Жизнь. До безумья коротка! Когда узнал?

Да в тот момент, когда уж поздно.

И ложь перед самим собой, что, мол, не ведал.

Старые, почти забытые «слайды» — моменты, врезавшиеся в память. Иногда в красках с оживающими картинками, иногда всего один кадр, долго крутящийся в голове, и ты мучительно пытаешься вспомнить все, что с ним связано: забытые лица, яркие впечатления, эмоции… Плохое это событие или хорошее — не имеет значения. Если врезалось в память, значит, важно. Ведь помним мы лишь миг и то, если нашли в своем плотном графике для этого время, а десятки лет нашей жизни просто стерты, как и не было их никогда. Вспоминаются события не по хронологии, а, наверное, по важности, необычности или яркости. И первое, пришедшее из памяти событие, как ни странно, это сон. В моей истории именно сны, а точнее, всего два, являлись предвестником ключевых жизненных событий.

И вот один, он снился мне в детстве, каждый год, с завидным постоянством. Всегда настолько реалистичен, что уже с первых моментов я всегда узнавал в нем каждую, даже очень мелкую деталь:

«Покрытая льдом бухта моря, с серыми скалистыми берегами и елями, опускающимися лапами к самой земле. Я, с каким-то даже маниакальным стремлением, бурю лунку во льду и опускаю туда зимние снасти. Рыбы нет, и новая борьба со льдом, и опять надежда поймать, и все новые и новые лунки. Понимание, что это тяжелая работа, а вовсе не удовольствие, не покидает с самого начала. Но мой труд вознагражден! Я поймал!

Вытаскиваю рыбу одну за другой, ее уже становится невероятно много на льду, но останавливаться я не собираюсь. Радость от улова сменяется чувством ненасытности. Продолжаю, пока не вижу, что лед под тяжестью рыбы начинает трещать и лопаться. Теперь испытываю только страх. Остаться возле улова — значит погибнуть, и я бегу, спотыкаюсь, падаю, ноги проскальзывают, но я, прикладывая усилия, отстраняюсь от надвигающейся опасности. Почти задыхаясь, я все-таки добегаю до берега. Быстро оглядевшись, замечаю тропу с каменными ступенями, ведущими по склону вверх, и сразу устремляюсь к ней. Оглядываюсь назад и понимаю, что стихия бушует уже далеко позади, здесь же тишина и покой. Вижу человека, стоящего ко мне спиной, и иду к нему. Дойти не успеваю. Пробуждение».

Всегда одно начало и один конец. Сюжет, где только я — это я, а остальное нереально. И зимой я рыбу никогда не ловил, и бухту такую не видел, да и тропу вдоль скалы встречать не доводилось. Вопрос, было ли это в прошлом, точно не стоял. Момент из будущего? Скрытое желание или, может, предупреждение? Уж лучше бы, например, клад снился, как в счастливой сказке, лежит, мол, «деньга» там-то и там-то, ждет тебя, или, скажем, гениальная «таблица» приснилась бы с большей пользой… Ну да ладно, уж как есть, это же все-таки мой сон, а не Менделеева. Забегая вперед, так скажем, приоткрывая завесу всей истории, к этому сну я обязательно вернусь, но гораздо позже и совсем при других обстоятельствах.

Сейчас же опять кручу калейдоскоп воспоминаний, уже осознанно восстанавливая хронологию событий, приближаясь к началу своей истории. Конечно, положа руку на сердце, можно было бы перейти сразу к интригующему моменту убийства Кеннеди и встрече с инопланетянином на безымянной планете, но торопиться не стоит, а значит, все по порядку, и на подходе краткий миг советского детства.

Закрыл глаза, и сразу череда сентиментальных картинок… Мне, наверное, лет шесть. Бесконечная беготня большой компанией ребят по частному сектору, среди маленьких домов, кривых улочек, утопающих в зелени, ярких ароматах и свежести густых садов. Малина, смородина, яблоки, груши, абрикосы, клубника… Сходит одно, поспевает другое. И мы — ни минуты на месте. Походы, приключения и, конечно, незабываемые детские «сражения», навеянные просмотром рыцарских фильмов. Эти «битвы» на «дрынах» из сорняка, наверное, самое любимое наше занятие. При сильных ударах импровизированные мечи разлетались вдребезги с сочными брызгами и ошметками кожуры. Отдельной радостью была подготовка к этим сражениям: мастерить щиты из больших кастрюльных крышек, разукрашивать их боевыми узорами и, конечно, добывать возле болота самые крупные сорняки и стараться сберечь их до «сражения». И шлем, сделанный из горшка, изнутри набитый ватой, как обязательный атрибут средневекового рыцаря.

Сразу новый кадр: зима, снега до окон вторых этажей, крутые, накатанные до блеска горки, постоянно летящие во все стороны снежки, только успевай уклоняться, огромные крепости с множеством входов и даже небольшие тоннели в сугробах. Прилипший к соседской металлической калитке язык — и слезы любопытного малыша от страха, что так и буду стоять здесь до весны. Санки, спина отца, он тащит лямки, мои ноги в черных валенках, варежки на резинке волочатся рядом, как маленькие собачки на веревке.

Еще кручу воспоминаний колесо. И вижу детский сад. Все сидят за столиками в трусах и майках, мусолят кашу. А после — рядами стоящие раскладушки со спящими детьми и точно, как тогда казалось, невероятно долгий, «тихий час». И праздник помню. Толстая тетя играет на пианино и громко поет. Родители большой толпой стоят в углу зала, а мы бегаем с куклами в руках наперегонки, рассаживая их по стульям. Главное — обогнать мальчика, бегущего рядом, чтобы мама тобой гордилась. Следующий кадр: солнечное утро, просыпаюсь на кресле-кровати, моем уютном лежбище. Завтрак — хлеб с вареньем. Сборы родителей на работу. Потом автобус битком, все сильно толкаются. Смотреть на дорогу мешает поручень — когда я вырасту, будет точно удобнее, но сейчас, держась за него двумя руками, я просто подпрыгиваю, выхватывая картинки за окном.

Новый яркий момент. Точно семь лет. Иду в школу с новым ранцем, он синий с большими красными буквами. Костюм с нашивкой на плече и натертые до блеска черные туфли. Учебный класс с нарядными детьми, волнение от первых вопросов учителя и радость до красных щек, если ответил правильно. Отдельным каскадом из памяти идут выходные. Песни за большим столом, поют все, и даже дед хрипой вытягивает куплеты сначала про коня, а потом и про дивчину, что парня полюбила. Еще воспоминание: побег из дома, весь день на речке. Это, наверное, мой первый взрослый поступок, раз он врезался в память. Яркая вспышка. Поездка на море с мамой. Мелькание за окном, огромный мир нового. Бесконечные зелено-желтые поля из окна поезда. Но как ни старался, самого моря в памяти нет, помню только машинку с большой антенной, и мы с мамой движемся по кругу, а в нас врезаются другие такие же. Люди в них смеются, а я плачу: «Гады, не трогайте нашу». Обратный путь, в вагоне, большой таз винограда, сладкого невероятно.

Лет около двенадцати. Тяжело определять возраст по моментам из памяти, к ним ведь календарь не прилагается. Даже сейчас, спустя годы, меняется цвет воспоминаний. До этого он был как будто голубой и желтый, а теперь все ближе к серому, что ли. Родителям зарплату перестали платить, мама часто по ночам плачет на кухне. Все кричат «перестройка», и никто не знает, что будет дальше. Я тоже напуган общей суетой и витающим в воздухе напряжением. Нет в памяти четких отрывков реальности, сплошное месиво серости и тревоги. Помню точно период каждодневных страшных снов, бессвязных, разрозненных событий, но утреннее пробуждение и только осадок горечи. Но был один, и ужасы ушли — как к «бабушке сводили». Его запомнил хорошо. Зал, темный и большой, невнятный свет. Взгляд выхватывает край стены напротив меня, от тишины звенит в ушах, и кажется, что пола нет, настолько он черен. Боюсь пошевелиться и дышать. В руках предмет, напоминает гладкий крупный камень, на ощупь невероятно холодный и абсолютно черный. В моих светлых ладошках он кажется скорее частью темного мира, окружающего меня, чем каким-то отдельным предметом. Окутывающий страх, я говорю сначала про себя, потом уж вслух, моля о помощи: «Пожалуйста, не надо». И вдруг на кончике предмет тот загорелся. Огонек стал очень ярок, а чернота ушла, открыв и стены белые, и пол. Картины расписные вокруг, красиво все невероятно. На душе тепло и радостно, что нет больше этой тьмы и страха нет. Опускаю взгляд на руки, при свете тот предмет — свеча. Только цвет не поменялся, на черном теле яркий свет. Как будто тут союз добра и зла. Я очень тихо говорю: «Хочу домой». И сразу просыпаюсь.

И помню, как утром маме рассказал про то, что есть свеча и место, где каждый может для себя желание загадывать, улыбающиеся мамины глаза напротив: «Черных свечей не бывает, сынок, и нужно трудиться, чтобы было все без сказок и желаний, а на чудо пусть рассчитывают только лодыри».

Обидно, ну и ладно.

Я постарше. Уже более осознанные воспоминания с окружающими их событиями. Мне около тринадцати. По времени — это разгар «демократических перемен». Деньги в центре всех воспоминаний, точнее, их катастрофическая нехватка. Наука теперь никому не нужна, и родители из ведущих инженеров исследовательского института постепенно превращались в ненужные «винтики» сломанного производственного колеса. Помню момент: худо-бедно выплатили часть зарплаты за прошлый год, но, сидя за общим столом, я не видел их радости. Непонятное, постоянно звучащее слово «инфляция» отражалось на лицах родителей печальной гримасой. Еще близкие по времени события. Зима, мы в комнате, свет выключен в половине района, горит маленькая свечка в стеклянной банке. Главная новость: у отца и мамы больше нет работы. Все в страхе за будущее.

Следующий яркий фрагмент. Получаем в городской администрации бумажки с гербом и крупной надписью — «ПРИВАТИЗАЦИОННЫЙ ЧЕК»… Никто толком не знает, что с этим «ваучером» делать. А по телевизору на всех каналах:

— Все хорошо! Несите их нам! В «Хоппер, Бизон, Резон…»

Постоянная реклама с веселыми песнями и частушками — как подборка праздничных передач. Только спустя годы люди поняли, что в каждой такой бумаге был кусок страны. А тогда мои родители сильно расстроились, что не смогли удачно распорядиться ваучерами, как это сделали соседи, обменяв их на сахар.

А дальше — череда воспоминаний, наверное, уже взрослого человека: «Взрослеем мы тогда, когда для детства места больше нет».

Сборы мамы в Москву. У нее новая профессия, она челнок. Действительность перемолола двадцать лет успешной карьеры и заставила приспосабливаться. Клетчатые сумки, наставления, проводы и невероятные волнения. Мое утро теперь начинается в пять каждый день, тачка на двух старых, полуспущенных колесах, помогаю возить вещи на рынок. Помню отца сварщиком, шабашит на стройке, одетый в робу. Вечером — часто с ним принеси-подай-подержи, хочу быть чем-то полезен. Днем школа, иногда засыпаю на последней парте от усталости. Редкие кадры: разговор на стройке — прошу отца научить меня «варить», отказывает: ни к чему, мол, тебе профессия и работа, где нищенская плата, учись лучше. Школьных воспоминаний немного, ближе, наверное, к старшим классам, да и те расплывчатые: частые драки на переменах, полдня в спортзале, вино на дискотеке, скорее, все фоном мелькает.

Вот уже и близко начало самой истории. Не выстроив предварительную хронологию, трудно понять, как менялся мир вокруг для одного маленького человека. Как счастливое детство в великой стране за несколько лет превратилось в жестокое и тяжелое настоящее.

Последние воспоминания. Мне семнадцать. Надежда поступить в институт и дальше учиться. На вступительный экзамен провожает вся семья. Мама обнимает с напутствием: «Люблю тебя, сынок, ты не волнуйся и, главное, сдай, иначе армия… Как Лешка, Танькин сын, в горячую точку попал, так она уже полгода, пока он там, слезы каждый день льет, седая вся стала, да ты и сам все знаешь». Отец толкает речь: «Выбейся в люди! Покажи им там всем!» И вот я уже с надеждой шагаю в институт.

Но следующий момент — не в тумане, а словно пять минут назад. Помню до мелочей, до капли пота у виска, до листика тетради, унесенного порывом ветра из окна. Все происходит во время вступительного экзамена по истории. Передо мной отвечает парень, явно мажор: годы восстания, фамилии вождей пролетариата и дополнительный вопрос об оружии революции; с подсказкой называет маузер. Хотя подошли бы и наган, и винтовка Мосина. Наверное, была задача, чтоб хоть что-то вспомнил. Преподаватель громко:

— «Пять»! Свободен. Следующий.

Я начинаю отвечать: билет про декабристов, обрывают на полуслове, и дальше идет целенаправленный «завал». Цитаты переписки, подробности биографий, даты казней. Все до момента отсутствия ответа, снисхождение в глазах преподавателя, и резкий тон председателя приемной комиссии:

— В этот раз, парень, не судьба, пробуй на другой год…

Вот и «промотал» в памяти до нужного момента семнадцать лет жизни. Здесь, так сказать, отправной перрон моей истории. Она, конечно, могла начаться с полета графина с водой в голову председателя, но это были только мысли. Вышел молча. Дверью не хлопал.

Нет сил, нет больше жизни, пустота вокруг. Иду прочь. Без мыслей. Хотя нет, одна стучит в висках — желанье умереть, точнее, не жить. И льются слезы, кричу я в пустоту:

— За что?!

Подвел семью, подвел себя, конец всему. И ноги несут меня без остановки. Единственное облегчение, что все скоро закончится. Взгляд сквозь предметы. Нет фокуса. Нет реальности. Усталость от бессонных ночей, напряжения и напрасных надежд.

Хочу умереть, хватит, нет больше сил. Но как мне это сделать? Оглядываюсь по сторонам, не понимаю, где я. Незнакомый район, многоэтажные дома, так похожие один на другой, сплошной ряд безликих каменных нагромождений. Вижу проулок, витрина магазина с пустыми полками надраена до блеска. Именно этот блеск бросается в глаза. Прохожу мимо, впереди небольшой рынок. Палатки, прилавки, торговцы собирают свой нехитрый скарб, в конце площади видны купола небольшой церкви. Подхожу к миловидной старушке спросить, где я нахожусь. Почему-то в голову приходит мысль, что я очень люблю воду, речку, плавать, и если уходить из жизни, то лучше на дно. И вместо вопроса, где я, спрашиваю, как пройти к реке. Старушка заглядывает мне в глаза и отвечает почти заговорщическим шепотом:

— Рано тебе к реке, внучек, но отговаривать не буду, не моя это доля, прошу только, свечку сначала поставь, а то негоже важные дела решать, в церковь не зайдя.

Путаница в голове. Почему негоже? Что за слово-то такое. Ладно, мимо, без разницы. Но слова бабули посеяли сомнение. Да, наверное, правильно все же сначала зайти в церковь. Прошу продать мне свечу и достаю из кармана все деньги, которые дала мама, чтобы купить чего-нибудь вкусного, экзамен отметить. Мне они теперь ни к чему. Старушка долго копается в уже сложенных коробках и передает мне сверток в пергаментной бумаге, а деньги брать отказывается. Сам кладу их на прилавок, не нужны мне — решил же:

— Спасибо вам.

И бреду в сторону церкви. Внизу река, она медленно течет, обвивая сваи моста. Странно как-то даже, почему я не заметил ее до встречи с бабулей? Уже не важно. Делаю два шага к реке, но теперь как будто что-то тянет меня в другую сторону…

— Хорошо! — решил я пообщаться с виртуальной преградой. — Сказал — зайду, значит, зайду.

Направляясь к церкви, представлял, что вход в нее, по обыкновению, будет сразу, но, подойдя, я оказался в большом дворе. Увидев недалеко монашку или послушницу (уж простят меня за неточность сведущие люди), уверенным шагом знающего, что делать, человека подошел к ней.

— Здравствуйте, мне свечку где можно поставить?

Ее ответ ввел меня в ступор:

— Тебе для чего ставить?

А действительно, для чего? Перед смертью помолиться. Нет, не хочу отговоров и советов, не хочу никому про свою жизнь рассказывать, устал. И говорю первое, что приходит на ум:

— Желание загадать хочу.

Видимо, ответ ее устроил, она, кивнув головой, позвала за собой и, зайдя вместе со мной в церковь, указала на икону в самом дальнем углу:

— Иди, там можно поставить. — И, показав на нужную, по ее мнению, икону, удалилась. Сказав «спасибо», я побрел в указанное мне место. Возле подсвечника, развернув сверток, я вскрикнул и, как мне показалось, перестал дышать: на меня, завораживая восковым блеском, смотрела черная свеча из моего старого детского сна. Она не была такой же холодной, как тогда, но цвет ее был почти нереален. Я забыл все и сразу. В горле — ком, по спине — холодный пот, и мысли — невероятным круговоротом. В тот миг мозг еще не ощущал подвоха или иллюзорности происходящего, была только эйфория от надежды, вспыхнувшей в моей, уже простившейся с жизнью, голове. Сон, приснившийся мне много лет назад, возник в памяти резким, ярким пятном. Все до мельчайших подробностей пронеслось передо мной за эти несколько секунд. Начал дышать, но легче от переполняющих меня эмоций не становилось: сердце билось, как горошина внутри стеклянной банки, звонко отскакивая от стенок, а дыхание было, как после марафона в режиме спринтера. Надежда на чудо! Вот что заполнило меня всего и зазвучало внутри громкими фанфарами. А вдруг! А может, ух — и все решится, и все произойдет, все будет, как надо, ведь есть же, в конце концов, чудеса на свете. Правда, сам я их никогда раньше не видел, но ведь пишут про них в книгах постоянно. У меня начала кружиться голова, как после карусели, а хоровод моих мыслей становился все быстрее и быстрее. Но прошло всего мгновение, и вот уже тошнотворные сомнения в том, что этого всего не может быть, стали бить огромной кувалдой по хрупкой оболочке едва зародившейся надежды:

— Парень, очнись! Ты же реалист! Как был, так и останешься на дне.

Но надежда, как ни странно, все-таки успела окрепнуть в моей голове.

Что загадаю, то и будет! Мне повезло! Как никому! Как и должно быть, по справедливости, я же старался. Так, для начала надо успокоиться, приказал я себе, переводя дыхание и замедляя поток проносящихся мыслей, а то так и удар хватит. Тогда я уж точно не узнаю, повезло мне или это только мои пустые мечты. Глубоко вдохнув и задержав дыхание, я стал медленно выдыхать, приходя в себя. Мысли перешли в более или менее равномерный бег. И я подумал, что пора взвесить все в сухом остатке. Первое и, наверное, самое главное — я вообще ничего не потеряю, если попробую исполнить замысел, ведь для этого у меня все есть. Церковь, свеча, мечта… Только как ее определить, как выразить словами? Но вопрос этот казался мне не таким уж сложным. Язык у меня всегда был подвешен. В школе мои прения с учителем литературы о задумке писателя могли затянуться на целый урок. Всем нравилось слушать, а мне, наоборот, нравилось что-нибудь рассказывать. Значит, сформулировать желание я смогу. Насторожило другое: как идти домой, если все же чуда не будет? Если мой детский сон был всего лишь сном, а свеча — простым совпадением. Мысль о потере жизни после появления столь огромной, почти космической надежды напугала и уже не казалась такой правильной и единственно верной. Отогнав сомнения, я решил сосредоточиться на формулировке желания: «Так чего же я хочу?»

Я точно хочу быть богатым! Но насколько богатым? Ведь мне надо просить что-то конкретное, а вдруг тот, кто исполнит мое желание, не знает, что такое, например, рубли? А даже если и знает, то как я их понесу или повезу? Вдруг все случится прямо сейчас, и я окажусь в чужом районе с кучей денег? Да меня просто ограбят, и все мое чудо закончится, не начавшись. Можно, конечно, попросить ценные вещи, но их будет много, не список же диктовать. Может, загадать дом, не старый деревянный, как наш, продуваемый всеми ветрами, а новый, каменный, но тогда как объяснить соседям его появление? Да и легче жить нам в новом доме вряд ли станет. Попросить машину? Так и водить я не умею, а вдруг это желание без документов исполнится? Так что мысли о машине я тоже выкинул из головы. Попросить хорошую работу? Так я же ничего не умею, и меня сразу выгонят, разобравшись в моей некомпетентности. Загадать поступление в институт? Так экзамен уже прошел. И мне стало так грустно и тоскливо от того, что, даже имея призрачный шанс на исполнение желания, я не знал, что мне загадать. Перебрав еще массу дебильных вариантов вроде секретного самолета или ядерной ракеты, которые, по сюжету из недавно увиденного фильма, можно выгодно продать, я начал слегка паниковать. Не добавляло оптимизма в сложившейся ситуации и отсутствие прихожан в церкви, и я, конечно же, понятия не имел, до какого времени работает сей Божий храм. Да и в церкви я, если честно, был всего несколько раз, поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. Но сейчас у меня было очень важное дело, и это меняло все. Я наморщил лоб и попытался сконцентрироваться на своей задаче. Сразу вспомнилась с таким трудом дающаяся в последние годы геометрия. И это оказалось весьма кстати. Большинство трудных задач в этой науке решалось от противного, и я стал действовать подобным образом. Взял за аксиому, что нерешаемых задач нет и рано или поздно они все решаются, нужны только время и максимум усилий. Все мои проблемы и проблемы семьи, как мне казалось на тот момент, сводились к одному — отсутствию денег. Но так как я выяснил пятью минутами ранее, что деньги загадывать нельзя, то, может, попросить большой алмаз и, как вор из детектива, унести его, как получится? Ситуация показалась мне сначала комичной, а потом и утопичной. Кому я его продам, за всю свою жизнь я не видел ни одного живого торговца алмазами. Чувство, что время подходит, а решения по-прежнему нет, стало давить. Я начал перебирать в голове всевозможные другие ценности, и неожиданно всплыли ваучеры, так неудачно вложенные моей семьей. Но вспомнить, действуют они еще или нет, не получилось. Жаль, что свеча не попала ко мне перед началом приватизации. Но после сожаления пришла другая мысль: ведь эти «бумажки» у нас уже были, и теперь нужно только сказать папе с мамой, как они важны, и посоветовать вложить их в выгодное дело. А заодно попросить отца не тянуть с покупкой машины, на которую копили почти восемь лет, но при бешеной инфляции во время перестройки смогли на эти деньги купить только сварочный аппарат и металлические трубы. Да и маму надо бы предупредить, чтобы не ездила 17 января за товаром на рынок в Москву, когда у нее при выходе из метро вытащили все деньги. И подсказать, чтоб лучше жвачек купила, чем вещи. Как поступил наш сосед, который в 20 раз их наценил и за год разбогател до немыслимых по тем временам размеров, развозя их по киоскам в мешке. Правда, его в позапрошлом году застрелили рэкетиры, но разбогатеть-то он успел!

И тут все сошлось! Вот оно, решение! Вот желание! Все, что только нужно, — это оказаться перед началом событий, зная точно, что будет впереди. Информация всегда правила миром. Как же теперь выразить желаемое словами? Да проще надо. Наверное, вот так: «Хочу в прошлое» — и все. Зажигаю от догорающей лампады свечу, закрываю глаза и произношу про себя свое желание, потом открываю и, всматриваясь в лик святого на стене, громко повторяю вслух для верности. Потом медленно, с особой осторожностью и с каким-то благоговейным трепетом, ставлю свечу. Все. Теперь или пан, или пропал. Страшно, аж зубы сводит, даже кажется, что слегка трясет, как при первых признаках гриппа, и ноги немного подкашиваются. Вышел, стою на порожках. И что? А ничего! Все впустую! Хотя чего я ждал? Выйду из храма, и меня, как на ракете, — ввысь, только не в космос, а по загаданному адресу во времени. Или еще круче: как супермену с места улететь так, чтоб волосы развевались. Но чудес нет! А я-то губы раскатал. И что теперь мне со всем этим делать? Мысли о проваленном экзамене и нежелании жить снова попытались проникнуть в голову, но им еще мешали это сделать остатки надежды.

Может, не сразу желание действует и необходимо время для его осуществления? А счеты с жизнью я успею свести в любой момент. Сейчас нужно вернуться домой и соврать, например, про перенос экзамена на несколько дней в связи с большим количеством абитуриентов. Я огляделся по сторонам. Напротив — пустой рынок, уже стемнело. Выходит, что в церкви я пробыл не меньше трех-четырех часов, так как экзамен для меня закончился примерно в одиннадцать. Ага, а вот и проулок, и знакомый магазин вдалеке, оттуда я пришел, значит, возвращаться тоже туда, и уже быстрым шагом направился в его сторону. Совсем не хотелось встречать ночь в незнакомом районе. Проходя мимо витрины, я обратил внимание, что полки были заставлены разной продукцией, и подумал, зачем к вечеру витрину заполнять? Выйти в знакомые места быстро не получилось, хотя я перешел почти на бег. Вокруг становилось все темнее и темнее. Навстречу иногда шли редкие прохожие, но останавливаться и говорить с ними мне точно не хотелось. Было такое чувство, что случайный разговор с незнакомым человеком может спугнуть или навредить моей возможной удаче. На поворотах я старался придерживаться разных сторон, выводя условную прямую для своего движения, чтобы, по возможности, избежать хождения по кругу. Но когда я через полчаса вышел к знакомой церкви, и слева все так же текла река, но теперь при свете луны, то паника захлестнула меня с новой силой. И я побежал во весь дух, почти в темноте, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, сбивая колени и локти. Боль я не чувствовал, в голове был только страх. Прохожие на улицах не попадались. Я потерял счет времени, дыхание от бега сбилось настолько, что я стал задыхаться. От неимоверных усилий ноги гудели и были почти ватными, но останавливаться нельзя, казалось, остановись — и все, конец. Надо бежать, пока есть хоть капля сил! В голове сумбур, единственная отчетливая мысль: «Нужно добежать до дома и увидеть маму». Я знал, что она ждет и от тревоги не находит себе места, а может, уже вышла на мои поиски. Все остальное отошло на задний план, все переживания и тревоги, только бы мама за меня не волновалась, она меня любит и примет любого, даже неудачника. А хуже всего, что она может не пережить, если я вдруг не вернусь. Эта мысль придала мне новые силы, и я рванул еще быстрее… Следующее событие — как в тумане. То ли из-за стресса, то ли от усталости я, скорее, слегка почувствовал, чем реально ощутил, что прорвался сквозь мешающий мне до этого невидимый барьер. Только что все вокруг было чужое и незнакомое, и вот я уже выскакиваю на свою родную улицу, свернув за очередной поворот. В голове по-прежнему лишь одно: «Мама, я уже близко!»

Удивляться произошедшему не было сил, была только переполняющая душу радость, что все позади. Я мучительно долго не мог открыть дверь, не попадая ключом в замочную скважину. Ноги ходили ходуном от напряжения, а руки тряслись так, что ключ пришлось вставлять двумя руками. В прихожей в верхней одежде стояла мама:

— Где ты был? Я два часа хожу по улицам, отец еще не вернулся, тоже тебя ищет.

Не могу произнести ни слова. Обнимаю, слезы сами катятся из глаз, и только получается шептать:

— Все позади, все теперь будет хорошо. — Краем глаза вижу мамины слезы. — Мама, не плачь, я дома, все в порядке.

— Ладно, — уже снисходительным и таким родным и ласковым голосом, вытирая слезы рукавом, произнесла мама. — Пошли ужинать, сынок. Как экзамен?

— Хорошо вроде, — ответил я на ходу, направляясь в ванную. — Завтра результаты вывесят на доске, утром посмотрю, но, не загадывая, должно быть все очень хорошо!

Пока мыл руки и смывал кровь с коленок, вернулся отец и начал кричать уже с порога. Шепот мамы, и сразу возмущения на тон ниже, затем тихое бурчание, и я понял — можно выходить.

— Привет, пап. Извини. Экзамен сдал хорошо, гуляли с ребятами, потом чуть заблудился, отстав от них, за временем не уследил и долго шел пешком до дома, — выпалил я на одном дыхании, и прозвучало все это вроде бы весьма убедительно.

— Больше так не поступай, — буркнул отец. — Мы за тебя сильно волновались.

— Хорошо. — Я опустил голову в знак примирения. — Не буду.

— Так к столу, все уже остывает, — из кухни раздался голос мамы, в нужный момент вмешавшейся в повисшую паузу.

Смолотив все, что было на тарелке, я пожелал всем спокойной ночи и отправился спать. Голова полна разных мыслей и переживаний. Это был, наверное, самый длинный день в моей жизни, и мне казалось, что от волнения я вообще не смогу заснуть. Но отрубился сразу, как только опустил голову на подушку.

Проснулся я оттого, что кто-то шевелится у меня в ногах. Продрав глаза, увидел черно-белый меховой комок, мостящийся с края кровати, и привычным движением столкнул блохастого пса на пол. Он громко брякнулся, недовольно поскулив, и побрел на кухню, не предпринимая попыток залезть обратно. Давно он так не делал, надо проверить металлическую сетку возле его конуры, может, прокопал яму и убежал ко мне, как это раньше частенько бывало. Хотя старый вроде для таких подвигов. Наверное, просто соскучился, я давно к нему не заходил из-за выпускных и вступительных экзаменов. А раньше, помню, ни на шаг от меня не отставал, как с утра выходили с ним из дома, так целый день по буграм и садам лазали. Закадычный мой дружбан, дворняга по кличке Фунтик, при рождении весил около 400 граммов с небольшим, и отец при оглашении веса «новорожденного» объявил: ровно фунт, так и кличка прилепилась. Еще немного повалявшись, я все же принял волевое решение вставать и идти умываться. Сколько себя помню, утренний подъем с кровати был сравним для меня с подвигом шахтеров или каторжан, работающих на плантациях. Я мог обменять в своих мыслях ранние подъемы на что угодно, только бы еще немного поспать, ну или хотя бы поваляться в теплой постели. Но сегодня — вперед, на подвиг! И я, резко откинув одеяло и вогнав ноги в тапки, пошел в ванную комнату. Утренний моцион всегда начинался одинаково: подойдя к зеркалу, я выяснял, кто же там сегодня на меня посмотрит? И после этого с задумчивым лицом включал кран. Дальше обычный «тормозной путь товарного поезда», длящийся не менее десяти минут, а именно: посмотреть на льющуюся воду (так ли она льется или не так), потом попробовать вспомнить, зачем все же я здесь, и начать чистить зубы.

Но в то раннее утро все пошло, мягко говоря, не по плану. Стандартное закончилось уже на зеркале. Отражение напугало меня так, что я аж вскрикнул. От такой неожиданности пришлось зажмуриться и только потом еще раз посмотреть в зеркало. Озорной взгляд, острый нос, уши торчком — на меня смотрело лицо с детской фотографии времен начальной школы. Ноги перестали слушаться, и чтобы не упасть, сел на край ванны. Не знаю, для чего, зажал себе рот ладонью и стал сжимать сильнее и сильнее, пока не почувствовал боль. Что же я наделал! Так не бывает! Испортил все! Начал обзывать себя разными словами и бить ладонями по голове… Может, сплю? Да нет, точно не сплю. А-а-а! Я что — опять маленький? Обняв себя за плечи руками, сполз на коврик у ванной. Маленький, это точно. Сколько так просидел, не помню. Кроме жалости к самому себе, другого чувства не возникало. Что же теперь делать? Как быть? Что скажу родителям, меня же отругают и… А что «и»? Никто же ничего не знает, кроме меня. Или знает? Так, спокойно. Надо умыться и выходить, как будто ничего не изменилось, и все будет хорошо. Эта мысль успокоила меня настолько, что мне показалось, я даже плечи расправил. Не найдя своей щетки, выдавил пасту на палец, немного потер по зубам и, пополоскав рот, вышел в коридор. Сделав несколько шагов в сторону кухни, почувствовал, что страх накрывает меня с новой силой: узнают, накажут! Да и ладно, два раза не убьют. На кухне возле миски возился довольный Фунтик, встретив меня дружелюбным взглядом и виляющим хвостом. Только сейчас он был вдвое меньше своего обычного размера. И как я этого не заметил, сталкивая его с кровати? За кухонным столом сидел только дед и читал свежую газету. Вот кто с годами не менялся — так это он. Вчера, провожая меня на экзамен вопросом: «Все ли выучил, неудачник?» — дед сидел в том же углу. Оторвав взгляд от чтения, он, как всегда, скептически осмотрел меня сверху донизу и буркнул что-то про «опять поздно встаешь». И, не дождавшись ответа, уткнулся обратно в газету. Первый барьер пройден, дед ничего не заметил. Ура! Буду вести себя как обычно: завтракаю, одеваюсь и выхожу из дома. Итак, маленький план готов. С завтраком проблем не возникло, яйцо и чай с булкой, рацион не меняется годами, и на том спасибо, с одеванием вышло хуже. Очень странно надевать на себя маленькие вещи, когда знаешь, что ты большой, и выяснить, что они подходят. Голова абсолютно не хотела сопоставлять эти два разных обстоятельства. Так что одевался я, скорее, на автопилоте, на секунду задумавшись только над тем, не стыдно ли идти в таких шортах и майке на улицу. Но раз я так ходил и это не вызывало у меня вопроса тогда, то почему он должен возникнуть сейчас? Одевшись, я вышел из дома. Фунтик у ног, солнце светит, птицы поют, красота! Но надо пойти осмотреться и все хорошенько обдумать. Занятый своими мыслями, я не заметил подбежавшего сзади мальчугана, отвесившего мне достаточно болезненный пинок и удалившегося с «идиотским» смехом. От такой наглости я сначала оторопел, а потом инстинктивно припустил за ним вслед. И почувствовал ощущение легкости при беге, как будто бежать мне не стоит абсолютно никаких усилий, а только приносит радость. Это давно забытое чувство из детства накрыло меня с головы до ног. Я, скорее, упивался этим чувством, чем бежал за мальчуганом. Но по ходу преследования все же переключился на свою цель, признав в ней местного шалопая Витю. В голове, как досье, промелькнуло все, что я помнил о нем. После восьмого класса поступил в училище, родители развелись, и он с матерью переехал в другой район. Последняя случайная встреча в парке у кинотеатра, год назад. Их сидело там человек десять, обставленных трехлитровыми банками с пивом, и среди кучи шелухи от семечек. Перебросились парой слов из разряда: как жизнь молодая? Он горделиво сообщил, что бросил училище, потому что есть дела поважнее, и что в армию его не загребут, так как он знает, как уклониться. Пять минут разговора, и я пошел своей дорогой, пожелав ему удачи, а он вернулся к пиву. Но сейчас это был малолетний хулиган, доставлявший мне в детстве много неприятностей. Он был крупнее и отчаяннее, чем я, и, конечно, считался «авторитетом» среди сверстников. Родители за ним особо не следили, и он часто совершал поступки, за которые нам, домашним детям, могли всыпать по первое число или оставить без гуляния до второго пришествия. Но вернемся к погоне. Фунтик, мой верный пес, с радостным лаем увязался следом, принимая участие в преследовании, но не сильно вырываясь вперед, а как бы сопровождая меня. Поравнявшись с Витькой, я толкнул его, врезавшись сбоку всем телом. От неожиданности он на всем ходу растянулся посреди улицы, но, быстро поднявшись и сжав кулаки, молча устремился в драку. В моей голове это выглядело очень комично: маленький ребенок с кулачками идет на тебя, взрослого, почти 18-летнего парня, последние четыре года занимающегося карате и добившегося в выступлениях хороших результатов. От его первого размашистого движения я легко уклонился и нанес ему ответный удар в солнечное сплетение. Все произошло так быстро и неожиданно, что мой соперник даже не осознал этого и только скорчился от боли, заваливаясь на землю. Он пытался вздохнуть глубже, одновременно растирая место удара. В глазах его читалось недоумение, как такое вообще стало возможным. Он в голос кричал, что «встанет и убьет меня, что мне конец, что он запомнил». А меня разбирал смех от самой ситуации нападения мальчика на взрослого человека. Да еще и Фунтик решил поучаствовать в баталии, жадно ухватив Витю за штанину. Но я топнул на него ногой, отпугнув от жертвы. Однако Витя не понял моих намерений и, посчитав, что я решил его добить, закрыл лицо руками и завопил еще громче:

— Не тронь меня, у меня голова больная, меня бить нельзя.

Я же был только рад, что смог хотя бы таким образом проучить его за прежние нападения на меня, и, слегка наклонившись к нему, как в плохих фильмах, проговорил почти шепотом, сквозь зубы:

— Еще раз подойдешь ко мне, не посмотрю на твою больную голову, добью!

Его заверения, что он больше никогда, да ни в жизнь, я дослушивать не стал. Отвернувшись от него, пошел своей дорогой, размышляя, что главное оружие — это все же голова, в любом возрасте. Запястье после сильного удара ныло, наверное, надо потом лед приложить. И, осмотрев себя критически, решил в ближайшее время заняться физической подготовкой: больно уж дохлым я был. Почему был, я ведь теперь снова маленький, значит, такой и есть.

Вспомнив, что до драки хотел найти место, где можно посидеть и все обмозговать, я направился к развесистому дереву, в кроне которого мы с товарищами часто прятались. Там был наш общий уличный штаб. Забравшись вверх и усевшись поудобнее, я начал размышлять. В том, что я мальчик Миша, живущий в том же месте, где и всегда жил, сомнений не было, что сейчас лето и, значит, каникулы — тоже. Судя по возрасту Вити и небольшому размеру Фунтика, в этот момент пытающегося залезть на дерево и слегка подвывающего от безуспешности своего занятия, мне, наверное, лет 11–12. Только не тринадцать, я помню, что в этом году вымахал почти на голову, и у меня даже наметились усы. Значит, сейчас 87-й или 88-й год. Родители еще спокойно работают на заводе, находятся в счастливом неведении о приближающейся катастрофе государства. Планы вихрем закружились в моей голове. Взять в банке заем на строительство дома, как поступил мамин начальник за два года до перестроечной инфляции. На эти деньги он построил красивый двухэтажный кирпичный дом с огромной верандой. А потом я краем уха слышал, что он отдал долг в банк, продав всего лишь мотоцикл, так сильно обесценились тогда деньги. А еще купить машину, о которой долго мечтал отец, а не держать все семейные сбережения на книжке, не успев их потратить. Итак, план минимум готов, осталось только убедить родителей меня послушать, и дело в шляпе. Эх, жаль, мы в лотерею никогда не играли, а то бы на этом сразу же заработали. Еще немного посидев на дереве, я решил сходить на речку искупаться. Мой верный пес куда-то свалил, и мне пришлось идти без него. Путь был неблизким, и, спускаясь под горку, я шел по улице, примыкающей к набережной. «Ляпота-то какая!» — вспомнились слова из фильма. Вид открывался действительно очень красивый. Я любил свой район и всегда с гордостью рассказывал о нем приезжим, как и всякий кулик, хвалил «свое болото». На мой взгляд, это было лучшее место в нашем небольшом городе, разделенном на две части протекающей в его границах рекой. Берега соединялись несколькими мостами: автомобильными в центре и железнодорожным на окраине. Моей малой родиной был правый берег, располагавшийся на череде холмов и застроенный преимущественно небольшими домами частного сектора. Если бы не эта особенность местного рельефа, все бы давно, наверное, снесли и понастроили однотипные многоэтажки, своей серой убогостью вызывающие только отторжение. Наши же дома, не похожие друг на друга, — от деревянной избы с большими ставнями до каменных палат XVIII века с резными сводами и белыми колоннами, — придавали неповторимый колорит родному району и подчеркивали индивидуальность каждого человека, вложившего свой труд в их строительство. Невольно завораживали всех, кто здесь оказывался, утопающие в зелени садов улицы, каменные пешеходные лестницы, со ступенек которых открывалась необыкновенная по красоте панорама с текущей внизу рекой. А узкие улочки, заканчивающиеся тупиками, удивляющие своей кривизной! Слегка видимые следы асфальта, густая трава посередине колеи, аляповатые придомовые кусты и клумбы добавляли романтики и легкой сентиментальности во время прогулок. Склоны сменяли большие пологие участки, на которых размещались местные исторические и культурные достопримечательности: от церквей XV–XVI веков до современного театра драмы. Чуть дальше, примерно в десяти минутах ходьбы от нашего дома, располагалась центральная площадь со зданиями администрации и главного вуза города. А по периметру — кинотеатры, парки, кафе и рестораны, соединенные большой аллеей, ставшей визитной карточкой города. Левый же берег являлся промышленной зоной с большим количеством предприятий и несколькими спальными районами. Жизнь здесь текла по своему деловому распорядку. В ней как будто не было места веселому или праздничному настроению, кругом серые краски и пыльные уныния. К тому же постоянно витающий в воздухе и проникающий во все и вся технический запах явно не добавлял никакого позитива. Даже редко оказываясь там, я всегда хотел поскорее оттуда убраться. То ли дело у нас… Странно, почему именно сейчас я стал размышлять о городе, сравнивать районы по красоте пейзажей? Может, мой переход как-то отразился и на моей впечатлительности? Что-то до сегодняшнего дня не замечал в себе таких порывов. Углубившись в свои мысли о городе, не заметил, как дошел до пляжа. Скинув майку и сандалии, в одних шортах полез в воду. Вода, несмотря на летний день, оказалась довольно прохладной, и я быстро вылез, слегка подрагивая. Развалившись на песке и греясь на солнце, первый раз подумал о том, что все хорошее у меня впереди: я точно знаю, что делать, и не совершу прежних ошибок. Все теперь будет, как надо. Мимо проходила группа ребят, и я с трудом узнал среди них Кольку, старшего брата моего одноклассника. Подойдя, он плюхнулся на песок рядом и задал, как мне показалось, очень странный вопрос: что я здесь делаю?

— Не видишь, купаюсь! — с искренним изумлением ответил я. — Не песок же ем!

— А давно ли тебе одному разрешили ходить на речку? Гони десять копеек на мороженое, а то мамке твоей расскажу, и будет тебе некогда!

Вот оно, растущее поколение вымогателей! От такой наглости я опешил, но вовремя вспомнил, что я перед ним провинившийся мальчик, а ему на вид лет 17, не меньше.

— Ладно, не говори, — попросил я. — Сейчас денег нет, когда будут, отдам.

Удовлетворенный моим ответом, он сказал, чтобы я не сидел долго и поскорее валил домой, иначе мне и без его рассказа попадет, а сам побежал догонять своих попутчиков. Еще немного полежав на солнце, я встал и тщательно отряхнул с себя песок, убирая улики своего «преступления». В воду повторно лезть не хотелось и, натянув майку и взяв в руки сандалии, не спеша побрел на свою улицу. По дороге решил, вернувшись домой, обязательно написать подробный «экономический» план своих действий «по успешному выводу моей семьи из финансовой ямы». Сильно сказано!

Без приключений добравшись до дома, вошел не через парадную дверь, а через сад. Я и раньше так делал, когда опаздывал, оставляя возможность сказать, что давно, мол, в саду сижу, просто заходить не хотелось. Судя по отсутствию голосов, родители еще не вернулись, но на всякий случай заглянув на кухню и убедившись в своем предположении, разместился на любимом кресле возле телевизора, взяв перед этим тетрадку и ручку. Усевшись поудобнее, я начал с заголовка «Экономический план семьи». Дальше дело затормозилось.

С чего бы начать? Может, написать план, как в реферате, а там видно будет? Пробую.

Пункт№ 1.Цель

Тут все просто, поэтому пишу сразу:

«Заработать много денег и не сделать финансовых ошибок прошлого».

Пункт№ 2.Средствакдостижениюцели

«Средствами» в данном случае выступали сами родители и папины сбережения на автомобиль, а также я сам, со своими знаниями о том, что будет происходить. Так и запишу:

«Папины деньги на машину, родители как исполнители задуманного, я как информатор»

Пункт№ 3.Описаниепроцесса

Я задумался. Что можно выделить в качестве приоритетной задачи? Как убедить родителей хотя бы выслушать меня? Значит, нужно придумать способ убеждения. Идея рассказать им правду, что я, мол, заранее знаю, как все будет происходить дальше, отметалась сразу. Максимум, чего добьюсь, так это того, что маму хватит удар.

Тогда откуда мне все это известно? Откуда десятилетний ребенок… Так, стоп. А, действительно, сколько мне сейчас лет и какой год и какой месяц на дворе? Я отправился на кухню, где всегда висел отрывной календарь. На нем стояла дата: 2 июня 1988 года. Очень хорошо! Значит, до полного краха и развала нашей огромной страны еще несколько лет. Самое время для подготовки и реализации моего плана. Записав в углу листа сегодняшнее число, я быстро определил свой возраст: мне сейчас почти двенадцать. И меня вдруг осенило. Как символично! В 1988 году мне двенадцать — последний год моего детства, в тринадцать я совсем другой, как будто бы уже взрослый. Этот же 88-й год — грань между старым и новым временем, такой же переломный период, только в масштабе всего государства. Еще минута ушла на то, чтобы осознать поразившее меня самого сравнение моего возраста и судьбоносности момента для всей страны и вернуться к пункту, на котором я застрял. Итак, в тетрадке поставлю знак «?» и размышляю дальше. Откуда я все это могу знать? Источником моей информации мог быть только человек, который принимает решения на самом верху, но таких в нашем провинциальном городе даже проездом не наблюдалось. Тогда, может быть, человек поменьше рангом, который был, например, в столице и мог слышать от кого-нибудь важного нужную мне информацию, — уже ближе, хотя бы есть за что зацепиться. Попробую составить список всех людей из моего окружения, которые вообще бывали в Москве. Мама и папа, директор школы, где работала бабушка, дед из Магадана, добиравшийся к нам проездом через столицу. Еще старший брат одноклассника, скупавший алюминиевые ложки по столовым и возивший их на продажу в Москву, чтобы, купив в столице радиотехнику, здесь выгодно ее продать. Но это уже чуть позже, наверное, в 92-м году. Список людей оказался очень коротким, и ни один из перечисленных не подходил. Я решил попробовать вспомнить просто важных начальников, которые, может, и ездили в столицу, но мне об этом как-то не докладывали. Сразу всплыли два очень важных, по моему разумению, человека. Первый — дед соседского мальчика Жени, работающий начальником железной дороги. О его важности я догадывался потому, что только у него и генерала в отставке, жившего на нашей улице, были телефоны в доме, остальные бегали звонить в будку на площади. Вторым кандидатом стал друг бабушки еще с института, который пошел по профсоюзной линии и теперь работал в облисполкоме. Он периодически приходил к нам в гости со своей женой поиграть в преферанс и попить домашнее вино деда. Но он никогда не говорил о работе, даже когда сильно выпивал, только о домашних делах или исторических событиях и их трактовке разными историками. Предположим, он что-то и рассказал, но это слышали бы все, а не только я. Еще раз перечитав список, понял, что кандидат у меня остается всего один — секретный «дед — железная дорога». Значит, дело было тогда так: я захожу позвать Женю гулять и случайно подслушиваю беседу его деда с каким-то гостем. Из нее узнаю очень важную информацию, которая нам наверняка поможет. Теперь нужна конкретика. Детали разговора должны быть выучены мною наизусть, так как меня по десять раз будут переспрашивать и просить повторить, а ошибиться ни в последовательности, ни в содержании никак нельзя.

Я решил написать текст на бумаге и прежде всего вывел название: «ПОСЛАНИЕРОДИТЕЛЯМ». Первым и самым важным было донести до них, что «перестройка», которая происходит сейчас под лозунгом давно назревших и необходимых перемен, вселяя оптимизм в массы, приведет только к хаосу, обнищанию иразвалу. Но на фоне всего этого бардака у деятельных, предприимчивых и, главное, вовремя перестроившихся на новый лад людей появится возможность многое изменить. «Кто был никем, тот станет всем» — откуда-то возникший в голове постулат удачно лег в текст. Разговор между дедом-начальником и его гостем я намеревался пересказывать родителям в форме убеждающего диалога: мол, гость говорил, не упусти момент, все скоро лопнет, и предлагал деду брать как можно больше кредитов в государственном банке и тратить их на товары, которые в ближайшее время сильно подорожают, делая обобщающий вывод, что в кризис лучше быть с товаром, чем с «бумажками». А Женькин дед вроде как не верил и твердил обратное: мол, страна наша мощная, перемены поверхностные, и ничего не изменится еще очень долго. А если и поменяется, то в лучшую сторону, не дураки же там, наверху, сидят. То, что создавалось десятилетиями, так быстро не развалить.

И вот когда, по моему мнению, родители должны были мне поверить, вступал в действие пункт номер два: что на вырученные от этих товаров деньги можно предпринять. Мысли перенесли меня к успешным проектам 90-х годов. Первое, что вспомнилось, это появление в городе большого количества киосков, торгующих всякой ерундой и приносящих своим владельцам прибыли в 300–400 процентов ежемесячно. Открывались базы, торговавшие оптом товаром, который в избытке «попер» к нам после открытия границ. Помню также скупки нескольких квартир на первых этажах многолюдных центральных улиц с окнами на «красную линию». Их жильцы пытались от них избавиться почти за бесценок, так как жить в них было невероятно тяжело из-за нескончаемого шума машин и постоянной дорожной пыли. А с переходом на рыночную экономику эти квартиры превращались в самые доходные магазины. Или взять хотя бы историю коллеги отца, организовавшего на базе завода кооператив по сварке гаражных ворот и других металлоконструкций. При дешевых ценах на металл это был очень выгодный бизнес, и я точно помню, как сокрушался тогда отец, что его не взяли в бригаду сварщиком. Вот теперь он сможет сам бригаду собрать и не на «дядю работать», а заняться своим бизнесом. Итак, вариантов масса, главное — действовать. Но все это реально при наличии стартового капитала, а значит, для начала необходимо взять кредит. Пишу на своем листке крупными буквами как призыв к действию:

кредитбратьинебояться!!!

Через год можно будет отдать все, что рассчитано было на десятки лет. И двигаться дальше:

организовать любой прибыльный бизнес и заработатькрупнуюсуммуденег.

И наконец, наиболее «вкусный кусок» плана: правильно поучаствовать в ваучеризации — глобальном дележе государственной собственности. Как потом скажут, это был самый большой заговор против народа за всю современную историю. Я сразу вспомнил передачу по независимому телевидению, рассказывающую правду об этом процессе. Оказывается, перестройка помогла переходу государственной собственности в частные руки под лозунгом: «Все народу». Хотя лозунг был изначально правильно-справедливый, но получилось «все, как всегда». Об истинной ценности бумаг, называвшихся «ваучерами», и выгодном их использовании было известно только горстке «элиты» нашей страны, представленной в те годы партийными работниками высшего и среднего эшелона, отраслевыми руководителями и, конечно, криминальными авторитетами. Мысль, что к этой информированной «горстке» теперь отношусь и я, сильно подняла настроение.

Я пытался вспомнить до деталей все, о чем говорилось в той очень смелой, даже по тем временам, передаче. Задумка власть имущих была проста и гениальна. Ведь открытого захвата предприятий народ бы, скорее всего, не допустил, может, даже возмутился, а так все случилось законно и вроде бы правильно. Сам механизм был рассчитан на то, чтобы представители «элиты» с помощью приватизации стали собственниками большей части государственного, а точнее, народного имущества. Зная истинную цену приватизационным бумагам, они организовывали липовые инвестиционные фонды по легальному отъему у населения этих ваучеров, а по сути — их маленькой доли государства. Предприятия продолжали работать, как работали, только уже с изменившимся собственником; и если раньше прибыль от реализации продукции шла непосредственно в казну государства, то после приватизации она почти вся оставалась в карманах новых владельцев, что еще больше подстегнуло экономический крах целой страны. Простые же рабочие как трудились на своих местах, так и продолжали это делать. На фоне общего бардака возмущались единицы, но их сразу увольняли, выпроваживая попросту на улицу, ведь теперь это уже были частные предприятия.

А по центральным телеканалам бесконечной чередой транслировались программы, призывающие не упустить шанс и выгодно вложить свой ваучер в нужное, как потом, конечно, оказывалось, подставное предприятие. Но самая большая трагедия того времени, по мнению телеведущего, заключалась в абсолютном молчании государства в разъяснении истинной ценности каждой выданной гражданину приватизационной бумаги. Резюме программы было такое: «Все созданное поколениями и непосильным трудом всего народа разошлось молниеносно и досталось горстке людей». И приводилась удручающая статистика: около половины населения продало свой ваучер за сумму, эквивалентную стоимости советского велосипеда, а всего один процент населения получил абсолютный контроль над всеми государственными объектами, участвовавшими в приватизации тех лет.

Эти грустные воспоминания оторвали меня от реальности, и я пропустил приход родителей. В комнату вошла мама и, подойдя ко мне, чтобы поцеловать, сообщила: «Быстро мыть руки — и к столу».

Я отложил тетрадь в сторону и подставил щеку. Люблю, когда мама дома. Одно ее присутствие уже создавало уют, и с этой мыслью я двинулся на кухню. Там уже сидели бабушка, дед и отец. Пожелав всем доброго вечера, я уселся на табурет и стал ждать своей тарелки с едой. Прежде чем начать свой рассказ, я решил: пускай все поедят, чтобы никто уже не отвлекался. Бабушка положила две картофельные зразы, зажаренные до золотистой корочки, и салат из огурцов и помидоров, перемешанный со сметаной, и я полностью погрузился в ужин. Не прошло и двух-трех минут, как я расправился с едой и, подгоняемый предвкушением судьбоносного разговора налил всем чай. Бутерброды из батона с вишневым домашним вареньем стали десертом. Но все пошло не по плану, когда в окно постучали. Сказав, что открою, я направился к входной двери. На пороге стояла соседка. Спросив, дома ли мама и получив положительный ответ, она прошла мимо меня и сразу направилась на кухню. Ее приход не входил в мои планы, и, поспешив за ней, я все еще лелеял надежду, что она быстро уйдет восвояси. Однако надежды рухнули, как карточный домик, от первого вопроса моей мамы, увидевшей соседку:

— Опять?

И, получив положительный ответ, сказала гостье, чтобы та или присоединялась к нам за столом, или проходила в комнату и ждала ее там.

«Хоть есть не стала!» — подумал я, смотря в спину уходящей в комнату женщине. Мы все знали, что такое «опять» в мамином вопросе. Это значило, что ее муж снова запил или загулял, и ей нужен совет, как ей лучше поступить. А так как моя мама никогда не отказывала в просьбах других, то к ней постоянно приходили подружки со всеми своими проблемами. И это мероприятие уж точно надолго, а для заготовленного мной рассказа нужны все члены семьи. Значит, все переносится на завтра, да, может, оно и к лучшему — утро вечера мудренее. И я сел допивать свой чай. Прихватив на один бутерброд больше, чем все, вызвал недовольство деда, но дослушивать его упрек про постоянное объедание семьи не стал. Сказав бабушке: «Спасибо, все было очень вкусно», быстренько сбежал в свою комнату. Тетрадку я спрятал на всякий случай под ковер на полу и, взяв из шкафа книжку, лег почитать перед сном. Зашедший в комнату минут через пятнадцать отец спросил:

— Что читаешь, сынок?

— Да так. — И показал обложку. По его лицу я понял, что отца что-то удивило. Я сам еще раз посмотрел на книгу, пытаясь понять, что могло вызвать такую реакцию. Дыхание у меня перехватило. Мне двенадцать, а в руках я держал роман Айзека Азимова «Я Робот». Вспомнив сразу, что в одиннадцать я еле осилил «Мушкетеров» и точно вундеркиндом не числился, виновато опустил глаза… И — о чудо! На странице, где остановился, была напечатана черно-белая иллюстрация, и я с облегчением произнес:

— В смысле, картинки листаю.

Мой ответ вполне устроил отца, но тем не менее он добавил:

— Лучше бы литературу читал, что в школе на лето задали.

Посчитав, что на этом воспитание на сегодня можно закончить, потерял ко мне интерес и улегся на диван читать свой новый журнал. Уфф! Вот это я чуть не засыпался, впредь нужно быть гораздо аккуратнее и внимательнее к мелочам. Отложив книгу, я лег на бок и стал размышлять о завтрашнем разговоре. Что бы еще добавить в текст? Очень хотелось, чтобы он был очень убедительным, ведь от результатов его воздействия будет зависеть очень многое. На этих мыслях я и отключился.

Проснулся от того, что мама застилала диван, а отец одевался на работу. Быстро вскочив с кровати и попросив их задержаться, я пустился на поиски деда с бабушкой. Обнаружив их в соседней комнате, привел в комнату к родителям. Увидев в глазах бабушки тревогу, я тут же поспешил ее успокоить:

— Ничего не случилось, только хочу что-то важное всем рассказать.

И когда все собрались, я не успел еще и рта открыть, как отец сразу же заявил:

— Только недолго, а то мы опоздаем на работу.

— Постараюсь, — пообещал я и быстро пересказал им свою заготовленную историю, якобы услышанную в соседском доме. Если в начале родители задавали вопросы, то под конец все просто молчали. Закончив свой рассказ, я стал ждать реакции и правильных выводов, но то, что случилось дальше, не мог предположить даже в кошмарном сне. Первым вскочил дед, он начал кричать и размахивать руками, а суть его крика сводилась к одному: «Соседи — предатели Родины, антисоветчики, и срочно нужно идти в милицию и обо всем там сообщить».

— А если ребенку будет угрожать опасность во время дачи показаний, ты не подумал? — очень резко, абсолютно в не свойственной ей манере, возразила бабушка.

Но дед не унимался:

— Да какое дело до мальца, лишь бы получилось посадить сволочей, продавших страну.

Тут уже вмешался отец:

— Никто никуда заявлять не пойдет, будем считать, что ему все послышалось и привиделось.

Все замолчали, обдумывая отцовы слова, и через какое-то время мама сказала:

— А чтобы наверняка не рисковать, я сегодня же поговорю в заводском профсоюзе о путевке и отправлю ребенка в пионерский лагерь до конца лета. Я надеюсь, ты больше никому эту историю рассказывать не будешь?

Все повернулись ко мне, а я, ошалев от такого развития событий, просто не мог прийти в себя и мотал головой от одного к другому в надежде получить хоть какую-нибудь поддержку родных мне людей. Сердце выпрыгивало из груди от несправедливости. Я же хотел как лучше! А получилось ужасно! Все же, собрав в кулак все свои силы, я начал кричать:

— Вы не понимаете, что все взаправду, и это очень нужно нам.

— Если ты сейчас же не успокоишься, то получишь ремня, — сказал отец, очень строго посмотрев на меня.

— Давно пора, — поддакнул дед, — всыпь ему, чтоб неповадно было.

Едва сдерживая слезы, я покорно промямлил, что все понял и буду молчать. «Вот и хорошо», — разрядила обстановку мама и, повернувшись к отцу, начала его торопить на работу. Разговор был окончен, и все покинули комнату, оставив меня наедине со своими эмоциями. В тот момент мне хотелось кричать в голос, но криком горю не поможешь, надо было думать дальше. Первый план провалился, требовался другой. Как говорил один философ, что нас не убивает, делает нас только сильнее. И новый план появился в моей голове почти сразу же, как только я о нем подумал. Надо действовать самому. Потом еще спасибо скажут. Будь я на их месте, может, тоже не поверил бы двенадцатилетнему мальчишке. Но возникла проблема: слова мамы о поездке в лагерь могли оказаться вполне реальными, а это точно не входило в мои новые планы на пути к богатству. Требовалось срочно разрядить напряжение. Но, направившись в прихожую, я увидел, что мама уже выходит из дома, и крикнул ей вслед:

— Подожди, провожу!

Быстро накинув майку и обув старые кеды, я выбежал за нею. Мама не стала меня ждать и уже шла по улице, обогнав меня на три дома. Припустив, я быстро ее догнал и, как раньше часто делал, взял ее за руку. И мы пошли вместе. Первые метров пятьдесят оба молчали. Волнение от моего неожиданного «откровения» еще читалось на ее лице, а я обдумывал, что и как лучше сказать про лагерь. Хотя что тут думать, надо начинать ныть, ведь я же еще ребенок… Как можно более жалостливым голосом стал умолять маму не отправлять меня в лагерь. За десять минут ходьбы до остановки я успел поведать и про обижавшего меня там в прошлом году мальчика, и про куривших и обязательно выдыхавших в мою сторону дым старших ребят, о неудобных кроватях с жесткой сеткой, от которых болит спина, и не любящих детей воспитателях. В общем, получилась большая мешанина негатива, приправленная плаксивым голосом. Но пока моя трогательная речь возымела только один эффект:

— Ладно, хватит, я подумаю, а теперь бегом домой, помоги бабушке в саду.

— Спасибо, мама, люблю тебя о-о-очень, и купи вечером мороженое! — желая развить свой успех до конца, прокричал я, направляясь в сторону дома. Но домой не пошел. Свернув за угол, я оказался возле входа в общественный парк. Он был достаточно большой и располагался на холме с высокими, почти отвесными склонами. Зимой на них организовывались ледяные горки, и вся местная детвора там каталась, а летом склон покрывался зеленой травой и при прогулке вдоль его подножия напоминал, скорее, альпийский вид с картинок, чем стандартный городской ландшафт. Зная, что в парке много скамеек и никто не помешает мне посидеть и поразмышлять о своих будущих действиях, я направился к самой дальней и своей любимой. Любимой она со временем стала по многим причинам. Во-первых, туда особо никто не доходил, все выбирали скамейки гораздо ближе к выходу, а во-вторых, она стояла под большим деревом, что создавало летом тень и прохладу, да и вид на реку с нее открывался потрясающий. Но любоваться им я не торопился. В голову лезли очень странные мысли о том, что если сейчас мне навстречу выйдет динозавр или в середине поляны окажется круглая тарелка инопланетян, я, наверное, даже не сильно удивлюсь, слишком уж нереальным было произошедшее со мной событие. Дойдя до нужного места, я, к своему сожалению, обнаружил, что скамейка занята: на ней за шахматной доской расположились два парня. По возрасту они были ровесниками меня «старого», несостоявшегося студента, лет 16–17. А вот по внешнему виду ребята являли эталон своего типажа. Наши родители литературно называли их ботаниками, мы же в своих выражениях были к ним гораздо жестче. На перечисление всех обидных кличек, которыми мы их обвешивали, ушел бы, наверное, час, не меньше. Первым желанием, когда увидел «шахматистов» на моей лавке, было обозвать их пообиднее и прогнать, отвесив пару пинков. Но вовремя вспомнив свой нынешний возраст, я понял, что даже такие дохлые и заумные «пацифисты» спокойно сами меня отпинают. Поскольку делать мне все равно было нечего, я решил постоять и понаблюдать со стороны за протекающей на шахматной доске баталией. Игру эту я любил. Она всегда мне напоминала средневековую дуэль двух разодетых в красивые латы полководцев, сидящих на конях. Перед ними — огромное поле, на котором расставлены пехотинцы, гусары на конях, боевые слоны с погонщиками. И одним взмахом их руки эти войска двигались по полю, занимая выгодные позиции, или, сломя голову, летели разить врага. С годами я полюбил эту игру еще сильнее. Она была для меня гораздо больше, чем простое увлечение или хобби. Тактику игры я стал использовать как образец для взаимоотношений в реальном мире. Ведь главное правило шахмат — думать на несколько шагов вперед. Со временем я начал понимать, что жизнь человека — это череда поступков, и, совершая их, он часто не задумывается о последствиях и, естественно, не подготовлен к ним. Самое расхожее выражение по этому поводу звучит так: «Знал бы, где упаду, соломку подстелил». А шахматная партия учит именно этому. Делая свой шаг, задумайся о том, к чему он приведет. Усложняя каждый раз себе задачу в игре, предполагай, что будешь делать ты сам, когда тебе ответят. Вначале это сложно и нудно, но проходит время, и такой образ мышления становится почти автоматическим. Ты стелешь «условную соломку», зная, что может случиться, соверши ты те или иные поступки. Или, просчитывая ответные действия оппонента, не делаешь заведомо провальных ходов. Конечно, все неизвестные и случайные события предвидеть практически невозможно. Но продумать заранее ответные действия хотя бы на самые типичные человеческие поступки вполне по силам. На это, конечно, нужно потратить время, но, если разобраться, на разгребание последствий от непродуманных действий может уйти и вся жизнь. Отвлекшись на свои мысли, я не обратил внимания, что меня заметили.

— Что надо?

Этот вопрос шахматиста поставил меня в тупик, но вернул к реальности, и я ответил первое, что пришло в голову:

— Шахматы люблю.

Повезло. Ответ их устроил. И я услышал уже более спокойное предложение от одного из парней:

— Иди ближе, если хочешь, только не мешай.

Я подошел и, сев рядом на лавку, стал разглядывать комбинации на шахматной доске. На мой взгляд, превосходство белых было очевидно. На доске этих фигур по количеству было больше, да и стояли они кучнее, а вот черные, напротив, были раскиданы по всей доске и смотрелись как-то жалко. Но спустя несколько ходов я понял, что белые очень неуверенно защищаются, а еще через четыре хода им поставили мат. Я даже вскрикнул от удивления, чем опять привлек к себе внимание. Игрок, победивший черными фигурами, на радостях повернулся ко мне и почти продекламировал, подняв указательный палец вверх:

— Правильная стратегия есть главный залог успеха!

После этих слов у меня в голове как щелчок раздался. Вот же оно, решение моей задачи! Не тем я рассказал о том, что знаю, вот передо мной люди, которые помогут мне и себе заработать. Мне предстояло решать экономические задачи, а значит, нужна команда умных и активных людей, с которыми можно создать коалицию. И слово-то какое необычное пришло на ум, я произнес его еще раз про себя, растягивая почти каждую букву: «КО-А-ЛИ-ЦИ-Я». Решил не ходить с ними вокруг да около, но попробовать обыграть все немного в другом ключе, чем с родителями.

— Ребята, разговор есть серьезный. Хотите денег заработать? — Этим вопросом, мне показалось, я максимально привлек их внимание, о чем можно было судить по их округлившимся глазам и временной потере речи. Не дожидаясь других реакций, я продолжил:

— Брат у меня есть старший, он с товарищами делами заправляет, а меня по малолетству к себе в группу не берет. Но когда идут разговоры о делах, меня из дома не выгоняют, и я все знаю. Мое предложение такое…

И тут я произнес магическое словосочетание, которое только входило в обиход в начале 90-х, — организовать свой бизнес. План такой. Я буду все важное слушать, а на следующий день мы уже думаем, как самим все это провернуть.

Победитель шахматной партии после небольшой паузы и, видимо, серьезных раздумий, немного привстав со скамейки, протянул мне руку:

— Иннокентий, для друзей Кеша. А он, — показывая пальцем на товарища, — Витя.

— Михаил, можно Миша, — зачем-то добавил я и крепко пожал руки своим новым товарищам.

Договорившись встретиться завтра на этом, уже ставшем нашим общим, месте примерно в то же время, мы попрощались. Но напоследок я решил уточнить немаловажную деталь и задал Кеше вопрос:

— А если дело будет сложным, есть ли еще надежные ребята?

— Нас в шахматной школе семнадцать друзей. Знаем друг друга с детства, и с нами еще учитель, Альберт Станиславович, увидишь, мужик мировой. — И, заглядывая мне в глаза, в свою очередь спросил:

— А ты сам-то нас не подведешь?

— Я предложил, мне и отвечать за все, так что не сомневайтесь.

Видимо, мой ответ пришелся к месту, и Кеша кивнул головой в знак согласия. На этом мы расстались, и ребята, собрав свои вещи, пошли к дальнему выходу. Проводив их взглядом, я понял, что мне особенно заняться нечем, а домой идти не хотелось. И немного поразмыслив над вариантами, я решил поискать моих уличных друзей и пошататься с ними.

Выйдя из парка, направился на соседнюю улицу, но, не пройдя и десятка домов, наткнулся на трех мальчишек, идущих мне навстречу. Хоть я и сразу их узнал, но перебороть ощущение странности ситуации с ходу не получилось. Всего две недели назад двоих из них я видел в школе, только они были на пять лет старше. Как будто пленку назад перемотали. Ну уж как есть теперь, пора привыкать. Быстро, по-взрослому, обменявшись рукопожатиями и парой фраз, выяснил, что «чешут» они по садам, и я, конечно же, охотно к ним присоединился. Странное слово «чесать», так режущее слух взрослым, было у нас в обиходе до конца старших классов и обозначало «поход по делам». Возглавлял группу мой закадычный друг Серега. Он никогда не считался баламутом, но если уж начиналась заваруха, шел до конца, не оглядываясь. И еще он был, наверное, самым доброжелательным из моих друзей. Вокруг него часто кружилась совсем мелкая детвора, которую прогоняли старшие ребята, а за ним малыши всегда бегали хвостом. В данном случае весь наш отряд состоял из сверстников, никакой мелюзги, так как намеченное дело было непростым. Нужный нам сад находился достаточно далеко, и на пути к нему были определенные трудности, с которыми младшие не справились бы точно. Дойдя до начала улицы, мы, оглядевшись по сторонам и не обнаружив к себе постороннего внимания, быстро шмыгнули вдоль забора, отделявшего улицу от частых владений. Нам была нужна тропа, идущая вдоль всех участков. Начиналась она в самой нижней части изгороди и была почти не видна с основной дороги. Может, поэтому за все наше детство мы ни разу не замечали там присутствия «чужих». Тропа шла вдоль крайних участков по достаточно крутому бугру. Середина склона считалась ничейной территорией — между верхними и нижними границами участков. Сами же участки располагались либо на вершине, либо у подножья, но иногда особо трудолюбивые хозяева спускали или поднимали вверх их границы и прямо на склоне выращивали различные культуры. Так как склон был южный и солнце светило на него практически весь день, то и вызревало на нем все гораздо раньше. Чаще всего на этом бугре росли кусты виноградников, и только на двух были целые плантации разросшейся клубники и земляники. Они-то нас и интересовали в это время года. В отличие от южной стороны, северная привлекала нас ближе к середине лета. Там была спасительная прохлада от многочисленных плодовых деревьев, и к этим дням уже поспевали смородина, крыжовник и малина. За виноградом к концу лета мы опять возвращались на южную сторону. В общей сложности участков на всех наших улицах было около ста, а мальчишек набиралось не более двадцати, да и то многие на лето разъезжались по пионерским лагерям, так что сильного урона урожаю мы нанести не могли. К видимому ущербу от наших действий можно было отнести только поломанные заграждения, через которые нам приходилось перелезать по пути к добыче. Под нашим натиском живые изгороди и палочно-деревянные конструкции, с большой натяжкой называемые заборами и носившие скорее декоративный характер, падали, оставляя дыры, как после прохода стада слонов.

Наша тропа постоянно извивалась то вверх, то вниз, обходя редкие деревья, а также торцы нижних или верхних участков. Да и тропой ее трудно было назвать, скорее слегка примятая трава, потому что в основном по ней бегали дворовые собаки, да мы периодически. К слову сказать, о дворовых собаках. Не могу припомнить случая, чтобы кто-то их боялся. Наоборот, это они при виде нас обычно улепетывали. Обычная детская забава — схватить ветку и запустить в пса. Ни одного точного попадания, но собаки этого боялись. Пройдя уже достаточно далеко, мы столкнулись с первым и совсем непредвиденным препятствием. Часть тропы смыло недавним дождем, и образовался целый овражек. Вариантов было два: либо обходить низом, что было достаточно далеко, либо карабкаться выше. Шедший первым Серега даже не стал обсуждать этот вопрос, а сразу полез вверх. Для такого рода передвижений требовалась недюжинная сноровка. Из-за крутизны склона приходилось, скорее, ползти, чем идти, хватаясь руками за траву и мелкий кустарник, а ногами упираясь в небольшие неровности. От тропы склон обвалился метров на пятнадцать вверх и метров на сорок вниз. Глубина препятствия составила порядка трех-четырех метров, и обрыв красиво выделялся ярко-желтым цветом на фоне зеленого бугра. Весь пласт съехавшего склона лежал достаточно большой и бесформенной кучей на нижнем участке. И я подумал: как хорошо, что дома, расположенные внизу, находятся далеко от склона, иначе эта куча «доехала» бы и до них. Немного испачкавшись о траву, мы добрались до целой части склона над тропой и начали спускаться, что всегда было страшнее и гораздо неудобнее, чем подниматься. Со стороны наше движение больше напоминало катание с ледяной горки на пятой точке или хождение гуськом, только в замедленной съемке. Вернувшись на тропу, мы перевели дух и отправились к намеченной цели. От клубники нас отделяли метров сто и два точно ожидаемых препятствия. Первое — это противный дед-пенсионер, через участок которого нам предстояло пройти. Поймав зазевавшегося мальчугана, он мог и уши натрепать, и подпопник выписать, хотя у него мы никогда и ничего не таскали. Поэтому относительно него давно сделали вывод, что он такой вредный от природы, и периодически передавали ему «привет», кидая с верхних участков на его металлическую крышу мелкую щебенку. Ущерба не было, зато звук был отменный. Его участок мы преодолели на одном дыхании, как настоящие спринтеры.

А вот дальше начиналось главное препятствие, из-за которого многие ребята предпочитали обходить этот путь стороной. Препятствие звали Чарлик. Хитрее и злее зверюги никто из нас не встречал. Размером с небольшую вытянутую тумбочку, абсолютно черный, с короткими ногами и небольшой мордой, он охранял вверенную ему территорию двора с особым рвением, не свойственным дворовым собакам. Понять, где он прячется, было практически невозможно. И хуже всего, что это «адское отродье» никогда не гавкало, шуми не шуми. Он ждал, пока кто-то спускался с его стороны забора, и вот тогда со скоростью выпущенного снаряда бежал к нарушителю, издавая легкий горловой хрип, от чего становился еще страшнее. Естественно, и в этот раз, сколько мы ни вглядывались в щели забора, увидеть его не удалось. Нам могло повезти только в одном случае — если пес спал в тени дома, находящегося в отдалении. Но, скорее всего, он уже точил зубы, ожидая, пока мы перелезем. Кто-то некстати вспомнил, что недалеко от участка с клубникой в прошлом году видел большую грядку сладкого зеленого горошка, выращенного милейшей бабулей по имени Тося. И что вероятно, и в этом году он тоже есть. Гороха и клубники захотелось еще больше, и это пересилило страх от возможных укусов собаки. Решив больше не тянуть, мы перелезли через забор все одновременно и, спрыгнув, побежали что есть мочи к противоположной стороне. Бежать пришлось примерно метров тридцать, и почти достигнув цели, я скорее почувствовал, чем увидел метнувшуюся у меня под ногами черную тень. Единственное, что успел, это высоко взмахнуть правой ногой, но в левой почувствовал острую резь в нескольких местах. Боль придала мне дополнительные силы, и на забор я буквально взлетел, перемахивая его одним движением. Товарищи мои уже спускались с забора и сочувственно смотрели на меня.

— Больно было? — спросил Серега, подходя ближе.

— Терпимо… — процедил я сквозь зубы, еле сдерживая слезы. Очень хотелось расплакаться от боли и досады, но потерять уважение в глазах друзей таким девчачьим поступком считалось позором. И конечно, терпел.

— Ищем подорожник! — скомандовал Серега, и все разбрелись в поисках чудодейственного листа от почти всех травм и порезов. Чем конкретно помогал подорожник и помогал ли вообще, никто не знал, но лучше предпринять что-то, чем ничего. Наконец чудодейственный листок сообща нашли, поплевали на него и приложили к моей ноге. Вот и вся уличная медицина. Пройдя мимо нескольких дикорастущих деревьев, мы оказались перед склоном, поросшим клубникой и земляникой. Сколько себя помню, эта плантация здесь была всегда. Внизу и ближе к домам, в тени, росла крупная ягода, а на открытой местности посредине склона — мелкая, но более сладкая. Сорт клубники, наверное, был один и тот же, но по размеру мы делили ягоды на клубнику и землянику. За полем земляники, дальше по тропе, находилась ничейная территория, и тянулась она примерно километр. Место было более пологим по сравнению с участком, который мы уже прошли, но со временем оно сильно заросло дикими деревьями, в большей степени акацией, и представляло почти непроходимые заросли. Выбор пути в сторону клубничного рая был не особо велик. Более короткий, но опасный из-за пенсионера и Чарлика, или долгий, среди кустов акации, уколы от шипов которой могли болеть неделями. Правда, в диких зарослях проще всего устроить секретное место и даже тайный шалаш. Почти у каждой особенно дружной детской компании он имелся свой собственный. В нем хранился свежий урожай из вкусных яблок или груш, ценные вещи — деревянные мечи или луки, модельки машинок, — и обязательно висела цветная тряпочка со значками отличия. Но желания посетить шалаш сегодня у нас не возникло. Мы с азартом и удовольствием накинулись на ягоды. Обычно данное пиршество продолжалось до тех пор, пока нас не «шугали» хозяева либо при отсутствии возможности уместить в животе еще хоть одну ягодку. Наевшись до отвала, но оставив немного места и для гороха, который рос почти у самого дома, мы стали просматривать дорогу для отступления. Обратный путь был коротким. Надо дождаться отсутствия во дворе хозяев, спуститься и, открыв калитку изнутри, выскользнуть на нижнюю улицу. Хозяев вроде не было, и мы направились к выходу. Сорвав попутно по паре плетей с горохом, успешно выскочили на волю. Внешний вид у нас был тот еще. Лица красные, футболки зелено-черные, ноги в ссадинах, а моя левая — к тому же и в крови. В общем, ничего нового! Такими обычно мы всегда домой и приходили. Часов ни у кого не было, но по опускающемуся солнцу было понятно, что уже около пяти-шести вечера. А значит, сейчас родители будут возвращаться с работы и надо «крутиться» на своей улице, чтобы потом не было разговоров о далеких походах и последующих за ними домашних арестах. Дойдя до ближайшей колонки, мы напились воды, привели себя в порядок, вымыв все, что хоть как-то отмывалось, и побежали в сторону дома. Путь через две улицы и огромную, уходящую змейкой вверх лестницу занял у нас около получаса. Оказавшись возле своих домов, мы сразу направились к большому бревну, служившему местной достопримечательностью. По мнению экскурсоводов, периодически заходивших на нашу улицу с группами туристов, именно на нем, и никак иначе, любил сиживать поэт Иван Саввич Никитин, некогда проживавший в соседнем доме. К этому бревну и стекалась вся детвора под вечер. Удобным это место было еще потому, что бревно находилось в прямой видимости от деревянных лавочек и столиков, на которых по вечерам заседали взрослые, и представляло своего рода «детскую комнату». Сидя на нем, мы обсуждали успехи текущего дня и строили планы на следующий. Могли также поиграть в «дурака», младшие детишки — в «пьяницу», а старшие ребята, расстелив картонку, рубились в «козла». В общей сложности детей разных возрастов собиралось около двадцати и примерно столько же взрослых. Друг друга все знали по именам, и все были как одна дружная семья. За взрослыми столиками обычно все сидели по интересам. Отдельно — деды. Тематикой их разговоров становились вкусовые качества самогона или чьей-то особенной наливки, прививка яблони или груши к новому сорту, строительные вопросы, ремонт крыши или сарая, ну и, конечно, погода. Бабки сидели ближе к нам, присматривая за нами одним глазом, больше по привычке, чем по надобности. Их разговоры были самыми неинтересными: дальше бурчания о том, кто из мужиков много пьет и мало работает, да о здоровье и давлении никогда не заходило. Мужики обсуждали чаще всего автомобили или рыбалку, поэтому мы старались садиться к ним поближе и пытались научиться у них разбираться во всех тонкостях этих занятий. Девочки и мамы, как обычно, «заседали» на кухнях, попутно готовя еду, и на вечерних посиделках их редко кто видел. Исключение представляли праздники, на которых старались присутствовать все жители нашей улицы. Вот тут женщины играли главную роль. Каждая мама к празднику готовила какое-то свое фирменное кулинарное блюдо и, вынося на общие столы, подробно рассказывала, что это за блюдо и из чего оно сделано. Праздники, к слову сказать, проходили достаточно часто, и наверное, самыми запоминающимися на них были не праздничная еда и общая приподнятая атмосфера, а веселые или, наоборот, грустные, застольные песни. А какие это были песни! Аж дух захватывало! До самой поздней ночи разливались они по родным окрестностям. Даже мальчишки, из которых редко кто обладал музыкальным слухом, все равно старались подпевать — поддерживали добрую традицию.

Но вернемся к завершению нашего похода. Добравшись до бревна и убедившись, что оказались первыми, мы сели на самые удобные места и стали ждать прихода остальных. В какой-то момент меня посетила мысль, что я теряю грань между тем, что уже было и что будет. Я невольно подумал: может, все оставить как есть и наслаждаться простой, счастливой детской жизнью. Но ответ пришел сам собой, не успел я еще даже «помахать крыльями перед полетом в облаках». Всего этого уже через год не станет. Наступят развал, бедность, возникнет чувство потерянности у целого поколения людей, не знающих и не умеющих жить и работать по-другому. С приходом «рыночной экономики», как позднее будут называть нашу новую «барыжную реальность», человек для человека станет продавцом и покупателем. В людях проявятся самые худшие их черты: жадность, озлобленность, зависть и ненависть, и в глазах практически у всех — безнадежность. Улыбались и радовались только те, кто сумел вскочить на волну предпринимательства. А поскольку предстоящих изменений все равно не избежать, то и мне самому нечего упиваться детством, а пора спасать хотя бы себя и свою семью. И то желание о продлении детской безмятежности улетучилось, как дым при сильном ветре. Вечер прошел, не принеся никаких новостей для меня. Ну, может, и к лучшему. Мама не стала настаивать на моей поездке в пионерский лагерь, и все как бы улеглось само собой. Мне даже показалось, что в семье боятся возвращаться к этой теме и хотят, чтобы она побыстрее забылась. И ладно.

Утро принесло море идей, будоражащих надежд, но главное — массу тревог. Меня ждала встреча с шахматистами, и как бы мне ни хотелось на нее опаздывать, проснувшись, я еще долго лежал, тупо уставившись в потолок. Сомнения, что ничего не получится, все сильнее вжимали меня в кровать и не давали подняться. Маленький человечек замыслил большое, взрослое дело. Даже не страх правил бал, скорее, всем заправляла уже паника. Но, как сказал боевой офицер Клочков, направляя 28 панфиловцев в бой: «Отступать некуда. Позади Москва!»

Эта историческая аналогия, конечно, не совсем уместная, заставила меня встряхнуться.

Встал. Умылся. Вышел. Детального плана нет, по ходу разберемся. Но в парке меня ждал настоящий сюрприз. Увиденное мною зрелище больше походило на собрание профсоюза библиотеки. На небольшой поляне возле моей лавки стояло около двадцати ребят разного возраста. Они, окружив бородатого, в больших черных очках и сильно сутулого мужика лет сорока, что-то громко обсуждали. Я даже подумывал свернуть и пройти мимо, но из толпы меня окликнули, и навстречу мне вышел мой новый товарищ Кеша. Быстро поздоровавшись, он завел меня в середину.

— Альберт Станиславович, ребята, знакомьтесь, это Миша! У него к нам есть дело.

Все разом замолчали и уставились на меня. Осмотрев меня оценивающим взглядом с ног до головы, мужик заговорил:

— Ну, Миша, излагай свое предложение, мы тебя все внимательно слушаем.

Выдохнув, что сразу не побьют, я повторил историю про брата и его товарищей. Потом для достоверности привел факты, всплывшие в моей голове сейчас, но ставшие известными, когда «перестройка» была уже в самом разгаре. Я сказал, что весной этого года был принят закон, разрешавший кооперативам заниматься любой, не запрещенной законом деятельностью, в том числе торговлей. И если до этого государство не очень поощряло, а силовые структуры часто воспринимали граждан, ведущих такую деятельность, как классовых врагов, то теперь, в связи с дефицитом товаров в магазинах, было дано разрешение на поддержку таких предпринимателей.

Слушали меня все в полном молчании. Я сделал паузу, чтобы дождаться хоть каких-то ответных слов. И учитель, поправив сползшие очки обратно к носу, прервал общую паузу:

— Сегодня проверим твои слова. В газетах «Известия» или «Правда» наверняка была публикация, но даже если и так? Что мы можем?

— А можем! — развивая успех, наметившийся в разговоре, продолжил я. — Для начала сделать то, что уже сделал мой брат, — зарегистрировать кооператив.

— Это и так понятно. Сейчас без этого никуда. Ты саму суть коммерции излагай, — слегка раздраженным голосом человека, зря теряющего время, произнес бородатый вожак стаи. И я, больше не испытывая его терпение, перешел к описанию одного из видов бизнеса, о котором помнил с тех лет:

— Мой брат, — вернул я свой рассказ на прежние вымышленные рельсы, — заняв у родителей немного денег, отложенных ими на черный день, заключил договор с нашим заводом «Электроприбор» о покупке у них миксеров и пылесосов. Предварительно он открыл на «блошином» рынке две палатки, где весь товар и продает, наценивая примерно в три раза. Все равно в магазине при заводе полки пустые и цен никто не знает, так как почти вся продукция уходит в Москву. И мы с вами можем сделать то же самое, только организуем продажи на двух других рынках.

Среди шахматистов начался галдеж. Каждый старался высказать свое мнение. Почти все пытались что-то спросить у меня, но из-за общего шквала нахлынувших на них эмоций что-то разобрать в их вопросах было очень трудно.

— Ну-ка, тихо, — вмешался учитель в общую суматоху. — Все не просто. Надо как следует подумать и все перепроверить. Слушайте все задание. Вечером к встрече в шахматном клубе подготовьте следующую информацию. Распределяйте ее между собой сами, как хотите. Нужны газеты весенних выпусков со статьями о кооперативах. Еще нужна информация о стоимости продукции нашего завода «Электроприбор». Может, кто из родни или знакомых недавно что-то там покупал. Все свободны, вечером в семь.

Спорить, на мое удивление, никто не стал, видно, авторитетом учитель пользовался серьезным. Ребята разошлись. Остались только я, Кеша и учитель.

— Ну что, Миша, удивил! Если на тебя не смотреть, а только слушать, никогда бы не поверил, что тебе столько лет, да и кашу ты заварить взрослую хочешь. Но Моцарт свою симфонию написал в восемь лет, может, и тебе повезет. Я сам в Москве два месяца назад был и уже видел, как люди начали заниматься коммерческой деятельностью, и у меня тоже желание такое появилось, только я не знал, с чего начать. А ты, получается, будешь нас направлять, так скажем. И раз мы еще на берегу, хочу сразу сказать тебе: если все получится, делить будем на всех в равных долях. Мы — одна команда. И если это тебя не устраивает, еще не поздно все остановить.

Он хитрил. На его лице было написано, что ничего он не остановит, а своим вопросом давал мне понять, что я либо соглашаюсь, либо я за бортом его отплывающего от берега корабля. Если прикинуть, то, согласно моему плану, и работы, и денег от будущей деятельности должно хватить всем с лихвой, даже такой ораве, какая у нас собралась. А вариантов, куда нам приложить усилия, в моей голове масса. Но, соглашаясь сразу же, я дам ему понять, что мне и впредь можно будет по факту выкручивать руки. Я сделал небольшую паузу и только потом сказал:

— Хорошо, я согласен, но распределять заработанные деньги или вкладывать их в оборот никто без меня не будет.

Тут уже призадумался сам учитель. В тот момент мне захотелось назвать его «великим комбинатором», для антуража ему не хватало только трубки, белого шарфа и клетчатого пиджака.

— Я согласен, — чуть помедлив, заявил он и протянул мне руку.

Дни сменяли недели, недели — месяцы. Со времени встречи всей группой в парке прошло более полугода. Все складывалось как нельзя лучше. Несколько тысяч рублей, что наскребли ребята и учитель для первой сделки, за такой короткий срок приумножились примерно до ста тысяч. Правда, все основные деньги были в товаре, но «дело» росло в хорошей прогрессии. У нас имелось пять точек сбыта бытовых приборов и вместительный склад для их хранения. Старенький «Москвич» учителя мы заменили на «газон» с будкой, а для обычных переездов купили почти новые «Жигули». Все ребята старались каждый на своем направлении. Кеша вел общую бухгалтерию в штабе, так мы теперь называли шахматную школу. Кто-то принимал и отпускал продукцию со склада, следя за остатками. Учитель же закупал товар. Как оказалось, завод уже тогда разделился на разные цеха, которые производили что-то свое, и договор нужен был с каждым из них. Но это было только на бумаге. Все равно все решения принимал директор завода, а ему больше нравилось получать живые деньги от нас, чем, выполняя непонятный план для Москвы, ждать только зарплату. Большинство ребят торговали в точках на рынке, распределяясь посменно. Мы открыли еще две палатки — возле цирка и центральной площади — и продавали в них конфеты и сладости с нашей кондитерской фабрики, действуя также через договор с дирекцией.

Перед общим собранием под Новый год за мной в школу заехал Альберт Станиславович, с которым, к слову сказать, у меня наладились хорошие отношения, конечно, в большей степени обязанные успеху нашего предприятия, чем личной привязанности. Как мне представлялось, он по-прежнему относился ко мне очень подозрительно. В машине уже сидел Кеша с прилепившимся к нему прозвищем Бухгалтер и парень по имени Артем, трудившийся кладовщиком на складе.

— Я обещал тебе, и вот слово держу, — заявил учитель, прежде чем я успел сесть в машину. — Мы можем себе позволить распределить часть заработанных денег. По подсчетам Иннокентия и Артема, запас товара большой, и денег на закупку хватит. И если все это учесть, то на брата получается по десять тысяч рублей.

Мне показалось, что он произнес, скорее, волшебное заклинание, чем обычные человеческие слова. Одно дело — виртуальный оборот, детский план, и совсем другое — реальный результат в кармане. Да какой! Я знал, что мои родители накопили на машину восемь тысяч рублей за всю свою трудовую деятельность. Эмоции переполняли меня через край.

— Это хорошая новость, — стараясь сдержать дрожь в голосе, сказал я, — выдаем, ребята это заслужили.

— Ну и отлично. Предлагаю устроить небольшой новогодний праздник в штабе через три дня, тридцатого декабря, к нему все и подготовим. Тебя до дома подбросить?

— Нет, спасибо. Сам дойду. Не хочу вопросов от родителей. — На этом и расстались.

К слову сказать, отношения с родителями были просто на загляденье, а как же еще, если ребенок за полгода не принес ни одной четверки, выиграл районный турнир по карате, да еще и увлекся шахматами, без конца пропадая в профильной школе. На заводе родителям потихоньку стали задерживать зарплату, но возвращаться к старому разговору они упорно не хотели, а я не стал рисковать вновь. Так и жили. Ну ничего, еще немного — и будете меня на руках носить и говорить, как ошибались. Я же всех спасу!

30 декабря, 19.00 — все на месте. Наш клуб украшен несколькими светящимися гирляндами, большой стол, на котором лежат конфеты и фрукты, а венец пиршества — огромный торт. Расселись, налили чаю, все в праздничном волнении. Учитель толкает речь про то, какие все молодцы, что показали себя одной командой, да что там командой, мы стали как одна семья за это время. Немного сказал обо мне как новом члене их шахматной команды, правда, в очередной раз пошутив над моим уровнем игры. Впрочем, это уже стало привычным для всех ребят. Среди них не было ни одного игрока ниже первого разряда, и мне за все время регулярных тренировок так и не удалось ни разу никого из них обыграть. Свой тост он закончил словами, что для всех есть хорошая новость. И попросил Кешу принести дипломат. Когда все было исполнено, Альберт Станиславович освободил место на столе и, как мне показалось, с осторожностью сапера поставил его перед собой, медленно открыв крышку. Я сидел от него достаточно близко и смог видеть, что кейс был полон пачек с рублями, перевязанных резинками и с прикрепленными к ним бумажками.

— Ребята, сейчас я раздам вам заработанные нами деньги. — И он начал по очереди называть имена. Это было действительно полной неожиданностью, потому что у всех шахматистов буквально отвисли челюсти, и они растерянно смотрели друг на друга.

— Михаил, тебя зовут, — толкнул меня в плечо сидящий рядом Артем.

Видимо, меня так заворожило наблюдение за происходящим, что слух слегка отключился. Подойдя к учителю, я протянул руку, чтобы получить свою долю. Пачка оказалась больше, чем я мог представить, и, вернувшись на место, не знал, куда ее положить, и просто держал в руках.

Когда раздача денег закончилась, учитель опять взял слово:

— Предлагаю выпить этого душистого чая. — Надо заметить, что в шахматной школе всегда действовал сухой закон. — За Михаила! Без него такого успеха не случилось бы.

Я опустил глаза, а все ребята громко прокричали «ура», сидевшие же рядом хлопали меня по спине и активно трепали волосы.

— Ну, хватит, затрете парня. — И учитель, помахав руками в воздухе, отогнал от меня ребят. — Теперь к столу и режем торт.

От меня сразу отстали и накинулись на угощения. От переполняющих меня эмоций в горле пересохло, и первая же конфета застряла во рту почти намертво. Пришлось выпить почти целую чашку чая, лишь бы протолкнуть ее в живот. Другие сладости я поглощал уже с каким-то остервенением, закидывал в себя все, что было на столе, пока понял, что больше есть не могу.

— Все. Теперь по домам, — громко произнес учитель, хлопая в ладоши, привлекая к себе внимание. И повернувшись ко мне, сообщил:

— Миша, я тебя отвезу. Еще раз всех с Новым годом! С деньгами осторожнее, все не тратьте. До свидания!

Из школы мы вышли последними и направились к учительской машине. Я в этот раз не возражал против предложения подвезти меня: очень волновался за сохранность денег, которые, кроме как за пазуху, не смог никуда засунуть. По дороге мы больше молчали. Я до конца не верил, что везу домой деньги, а учитель, немного пробубнив себе под нос что-то про баланс и новый договор с рынком «Север», видимо, тоже ушел в свои мысли. Ближе к дому я прервал наше молчание:

— Надо нам дальше развиваться. Есть новая идея для бизнеса, вчера слышал разговор брата с его друзьями…

— Миша, а почему я твоего брата ни разу видел? — получил я прямой встречный вопрос. — Может, познакомишь?

— Может, и познакомлю, только он часто в разъездах, дома мало бывает, — слегка напрягшись, быстро соврал я. К такому вопросу я был готов давно.

— А что за новое дело? Стоящее? — уже сменившимся тоном спросил учитель.

И я, расслабившись и в очередной раз мысленно похвалив себя за старания продумывать заранее важные вопросы собеседников, сообщил:

— Время, конечно, покажет, но должно быть не хуже того, что сейчас есть. Но это только со слов брата, — поправил я себя в последний момент.

— Это очень хорошо, — обрадовался учитель. — Приехали. Дальше горка. Спускаться не буду, могу не подняться. Сам дойдешь или проводить?

— Дойду, конечно. Спасибо большое. С наступающим вас!

— И тебя! Увидимся третьего, общий сбор в штабе в пять.

Я вышел, плотно захлопнув за собой дверцу. И, немного посмотрев, как машина разворачивается и с легкой пробуксовкой уезжает обратно, двинулся в сторону дома. Морозный воздух, выбивающий из легких пар, мелодичный скрип ботинок по свежему снегу, фонарь, еле отдающий свой свет и выхватывающий лишь контуры предметов вокруг себя… Есть что-то сказочное в зимнем вечере. А может, это моя новая жизнь, медленно, но верно превращающаяся в сказку, навеяла мне это настроение. Да не важно, хорошо — и все тут!

Дома: ужин, просмотр телевизора в кругу семьи, хотя сам весь на иголках. Как деньги-то родителям отдать? Этот вопрос стал мучить меня, как только переступил порог. Да, деньги у меня теперь есть, но мне от этого не легче. Как объяснить родителям? Что сказать? Заработал? Смешно. Украл? Не смешно. Нарисовавшаяся проблема начинала меня злить. Если не отдать родителям, что мне с ними делать? Мамин брат предлагал подработать у него в автохозяйстве летом, обещал платить, но не столько же. Спрятать-то я спрячу, а дальше? Да как же все сложно с этими родителями! Надо попробовать придумать какой-нибудь вариант. Но кроме как сначала купить клад, потом «случайно» его найти и сдать за премию, ничего в голову не приходило. В итоге закопал пачку денег в подвале, предварительно засунув в старый бидон из-под молока. Подожду момента. Новогодние праздники пролетели как один день. Сначала в кругу семьи за праздничным столом дома, потом поход в гости, гости — к нам. Каток, кинотеатр, зимняя лыжня. Программа была веселая, но очень быстро закончилась. Не успел глазом моргнуть, как пора на сбор к шахматистам. Пришел чуть раньше назначенного времени и увидел, что ребята уже на месте и о чем-то громко дискутируют. Поздоровавшись со всеми одним махом, я сел на свободный стул и стал слушать. Оказалось, что практически у всех одна и та же забота. Хотя разница в возрасте у меня с ними была минимум семь лет, никто из них тоже нигде не работал, и все жили с родителями. Словом, показать родителям заработанные в таком количестве деньги никто и не рискнул. Больше того. Почти все принесли их обратно, не зная, что с ними делать. Только один шахматист придумал, как выйти из положения. Он сказал дома, что получает зарплату, работая на рынке, размер ее триста рублей в месяц, и ему выдали сразу за полгода. Вот он и отдал родителям почти две тысячи. Спасибо учителю, что он все это подтвердил, когда родители ему позвонили. А что делать с оставшимися деньгами, он тоже не знает. Пришел Альберт Станиславович. Поздравив всех с наступившим Новым годом и выслушав заботы ребят, он похвалил находчивого парня за версию о зарплате и предложил всем сказать дома то же самое. Заверив, что готов, если понадобится, всех прикрыть. Но проблему, связанную с основной суммой денег, это не решало. И тут в разговор вмешался бухгалтер Кеша, предложивший всем хранить деньги в товаре, закупая его на общий склад. Каждый будет точно знать, сколько у него не денег, а, к примеру, пылесосов или стиральных машин в зависимости от вложенной суммы. Понадобились деньги, продал свою часть техники — и порядок. Идея всем понравилась. И встреча перешла в разряд сдачи денег обратно в кассу и записи в большую амбарную книгу с пометкой «дело № 3». Почему три? Так Кеша написал, ему виднее. Не участвующий в сдаче денег учитель, наверное, знавший, куда их потратить, подойдя ко мне, задал вопрос: решил ли я свою проблему с хранением денег?

— Решаю. Но у меня все проще. Брат и так семье помогает, я через него родителям отдаю.

— Родителям — это правильно. Когда о новом деле поговорим?

— Да можно прямо сейчас.

За праздники я приготовил учителю рассказ про очень выгодный бизнес начала девяностых, когда в СССР никто особенно не знал реальную цену цветного металла, да и не нужна она была простому человеку. С заводов могли на помойку выбросить бобины медной проволоки, алюминиевые каркасы различных конструкций. Ходили слухи о выкинутом на свалку пассажирском самолете, состоявшем почти полностью из дорогостоящего металла, но абсолютно никому не нужного. Позже, когда бесхозный цветной хлам закончился, предприимчивые люди скупали за бесценок алюминиевые ложки и вилки по столовым и военным частям. Но в самом начале перехода от «общесоветского» к «частно-рыночному» режиму сам металл абсолютно негде и некому было продать. В этом и заключался мой главный секрет. Как только железный занавес приоткрылся, на нашу Родину двинулись, правда, сначала несмело, скупщики всего ценного, организуя небольшие конторы возле границ. Вскоре уже сотни, а затем тысячи таких коммерсантов расползлись по всей стране, подбирая за бесценок все — от старых медалей до действующих боевых ракет. Правда, к этому времени многое уже было продано, а новые собственники страны знали реальность и дешево ничего не отдавали. Но мы были в том времени, когда это только начиналось. А значит, снимать можно было самые сливки, доставляя дармовой металл к ближайшей границе. И я предложил план действий, уже реализуемый, по моей версии, предприимчивым моим родственником.

— Мой брат, — начал я, — организовал сбор меди и алюминия и своим транспортом отвозит в Брест, прямо к границе с Польшей. И там меняет металл на всякое европейское барахло: джинсы, магнитофоны, кожаные куртки. Операции с валютой запрещены, так он ничего и не продает за валюту, только меняет. И по документам все проходит, а значит, закон не нарушается. Здесь он все вещи через свои точки на рынке продает, уходит все влет. Сам же металл, нужный для обмена, находит со своими ребятами на местных свалках. А мы вообще попросим школьников собирать его для нас. У брата есть свой грузовик, и мы в городском автохозяйстве можем себе купить.

Я закончил и ждал реакции. Учитель был серьезен. Но все же попытался немного разрядить напряжение, возникшее после моего монолога.

— Все повторяется в истории. Опять меняем золото на бусы! Но позволь спросить, откуда твой брат такие идеи берет? Не мое это, конечно, дело, но на коленке такое не придумаешь.

Я постарался выдержать театральную паузу как можно дольше, всем своим видом изображая некое сомнение.

— Не хотел говорить, дядя у нас в Москве, важный человек, вот и подсказывает, — выдал я очередную домашнюю заготовку, мысленно говоря «спасибо» шахматам.

— Складно как-то все и до мелочей продумано, но повода сомневаться в брате ты вроде не давал пока. Ладно. Сейчас ребятам план действий набросаю, и, наверное, с весны будем пробовать, сразу, как снег сойдет.

— Мое дело предложить, но, думаю, это хороший вариант для развития нашего бизнеса…

— Все, решили! — уже более громким голосом произнес учитель, хлопнув для верности в ладоши. — Ждем весны. А к этому времени покупаем грузовик, все равно денег много.

Ребятам идея понравилась. Хотя мне казалось, скажи им, что будем затевать все не из-за денег, а ради мира во всем мире, все равно бы согласились. Общее дело сплачивает. А новое, сложное и, возможно, опасное дело волнует и, конечно, интригует молодые сердца.

На подготовку ушло как раз около двух месяцев. Все оказалось еще легче, чем я мог предположить. Цветного металла на импровизированных свалках возле даже небольших предприятий было море. Да и школьники с удовольствием тащили нам все подряд за весьма скромное вознаграждение. Грузовик мы купили достаточно вместительный и почти новый, правда, для этого пришлось сначала составлять хитрые акты с руководством автохозяйства о «неподлежащей восстановлению технике», так как по-другому приобрести мы ничего не могли. Поначалу несколько наших ребят ездили и собирали металл, свозя его на склад, но уже через две недели все было забито, включая две большие открытые площадки рядом. В поездку до границы вызвались двое. У Алексея, одного из добровольцев, в Бресте жила бабушка, и он несколько раз до этого ездил туда на машине с отцом. Еще зима не закончилась, а мы с опережением намеченного графика отправили ребят в путешествие. Не представляя всех нюансов, связанных с дальней дорогой, ребятам на всякий случай выдали денег с большим запасом, тем более что мы спокойно могли это себе позволить. Наш основной бизнес шел неплохо. Хотя прибыль немного уменьшилась по причине нехватки товара. На заводе происходили перебои с комплектующими, и производство, естественно, снизилось.

Примерно через пять дней после выезда наших товарищей тренер собрал нас в зале и сообщил:

— Ребята отзвонились. Добрались без происшествий. Других подробностей пока нет. Будем ждать следующего звонка.

Еще через два дня появилось новое известие. Бабушка Алексея познакомила внука с таможенником, живущим этажом ниже в их доме. И тот согласился за тысячу рублей организовать встречу с польским товарищем. Все это со стороны мне стало напоминать шпионский роман: разведчики, пароли, явки и тайные встречи. А в адрес ребят хотелось сказать только словами Горького: «Безумству храбрых поем мы песню». Но, как выяснилось позднее, я знал только внешнюю сторону бизнеса. Какие страсти кипят внутри, стало раскрываться только тогда, когда мы полностью окунулись в этот процесс. Машина вернулась домой, заполненная на четверть блоками с сигаретами и жвачками, потому что у нашего «менялы» был только этот товар. Но он заверил, что в следующий раз достанет все, что нужно, и будет нас ждать. Если подвести итог поездки в деньгах, что получалось, что пятнадцать тонн металлолома мы продали почти за сто тысяч рублей. И это при условии, что наш новый товар разошелся всего за неделю. К этому можно было добавить только одно: металла вокруг было еще столько, что голова начала кружиться у всех. Мы сделали в шахматной школе красивый ремонт, купили еще один грузовик и, с учетом даже снизившейся прибыли от бытовых приборов, опять выдали из прибыли по десять тысяч рублей каждому, но уже всего лишь за один месяц. И в подвале у меня стало два закопанных бидона. Родителям я отдавал по двести рублей в месяц, якобы устроившись в шахматную школу помощником бухгалтера. Умнее версии не нашлось. Но при папиной зарплате в триста для семьи это стало хорошей прибавкой. И плюс всем понравилось, что я, еще учась в школе, осваивал нужную профессию. Дед даже расщедрился и передал тренеру и бухгалтеру по три литра лучшего домашнего вина. Я, естественно, не стал ему рассказывать про сухой закон в шахматной школе и отдал подарок физруку, принявшему его с особой радостью.

Новую партию металла мы собрали за десять дней. И опять, практически без срывов, машина вернулась через неделю, полная сигарет и жвачки. К этому времени заказов на этот товар у нас было больше, чем его пришло. И мы все продали за день, не сгружая товар на склад, развозили его по магазинам на нашем грузовике. Так в подвале появился третий бидон с деньгами. Но все хорошее, как правило, рано или поздно заканчивается. Впрочем, эти качели двигаются в обе стороны. Темная полоса, если она приходит, тоже когда-то заканчивается, правда, как говорят юмористы, не всегда в этой жизни, чаще — в следующей. Но в нашем случае все складывалось неприлично гладко, и вот настал тот день, когда все произошло.

У учителя умер любимый хомяк. Может быть, его никогда и не было. Но он попытался взять на себя весь удар от спешащих к ребятам неприятностей, хотя вечно живущих хомяков я не встречал, и будем считать, что просто подошло его время. А вот понимание, что сейчас вы ждали неминуемо плохой развязки и она, конечно же, будет, но чуть позже, совсем не радует. И это происходит только потому, что мы по своей человеческой сущности даже в мыслях не можем радоваться безоблачному настоящему, нам обязательно должно мешать это делать ожидание неизбежной «клоаки». Но вернемся к реальным неприятностям. Дорожка вниз началась с письма: «Директору кооператива, Альберту Станиславовичу, нужно явиться к 8 утра…», и дальше указывался номер кабинета местного отделения РОВД.

Это письмо мы нашли на его столе на второй день, когда он не пришел в школу. Человек он был одинокий, жил недалеко от школы, и мы сразу решили проверить, не дома ли он, естественно, надеясь на лучшее в виде банального гриппа. Дверь нам никто не открыл, и следующей точкой наших поисков стало местное отделение милиции. Дежурный, узнав, кто мы и по какому вопросу пришли, сказал, чтобы мы ждали в коридоре и не уходили. Через десять минут к нам спустился, как он сам представился, старший следователь Иванов и приказал идти за ним. Мы и пошли, пятеро ребят, включая меня. Остальные наши были заняты согласно обычному распорядку дня. Следователь привел в довольно большой кабинет и, предупредив, что через пять минут вернется, вышел. Мы все находились в растерянности и не понимали, что происходит и почему. Я собрал всех в кружок и как можно тише проговорил:

— Ребята, случилось что-то нехорошее. Скорее всего, учителя арестовали, иначе нам дежурный сказал бы, что нет его, мол, и отправил бы искать его в другом месте. А если все так плохо, значит, нам нужно ничем не скомпрометировать себя и учителя. И говорить надо всем одно и то же: приходим, тренируемся в шахматы играть и ничего не знаем. За шахматы нас в тюрьму не посадят, а дальше видно будет.

Все покивали и стали ждать следователя. Он вернулся с пачкой белой бумаги и ручками.

— Двигайте свои стулья к столу и пишите, — обратился он к нам, раздавая «инвентарь». — Вверху фамилию, имя, отчество, домашний адрес и номер школы или название вуза.

Мы стали исправно выводить свои данные.

— Написали?

Мы подтвердили это, и он продолжил:

— Ниже — объяснительная. Я такой-то, знаю учителя Власова Альберта Станиславовича с такого-то времени. И дальше в произвольной форме пишем сочинение о том, чем он и вы занимаетесь. Или лучше называть его шефом?

На удивление, все произошло, как в хорошем фильме про шпионов. Никто из ребят не обратил внимания на явную провокацию со стороны следователя. Все усердно выводили свои каракули, уткнувшись в бумагу. Я тоже старался не поднимать головы. К тому же из нашей компании, наверное, ввиду возраста, интереса у следователя к себе я вообще не наблюдал. Он все время, пока мы писали, ходил вокруг стола и заглядывал через наши спины. Минут через пять все уже сдавали свои «сочинения», и по его недовольной физиономии стало ясно, что этого он не ожидал. Прочитав при нас «объяснительные», следователь начал кричать прямо в лицо одному из нас, что брехня это все и он знает, что не в шахматы мы играем, а спекулируем народным имуществом и незаконно богатеем в то время, когда страна держит оборону от нападок западных империалистов., что честные люди у станков работают, а мы хотим на чужом горбу в рай попасть. Слюна летела во все стороны у защитника народного имущества. Мне никогда не доводилось так близко слышать пламенные патриотичные выступления. Что-то похожее звучало с трибун на первомайской демонстрации, но расстояние от ораторов до участников шествия было приличное, и слова не действовали так эмоционально. Сначала мне стало стыдно от этих праведных речей, захотелось выскочить вперед и рассказать, что это я виноват в расхищении и обогащении. Но то ли следователь переборщил с назиданием, то ли я вспомнил момент, когда в 93-м году отца, возвращавшегося после работы с получкой, остановил автомобиль патрульной службы, в простонародье «бобик», и после проверки документов и первичного обыска на подозрение в бандитизме ему отбили дубинкой почки и отобрали кровно заработанные деньги. Понятно было, что вся страна — в перестроечных руинах, и каждый выживал, как мог. И милиции в те годы с задержкой платили копейки, а семьи кормить надо. Но обирать трудяг, отнимая последнее?! Короче, действия милиции тогда характеризовали ее с весьма неприглядной стороны и вызывали ненависть у обычного люда. И если в советские годы к профессии милиционера относились с глубоким уважением, например, участковый в частном секторе был желанным гостем в любом доме, и к нему всегда, как к учителю, обращались только по имени-отчеству, то в 90-е всех милиционеров стали пренебрежительно называть «ментами». Вот и сейчас я сразу представил этого следователя с дубинкой, полосующего моего отца, преследуя свои интересы и прикрываясь данной ему властью. Все, закончился патриотизм! Вместе со страной улетучился. Вволю накричавшись, следователь вышел, приказав всем сидеть и ждать его. Мы — молчали, опустив головы. Желания смотреть друг на друга тоже не было. Но иногда я чувствовал косые взгляды ребят в мою сторону, но тогда я еще верил: мы одна команда, и все образуется. Примерно через два часа ожидания за нами пришел дежурный, который встречал нас у входа.

— За мной!

Глаза в пол, затылок в затылок. Мы шли, как на расстрел. Но, к нашему удивлению, он проводил нас до выхода и сказал: «Проваливайте!» Не веря своему счастью, мы рванули из отделения, как спринтеры на Олимпиаде. И только забежав за соседнее здание, остановились. На лицах — паника, на лбу — пот, группа психов, по-другому не скажешь.

— Что делать теперь будем? — вопрос прозвучал от одного, но интересовал всех. И я, опять взяв инициативу на себя, предложил:

— Надо предупредить остальных и до возвращения учителя прекратить все действия. Мы ученики шахматной школы, и не более того. А то, что учитель невиновен, мы с вами знаем. Значит, и его, как и нас, скоро отпустят. Кто куда? — Ребята быстро распределили между собой направления. — Ну, все, погнали.

И мы побежали каждый по намеченному адресу: кто на рынки, кто на склад, кто в палатку на площадь. Общий сбор назначили на восемь вечера в шахматной школе. Как-то у всех одновременно пропало желание называть ее штабом.

В назначенное время все были на месте. У входа нас встречал Кеша, и он первым заговорил о делах. Его и назначили старшим на время отсутствия учителя, тем более что он уже исполнял эти обязанности месяц назад, когда учитель болел. За время нашего знакомства Кеша очень сильно изменился: повзрослел, стал серьезнее. Наверное, важные должности с постоянным грузом ответственности меняют психологию людей — сделал я тогда интересный для себя вывод. Кеша попросил пересказать от начала до конца историю о том, что произошло с нами в отделении милиции. И все почему-то посмотрели на меня, явно ожидая моего рассказа. В тот момент мне очень захотелось пошутить, что, мол, не было меня там, не знаю ничего, и тем самым развлечь, успокоить ребят и разрядить напряженную обстановку. Видимо, я еще верил, что для нас и учителя все закончится хорошо. Но я все-таки шутить не стал, видя мрачные лица ребят, и рассказал все по порядку, не упуская мелочей. Мои «боевые товарищи», по-другому их теперь и не назовешь, часто кивали, иногда вставляя в мой рассказ свои комментарии.

— Что же не узнали у дежурного, где все же учитель, когда уходили? — спросил Кеша после того, как я замолчал.

— Так иди и сам спроси, ишь, смелый какой! — огрызнулся парень, побывавший со мной на милицейском допросе.

— Ладно. Успокойся. Я просто спросил, без обид, — уже другим, совсем примирительным тоном проговорил Кеша,

— Нам сейчас ругаться никак нельзя. Мы семья! Забыли? И надо решить, что делать дальше и как себя вести. Правильно малец днем вам сказал. Надо временно всю нашу деятельность свернуть и ждать возвращения тренера.

Кеша в очень крайних случаях называл меня мальцом. Я воспринимал это слово как обращение старшего брата, а не как обидную кликуху. Тем более что сейчас, как и в прошлые свои 13 лет, я сильно повзрослел, наверное, сказывались и ежедневные тренировки по карате.

Я, как в школе, поднял руку, прося слово.

— Говори, чего уж стесняться, ты, как оказалось, и в стрессовых ситуациях мозговитый не по годам, — разрешил Кеша.

— Я думаю вот что, — начал я, вставая со своего стула и, наверное, чуть более громким от волнения голосом, чем требовалось, чтобы все слышали. — Надо еще товар со склада куда-нибудь вывезти, вдруг там обыск будет. Из палаток тоже все вывезти и на время спрятать.

Тут в мою речь вмешался Кеша:

— Правильно говоришь. А кассу, что сейчас в школе, предлагаю разделить по всем, и пусть каждый свою долю сам прячет, хоть не так обидно будет, если все заберут сразу с одного места. Да, и вот еще что. Надо попробовать учителя выручить. Может, письмо напишем, что без тренера нам всем плохо и что скоро начнутся соревнования, а без него никак не обойтись. Может, смягчит кого такое письмо? — Последние слова он произносил совсем по-детски, слегка ломающимся голосом, внутренне переживая гораздо больше, чем показывал это внешним видом.

Возражений не последовало ни по одному из пунктов. Все занялись распределением задач на завтра, а Кеша ушел пересчитывать и делить общую кассу. Но не прошло и пятнадцати минут, как в дверь громко постучали. Мы всегда свои собрания проводили, закрывая входную дверь, и этот раз не был исключением. В комнате повисла мертвая тишина, а из соседнего помещения выглянул Кеша, одновременно задавая вопрос:

— Что теперь делать?

И опять тишина, и все смотрят на меня.

— Бумаги и деньги из сейфа — в коробку, коробку — в кладовку со швабрами, может, сразу не найдут, — выпалил я первое, что пришло на ум, и увидев, что Кеша скрылся в проеме двери, повернулся к ребятам.

— Доски все быстро достаем и сидим, играем! Дверь не открывать, тянем время, пока Кеша не вернется, — произнес я на одном дыхании и не спеша направился к входной двери. Никто спорить не стал. Вскочив со своих мест, ребята заметались по комнате, стаскивая со стеллажей и раскладывая шахматные доски по столам. На все ушло не более пятнадцати секунд, но тянулись они невероятно долго. В дверь снова постучали, в этот раз гораздо громче. На мою радость в комнату вбежал Кеша и доложил:

— Все сделал, можно открывать.

После его слов я бегом устремился к двери. Открыв ее, я внутренне приготовился к встрече с неприятностями, но на пороге стоял наш учитель. Ни слова не проронив, он прошел мимо меня в комнату. Закрыв входную дверь, я посеменил вслед за ним. Зрелище, представшее перед нашими глазами, было очень комичным. Некоторые ребята, как в детской игре «замри», застыли в разных позах. Другие, так и не успев расставить фигуры, с умными лицами таращились на пустые доски. Я не выдержал и громко рассмеялся, и ребята, наконец, тоже посмотрели друг на друга, и вот уже вся комната заходила ходуном от ребячьего гогота. Еще продолжая смеяться, все поднялись со своих мест и окружили меня и учителя. Учитель даже не улыбнулся и молча ждал, пока все успокоятся. Спустя немного времени он заговорил:

— Садитесь по местам. Разговор долгий будет.

Дождавшись, пока все ребята расселись, он, как бы подбирая слова, медленно начал:

— Вы, наверное, уже знаете, что меня вызвали в отделение милиции. Причиной вызова стала моя деятельность как кооператора. В связи с ней от меня требовали дать свидетельские показания в адрес директора завода «Электроприбор», который, как выяснило следствие, недопоставлял продукцию в Москву, чем, с их слов, нанес огромный ущерб нашей стране. И я сразу перейду к концу, избавив вас от подробностей допроса. У меня было всего два варианта. — Он обвел взглядом всех ребят, остановившись на мне, и, сделав небольшую паузу, продолжил:

— Либо я преступник, скупающий так нужный нашей стране товар и продающий его направо и налево, и тогда меня и вас… — И он опять, но уже более пристально посмотрел на каждого в этой комнате и продолжил:

— Сажают в тюрьму. Либо я соглашаюсь с выводами следствия, что не по своей воле, а только по указу директора завода реализовывал продукцию, а он на этом наживался. Мои возражения по поводу того, что подобными делами занимаются предприниматели в Москве, что мы тоже действовали в рамках закона и, наоборот, помогали бороться с дефицитом товаров на полках нашего города, — даже слушать не стали. На допросах мне объяснили, что есть система распределения продукции из центра по регионам и оставлять товар на местах разрешения никто не давал, да и кто я такой, чтобы пытаться изменить существующий годами механизм. В общем, по сути, ребята, вариант выйти и не запятнать вас у меня был всего один. И я подписал все заявления против директора завода. Сказать мне больше нечего. — И он сел, обхватив голову руками.

Мы молчали. А что нам было говорить. Нет, неправильно! Пусть в тюрьму — мы, а не директор завода. Все понимали мотив поступка учителя, но на душе было мерзко. Мне кажется, в этот момент ребята впервые осознали огромную разницу между детской забавой, когда они больше играли, чем серьезно работали, и жесткой действительностью. Да и я сразу ощутил пропасть между поверхностным представлением об успешности предприимчивых людей нового времени и тем, с чем они реально столкнулись на пути к своему финансовому благополучию.

— Все, на сегодня новостей хватит, все по домам. Завтра обсудим, как дальше будем жить, — проговорил учитель. Разбредались все с понурыми лицами.

— Миша, подожди! — уже вслед мне крикнул учитель. — Хочу твои мысли послушать по всему этому. Брат твой с чем-то подобным сталкивался?

— Не знаю. Точнее, не уверен. Вроде нет, — промямлил я. — Хотя он сейчас почти не бывает дома, но я обязательно узнаю.

— Да уж ты узнай, пожалуйста. За эти два дня мне было о чем поразмыслить. У меня, как оказалось, еще свежи воспоминания, хотя я думал, что они давно стерлись. Как моего деда в 23-м году расстреляли без суда и следствия из-за двух мешков зерна, оставленного им для семьи, а не отданного на нужды армии. Власть в нашей стране во все времена была только карающим органом, и иллюзию о «государстве для человека» выбьют из тебя кирзовыми сапогами, если вдруг забудешь об этом. Не думаю я также, что и от меня так просто теперь отстанут. Пока они получили, что хотели на данный момент, а за меня возьмутся чуть позже. Так что, скорее всего, бизнесу нашему конец, — подвел он итог и грустно вздохнул. — Страшно мне за вас и за себя, Миша.

Мне было невероятно грустно слышать эти слова, но я уже думал о другом. Ведь слезами горю не поможешь, и я решил вспомнить, какие еще подводные камни подстерегали предпринимателей в их бизнесе в 90-е годы. А вспомнить было что. Помимо массовой бедности, точнее на ее фоне, возникла почти полная анархия во всех сферах. Из «процветающего и светлого» общество переродилось в нечто грязное и мерзкое. Хотя что тут рассуждать, каждый тогда пытался выживать, как мог. Перспективы счастливого будущего подавляющее большинство людей не видели вообще, а огромное количество молодежи, не находя себе применения нигде, вступало в преступные банды или, если быть ближе к Уголовному кодексу, — организованные преступные группировки. И наряду с грабежами, угонами машин, убийствами появился новый для нашей страны вид преступной деятельности — рэкет. Банды в бесконечных стычках между собой делили территории влияния с находящимися на них торговыми точками. А после дележа собирали дань с коммерсантов. Не хочешь платить, сожгут магазин или изобьют для начала — вот и весь разговор. Можно было, конечно, написать заявление в милицию, но в таком случае становилось еще хуже. Милиция в те годы была тем же полубандитским органом, хватающим двумя руками все, до чего могла дотянуться. Мелкий рэкет занимался киосками и магазинами, более крупный обкладывал данью рынки и мелкие производства. Самые крупные банды уже имели долю со всего, включая банки и огромные предприятия, и не боялись никого, так как к этому времени понять, где генерал МВД, а где главарь банды, было очень трудно. Но пока мы еще находились в более или менее спокойном периоде, и все это нас только ожидало впереди. И если мы хотим заниматься «бизнесом» впредь, то уже сейчас надо заручаться поддержкой «сильных» мира, не всего, конечно, но хотя бы нашего «болота». Правда, и тут есть нюансы. И я вспомнил, чем закончилась история соседа, в девяностые занявшего деньги на покупку товара у бандитов и после этого потерявшего все имущество, а потом и жизнь. Бандитам мало было возвращенных денег, они захотели участвовать в самом процессе, а вскоре просто-напросто забрали все себе. Чтобы с волками «разговаривать», нужно либо знать «волчий» язык, либо самому быть «волком».

И если завершать наш бизнес, то делать это надо именно сейчас, пока не поздно. Судя по тем деньгам, что отложил я, у всех имеется в общей доле тысяч по сорок-пятьдесят еще «крепких» рублей. А это, считай, капитал. Может, все и к лучшему, продолжал витать я в облаках, сидя на стуле напротив учителя.

Но сбыться моим радужным мыслям не позволили. Все случилось почти мгновенно. Уже утром на всех наших складах, в торговых точках и в шахматной школе прошли обыски. Учителя и больше половины ребят арестовали. И даже Кешину коробку из чулана спасти не удалось, ее приобщили к вещественным доказательствам нашей деятельности. Из двадцати ребят не арестовали только меня и еще троих, не достигших 18 лет. Хотя за время следственного процесса меня и вызывали несколько раз вместе с родителями в местное отделение милиции, но так как в прямой деятельности я не участвовал, был на хорошем счету в школе и на вопросы милиции и родителей откровенно лгал, что ничего не знал и ходил играть в шахматы, от меня в скором времени вообще отстали. Ребят продержали на допросах почти неделю, а учителя так до суда и не отпустили. Состоявшийся через полтора месяца суд постановил: осудить по статье 154 УК РСФСР «Спекуляция» всех участников. И приговорил учителя к двум годам лишения свободы с конфискацией имущества, восемь ребят, торговавших непосредственно в палатках и на рынке, — к году заключения, остальным раздали условные сроки.

Итак, если подвести итог нашей деятельности, то лучше бы вообще ничего не начинали. Искалеченные судьбы и поломанные жизни в буквальном смысле. Даже те ребята, которые получили условные сроки, могли забыть об устройстве на нормальную работу или хотя бы о вменяемом отношении к ним со стороны общества. Довольно часто люди, наказанные государством, становились изгоями. А что я? У меня в подвале три бидона денег и открытая ненависть всех моих бывших друзей шахматистов, еще недавно называвших меня членом своей семьи. Сказать правду родителям, почему я перестал выходить на улицу и сижу целыми днями дома, или почему нам уже три раза били стекла в окнах, я, конечно, не мог, так же, как и снять с себя вину за случившееся. Приходившие мне в голову «оправдательные» мысли о том, что предпринимательство — это всегда риск и считать себя виновным во всем несправедливо, я считал проявлением слабости. В моем понимании слова «совет» и «ответственность» были неразделимы, а значит, и приговор мне — виновен. И все чаще я стал мысленно возвращаться к началу. Что я сделал не так? Почему все наперекосяк? Как нужно было поступить? Я же точно не хотел, чтоб так все вышло. Помню вечер спустя некоторое время после всех этих событий. Пришел отец с работы. Не раздеваясь, сел в прихожей. Глаза не поднимает, смотрит в точку. Сказал, что у него работы больше нет. И ночь бессонная. И как мы дальше будем жить? Никто не знает.

А я ведь знаю. И в тот момент я понял, что ошибся. На самом деле я не так хочу все изменить. Я не хочу только себе и семье. Я всем хочу! Чтоб вернулась счастливая спокойная жизнь, что была у нас в СССР до его развала.

И так мне горько стало на душе от своего прежнего эгоизма, от своей мелочности! От упущенной возможности исправить все для всех. Конечно, мне надо было все остановить, всю «перестройку», весь развал, предупредив тех, кто находится «наверху». Ведь если о страшных последствиях будут знать наш генеральный секретарь и партия, то они смогут все отменить. Вот с чего надо было начать! Сейчас уже поздно — процесс в разгаре. А вдруг не поздно? И можно попробовать все вернуть? А мне чего терять? Немного денег из бидона на билет, записку маме: «Я в деревню с дядей Вовой на три дня», тем более он звал меня позавчера. И вот я на вокзале возле касс.

Без паспорта вариантов, кроме электрички, не было. Хоть за этот год я и вымахал и с виду походил на шестнадцатилетнего паренька с вечным своим «ежиком», и, как в прошлые мои тринадцать лет, под носом уже наметились усы, но по усам ведь билет не купишь. Ну, так тому и быть. Благо столица всего в четырехстах километрах от нас, а не с Дальнего Востока мне добираться. Всего два дня пути, пять пересадок, и я на Павелецком вокзале. Куда мне дальше? Наверное, в Кремль.

Значит, сразу же в метро. Сколько раз за свою жизнь, по очень крайней необходимости, спускался я туда, столько раз и жалел об этом. Подземные коридоры как будто забирали за проезд плату, гораздо большую, чем пара монет. Мне всегда виделось, что не «МЕТРО» должно быть написано при входе, а как у Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Казалось, находясь внизу, становишься максимально близким к аду, и он успевает за время твоего нахождения там вытянуть все хорошее, оставляя внутри только пустоту. А побудь подольше, и пустота заполнится раздражительностью, злобой и теми мелкими грехами, которым проще всего просочиться сквозь земную твердь. Всегда идущая молча, огромная серая масса людей с какой-то угрюмой энергетикой раз за разом наводила на меня невероятное уныние. Бывая в этом подземелье, всегда пытаюсь выхватить лицо из толпы с еще не выжитыми эмоциями. Но чаще всего плата уже взята, и «сомнамбулы» с руками, крепко прижатыми вдоль тела, ровным строем плывут мимо, искренне не понимая, куда делся весь позитивный настрой и что именно день за днем высасывает из них радость.

Повезло. До нужного места совсем немного остановок, и вот я, спаситель мира, уже гордо шагаю по мостовой. Примерно за час пройдя всю зону для туристов, я дошел, как мне показалось, до центральных дверей.

Как мне попасть внутрь? Или хотя бы записаться на прием? Решив узнать необходимую мне информацию у постового милиционера, я получил обескураживающий ответ: «Никак». Ни по важному делу, ни по какому в Кремль меня не пустят. Туда можно попасть только по приглашению.

Ну вот и все. Приехали. Шансов пробежать мимо охраны никаких, да и куда бежать, если я даже не знаю, где он, кабинет Главного человека СССР. Но так быстро я не сдамся, не для того сюда приехал. Развернувшись, побрел в сторону от Кремля, решив перекусить в одном из летних кафетериев, стоящих прямо на площади, и все обдумать. Купив с десяток разных пирожных и большой молочный коктейль, сел за свободный столик. Мысли в голову не лезли, и я даже не мог представить, с чего начать строить планы, в голове — ни одной зацепки. В это время в кафе с шумом и криками завалила целая копна детей разного возраста, сопровождаемая тремя женщинами. Очень быстро они заняли все столы и принялись уплетать купленные им сладости. Взрослые же расположились недалеко от меня и, воодушевленно беседуя, пили кофе. Краем уха я услышал их разговор и в очередной раз убедился, что все наши действия взаимосвязаны и нет в нашей жизни случайностей. Они говорили сначала об обстановке в Кремле, и я вслушивался, пытаясь найти хоть маленькую зацепку к тому, как мне самому попасть туда. Но полезной для меня информации пока не было никакой. Они говорили о красивых палатах и картинах, коврах и статуях, а потом начали обсуждать наряд Раисы Максимовны, и я понял, что они встречались в Кремле с женой Генерального секретаря КПСС, то есть с «первой леди», как называли таких женщин в капиталистических странах. Им было очень интересно, в каком платье она приедет завтра к ним в интернат посмотреть на изменения, произошедшие после того, как она взяла над ним шефство. Дальше разговор пошел о том, много ли будет репортеров и успеет ли какой-то Федорович докрасить кусок стены в коридоре, но я уже слушал вполуха. Вот мой шанс! Мне не нужно проникать в строго охраняемый Кремль. Я встречусь завтра с «первой леди», а уж она организует встречу с Главным, поняв всю важность информации. Осталось только проследить за группой детей, доехав до их интерната. Это оказалось самой простой частью моего нового плана. Даже не пришлось прятаться по дороге, все настолько сильно находились под впечатлением от встречи и экскурсии, что я шел рядом с ними, и никто не обращал на меня внимания. На метро — почти конечная станция, и еще семь остановок на троллейбусе. Проводив всех до забора интерната, я наблюдал, как ребята дружной гурьбой зашли в новое, с белоснежными колоннами здание, так не похожее на захолустный барак интерната в нашем городе, куда мы с мамой отвозили лишние игрушки, собранные всей нашей улицей. Чуть поодаль от основного здания я заметил хозяйственные постройки и, недолго думая, перемахнул через забор и направился к ним. Вторая проверенная мною дверь оказалась незакрытой. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что по-прежнему никому не нужен, я зашел внутрь. Это оказалось просторное помещение, служащее котельной и, судя по тишине, отключенной на лето. В дальнем углу было что-то, напоминающее стеллажи. Я залез на один из них и почти сразу заснул, положив под голову вместо подушки картонную коробку. Проснулся я, когда лучи солнца уже начали пробиваться сквозь щели в деревянной стене. Спрыгнув со своей импровизированной кровати, я поправил одежду и пошел к выходу. Во дворе меня ожидал «сюрприз» в образе мужика в синем, видавшем виды халате и кепке из свернутой газеты. Занятие у него было философское. Он красил уличную лавку. А философским это занятие было, по мнению нашего учителя труда, потому что простые работы не заставляют голову напрягаться, а значит, она свободна для мудрых мыслей. Но в данный момент этот «философ» мог стать реальной преградой на пути всеобщего блага. Тем более что он заметил меня.

— Тебе что там надо? Из какого отряда? — выкрикнул он свой вопрос недовольным голосом.

— Из третьего, — наугад ответил я, опуская голову и надеясь не стать непризнанным чужаком.

— Фамилия?

— Носков, — соврал я, не моргнув глазом.

— А ну-ка, Носков, марш в корпус. Некогда мне сейчас, позже разберемся, что ты здесь забыл, когда все работают. Отлыниваешь либо?! Бегом давай!

А раз мои планы и его требования так удачно совпали, я тотчас побежал к центральному входу их реализовывать. Открыв дверь, сразу погрузился в идущий полным ходом подготовительный процесс к встрече высокого гостя. Все бегали с тряпками и лентами. Одни вешали плакаты и шары. Другие мыли шваброй красивый мраморный пол с витиеватым орнаментом. Кто-то тер стены ветошью. И на каждом подоконнике были дети с разноцветными тряпками, усердно вдавливая их в стекло и скорее размазывая грязь, чем делая окна чище. Меня сразу приобщили к переносу лавок с первого этажа на второй. И только на третьей лавке мой напарник по переноске тяжестей спросил:

— Новенький? В какой отряд записали?

— Вроде в третий, — промямлил я. — Но еще документы оформляют.

— А у нас тут аврал сегодня. Должна была приехать Раиса, а утром сказали, что она будет не одна. Понял, с кем? — И он многозначительно поднял палец высоко вверх.

Я кивнул, мол, понял. Сердце — из груди. Одна мысль в голове: неужели повезло? И конечно же, везет тому, кто сам везет, я аж грудь надул от гордости. Полдела позади. Но осталась очень важная часть. Как мне с ним поговорить, даже если он и приедет. Может, нужно чем-то привлечь к себе внимание? И дальше что? За два слова мою мысль не выразишь. Минимум полчаса нужно. И как его на полчаса задержать? Прикрепить наручниками к батарее, и пока его отстегивать будут, я все успею рассказать. Очень смешно. В другой жизни иди в юмористы. А если серьезно? Надо написать письмо и все на нем изложить, а в конце указать, где меня можно будет найти для точных пояснений. Лучшей стратегии мне в голову не пришло. А для верности я принял решение написать не одно письмо, а два. Вдруг времени не будет у одного, ну хоть второй, может, прочитает. В любом случае, когда обращаешься к двоим, больше шансов на успех. Сославшись на то, что мне нужно в туалет, я расстался со своим напарником и отправился искать бумагу и ручку. Следуя по коридору, я везде на дверях видел только номера. И лишь на двух дальних были надписи: «Игровая комната» и «Актовый зал». В актовый мне точно не надо, там уже шли приготовления и играла музыка, и я зашел в игровую комнату. Метров пятьдесят площадью, большой светлый зал, на полу — мягкие маты, на стенах — разноцветные шведские стенки. Возле окна — красивый деревянный стол, скорее, учительский, чем детский. На нем лежало много бумажных папок, ученических тетрадей и стоял большой стакан с ручками и цветными карандашами. Все, что мне нужно. Я не знал, сколько у меня остается времени до приезда гостей, и, не теряя ни минуты, приступил к письму. На удивление длинным оно не получилось, все уместилось на одной странице. Второе письмо было точно таким же, только вначале стояло не Михаилу Сергеевичу, а Раисе Максимовне.

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

Пишет вам патриот своей страны. Так получилось, что волею случая я побывал в нашем с вами будущем и воочию увидел, что в ближайшее время произойдет с нашей страной. Чтобы моя история не показалась вам вымышленной, я приведу факты, о которых сейчас знают несколько человек в стране, но чуть позже это все станет достоянием общественности. В начале следующего года вас выберут президентом СССР, и вы почти полностью разгоните коммунистическую партию, продолжив, как вам кажется, демократические реформы. Осенью вам присвоят премию мира за окончание «холодной войны» и вывод войск из Германии. Осенью этого же года на вас будет покушение. Но хуже всего, что ваши действия приведут к распаду СССР и краху экономики. Половина республик не захотят быть в составе Советского Союза и решат отделиться. Вас отстранят от власти, и страна продолжит катиться под откос. Если вас интересует подробная и более полная информация, то я буду ждать в кафе мороженого на Кремлевской площади каждый день, пока вы сможете со мной встретиться. Гражданин СССР, Михаил».

Других мест в Москве для встречи я и не знал. Аккуратно свернул оба письма и отправился вниз дожидаться судьбоносной встречи. Но все пошло слегка не по плану с самого начала. Не успел я пройти по коридору и нескольких шагов, как мне навстречу уже бежали несколько человек спортивного телосложения в черных костюмах. На ходу крикнув мне, чтобы я остановился и стоял у стены, они все же пробежали мимо (чему я был несказанно рад), поочередно заглядывая во все двери, наверное, проверяя на присутствие там возможной опасности. Убедившись, что все чисто, и доложив об этом по рации, они разделились. Двое остались в конце коридора возле большой двери, один из них — со мной на этаже, другой — возле лестницы, остальные спустились вниз. Ждать долго не пришлось. Через минуту вся делегация уже шла мне навстречу, направляясь в актовый зал. Двери были приоткрыты, и оттуда доносилась торжественная музыка, вполне соответствующая происходящему. За почетными гостями плотной толпой двигались нарядно одетые взрослые и дети, за ними — фотографы и охрана. Генеральный секретарь и его жена шли посредине коридора, беседуя с крупной женщиной в строгом сером костюме и копной волос на макушке. Ближе всего ко мне оказалась «первая леди», и я, недолго думая, вылез из-под охранника и, не разгибаясь в полный рост, а так и находясь в глубоком поклоне, протянул ей свое письмо с мольбой в голосе, на какую только был способен: «Это очень важно, прочитайте!» И отступил обратно к своей стене. Мое действие особого внимания не привлекло, все следили за более важным гостем. «Первая леди» даже не показала виду, что удивлена, просто кивнула и пошла дальше, держа в руках мой листок. «Наверное, ей часто по роду деятельности приходилось читать всевозможные письма с просьбами или доносами, требующими личного вмешательства», — подумал я. Дальше все смешалось в огромной толпе сопровождающих лиц, и я понял, что это удобный для меня момент убраться восвояси. Идти против течения толпы было нелегко, но я все же протиснулся сквозь плотные ряды и спустился вниз. В холле и на улице народа было не меньше, что помогло мне беспрепятственно удалиться. Пешком. На троллейбусе. В метро. И я на площади. Моя одежда после ночевки в котельной и путешествия на электричках до столицы, при внимательном рассмотрении, не выдерживала никакой критики. Надо было срочно привести себя в порядок, благо денег за пазухой — как у дурака фантиков. И я направился прямиком в ЦУМ. Штаны, рубашка, носки и туфли — на все двести пятьдесят рублей. В этом наряде я смотрелся слегка нелепо, но зато гораздо взрослее и серьезнее. Я стал похож на студента-первокурсника стандартного вуза. Старую одежду мне завернули в упаковочную бумагу, и я с радостью от нее избавился, бросив в ближайший мусорный контейнер. Денег в пачке за пазухой не убавилось, посчитать, сколько я взял с собой, так времени и не нашлось, но, по ощущениям, тысячи три, не меньше. Из магазина я прямиком направился в знакомый кафетерий. В этот раз ждать придется, наверное, долго, и, набрав всяких сладостей побольше, я расположился на небольшом диване, с которого открывался прекрасный вид на всю площадь. Ближе к вечеру я уже стал изнывать от скуки, пересчитав и окна в соседнем магазине, и количество туристов, проходящих мимо, и сколько из них были в шляпах, и сколько — без. Мои впечатления и тревоги плюс сладости и скука вкупе с мягким диваном погрузили меня в глубокий сон, пробуждение от которого было резким и неприятным. Меня довольно сильно трясли за плечо, одновременно приподнимая с моего лежбища. Проснулся махом и, конечно, начал вырываться.

— Хватит. — Резкая команда стальным голосом привела меня в чувство. Я поднял глаза и стал рассматривать державшего меня человека. Узнал я его сразу. Это был охранник, из-под которого я так удачно вылез, передавая свою записку в коридоре интерната.

— Вставай, Михаил. Со мной пойдешь и чтоб без глупостей! — тоном, не терпящим возражений, произнес охранник, пристально посмотрев на меня, как будто просвечивая рентгеном и проверяя, готов я на «глупости» или нет.

Можно подумать, у меня были сейчас варианты его не послушаться, и я, покорно кивнув головой, спросил:

— Куда идти?

— За мной иди, вон на стоянке машина стоит, прокатимся. — И он, указав направление, пропустил меня вперед.

Идти было действительно недалеко. Черная «Волга» была припаркована почти у самого входа в туристическую часть Кремля. Но прежде чем посадить в машину, меня достаточно грубо обыскали. Сверток за пазухой нашелся быстро, но после осмотра содержимого был, мне на удивление, возвращен. Ехали мы от силы минут пятнадцать. У меня ничего не спрашивали, и я тоже сидел, молча обдумывая свой предстоящий разговор. Ведь сомневаться в цели поездки мне и в голову не приходило. Да и как-то специально готовиться тоже. В те годы все происходило у нас на глазах, и мы в этом жили, поэтому я не мог что-то забыть, разве самую мелочь, или ошибиться в последовательности прошедших событий. А думал я о том, что, помимо общего блага, если все, конечно, получится, у меня есть просьба личного характера. Я хотел попросить выпустить моих друзей и учителя из тюрьмы и снять с них все обвинения. Ведь в их проблемах виноват только я, мне и все исправлять. Вышли из машины. Большие двери и бесконечные коридоры сменяли друг друга. Сначала уклон вниз, потом лестница вверх, три или четыре поворота то вправо, то влево. Мне казалось, что мы прошли расстояние не меньше, чем проехали.

— Нам сюда, — открыв очередную дверь, скомандовал охранник. — Садись на стул и жди.

Я уселся на мягкий стул возле стены с большими красивыми напольными часами, напоминающими огромное дерево с большим дуплом, только вместо отверстия — циферблат. Замысловатые фигуры по бокам были настолько умело вырезаны, что передавали эмоции своих персонажей. Гном справа улыбался, а тролль скалил рот, полный клыков, и смотрел снисходительно исподлобья. Но долго разглядывать столь дивный предмет искусства мне не довелось. Буквально через минуту вернулся мой сопровождающий и, махнув головой, открыл передо мной дверь. Я поднялся со стула и воспользовался его приглашением. Дверь за мной закрылась, и я оказался в кабинете без окон. Посередине стоял огромный письменный стол, заваленный различными папками и файлами. Во главе стола в кресле, с большими подлокотниками и огромной резной спинкой с изображением герба, сидел сам Генеральный секретарь, а точнее, даже не сидел, а утопал в глубине этого «трона». По правую руку от него сидел мужчина крепкого телосложения и о чем-то тихо, слов было не разобрать, рассказывал, слегка наклонившись к собеседнику. Я стоял, не шелохнувшись, ожидая указаний. Наконец на меня обратили внимание, и «здоровяк» жестом подозвал меня к столу.

— Твое? — Он протянул мне сложенный листок бумаги, открыв который, я, естественно, узнал свое письмо.

— Мое, — не поднимая головы, ответил я. Почему-то смотреть в глаза собеседнику было очень неприятно, а в лицо Главному человеку страны — вообще выше моих сил.

— Заинтересовал, не скрою, — продолжил беседу со мной «здоровяк». — Конечно, можно было бы тебя сначала пропустить через Лубянку, да есть большое «но», не терпящее отлагательств. В твоем письме есть одна деталь, которая может многое изменить. Что ты там пишешь про отстранение от власти, когда и, главное, кто? Хотя ладно, давай по порядку. Начни с того, как ты слетал в будущее и смог вернуться. Машину времени построил?

Я уже хотел было начать свой рассказ и выложить все как на духу, но в голове стала крутиться только одна-единственная мысль. И чем больше она крутилась, тем страшнее мне становилось. Из моего письма их волнует только одно: кто и как отлучит их от власти? Не крах и не распад, не общая разруха, не смерть страны, а только власть? И если я сейчас открою правду, все, что знаю про ПУТЧ — переворот, устроенный партийной верхушкой, министрами и генералами? Про то, что это событие подвигло доселе молчавшие народные массы выйти на баррикады и заставить старый аппарат сдаться и уйти. Тогда все думали, что именно они виновны во всех бедах: и в наступившей перестроечной бедности, и в нестабильности, — а новые демократические силы, орущие со всех трибун, принесут им долгожданные изменения. Люди шли на танки под слова Виктора Цоя, звучавшие изо всех магнитофонов: «Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза» — и верили, что победят старый режим и все у них сразу будет хорошо. Думали, как лучше, а получилось, «как всегда». После так называемой победы демократии власть перешла к новому народному избраннику, обещавшему навести порядок «по-новому», и мы продолжили движенье всей страной вниз с еще большей скоростью. Президент, в угоду пришедшей с ним к власти элите, подпишет «судьбоносный» документ, которым сделает контрольный выстрел в голову «агонизирующей» стране, — о передаче народной собственности в частные руки. И, находясь в кремлевском кабинете, я понял, что ничего я не смогу сделать и своим откровенным рассказом сменю одних врагов советского народа на других. Нет никому там дела до народа, до всех нас, их главная цель состоит в удержании власти. И стал я лгать «без страха и упрека». Что сон приснился ночью, где все в разрухе, где в вас стреляют из броневика солдаты, и что соратники от вас ушли. Еще видел на вас красивую медаль с надписью «За мир», и так далее и тому подобное. В общем, молол всяческую чушь, стараясь хоть немного придерживаться текста моего письма, пока меня не прервал звонок.

— Да. Слушаю. Все. Да, уже свободен. Сейчас я поднимусь. — На этом разговор Генерального по телефону закончился, и на его лице я увидел нескрываемое разочарованье: похоже, мой бред подействовал.

— Выйди в коридор и жди! — прокричал «широкоплечий» резким, раздраженным голосом.

Я опустил голову почти до груди и вышел, закрыв за собой дверь.

За дверью меня ждал все тот же охранник.

— Пошли за мной, — скомандовал он и первым вышел в коридор. И мы пошли. Опять десятки коридоров и дверей. И что теперь впереди? Тюрьма? Уже не важно. Мой мир слишком часто за последнее время рушился, и сейчас почему-то вспомнил свои переживания по поводу вступительного экзамена. Как давно это было, и как смешно теперь выглядят те детские «страхи». На мое удивление, мы снова вышли на дневной свет, и от неожиданности я даже прищурил глаза. Мы сели в ту же машину, но на этот раз с какой-то нервозностью и более высокой скоростью, чем требовалось, водитель сразу же выехал из ворот на центральный проспект. Куда мы едем, мне было все равно, я сидел, наблюдая в окно, как мелькают вечно куда-то спешащие люди большого города. Неужели всегда надо торопиться, нельзя просто идти, наслаждаясь дорогой? Не любил и, наверное, никогда не полюблю этого ритма, суету во всем. Этот город не дает шанса никому остановиться, отдышаться, осмотреться, а главное, насладиться жизнью. Вспомнилось где-то вычитанное сравнение современного человека с бегущей лошадью: «Ритм его жизни — это ритм лошади на скачках, когда она в центре внимания огромного количества зрителей и занята серьезным делом, выигрывая очередной забег. Подгоняемая то наездником, то постоянной необходимостью соответствовать своему уровню и распираемая изнутри от собственной деловитости, смотрит лощеным взглядом на своих соперников по забегу, не осознавая, что вся ее жизнь — лишь чужая игра».

Из раздумий о судьбе жителей мегаполиса меня вывели остановка нашей машины и выключение двигателя. Местом прибытия оказалась парковка возле зеленого парка, а не тюремные казематы. Выйдя из машины, мы прошлись по боковой аллее и свернули к небольшому фонтану, ритмично подбрасывающему струйки воды на уровень человеческого роста. Большие парковые лавки вокруг были пустыми, и лишь на одной из них сидел старик с большой белой шевелюрой на голове и читал развернутую перед собой газету. Судя по направлению нашего движения, шли мы именно к нему. Так и вышло. Дойдя до него, мы остановились, и старик, отложив газету, обратился к моему сопровождающему:

— Все, Юра, спасибо. Можешь ехать. Только вечером сразу в контору, и не забудь отчет.

Охранник президента — просто Юра? Старик отдает ему распоряжения, и тот, судя по молчаливому кивку, все выполняет. Двойной агент, как в книжках? Или дед этот — очень важный человек? Много мыслей, одна интересней другой.

— Присаживайтесь, молодой человек, в ногах правды нет, — обратился он уже ко мне, указывая на скамейку рядом с собой. Юра тем временем быстрым шагом удалился, а я, проводив его взглядом, присел с краю на указанное место.

— Не бойся, я не кусаюсь. — И, опустив руку в карман, старик достал листок бумаги и передал его мне:

— Твое творение?

Это была точная копия моего письма.

— Да, мое, — буркнул я, двигаясь ближе к центру лавки и возвращая листок.

Если опять будет спрашивать про власть, то, наверное, надо попробовать убежать. Если шансов сделать это из кабинета, в котором я находился недавно, не было никаких, то тут хотя бы есть куда бежать, и охраны я вроде не вижу.

— Значит, говоришь, ты патриот своей страны? — неспешно продолжил разговор мой собеседник, делая вид, что он абсолютно никуда не торопится, к чему, наверное, призывал и меня. — А что она дала тебе, за что ты пытаешься ее спасти?

Такого вопроса я никак не ожидал, настроившись «двигаться по совсем другим рельсам». В его вопросе мне показалась провокация. И в голову пришло достаточно грубое устремление: «Ну хорошо, хочешь поболтать, давай, мне терять особенно нечего, а вдруг я сам узнаю что-то полезное для себя». А поскольку нам с детства вбивали мысль, что не страна тебе должна, а ты — стране, я об этом и сказал. Реакция старика оказалась для меня странной:

— Не порите чушь. Прошу прощения за фамильярность, наверное, не с того я начал. Вы, как и все ваше поколение вообще, не понимаете, что сейчас происходит, и я с вами, молодой человек, разговариваю не из желания что-то узнать от вас, — продолжил он. — Мною, скорее, движет академический интерес по двум направлениям. Первое — что на уме у молодого активного поколения, переживающего за свою страну, что вами движет, к чему идете? И второе. Есть ли действительно способ «вперед — назад»? И если да, то я бы не хотел, чтобы вы поделились этим со всеми.

Оба вопроса старика мне понравились. Возможно, конечно, первый был задан для того, чтобы я потерял бдительность и проговорился. Но в чем еще я мог «проговориться»? Тем более что за текст моего письма мне уже ничего хорошего не светит. А если верить фильмам, то первая вколотая в меня «сыворотка правды» — и все вылезет наружу. Я прекрасно понимал: если им нужно будет вытащить из меня правду, то они это сделают. И… решился на обмен.

— Я все вам расскажу при одном условии, — деловым тоном объявил я.

— Слушаю. Хоть и не люблю торги. Они мешают честным сделкам. Давайте лучше так. Я, даже не зная, о чем вы просите, если это, конечно, будет в моих силах, выполню. А вы без притворства и лукавства расскажите мне то, что хочу знать я. Идет? — И он протянул мне руку в знак закрепления договора.

— Идет, — согласился я, пожав его руку. Все равно, рано или поздно я все расскажу не ему, так другим, и лучше уж сделать это сейчас в обмен хоть на что-то, пусть и призрачное.

— Мне нужно, чтобы были сняты обвинения в спекуляции со всех моих друзей и учителя из шахматной школы, и они оказались на свободе, — сформулировал я свое условие.

— Значит, решил информацию из будущего в бизнес пустить? Ну что ж, практично. — И старик достал ручку из кармана, развернув листок с моим письмом обратной стороной. — Пиши названия своего города, школы и фамилии всех. Я все решу.

От того, каким это было сказано тоном, у меня мурашки поползли по спине. И пока он не передумал, я быстро все написал, отдал записку обратно и, как бы закрепляя сделку, спросил:

— С чего начать?

— Не тороплю. С начала.

Я рассказал про церковь и свечу, про то, как я оказался снова в детстве, про наш бизнес и уголовные дела. Потом опять вернулся к «девяностым»: как жить мы скоро будем, про нищету и голод, про молодежь, бандитов и разбои, про развал страны, про Горбачева и Ельцина, про путч и танки у Кремля. Короче, обо всем, что я помнил. Все это время старик молчал, лишь иногда вздыхал и цокал языком. Я закончил свой рассказ словами: если можно остановить такую глобальную угрозу стране, то надо ведь попробовать вернуть время, где мы все счастливо жили. Другого я не ждал. Все закономерно и логично.

— Второй мой вопрос отпал сам собой. Хотя до нашей встречи я думал о некоем твоем прозрении. История на самом деле знает много примеров людей, заглянувших в будущее. Ну ладно. Ты поделился со мною своими знаниями, и это ценный дар. — Он замолчал. Сидел и думал. А когда опять заговорил, голос его был уже совсем глухим:

— Я раньше «глыбой» был, теперь просто историк. Храню в голове события из прошлого как тяжелую ношу. Ты мне поведал о печальном конце великой страны, а я, если ты готов слушать, расскажу о том, почему ничего уже не получится изменить. Даже с учетом того, что я услышал от тебя, влиять на происходящее в стране бессмысленно.

В развале страны участвуют серьезные силы как внутри, так и снаружи, а процессы перерождения одних и деградация других настолько глубоки, что остается только сожалеть и наблюдать за тем, к чему это все приведет в конечном итоге. Единственное, на что можно пробовать повлиять, так это только на то, чтобы твое и следующее поколение знало правду о том, что случилось. Чтобы историки-летописцы не кривили душой и в угоду новой власти не искажали правду. Хотя, конечно, и правда у всех своя. Ведь если сразу переходить к концу твоей истории, то и перевод предприятий из «народных» в «частные» руки легко будет объяснить: мол, народ все развалил и плохо работал, а новый собственник будет умелым руководителем и все с колен поднимет. Только не нужно быть пророком, чтобы понять: собственниками большинства предприятий станут те же люди, которые пускали их под откос. Ну давай все же по порядку. Ну что? Ты готов слушать?

Я кивнул. И он начал свой рассказ, глядя как будто сквозь призму времени:

— Мы строили коммунизм. Для всех. Мы — это поколение, которое застало ужасы царизма и абсолютного бесправия основной массы народа. В том далеком пятом году мне было семь лет, когда все и началось. Мы жили в деревянном бараке, как и большинство семей, прикрепленных к фабрике. Мои отец и мать работали в две смены, а из ценного имущества у нас был только самовар. Зарплаты родителей хватало, чтобы сводить концы с концами, но и это считалось благом, потому у нас было какое-никакое жилье. И вот в один из дней прошел слух, что будет шествие народа к царю, чтобы рассказать ему, как плохо нам живется. И был назначен день. Зима. Мороз. Вышли нас двести тысяч, как потом писали в газете «Искра». Мы верили тогда, что все может измениться по его велению и нам станет легче, что царь поможет своему народу. Мы же «дети» его, а он наш «батюшка». Итог дня — площадь, выложенная убитыми, как плиткой. Царь к нам даже не вышел. И тогда у тех, кто уцелел, в мозгах переворот произошел. Не только у рабочих в Петербурге. Вся страна всколыхнулась в едином порыве возмущенья. Конечно, нас направляли. А как по-другому? Абсолютно безграмотный был народ, поэтому-то нами и управлять тогда было легко. И песню мы пели тогда такую. Ее слова были для нас и призывом, и надеждой:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный,

И смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим,

До основанья, а затем,

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем — тот станет всем!

Никто не даст нам избавленья —

Ни бог, ни царь и не герой.

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Я дал тебе некоторое представление о тех, кто после революции семнадцатого года и окончательной победы над царизмом стал строить новое государство. Если выкинуть бесконечное переписывание исторической правды, происходившее после смерти Сталина, то на самом деле в те годы у нас была реальная надежда на светлое будущее, а позади — почти рабское и бесправное существование. В городах еще была огромная прослойка мелкой и средней буржуазии, но и они со временем «перемалывались» общей идеологией равенства и братства, где нет «моего», где все общее, народное. Хочешь иметь свое — эмигрируй, не мешай. Многие несогласные с наступающими переменами не смогли уехать либо не захотели. Всех их, как и кулачество на селе, объявили классовыми врагами. В большинстве своем они были либо сосланы, либо уничтожены в горниле революции и последующих за ней репрессиях. Да, это многочисленные человеческие трагедии и искалеченные жизни. Но чего ждала тогда буржуазия, когда, как уголь для печи, использовала трудяг? Или когда из крепостного крестьянин превращался в батрака. Земли ведь у него не было, она принадлежала помещикам и казне. Часто в селе был мор от голода, и никому не было до этого дела: всех же не спасти. Крестьянство поголовно пребывало в беспросветных долгах. — И старик печальным голосом продекламировал: «И жил крестьянин на Руси, хлеб с лебедой детям опухшим последний отдавая».

Я же сидел и внимательно слушал историю, которую точно в учебниках не найдешь. Мне казалось, что старик, с одной стороны, восхищается революционным переворотом, но с другой — с грустью пытается оправдать принесенные жертвы. Но я пока не понимал. Почему он начал так издалека, и почему в начале нашего разговора он сказал, что ничего уже не получится изменить.

— А государство, — продолжал старик, так за все время и не представившийся, — в тот же самый период, не накормив свой народ, становится лидером экспорта зерна. Где грань между добром и злом? То, что произошло в 17-м году, не было простым переделом власти. И что бы потом ни говорили разные пропагандисты, что, мол, тогда массами манипулировали единицы, направляя движение в нужное им русло, без единого порыва всего угнетенного народа ничего бы не произошло. Сам народ был готов к переменам. И с каждым новым днем мы крепли. Как говорится: цепь прочна каждым своим звеном! Так же и мир, который мы строили, должен был быть пронизан общим сознанием. И война с кайзером и Антантой была уже войной свободного и сплоченного народа. Войной социализма с капитализмом. Мы не могли проиграть, нас могли только уничтожить. Так крепка была идеология нового государства. Простые люди всего мира смотрели на нас с надеждой. Благодаря нашей революции почти во всех странах буржуазия вынуждена была пойти на уступки рабочему классу. А дальше мы продолжали крепнуть. В «железный кулак» превратилась «ладонь» молодого Советского государства. Ленина сменил Сталин, одна из самых одиозных фигур современной истории. Насколько он был страшен? Он раскуривал свою трубку от пламени ада! — За всю нашу беседу старик первый раз улыбнулся и продолжил: — Индустриализация промышленности и коллективизация сельского хозяйства, но опять, как противоположность созидательным процессам, — очередные репрессии всех недовольных. Понять политику поголовного истребления инакомыслящих, очень часто талантливых людей во всех отраслях, будь то сельское хозяйство или наука, можно, только читая Маркса и Ленина и понимая всю глобальную стратегию. Ведь что такое коммунизм? Это идеальное общество высокоразвитых людей. Всех людей, не одиночек. Лишь при этом условии каждая кухарка сможет управлять государством. А социализм — это наш путь к коммунизму, конечно же, через всеобщее равенство. Таково теоретическое оправдание политики террора.

Закончив на грустной паузе, старик как будто опять приободрился и уже с гордостью продекламировал:

— Только вдумайся в цифры, было построено шесть тысяч новых заводов и фабрик. Сельхозпроизводство увеличилось почти вдвое. Массовое распространение образования. Могло быть такое при царизме?

Ответа не требовалось, но я на всякий случай помотал головой.

— Да никогда! — продолжил старик. — Необразованным народом всегда легко управлять и манипулировать. А попробовать создать образованную и думающую нацию — вот какую мы тогда ставили задачу. Открыты были почти сто тысяч школ и около семисот вузов. Мы становились самым развивающимся и прогрессивным государством. Но мирного времени нам дали немного. Снова страшная трагедия — война. Но война еще больше сплотила наш народ. После колоссальных разрушений и миллионных людских жертв мы выстояли. Да, зубы в крошку от натуги всем народом, но нам было что терять. Как страна мы победили, но уже тогда, в далеком 45-м году, в сознание советского человека начала протискиваться тень буржуазной идеологии. Для многих солдат война явилась открытием Запада, как в свое время для декабристов. Более шести миллионов человек в рядах действующей армии побывали в странах Европы. Всем разрешили, как победившей стороне, тащить кому что приглянулось. Вводились даже нормы вывоза для солдат, офицеров и высшего командного со става. И если для солдат — мешок, то для полковника — почти вагон добра. «Вот новая судьбы гримаса для неокрепших чистых душ». Беря лично для себя чужое, очередное «яблоко» вкушаешь в том саду. Это был первый искус. Но не до этого нам тогда было: страну поднимали из руин. Опять все как один, ни лодырей, ни паразитов, все общее для всех, всем один удел. А не согласен — в лагеря!

Судя по ударению на этом слове, старик сам захлопывал двери уходивших вагонов с зеками. Стало немного страшно, но я слушал, не отвлекаясь

— И опять, конечно, через всеобщий надрыв, отдавая последние силы, страна окрепла. Какой ценой? Так, может, нас и не было бы в этом мире, не будь «кулак» так тверд. В 1953 году умер Сталин. И вот, казалось бы, страна в расцвете, народ у власти, все равны, мы почти достигли вершины коммунизма. Но тут, как ни печально, и началось наше движение вниз. После Сталина у власти не оказалось ни одного сильного лидера, который смог бы продолжить дело становления окрепшего социализма. Мы добрались почти до пика общественного сознания, в нас «убили» индивидуализм, почти искоренили мещанство и жажду личной наживы. Экономика построена, продукции в изобилии, цены на товары «падали» раз в полгода. Под конец реформ продукты первой необходимости стоили почти символически. Мы полетели в космос.

Но личное опять стало брать верх над общим. Гнить рыба стала с головы. И постепенно, уже с правления Хрущева, произошло перерождение «верхушки» партии из коммунистов в буржуа, а попутно шло развращение и оболванивание народа ценностями капитализма, и все стало возвращаться на старые круги. Не генеральный секретарь, а лучше царь; руководство «партии народа» — бояре да князья. А временные должностные блага хорошо бы закрепить навсегда. И с каждым годом партийный «аппарат» прогнивал все сильнее и сильнее. И в последнее десятилетие наша коммунистическая партия превратилась скорее в буржуазный класс. Фактически во власти сейчас нет коммунистов, а только «хапуги» и «рвачи», желающие получить в личное пользование всю общественную собственность. Сегодня это перерождение уже носит массовый характер не только в партии, но и у всего советского народа произошло смещение ценностей.

Так что, Миша, — он опять с грустью в голосе назвал меня по имени, — ничего уже не исправишь. Но то, что произошло с нашей правящей партией, это лишь печальное следствие. Если поискать глобальный мотив во всем этом, то он тоже есть, да и всегда был, и с начала образования нас как социалистического государства висел над нами дамокловым мечом. Он заключается в том, что социализм представляет собой огромную угрозу мировому капиталистическому строю. А после появления ядерного оружия все войны фактически потеряли смысл, а если нас нельзя победить, то надо развратить и развалить изнутри, что западные страны и проделали с успехом. Уничтожая наше производство и превращая Советский Союз из производителя и экономического конкурента в огромного пассивного потребителя, они автоматически развивают свое, получая попутно новый глобальный рынок сбыта. Вдумайся только: более пятидесяти институтов по всему миру последние двадцать лет занимаются только изучением созданного нами общественного строя. Все это под «благовидным предлогом» заимствования опыта, на самом же деле основной своей целью они ставят поиск слабых мест в каждой нашей структуре. Нас душат снаружи и разваливают изнутри, и нет уже такой силы, способной все удержать. — Старик замолчал.

А я после его рассказа был полностью опустошен. Мне нечего было сказать. В глубине происходящих процессов все оказалось невероятно сложным. Получается, что на поверхности чаще всего небольшая часть информации, а все остальное скрыто. Но даже сейчас, когда мне все объяснили, разжевали и положили в рот, я не мог проглотить, мой мозг буквально кипел. И что теперь? Кругом враги, снаружи и внутри, а люди из нужды опять в нужду?!

— Давай прощаться, Миша.

Занятый своими мыслями, я не заметил, как старик поднялся и уже стоял напротив меня.

— У меня подарок тебе есть. Когда я выпросил тебя на три часа, еще не зная, как все обернется, я обещал им вернуть тебя в срок. Но передумал. Я не смогу ничего сделать для твоего поколения, вы вступаете в эпоху смутных времен. Но тебе помочь я могу. С твоей информацией в голове тебя не выпустят уже никогда. Поэтому беги. Выберешься из Москвы — появится шанс. За своих друзей не волнуйся, кто мы сами перед собой, если слово не держать.

— Спасибо вам.

Но старик уже не слушал меня, направляясь к выходу.

Из парка меня гнал животный страх за свою жизнь.

Метро. Вокзал. Поезд. Все — как одна секунда бешеной гонки. И вот за окном уже мелькают необъятные просторы моей многострадальной Родины. Поля и леса, и нет им конца и края. Конкретного места побега у меня не было, просто хотел спастись и уехать, как в сказках, «далеко-далёко». И это «далёко» оказалось конечным пунктом первого же отходящего с вокзала пассажирского поезда. Билет не купить, договорился с проводницей за полцены. Подросток, просивший посадить его в поезд из-за нехватки денег на билет, наверное, чувство опасности не вызывал. Жалость ко мне и жажда легкой наживы оказались хорошими мотиваторами. Поезд шел по маршруту «Москва — Петрозаводск». Название этого города мне ни о чем не говорило, единственное, что вспомнил из курса географии, что это где-то севернее от Москвы. Чем дальше от столицы, тем меньше вероятность, что меня найдут. Под размеренное движение поезда и покачивание вагона в памяти всплыла заинтриговавшая меня цитата из недавно прочитанной книги:

«Мы движемся, плывя по течению отписанных судьбою лет, но реку выбираем сами. Свернул на бурный поток, и он уносит тебя с огромной скоростью, волнуя и завораживая. Заплыл в затон, и нет там перемен, нет меняющегося ландшафта, вроде все тоскливо и уныло, но зато спокойно. Попал в омут из любопытства или в погоне за самой крупной рыбой — и хоп, затянуло на дно, и нет тебе спасения».

И если провести аналогию моей жизни с этой книгой, то моя река, скорее, горная, уж больно быстро несет она меня сквозь череду невероятных событий, я только и успеваю грести между камнями, стараясь не разбиться.

Но сейчас мне надо «отдышаться». Помимо гонящего меня неизвестно куда страха, я испытывал огромную усталость. Я был полностью исчерпан. События последних недель забрали, наверное, все мои силы, и хуже того, что если раньше я держался надеждою, то теперь и она меня покинула. Я ослаб. Не телом — духом. Мне нужно снова прийти в себя, найти точку опоры. Новый вектор движения, как ни удивительно, мне задал разговор двух пассажиров. Они собирались на экскурсию на теплоходе, отплывающем от порта Кемь к Соловецким островам, и обсуждали детали путешествия. Цель их экскурсии — посетить монастырь и верхнее кладбище какого-то «СЛОНА», где они собирались помянуть своего погибшего родственника. Во время моих мытарств я ни разу не обратился к людям, для которых мирская суета не имеет особого значения. «Спасение в вере» — это выражение мне было знакомо. Но мысль стать послушником и уйти в церковь как-то сразу не легла в мое сознание. Мне только хотелось получить совет в мирских делах, и я вспомнил очень странный, как мне тогда показалось, разговор с моим прадедом Митрофаном, состоявшийся много лет назад. Прадед, к слову сказать, был непререкаемым главой семьи, хотя и жил от нас отдельно. Человеком он был властным, не терпящим возражений. С пронизывающим взглядом почти черных глаз, осанкой офицера на параде и ярко-белой, всегда аккуратно зачесанной назад, шевелюрой. Чаще всего его можно было застать за чтением, в доме была огромная библиотека, постоянно им пополняемая. Замкнутый и молчаливый, но если уж и говорил со мной, то, скорее, наставлял, чем беседовал. Этот разговор до сегодняшнего дня я никогда не вспоминал. Но забыть, как и все, что исходило от него, я, конечно же, не мог. Посадил он меня тогда напротив себя и с обычной серьезностью в голосе начал: «Слушай внимательно и запоминай. Предки наши поняли принцип равновесия как очень важный аспект самой жизни. Недаром он описан почти во всех религиях в том или ином виде. А смысл принципа такой. Если есть у человека цель огромная, то достичь ее можно только через лишения. Чем больше ты хочешь получить, тем больше и жертва должна быть. Без нее никак. Вот тебе пример простой. Загадал человек здоровья себе и смог отказаться от скоромной еды, отягощающей тело и разум. И если все правильно сделал, оздоровился. Или любит человек выпить и топит неудачи свои деловые в алкоголе, а брось он употреблять в одночасье и загадай успех финансовый, и все у него получится. Но только если верить будет и не отступит в минуты слабости, а сдюжит. Вера и воля — это очень сильные вещи. Но не забудь, что и плата должна быть соизмерима желанию. Не дано получить большое, отказавшись от незначительного иль мелочи досужей. Понял?»

В тот день я молча кивнул ему, мало что понимая из сказанного, просто запомнил. Сейчас же все стало на свои места. Если уж у кого и есть ответы на мои вопросы, так только у тех, кто отказался от благ мирских ради просвещения ума. И опять в моей жизни сошлись многие дороги в одну. Вся страна знала о монахах, старцах и отшельниках разных, живших на Соловецких островах. И мне надо не бежать на край света, а идти к ним за советом. У проводницы узнал, что пересадку в поезд на Кемь можно сделать на том же вокзале, куда мы прибывали, собственно, это я и сделал. При пересадке выбрал полупустой вагон и, устроившись поудобнее, не заметил, как навалившаяся усталость и напряжение вырубили меня так, что в итоге проспал почти все восемь часов езды. Выйдя из вагона, посильнее втянул голову в плечи и, стараясь меньше привлекать внимания, прошмыгнул в боковой выход из вокзала. Ощущение, что меня ждут и сейчас же схватят, не покидало, пока не тронулся старый автобус, в который я сел на ближайшей остановке. Я ехал в порт. Но сначала, наверное, надо «попетлять», заметая следы. Если меня не взяли на станции, возможно, это результат нерасторопности бюрократической машины, просто не успели связаться с местными, либо, что меня больше бы устроило, погони и не будет, им не до меня. Я смотрел в окно на медленно плывущие мимо улицы. Пейзаж ничем выдающимся не отличался, та же советская архитектура, да и люди те же. Городок оказался небольшим, и автобус, спустя пять остановок, заехал на конечное кольцо. Выйдя из автобуса и вдохнув совсем почему-то не летнего воздуха, я как будто очнулся от сонного состояния. В воздухе витали всевозможные запахи, и самым сильным из них был запах жареного мяса. Я осмотрелся по сторонам и увидел неподалеку небольшое кафе с пристроенным кирпичным мангалом и колдовавшего над углями здорового мужика в белом фартуке. Мой сразу забурчавший от голода живот отдал команду, и ноги понесли меня в сторону кафе. Зайдя внутрь, я сделал заказ и в ожидании пиршества сел за свободный столик. Денег было достаточно, и о стоимости заказа я не беспокоился. Борщ с чесночной пампушкой, шашлык из бараньих ребер с красным соусом, салат из овощей с моим любимым душистым нерафинированным маслом, лаваш с сыром, а на десерт — сладкая лепешка с медом и чай на травах. Минут через пятнадцать я с жадностью накинулся на принесенную еду. За трапезой вспомнил историю, прочитанную в детстве. Как один из героев описывал вкусное блюдо другому: «Оно настолько было вкусным, говорил он, что от поварихи, его готовившей, три раза уходил муж и три раза возвращался, только лишь бы продолжать есть это восхитительное произведение кулинарии. На что его товарищ, попробовав после рекомендации, отвечал, что не знает, какой должен быть ужасным характер у этой женщины, чтобы вообще от нее уходить».

Я продолжал есть, хотя пузо уже раздулось, как футбольный мяч. Не зная, когда еще будет возможность подкрепиться, я забрал с собой остатки еды. Рассчитавшись и сложив все в любезно предоставленную мне коробку, я двинулся обратно на остановку. На двух автобусах были надписи: на одном: «Училище № 3 — кладбище», на другом: «Училище № 3 — областная больница». В первый автобус садиться вообще не хотелось, даже если он идет в нужном мне направлении. Спросив у ошивающегося возле остановки паренька, как проехать в порт, я выяснил, что оба автобуса мне подходят. Ну и славно! Значит, сажусь во второй. Дождавшись объявления посадки, я зашел в автобус и попросил водителя подсказать нужную мне остановку. Подозрительно осмотрев меня с ног до головы, он басовито заявил, чтоб я оплачивал проезд и садился на место. Вот и поговорили. Но не спорить же с ним. Отсчитав нужное количество рублей за проезд, опять сел у окна. Ладно, спрошу у пассажиров, когда появятся. На третьей остановке, находясь в полном одиночестве, начал волноваться и усиленно глазеть по сторонам в надежде увидеть нужные сооружения. Вживую никакой порт я ни разу не видел, и не хотелось попасть впросак, не узнав его. Что-то подобное со мной однажды случилось, когда лет пять назад искал возле нашего дачного поселка мельницу. Тогда воображение рисовало мне деревянную конструкцию с огромными лопастями времен сервантесского Дон Кихота, и конечно же, я несколько раз проехал на велосипеде мимо обычного двухэтажного кирпичного здания, отличающегося от других только большими воротами. Вот и сейчас мне представлялись огромные корабли с трубами и портовые башенные краны, а может оказаться, что вместо них будут деревянный пирс и пара лодок. На шестой остановке я запаниковал, не замечая ни малейших признаков. Но, наверное, сжалившись надо мной, водитель все тем же басом пробубнил по микрофону:

— Следующая — порт.

Выходя из автобуса, я прокричал в сторону кабины «спасибо» и еле успел соскочить с подножки, как автобус тут же тронулся. Наверное, количество хороших дел, совершенных водителем, на сегодня закончилось. Понять, куда идти, получилось быстро, да и вариантов ошибиться особо не было, река была только в одной стороне, а порта без реки точно не бывает. Подходя ближе, сразу увидел речные сооружения разной величины и много причаленных судов. Подойдя к постройкам вплотную, я разглядел на одном из помещений вывеску с надписью «Касса» и табличку «Расписание движения теплохода» с животрепещущим названием «Чуткий». Просмотрев таблицу, я понял, что заполнялась она еще при царе, и поэтому решил самостоятельно поискать данное плавучее средство. Буквально третья посудина имела искомое название. Трап на борт не вел, теплоход был просто привязан канатами к причалу. На мой крик: «Есть кто на борту?»— показался бородатый мужик в синей гимнастерке и черных широких штанах.

— Что орешь? — Тон моряка выдавал его крайнее раздражение.

— Здравствуйте. Хотел узнать, когда теплоход отправляется к монастырю? — как можно вежливее спросил я.

— Как народ наберется, так и пойдем. — Ответ был лаконичный, но совсем для меня не понятный. Поэтому, набравшись смелости, я решил переспросить:

— Куда пойдем? А поплывем когда?

— Плавают, молодой человек, мягко говоря, отбросы, а суда ходят. Может, завтра, может, послезавтра. Хочешь билет купить или потрепаться пришел?

— Билет, конечно. Сколько он стоит? — Задавая вопрос, я уже изображал поиск денег по карманам.

— Двадцать три рубля. Есть столько? — И после того, как я положительно ответил, «морской волк» явно повеселел.

— Короче, так. Билет 23 рубля, но если ты сходишь в магазин и купишь бутылку «Столичной» за десять тридцать, еще «чирик» мне, а три рубля тебе за хлопоты. Идет?

— Идет, конечно. Только я неместный. Где магазин-то находится?

— Рядом с автобусной остановкой, — сообщил он и добавил заметно подобревшим голосом: — Эй, ты! Неместный! Где ночевать-то собирался?

— Не знаю пока, — честно признался я, даже не задумываясь раньше над этим вопросом.

— Зато я, — говорит, — знаю. Бери вторую, и я тебя размещу по первому классу в машинном отделении. Там прохладно и есть отличный лежак.

Обрадовавшись такому обстоятельству, я заверил, что мигом обернусь, и зашагал обратно в сторону остановки. Магазин нашелся сразу, блестя на солнце вывеской, аккуратно написанной краской на жестяном листе: «Рабочеостровской гастроном». Водку по 10 рублей продавали, наверное, для местных. Продавщица сразу же объявила мне цену в пятнадцать рублей, даже не моргнув глазом при этом. Видно, бизнес на туристах все же помаленьку продвигался. Заплатив за две бутылки, я еще купил палку колбасы на закуску моряку, а себе газировки (после шашлыка меня мучила сильная жажда) и кулек конфет для вечернего чая. К моему приходу моряк уже приготовил деревянный трап, по которому я и поднялся на борт. А забирая из моих рук спиртное, радостно сообщил, что его зовут Савелий. Рассчитавшись за проезд и ночлег и сославшись на то, что водку я не пью, попросил проводить меня к месту ночлега.

— Эх, зря. 100 грамм пионерских? Ну или 250 комсомольских? Я-то свои партийные 500 — и спать. А за колбаску отдельное спасибо.

Как выяснилось утром, Савелий выпил как партийный лидер, естественно, все, что было. И часов до 11 бодро храпел в шлюпке под брезентом. К моей радости, народ на пристани стал потихоньку собираться, и к 12 часам у «Чуткого» стояли около десяти человек. Среди них я узнал и пассажиров моего поезда, так удачно направивших меня на этот теплоход. Еще минут через пятнадцать проснулись, как потом оказалось, и капитан, и матрос, и боцман, и лоцман — в одном лице. Быстро всех обилетив, Савелий отцепил привязанные канаты и, показав всем на лавки возле двух бортов, с пасмурным лицом поднялся в рубку. «Чуткий» завелся, покряхтел, полязгал и неспешно, слегка покачиваясь бортами, отошел от причала. Я расположился с левого борта и следил за мерно расходящимися волнами. Рядом сидел человек в черной рясе, наверное, монах, и тоже наблюдал за водной гладью.

— На экскурсию? — спросил он голосом скучающего человека, продолжая смотреть на воду.

— Нет, — отвечаю, — мне по делу.

— Туда редко кто по делу приезжает. Позвольте полюбопытствовать, молодой человек, по какому же такому делу вы в столь дальнюю дорогу отправились?

— Извольте. — Мне почему-то захотелось слегка подыграть ему в старинной манере беседы. — Нужно мне к старцам за советом. Запутался я…

Видимо, мой ответ чем-то заинтересовал монаха, и он, повернув голову ко мне, осмотрел меня пронизывающим взглядом, будто проверяя, не демон ли я. Но убедившись, что рога не растут и хвоста у меня нет, продолжил:

— Опоздал ты. Или, точнее, не туда приехал, — слегка печальным голосом проговорил он.

— Поздно? Сегодня поздно едем? Закрыто? И как не сюда? Сюда мне точно! Я утром могу к ним прийти, если сегодня не успеваем! — протараторил я, уже про себя жалея, что не купил третью бутылку для Савелия. Но, может, он за деньги тоже пустит переночевать?

— Нет, парень. Примерно на семьдесят лет ты опоздал. Сейчас монастырь — для редких туристов лишь памятник истории. Для нас, православных, эти места святые. А для других — память лагерная, кто выжить смог. Нет там людей «просвещенных», с начала советской власти нет. Разруха полная. Выгнала новая власть монахов и лагерь для неугодных и преступников там организовала. «Соловецкий лагерь особого назначения», «С.Л.О.Н.» сокращенно. Позже, уже радуясь своей юмористической находчивости, кто-то из властителей судеб переименовал название из лагеря в тюрьму, и стало С.Т.О.Н. Но суть от этого не поменялась. Позднее Министерство культуры пыталось восстановить часть сооружений, но тоже эту затею бросило. В прошлом году наша церковь приняла решение по восстановлению храма, но дела у нас идут тяжело, средств мало, но все равно, думаю, сдюжим. Вот я по хозяйственным делам и мотаюсь то на материк, то обратно. Две строительные бригады сейчас работы ведут. Пытаемся Савватиевский скит восстановить. Там первооснователи жили, значит, и нам оттуда начинать. Но не вешай нос, парень. Места красивые посмотришь, а вечером обратно. Когда вернешься на материк, в церковь любую сходи, у нас все братья просветить могут. Не бойся, помогут. — И он весело потрепал меня по голове. Но увидев мое совершенно не проникшееся энтузиазмом лицо, быстро убрал руку и отвернулся опять к воде. Вдруг, как будто что-то вспомнив, он обернулся и воодушевленно, как ученик, обрадованный знанием правильного ответа и тянувший руку учителю, сообщил:

— Соврал я тебе по забывчивости. Есть один, «просвещенный», на острове. Он недалеко от скита, почти на берегу бухты Сосновая губа живет, избу себе смастерил там. Я с ним в прошлом году познакомился, да и то случайно. Мы искали тогда место, куда можно поближе материалы подвозить, и шли напрямую сквозь лес. Вот на его избу и наткнулись. Он и рассказал нам, где лучше подплывать, где камни, а где мель. В тот день мы у него заночевали. Рабочие спали, а мы с ним беседы вели. Описал, как он сам путешествовал, ума в миру набирался, себя искал. Очень грамотный мужик. Точно говорю. Раз уж тебя сюда занесло, то к нему сходи. Если, конечно, он там еще живет, у меня-то самого больше времени не нашлось его навестить. Все же около года прошло с нашей встречи. Я в ту сторону путь держу, провожу почти до места. А ты мне мой баул с вещами донести поможешь.

На том мы и сговорились.

Теплоход шел около двух часов, и, несмотря на лето, с воды шел холодный пронизывающий ветер. Мы сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли. Прервал молчание мой проводник, когда мы спустились с теплохода.

— Добро пожаловать на остров, — сказал он и что-то добавил про «царский причал».

Скорее всего, это была ирония, так как, кроме старых деревянных мостков, ничего царского я не увидел. Баул оказался достаточно тяжелым даже для двух человек. На берегу мы нашли крепкую палку и, просунув ее между связанными ручками, водрузили ношу на плечи и двинулись в путь. Сначала мы шли вдоль большой каменной стены, и я задирал голову, пытаясь разглядеть хотя бы что-нибудь интересное. Монах шел впереди. Метров через триста от причала мы свернули на развилке и пошли прочь от стен монастыря и основной группы пассажиров теплохода. «На обратном пути надо бы заглянуть внутрь, за стену», — подумал я. Шли мы долго, несколько раз останавливаясь и отдыхая. Во время одной из остановок монах развернул верхнюю часть баула и достал съестные припасы. Белый душистый хлеб, большой кусок мяса, завернутый в фольгу, и целый сверток вареных яиц. Очень вкусно и, главное, сытно. И наконец-то мы решили познакомиться. Наверное, общий труд сближает. Монаха звали Григорий Васюкин, хорошо хоть не Распутин, промелькнуло в голове, иметь такого попутчика я точно не хотел бы. Он с удовольствием поведал, что еще не так давно трудился в строительном тресте, но полностью разочаровался в своей жизни. И уже с гордостью продолжил, что этой весной был переведен из послушников в монахи и направлен на такое важное дело, как восстановление святыни, что рад этому назначению и обрел новый смысл жизни. Отдохнув за разговором, мы вновь водрузили на плечи баул и неспешно двинулись дальше. После трапезы сил прибавилось, и мы без остановок добрались до каменных строений скита. Навстречу нам вышли несколько рабочих, увидевших нас издалека, и мы с нескрываемым облегчением передали им наш груз.

— Спасибо за помощь, — сказал Григорий, пожав мне руку, — пойдем, покажу, куда идти, если не устал.

— Далеко до него, до того старца? — спросил я, потирая затекшее от тяжелой ноши плечо.

— Не очень. Его, кстати, Гавриилом зовут, и он не совсем старец, увидишь, поймешь. И давай так поступим, — уже как-то по-товарищески заговорил монах. — Если его не будет, возвращайся обратно и переночуешь у нас. Какой-нибудь ужин для юного странника найдется. А теперь пойдем. Покажу, скорее, направление, чем дорогу.

Мы дошли до края построек, и Григорий стал показывать рукой:

— Так вот пойдешь. Потом вдоль леса. Как закончится поляна, сворачивай резко влево. Там много троп копытные натоптали, все они ведут к воде. Расстояние не больше трех-четырех километров от этой поляны. Выбери любую, пошире только, и по ней ступай. Как в берег упрешься, начинай смотреть по сторонам. У него там тропа была от воды к избе, напротив нее лодка долбленая в прошлый раз была привязана, ее издалека можно увидеть, — продолжал напутствовать монах, сильно жестикулируя руками. — В том месте, где сам выйдешь, на берегу метку для себя оставь. Если его на месте не будет, ты сможешь по ней обратно на нужную тропу выйти, не заплутаешь.

Мы попрощались и пошли каждый в свою сторону.

Широкую тропинку я нашел достаточно быстро. Удивило разнообразие оставленных на ней звериных следов и ни одного человеческого, такого привычного для городского жителя. Идти без ноши было легко, и через полчаса быстрого шага я оказался на берегу. Захватив из леса несколько палок, я воткнул их в землю, как научил монах, соорудив подобие треугольника напротив места моего выхода из леса. Убедившись в прочности конструкции, я двинулся вдоль берега в поисках лодки, служившей важным ориентиром. Но не успел я пройти и сотню шагов, как невероятное, странное чувство накрыло меня: казалось, что я не иду, а просто перемещаюсь в пространстве, с одного места на другое. Я перестал слышать звуки вокруг: ни ветра, ни птиц, ни волн. Только мои внутренние ощущения нереальности происходящего. Это было место из моего детского сна! Хоть и события тогда происходили зимой, но не узнать его я не мог. Мне знакомы здесь каждый камень, каждое дерево, поворот выпирающего берега и крутизна каменистого склона. Уже представляю, где находится тропа, и иду к ней, переживая только за то, что сердце может не выдержать бешеного, все нарастающего ритма и я не узнаю, кто ждет меня наверху. Кто он, тот, что всегда стоял ко мне спиной? И по тропинке я почти взлетал, перепрыгивая через редкие ступеньки, наполненный до предела будоражащими меня чувствами. Ближе, ближе… и вот я уже вижу знакомый силуэт. И человек, услышав мое приближение, оглядывается. Удивление на его лице через несколько секунд сменяется мягкой, душевной улыбкой. И я слышу вопрос, заданный мне до боли знакомым, хотя теперь и слегка хрипловатым голосом.

— Пришел наконец?

Понимаю, что вопрос ко мне, но произнести в ответ хотя бы слово выше моих сил. Никак не могу вспомнить, где я видел этого человека раньше. Черты лица, разрез глаз, скулы и небольшой шрам на правой брови почти у переносицы. Стою, а хочется упасть. Теперь я знаю, кто он, ошибки быть не может. Все плывет перед глазами, холод по спине, передо мной — я сам. Да, старый, да, с лохматой бородой, весь в морщинах. Стою, смотрю и боюсь пошевелиться. Страх растекается по всему телу, превращая меня в каменного истукана. Смотрю на все широко раскрытыми глазами, а поверить и, главное, осознать не могу.

Видя мое оцепенение, старый я (лучше аналогии в тот момент я не нашел) снова заговорил:

— Не стой столбом, присядь. — И указал на лавку. — Хоть я и удивлен не меньше тебя, но всегда знал, что это произойдет здесь, другого места встречи быть не может. Садись, говорю, не стой, — повторил он, но более настойчивым голосом. — Голоден?

Обычный тон разговора вывел меня из ступора. И я, мотнув головой в знак согласия, сел на деревянную лавку возле стола. Буквально через несколько минут на столе появились кувшин с напитком странного зелено-желтого цвета, большая лепешка и деревянная тарелка, полная каши. Принеся все это, Гавриил, называть его другим именем мозг отказывался наотрез, сел напротив и тоже стал накладывать себе кашу из большой миски. Вкуснее каши я не пробовал никогда. Лепешка, на мой вкус, была пресноватой, и я стал запивать ее напитком из кувшина. Горячо. Обжигаю губы и язык. Мед и имбирь. Тягучий и терпкий. С каждым глотком пить хочется все больше и больше. Напиток сильно ударяет в голову. Но через несколько секунд она проясняется, как будто на нее вылили ушат холодной воды. Мысли ясны, а по телу плавно растекается тепло. Через минуту я уже чувствовал, что от усталости трудного перехода нет и следа. Немного перекусив, Гавриил продолжил, но уже более спокойным голосом:

— Не знаю, как тебя, а меня на остров всегда как магнитом что-то тянуло, только я поездку все время откладывал. Но два года назад, бросив все дела, приехал сюда на монастырь посмотреть и побродить по развалинам старых скитов. Во время этого путешествия я и набрел на эту бухту. И сразу понятно стало, что именно сюда меня тянуло. Только не было тропы наверх, как в моих старых детских снах, я ее позже сам делал, обтесывая ступеньки. И человека на поляне не было. Но понимание, что я именно там, где должен быть, не покидало ни на секунду. И тут пришло, как бы это точнее выразить словами, озарение, что ли. Что я и есть тот расплывчатый силуэт, всегда стоящий спиной, и здесь, в этом самом месте, должен ждать встречи. — Гавриил слегка развел руками, показывая на поляну. — Только, если честно, совсем не тебя я ждал в конце своего пути. Но пути Господни неисповедимы, — произнес он, поднимая взгляд в небеса.

Какое-то время мы ели молча. Но любопытство все-таки взяло верх, и я стал разглядывать его, а он, как бы исподлобья, присматривался ко мне. Его состояние я передать не смогу, может, немного грусти добавилось в его взгляде. Мои же ощущения были гораздо ярче. Никогда не представлял себя в старости. Не было ни цели такой, ни желания; какая разница, ну каким буду, таким и буду. А тут раз — и лицом к лицу. Острые скулы, почти черные глаза, черно-белая шевелюра и густая борода. На вид — от шестидесяти, может, старше, не поймешь. Но глаза блестят лет на тридцать, а вот морщины и седина — за шестьдесят верных. Плечи широкие, осанка ровная, загорелый. «В общем, не такая плохая и старость», — подумал я и улыбнулся.

— Не так все плохо? — как будто прочитав мои мысли, спросил Гавриил, тоже улыбаясь.

— Очень непривычно, но все, наверное, как и должно быть, — ответил я, немного смущаясь не столько такого ответа, сколько своего бесцеремонного разглядывания Гавриила.

— Если поел, то пойдем на берег, там я хорошее место силы нашел — и думать легко, и вид красивый. Уверен, разговор у нас долгий выйдет. Уж больно мне любопытно твою историю услышать, как чудеса такие происходят, да и у тебя, наверное, вопросов не меньше будет?

Отвечать не требовалось.

Поднявшись из-за стола, Гавриил захватил со стола кувшин с тарелками и, пройдя несколько метров, опустил их в бочку с водой. Увидев, что я с интересом смотрю за этим действием, он решил пояснить:

— Пусть отмокнет, потом помою.

Я не смог сдержаться и рассмеялся над его словами. Всегда сам так делал: в раковину сложу все, водой наполню и оставляю до нужного момента. Он подхватил мой задорный смех. После этого сомнения в реальности происходящего у меня улетучились, мы были одним человеком, насколько это вообще возможно.

Быстро дойдя по тропинке почти до берега, мы присели под раскидистой елью на деревянную лавку с удобной грядушкой для спины. Вид открывался потрясающий. Волнующееся море, ярко-серые большие валуны, огромные ели с зелеными лапами, опускающимися почти до земли вдоль всего берега. «Силу», конечно, я не почувствовал, но мощь стихии вокруг ощутить смог. А под елью, где мы сидели, природа, казалось, создала защищенное место, в котором спокойно и не страшно. Гавриил первым прервал молчание:

— Давай, не томи. Рассказывай по порядку. Где жил, что видел, и что с тобою приключилось?

Надеясь, что мне придется делать это в последний раз, я начал с самого начала. Про дом, родителей и детство, немного о школе, сколько помнил. Я рассказывал, по сути, о своей первой жизни. Иногда он перебивал и уточнял. Иногда мы вместе смеялись, взахлеб вспоминая очередную веселую историю. Их было так много, что на мой рассказ о жизни до поступления в институт, наверное, ушел целый час. Оказалось, что некоторые детали он помнит лучше меня. Я слушал его подробности и как будто еще раз проживал те далекие события. Странное чувство, когда одна жизнь на двоих. Но как только я начал историю про поступление в институт, он сразу помрачнел. Взгляд его стал серьезным, на меня он больше не смотрел, только вдаль, и как мне показалось, даже слегка осунулся.

— Не сдал я экзамен и пошел куда глаза глядят, — продолжал я, несмотря на эмоциональную трансформацию своего собеседника. — Так плохо и тоскливо было, в общем, решил я с жизнью распрощаться. Но по дороге я встретил на рынке женщину, которая меня по другому пути направила.

Он повернулся ко мне и, заглянув в глаза, произнес то, от чего все внутри у меня как будто в комок сжалось.

— А я, — говорит, — до реки дошел в тот день. Извини, что перебил. Об этом позже, продолжай.

И я продолжил: как взял свечу, как проснулся на пять лет младше, как создал свою группу и мы стали зарабатывать много денег. Это привело к большим проблемам, когда нами заинтересовалась власть. Я рассказал про суд и дальше, про Москву и про свою идею, что нужно все остановить, чтобы вернуть, как было раньше. Потом про парк и старика. И под конец про путь сюда в поисках ответа, как дальше жить. Рассказ о жизни после институтского экзамена занял не больше десяти минут, а начиная, я думал, что и за ночь все не передать. Гавриил сидел и молча слушал. Во время моего рассказа он то хмурил брови, то слегка прищуривал глаза, как бы присматриваясь ко мне. В какой-то момент мне даже показалось, что он мне не верит, но останавливать рассказ или что-то утаивать я не посмел. Он долго еще молчал, слегка покачивая головой. А когда заговорил, мне опять показалось, что он читает мои мысли.

— Тебе не верить, — начал он, — причины нет. Да и факт твоего нахождения здесь уже о многом говорит. Рассказ удивителен, хотя я много чего повидал и много о чем читал и знаю. Хотел бы еще послушать про парк и старика, но это позже, никто нас с тобою не подгоняет. И чтоб картина полная сложилась, я про свои мытарства тоже расскажу. Сейчас начинаю уже понимать, для чего все, надеюсь, и ты поймешь, когда я свой рассказ закончу. Начну, пожалуй, с того дня, что стал для нас с тобой развилкой. Когда я до реки дошел. Помню мост, долго вглядывался в темноту воды, а потом понял, что пора, не держит ничего, и перемахнул. Полет передо мной — как пять минут назад, хотя прошло сорок три года. Между прочим, — отвлекся он от повествования, — семь дней назад был самый день, я его как второй день рождения отмечаю.

Это прозвучало для меня странно, ведь я никогда особого значения не придавал разным важным датам. Даже дни рождения родственников помнил примерно плюс-минус, а тут прямо резануло. Был тот самый день! Прямо зловеще даже. А впрочем, половина моей собственной жизни, как оказалось, вполне тянет на понятие «зловеще»: в прошлое сходил, двумя жизнями жил, плюс себя самого старого увидел, почти «ужастик». Так что одним зловещим больше, одним меньше, пусть…

— А падение то, — Гавриил прервал мои размышления о «зловещем», — было очень знаменательным, как жизнь до и после. Ты же сам видел этот мост, что там лететь, ну метров десять высоты от силы, несколько секунд — и вода. А мне показалось тогда, что я падал вечность, и в голове не страх, а только сожаленье, что выбрал самый легкий путь, что жизнь мне была дана, чтобы что-то важное совершить, а я при первой серьезной трудности решил сдаться. Всплыл я кое-как. Добрался до берега, и без сил — на песок. Лежу, в себя прихожу и понимаю: к жизни прошлой возврата нет. Я точно знаю, что должен своей жизнью распорядиться по-другому. А для начала хочу мир увидеть. Вот с этими мыслями я и решил идти по свету. — И опять, как и в самом начале разговора, тон его повествования сменился на более радостный, что ли.

— Помнишь? У нас в классе учился Рома. Крепкий малый такой, мы с ним еще на тренировки ходили в зал вместе.

Я молча кивнул. Рому я помнил хорошо, он выделялся среди одноклассников не свойственной детям чертой. У него было все по плану. Он уже в шестом классе выбрал для себя предметы для углубленного изучения и самостоятельно их осваивал, ходил по библиотекам. Тренировки, режим, питание по распорядку, на прогулки в строго отведенное время. Тогда мне казалось, что некоторые дети уже рождаются взрослыми.

— Так вот, — продолжал Гавриил, — если вспомнил, то хорошо. У Ромы старший брат преподавал на геологическом факультете и звал нас на летних каникулах в разведывательную экспедицию от университета. Ты это помнишь?

Я отрицательно покачал головой. И рассказ продолжился.

— У него в команде не хватало участников, и он мог набирать народ со стороны. Короче, свой путь к новой жизни я начал в этой экспедиции. Родители были категорически против моей поездки, но тогда я уже все решил для себя и уехал, написав прощальную записку. Местом экспедиции была Центральная Сибирь.

И отправились мы, Миша, на Восточные Саяны, на геологическую базу возле озера Дерлиг-Холь. Это был мой первый серьезный самостоятельный поступок, давший мне так много, что и не передать словами. Тем летом я трудился бок о бок с людьми интеллигентными и образованными, в большинстве своем мечтателями и путешественниками. Находиться рядом с такими людьми и учиться у них понимать истинные ценности мира — это был настоящий подарок, за который я несказанно благодарен судьбе. Меня на всю жизнь покорили красота дикой природы, великолепие гор. Я чувствовал огромную силу могучей земли, ее вызов человеку и свое непреодолимое желание разгадать ее тайны. А звезды? Сидишь ночью у костра, а небо блестит мириадами россыпей. И красота эта невыносимая уносит ввысь мысли твои, когда понимаешь, что не хватит твоего сознания принять, насколько этот мир колоссален. А приближаясь к пониманию размеров, осознаешь, какой песчинкой ты на самом деле являешься. Думая о Вселенной и поднимая взгляд в небо, знай, что она тоже смотрит на тебя миллиардами глаз. Разве все это можно понять, оставаясь внутри нашей цивилизации? Жизнь у информационного экрана похожа на рекламный ролик продукта, которого никогда не попробуешь. Навязанная обществом система сомнительных ценностей и убогость построенного нами самими мира отнимают у человека радость познания и созерцания его красоты. Жизнь современных людей заполнена только суетой.

Вернулся я из поездки другим человеком. Да, милый дом, да, радость встречи. Но все вокруг как будто не мое. И ритм другой, и серость красок, и главное, невыносимый шум. Шум отовсюду. От людей, машин, домов, собак… И этот шум, который я раньше даже не замечал, стал для меня как бельмо на глазу, красная тряпка для быка, как боль, что монотонно душит, мешая жить. Куда угодно, лишь бы не здесь. Собрал рюкзак, опять записка родным, немного денег на карман — и в путь. Как оказалось, добровольцы, готовые работать за еду, нужны всегда. Опять к геологам. Камчатка. Еще год на Алтае. Потом Монголия, и опять Камчатка.

Гавриил остановил рассказ:

— Устал с дороги? Может, мы прервемся?

— Нет. Не хочу. И вовсе не устал, — с некоторым вызовом в голосе ответил я. Сидел, слушал на одном дыхании и поймал себя на мысли, что завидую ему. Я искал смысл в деньгах и потерял больше, чем приобрел, потратил столько сил и чуть не лишился жизни, выясняя, что ничего нельзя изменить и мое детское понятие «счастья для всех» — это лишь иллюзия, со звоном разбившаяся о реальность. А он с палаткой и рюкзаком отыскал свое счастье практически сразу. Может, именно это я должен понять?!

— Ну, хорошо, давай продолжим. Но недолго. Скоро закат. Я много путешествовал, а когда не было экспедиций, работал библиотекарем в университете. Это и спасало от уныния в перерывах между поездками. Удивительный мир книг может на время отвлечь от серой реальности и скрасить ожидание. Но случилась поездка, которая изменила мое восприятие бытия. Опять Саяны. Только я теперь — руководитель экспедиции. К тому времени уже окончил геологический факультет и защитил кандидатскую. Помогли изобилие местных дипломов и звание почетного геолога. Искали мы, как обычно, минералы. Пробы, плюс разведка и анализ. Результатов нужных в радиусе автономности базы не было. Ну что ж, тогда вперед — рюкзак, ружье и несколько приборов. Как там в песне:

Мы свои не меняем привычки

Вдалеке от родимых домов.

В рюкзаке моем сало и спички

И Тургенева восемь томов.

И вот однажды, покинув базу, я пустился в дальний рейд. Шел больше семи дней, а нужного материала так и не обнаружил. Разведка в этом районе никогда не проводилась, и узнать, что ждет впереди, можно было только по аэрофотосъемке, что давало лишь примерную картину. Мне было известно, что впереди большая гряда, а посредине нее находится небольшое ущелье. Туда я и определил для себя вектор движения. Каково же было мое удивление, когда, дойдя до хребта, я увидел там небольшую стоянку людей. Юрты, пасущиеся животные и несколько разведенных костров. Агрессии от коренных народов никогда не было, и я безбоязненно спустился к ним. Это в современном мире незваный гость хуже татарина, а за его пределами гость всегда желанен. Ведь гость — он путник, источник свежих новостей и, возможно, новых знаний, плюс собеседник. Поэтому кочевые общины редким путникам рады всегда. В общем, приняли меня как высокого гостя. За стол посадили, все самое вкусное наготовили и беседы вели в шатре старейшины. Почти всю ночь проговорили. Про мир, войну, погоду, быт. И вот зашел у нас разговор о том, чем живет современный человек, чем он дышит, что для него важно и какие у него ценности. Так как я по роду службы был далек от общих тенденций последних лет, решил рассказать о себе. Что мой удел искать полезные ископаемые, необходимые моей стране, что люблю литературу и равнодушен к музыке, что «болен природой» навсегда и жизнь трачу, как сам хочу. Но, дослушав меня, старый кочевник задал вопрос: счастлив ли я?

И я честно признался ему в том, что беспокоит меня последние годы. Что жизнь моя вроде и наполнена событиями, но они важны только для меня одного. Что часто охватывают сомнения, правильно ли я живу. Что, может, только путь людей великих, оставивших свой след в веках, имеет смысл, и им все удается, а я уже прожил сорок лет и ни поступков сильных, ни дел значительных не свершил. И вспомнил я строки, передающие мои сомнения: «Ни полководцем я не стал и ни героем, великих подвигов не совершил, ни рисовать, ни петь, ни сочинять. Так, может, я пустое место. Вот был, служил, тужил и помер. Выходит, жизнь я прожил зря, лишь занимая чей-то номер».

На что старейшина мне поведал притчу, а выводы, сказал, ты делай сам:

— Передается эта притча у нас в роду из поколенья в поколенье. Она о том, что тело наше — лишь оболочка, сосуд души. А душа — она как накопительная материя нашего сознания. Все знания наполняют душу в течение земной жизни, и этот процесс идет с начала времен. А поступки и деяния лишь меняют ее цвет. Когда рождается человек, она белая, как крыло лебедя, и легкая, как облако, а с каждым плохим поступком она темнеет и становится тяжелее от этой черноты. А когда приходит время и оболочка нашего тела разрушается, то душа попадает во вселенское озеро. И чем тяжелее в течение жизни от неправильных поступков она стала, тем глубже на дно озера погрузится под бременем грехов. А чистые души на поверхности плавают, и как только другая жизнь зарождается, в новую оболочку первыми и переходят. И выходит, что только душа наша истинно важна, так как вечна.

— А сознание для чего развивать? — спросил тогда я у старца.

— Чтобы не совершать плохих поступков, — ответил он, — сознание определяет твои деяния и поступки. В этом мире не общество и не государство, а только твое сознание определяет их правильность, оно же и судья тебе. Это не только дар, но и огромное испытание. Развивайся, ищи себя и свой путь и знай: искусов запятнать душу всегда будет предостаточно. А то, что ты не совершил великих подвигов в своей жизни, так это пустое все, не по ним мера идет. Да и, к примеру, полководцы твои «великие» столько зла в этот мир принесли, что до скончания времен на дне будут. Твои терзания понятны и просты, хоть и кажутся тебе истинно важными. Я тоже в свое время к старикам за советом приходил, но с более трудным вопросом. Не было у меня детей, то ли хворь какая, то ли судьба злая. И благодаря этой притче пришло понимание значимости собственной жизни и своего пути. А трагедия моей жизни из-за отсутствия продолжения рода обернулась радостью. Вот посмотри, два богатыря сидят, обоих из детдома взял. Уже 15 лет, как они со мной, и нет у них папки другого, а для меня нет никого на свете ближе и дороже них.

Вот так, Миша, в тот день я обрел для себя новое понимание бытия и истинной ценности всех наших поступков.

Вернувшись домой, первое, что я сделал, — это взял себе другое имя, разграничив свою жизнь на «до» и «после». Но на сегодня хватит. Пора спать ложиться. Завтра разговор продолжим.

И мы пошли спать. Небольшая снаружи изба оказалась достаточно просторной изнутри. Запах дерева, перемешанный с ароматом развешенных для сушки трав, был замечателен. Уложив меня на печку, Гавриил сам лег на большую лавку возле стены и махом захрапел. Может, и я храплю? Спросить только не у кого. И с этой мыслью я погрузился в глубокий сон до самого утра.

Проснулся я поздно. Часов у меня не было, но если судить по яркости солнца, то время близилось к полудню. Гавриил хлопотал за столом и, поздоровавшись, предложил мне сходить окунуться и возвращаться завтракать. Идея мне очень понравилась, и я отправился к морю по тропинке. Несмотря на прохладный ветер, мне все равно захотелось искупаться. Ночь, к сожалению, покоя мыслям не принесла, они по-прежнему ходили хороводом друг за другом. Может, хоть вода поможет скинуть лишний груз тревог. Раздевшись, я разбегаюсь и ныряю, делая столько гребков под водой, насколько хватает воздуха. Вода обжигает тело, но в то же время она мягкая и обволакивающая. Я открываю глаза под водой и вижу дно метров на десять в глубину, хотя по ощущениям я только-только оттолкнулся от берега. Начинаю всплывать, но при выходе из безмятежной глубины меня начинает бросать из стороны в сторону. Я пытаюсь вздохнуть и уже изо всех сил отталкиваюсь от воды ногами и руками. Через секунды я выскакиваю почти по пояс и делаю так необходимый моим легким глоток кислорода. Следующая волна опять накрывает меня, и я снова оказываюсь под водой. Легкие «горят», тяжелая борьба, и я, как пробка из бутылки, опять выскакиваю на поверхность. Новая волна накрывает с меньшей силой, повезло, и я стараюсь как можно больше надышаться, словно хочу сделать это впрок. Небольшое затишье дает мне возможность осмотреться по сторонам. Кручу головой во все стороны, и страх сжимает меня, как тиски заготовку. После полного оборота вокруг себя я не увидел ничего, кроме моря и волн. Паника захлестнула меня сильнее волны. Я еще яростнее кружился вокруг себя, пытаясь увидеть берег. И, естественно, пропустил накрывающую меня сверху огромную волну. Она слегка развернула меня на месте, и под ее тяжестью я стал погружаться вниз. Опять стремлюсь наверх, глоток воздуха, и новая волна, еще глубже отправляющая меня ко дну и выбивающая из тела последние резервы. Сил сопротивляться больше нет, но вместе с их потерей приходит другое ощущение: погружаясь, я чувствую покой. Бушующая масса только на поверхности, а в глубине царит мир. Паника и страх отступили. Ни дышать, ни двигаться уже не хотелось, только замереть и насладиться этим новым чувством. Я смотрел на себя как будто со стороны. Светлое пятно посреди зеленоватой воды, медленно погружающееся в темноту. Больше нет суеты, все позади. Будто долго не мог заснуть, страдал, и вот он приходит, тот долгожданный сон, и ты проваливаешься в его сладкую безмятежность. Закрыл глаза. Больше ничего не существовало в этом мире, только темнота.

Жаль, а так хотелось жить…

Следующий кадр — резкий болезненный свет. Не хочу его. Со всей силой закрываю глаза. Почему? Куда делся покой? Невнятные тени. Даже сквозь закрытые глаза ощущаю мельканье предметов. Удар. Сильная боль в теле, место не определить. Опять мелькания и скрежет, как гвоздем по металлическому листу. Медленно приходит новая мысль: почему я слышу звуки? Надо открыть глаза. Опять резь и свет. Закрываю. Опять удар. И новая боль. Как будто миллион иголок впиваются в меня одновременно. Я кричу. Но крика не слышу. Рот почему-то не открывается. Крик — в моей голове. Новая боль, терпеть невыносимо, и я проваливаюсь в спасительную темноту. Опять свет, не такой болезненный, но резкий и неприятный даже сквозь закрытые глаза. Тело ватное. Сил хватает приподнять голову, заставляю себя осмотреться. Лежу на кровати, почти до горла одеяло. Вокруг гладкие бежевые стены, рядом большая белая тумба, на ней металлический прибор с мигающими огоньками. Следующее ощущение — это непередаваемое чувство жажды. Глоток бы мне. Внутри все сухо, я чувствую, что я какой-то картонный, ломкий. Мне нужна вода! Я начинаю привставать с кровати и понимаю, что вдобавок у меня сильно кружится голова, как после детской карусели. Пробую поймать центр фокуса на середине стены. Немного получается. Уже легче. Пытаюсь встать. Но что-то мешает, как будто удерживая на месте. Начинаю осматривать себя и вижу провода с круглыми белыми присосками, идущими по всему телу. Страшно. Кричу что есть силы, и начинаю слышать свой голос, только это не голос, скорее хрип. Откидываюсь обратно, пытаюсь шевелить руками и ногами, но получается, как в замедленном кино, будто нахожусь в киселе, вязком и липком. Краем глаза замечаю чье-то движение. Насколько могу, поднимаю голову. Женщина средних лет в белом халате смотрит на меня, потом резко поворачивается и убегает. Не успев осознать увиденное, оказываюсь в окружении трех мужчин в белых халатах. Двое осматривают прибор на тумбочке, а один, наклонившись ко мне, зачем-то светит поочередно в каждый мой глаз ярким маленьким фонарем. Теперь не вижу ничего. Все опять плывет.

— Очнулся! Где болит? Эй, парень, поговори с нами!

Я начинаю понимать, что спрашивают меня. Ослепление от фонаря проходит, снова вижу. Пытаюсь произнести еле шевелящимися губами:

— Пить.

Появляется трубочка, через нее вливается долгожданная жидкость, вкуснее я ничего в жизни не пил. Только бы не останавливаться, а продолжать. Кашляю, резь в горле, но голова проясняется. Приподнялся. Уже четко вижу все вокруг:

— Где я?

— Ты в больнице, Михаил. Что последнее помнишь? — Вопросы задает, по-видимому, врач или какой-то мужик, переодевшийся в белый халат, с фонендоскопом на шее. Мне уже легче.

— Тонул я.

— Правильно, ты тонул. Но сначала спрыгнул с моста и ударился головой о воду.

— С какого моста? — еще хриплым, но уже более уверенным голосом спросил я.

— Как с какого? Не помнишь, что ли? Если судить по записи в дежурном журнале, то с Северного, если тебе эта информация поможет что-то вспомнить. Ну ладно, отдыхай, приходи в себя. Потом поговорим. Сейчас процедуры тебе назначим. Да, и позвоните родителям, обрадуйте, что малый очнулся, — обратился он к двум другим мужчинам, присутствующим в палате. — Запись в журнал сделайте, получается, что он в коме ровно неделю был.

На этом они удалились. Осталась только женщина, записывающая что-то в коричневый журнал, похожий размерами на школьный.

— Воды можно еще? — тем же хриплым голосом попросил я.

— Конечно, сейчас принесу.

Мои мысли галопом понесли меня в новом направлении. Какой мост? Почему я здесь, а не на острове, и главное, где это — здесь? Вернулась медсестра, принесла стакан воды. Пить лежа было очень неудобно. С ее помощью мне удалось сесть на кровати и, обхватив стакан двумя руками, попить. Вода обжигала горло, стакан ушел почти в один глоток, и я понял, что хочу пить еще больше. Но на просьбу: «Можно ли еще?» — получил отрицательный ответ:

— Тебе нельзя много. Врач придет, назначит капельницу восстанавливающую, после нее и попьешь еще.

В этот момент дверь резко распахнулась, и в палату вбежала мама. Лицо мокрое от слез, но огромные глаза светятся радостью и счастьем. Обняв меня, она заплакала навзрыд, все сильнее сжимая «блудного сына» в своих объятиях.

— Осторожнее, пожалуйста, — сказала медсестра за ее спиной. — Он еще очень слаб.

Но ее слова не произвели должного эффекта, отпускать меня мама не собиралась. Тоже обняв ее, я, как мог, стал ее успокаивать: все в порядке, и мне уже хорошо. Оторвавшись от объятий, мама пристально посмотрела мне в глаза.

— Что же ты наделал! Как ты мог! Ты же знаешь, дороже тебя у меня нет никого. Я думала, что потеряла тебя… Жизнь сразу же остановилась. Да еще из-за такой ерунды. Подумаешь, экзамен завалил!

После этих слов мне стало вообще не по себе. Какой экзамен?

И мысли опять побежали, пытаясь выстроить логическую цепочку. Мама моя — это факт, я — это я, тоже вроде факт. Тогда почему мост? А экзамен и больница? Но другой вопрос волновал сейчас меня больше остальных: если меня нашла мама, значит, найдут и все, кто меня ищет. От властей не скрыться, из больничной палаты я могу прямиком отправиться на допросы. Решаюсь задать вопрос:

— Меня спрашивал кто?

— Конечно, все на улице волнуются и спрашивают, как ты? Друзья твои по очереди приходили, за тебя очень переживают.

— И все? Больше никто? — с нескрываемым волнением в голосе спросил я. Вдруг все же не нужен я им, и нет погони за мной людей в погонах?

— А кто тебя конкретно интересует? Отец сейчас приедет. Бабушка тоже.

Я старался кивать, но нужного ответа ее слова мне не дали.

— Мама, что со мной случилось? — решил я зайти с другого края и попробовать восстановить последовательность событий.

— Ты не помнишь, что ли? Плохо. — И она опять зарыдала, опустив голову.

— Помню. — Я поспешил ее успокоить, опять обняв и прижав к себе. — Но не все. Подробности слегка в тумане. Расскажи, пожалуйста.

— Хорошо. — Немного успокоившись, она начала:

— Семь, нет, уже почти восемь дней назад ты ушел сдавать вступительный экзамен в институт. Как мы потом выяснили, ты его завалил.

Господи, меня бросило в жар. Кажется, я перестал дышать. Я вспомнил тот день. Это было как будто в другой, уж точно не моей жизни. А как же друзья по шахматной школе, что с ними? А Соловки? А Гавриил?

В реальность вернул мамин голос, продолжавший рассказ:

— Следующие сведения о тебе мы узнали от милиционера и врача скорой помощи. С их слов, сынок, — и я опять увидел накатывающиеся слезы в ее глазах, — ты сначала стоял на мосту, а потом взял и прыгнул вниз. Хорошо, что недалеко от моста рынок был. И продавцы с того рынка твой «полет» увидели. Точнее, бабуля одна. Она позвала на помощь, остановила проезжающую мимо машину. Водитель тебя из реки и вытащил. А она не растерялась, скорую и милицию вызвала. Так что у тебя два спасителя.

В это время в палату вернулся доктор.

— Ну что, Михаил, поздравляю с возвращением, и вас, мадам, тоже.

— Спасибо большое, доктор! — не вставая с моей кровати, ответила мама.

— Вспомнил что? — поинтересовался доктор.

— Странно, но помню Соловки, — прохрипел я, — остров и море вокруг.

— Любопытно, — доктор приподнял очки, — продолжай.

— Помню остров каменистый. Помню, что пошел купаться, и вода холодная, а волны стали захлестывать сверху, сил не осталось, и начал тонуть. — Я пытался озвучить свои достаточно сумбурные воспоминания.

— А откуда ты знаешь, что это Соловки?

Но тут в разговор вмешалась мама:

— Я знаю, почему Соловки и море и почему это тебе привиделось. Ты забыл, наверное, за день до экзамена твой двоюродный дедушка Слава, что в Магадане живет, к нам в гости приезжал. И привез целый альбом с фотографиями, как он с друзьями был на Соловецких островах с рыбалкой и экскурсией. Красочный такой, не помнишь? Мы все его рассматривали за столом вечером.

Теперь я точно перестал понимать, что реальность, а что, возможно, было сном. Неужели это правда? Неужели все то, что произошло за эти годы, — только мой сон в коме? Нет. Так не бывает!

Врачу, видно, стали не очень интересны наши семейные подробности, и он откланялся, сославшись на необходимость обхода других пациентов.

Мы опять остались втроем. Медсестра так и не ушла, слушая нашу беседу, и мама продолжила рассказывать:

— Вот вчера всей гурьбой одноклассники твои приходили, правда, их быстро выгнали, больно уж они шумели. Первые дни отец и я сутками с тобой сидели, но потом доктор запретил. Даже с института мне звонили, сказали, что очень сочувствуют и что, когда ты придешь в себя, готовы создать комиссию и еще раз принять у тебя экзамен.

Я слушал и все дальше уходил в своих мыслях: нет, не могло все привидеться, слишком реальны были события, слишком много мелких деталей и переплетений. Жизненные ситуации, поступки, свершения и неудачи. Да даже последняя встреча, уже как мне теперь казалось из прошлого, с самим собой, пытающимся открыть мне глаза на истинные жизненные ценности. Но, с другой стороны, я же сейчас здесь…

И я продолжал слушать маму, ее голос успокаивал и настраивал на лучшее: не важно, что и как было, она рядом, а я живой, и значит, жизнь будет продолжаться. «История для историков, а нам бы пожить», — вспомнил я слова солдата, вышедшего живым из боя и записавшего их на папиросной пачке, которая хранится в нашем школьном музее. Да если разобраться, для меня та реальность точно хуже, чем эта, и я улыбнулся своей новой мысли. Кома так кома, вышел, и слава Богу. Планов громадье! Желание стать геологом возникло как-то само собой. А что? Совсем даже неплохо. А есть ли, интересно, среди геологов женщины? Ведь со спутницей веселее будет познавать красоты мира!

— Да, вот еще что, — вывела меня мама из моих размышлений. — Совсем позабыла в суматохе. Мы с той женщиной с рынка встречались вчера. Ездили с отцом сказать ей спасибо и передали наше домашнее вино и шоколадку. От денег она наотрез отказалась. Немного странная она, конечно, мы же ей деньги от чистого сердца предлагали. Она уже вчера нам сказала, чтоб мы не плакали, что худшее позади и что ты очнешься скоро. Хотя врачи говорили другое. Бабуля та, Мария ее, кстати, зовут, просила, как очнешься, вещь тебе одну обязательно передать. — Покопавшись в сумке, мама достала маленький сверток и протянула мне.

Я развернул его, и мне показалось, что земля ушла из-под ног… Я лечу сквозь пространство, не ощущая ни тела своего, ни окружающего мира. В свертке лежала… черная свеча.

Эта книга затевалась как возможность попробовать донести до читателя одну-единственную мысль: не важно, какая эпоха на дворе, нужно стараться всегда оставаться порядочным человеком, не совершать сделок со своей совестью и не предавать нравственные ценности ради сиюминутной выгоды.

Жизнь. Как много в этом слове смысла, а есть ли цель и бремя, или набор мирских сует — и все, на этом точка? Насколько важен путь? Зачем науки камень грызть, на это тратя время, когда развитие себя — тяжелый, каждодневный труд? Зачем стараться быть хорошим человеком, ведь выгоды в том нет, а доброту за слабость часто принимают, на шею лишь садясь.

Согласен. Погрязнуть ведь в любом пороке в себе лишь слабость признавая, ее и воспевать, клеймя во всем судьбу, — простой по ветру путь..

«Зачем сознанье развивать, трудиться и бороться, если конец у всех один» — ведь это со времен начал нам в уши шепчет тот лукавый голос. И все же наперекор ему, поняв значенье слова «развиваться», мы двинулись вперед. Казалось к совершенству цель близка, мы разорвали в клочья лень, и отступила глупость — но к сожаленью, в победных лаврах новый Змей сидит, зовут его Гордыня. И сразу человек, считает поводом возможным, вскруженный ложным превосходством, смотреть на остальных тщеславно сверху вниз, пытаясь доказать, что может теперь судить и осуждать. Гордыню победить возможно лишь поняв: «Величие души — не в восхваленье, а путь земной совсем не ради мирских наград, фанфар и вечной славы. И высший смысл жизни лишь понять возможно испив её до дна…