показалось мало, и вы решили разделаться также и со мной. Когда вы бесследно исчезли из своего купе, я в первый миг подумал, что демонический господин Шиманский выкрал вас через открытое окно. Конечно, в одиночку сделать это было немыслимо, но я не исключал, что у него есть напарник. Так оно впоследствии и оказалось, только я не сразу понял, кто именно является этим напарником. Так или иначе, надеясь спасти вас и схватить Шиманского, я сгоряча полез на крышу вагона. И тут господин Шиманский сорвал сигнальный шнур, из-за чего машинисту пришлось экстренно тормозить. Расчет был верный: любой человек, упав с поезда на скорости сорок миль в час, неминуемо разобьется. Однако вы не учли одного — за мной приглядывал мой помощник Ганцзалин. Именно он спас меня если не от верной смерти, то как минимум от тяжелых увечий. И вот вам картина. Мы с помощником ошарашены, растеряны, почти похоронили вас — и тут вы появляетесь из уборной как бог из машины, а точнее, как черт из табакерки. Наше купе было иначе устроено, чем ваше, и мы попросту не заметили туалетную комнату, замаскированную зеркалом. Вы, конечно, рассчитывали, что я вывалюсь из поезда, и тогда ваше предприятие вполне бы удалось. Но когда я спасся, вам пришлось срочно что-то придумывать. Версия, что вы просто зашли в уборную, выглядела бы правдоподобно, если бы не настежь открытое окно в купе. И то и другое вместе выглядело как-то избыточно. Нет, вам, конечно, могло сделаться дурно, и вы решили подышать свежим воздухом, но зачем открывать окно настежь? И зачем, не закрыв его, прятаться в уборной? Именно в этот момент я понял, что на вас следует обратить особое внимание — но сделать это так, чтобы вы не заметили…

Голос у статского советника неожиданно сел. Он покашлял немного, вид у него стал озабоченным.

— Горло пересохло, — сказал он, — если позволите, я попью воды.

— Сидеть, — велела барышня. — Виктор, налейте нашему другу воды. И проследите, чтобы он случайно не откусил кусок от стакана.

— Вы думаете, я хочу покончить жизнь самоубийством? — догадался Нестор Васильевич. — Ей-богу, у меня даже мысли такой не было, я ведь не японский самурай.

— Пейте, — прервал его капитан, который, несмотря на бинты, весьма споро налил ему воды в стакан и теперь держал перед его лицом.

Загорский попил воды прямо из рук Шиманского и, кивком поблагодарив его, продолжил свой рассказ.

— Я сделал вид, что принял ваше поведение за чистую монету, и даже Ганцзалину ничего не сказал о своих подозрениях. Он, стоит заметить, почти сразу распознал в вас шпионку, но я сказал, что вы работаете на русскую контрразведку. Мне нужно было, чтобы мой помощник относился к вам чистосердечно, иначе вы могли бы что-то заметить. Полагаю, впрочем, что вы все-таки почувствовали что-то новое в моем к вам отношении…

— Да, я почувствовала, — сказала Алабышева. — Именно поэтому решила сойти с поезда. Как говорят у вас в России, береженого Бог бережет.

— Золотые слова, — кивнул статский советник. — Именно, как говорят «у нас в России». Приняв за рабочую версию тот факт, что вы, вероятно, агент японской разведки, я не мог взять в толк, что заставило провинциальную русскую барышню вполне тургеневского типа пойти на измену родине? Возможно, сильная обида, чувство оскорбленного достоинства, ощущение, что отчизна обошлась с вами несправедливо? Или, может быть, виной всему стала сильная любовь к Камакуре и увлечение Японией, которую вы стали воспринимать как свою настоящую родину? Чтобы я мог эффективно вам противостоять, этот вопрос требовал немедленных разъяснений. На ближайшей же станции я отбил шифрованную телеграмму своему патрону, где попросил навести о вас и вашем прошлом самые подробные справки. Расследование, которое было предпринято по просьбе моего шефа, потребовало нескольких дней. Однако мы с помощником все равно ехали во Владивосток, так что время у нас было. Дней через десять где-то на подъезде к Байкалу меня нагнала шифрограмма его превосходительства.

По словам Загорского, в истории мадемуазель Алабышевой было ясно и безупречно все, начиная от раннего детства и заканчивая ее переездом в Петербург. Братьев и сестер у нее не было, мать ее умерла родами, воспитывал маленькую Анастасию отец, Михаил Артурович Алабышев. Только один эпизод в биографии Алабышевой показался Нестору Васильевичу подозрительным. Перед отъездом дочери в столицу Михаил Артурович заболел и скоропостижно скончался от болезни сердца. После этого Анастасия Михайловна пропала на несколько дней и обнаружилась уже в Санкт-Петербурге.

— И еще одно, — сказал Загорский. — Спустя пару недель после отъезда Анастасии Михайловны в местной реке всплыл труп молодой женщины. Однако труп был без головы, а тело — настолько изуродовано, что установить личность погибшей не представлялось возможным.

Алабышева небрежно ухмыльнулась.

— И вы, конечно, предположили, что я убила несчастную барышню и выдала себя за нее. Браво, какая дедукция! Вот только зачем бы мне это делать?

— Затем, что мы зря клепали на несчастную Настю Алабышеву. Она не изменяла родине. Впрочем, вы, позаимствовав ее личность, тоже родине не изменили. Хотя бы потому, что у вас с ней разные родины. Она — русская, а вы — японка. Правда, не чистокровная. Отец ваш или мать были иностранцами. В вас, конечно, осталось кое-что азиатское, но в России это не страшно, Россия — страна азиатская, здесь много восточных народностей. Правда, я бы на вашем месте не стал говорить о татарских корнях, а скорее о бурятах или калмыках. Но татары русскому человеку привычнее, они почти свои. Не зря говорят: ковырни русского — увидишь татарина. Среди русских дворян много людей татарского происхождения, а пойди еще найди дворян среди бурят или калмыков.

— Итак, вы поняли, что я не просто шпионка, но шпионка японских кровей, — прервала его барышня. — Что было дальше?

— Дальше была рутина сыскного дела, она вам вряд ли будет интересна. Я шел по вашему с господином Шиманским следу. Хотя и тут, признаюсь, я не сразу понял, что в вашей паре вы ведущая, причем не только в интеллектуальном, но и в волевом вопросе. Что-то мне подсказывает, что наиболее отвратительные и жестокие преступления, которым я стал невольным свидетелем, лежат на вашей совести, а не на совести господина революционера.

Наситя-сан засмеялась. Как могла она, хрупкая женщина, быть источником жестоких преступлений? Это ведь противоречит самой женской природе, которая суть не что иное, как материнство и доброта.

— О, женщины иной раз бывают гораздо более жестоки, чем мужчины, — отвечал Нестор Васильевич. — И вы это прекрасно знаете.

Он перевел взгляд на Шиманского. Лицо того было по-прежнему скрыто под бинтами, только ноздри нервно шевелились. Загорский осуждающе покачал головой.

— А вы, милостивый государь, в своих поисках справедливости зашли слишком уж далеко. Я не виню вас в том, что вы ищете для Польши независимости: возможно, ваш с Россией союз не самая благоприятная для поляков форма существования. Но все же пока Польша — часть России. А вы, получается, предали ее, стакнувшись с Японией, шпионя в ее пользу и ради этого убивая своих же соотечественников… Никакими соображениями нельзя оправдать подобное поведение.

— Я не с Россией борюсь, — вспыхнул поляк, — я борюсь с российским самодержавием. Это жестокая, отжившая свое форма государственного устройства. Японцы предложили нам помощь в нашей борьбе, и мы не оттолкнули дружескую руку. Не только мы — многие угнетенные народы в составе Российской империи мечтают отделиться от вас: финны, грузины, армяне — куда ни ткни, везде есть национально-освободительные движения. Да что грузины с финнами — даже ваши русские социал-демократы спят и видят, как бы разнести империю в клочья. Вы, может быть, не знаете, что они готовят вооруженное восстание. Уже очень скоро — в конце этого года или в начале следующего — в России произойдет революция, и самодержавие российское рухнет окончательно и бесповоротно.

— Так оно и будет, — заметила Алабышева, — вот только, к сожалению, господину Загорскому увидеть это не суждено. Он и до завтрашнего дня не доживет, его жизнь закончится прямо сейчас.

Загорский перевел глаза на Шиманского: он тоже так полагает?

— Лично вам я не враг, — хмуро ответил революционер, — но вы сейчас олицетворение русского самовластия. И если вас оставить в живых, вы не дадите нам завершить нашу миссию…

— Таким образом, властью, данной мне японским генеральным штабом, я приговариваю вас к смерти, — заключила Алабышева. — Прощайте, господин статский советник, надеюсь, в вашем русском аду для вас найдется достаточно жаркая сковородка.

И она снова подняла браунинг, который опустила в начале разговора.

— Секунду, — проговорил Нестор Васильевич, — еще секунду. Если бы вы присутствовали при нашем с паном Шиманским разговоре с самого начала, вы бы узнали, что я попал в эту палату не случайно. Собственно говоря, я хотел сюда попасть. Потому что знал, что меня тут ждет. А поскольку я знал это, я имел возможность подготовиться…

Продолжая говорить, Загорский выбросил вперед здоровую руку. Метательный нож с быстротою молнии прорезал воздух и вонзился в плечо шпионке. Она тихонько вскрикнула и уронила браунинг на пол.

Шиманский метнулся было к Загорскому, но застыл, увидев направленный на него пистолет.

— Спокойно, — сказал Загорский, — спокойно. Я не хочу вас убивать, вы слишком много знаете не только о японцах, но и о русских революционерах. А эта тема интересует меня чрезвычайно…

Сидящий в коляске рядом с генералом Стесселем начальник жандармской команды Владивостока князь Микеладзе со своим застывшим смуглым лицом и выпяченной вперед бородой походил на какое-то древнее языческое изваяние.

Вероятно, таким идолам они молились у себя на Кавказе, пока не стали христианами, думал Стессель. Князь молчал и не двигался — то ли от гордости, то ли от смущения. Смущаться было чему: по его недосмотру едва не ушли два опасных японских шпиона, один из которых к тому же оказался поляком, а другой — барышней и двойным агентом.

Стессель хмуро прокашлялся — неподвижность князя начала его раздражать.

— Что же, — сказал он хмуро, — кто в конце концов схватил шпионов?

— Статский советник Загорский, — ответствовал князь.

— Это которого едва не расстрелял Фок? — уточнил генерал.

— Так точно, ваше превосходительство.

Стессель умолк, раздражаясь все больше и больше. Спасибо Фоку: хороши бы они были, расстреляв столичного разведчика только потому, что генералу что-то помстилось.

— Ну а где же сам статский советник?

Микеладзе отвечал, что господин Загорский вместе со своим помощником еще ночью изволили отбыть в Санкт-Петербург. То есть как это — изволили, удивился Стессель. Город в тесной осаде, как они пробрались наружу?

— Не могу знать, — отвечал князь. — Вероятно, так же, как до этого пробрались в Порт-Артур.

Генерал хмыкнул: весьма оригинальный господин этот статский советник — он даже не захотел нанести визит ему, Стесселю. Микеладзе кивнул. Господин Загорский заявил, что крайне торопится в столицу в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Допросив задержанных по всей форме, он отбыл из жандармской команды по своим делам.

— Ну и как себя ведут наши шпионы?

Шпионы вели себя весьма похвально. В особенности же шпионка, Наситя-сан. Насколько мог судить князь, она выдала агентурную японскую сеть как в Порт-Артуре, так и во Владивостоке. Однако сегодня около полудня она потребовала разговора с Загорским. Узнав, что статский советник находится вне зоны досягаемости, она сказала, что у нее есть еще кое-что, что она хотела бы довести до сведения властей. Однако, по ее словам, сведения эти такой важности, что доверить она их может только самому генералу Стесселю.

— Ну, это я уже слышал, — хмыкнул генерал. — Одного не понимаю, зачем мне ехать к вам? Почему нельзя было привезти ее прямо ко мне домой?

— Во избежание нежелательных эксцессов, ваше превосходительство. Ранее уже едва не случился прецедент…

Генерал отмахнулся: ну, хорошо, хорошо! Он все понимает.

Они вышли из коляски и проследовали прямо на гауптвахту. Генерал поежился, проходя по длинному сырому коридору, ведущему, кажется, в какие-то адские закоулки пространства — однако неприятная тут у них атмосфера. Микеладзе, конвойный и генерал остановились возле железной двери.

— Вы со мной, полковник?

— Как прикажете, ваше превосходительство, однако… — Микеладзе замялся.

Стессель поглядел на него строго — что «однако»? Оказалось, что шпионка требовала рандеву с глазу на глаз.

— Вот как? — сказал генерал, приосаниваясь. — Что ж… Надеюсь, вы ее обыскали на предмет оружия? Иначе мне придется обыскивать ее самому, а это, видите ли… Вера Алексеевна будет сильно недовольна, если узнает.

И хохотнув коротко, следом за конвойным вошел в комнату.

Мадемуазель Алабышева сидела на длинных, грубо сколоченных нарах и смотрела куда-то в пустоту. Она по-прежнему была в облачении милосердной сестры и выглядела очаровательно как никогда.

— Мадемуазель, — деревянным голосом произнес Микеладзе, — к вам с визитом его превосходительство генерал-адъютант Стессель.

— Я рада, — тихим голосом произнесла Алабышева, глядя на генерала черными своими, словно южная ночь, глазами. — Прошу садиться, генерал. Мне много что есть вам рассказать.

Стессель поискал глазами, куда бы сесть. Конвойный быстро принес откуда-то стул, и генерал тяжело на него опустился.

— Я вас слушаю, сударыня…

Но сударыня почему-то смотрела не на него, а на Микеладзе.

— Полковник, у нас был уговор.

— Я не могу, — неожиданно скрипучим голосом отвечал князь. — Это против правил.

— В таком случае разговора у нас не выйдет, — мягко, но решительно заявила барышня и отвернулась к серой пузырчатой стене.

— Ну-ну, — примирительно заговорил Стессель, — что же это, выходит, я зря сюда ехал? Давайте, князь, все-таки будем рыцарями, уважим просьбу очаровательной узницы.

Полковник хмуро затоптался на месте, глядя себе под ноги. В конце концов, время было военное, и генерал мог просто ему приказать. Пока только просил, но мог и приказать. И выйдет тогда неудобно и нехорошо, особенно перед подчиненными…

— Что ж, — вздохнул Микеладзе, — как вам будет угодно, генерал. Однако я снимаю с себя всякую ответственность.

Стессель кивнул — всю ответственность он берет на себя. Полковник кивнул конвойному, и они вышли из камеры.

— Ну-с, барышня, — сказал генерал, одобрительно скользнув взглядом по ладной фигурке заключенной, — что вы имеете мне сказать?

Она повернула к нему голову и несколько секунд смотрела прямо в глаза, так, что у генерала даже слегка закружилась голова.

— У меня есть к вам предложение от японского командования, — сказала она вкрадчивым голосом. — Предложение, от которого вы не сможете отказаться…

Волин отложил последний лист и посмотрел на генерала изумленно.

— И это все? — спросил он.

Воронцов скупо улыбнулся.

— Во всяком случае, все, что посчитал нужным написать Загорский.

— Выходит, Стессель все же принял предложение японского командования?

Генерал покачал головой.

— Сложно сказать. После того как японцы ценой неимоверных потерь взяли гору Высокую, с нее была расстреляна русская эскадра. Во время штурма горы Высокой был убит генерал Кондратенко. Сопротивляться стало совсем трудно, и Стессель все-таки сдал Порт-Артур.

— Стесселя, насколько я помню, потом судили за сдачу крепости, — сказал старший следователь.

— Судили, — кивнул Сергей Сергеевич. — И даже приговорили к расстрелу. Однако позже заменили смертную казнь десятилетним сроком, а вскоре и вовсе помиловали…

— А отряд «Пинтуй», который собрал Тифонтай? — спросил Волин. — По-моему, он еще потом воевал с японцами.

— Воевал, — кивнул генерал. — Вот только это был не тот отряд, с которым шел Загорский. Первый состав отряда погиб под Порт-Артуром — почти все, кроме командира и еще нескольких человек. Но Тифонтай спустя некоторое время снова набрал людей и тоже назвал этот отряд «Пинтуй» — в честь героически погибшего первого. Впрочем, никакие китайские отряды победить нам так и не помогли.

— Но ведь после сдачи Порт-Артура война еще продолжалась, — возразил старший следователь.

— Продолжалась, — согласился Сергей Сергеевич. — Был Мукден, была Цусима, но нам, в конце концов, пришлось отступить. Это была трудная для нас война, и условия, которые нам выдвинули японцы при заключении мира, были весьма для нас оскорбительны. На наше счастье, посредниками в переговорах выступили американцы, которых мы не любим, но от которых, нужно признать, иногда все-таки бывает польза для человечества. Кроме территориальных уступок, японцы требовали от нас и контрибуции в миллиард с лишним иен. Однако тут на них надавил американский президент Тедди Рузвельт. Он заявил, что, если японцы будут настаивать на своем, Америка возьмет в дальнейшем споре русскую сторону. Потерять такого союзника японцы побоялись и при заключении мира вынуждены были удовольствоваться теми территориями, которые мы им отдали сами.

Он задумался на минутку, потом вздохнул и продолжил:

— Но дело, видишь ли, даже не в этом. А дело в том, что мы, во-первых, недооценивали противника, и во-вторых, были слишком беспечны. Мы считали Россию бронтозавром, а Японию — макакой. Мы смеялись и благодушествовали: что может макака против бронтозавра? Даже Загорский пишет, что задолго до войны японцы делали на нашей земле все, что хотели, и чувствовали себя там как дома. А этого никак нельзя было допускать. Конечно, война — это последнее дело, и лучше без нее обойтись. Но если уж взялся воевать, воюй подготовленным. В противном случае никакой гений разведки тебя все равно не спасет. Что же касается дня сегодняшнего, то для того и существует наука история, чтобы мы учились на ошибках прошлого, и в другой раз ни при каких обстоятельствах их не повторяли! Вот так-то, брат Волин, так — и никак иначе…

Воронцов умолк и о чем-то задумался. Молчал и старший следователь. На улице сгущалась ночь, а на стене над ними размеренно тикали огромные часы — история наконец перестала быть прошлым, она, как могучая река, двигалась сейчас мимо них и вместе с ними…

Речь идет о так называемой реставрации Мэйдзи, в ходе которой было отменено право самураев на ношение оружия, и они, таким образом, были уравнены в правах с простыми обывателями.

Чугункой в те времена обычно называли железную дорогу.

Par excellence (фр.) — в основном, по преимуществу.

Хирагана — японская слоговая азбука, одна из составляющих японской письменности.

Хупа — свадебный балдахин в иудаизме.

Тэнно — Небесный Хозяин, один из титулов японского императора.