Ребята нервничали.

Притаившись за плакучей берёзой, я с любопытством смотрела на пару наблюдательских оболтусов, которых принесла нелёгкая в гости к отступнице. Ко мне то есть. Они нерешительно мялись на пороге старой избушки, поглядывали на закрытые ставни, но стучаться не решались. Уже минут пятнадцать как. Я специально засекала.

Стандартная парочка – мальчик и девочка. Девчонке лет двадцать – короткая светлая стрижка, худые плечи, сутулая спина прилежной ученицы, джинсовые капри и куцая курточка. А вот в возрасте «мальчика» я сомневалась. На вид – всё те же «джинсовые» двадцать, но опыт уверял – больше. Наверняка в личине. Охраняет, присматривает или?..

– Мы идём или нет? – грубоватый голос парня подтвердил мою догадку: наверняка в личине. Она голос не меняет, только видимое внешнее. – Я не собираюсь торчать тут целый день.

Телепортист? Явно. Не на своих же тонких нетренированных ножках девочка добиралась через лес. Слишком далеко моё логово от трассы, ведущей в город, – правильно обутому здоровому человеку часов пять пилить. Проще магическим путём добраться.

– Да погоди ты, – девочка хорохорилась, но голосок нервно дрожал. – Я сейчас…

– Считаю до пяти, – пригрозил её спутник, занося для стука в дверь кулак. – Не успеешь – возвращаемся. Или оставайся здесь одна и добирайся потом, как хочешь. Раз…

Я невольно пожалела девчонку. Молва обо мне такая ходит, что не захочешь, а забоишься. И, наверно, потому она и тянула с нашей встречей. Намёк на её появление был давно – маякнули нужные люди, да и я предчувствовала… Но вот «хвост» не ждала. «Мальчик» мне не нужен даже рядом.

– Я готовлюсь! – оправдалась она. – Мы же не знаем, на что ведьма способна! А если не поможет?.. Если даже не выслушает?.. Надо же что-то придумать, чтоб не выгнала сразу, как других, кто без допуска.

– На что способна? – переспросил наблюдатель едко. – Да ни на что. Этой твари выжгли «уголь»…

– …четыре года назад, – в тонком голосе девочки неожиданно прорезалась ответная едкость. – А столько с выжженным не живут. Год-полтора – и готовая мумия. Ведьма быстро умирает без питания природной силой. Не надо недооценивать отступниц, даже сдавшихся и наказанных.

Я одобрительно хмыкнула. Хорошо сказала… Сразу видно – свой человек. Нужный.

Тяжело опираясь на трость и приволакивая левую ногу, я вышла из-за дерева и любезно улыбнулась:

– Добрый день. Чем могу помочь?

Как они подпрыгнули, как заозирались…

Я улыбнулась ещё любезнее:

– Чаю?

Девочка сглотнула – острый подбородок, пуговичный нос, испуганные глаза. Наблюдатель набычился, и, прищурившись, я заметила, как плывет его облик – лицо размытое, цвет волос не определить… И предупреждающе зашумело ощущение угрозы – старый рефлекс закоренелой отступницы. И без родного «угля» мы, постоянно убегающие от «правосудия», чувствовали скрытую опасность всем своим жизнелюбивым существом. Отвод глаз плюс внезапное сопровождение очень нужной мне ведьмы – это… Явно не простой телепортист. Отводом глаз умеют пользоваться только ведьмы. А кроме них…

Пока я исподволь присматривалась к раздражённому наблюдателю, девочка изумлённо уставилась на меня. И, хвала дару, перестала дрожать от страха – оный успешно вытесняли удивление и недоверчивость. Знакомые по каждому «гостю».

С тех пор как я вынужденно стала ближе к народу, то бишь к наблюдательским студентам и прочим заинтересованным, я сменила имидж. Серая неброскость, помогающая раствориться в толпе и работающая дополнительным отводом глаз, их почему-то дико пугала, особо впечатлительных – до парализующей немоты и последующих заваленных зачётов по теории отступничества. Мне сделали внушение, велев прекратить пугать детей, я присмотрелась к молодежи и замаскировалась под юную общественность.

Длинные чёрные волосы, заплетённые в мелкие косички и собранные в высокий хвост. Синие и фиолетовые «перья» на кончиках косичек и длинной косой чёлке, скрывающей старый шрам. Серёжка-страза на левом крыле носа. Мелкая серёжка-кольцо на нижней губе справа. Шесть проколов в левом ухе, семь в правом, и гирлянды серёг, от мелких сверху до длинных снизу. Яркий макияж со «стрелками», фиолетовыми тенями и бордовой помадой. Густой загар. Чёрная майка, чёрная косуха, широкие чёрные джинсы с молниями на штанинах до колен, чёрные кеды со стразами. Пальцы в кольцах, фиолетовый маникюр. И цыганистые гирлянды цепочек, бус и прочих подвесок.

Молодёжь теряла дар речи. Она отчего-то считала, что отступницы – это старые страшные бабки, и так удивлялась, видя перед собой девицу, на вид немногим старше и в тренде… А я о своём истинном возрасте, как и о магическом происхождении всего «антуража», включая косички, конечно, молчала. На отступниц, даже активно сотрудничающих, любят вешать всех собак, и я жила в постоянной готовности к побегу. И наконец-то появился предсказанный повод.

– Эфа, хватит, – досадливо поморщился наблюдатель, – у меня мало времени. Быстро выслушай и объясни нужное. Очень быстро, – добавил выразительно.

– Конечно, гражданин начальник, – я фальшиво улыбнулась и неловко переступила с ноги на ногу. Больное левое колено, естественно, возмутилось, и я вынужденно вернулась в прежнюю позу. Прямо посмотрела на наблюдателя и сухо сказала: – Мне тяжело стоять. Заходите, дверь открыта.

На невзрачной роже наблюдателя отчетливо проступило «Постоишь, не сдохнешь», но девочка, добрая душа, резво открыла дверь и запинкой предложила:

– П-проходите.

Я с достоинством проковыляла мимо наблюдателя, надеясь, что избушка выглядит достаточно… жилой. Свыше мне велели жить здесь и только здесь – в кособокой хибарке посреди леса, но мне хватило месяца, чтобы изобрести способ просачиваться сквозь «колючую проволоку» и обитать в цивилизованном месте с удобствами, а сюда являться лишь на тревожный сигнал, означающий гостей. Или, если они случались нечасто, забегать на полчаса и поддерживать видимость человеческого обитания.

Единственная крошечная комната чистотой не блистала, но и паутиной заброшенности пока не заросла – последние жаждущие знаний приходили с неделю назад, и я немного прибралась. До них. С тех пор стол и подоконники покрылись пылью, на светлом фоне не шибко видимой, но ощущение не обманешь: нежилое чувствуется нежилым. И наблюдатель это понял. Его ищущий взгляд шустро перебегал с кресла на старый, наспех заправленный диван, с табуретки на кухонный стол и дальше, на подвесные шкафы с приоткрытыми дверцами. И особенно пристально изучал банки с застоявшейся водой и печь, которую я сама не помню, когда топила.

– Ты, кажется, предлагала чай? – голос наблюдателя стал подозрительно довольным.

Размечтался…

– Чайник, дрова и кострище на улице за домом, – сообщила я равнодушно, сев на диван и устроив больную ногу на табуретке. – Кто хочет – тот и делает. Вперёд.

– Не забывайся!.. – предсказуемо вскипел он. Не хуже чайника, только что не забулькал.

Я посмотрела на него в упор и медленно произнесла:

– Я никогда ничего не забываю. А теперь сядь и не мельтеши. Ко мне девочка с вопросом пришла, а не ты с проверкой. Напомни, кто кричал, что у него мало времени?

К сожалению, у меня плохая память на голоса. Но не на ощущение человека. Выжженная вместе с «углём» сфера души осела пеплом, но я наловчилась гадать на нём, рисуя руны и задавая вопросы. И пепел помнил. И отвечал. И ни заклятья, ни амулеты не могли скрыть того, кого я знала. Где же ты мне попадался, сволочь, и по какому недоразумению остался в живых?..

Наблюдатель смолчал, но встал красноречиво – у двери, привалившись к стене. Я мельком глянула на растерянную девочку, не знающую, куда себя девать.

– Садись, – указала тростью на кресло. – Спрашивай.

Она неловко присела на краешек продавленного кресла и с нескрываемым восхищением покосилась на трость. Узкая чёрная змея в позе нападения, голова вытянута под рукоять, на морде сверкают два глаза – охрово-жёлтый и красный, под мордой – серебристая паутина оберега, исходящая из третьего камня, белого.

– Надеюсь, ты себе такую не хочешь, – заметила я с намёком. – Рассказывай, не стесняйся. Как тебя зовут?

Девочка смущённо покосилась на своего спутника и сбивчиво заговорила. Зовут Анной. Числится при наблюдателях. Сфера – вода. И с некоторых пор вода вдруг стала очень общительной.

– Я не понимаю, как это происходит, – путано объясняла Аня. – Я просто включаю воду – и слышу. Г-голоса, – и посмотрела на меня испуганно.

Несчастное забитое создание… И очень, очень, важное для мира ведьм. Не зря её ко мне привели.

– Ты их понимаешь? – уточнила я.

Девочка кивнула и залилась краской.

Я терпеливо улыбнулась:

– В «голосах» нет ничего страшного. Когда ведьмы сходят с ума – а я повидала немало сумасшедших, поверь, – они страдают не оттого, что что-то слышат. А оттого, что… теряют слух. Голоса живой силы слышат многие, но мало кто придаёт им значение по одной простой причине – ведьмам некогда. Учёба, работа – бесконечная круговерть дел. А ты, видимо, очень одинока. И занимаются с тобой по остаточному принципу. У наблюдателей нет подходящей наставницы, и ведьму воды вызывают из Круга?

Аня снова кивнула и покраснела ещё сильнее. А наблюдатель напрягся. Едва уловимая смена позы – и у меня внутри всё встало на дыбы, предупреждая. Конечно, ты не просто так пришёл – доставить туда-обратно, у тебя есть конкретная цель… Ты понимаешь…

– Довольно болтать, – подал голос наблюдатель.

Разбежался…

– А о чём конкретно говорит вода? – я проигнорировала намёк. – Предупреждает, объясняет, успокаивает?

– Когда как… – задумалась Аня. – Всегда по-разному.

– Но и предупреждения бывали, и объяснения, и утешения? – я осторожно сменила позу, словно невзначай опершись о трость и рассеянно погладив свою змейку по голове. Скрытая в тёплом дереве сила потекла по пальцам, просачиваясь сквозь кожу и наполняя тело магией. Просканировать ауру, снять слепок и создать фантом – и посмотреть её глазами, послушать её ушами… И сохранить.

Пора.

Девочка опять кивнула. И наблюдатель опять сменил позу, спрятав правую руку за спину. И нетерпеливо встрял в разговор:

– Я сказал, хватит!

Аня послушно встала.

– Подожди, – спокойно попросила я, в показной задумчивости перебирая кольца и то снимая одно, то надевая. – Последняя деталь. На столе банки с водой. Вылей воду за окно. И послушай, что она скажет.

– А вы-то как узнаете?.. – она недоверчиво подняла брови.

Наблюдатель смотрел волком и переминался с ноги на ногу. Молодой. Неопытный. Не понимает, что лучше всё сделать здесь. И обвинить потом спятившую отступницу. Захотела вырезать «уголь» и украсть силу – и почти получилось. Девочка, к сожалению, не выжила. А тварь пришлось добить. Накатанный сценарий. Неужто боится?

Аня подошла к столу и аккуратно взялась за двухлитровую банку. Вода, правда, протухшая, недельной давности, но… Запела тугая струя, рассыпались, ударяясь о смородинные листья, капли, и я крепче сжала рукоять трости, прикрыла глаза. Тихий голос старухи-шепчущей наполнил комнату – застучал по крыше дождевыми каплями, заструился по водосточным трубам звонкими ручейками. Стихийный голос, который я узнаю из миллионов. И я настроилась на его волну, дополняя предупреждение шепчущей своим: «Посмотри на меня. Ни в коем случае не оборачивайся. Ни в коем…»

Но девочка испуганно обернулась на наблюдателя, а он успел сделать только один шаг. Я метнула ему под ноги снятое кольцо, наблюдатель наступил, и комната утонула в короткой охровой вспышке. Я быстро вытянула из трости частичку исцеляющего заклятья – ковылять будет недосуг с полчаса точно. Белый камень мигнул и потускнел. Я подхватилась с дивана, сунув трость под мышку. Аня по-прежнему стояла у стола, судорожно вцепившись в банку.

– Быстро в окно! – велела я. – Тут низко, не расшибёшься. К двери нельзя, там твой приятель в капкане. Жить хочешь? Делай, что говорю. В окно. От крыльца бежишь в лес прямо по тропе и до лысой берёзы. Возле неё колодец. Снимаешь крышку, спускаешься по ступенькам и бежишь дальше. Доберёшься до ступенек – засекай время и жди меня. Не приду через десять минут – поднимайся одна. Это выход в город, на окраине, из подвала заброшенного дома. Да, магический – пространственно-временная ведьма ставила. Выйдешь – прячься. Где хочешь, но не у наблюдателей и не дома. И слушай воду. Спрашивай, где найти Гюрзу. Она тебя в обиду не даст. Запомнила? Повтори.

Девочка бойко повторила и с похвальным рвением выбралась в окно. Коротко ойкнула и зашуршала по жухлой траве, убегая. Уж кого-кого, а послушных исполнителей наблюдатели воспитывать умеют…

Я подняла диванную «створку» и достала кожаный рюкзак с НЗ. Да, пора… Время капкана истекло, и вторая вспышка выплюнула на пыльный пол ссохшееся тело мумии в лохмотьях истлевшей одежды. Закинув на плечи рюкзак, я поворошила тростью тряпки. Конечно, ни документов, ни опознавательных знаков. Безымянный. Паскуда гнилая. Жаль, не допросить и не изучить, рассыплется прахом через минуту-другую…

Легко выбравшись в окно, я обошла вокруг избушки, очерчивая обережный круг, вернулась к той берёзе, из-за которой наблюдала за парочкой, сняла второе кольцо, прошептала наговор и без сожалений метнула в хлипкое строение сгусток огня. И гори эта опостылевшая тюремная жизнь синим пламенем… Наконец-то.

Убегая, я слушала лес, но он об опасности молчал. «Гости» пришли вдвоём, предупреждающий сигнал наблюдатель отправить не успел, а девочка уже послушно забралась в колодец. У нас есть в запасе несколько часов, чтобы замести старые следы и проложить новую тропу. Главное, очень быстро и максимально незаметно выбраться из города.

Я опоздала на три минуты, но Аня никуда не ушла. Смотрела на наручные часы и ждала. Серебристый мох, покрывающий стены подземного коридора, мягко мерцал и озарял настороженную мордашку. И старые, мшистые каменные ступени, ведущие наверх.

– Вы слышали воду! – выпалила она. – Как?.. Кто вы такая?

– Резоннее спросить, кто ты такая, – поправила я, подходя. – И ты – шепчущая. Ведьма с даром стародавних. Слышала о дарах? Чудно. Большинство ведьм не в курсе, что это такое. А твой приятель – безымянный. Безликий убийца на службе у наблюдателей. Они ищут и убивают таких, как ты, со времён охоты на ведьм. И давай без «вы». Зови меня Эфой и забудь про расшаркивания. Не то время. Отойди.

– Но как?.. – Аня посторонилась, пропуская меня вперёд.

– Замещение, – по-прежнему держа трость под мышкой, я ступила на лестницу. – Слышала о таком? Когда отнимается зрение, обостряется слух. У меня отняли активную силу, и после этого обострилось её ощущение у других. Особенно хорошо получается слушать голоса даров, когда они в действии.

Поднявшись, я привычно взялась за ручку и сдвинула крышку люка. В нос ударил мерзкий запах старого подвала – смесь пыли, спёртого воздуха, плесени и кошек. Выбравшись, я сняла с пальца третье кольцо. Аня с испуганным изумлением посмотрела, как меж моих ладоней вспыхивает охровое пламя, и поспешно вылезла из прохода. А я швырнула огонь вниз и вернула на место крышку.

Всё. Первые следы заметены. Я скинула на пол рюкзак, присела и закопалась в свою заначку. Бегать я привыкшая, в отличие, к сожалению, от своего «повода».

– Ты это… без «угля» всё?.. – несмело выдохнула Аня, наблюдая за каждым моим движением.

– Мир соткан из магии, – я вдумчиво перебирала амулеты. – «Уголь» – всего лишь малая её часть. Всего лишь. И по своей сути «уголь» – это рука, которая позволяет ведьме брать и использовать то, до чего она сможет дотянуться и что хватит сил удержать. А как живут люди без рук? – я глянула на девочку-шепчущую и поинтересовалась: – Как мужчины без «углей» колдуют? А нечисть?

Она не нашлась с ответом, и я заключила:

– Есть масса других способов взять необходимое. Надо только думать, экспериментировать и не бояться. И почистить мозги от глупых стереотипов.

Аня помолчала, но хватило её буквально на минуту:

– Это ведь… искусственные «угли»? – и указала на мою трость.

– Да. И, предвосхищая твои вопросы, – снова да. Именно они дают мне силы, необходимые для жизни. Но одного-двух не хватит, нужно штук пять, – я выудила из-под майки ещё два «змеиных глаза» – чёрный и фиолетовый. – Плюс кое-какие ритуалы. А теперь о деле, – я спрятала амулеты-«глаза» и встала: – Ты мне веришь?

– Вода сказала, доверяй. И предупредила, что этот… убить хочет. И никакой он мне не приятель, – добавила она отрывисто. – Он подслушал, как я наставнице про голоса рассказываю, и предложил свозить к отступнице на консультацию.

– Редиска, – прокомментировала я сдержанно, – мир его праху.

Девочка побледнела, но кивнула согласно. Я одобрительно улыбнулась:

– Хорошо держишься. Молодец. Попозже накроет, конечно, но ты стой насмерть. Жизнь дороже. А дары стародавних – бесценны. Шепчущих не было очень давно, больше ста лет, а это важнейший дар, – и посмотрела на неё серьёзно: – Хочешь – верь, хочешь – нет, но я тебя в обиду не дам. И помогу добраться до безопасного места.

– А оно есть? – и снова эта недоверчивость во всём напряжённом существе.

– Есть. Иначе бы всех отступников давно напалмом выжгли. А нас по пятьдесят лет ищут и находят лишь тогда, когда мы сами этого хотим. Когда устаём скрываться. Или здоровье не позволяет. Не сказать, что в нашем убежище легко жить, но там можно пересидеть и перевести дух. Да и подучиться. Близкие остались? Не прощайся. Ты умерла.

– Что?.. – Аня чуть не выронила телефон, который при упоминании о близких достала из внутреннего кармана куртки.

– Ты умерла, – повторила я спокойно, – в той избушке. Подлая отступница убила твоего спутника, выпила твою силу и сожгла останки. Если не хочешь, чтобы к твоим близким пришли палачи, то согласись с моей версией. Да, и твой прах там тоже найдут. И не только твой. В подполе мумий штук пять хранилось – во временном коконе, чтоб не портились. В телах ведьм много остаточной силы, нужной для подзарядки «углей». И водяная тоже была. И я наложила на неё фантом с твоей аурой. Прах неразговорчив, и пока из него вытянут нужное – если вытянут и если хватит умений, – нас будет уже не найти. Отдай телефон, – и смягчила тон: – отдай. Спутниковые сигналы – те же маяки. Так… правильно.

– Что, по себе знаешь? – в её голосе прорезалась горькая, хриплая едкость.

– Да, – я без сожалений грохнула сотовый о крышку люка. – Мои родители до сих пор живы и должности занимают немалые. И это самое простое и верное решение – исчезнуть без следа. Забыть семью, имя и своё прошлое. И появиться спустя много лет в чужом обличье и под дурацким прозвищем. Не спрашивай, почему. Я не обязана выворачивать перед тобой душу. Если хочешь, можешь вернуться, – я сняла очередное кольцо и протянула Ане: – Это телепорт. Работает только на мысли о семье. Одно искреннее желание вернуться – и ты дома.

Она зажмурилась, и где-то наверху медленно закапала вода. Тягуче, с паузами между каплями. И на десятом по счёту «кап» будущая отступница оттолкнула мою руку.

– Папа знает, – сообщила Аня хрипло и уверенно.

– Что ж, надеюсь, он сумеет это знание зашифровать и не проколется, когда спросят, – я вернула кольцо, которое телепортом – жутко ценным и редким заклятьем – не являлось, на место. – А мы – гримируемся и в город, – я потянулась к рюкзаку и сморщилась, когда колено прострелило болью.

Всё, лафа закончилась… Трость вернулась на привычное «опорное» место, и я села на люк, переводя дух и привыкая. Снова и снова привыкая к вредной ломоте в искалеченном суставе. Но да рассиживать некогда – обезболивающее зелье, чтоб сильно не мучиться, и в бега.

– Бери, – я подцепила тростью цепочку амулета. – Это личина. Но прежде подойди-ка… И не обращай внимания на то, что я делаю. Неприятно, но нужно.

Аня послушно встала передо мной, и я, опять вытянув из заначки щепотку силы, деловито обстучала девочку начиная с обуви и заканчивая взъерошенной макушкой. Лёгкие движения трости, и на пол посыпались наблюдательские маяки – мелкими камешками, дорожной пылью, оторванными пуговицами. Напоследок я небольно ткнула её в солнечное сплетение и велела:

– Сплюнь.

Она покраснела и смущённо сплюнула.

– Ещё раз и сильнее. Отвернись, если стесняешься.

Аня отвернулась. Последний маяк упал на пол с металлическим звоном. Я снова обстучала ведьму-шепчущую тростью, поясняя:

– Они же боятся, ваши начальники. Пойдёте к отступницам за информацией для курсовой работы, развесите уши, услышав о могуществе, да сбежите на вольные хлеба. Вот и обвешивают вас маяками, чтобы быстро найти. Всё. Используй личину.

– Я давно умею отводить глаза! – девочка обиделась.

– Отвод глаз – самая большая ошибка начинающих, – я нащупала в гирлянде подвесок нужную. – Профессионалы идут по нему как по явному и яркому следу. Вот, к примеру, выйдут отсюда бабушка и дедушка – и ищейки, просмотрев инфо- и мыслеполе, увидят бабушку и дедушку. Да, подозрительных, но всё же людей. А выйдут отсюда две ведьмы под отводом глаз – и ищейки увидят невнятные силуэты, и эта размытость внешности – как след от кометы и баннер «Ау, мы здесь!» Лучше использовать косметику, парик и костюм, чем отвод глаз.

– Да, но этих дедушек-бабушек тоже найти легко! – горячо возразила Аня. – Любой менталист найдёт за полчаса, просматривая память людей и восстанавливая через неё путь! А отвод глаз…

– Это если бабушка-дедушка, дураки дураками, ринутся к цели по прямой, ни разу не сменив личину и везде показываясь парой, – терпеливо отозвалась я. – А если они завернут в мега-молл, там – в туалет, а выйдут оттуда с получасовым интервалом парнем и девушкой, чтобы разойтись потом в разные стороны? Думаешь, наблюдатели будут метаться по туалетам в поисках необходимого? Нет, они сторонятся скоплений народа: чем больше людей, тем насыщенней поля и тем сложнее обнаружить искомое. Обычно они курят в сторонке и проверяют подозрительное – парочки, бабушек с тросточками, сутулых пареньков… Я не хуже тебя знаю, как работают ищейки. Не один год от них удирала.

– Мы что, разделимся? – испугалась Аня.

– Да, – я аккуратно убрала остальные подвески под майку, к «глазам», – и у тебя есть час, чтобы поработать над осанкой. Выпрямись. Грудь вперёд, плечи назад. Твой следующий облик – фифа на шпильках, готовься. Личина скрывает всё, кроме голоса и походки с осанкой. И меняется каждый час. И истинные мысли, кстати, тоже прячет, насыщая поле вокруг тебя ложными – пенсия низкая, туфли неудобные, парень не звонит и так далее. Но ты всё равно поменьше думай о том, что сбегаешь. И побольше – о соответствующем образу. Или хотя бы о том, что видишь вокруг.

Моя подопечная ссутулилась ещё сильнее, став до того растерянной и жалкой, что я едва не передумала насчёт разделения. Но вовремя напомнила себе, что когда-то у меня дела обстояли не лучше – и ни наставницы не было под рукой, ни защиты, ни плана действий, ни опыта, хотя бы чужого. Выросшая в тепличных условиях, однажды я взорвала своё прошлое, сожгла мосты и ушла куда глаза глядят, имея при себе страх и листок с прозвищем ведьмы-отступницы, жившей где-то в глуши.

– Я справилась, – заметила я негромко, – и ты справишься. Чем ты хуже? Посмотри на меня. Не бойся. И будь добра, подай мне рюкзак.

Она споро присела, дрожащими пальцами застёгивая молнии на рюкзаке. Я оперлась о трость и с трудом встала. Дело к вечеру, а к вечеру, как известно, обостряется всякая гадость. А вторую часть исцеляющего заклятья тратить пока нежелательно. Да и большой нужды нет.

– Мы разойдёмся, но двинемся параллельными курсами, – продолжала я, подставляя свободную руку под лямку. – Если с тобой что-то случится, я пойму и помогу. Ты хоть чему-нибудь боевому обучена? Тёмная или светлая?

– Светлая, – поморщилась Аня, и одно это слово объясняло всё. Боевому не обучена. Вообще.

– Дождь сможешь вызвать?

– Зачем? – удивилась она.

– Он успокаивает, – я улыбнулась. – Вода – твоя стихия. Проще и легче уходить под дождём. Не одна. И старуха-шепчущая подбодрит, поможет и подскажет. И её никто не услышит, ни один телепат или инфомат. И твои следы она смоет. Сможешь? Иди на выход. И надень наконец амулет – пока это невидимость. Личины начнутся позже, в людном месте.

– А ты? – моя подопечная обернулась.

– Приберусь немного, – я вынула из уха нужную серёжку. – Мы тут потоптались… чрезмерно. Пустота – конечно, тот же опознавательный знак, что и отвод глаз, но лучше она, чем наши планы на будущее и твои маяки. Я быстро.

– Тебе их не провести, – вздохнула Аня, отвернувшись.

– Но это не значит, что не стоит попробовать, – я потёрла в руках очередной «боезаряд». – Иначе не узнаешь, получилось или нет. А узнаем мы об этом к завтрашнему утру точно. А если не повезёт – сегодня вечером. Иди.

Снаружи зашелестел дождь – мелкий, сонный, ностальгический. Не мешающий гулять, не загоняющий в дома, не промачивающий одежду, не скрывающий солнце – тёплая, искрящаяся морось укутала безлико-серый город в радужную шаль. Самое то для приятной прогулки по забытым маршрутам отступничества.

Да, шепчущих не появлялось больше сотни лет. Последней была мать моей наставницы. Она рассказывала, как узнавать, слышать и понимать. А я ей… обещала. И сдержала слово. Нашла, используя все возможные связи, ведьму-шепчущую. Осталось сберечь – для будущего. Активная работа над которым начнётся сразу же, как только я доставлю беглянку в безопасное место.

Нет, она уже началась.

Илья подбросил меня до ближайшего «ракушечно»-гаражного пятачка, за которым начинался городской спальный микрорайон. И, когда мы остановились, я снова спросила:

– Уверен, что хочешь влезть в дело безымянных?

– Эф, я начинаю подозревать, что о самом интересном ты умалчиваешь, – лениво отозвался он, – и категорически не хочешь, чтобы я в этом участвовал. Осторожнее. Не то реально заинтересуюсь, и не только той стороной, которая связана с подставой заклинателей. И так влезу, что ввек не отвяжешься. Не интригуй.

Я промолчала, расстегивая внешний карман рюкзака и выгребая оттуда амулеты. Приятель скорчил недовольную рожицу – он презирал «побрякушки».

– Знаю-знаю, – проворчала я, – не любишь, не хочешь и не умеешь. Но законов «а вдруг?» и «мало ли» ещё никто не отменял. Молчи и слушай. Это, – я показала простую медную цепочку, – личина. Меняется через час и при смене облика стирает энергетические следы. Запас – около сотни личин. Если при использовании будешь за рулём, то машина поменяется вместе с госномером. Сейчас, кстати, из-за меня ты едешь на дряхлой «ниве», поэтому я и попросила остановиться где-нибудь в безлюдье, чтобы смену личины не засветить. Рекомендую использовать артефакт и, прежде чем являться с мумиями к начальству, потолкаться там, где заклинатели собираются посудачить – столовка, кафешка, курилка. И послушать, не говорят ли о тебе опасного. Бери, говорю. Если влипнешь, я тебя из наблюдательских изоляторов выцарапать не смогу, а твоей конторе авторитета не хватит, чтобы защитить.

Илья послушно взял артефакт.

– Это, – я показала обычное кольцо-полоску, – огненный след. Будешь драпать – ломай и бросай за спину. Ломается легко, горит минут десять чётко по траектории побега. Чего ухмыляешься? Я же говорю, «авдруга» ещё никто не отменял.

Таким образом в его карманы перекочевало десять амулетов разной степени полезности, а в бардачок – несколько флаконов с зельями и очередным напутствующим «нефиг фыркать, мало ли».

– Ещё спасибо скажешь. И не забудь про «пейджер», – напомнила я напоследок, открывая дверь. – Держи его под рукой. Закончишь с мумиями и расспросами – дай знать. Я тебя найду. С даром, Илюх.

– Удачи, – кивнул он.

Выбравшись из машины, я проследила за шустрым отъездом приятеля, поправила рюкзак и в личине девицы неопределённого возраста – серой мышки побрела к ближайшей остановке общественного транспорта. Трость, хотя я чувствовала себя без неё неуверенно, пришлось припрятать, иначе бы она и в личине проявилась очередным костылём. Разбуженная «ящерка» свернулась тугим браслетом от запястья до плеча и бдела под рукавом расстёгнутой куртки – личинного серого плащика.

Через полчаса, пройдя длинными предосенними подворотнями и спустив в одной на разведку своих «змеек», я села на ближайшую маршрутку до центра города. За окном потянулись бесконечные дома – сталинки, хрущевки, бывшие советские общаги, новостройки; бесконечно бегущие люди – с пакетами, сумками, колясками или телефонами; бесконечно спешащий транспорт – машины, маршрутки, автобусы, троллейбусы. Я отстранённо смотрела в окно на суетливый город и думала. Как начальство, мать их, допустило собственное тотальное исчезновение? Сильные отступницы, опытные ведьмы, умные женщины, три человека с нечистью на подхвате – и исчезли как один.

Выйдя в центре, я огляделась, заприметила скромную столовку и зашла – за кофе и в туалет. А из туалета вышла всё та же мышь с пучком жидких волос на голове, но выше ростом и помладше, в сером свитере и серых джинсах. Разницы, как и предполагалась, никто не заметил, следы потёрты… Я, старая перестраховщица, в городе – вотчине неуловимых безымянных – работать предпочитала только так.

Присев с кофе за стол, я достала «пейджер», открыла чистую страницу и написала «Я вернулась». А ответом через минуту: «Работаем». Ну, хоть высшее руководство не дремлет и не прокололось… Помедлив, я осторожно спросила о пропавших и получила короткий ответ: «Исчезли. Следов нет. Точка пуста. Проверили. Дальше сама. Всё знаешь».

Я уставилась на стол. Вынужденные отступницы, как называли себя те, кто сбежал от законов наблюдателей не за властью над миром и вечной жизнью, а за жизнью вообще, за десять лет спокойствия набрались наглости и расползлись по городу несколькими отделами под единым руководством свыше, из которого я знала только одну ведьму. И мой отдел исчез, зуб даю, или за день до мумии, или вместе с ней. И я всё-таки проверю. Ведьмы ищут хорошо, а нечисть – ещё лучше.

Допив кофе, я вышла на солнечную улицу. Инстинкт старой перестраховщицы намекал, что хорошо бы сначала к Гюрзе за нечистью заскочить, а уж потом – по всем подозрительным местам, но к тому времени следов, если они сохранились, может не остаться вообще. Почти сутки – дорога до Гюрзы, три часа сплетен – и три минуты просьбы, тайник – если хранительница впустит, путь обратно… Рискну по старой памяти. И тренированная годами вещего видения интуиция требует: проверь. Сей-час.

На остановке я села в троллейбус и поехала на противоположный конец города, где в спальном районе, замаскированный под парикмахерскую, недавно обретался «филиал» отступниц. Помогающий девочкам с даром, скрывающий запрещённую, но адекватную нечисть вроде Анатоля Михайловича, собирающий новости, слухи и сплетни, снабжающий выходящих «в мир» деньгами и передающий с возвращающимися в приют ведьмами одежду и прочее. Недавно… Как же их раскрыли-то? Или – давно знали и ждали подходящего момента?..

Полупустой троллейбус полз медленно и печально, как моя жизнь у наблюдателей. Я стояла на задней площадке у горизонтального поручня, смотрела в окно и думала, гадала, предполагала. Вырабатывала план действий. «Ящерка», чувствуя моё настроение, озабоченно ёрзала и тихо пыхтела. Ей, наполненной смешанной силой пяти «углей», очень хотелось подраться. И я бы, кстати, тоже размялась. Но не средь бела дня и в городе, полном беззащитных людей.

Когда мы добрались до нужной остановки, я вся извелась и выстроила детальный план действий. Выйдя из троллейбуса, я спряталась за остановочным павильоном, убедилась в отсутствии лишних глаз и сменила личину на невидимость. И лишь после этого, опершись о трость, наклонилась, подбирая своих «змеек»-разведчиц. Тщательно ощупала каждую, вбирая информацию, и нахмурилась. Помещение полностью пустое и опечатанное, никаких следов нападения, ни одной живой души… А не верю.

Спрятав использованных «змеек» в карман рюкзака, я срезала новую и отправила её на железнодорожный вокзал за другой информацией – о расписании поездов, цене билетов и наличии свободных мест. И после этого неспешно отправилась к парикмахерской. Ладно, ведьмы – нас взять сложно, но можно, а вот нечисть… Лет двадцать назад из хранилища Гюрзы сбежала одна запрещённая особь, и с тех пор она находилась под нашим надзором. И в последние годы жила в парикмахерской, занимаясь уборкой. Она должна была уцелеть и спрятаться.

Ковыляя в нужном направлении и проклиная бесконечные ограды вокруг каждой «свечки», а заодно и бесконечные машины, забивающие каждый свободный участок земли, я зорко посматривала по сторонам. Люди занимались своими тихими человеческими делами, шныряющее беспризорное зверьё – своими, бесконечные голуби – своими. Ну и я, собственно…

Парикмахерская находилась на первом этаже панельной многоэтажки. Опасных заклятий «змейка» не ощутила, и я, сломав кольцо и воздухом просочившись меж прутьев ограды, пересекла двор и поднялась по ступенькам на крыльцо. Окна и двери наглухо закрыты жалюзи, коврик исчез, пустая урна свёрнута набок. Проведя ладонью по рукаву и вытянув из трости пространственно-временное заклятье, я движением руки убрала жалюзи, шагнула в помещение и быстро вернула «опечатку» на место, погружая помещение в сумрак.

– Давай, подруга, – я погладила трость, и змея шевельнулась, раздувая клобук, – ищи.

Змея резво ушуршала в темноту, а я сняла нужную сережку-гвоздик, подбросила в воздух, прошептав наговор, и бывшую парикмахерскую озарил зеленоватый шар света. Действительно, совершенно пуста, даже плакаты с моделями содрали, даже дверь в туалет выломали, даже унитаз и раковину расколотили…

Достав из кармана куртки салфетку, я растёрла ее между ладоней, выждала с минуту и, когда прилипшие бумажные катышки начали покалывать кожу, медленно обошла помещение, прощупывая руками каждый доступный сантиметр стены, каждую изгвазданную плитку пола.

– Тося! – звала шёпотом. – Выходи. Это я, Эфа. Ты должна меня помнить. Мы познакомились в приюте, в заповеднике. Тебя привела дочь Гюрзы, Ника. Помнишь? Тося! Ты так часто сбегала, что тебе разрешили остаться под подписку о неразмножении. Выходи, не бойся.

Я старалась говорить терпеливо, тихо и ласково, как с Русей. Это крошечное и безобидное существо, по сути, виновато лишь в том, что оно «мошка». Не имеет своего тела, не может его сформировать и занимает человеческое, оживляя и переделывая под себя подходящий труп, а после шустро плодится и способно доставить массу неприятностей. А в одиночном «экземпляре» совершенно безопасно. И очень трусливо.

– Тося! – снова позвала я.

На полу что-то зашуршало, запищало, и из щели меж плиток вырвался рой мелких мошек. Я отвела полу расстегнутой куртки, и рой юркнул в новое убежище, щекотно затаившись у меня под мышкой. А следом, свернув плитку, вынырнула змея. Сверкнула красно-охровыми глазами и зашипела.

– Вытаскивай, – велела я, поглаживая дрожащую «мошку».

Как и любое мелкое создание, она впадала в стресс всем своим крошечным существом, и в этом состоянии была способна только дико бояться. А стресс Тося пережила суровый. Вряд ли в ближайшее время получится поговорить. Вероятно, только у Гюрзы.

Змея выволокла из-под пола несколько обугленных кирпичей с ладонь размером. Даже не мумии, только прах… Ныряя во тьму, подруга вытаскивала кирпич за кирпичом, а я считала. Пять, семь, десять… Трое здесь – и одна всяко бывшее Тосино тело. Значит, одну ведьму взяли живой. И это очень плохо. У неё защиты палача нет.

Я осторожно сбросила с плеча рюкзак и попросила:

– Приготовь амулет, пожалуйста. Тот, с полосками. Тося, – позвала я, – соберись. Сейчас я достану домик, и тебе надо быстро в него перебраться. Соберись, говорю. Это одно движение. И ты будешь в безопасности.

Змея вытянулась стрункой, держа в зубах нужный артефакт, и «мошка», помедлив, неохотно покинула своё убежище, исчезнув в новом. Амулет мигнул, принимая «обитательницу», и я надела его на шею, ощущая лёгкую нервную вибрацию. Ничего, там полно силы, поест и успокоится.

А верная «ящерка», сдав амулет, уже складывала в рюкзак кирпичи – чётко в пропитанное пространственно-временной магией отделение, небольшой допкарман, невидимый, не оттягивающий тяжестью и «замораживающий» предметы в нужном времени. Я снова обошла помещение, ничего не обнаружила, но на всякий случай «сняла копию», сделав иллюзию. Может, Гюрза обнаружит что-нибудь специфическое, связанное с нечистью. Ей, работающей с нелюдями всю жизнь, многое виднее, чем нам.

Погасив шар, я покинула бывшую парикмахерскую в невидимости и под разговор разочарованной клиентки со «светящимся окном».

– Представляешь, закрылись… Так жалко… Да девочки хорошие были. Стригли качественно, а брали недорого. Да понятно, что можно, но к этим же привыкла…

Да, согласна, девочки хорошие были. Очень. И так жалко…

Вздохнув и зажав под мышкой трость, я пошла максимально быстро, чтобы успеть добраться до ближайшего подъезда. Невидимость на мне держалась плохо, конфликтуя с прикрывающей мою истинную внешность личиной Эфы – первой ученицы Удавки, – и я кожей ощущала, что она вот-вот сползёт и явит косички, макияж и прочие яркие приметы, ибо это последняя «работа» амулета. Он всегда начинался и кончался невидимостью, чтобы носитель успел подготовиться к личинам, но я решила рискнуть и экономно добить старый амулет.

Слежку я заметила, когда, завернувшись в новую невидимость нового же амулета, брела мимо «свечек», огибая бесконечные ограды, к остановке. Неприятно покалывающий взгляд в спину, липкое ощущение чужого прикосновения – и я с трудом заставила себя идти прежним темпом и придерживаться прежнего курса. Слишком быстро нашли, слишком… В прежние времена я опережала преследователей минимум на сутки, а сейчас прошло всего-то часа четыре.

«Ящерка» заелозила, цапнула за руку, предупреждая. Чую-чую, не волнуйся… И не двигайся, вдруг для этой заразы невидимость не преграда. Просто наблюдай обстановку и понемногу накладывай слоями защиту. Ото всего.

Свернув в ближайший двор, я на минуту избавилась от настырного взгляда, и этого времени мне хватило, чтобы достать «навигатор» и изучить диспозицию. Тащить «хвост» за город не хотелось, и вообще на вокзал пора – через три часа поезд. А значит… Нет, почему так быстро нашли?.. «Смешанка» – это смесь не только стихий, но и направлений силы, то бишь света и тьмы. И наблюдательские маяки на капли тьмы не реагируют, если света больше. И заклятья я использовала аккуратно, и личины… Как?.. Неужто угадали, куда я пойду из приюта, и тупо ждали на всякий случай?

Выбрав удачное для засады место, я отправилась в очередное петляние вдоль оград и парковок. А ведь Илюха предупреждал о капкане… Надо к нему прислушиваться, попеняла я себе, внук Удавки – не дурак, и оным никогда не был. Да, не хлебнул, как, мы, отступники – заклинателям на родословную фиолетово, у них каждый специалист на вес золота. И на наблюдателей с их сдвигами о «бывших отступников не бывает» тоже начхать. Дело своё парень знает, да и бабушка просветила. И со стороны своего флегматичного «шаманства» он всяко видит больше: в отличие от вечно бегущих нас, замечающих второпях лишь сиюминутную опасность, у него есть время посмотреть, вычленить необходимые детали, проанализировать их и сделать выводы. В общем, местами пригодится. Другие рефлексы – другие восприятие и понимание.

«Свечки» с оградами кончались, и потянулись удобные разновысотные многоэтажки. Завернув в подъезд второго дома, я сменила невидимость на личину, снова проверила «навигатор» и глотнула зелья, наконец начав вместо известного палача поминать добрую подругу. Ужка боялась мира и, в отличие от авантюрной меня, блюла оседлую жизнь, обожая собирательство, травки и зелья. И спасибо ей за это обезболивающее огромное.

Отмерив по внутренним часам минут двадцать, я снова вышла на улицу и медленно, прогуливаясь, отправилась до ближайшего магазина. Оный находился на первом этаже очередной многоэтажки, а напротив – удобнейшее место встречи: наглухо закрытая заборами стройка. И я ничего не смыслю в наблюдателях, если мой фанат не окажется за бетонным забором раньше меня. Оттуда, из пустующей новостройки, так удобно бить по жертве ментальной иглой…

В магазинчике, предварительно пересчитав скудную наличность, я прижимисто затарилась чаем, лапшой в поезд да мороженым и снова вздохнула по своей квартире, где осталась неплохая заначка. Наблюдатели ко мне не только студентов посылали, но и по «личным вопросам» бегали. А я наглая и бесплатно не работаю. Не прописано в контракте обслуживать всех и каждого, снабжая запрещенными амулетами, – или платите, или до свидания. Жаль, в рюкзачный кошелёк мало отложила…

Завершающим этапом стало мороженое. Игнорируя недовольный взгляд продавщицы, я развернула обертку и подошла к окну. «Ящерка» на моей руке шевельнулась и мягко царапнула кожу, отвечая на безмолвный вопрос: объект на месте. Отлично. Мороженое капнуло на рукав – и, как говорит Анюта, ой… Провести ладонью по рукаву, приподнимая его и касаясь браслета – и вобрать нужную для заклятья щепотку силы. И накрыть шатром стройку, от забора до забора, от маковки подъёмного крана до фундамента и на пять метров ниже, и чтоб ни одной щели не осталось.

– Спасибо, – доев мороженое, я улыбнулась недоумевающей продавщице и спокойно вышла из магазинчика, выбросив обёртку в урну.

Хоть бы живьём наконец взять, а…

Я беспрепятственно добралась до забора, обогнула его и, убедившись в отсутствии людей, достала трость и вспорола ткань пространства, убирая бетонное ограждение и создавая щель в шатре. И первой в ней исчезла «ящерка», а я, потерев руки и сняв пару полезных серёжек, шагнула следом, наговором закрывая «дверь»-брешь.

Наблюдатель на встречу, ясно дело, не явился и мудро закрыл выдавшее его «всевидящее око». Сбросив на землю рюкзак и куртку, я тряхнула руками и звякнула браслетами. Ну же, приятель, свет в моём лице требует: пусть силы тёмной стороны выходят на бой… Вокруг меня громоздились плиты и земляные горки, напротив – семь этажей скелетообразной заготовки без стен и стрела подъёмного крана, поодаль чернели трубы и синел вагончик охраны. А если «тёмная сторона» не выйдет сама, её позорно выволокут из убежища за хвост или вытряхнут лёгким движением ветровой руки…

Взгляд «ока» на секунду померещился сверху, и я щёлкнула пальцами, призывая «ящерку», шепнув:

– Кран. Заберись и найди.

Охрана стройки, конечно, крепко спала. Снова изучив поле грядущего боя, я растёрла между ладоней обе серёжки сразу. Металлические на вид, они крошились хрупкой глиной, отдавая вложенные в них заклятья. Что ж, если ты наверху…

Ветер явился на зов сразу. Взъерошивая пыль и мелкий мусор, по дуге облетая капкан, он закручивался спиралью, отталкиваясь от заборов, и поднимался от земли к небу, сжимая воздушные кольца вокруг новостройки, змеёй взбираясь по дребезжащей стреле подъёмного крана. А я, закрыв глаза, смотрела глазами ветра, изучая каждый пятачок и закуток, каждую машинную кабину и щель между плит. И свою жертву заметила, к сожалению, слишком поздно. У наблюдателей есть категорический приказ – отступницам в плен не сдаваться. И чтоб их, старых перестраховщиков…

Ветряная змея бросила к моим ногам очередную мумию и успокоилась, оседая строительной пылью. Я осторожно присела, достала из рюкзака влажные платки и протерла лицо, прочистила от пыли глаза и изучила добычу. Мумия издевательски оскалилась скошенной челюстью, равнодушно посмотрела пустыми глазницами. Я разочарованно наморщила нос и вытащила из рюкзака пакет с порошком, стирающим следы магии.

Вот если не везёт – то не везёт…

Из-за плиты вынырнула «ящерка» и зашипела, виновато искря пятью «углями».

– Осмотрись, – попросила я, встряхивая пакет. – Он слишком быстро меня нашёл, у него должно что-то быть. Или амулет… или нечисть на побегушках. Ищи.

Или я ничего не смыслю в наблюдателях… или они сделали на меня персональный маяк. Я пробыла под надзором четыре года, и ещё в изоляторе с меня сняли кучу вещей и… И как током дёрнуло от понимания. Твою мать, кровь. Из меня её столько выкачали на анализы… Стародавние умели делать отслеживающие маяки, вшивая в амулеты и остаточную энергетику с вещей, и капли крови, но это сложное умение потерялось во времена охоты на ведьм. И я очень надеюсь, что оно не всплывет внезапно, здесь и сейчас. Ибо, найдя жертву, маяк её убивает в считанные секунды, и защиты от него нет.

Надо же, как высоко меня оценили, как точечно начали охоту… В свете некоторых событий я надеялась, что моё имя внесут в списки приютных ведьм, которые в большой мир уже ни ногой. А они, сволочи, ждали. Всё равно ждали.

«Ящерка» вернулась минут через десять, и не одна, а с добычей. С нижнего клыка свисал помятый амулет-монетка, и мне хватило беглого взгляда, чтобы выдохнуть. Нет, не маяк. Вернее, конечно, он, но не тот, что делали стародавние. Это другое. Маяк стародавних бы от меня и мумии не оставил.

– Что чуешь? – я спросила, уже зная ответ.

«Кровь», – предсказуемо сообщила «ящерка», коротко зашипев.

Я задумчиво кивнула и разорвала пакет с порошком, пуская его по ветру. Значит, это обычный «нюхач» – штука, временно дающая владельцу известный и полезный навык нечисти. Обмануть его сложно, но можно. Находить по запаху крови всё равно будут, особенно если договорятся с нечистью, но уже не за пару часов. Сутки-другие я себе вырву, а больше мне и не надо.

«Ящерка» убрала амулет-«нюхач» в нужный карман рюкзака, подползла ко мне и обернулась тростью, помогая встать. Прихватив вещи, я поднялась с земли, выпрямилась и узрела стоящего напротив гостя ближнего зарубежья. Поддатый сторож стройплощадки, одетый в одни старые джинсы и стоптанные тапки, уставился на меня с осоловелым интересом, тихо икнул и вежливо предложил:

– К-кофе?..

Я едва сдержала улыбку.

– Нет, спасибо, – отказалась вежливо и подняла трость. – Не подскажете, где здесь выход?

– Так… там, – он махнул рукой в неопределённом направлении и снова икнул.

Трость мигнула белым, и сторож, зевая, поплёлся обратно в свой вагончик, на ходу забывая о том, что он кого-то здесь видел.

– Спасибо, – тихо поблагодарила я удаляющуюся спину и побрела в указанном направлении, то есть просто подальше от чужих глаз, чтобы выйти с воздухом через ближайшую щель в заборе.

Перед поездом я заехала сначала в ближайший магазин рукоделия, набрав два пакета шнурков, тесёмок, ленточек, булавок, металлических пуговиц, цепочек, замков и прочих весьма полезных в амулетном деле вещей, а затем – в парфюмерию и косметику. Вторая составляющая артефактов против «нюхачей» лежала в рюкзаке – мензурки с кровью нечисти, которую я давно, ещё до сомнительной сделки с наблюдателями, насобирала по заповеднику. В первую очередь из неё готовились лечебные и восстановительные зелья, но и для перебивки запаха кровь подходила идеально.

А в поезде, постоянно зевая, ибо он меня убаюкивал, я, оккупировав стол и закутавшись по плечи в пододеяльник, исступленно мастерила новый костюм. Заговаривала и вымачивала в крови «ос» молнии с куртки и джинсов, перешивала пуговицы, меняя обычные на зачарованные на крови «сурков», лепила на майку ухмыляющийся череп из страз на крови «попугая»… Благо, в вагоне пассажиров было мало, да и те шустро залились пивом и залегли спать. Никто не косился и не мешал.

Закончив с одеждой и обувью, я без аппетита съела лапшу быстрого приготовления, заварила чай и сходила в туалет, чтобы сменить личину, пришить к нижнему белью кое-какие полезные ленточки и сделать прочие дела. И, вернувшись, занялась аксессуарами. Заколки и мелкие «крабики», новые серьги и браслеты, броши и подвески – амулеты из запасённых заготовок и подручных материалов создавались быстро и привычно.

Оставив всё металлическое отмачиваться в крови в специальных формочках, я занялась пропитавшимися шнурками, и к моим косичкам добавились искусственные, чёрные, синие и фиолетовые, вплетённые в основную массу и забранные в высокий хвост заговоренным на «воробьиной» крови шарфом. Заодно я зарядила и вернула на место использованных ранее «змеек».

К утру у меня не разгибались ни спина, ни руки, ни ноги, но я не сдавалась. Заправилась лапшой, закончила с амулетами, вооружилась ими под общий наговор, чтобы вещи побыстрее пропитались моей энергетикой и запах нечисти слился с моим, и только потом позволила себе подремать. «Ящерке» было велено сторожить и разбудить, и она прекрасно с порученным справилась, растолкав меня подозрительно быстро. Я же только моргнула…

Сонно глотая чай с каплей обезболивающего зелья, я щурилась на мелькающие деревья и пыталась выстроить беседу с Гюрзой. Пыталось плохо – я не выспалась от слова «совсем». В итоге, допив чай, решила, что пусть всё идёт, как идёт. Приеду и просто расскажу. И дело само сложится. И знакомы мы давно, и Гюрза – ведьма старая и мудрая. Главное – добраться.

За полчаса до прибытия поезда я выслала на разведку «змеек», собралась, упаковав рюкзак, проверила, все ли артефакты на месте, и заглянула в «навигатор». Гюрза сейчас наверняка на даче: сдавшись наблюдателям, она по договору жила только там, а добираться до дачи – через полгорода да в пригород.

Выучив маршрут, я убрала лист в карман джинсов. И, прикинув, какая сейчас по счёту личина, спрятала в рюкзак куртку. Личина предполагала трость, а в куртке жарко. Надо что-то полегче найти, чтобы «ящерку»-браслет прятать. Её любая личина представляла в виде столь диковинного украшения, что на меня все женщины завистливо оглядывались.

Поезд прибыл на вокзал, и вовремя вернулись мои разведчицы. Первичной и явной опасности не обнаружено, расписание пригородных электричек со стоимостью билета прилагается. Я привычно закинула на плечо рюкзак, прихватила трость и отправилась в долгий путь в гости. Плохо, что у Гюрзы нет «пейджера», только человеческий сотовый. Или – хорошо, не то бы она не постеснялась выслать за мной «транспорт» с одной из трёх своих дочерей в качестве кучера. А мне такое внимание ни к чему.

Гомонящий вокзал, толкающиеся люди, мерзкие запахи фритюра, выкрики таксистов… Всё это так долго было не просто частью моей жизни – а всей жизнью, квинтэссенцией пути отступивших от законов беглецов, – что я как никогда остро ощутила: я вернулась. Я действительно вернулась.

Четыре года седалищной «выставочной деятельности», конечно, даром не прошли, и их не забыть, как не вернуть погибший «уголь» и уснувший дар Вещей видящей, но самое главное я сохранила – себя. И, лавируя в толпе людей, кожей чувствовала, как усиливается ветер, выбирая нужное направление. А значит… я справлюсь.

Глава 7

Вы можете думать о ведьмах что угодно,

но прежде и превыше всего они ценили практичность.

Терри Пратчетт «Я надену платье цвета ночи»

Анатоль Михайлович сидел на ракушечном крыльце и задумчиво курил. Взъерошенные волосы, распахнутый халат в кровавых разводах, отрешённый взгляд, пузыри вместо выдыхаемого дыма. Когда мы с «богомолом», завершив «паучье» дело, добрались до дома-склада, «ящерица» тоже всё закончил и наслаждался заслуженным отдыхом. А ещё раньше на отдых – в серьгу – отправился «богомол».

– Один пациент благополучно скончался, – доложил Анатоль Михайлович невозмутимо, притушив «бычок» о мелкую раковинку. – Второй пока жив, но не уверен, что надолго.

Я доковыляла до дома, бросила на крыльцо рюкзак и попросила:

– Достаньте сами. В левом кармане синее зелье – лечебно-восстановительное, годится даже для нечисти. В клапане – кольцо с жёлтым камнем – заклятье времени. Подлатайте живого и во временной кокон. Будем уходить – заберёте в приют. Что нашли?

– То, что вы и предполагали, – отыскав в рюкзаке нужное и спрятав в один карман халата, Анатоль Михайлович вынул из второго пару камешков и протянул мне. – Амулеты на крови «медузы» с частичками её силы и магии.

Я качнула головой, отказываясь брать незнакомое, и «ящерица» встал, показывая артефакты ближе. Серые зернистые камни, похожие на комок влажного песка, то не подавали признаков магии, то искрили серебристыми разрядами.

– Что это за материал? – я прищурилась.

– Подозреваю, экспериментальная смесь. Разберётесь. Моё дело – добыть. В одном десять штук было, во втором, который живой, двенадцать. Я всё записал, – добавил «ящерица», – в двух экземплярах. Парень сказал, ему тоже надо, – и после паузы уточнил: – Отдать? Запись и пару артефактов?

– Да, – я подобрала рюкзак, – конечно. Кстати, а где он?

– Там, – махнул рукой Анатоль Михайлович в неопределённом направлении. – Ему поплохело под конец, и я его отпустил. Но вообще соображает. Перспективный. Подучиться бы…

– Так возьмите в свои руки, – я улыбнулась.

– Иди, – он, конечно, заметил, что я едва стою, – хватит трепаться. Успеем ещё.

Я кивнула, изловила ближайшую рыбку и последовала за ней, соображая, что говорить. А разговор намечался очень непростой.

Илюха отыскался аж через улицу, в парке. Сидя под ветвистым кораллом в окружении любопытствующих морских звёзд, приятель со свойственными ему целеустремленностью и жаждой запретного изучал артефакт из «медузы». Зажмурившись и нахмурившись, он держал между ладоней тёмную сферу с заключённым внутри артефактом, а тот исступлённо искрил, огрызался на раздражитель крошечными молниями.

– Если ты поболтать, то я занят, – сообщил Илья сухо, услышав мои нетвёрдые шаркающие шаги, – если по делу – тоже. У меня научный эксперимент. Последние инструкции отыгранной карте можно выдать позже.

Да, заслужила. Не по своей воле… и по своей тоже.

– Отвлекись на минуту, – я положила на галечную тропу рюкзак, пристроила сверху трость и перекинула через плечо косы, – покажу кое-что.

Повернулась к нему спиной и начала закатывать майку.

– Отвлекающий манёвр? – он насмешливо хмыкнул. – Я что, лифчиков в бантиках не видел?

– Таких бантиков – никогда, – заверила я, обнажая спину. – И вряд ли увидишь.

Пауза – и тишина, напряжённая, звенящая, бьющая по ушам. А следом – тихие шаги и прикосновение к коже, осторожное, быстрое. Тёплые пальцы дотронулись до моей спины и отдёрнулись как от открытой раны, словно боясь сделать больно.

– Трогай, – разрешила я, ссутулившись, – шрамы старые и давно не болят. А выглядят так воспалённо, потому что в работе. Это, Илюх, клятва. Та самая. В шрамы вшиты проклятья – стирающие лишнюю память, убивающие, перерождающие. От поднятых рук и «торжественно клянусь, что замышляю только шалость» мы отказались с самого начала. Оно легко ломается. А это… – я невольно повела плечами, ощущая щекотку – и от прикосновения воздуха, и от изучающих пальцев. – Пояс смертника.

Пальцы снова исчезли, и я добавила:

– А пояс вредит не только носителю, но и всем, кто находится рядом. Ты – не отыгранная карта, Илюх. Ты просто в зоне поражения. Боевые перерожденные не различают, где враг, а где друг. Они просто убивают. А наше дело таково, что… Да, и если насмотрелся, то я, с твоего позволения, хотела бы присесть.

Он молча натянул на мою спину майку, вручил мне трость и поднял рюкзак. И глянул исподлобья с подозрением:

– А не обманываешь?..

– Я не всегда лгу, – я улыбнулась и поковыляла к кораллу. – И часто говорю правду – ту правду, в которую искренне верю. В этом весь секрет. Убеждённостью в собственной правоте можно подкрепить, да и подменить, любые факты. А правд существует столько, что… Выбирай любую. Какая больше нравится здесь и сейчас.

Под кораллом вместо гальки был песок, и я с облегчением уселась, сбросив кеды, вытянув ноги, прижавшись спиной к теплому стволу и обняв протянутый рюкзак. И негромко закончила мысль:

– И если пожонглировать этими правдами, можно обойти клятву – и немного объяснить суть. Немного, Илюх. Тебе придётся как следует над ней подумать. И сделать выводы. И выбрать сторону. Если, конечно, хочешь. Если нуждаешься.

– Нуждаюсь, – он сел рядом. – Остро. Ясно дело, как ты говоришь, что мне в вашей системе места нет, но разобраться хочу, – покосился на меня и добавил: – А вдруг…

– А я говорила, – я открыла клапан рюкзака, – я предупреждала твою бабушку, что ты влезешь. Я предлагала найти тебе место и нагрузить работой. Но она стояла насмерть. Хочу, говорит, чтобы хоть внук пожил как человек, – я достала упаковку сухой травы. – Ты в курсе, что потомки отступников и экспериментирующие заклинатели могут жить как обычные люди?

– Нет, – Илья, подняв брови, наблюдал, как я подрагивающими пальцами сворачиваю «косяк». – А это то, о чем я думаю?

– Это успокоительное, – я чиркнула кольцом о песок и прикурила от искры, – сильнодействующее. Будешь?

Беседа с «тарантулом» лишь на первый взгляд прошла тихо и почти спокойно. Сидеть смирно и держать лицо, всучивать нечисти лживые байки и улыбаться, зная, что каждый вздох может стать последним, а страж катакомб от всего не защитит и в любой момент, почуяв опасность, сорвётся и угробит важнейшее дело…

– Да вроде не нуждаюсь…

– У тебя ещё зелье есть. Успокоительное, – напомнила я, ощущая, как постепенно расслабляются внутренние узлы, и начинает трясти от отходняка. – Так вот, Илюх. К сожалению, ты тупо опоздал. И бабушка с тобой опоздала. Правда, к сожалению. Тебя в систему уже не встроить, а места в ней распределялись согласно купленным билетам, то бишь предъявленным способностям. И всем участникам велели прийти заранее. Сейчас ты будешь похож на опоздуна, вломившегося в тёмный зал, когда представление уже началось. Ты пропустил начало и середину, ты мечешься во тьме и…

– Это понятно, – приятель прислонился к коралловому стволу и поморщился.

– …и ты в большой опасности, – я рассеянно выдохнула сладковатый дым. – Слышал, что «паучье» сказало? Что с тобой жаждут познакомиться? Вы вообще когда пришли?

– Да почти одновременно с ним, – Илья передёрнул плечами. – Да, слышал.

– Расшифровываю, – я повернулась и посмотрела на него в упор, встретив хмурый взгляд. – Молчи и слушай. За тобой всегда следили как за потомком знаменитой Удавки. Издали, не светясь, но следили. И не мешали, пока повода не было. Но ты его дал, оказавшись в компании сбежавшей из-под надзора отступницы. И если хоть одна живая душа знала о твоих экспериментах, то теперь о них знают и наблюдатели. Да ещё и в подробностях. Там дураки не работают – только мысль кинь, быстро раскрутят и выводы сделают.

Приятель снова поморщился, но смолчал.

– Ты, – за неимением трости я привычно указала на предмет обсуждения недокуренным «косяком», – изобретатель и носитель технологии будущего. Я правильно понимаю, что для создания силового поля главное – наличие магии в крови и явное отсутствие дара, который обычно отталкивает нечисть и мешает подселению? И любого мага из погасшего или потухшего рода – что ведьму, что колдуна – можно сделать активным заклинателем?

– Да, – он осторожно отвёл мою руку с дымящим «косяком», – и я думал об этом. Но поздно. Это сначала работаешь на себя, и лишь потом, когда дело сделано, начинаешь мыслить не в эгоистичных, а в глобальных масштабах. Я могу вернуть силу и дать работу многим потухшим…

– …и уничтожить заклинателей, если до технологии доберутся те, кому они давно поперёк горла, – подхватила я. – Зачем наблюдателям поддерживающая ведьм община, если они смогут создать своих заклинателей – верных, преданных, готовых на всё ради силы и работы? Поэтому…

– …лесом и в приют? – невесело усмехнулся Илья.

– Телепортом и работать, – веско ответила я. – Если ты думаешь, что останешься без дела, то не надейся. У нас постоянно рук не хватает, каждый человек на счету.

Докурив и затушив «косяк», я спалила окурок в искре, прислушалась к себе и поняла, что почти в норме. Зелье, поесть, поспать немного… Достав из рюкзака маленькую бутылку с водой, я разом выпила половину и повернулась к приятелю. И наткнулась на такой знакомый взгляд… Его бабушка так же смотрела, когда была недовольна – не мигая, завораживающе, как змея перед броском. И мне каждый раз хотелось испариться и удавиться собственноручно, не ожидая нападения и неминуемой расплаты за глупость.

– Эфа, – от тихого и спокойного голоса за версту разило едкой щелочью. – Хватит. Мной. Манипулировать. Я не нуждаюсь в утешительных косточках. Если ты думаешь, что я не вижу, как ты встраиваешь меня в свои проклятые модели возможного вероятного, то ошибаешься. Я вижу. И ощущаю.

Я едва удержалась от желания отодвинуться и отвернуться. С трудом выдержала тяжёлый взгляд и напряжённо извинилась:

– Привычка, Илюх, прости.

– Что, вокруг тебя одни дураки, которым нужны прописанные сценарии и понукание? – он насмешливо поднял брови.

– Нет, – я с облегчением отвернулась, закрыла бутылку и убрала её в рюкзак. – Это я не люблю, когда мои планы рушатся.

– Если ты что-то предвидишь, то просто объясни суть. Как получится. А я сам решу, хочу я в этих планах участвовать или нет.

– Видишь ли, – я поёрзала и взялась скручивать второй «косяк», – проблема в том, что ты уже задействован. И не мной. И вывести тебя из-под удара можно лишь одним способом.

– Ну и?.. – судя по ироничному тону, не поверил.

– Ты ощущаешь ложь? – я прикурила. – Или хотя бы, как «богомол», что-то… что не нравится? – повернулась и серьёзно сказала: – Это очень важно. И важно, чтобы ты мне поверил.

– «Бабочка» ощущает, – Илья прислушался к себе и своей нечисти.

– Знаешь, как погибла твоя бабушка? – подняв голову и рассеянно глядя на переплетение коралловых ветвей, я выпустила облако терпкого дыма.

– Наблюдатели, – после паузы ответил он. – Облава и…

– Два факта, – я закрыла глаза. – Первый: я убила свою наставницу Удавку. Это правда?

– Да, – и бьющее током напряжение.

– Второй: наставницу Удавку убила стародавняя нечисть. Это правда?

– Да, – и новая волна напряжения.

– Совмещай правды, заклинатель. Ты должен знать о любимых приёмах стародавней нечисти.

– Личины, – быстро понял Илья. – И не наши, амулетные. Полноценный временный оборот. Короткий, если через наблюдение за объектом. Длительный, если через чужую кровь. Постоянный и идентичный, если используются и кровь, и тело – живое или мёртвое.

Я глубоко затянулась, выпустила новое «успокоительное» облако и продолжила:

– Идём дальше. С тех пор как твою бабушку убили, я всегда работала одна. По известной теперь причине. И рядом со мной никого не замечали дважды. Кроме тебя. Это мой просчёт, Илюх. Прости. Нечисть однозадачна. И всегда действует по привычному и удачному сценарию. Недавно я в этом убедилась, когда нашла то, что осталось от моего начальства. И когда выжившая нечисть указала, что среди нападавших была одна из нас.

– Просчёт – или расчёт? – он прищурился. – И скажи мне, что мумия и всё остальное не было твоим… моделированием.

Я докурила, спалила «бычок» и, потянувшись, молча закатала левую штанину. Сейчас усердно деградирующее колено выглядело самым необходимым и красноречивым образом: распухшее, покрасневшее, покрытое синяками и кровоподтёками.

– Обычно я строила модели на схеме «я плюс помещение». И вот это, – я предъявила травму, – получила, когда попыталась построить модель вероятности по схеме «я плюс живой человек». Мне надо было кое-что спрятать, но я по глупости решила заодно кое-кого навестить и расспросить. Проследила, изучила, выстроила модель возможной встречи, но не учла одну крошечную деталь – палача, внезапно явившегося с докладом.

И, заодно делая компресс, спокойно продолжила:

– Урок на всю жизнь. Который едва не пустил под откос не только мои планы, но и планы целой системы. Чтобы включать в модель человека, его надо знать досконально – и изучать не один год. А я хорошо знаю только себя – и использую только то, что может случиться со мной. А тебя, как показали события последних дней, я ни черта не знаю. Кроме одного момента.

Я вытерла руки носовым платком, повернулась и с предельной искренностью сказала:

– Твоя бабушка заменила мне семью, когда я осталась одна. И ты тоже часть моей семьи. Можешь не верить. Можешь подозревать в чём угодно. Но это правда. Да, скрываю многое. Да, манипулирую. Да, пользуюсь твоей добротой. Но не использую. И никогда не впутаю нарочно ни во что смертельно опасное. Просто я, к сожалению, не компьютер, а человек. И учесть всего не могу. Только постараться избежать последствий своих просчётов.

– А всё-таки? – Илья если и купился, то виду не подал. – Это общие слова. А детали?

– Детали… – я усмехнулась. – Да, я думала. Четыре года после выжигания «угля», маясь бездельем, я размышляла, как бы с тобой… побеседовать. Но повода не было. В тот единственный раз, когда твоя бабушка соблаговолила почтить меня своим мёртвым присутствием, она намекнула, что ты – недостающий пазл в информационной цепочке. Якобы она во что-то тебя посвятила. Но – повода не было. Модель сложилась сама по себе, я всего лишь воспользовалась ситуацией. И изначально хотела уговорить тебя в приюте остаться, но повелась по привычке на мудрые советы наставницы… Чего ты ухмыляешься? Лучше расскажи, что ещё знаешь.

– Ничего, – весело обломал приятель. – Боюсь, я глупо и недальновидно выложил всё, что знал.

– Ну и ладно, – я тряхнула косичками. – Так пристраивать тебя к делу?

– А пойдём сначала пообедаем?

– В бывшей операционной? – я улыбнулась.

– А мы не на складе работали, а в соседнем доме, где места больше, – Илья легко поднялся на ноги и протянул мне руку.

Я обулась, взялась за трость, неохотно встала и медленно побрела по тропе меж кораллов. И остро ощутила кожей Илюхин взгляд как недавнее прикосновение к спине – пробирающийся под майку, осторожно поглаживающий шрамы. И так на душе противно стало… Будто мало периодических Ужкиных приступов сострадания к «несчастной» мне…

– Хочешь – пожалей, – предложила я сухо. – Обними и погладь по головке. Я потерплю – привыкла. Могу даже сентиментально слезу пустить и носом похлюпать. Но майку стирать потом сам будешь.

– Я лучше по-другому пожалею, – приятель обошёл меня и присел на корточки. – Забирайся. Не то на плече отнесу.

– О, и за уши можно подержаться? – оживилась я.

– Уши – Русины, – отказал он сурово. – Обойдёшься. Палку свою держи – и подальше от моего лица.

– На всякий случай сообщаю, – я удобно угнездилась на своём «насесте», – что со спины всё сойдёт, как только дело будет сделано, и следа не останется. И, кстати, мы же не маньяки садомазо, мы под анестезией работали. Плюс потом обезболивающее, пока не заживёт.

– И сама по себе эта дрянь, конечно, не рванёт, – с иронией заметил Илья.

– Определённая бдительность всегда на пользу, – отозвалась я. – Но ещё ни разу не рванула без дела.

– Значит, уже четверых из двенадцати нет? – вспомнил он.

Кораллы кончились, и снова начались ракушки. Я проводила тоскливым взглядом очередной домик и поняла, что страшно хочу наверх, в обычный мир. К нормальному воздуху без дорожек пузырей от каждого слова и прочих морских гадов. И к солнышку.

– Это предположение. Основанное на последних записях «видеорегистраторов». Доказательств нет, если не считать оными возвращение в приют перерождённых и их смутные воспоминания. Артефакт покидает мёртвое тело, прерывая запись, а перерождение происходит через смерть и повреждает память.

– Тогда что им мешает добывать доказательства? – Илья поднял голову. – Почему вы, живые, так рискуете собой?

– Смерть, – повторила я. – Мешает смерть, неизбежно травмирующая необходимые участки мозга и провоцирующая мутации души. Для мёртвых бессмысленно то, что важно для живых. Отомстить за свою гибель – да, важно, защитить сестру по силе – да, важно, сберечь род – тоже очень важно. А вот терять три часа на какую-то нечисть, расспрашивая и записывая, когда её к тому же хочется немедленно съесть, ибо на перерождение уходят все силы, – очень глупо. И мы не требуем от природы невозможного.

Он помолчал, а потом снова поднял голову, и, глядя на меня, напомнил:

– А моя доля?

– Есть. Не вся информация, отдельные фрагменты, но их, поверь, хватит. Сам увидишь, – я тоже выдержала паузу и осторожно спросила: – Ты поэтому так настойчиво ищешь доказательства невиновности заклинателей? Понимаешь, что в любой момент можешь их подвести? Чтобы у общины было, чем обезопасить себя не только от обвинений ведьм Круга, но и…

Илья молча кивнул, и я почувствовала, как напряглись его плечи. И с ещё большей осторожностью предложила:

– Я, прости, не хочу лезть с советами… Я попрошу. Илюх, не торопитесь. Пожалуйста. Не ломайте дело. Не то… спугнёте. Дождитесь… момента. Вот как с этим «паучьим» – патовой ситуации. Тогда ваши новые козыри будут иметь гораздо больше веса, чем сейчас.

Наконец показался домик-склад. Приятель ничего не ответил, только остановился у порога и присел, спуская меня на землю. Но я знала, что он мои слова услышал. И к сведению принял.

Анатоль Михайлович, добыв из подпола спальный мешок, беззаботно спал у дальней стены. Мы один за другим спустились вниз, и я, закопавшись в ближайший продуктовый ящик, сгрызла первый попавшийся кусок сыра, закусила огурцом и выпила наконец лечебное зелье.

– Кофе хочу, – Илья с отвращением изучил сухой паёк, – и борща. Горячего.

– От бабы Любы? – я взялась за помидор. – Его ты нескоро поешь. Но вон в том красном жбане кипяток. А кофе и чай – в синем ящике. Заваривай. Мне тоже. Спасибо.

Ящики стояли вперемешку – открытые с едой, закрытые с одеждой, и я удобно устроилась на одежном, точно между сыром и овощами, чувствуя себя почти счастливой. И почти опустошённой. Одна цель, к которой я долго шла, достигнута. Вторая – почти смоделирована. Осталось… дотерпеть. И думать о том, что попроще и поудачнее.

– А насчёт гробниц, святилищ и озёр… Это правда? – приятель заварил кофе.

– Ясно дело, – я кивнула. – Мифы правдивы. Своеобразно, но правдивы. И если знаешь, в чём она заключается, эта своеобразность…

Он протянул мне кружку, сел на ящик напротив, посмотрел внимательно и усмехнулся, сообразив. Один «реликварий» отыгран – на сей раз, думается, окончательно, и ему на смену пришёл второй – Мёртвое озеро.

 Запахи и вкусы на «дне морском» тоже были своеобразными – с привкусом морской соли, водорослей и прочих гадов. Мы молча ели и молча думали. Я привычно уже планировала, а Илюха нахмурился и…

– Об опасности клятвы могла бы и раньше предупредить.

Я закатила глаза:

– Да кабы знать, где упадёшь… Десять лет нас не трогали, четыре года я жила фактически в изоляции… Но я предчувствовала. И старалась от тебя отвязаться. Сколько раз я намекала? И чем ты отвечал? Да проще сразу тебе отдаться, чем объяснять, почему не могу.

Он ухмыльнулся:

– Ну почему же… Вот ты показала колено…

– Когда ты совсем докопался. Дальше не лезь, – я нахмурилась. – Всё. Едешь в приют.

– Зачем? – Илья заинтересованно вгрызся в бутерброд.

– Затем, что битва неизбежна. Вспомни-ка некрополь… и Анюту. Слышал, что она убежала искать после похорон тёти? Вспомнил? И наблюдатели рано или поздно сообразят, где сходятся все дороги. Плюс рядом с приютом завелись «шакалы».

– Сколько? – он напрягся.

– Пока трое. Но где один, там и второй, а где пятеро – там и стая. Эти сволочи предчувствуют заварушку и стягиваются туда, где быть большой драке. И это работа по твоей части. Не хватало ещё, чтобы они впились в «китёнка» и…

– И?.. – Илья проницательно смотрел на меня.

– Такие пустяки, как защита заклинательской общины от наблюдательских посягательств и моё обещание, данное твоей бабушке, – ни о чём, да? – иронично прищурилась я.

– Ты смоделируешь, – констатировал он. – И используешь ситуацию.

Я поставила кружку на ящик, мрачно посмотрела на приятеля и сухо подтвердила:

– Да, смоделирую. Да, забери тебя дар, использую. И если ты не окажешься в безопасном месте – это будут только твои проблемы, понял? Я смогу распознать нечисть под личиной – я специально обучалась этому после смерти наставницы, а вот что ты будешь делать, когда за твоим телом для долговременной личины придёт один из двенадцати, а то и лично вожак, – это, повторю, твои проблемы. Всё, чтобы вытащить тебя из задницы, в которую ты сам полез – по своей, заметь, инициативе, после своих же экспериментов, которые я точно не моделировала, – я сделала. До свидания.

По его небритому лицу расползлась странная улыбка, и он протянул:

– Но откуда мне знать, что…

И я сорвалась:

– Илюх, не беси меня, – прошипела, вскочив. – Не доводи, не то заору. А если я заору, то лишусь голоса. Навсегда. У меня после наблюдательских пыточных ни голос ни к чёрту, ни нервы. Я стараюсь быть терпеливой, но у всего есть предел. И если ты хочешь когда-нибудь услышать, для чего всё это затеяно…

– Эф, всё, – Илья тоже встал и неожиданно обнял меня. – Извини. Мне нужно… В общем, как ты сказала, я наблюдателям необходим. Мы разбегаемся, но если за мной придут, как за бабушкой… Всех своих коллег я знаю как облупленных, а вот ты… И если в твоей личине…

М-мать, дёрнуло током меня, а слона-то я и не приметил… Вот те и предупредила…

– Мне нужно знать о тебе хоть что-то, чего никто не знает или знает, но плохо. Ты прожила у наблюдателей четыре года – тебя изучили вдоль и поперёк, – продолжал он. – Я, честно, не представляю, как тебя можно подделать… и представляю. В общих чертах. Что ещё, Эф? – и обнял меня крепче. – У меня же нет твоих ведьмовских навыков. Я, конечно, могу порасспрашивать в приюте и пособирать сведения, но…

Я уткнулась носом в его плечо, быстро соображая:

– Нет, не стоит. Всё, что обо мне известно, – это из области… реликвария. То есть несуществующего и созданного для обмана.

– Всё? – повторил Илья задумчиво.

– Ну… Ладно, про голос ты знаешь. Я никогда не кричу – малейшее повышение тона чревато срывом. Малейшее. Поэтому я начинаю шипеть. Если хочешь услышать крик, спроси, откуда у меня это, – я подняла чёлку, показывая старый шрам. – Это было очень… больно, но больше морально, чем физически. Это первое.

– А второе?

– Руся, – я улыбнулась. – Она – моя племянница. Ужка – моя сестрёнка. Та самая, младшая. Только Руся, маленькое солнце, умеет так отогреть, что… Этого нечисть не сможет подделать. Никто меня такой не видел. А ты видел. В приюте. И мне достаточно просто вспомнить, чтобы…

Я хмыкнула и добавила:

– Я читала свою «психологическую характеристику», составленную по итогам опытов. Ни души, ни сердца, ни слабых мест, не имеет друзей, не умеет любить, на всё наплевать, кроме клятвы. Но это тоже неправда. Свою семью я очень люблю.

– Это всего лишь роль, – Илья понятливо кивнул. – А третье?

– Третье? – я нахмурилась, переступая с ноги на ногу и обратно и крепче вцепляясь в свою опору. – По-моему, это уже личный интерес.

– Зря? – он улыбнулся.

– Не вовремя, – я вздохнула. – Ладно. Есть и третье. И оно находится у тебя под носом.

– Волосы и косички? – фыркнул приятель.

– Тепло, – одобрила я. – Давай, Илюх, соображай.

– Амулеты, – понял он. – Трость.

– Да. Её тоже не подделать – она точно неповторима. Подселённая нечисть, природные «угли» – источник, который имеет уникальное излучение. Думаю, ты со своим… подопытным сможешь его запомнить. Я никогда с ней не расстаюсь, и уничтожить её нельзя.

– Точно? – удивился Илья.

– Да. «Ящерка» – не просто проводник силы. Она – колдунья и может использовать силу «углей». Смешанную силу пяти стихий. Да, и амулеты. У меня всё функционально, вплоть до бантиков на лифчике, – я усмехнулась. – И почти всё с «бомбами». И про «богомола» не забывай, – я осторожно вывернулась из обнимающих рук и отступила, приподняв майку: – А он здесь. Ой, да… – и цокнула языком. – Помню-помню, позапрошлый век… или прошлый? Зато под рукой.

Я вернулась на ящик, взялась за недопитый кофе и намекнула:

– А ещё – «бабочка»…

– Да, «бабочка», – не смутился он. – Да, почует и поймёт, ты или не ты. Но нечисть легко вырубить. Или обмануть обоняние запахом твоей крови, которая у наблюдателей тоже есть. Я быстро учусь, Эф. И всё помню. Но сужу по своему опыту: при выявлении нечисти главное – это разница в мелочах.

– Дети, я вам не помешаю? – раздалось сверху.

– Ни в коем случае, – отозвалась я. – Спускайтесь, Анатоль Михайлович, перекусите. И вам пора в приют. О, Илюх, если что… ты ведь наверняка будешь старшим. Для «китёнка» точно. Но с другой нечистью в эти игры не играй. Мы до сих пор не знаем, кто из двоих высших будет старше, если их столкнуть лбами, – «лис» или «кошка».

– Почему же не знаем, – возразил Илья, доставая из ящика с посудой третью кружку. – При прочих равных старше будет тот, кто… старше. Кто опытнее и имеет больший резерв сил. Но намёк понял. И ведьме покажусь.

– Ну, молодежь, – Анатоль Михайлович сел на соседний ящик и, получив кружку с кофе, добродушно предложил тост: – За удачное дело?

И не только…

Мы чокнулись кружками, и меня опять накрыло ощущением правильности. Я запустила всего-то пару «уток», а они, схваченные «следящими ушами» за козырное слово «реликварий», уже просочились сквозь защиту катакомб и активно пошли в разработку. И в работу.

Ничему этих однозадачных жизнь не учит… И, дар, не подведи… Я знаю, что потом отвечу за это – бумеранги существуют и всегда возвращаются. И ложь во благо остаётся ложью. За которую с меня спросят и сдерут три шкуры. Но если всё сложится… Дар, клянусь, я больше никогда не буду лгать близким.

Клянусь. Никогда.

Глава 7

…вселенная состоит из биллионов триллионов миллионов возможностей,

каждая из которых может осуществиться,

если тренированный ум вставить в нужную щелку и повернуть.

И если вы хотите, чтобы на ком-нибудь взорвалась шляпа,

нужно лишь перейти в ту вселенную,

в которой великое множество молекул шляпы

вдруг одновременно решат разлететься в разные стороны. 

Терри Пратчетт «Дамы и Господа»

И они тоже это сделали.

Группа поддержки, забери её дар, пользуясь моим беспомощным состоянием, избавила меня от проклятья палача предложенным Анатолем Михайловичем способом. И я, конечно, узнала обо всём последней. Когда проснулась в Ужкином доме – и в гипсе. Ладно, не в гипсе – в тугой эластичной повязке: за те сутки, что я спала, надо мной немного поколдовала наша целительница, значительно ускорив восстановительные процессы. Но легче от этого не стало.

– Не хочу есть! – упёрлась я, едва Ужка явилась с подносом. – И пить не буду! Опять снотворным напичкаешь! А я не хочу спать! Я хочу знать! И встать хочу! Где моя трость?

«Ящерка» находилась рядом с постелью в состоянии спячки, но воспользоваться ею мне не позволили. Ужка шустро поставила поднос на стол и перехватила трость.

– Лежать! – рявкнула она, нацелив её на меня очень знакомым жестом. – Молчи и слушай! Всю свою паскудную жизнь, сестрёнка, ты только и делала, что обманывала, манипулировала, пользовалась людьми. И не говори, что для общего дела и спасения ведьм с дарами, я тебя как облупленную знаю! Ты делала это из любви к искусству – потому что тебе нравилось врать и манипулировать! Ты и в клятву ради этого ввязалась – ради драйва, сцены и зрителей! И теперь ты получаешь по заслугам!

Я… я не нечисть, да, – я уронила челюсть.

А Ужка, раскрасневшись от гнева и выступления, махнула тростью и легонько ткнула «ящеркиной» головой в мою грудь, вынуждая лечь. И я смирно легла.

– И ещё будешь получать, – пригрозила она зловеще. – И примешь отдачу от судьбы со смирением раскаявшейся грешницы, без соплей, рёва и истерик. И без ругани, особенно со мной и Андреем. Напоминаю: в этом доме живёт ребёнок, который тебя обожает. И для которого ты – пример для подражания. Мысль ясна?

– Более чем, – покорно согласилась я.

– А теперь ты всё съешь, – трость указала на стол. – И всё выпьешь. Я ничего не подсыпаю. Это обычная усталость. Ты всю жизнь работала на износ и думала, что это продлится вечно? Всё, Деля, бензин кончился. И заначенный – тоже. И я варить его для тебя больше не буду.

Последняя фраза прозвучала так злорадно, что я, дабы не ругаться, вспомнила о змейке на солнышке. Зажмурилась, представила её и удивилась: эта тварь из обычной гадюки внезапно мутировала до анаконды и, стрельнув раздвоенным языком, так на меня посмотрела…

– И пока врач не разрешит вставать, ты будешь жить по режиму, – трость вернулась на своё место. – А он таков: постель – туалет – постель – потолок. И иногда, если будешь хорошо себя вести, чай на кухне по вечерам. Дня два точно. Поди как ушла из приюта, так и питалась одними зельями, да?

– Неправда, – я осторожно села боком к столику и взялась за ложку. – Я на борщи к бабе Любе заезжала.

Ужка презрительно фыркнула и повторила:

– Ешь. Я зайду попозже. И дара ради, Деля, хватит прозвищ. У меня есть имя. Если ты не забыла.

– Нюсь, – я отложила ложку, – ты не права. Не во всём права. Может, я и ввязалась в это дело из-за драйва, но в конце спектакля мне не досталось ничего, кроме непонятного протеза, расслоённой от клятвы души и пожизненных кошмаров. И я понимала, на что шла. Не факт, что меня реабилитируют и позволят работать легально. Я слишком многим прищемила хвосты. Пожинать плоды моего «актёрства» будете вы – и в первую очередь Руся. Я поняла это, когда она родилась, и работала и ради неё тоже. Ты же знаешь.

– Знаю, – сестра улыбнулась смущённо, устало и виновато. – Извини, Дель. Я так испугалась за вас, что… Ешь. И, кстати, – она указала на окно, – ещё кроме гипса у тебя теперь толпа фанатов. И они каждый день заваливают дом цветами. Я уже списки начала на дверь вешать, – добавила со вздохом, – чтобы полезные цветы рвали, которые потом на зелья пойдут. Негоже выбрасывать дары природы.

Я обернулась – действительно, полный подоконник цветов – огоньки, васильки, мелкая ромашка. Ясно дело, без записок, но в общем-то мне поровну, от кого. И так приятно.

– А потом о тебе легенды сложат, – заметила Нюся с порога. – Сказки о храброй ведьме, которая рискнула пойти против всех в одиночку. Да-да, именно так. Детали забываются, а закулисьем никто не интересуется. Остаётся лишь то, что на виду.

– Да ну их вместе с фантазиями… – и я занялась супом. Вкусным, щавелевым.

– Деля!..

– Ой, можно подумать твой мелкий вещий воздух не знает плохих слов, – я хмыкнула. – Дети их учат вперёд обычных и обиходных. Будто сама ребёнком не была и не помнишь. Спасибо, Нюсь, вкусно. Очень.

Она качнула головой и вышла. А я посмотрела на цветы и подмела свой поздний завтрак весь, до последней хлебной крошки. И с полчаса боролась со сном, точно зная, что обязательно зайдёт брат, но проиграла и незаметно выключилась. А когда проснулась, он сидел за столом и задумчиво ощипывал ближайшую ромашку.

– Андрюх, – я осторожно повернулась набок, – тебе ли, могзокопателю, гадать на ромашках?

– Это для вечернего чая, – пояснил он серьёзно и предъявил наполненную лепестками кружку.

Поставь нас рядом – ни одной общей черты. Андрюха – светлоглазый, с каштановой рыжинкой в отросших волосах, веснушками на вздёрнутом носу, совершенно невосприимчивый к загару и крупный в кости. И абсолютно не склонный к притворству. И как бы он выживал среди наблюдателей, если бы не древняя кровь и семейный дар – если бы брат тоже не был вещим с запредельной интуицией…

– Ты хоть от меня-то не прячься, – укорила я, садясь. – Застегнулся на все пуговицы, будто к чужому человеку пришел.

– Извини, Дель, – он сел рядом и обнял меня за плечи, чмокнул в макушку. – Пятнадцать лет же – только иногда «пейджер»…

– Пятнадцать? – переспросила я озадаченно. – Хочешь сказать, наблюдателем ты мне не являлся? Даже издали?

– Пару раз мелькал лаборантом, когда чуял, что твои анализы могут сравнить в общей куче и с моими. Но это мелочь. А ты так и не научилась считать, – заметил брат добродушно.

Пятнадцать лет… И слёзы как хлынули… Все эти годы я похлеще Нюси боялась, что больше никогда его не увижу – хотя бы издали, хотя бы в чужой наблюдательской личине… А если, не дай дар, не угадаю среди преследователей…

– Деля, что за сопли? – улыбнулся он.

– К-конечно, даже на с-свадьбу н-не п-позвали… – я хлюпнула носом. – Без м-меня зам-мутили… Вот м-мне сюрприз, п-представляешь? С-снится м-мама и в-велит: з-забирай Н-нюсю к себе, у нее, п-понимаете ли, ребёнок оп-пасный. У Н-нюси! Ребёнок! У этой м-мелкой г-глазастой, к-которая в-вечно хв-востом за м-мной!.. И я т-так, д-для п-приличия: п-папа-то где? А м-мне: ой, а т-ты же не зн-наешь…

Андрей засмеялся и обнял меня крепче. Письменно я это тоже ему высказывала, но надеялась, что устный наезд окажется внушительнее. Однако то, что представляется, редко совпадает с итоговой реальностью.

– З-засранцы, – я вытерла лицо уголком пододеяльника, успокаиваясь. – Хоть бы н-написали… А то ж н-надо же, застеснялись… И какого хрена ты её из приюта выпустил, раз уж Вещая видящая выманила вас из катакомб? Я же просила – чтобы вы трое ни ногой за границу и из дома!..

– Вообще-то мы Руслану ловили, – признался брат. – Слушай, а дар точно не делает из ведьмы нечисть? Дочь как учуяла запах боя и тьмы, как сорвалась… с воплем «Хочу как тётя Эфа!»

– О, забери меня дар… – я уткнулась лбом в его плечо.

И верно, закулисье никого не интересует, только видимое…

– За ловлей Нюся и потерялась. Зато нашелся твой знакомый заклинатель, пообещал быстро вернуть, прихватил вот это, – кивок на трость, – и был таков. Но молодец, пока я Русю ловил, нашёл. Я давно зову его на чай, а он отказывается. К чему бы это? – и глянул на меня искоса и прозорливо.

– Боится, – предположила я. – Я ж ему накостыляю за несвоевременное хирургическое вмешательство. Я права, это Илюха меня сдал? Вредитель… Ну и злится. Наверно, – признала со вздохом. – А он весь в бабку, мою наставницу. Если надуется – то такого слона из мухи вырастит…

– И за что злится? – заинтересовался Андрей.

– Ну… За то, за что на меня Нюся с утра наорала. Не слышал? А ты посмотри, у меня поди защита слетела вместе с клятвой. Внезапное и сногсшибательное зрелище, не пожалеешь.

– А я-то думаю, почему она такая тихая и улыбчивая с утра… – пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы. – Нет, стоит защита – два целых уровня, один треснувший. Но самое ценное – давнее прошлое – прикрыто. А вот всё то, что после взлома, – уже нет. О!.. Дель, а что ты за это хочешь?

– Шоколадку, – немедленно отозвалась я. – Большую. Мороженое. Пару кило. И на улицу. Почему обязательно дома?..

– Потому что все боятся, что ты сбежишь за информацией, которой пока, считай, нет, – пояснил брат, поправляя на мне одеяло. – Или уснёшь в неудобной позе, упадёшь и… Мороженое добуду. А шоколад нельзя. У нас же аллергия.

– Можно, – упёрлась я. – Подумаешь, похожу пару дней пятнистой… Скоро личина сползать начнёт – так пятнышки украшением покажутся. Переживу. И на скамейке же можно гнездо сделать, чтобы и поспать, и не упасть. Я там быстрее восстановлюсь, я же воздух, хоть и бывший. И не сбегу никуда. Что я, ради нормальной жизни не потерплю неделю? Да месяц сидеть буду, если скажут. Да хоть год. Мне, знаешь, хватило. Считай, треть жизни с проклятьем. Терпеть, поверь, научилась.

– Организую, – твёрдо сказал Андрей.

И если он сказал, то все сочувствующие дружным строем пойдут выполнять приказы – молча, быстро и безропотно. Менталист всё-таки. Сын одной отступницы и брат другой. Помимо прочего.

– А что за личина? – он взял меня за подбородок. – Где? Не вижу.

– Родная кровь не видит, – я улыбнулась. – Те, кому я доверяю и хочу показаться настоящей, не видят. Но когда сползать будет, все увидят, – я наморщила нос. – Она была привязана к клятве, а клятва кончилась вместе с безымянными, и… В общем, это как после ожогов. Но вроде тоже на пару дней. Это на тот случай, если личинные амулеты кончатся или… – я замолчала, остро понимая, что… всё.

Всё.

Больше не нужны ни личины, ни артефакты, ни зелья, ни…

Конечно, мой опыт всегда пригодится в полях – в помощь тем, кого не оправдают, но я не уверена, что захочу туда. Нет, захотеть-то захочу, но вряд ли надолго и на сложные дела. Я устала. Устала бояться – и в первую очередь за семью. А их подставлять я права не имею. Мама, конечно, постоянно твердила, что я ни при чём, что это их сознательный выбор… Но я так и не избавилась от чувства вины. И не хочу опять с ним сживаться.

– Так, – Андрей тоже смешно наморщил нос, – как тебя поднимать-то? Спина – ожог, колено – после операции…

– Потерплю, – фыркнула я. – Тебе до наблюдательских палачей далеко. Бери, как удобно, и тащи, куда надо.

Он вдруг обнял меня – так крепко, что опять слёзы потекли, и совсем не оттого, что спину задел.

– Ладно, пойдём чай пить. Мама ждёт. И отец должен скоро приехать.

– И деды? – с опаской спросила я.

– Деды – или завтра, или послезавтра, – брат улыбнулся. – Они на дебатах. Боишься?

– Как обычно, – пробормотала я. – Их же не поймёшь. И то ли больше справилась, чем накосячила, то ли наоборот…

– Слушай, а твой приятель-то не знает… – понял Андрей.

– Не знает. И это, конечно, объяснять придётся мне, – уныло согласилась я. – Как под пули на передовую – так сразу Эфа…

– Деля, – брат снова улыбнулся, – ну давай я скажу.

– Он из себя выйдет, и в буквальном смысле тоже. Вот кто реальная нечисть – так это Илюха. Расскажу потом про его эксперименты – закачаешься. Лучше я. Ты же мне «уголь» сохранил?

– Ясно дело. Но силу из тебя вымели подчистую.

– Значит, испытанные методы, – я осторожно встала, опираясь на его плечо. – Запугивание, манипуляции, задабривание, обещания, переводы стрелок… Или дед Назар. Пусть сам объясняет, почему он так похож на любимую Илюхину бабушку. Вернее, бабушка на него. В конце концов, это дедова затея. А мы просто обещали молчать.

– Наш мир невозможно тесен, что ж поделать… – Андрей подал мне трость.

– Дети, чай стынет.

Мы замерли. Мама, как всегда, подкралась незаметно. И, остановившись в дверном проёме, сунув руки в карманы длинного платья-сафари, смотрела на нас… почти равнодушно. Но я знала, что это маска. Каждый раз, когда я вспоминала о женщине, которая приютила нас и вырастила, то видела одну и ту же картину: окно, включенный свет и стальная Верховная, со слезами наблюдающая за девочкой, убегающей в неизвестность.

И пусть в семье все старательно косили под айсберги. А вопрос «это что за «сопли»?» передавался из поколения в поколение вместе с ужасающим неумением выразить свои чувства – даже обычную радость от встречи. Но и от этого я тоже устала. И, подковыляв к маме, обняла её изо всех сил.

– Мам, молчи, – весело предупредил брат. – Вопросы про «сопли» нынче неактуальны.

– Зато напоминание о чае – очень даже, – хладнокровно отозвалась мама. – Андрей, поддержи её слева. Аделина, вперёд. И бодрее, бодрее. Ты же не умирающий лебедь. А выздоравливающий. Новости интересуют?

– Спрашиваешь, – воспрянула я.

Новостей было прискорбно мало, но я не расстроилась. Куда важнее очутиться в кругу семьи – впервые за дар знает, сколько лет, и пить чай, и видеть их живыми. И впервые позволить себе забыть о страхе – и за них, и за себя.

Так называемая битва за приют оказалась, по рассказам очевидцев, короткой и за считанные минуты решённой заклинателями. Как только наблюдателей лишили поддержки нечисти – а парочка стародавних не только за «вороном» отправилась, но и за «китёнком» собралась, – кончились и все смельчаки. И мама, подозреваю, добавила «пыла», накрыв вражий стан волной страха. А наблюдатели – это наблюдатели, это в большинстве своём кабинетные деятели и подковёрные интриганы, которые замечательно заплетают мозги, но совершенно не умеют драться. Особенно с Верховными ведьмами и мёртвым кругом.

– Очень вовремя заклинатели сделали окончательный выбор в пользу ведьм, – сухо резюмировала мама, помешивая в огромной кружке крепчайший чёрный кофе. – В последние годы мне не нравились беседы их верхушки о договорах с наблюдателями.

– А кто-нибудь из них в курсе, что мы этот выбор и организовали, подбросив несколько мумий? – я посмотрела на неё через стол.

– В курсе, – кивнула она, – Игорь понял и наверняка проболтался. Но он также понял, что мы предъявили миру доказательства. Ругался, что поздно.

– Не хватало ещё, чтобы заклинателей тихо перебили по одному, как убирали мешающих нас, – я качнула головой. – Всё вовремя. И их наверняка подкупали работой со стародавней нечистью. Они же повёрнутые. Увидят новую нечисть – обо всём на свете забывают. Пока было, на что купить, их берегли, а если бы заклинатели встали на позицию твёрдого и решительного «нет»… Они уязвимее перед наблюдателями, чем ведьмы. У нас хотя бы защитные амулеты есть.

– У всех есть слабые места и болевые точки, – мама поджала губы. – К нашим «подсказкам» заклинатели отнеслись с пониманием. В большинстве. Но я ещё побеседую с ними отдельным образом, чтобы исключить недомолвки и недопонимание. С каждым, если потребуется.

Я вспомнила об Илюхе и поняла, что не хочу об этом думать. Не сейчас. Он, конечно, поймёт. Но я всё равно огребу. Ибо знала. С самого начала. Наверно, не зря он обходит меня стороной. Но Земля-то квадратная, а приют – крошечный…

Приехала папа. Зашёл с Русей на плечах, помыл руки и сел к столу. Ребёнок с дедушкиных плеч слезать отказался наотрез, а дедушка не возражал. Посмотрел на меня, улыбнулся одними глазами, и я твёрдо решила, что обниму. Не сегодня, так завтра. Придерживаться традиций – хорошо, но менять их иногда, да в лучшую сторону, – полезно.

Новостей больше не стало. Папа обмолвился, что наблюдатели всё отрицают, приводя миллионы доказательств за подписями и с печатями, но, как я поняла, главные наши аргументы в бой пока не вступили. Представители ведьм провоцировали противника и вынуждали его вывернуть перед всем магическим миром свои закрома. И как только основные наблюдательские доказательства кончатся…

– Ждём, дети, – резюмировал папа, устало потирая виски. – Это не на один день. И наблюдатели пока «в работе» только наши, местные – окружные. Один раз заинтересованные в охоте своё уже получили – и совсем недавно, когда упустили стародавнее Пламя и позволили Кругам завладеть им. Теперь живьём остатки старой гвардии не дадутся, а идти в плен к ведьмам – против правил. Ждём.

«Дети» дружно согласились ждать и выразили почти общее желание отправить наиболее пострадавшего «детя» в постель. «Деть» исступлённо, но очень цивилизованно сопротивлялся, однако проиграл и уснул ещё по дороге в комнату.

На следующий день с утра заглянул Анатоль Михайлович. Покрутился, посмотрел, пощупал, подумал и решил, что можно.

– Но без фанатизма, Эфуша, – предупредил строго. – Десять шагов прошла – десять минут сидишь и отдыхаешь. Если бы ты не перебрала в своё время с целительством, уже бы бегала. А ты так долго сидела на заклятьях и зельях, что теперь они плохо тебя берут. Поэтому – без фанатизма.

Я радостно поклялась, что ни-ни, ничего лишнего.

– Лестницы пока исключить, – обломал он мою мечту, – прыжки, беготню и покатушки племянниц – тоже. И, бога ради, Эфуша, передай сестрице, чтобы прекратила тебя откармливать. Лишний вес тебе совершенно ни к чему.

Я ухмыльнулась и снова пообещала, что конечно-конечно…

– Нагрузку увеличивай по самочувствию. Но и про отдых и компрессы не забывай.

Не, ну ясно дело, я же не враг себе… А лестница – это всего лишь старая, побитая молью времени и облезлая мечта, и она не стоит того, чтобы рисковать здоровым будущим.

– Вижу, не дуешься, что мы без спросу, – улыбнулся Анатоль Михайлович перед уходом. – Или пересердилась, и весь пар вышел?

– Не вижу смысла дуться на то, на что не могу повлиять, – я пожала плечами. – Ну, сделали… Да, терпеть не могу, когда за меня что-то решают и за моей спиной проворачивают. Но раз изменить ничего не могу… Спасибо. И вы ещё пригодитесь.

– Кого-то резать надо? – заинтересовался он.

– А вдруг, – прищурилась я.

– Зови. А насчёт проклятья не переживай. Целители точно сказали – вырезали. Не вернётся. Через пару дней зайди, поговорим подробнее.

А после обеда и компрессов, переодевшись, я прихватила любимую трость и отправилась гулять вокруг дома. От лавочки до лавочки, но с невероятным облегчением. Ко мне постоянно прибивались сочувствующие и наблюдали, переживали, но видели, что я не собираюсь глупить, и начинали доверять. Да, вопросы доверия и прочих бумерангов… Надо обдумать стратегию. И занять руки, пока отдыхаю. И обязательно полезным делом.

Вечером я перетряхнула свой рюкзак, сданный сестре на хранение в обмен на «царства», нашла необходимые компоненты, обсудила детали «полезного» с мамой и наставницей и занялась очередным амулетом. Хватило меня, конечно, ненадолго, но главное же начать.

А за работой рук вернулась и привычка обдумывать. Я дышала осенью, смотрела в просветы жёлтых лиственных шатров на небо, куталась в тёплую Андрюхину куртку и думала. Обставил меня «ворон» всё-таки – или ничья?.. По всему выходило, что ничья, а уж кто точно его обставил, да и меня заодно, – так это Вещая видящая. Но с неё спрос невелик, а мне по свежим следам не помешает провести ревизию планов, действий, поступков и сказанных слов. И учиться мне ещё, и учиться, и…

Руся, обычно с меня не сползающая, на сей раз не сползала исключительно с папы и деда, старательно избегая «тёти Эфы» и явно чуя своим мелким вещим местом нагоняй. Бегать за ней я, понятно, не собиралась, поэтому обратилась напрямую к нашей общей наставнице.

– Ты же не будешь ругать ребёнка? – прошелестели желтеющие рябиновые листья.

– Русю? – я подняла голову. – Нет. Я буду ругать тебя.

– И за что же? – она, похоже, удивилась.

– За то, что ты слишком её к себе приучила, – я опустила глаза, занявшись амулетом. – Ты хоть понимаешь, что Руся привыкла к тебе… как любая ведьма привыкает к «углю»? К тому, что в её распоряжении всегда твоя сила, а значит, нечего бояться и можно лезть в любую драку? А если в этот момент тебе придётся вернуться в своё призрачное святилище в тонких слоях мира, ибо силы кончатся? Если придётся бежать спасать другую свою ученицу?

Листья снова зашелестели, но просто от ветра. Наставница долго молчала, а потом вздохнула:

– Смертные – вы так быстро вырастаете и меняетесь… Я тебя услышала, Аделина. Я поняла.

– Позови её, – попросила я. – Пожалуйста.

Руся прилетела буквально через десять минут. Смущённо улыбнулась, села на краешек скамейки, обняв ладошками босые ступни.

– Значит, «как тётя Эфа»? – начала я без прелюдий.

Главный педагогический постулат наставницы Удавки гласил: говори с детьми как со взрослыми, а со взрослыми – как с детьми.

– А что в этом плохого? – пробормотала племянница, опустив глаза.

– Ничего, – отозвалась я, переплетая кожаные ремешки, – кроме одного. Если будешь подражать мне, то и станешь мной – вернее, бледной тенью меня. А собой так и не станешь. Ты действительно этого хочешь?

Девочка зависла, переваривая довод. Я положила в корзинку заготовку и похлопала по скамейке:

– Двигайся.

– Зачем? – насторожилась Руся.

– Хочу, чтобы посмотрела, – ответила я прямо. – Ты видишь лишь то, что бросается в глаза. Тётя Эфа – сильная и отважная боевая ведьма. А через что я прошла, чтобы такой стать – и вообще, что я была вынуждена такой стать, – упускаешь. Я хочу восполнить этот пробел. Если ты считаешь себя достаточно взрослой, чтобы подставлять родителей и лезть в чужие драки, значит, тебя не напугает мир, который сделал меня такой, какой сделал. И в нём не было ни капли вдохновения, героизма или романтики. Грязь, одиночество, страх за близких, пытки палачей и очень много боли. Иди и смотри.

– Я не подставляла… – она запнулась.

– Руся, я профессиональная обманщица, и я вижу, когда мне врут, – я качнула головой. – Ты видящая. Ты знаешь, что случилось с мамой, когда она бросилась за тобой. И ты вещая – ты не могла не видеть варианты развития событий. Ты и в этом хочешь быть на меня похожей – ходить к родной матери на могилу?

Она вздрогнула. Вещая видящая ветром залепила мне оплеуху, осуждая, но иногда, чтобы человек понял, что такое боль, его надо ударить.

– Да, – я натянула на плечи куртку, – она всегда будет за тебя бояться, но бояться за взрослую, обученную ведьму с «углём» совсем не то, что за ребёнка. А ты ещё ребёнок. Без «угля» – и без собственной силы. Всё, чем ты владеешь, – это сила Вещей видящей. Сейчас она рядом, но как только убедится, что новые законы и род смогут тебя защитить, она будет приходить всё реже и реже. Ты – отнюдь не единственная её ученица. И когда у тебя появится собственный «уголь», всё, Руся. Она зайдёт на полчаса раз в месяц, чтобы выдать задания и проверить, чему ты научилась, и улетит к другой ведьме.

– А вы сможете? – она повернула голову. – Защитить?

– Сможем, – просто сказала я. – А теперь ответь, что это было: реальное желание проверить свои способности или всё-таки порыв? И честно, Руся.

Племянница поболтала ножками, потеребила пушистую косу и призналась:

– Порыв. Я же не маленькая. Я же понимаю, что мне нельзя. И я помнила, что ты придёшь – и тебе понадобится воздушница. Но оно как налетело, как… Ну и… желания… Немного. Посмотреть. Правда, Эф. Одним глазком…

– А медитации ты считаешь глупым и скучным занятием – пустой тратой времени? – я снова взялась за рукоделие.

Ответное молчаливое сопение было очень красноречивым. А впрочем…

– Я тоже так думала – лет до двадцати, – я усмехнулась. – И тогда наставница начала меня привязывать.

– Что?! – в шоке распахнула незрячие глазки Руся.

– Не просто к стулу или кровати, нет, – весело подтвердила я. – А между двух деревьев. Она протягивала меж стволов гибкие ветви и делала «подтяжки», на которых и я прыгала, когда меня настигало желание приключений и чудес.

Руся улыбнулась.

– Воздух – странная субстанция, – продолжала я, рассеянно переплетая ремешки будущего амулета. – Кажется, что мы спокойные и статичные, но лишь мы и знаем, какие ветры бушуют в наших душах. И какие разрушительные торнадо образуются там, где сила не находит выхода. Я знаю, Руся. Я тоже была ученицей Вещей видящей, и я знаю, сколько сил остаётся после её прихода. Если ты не научишься медитировать и управлять этой силой, то сила быстро научиться управлять тобой. И вместо ведьмы-защитницы ты станешь разрушительницей. Безумной и опасной.

– Не хочу, – она решительно тряхнула взъерошенной головой.

– Тогда учись медитировать. Это утомительно и скучно только первое время. Долгое время, – добавила со вздохом. – Мне потребовалось почти два года, прежде чем я смогла… полететь.

– Как я? – мячиком подпрыгнула племянница.

– Нет, – я улыбнулась, – у меня никогда не было столько сил. Минуту-две в воздухе держалась и падала. И у тебя их много, – напомнила строго, – потому что наставница рядом. Когда она уйдёт, ты уже не сможешь летать сама. Только метлой. Смирись. Но медитации помогают облететь весь мир. Поймала порыв, поняла, куда он несёт, – и мыслью следом. И большую часть того, что я знаю, я увидела в таких полётах. Это бесконечно интересно.

Руся наконец расслабилась и придвинулась ко мне поближе.

– И, если хочешь знать, я выж… выиграла, потому что постоянно летала. Потому что в медитациях строила модели будущего и изучала, анализировала, дополняла… И притянула к себе ту, что стала спасительной. Если хочешь быть как тётя Эфа, учись для начала думать. И контролировать себя. А остальное придёт само. Повтори.

– Я поняла, – она обиженно выпятила нижнюю губу.

Я протянула руку, обняла её и тихо произнесла:

– Никогда не поздно стать убийцей. Никогда не поздно научиться делать больно и врать так, что перестанут доверять даже близкие люди. Цени то, что сейчас у тебя этого нет. Что ты можешь беспечно летать и спокойно, без кошмаров, спать по ночам. Это теряется быстро и безвозвратно. Никогда не поздно стать взрослой. А вот детство под маминым крылышком уже не вернуть. Сейчас тебе хочется вырасти, а лет через сорок будешь плакать из-за того, что детство закончилось, и ничего светлого не осталось, только грязь интриг, ложь и постоянная нужда быть очень сильной. Я не предрекаю, нет. Это судьба всех боевых. И дай дар, Русь, чтобы всегда было, к кому вернуться и ради кого сражаться. И каждый день становиться сильнее, несмотря на выпотрошенную клятвами душу, искалеченные ноги и выжженные «угли».

С минуту племянница молча сидела рядом, а потом подскочила:

– Пойду маму поцелую, – и улетела.

Ветер закрутил на дорожке опавшую листву, зашуршал ветками стекающего по стене дома багряного плюща. Я убрала за ухо чёлку, опустила глаза и поняла, что амулет придётся отложить. Дрожащими руками собрала корзинку, взяла трость и побрела по саду в очередной десятишаговой разминке. Кажется, я всё сказала, что хотела… а что недосказала, объяснят мама с наставницей.

Когда я вернулась, на скамейке сидела Нюся.

– Деля, что ты сделала с ребёнком? – спросила она шёпотом.

– А что? – я напряглась.

– Руся медитирует, – торжественно сообщила сестра, встав. – Заставила папу сесть рядом и держать её под ментальным колпаком, чтобы не отвлекаться. Велела до ужина не трогать. И, в общем, я кое-что слышала… – она достала метлу. – Я подумала… может, ты вниз захочешь?.. Ну…

Нюсе всегда было неловко из-за того, что мама у нас одна, но мне она не такая мама, как ей. В отличие от меня. Нас с братом приняли, вырастили, обучили и в критический момент защитили. Остальные сантименты я убила в себе очень быстро.

– Да, – я взяла корзинку. – И можно меня тоже до ужина не трогать?

– Одеяло, зелья и бутерброды, – выдвинула условие Нюся. – Валик под колено, запасной компресс и обувь потеплее. И никаких споров и «ещё полчаса». Прилетаю – и домой.

Я покладисто кивнула.

А через полчаса, отдав дань памяти, я обустроилась под сосной и десять минут просто дышала, ловя в хвойных просветах последние солнечные лучи. Змейка на солнышке, Деля, змейка на солнышке… Осталось закончить всего-то одно важное дело…

Помедитировав, я снова достала из корзинки почти законченный амулет и сразу же услышала шаги – шорох хвои.

– Илюх, привет, – я взялась за плетение.

– Ты это смоделировала, признайся, – он опёрся плечом о сосновый ствол.

– Признаюсь, – легко согласилась я. – Не люблю, знаешь ли, незавершённые дела. Висят хвостами и мешают жить.

– И совесть натирают, – подхватил Илья ехидно.

– Ой, не надо про совесть, – я фыркнула. – Это недоразумение я истребила в себе годам к двадцати пяти. Это не совесть, – подумала и добавила: – а может, и совесть. Просто я забыла, как она выглядит. Но я бы назвала это «давши слово – держи». Я задолжала тебе кучу объяснений. Если ты не против, то прямо сейчас и рассчитаюсь. Кстати, сядь. И дай руку. Хочу прикинуть, не ошиблась ли с размером.

– А что это? – приятель с подозрением изучал амулет.

– Накопитель. Такой тебе никто не сделает. Это знания Вещей видящей. В своё время у меня крышу сносило от её силы, а амулет вытягивает излишки тьмы и сохраняет, – я проницательно посмотрела на Илью: – Ты ведь поэтому от меня шарахаешься? «Белка», пару раз глотнув свободы и отобедав, окрепла и рвётся бить каждого, кто обижает её хозяина? А я, ясно дело, в самом начале списка обидчиков. А ты сущность контролируешь не очень. А если лишнюю возбуждающую тьму убрать, она уснёт.

– И откуда ты всё знаешь? – он с ворчанием сел рядом и закатал рукав тёмного свитера.

– Правую, – и я примерила браслет. – Слышал, как меня нечисть называет? Вещая. И отнюдь не за красивые глаза. А за то, что я предвижу. Всё, сейчас доделаю.

Я достала из корзинки флакон, Илья втянул носом воздух…

– Моя кровь?!

– О, не ори в ухо, – я поморщилась. – Да, твоя. Да, взяла без спросу. Да, давным-давно. Да, извини. Так странно работает моё предвидение – толкает в бок и говорит: сделай. И я делаю. А потом узнаю, зачем. Эта капля – точка отсчета. В ней ровно столько силы, сколько тебе нужно для спокойствия и полного контроля спящей нечисти. Амулет её запомнит и будет вытягивать излишки до обозначенного порога. После второй сделаю, чтобы использовать накопленное, для левой руки. Артефакты парные. Дел-то – на полчаса… Что ты на меня так смотришь?

– Это что, попытка оправдаться? – он прищурился. – Или откреститься?

– Нет, – я отвела глаза. – Это… извинение. За то, что недоговаривала, использовала, манипулировала… И как умею, так и извиняюсь. Не хочешь – не бери.

– А почему у Руси такого нет?

– На ней не держатся, – пояснила я, откупоривая флакон. – Лопаются от переизбытка силы. Но твой подопытный – не призрак стародавней Верховной. А теперь – тишина…

Я пробормотала наговор, капнула кровь, и браслет засветился. И сам пополз к хозяину.

– Придётся привыкать к «побрякушке», – я убрала флакон. – Зато будешь жить, как прежде, не оглядываясь на своих мутантов. Берёшь?

– Кажется, у меня нет выбора, – приятель тряхнул рукой, но браслет вцепился намертво.

– Выбор есть всегда, – возразила я, доставая из корзинки новые шнуры. – Он почуял, что нужен, и теперь не отцепится, пока тебе необходима его помощь.

– Вас с ним кое-что роднит, кстати, – заметил он, снова тряхнув рукой.

– Есть немного, – я весело хмыкнула. – Я тоже могу подползти и вцепиться, потому что знаю, что нужна. Однако я – не безмозглый амулет, и у тебя действительно есть выбор. Кстати, не держу. За вторым заходи, когда захочешь.

– Нет уж, – Илья уселся удобнее, прислонившись к сосне, – сказала «а» – говори и «бэ». Но прежде, – повернулся и потребовал: – несколько фактов о себе, которые можно легко проверить.

Я поёрзала, подоткнула укрывающее ноги одеяло и взялась за плетение. И за рассказ:

– Аделина – моё настоящее имя. Андрюха – мой настоящий старший брат, родной. Ужка – она же Янина, она же Нюся – сводная сестра. Её родная мать, нынешняя Верховная Круга, была очень дружна с моей. Они соседствовали и вместе выросли – с двух лет всё вместе. А лет в двадцать маму накрыло даром, и она исчезла. А потом появилась с семилетним сыном и вопящим младенцем, слёзно попросив пристроить детей. Прожила она после этого месяца три.

Илюха молча внимал.

– Верховной дети нужны были, как собаке пятая нога. Она всегда хотела только одного – быть Верховной Круга. Но подруге детства, почти сестре, отказать не смогла. Оставила нас и вырастила. Вернее, меня. Андрюху быстро забрали наблюдатели, но он хорошо помнил мать, помнил, из-за чего она погибла, и остался отступником. А приёмный папа помог с анализами, чтобы никто не опознал в нас кое-чьих детей – он тогда возглавлял лабораторию. А потом появилась Нюся. Между нами разница – шесть лет, и этот мелкий хвостик постоянно меня спасает.

– А отец? – приятель придвинулся ближе. – Родной?

– Не знаю, – я пожала плечами. – Андрюха искал и как-то обмолвился, что он был человеком. Зачем навлекать на людей беду? Мы за приёмных-то переживали постоянно, хотя там все на приличных должностях и в состоянии позаботиться о себе. А люди… Нет, я туда даже лезть не стала. И брату отсоветовала.

– На приличных – это на каких?

Я собралась и начала прицельное «бомбометание»:

– Папа – член Совета. Дед Назар – по маме – правая рука главы наблюдателей. Дед Матвей – его зам. Бабушка Варвара – мамина мать – заклинательница, ты наверняка её знаешь, она заведует регионом. А бабушка Степанида, папина мама… – я сделала паузу. – Наблюдательский палач. К счастью для меня, не практикующий, а руководящий ведьмовским отделом. Она-то и помогла мне в своё время запереть в клетку проклятье коллеги.

Я глянула искоса на ошарашенного Илюху и добила:

– А твой учитель Игорь Сергеевич – мой дядя, младший брат Верховной. А дед Назар… – раз пошла такая пьянка… – Твой сколькитоюродный дед. Удавка – его внучатая племянница. А ты ничего не знал, потому что договор. Продвинулся дальше Совета – отдаешь наблюдателям весь род, включая седьмую воду на киселе. Дескать, слишком много страшных тайн знаешь, вдруг разболтаешь. Наставница Удавка была в курсе, потому что застала деда наблюдателем седьмой ступени, а когда он подобрался вплотную к Совету, то… пожалел вас. Подумал, подмутил и сумел отделить от себя всех… кого сумел. А мы с наставницей обещали молчать.

– Но… – возмутился офигевший Илья.

– Вы похожи, – пояснила я. – Ты, твоя бабушка, мама – и дед Назар. «Барашки», глаза… Сам увидишь. Я в момент знакомства с ней поняла. И обещала. Или тебе прикольнее было бы подневольно сидеть в наблюдательских подвалах и бдеть за стародавней нечистью?

– Да не сержусь я… – пробормотал он. – Я…

– Бутер будешь? – я отложила амулет и потянулась за рюкзаком. – И, да, ты можешь проверить всё это за пять минут. Спускаешься в некрополь, зовёшь бабушку… передаешь привет и спасибо. И говоришь, что я знаю, как порвать путы призрачного мира, куда её загнали стародавние, да так, что она приходит лишь на зов крови. Она сможет вернуться и помогать нам. Пойдёшь проверять?

Приятель не ответил – он исступлённо истреблял бутерброды.

– Это у тебя в роду палач потоптался, – заметила я, прихлёбывая зелье. – Они, как разозлятся или расстроятся, постоянно едят и как не в себя. И палач – с маминой стороны. Говоришь, она считалась потухшей ведьмой? Так она сама себя потушила – сразу после Ночи выбора вывернулась наизнанку. Бабушка из-за крови палачей ушла в отступницы, чтобы сменить сферу, а твоя мать… Конечно, Удавка не хотела для неё своей судьбы. Но заклинательский «уголь» женщины – это всегда изменённый тёмный «уголь» ведьмы. Поэтому у мужчин есть совмещение разных магических сил, а у женщин нет. Что? Ты не знал? Эк тебя… берегли.

– Эф, а помолчи, а… – проворчал Илья раздосадованно.

– Пройдусь, – решила я, выбираясь из одеяла. И даже почти пошутила: – Очухаешься – догоняй.

И он почти улыбнулся – криво и явно из уважения.

Я прошла положенное плюс ещё с десяток шагов до ближайшей сосны, отдохнула и осторожно встала.

– Эф! – Илюха тоже встал и крикнул, «догоняя»: – Выходит, дед разрешил?

– Да, – я опёрлась на трость. – Ему надоело прятаться. И человек он очень семейный. Хочет, чтобы семья была большой, и чем больше, тем лучше. И обо всех он готов заботиться, даже о некровных. По-моему, если бы мама ещё с десяток детей усыновила, дед был бы только счастлив. Он клёвый… но я его побаиваюсь. Это не человек – омут. И там столько… В общем, ладно. Разрешил. Плюс он намерен изменить кое-какие старые порядки, лишающие людей права выбора, и этот, про договор, в том числе.

Илья приблизился, и я привычно протянула руку, но задумалась, примет ли. А он отставил локоть и выразительно поднял брови: мол, чего думаешь? Я с облегчением взяла его под руку, опираясь. Какой-никакой, а плюс… И мы побрели вдоль сосен, медленно и печально.

– Как тебе удалось перетащить их на свою сторону?

– О, я тут ни при чём, – я качнула головой, – эта «сторона» сформировалась задолго до моего появления. В те времена, когда родились деды, было принято откупаться детьми или брать их в заложники. Застукали ведьму за нехорошим делом, но на костёр оно не тянет. А наблюдать и ждать следующего проступка – в тягость. Тогда и забирали детей. Дескать, будешь плохо себя вести – твой сын за тобой придёт, а хорошо – отпустим вас обоих.

– Жесть… – пробормотал Илья.

– Они все такие – деды, бабушки. Заложники старой системы. Они работали и верили, что их отпустят, но хрен бы там. Их только привязывали крепче, а родителей убивали. Но они не забыли. Жертвовали всем, чтобы забраться повыше, и ждали подходящего момента, чтобы ударить посильнее.

– И тут появилась ты? – он впервые улыбнулся.

– Тут появился мой дар, – поправила я скромно, глядя исключительно себе под ноги, на шуршащую хвою. – Не вешей на меня все заслуги. Я сделала многое, но не всё. Далеко не всё.

– Моделирование, архивы… – медленно проговорил приятель. Остановился и решительно потребовал ответа: – Что такого важного ты нашла, раз наблюдатели, по выражению учителя, в штаны наложили и до смерти боятся, что все это заметят?

– Договор, – я устало прислонилась к сосне.

Он выразительно поднял брови.

– Стародавний.

Илья нахмурился.

– Самый первый. Исходник того, что был заключен между ведьмами и наблюдателями, – продолжала я терпеливо.

Тёмно-русые брови снова красноречиво взлетели вверх.

– Так ты совсем ничего не знаешь? – я тоже удивилась. – А я думала, бабушка рассказала… Пойдём обратно. Это лучше на примере показать.

– На каком ещё примере? – он, ясно дело, заподозрил. Просто заподозрил – «что-то».

– Илюх, – я подняла на него взгляд и жёстко сказала: – Ни черта я не моделировала. Я пошутила. Модель отнимает уйму сил. Всё проще. Я здесь успокаиваюсь – это моя «змейка на солнышке». Ты, конечно, тоже заметил, как благотворно влияют на нервы сосновый лес и тишина. Встретиться тут – дело случая. Встретиться у некрополя – дело закономерности. А раз я знала, что с тобой происходит и где ты обязательно найдёшься, то загодя попросила Нюсю достать кое-что из архива. Потому что хотела объясниться. Иногда для организации совпадения нужен не магический дар, а наблюдательность, своевременный анализ информации и толковый помощник. Ещё вопросы?

Он молча мотнул головой, а взгляд стал неприятным. Отсутствующим. И какое право я имею учить его жизни… заменяя бабушку? Наставницу? Мне же самой у него учиться и учиться… всему.

– Извини, – я ткнулась лбом в его плечо и сбивчиво пообещала: – я больше не буду…

– Чего не будешь? – сухо поинтересовался Илья.

– Всё не буду, – я отстранилась и нерешительно, но честно посмотрела на приятеля. – Врать не буду близким людям. Манипулировать не буду. Я даром поклялась. Тогда, в катакомбах. А если перестанешь подозревать – то и наезжать не буду. Я никогда не лгала просто так, это всегда было частью замысла и глобальной постановки. А сейчас ничего нет. Дела закончились, цели достигнуты… Маски и роли бессмысленны, – заключила устало. – Продолжим?

Он хмыкнул, улыбнулся и повторил:

– Значит, договор? А как же знаменитое инфополе? И клятва?

– Клятва кончилась вместе с безымянными, – с облегчением сообщила я. – А здешнее инфополе сейчас полностью закрывает «орёл». Всё можно. И – да, Договор – именно так, с большой буквы. Его долго обговаривали, о нём долго спорили, а потом ещё дольше создавали. Записи кровью, тонны заклятий с обеих сторон. Всего было создано два Договора: один – для ведьм, второй – для наблюдателей.

Мы вернулись, и я осторожно обустроилась в своём «гнезде». Прислонилась к сосне той частью плеча, которую не затрагивали клятвы и ожоги, и достала из рюкзака кожаный мешочек. Илья сел рядом, огляделся, заметил только хвою да шишки и сосредоточился на моём рассказе.

– Вот так, – я достала камешек, – выглядит тот Договор, который хранит центральный Круг.

Камешек взлетел в воздух, и перед нами повис старинный талмуд в потрёпанном чёрном переплёте толщиной с три «Советские энциклопедии».

– Какой-то он… – приятель нахмурился. – Хилый. Скромный.

Я одобрительно улыбнулась и достала второй камешек:

– А вот этот я нашла в головном архиве наблюдателей.

Илья аж на ноги вскочил, когда увидел изображение, и присвистнул:

– Ого…

Наблюдательский был больше ведьмовского ровно в четыре раза, как в толщину, так и длину. Гигантский, неподъёмный, в чёрном переплете и с чёрными же языками многочисленных закладок.

– Твой вывод? – я отложила мешочек.

– Подделка, – мой собеседник уверенно показал на ведьмовской вариант. – Но как?..

Я переплела первые ремешки второго амулета и негромко спросила:

– Помнишь про бесову тюрьму? А знаешь, что она вылезала из мёртвого мира каждые сто шестьдесят лет, уничтожая город? В одно из таких «пришествий» – вроде как – был уничтожен архив, где хранился Договор ведьм. Старый-древний подземный архив, в который сотню лет никто не заглядывал, кроме пары замшелых хранительниц да Верховной Круга.

– «Вроде как»? – задумчиво повторил он, потирая подбородок.

– Конечно, наблюдатели постарались под шумок. Заслали туда своих ведьм, но те столкнусь с одной проблемой, – я закончила первый ряд и размяла пальцы: – Договор исчез. Его забрала Вещая видящая – к себе, в своё святилище в тонком мире. И вынимать запретила. До поры до времени. А он был последним. Последним стародавним экземпляром.

– Ты знала? – Илья сел напротив меня, скрестив ноги.

– Нет. Пока не наткнулась на наблюдательский вариант. Как водится, случайно. Бродила, искала записи о дарах – и увидела. Но сначала я не поняла, что это такое. Нас же воспитывали на фальшивой версии. Ясно дело, когда Круг разгрёб завалы, расчистил уцелевшие помещения и обнаружил пропажу, то затребовал копию. И получил. Но тех, кто был в курсе настоящего Договора, не осталось – все погибли, запирая тюрьму в мёртвом мире. И, думается, не без наблюдательской «поддержки». Ведьмы получили то, что получили. За глупость и недальновидность.

– Как теперь получили наблюдатели? – он улыбнулся. – Но ты же вроде говорила, что модель исключает кражу. Утащить можно – но ненадолго.

– Нам и этого хватило, – я подмигнула. – Во времена стародавних территорию ведьм связывало огромное пространственно-временное кольцо – эдакий вариант телепорта. Зашёл в кольцо в Москве – и вышел на Дальнем Востоке, не потеряв ни секунды времени. Во время охоты ведьмы его разрушили, но ошметки остались – преимущественно в горах.

– Урал… – понял Илья.

– Да. Мы давно о них знали, но не использовали. Пока твоя бабушка не предложила сделать из осколков новую вещь – мини-кольцо, замкнутую пространственно-временную систему. И огрызки собрали, «сшили», «проштопали». И использовали как держатель. В них полно силы стародавних, а она – не чета нашей. Мы порепетировали на других архивных документах – во избежание прокола я брала их с маминого разрешения из архивов Круга, – и кольцо держало. И тогда я стащила наблюдательский Договор.

– И на десять лет прекратились убийства ведьм с даром? – он проницательно прищурился.

– И это тоже. Наблюдатели хватились и поняли, что в любой момент их могут ткнуть носом в старые грехи – и потребовать пересмотра Договора. А нагрешили они достаточно. Но это один момент, – я подтянула рюкзак и достала термос с чаем. – Второй – магия. В Договор ведьм вшиты заклятья… соблюдения, направленные на наблюдателей. Если они что-то нарушали, то Договор сдавал их с потрохами. А если Договор нарушала ведьма – её сдавал Договор наблюдателей. Однако касалось это только ведьм Круга – тех, кто имел печать Круга на ладони. Это не только символ принадлежности. Исстари это ключ-клятва: ключ, отпирающий Договор ведьм для работы с законами; клятва, связывающая ведьму обещаниями соблюдения. И таким же ключом-клятвой, впечатанным в кожу на ладони, исстари связаны наблюдатели.

Я глотнула чаю и продолжила:

– Отступницы давно научились знак принадлежности… затыкать. Перекрывать. Пара новых клятв и ритуалов – и сила знака засыпала, не тревожа ни наблюдателей, ни остатки нашей совести. А кражей Договора мы развязали руки ведьмам Круга, чтобы они помогли нам: скрывая нас, добывая информацию, обустраивая площадки для работы отступниц в мире. В кольце наблюдательский Договор не действовал, как не действовал и тот, что находится у Вещей видящей вне нашего мира.

– Получается… – Илья запнулся.

– Она шиш признается, – я кивнула, – но я с тобой согласна. Вещая видящая, конечно, спасала уникальный реликт… но когда спасла и увидела, что начали творить освободившиеся от карающих заклятий наблюдатели… Наставница просто решила Договор не возвращать. Чтобы позволить им как можно больше нагрешить, а потом как прижать… Она же вещая. Она же видит. Она положила многих ведьм на жертвенный алтарь, чтобы дать свободу будущим поколениям. Мёртвая стародавняя – что с неё взять…

Снова глотнув чаю, я протянула Илюхе термос. Он автоматически взял, но пить не спешил, глядя в одну точку над моим плечом, – снова прифигел.

– Жизнь ведьмы – в среднем всего-то сто пятьдесят лет, а жизнь магии в ведьмах – тысячелетия, – дополнила я негромко, зябко кутаясь в куртку. – Ясно, что ценнее. Свобода – от поддельных правил, неравенства и несправедливости. И свобода законная, подкреплённая двусторонними договорённостями. Ведьмы, Илюх, нынче делятся на два лагеря. Одни ценят свою жизнь – и они ушли в отступничество. Вторые ценят стародавние клятвы и древние обещания помогать людям и нечисти – и они находятся в Кругу. Но многие отступники – кроме тех, кто свихнулся на запретных знаниях и власти над миром, – готовы вернуться в Круг и помогать, если нас оставят в покое. Если средневековая охота на ведьм наконец закончится.

Приятель задумчиво кивнул. Я, давая ему время усвоить информацию, выпила зелье, убрала иллюзии Договоров, прикрыла глаза и просто дышала сосновым ветром, слушала шуршаще-щебечущую тишину и всем своим существом вбирала покой. Пока он ещё есть.

– В памяти безымянных вы искали доказательства многолетней охоты? – Илья опустил термос и посмотрел на меня. – А мумии зачем? Для заклинателей?

– Нет, – я снова взялась за плетение. – Безымянные же спрятались. Никаких открытых убийств и демонстрации силы, никаких нарушений. И внезапные шаги навстречу: наблюдатели число тёмных ведьм в Кругах увеличили и Пламя Верховных, извлечённое из бесовой тюрьмы, безропотно отдали, палачам договор пересмотрели… Но дед Назар, много лет изучающий безымянных, сделал вывод, что они всё-таки убивали, но по-тихому, своих. Тогда некоторые отступницы «сдались», чтобы успеть спасти как можно больше «одарённых». А когда практически все наблюдательские ведьмы оказались в приюте, безымянные пошли по наши души, но тоже очень тихо.

Я отложила заготовку и взялась за трость. Илюха сразу встал и подал мне руку.

– Спасибо… В общем, мумии – это спонтанная провокация. Мы решили попробовать и дать безымянным понять, что раз один из них убивает, то остальным тоже можно. И они повелись. Видимо, прав дедушка – прямого приказа останавливаться не было. Было лишь пожелание не палиться. И так, на мумии, мы выманили почти всех исполнителей. Ну и на «реликварий».

– О, – он закатил глаза, – я тебе его ещё припомню…

– Не надо, – немедленно отозвалась я, – склерозом не страдаю. Девичьей памятью – тоже. Обещала катакомбы – будут. Погоди, Анатоль Михайлович даст добро…

Приятель глянул на меня иронично, но развивать тему не стал. Он понял, что я поняла, но… Пока не всё рассказала – мир-дружба-жвачка. А после…

– В общем, – подытожила я, неловко ковыляя по неровной земле, – мы ждём. Ультиматум выдвинут, часть обвинений предъявлена… Наблюдатели, конечно, ушли в глухой отказ, но деваться им некуда. Они нарушили самое главное условие: прекратить и ни в коем случае не возобновлять охоту.

– А если спятившие отступницы? Те, которые умеют блокировать знак Круга и обманывать наблюдательский Договор?

– Ведьма принадлежит Кругу – так гласит Договор. Любая ведьма. Наблюдатели обязаны только наблюдать: собирать сведения и доказательства, проверять их, собирать новые, причём относительно честными средствами – то бишь никаких пыток, запугиваний, шантажа. А когда информации много – в Круг, к Верховной. Показать, обосновать и – обрати внимание! – после её согласия с подписью брать нарушительницу. И рядом должна находиться ведьма из Круга. И доставлять – только в Круг. И допрашивать – только там и в присутствии Верховных или её «рук». Если казнь – приглашается палач, если заключение – ведьму отдают наблюдателям, но любая ведьма Круга имеет право прийти и проверить, жива ли нарушительница, не замучена ли, – я остановилась и прислонилась к сосне. – Вот такой должна была быть система.

– А если нарушительница – Верховная? – спросил Илья с интересом.

– Её судят Верховные ведьмы соседних Кругов плюс новоназначенная. Никаких «внутренних дел», даже если ведьма убила наблюдателя, нет и быть не должно. И, кстати, закабалять ведьм они тоже права не имеют. Ведьмы при наблюдателях – это отдел… вроде как у людей по связям с общественностью. Перемычка между Кругом и наблюдателями, решающей, с опираясь на Договор, сложные моменты. И работа – исключительно добровольная. Те, кто продался во времена охоты, – это их проблемы, но в обоих Договорах чётко прописано, что максимальный срок продавшихся – три поколения. Три, Илюх, понимаешь. А что мы имеем? Бабушка Степанида обмолвилась, что в её договоре стоит формулировка «Пока жив род». То бишь вечность.

– М-да-м…

– И что тут ещё скажешь… – я грустно улыбнулась. – И это я закончила свою работу по сбору доказательств. А кабинетные войны за новые Договоры – да с заклинателями, да с нечистью – будут тянуться долго. В старом Договоре нам тоже не всё нравится – запрет на знания, которыми пожертвовали стародавние, и на произвольную смену сферы силы и «смешанку», численность тёмных ведьм в Кругу, контроль над экспериментами, из-за которого мы вынуждены цепляться за прошлое, чтобы случайно не изобрести… опасное.

– А ты чем займёшься?

– Высплюсь, – я поджала губы. – Вы, вредители, не оставили мне выбора. А то закрыла бы проклятье палача в прежней клетке – да под личиной на дебаты, чтобы в курсе быть, а вы…

– О, мы действовали исключительно по приказу Верховной ведьмы Круга, – Илья сделал невинные глаза.

– Не ври, – проворчала я.

– Значит, тебе можно, а мне нельзя? – он ухмыльнулся.

И всё – абсолютно всё – в смене его настроения мне не понравилось. Да, грешна, но если посмотреть на ситуацию повнимательнее и копнуть поглубже…

Я переступила с ноги на ногу и обратно, собралась и жёстко сказала:

– Илюх, а давай расставим точки над «ё» раз и навсегда. Согласен?

– Как? – приятель заинтересованно поднял брови.

Я оперлась о сосну, перехватила трость и подняла её на уровень глаз:

– Что ты видишь? Говори быстро и без раздумий.

– Трость.

– А что ты о ней знаешь? – я смотрела не мигая.

Понимание в Илюхиных глазах появилось сразу.

– Большинство людей, – сухо поведала я, опуская трость, – видят одно, знают другое, а получают, совмещая первое и второе, вообще третье, основанное на фантазиях, мечтах и комплексах. Ты увидел профессиональную обманщицу в работе, и твоей голове занозой засело – не доверять, опять соврёт и подставит, опять… Хотя в итоге ты получил то, зачем пришёл: знания о безымянных, доказательства непричастности заклинателей и много других полезных сведений и навыков, включая замеченную высшую «белку» и способ с ней сжиться. Поделились бы ведьмы с заклинателями моей информацией? Не факт. Заклинатели получили голос – и авторитет – за наш счёт. Я отдала тебе то, что мы могли бы использовать для себя. И ничего другого ты не просил, и я ничего тебе не обещала. Вспомни, с какой проблемой ты прискакал ко мне, имея в багажнике мумию, и поправь, если я не права.

Ответом – предсказуемый Удавкин взгляд.

– Короче, – я устало тряхнула головой, – если отбросить столь болезненные для тебя морально-этические аспекты, я не подвела и не предала. И помогла, чем смогла, и сдержала обещание. Я делала свою работу – и теперь ты всё о ней знаешь. И просто помочь у меня не было ни времени свободного, ни пространства. Отнесись с пониманием. Или не относись. Никак. Только не доставай больше.

Удавкин взгляд стал внимательнее, и впервые я заподозрила, что наставница так смотрела, не наказывая, нет. А понимая. И замышляя.

– Если отбросить морально-этическое… – повторил Илья задумчиво. – Мёртвая стародавняя – что с неё взять… Жизнь ведьмы – всего-то сто пятьдесят лет, а жизнь магии в ведьмах – тысячелетия, и ясно, что ценнее… И помогла, чем смогла, и сдержала обещание…

А меня вдруг накрыло позабытым ощущением прибоя. Илюха повторял за мной фразы, вырывая их из контекста и выстраивая в другой смысловой конструкции, и каждая следующая накатывала волной тревожности. Он же опытный заклинатель и поймёт, если уже не понял – я много поводов давала, врать на два фронта получалось не очень… И вырвет с корнем, а мне пока не за что держаться, кроме прошлого и…

– Не трогай!.. – прошипела я, дёрнувшись, но удрать не успела.

– Не трону, – пообещал он, прижав меня к сосне. – Не тебя.

И меня снова накрыло. Сначала – темнотой, потом – всё тем же ледяным прибоем. А потом как «прибило»… Скрутило по рукам и ногам, вышибло из лёгких воздух – и гнилым зубом без анестезии выдрало… меня. Частичку меня. Ту, что я создавала специально для безымянных. Ту, что наполовину опустошила, оглушая в некрополе «ворона» – куда я сливала боль и страхи, чем прикрывалась, как щитом, от простых человеческих потребностей и слабостей, откуда черпала силы и… И от ощущения болезненной пустоты я едва не завыла в голос. Но он пропал. Остались только слёзы. Молчаливые, безостановочные и старые-старые, запрятанные так далеко и глубоко, что…

– Прости, – хриплый Илюхин голос доносился издалека, из другого мира. – Эф, нельзя жить с одержимостью. И не говори, что больше у тебя ничего нет. У тебя же такая семья… А одержимость убьёт – физическим истощением точно. А я всё голову ломал, на чём ты живёшь – ни черта не ешь, ни фига не спишь… Или тебя убьют как бешеную собаку, если одержимость вырвется за пределы твоего контроля. И прости, что сейчас и… вот так. Вспомнишь об «угле», вернёшь ему силу – и до тебя будет не добраться никому. Извини.

Мне ему ответить было нечем. Вернее… Для этого следовало вернуться обратно, в себя, но не получалось. Я отчаянно цеплялась за его слова, чтобы не утонуть в окружающем мраке, а на большее меня не хватало.

– Парень, ты хоть понимаешь, почему жив остался? – поддержал мои попытки второй голос, в котором я безошибочно опознала деда Назара.

– Моя бабушка – мудрейшая женщина, – виноватый голос приятеля стал сухим и собранным. – Стребовала обещание беречь меня – и оно бережёт. Кстати, выжигание «угля» тоже спасает от одержимости, отрезая фантом от питания. И точно лишает его возможности убить кого-то, спасая себя. Да, Эф?

– И это тоже, – дед Назар улыбнулся. – Деля ничего не делает по одной причине. Она с детства слишком ленива, чтобы шевелиться или рисковать ради одного результата. Верно, внучка? А теперь отдай. Отдай, говорю. Или положи. Осторожнее. Мозги ей вправлю. Видишь, не в себе девочка.

И мне душевно дали подзатыльник. И второй. И третий. А на четвёртом я очнулась. Уставилась на две расплывающиеся и оттого кажущиеся совершенно одинаковыми физиономии и прошипела:

– Убью!..

– Встань и попробуй, – усмехнулся дед Назар. – Обожаю твою технику. Видел? Десять ударов за десять секунд! – он восхищённо цокнул языком. – Сейчас так никто не умеет – это древняя и уникальная методика стародавних. Но боюсь, Аделинка, год-другой к работе ты будешь непригодная.

Я вдохнула-выдохнула и пробормотала:

– Но ты же меня вылечишь?..

– Ясно дело, – бодро отозвался дед и ласково ущипнул меня за щёку. – Мозги вправим, расслоившуюся душу соберём, поплывшую личность настроим… Не волнуйся. А ты думал, Илюша, одержимость – это выдрал и всё? Нет, это подселившегося выгнал – и всё. А она как ведьма души фантом с одержимостью сама сотворила. Из себя. Из своих качеств и больных эмоций. Накопила и отполировала заклятьями, слив в фантом всё самое нехорошее и сотворив из него подобие трости – для поддержки травмированного духа. И сделала это после нападения палача. Понимала, что в любой момент может сорваться или сломаться. Боялась подвести нас и рискнула последним.

– Деда!.. – слабо возмутилась я, зажмурившись.

– А почему фантом не видно? – профессионально заинтересовался Илья. – Ни тени, ни надрезов, ни «прищепок» или «зажимов»…

– Маскировочная иллюзия, – охотно отозвался дед. – Потом расскажу. Отдельно. Кстати, внук. Не злишься? Нет? Ну, здравствуй.

Послышался звук рукопожатия. Я снова открыла глаза, увидев вместо физиономий тёмную шуршащую массу сосновых веток на фоне сумеречно-закатного неба. А рядом уже тёк ручейком тихий разговор. Я осторожно шевельнулась, приподнимаясь на локтях, и осознала невероятную вещь – у меня ничего не болит. Впервые за почти тридцать лет работы.

– Как спина? – Илюха сидел рядом, опершись локтями о колени, и не сводил с меня настороженных глаз.

– Никак… – я не могла поверить. – Вообще…

– Фантомная боль, – пояснил он, и я заметила, как крепко приятель сжимает в замке подрагивающие руки. – Ты к ней привыкла и пряталась за любой болью, как за щитом, усиливая слабую и делая несуществующую реальной. Извини, Эф… но всё.

– Точно убьёт, и клятву ради этого сломает, – крякнул дед Назар. – И трость отнял, и раковинку любимую, устричную…

Я села, нащупала рюкзак и не глядя достала из кармана горсть «консервов».

– Деля… – в низком голосе деда зазвучала скрытая угроза.

– Да ну вас нафиг, – огрызнулась я. – У меня на этот фантом столько полезных навыков завязано было… Эскулапы, мать вашу…

– Деля! – и его голос стал укоризненно-весёлым.

– Здесь никого нет? – я встала, привалилась к сосне и расплавила в ладони амулеты, впитывая их силу и насыщая прижжённый «уголь». – Точно? Кстати, а фантом-то где?

Илья молча указал на флакон «сонного царства», торчащий из мелкого кармашка рюкзака. И есть в этом что-то от очередного бумеранга, да… Я подняла голову, прищурилась на сосну и на выдохе выдала короткую «очередь» из цепочки развоплощающих заклятий. Вместо десяти их оказалось двенадцать, но в лучшие годы меня легко хватало на двадцать с гаком. И сейчас хватило.

От сосны не осталось даже пепла и пенька, просто пустое место. Я встряхнула руки и села, ощущая мелкую внутреннюю дрожь – забытый признак неуверенности. Завтра же продолжить, чтобы навык не «уплыл» в зелье вместе с фантомом… А лучше – сегодня после ужина повторить пару раз.

– Дорогая внучка, – голос деда был ласковым и приторным до подозрительности, – ты попала.

– Куда? – встревожилась я устало.

– Эф, а ты взрослого беса за сколько положишь? – вмешался Илья.

– Если не почует, то так и положу, заклятий за восемь-десять, – проворчала я, растирая ладони, и обернулась к деду: – Так ты о чём?

– О нём, – дед Назар кивнул на Илюху. – Он теперь от тебя не отстанет по гроб жизни. Отличная подстраховка, экспериментируй – не хочу, да, Илюша? И подопытных можно не опасаться. Если руки попросишь…

Приятель аж подскочил:

– Назар Назарович, позвольте…

– Да, – расплылся в благосклонной улыбке дед. – Меняю на твою уникальную технологию.

– Это что за средневековье? – возмутилась я, кутаясь в одеяло. – Что за торг за моей спиной? Брейтесь оба!

«Оба» дружно засмеялись.

– К сожалению, внучка права, – дед Назар пододвинулся и обнял меня за плечи. – Я согласился. Дальше – сам, благо, кровь упрямая. И сядь, не маячь, – и его голос посерьёзнел. – Хорошо с вами, но я по делу.

– Что решили? – я повернулась. – Что-то же решили?

– Пересматривать Договор не будем, – он предупредительно сжал моё плечо, – только дополнять. Но вопрос ведьм с даром закрыли. Положительно. Дар официально признан… скажем так, тринадцатой сферой силы. То, что прежде его никак нигде не обозначили, – большое упущение стародавних. Они считали дар естественным природным явлением и не понимали его опасности. И чрезмерной привлекательности для некоторых… особей. Теперь дар признан, Деля. Но первое время присмотр за ним будет особый.

А дальше дед, заправившись остатками чая, подобно приличному политику ударился в пространные речи о том, как хорошо мы будем жить, если. Напряжённо анализируя каждую его фразу, я вывела для себя несколько коротких резюме.

Пламя стародавних, дары и прочие проявления силы ведьмы принадлежат собственно ведьмам и Кругам – со всеми вытекающими. То бишь кто владеет, тот и отвечает. И несёт ответственность – и перед тем, в ком отмечено «проявление», и перед общественностью. И Кругам ещё предстоит собраться и обсудить то, что много лет замалчивалось и приравнивалось к опасным «странностям».

«Смешанку» не разрешат, одновременное владение несколькими сферами силы – тоже. Ибо главное украшение женщины – это скромность. Произвольную смену сферы силы разрешат и даже знания вернут (будто бы у нас их нет, да), но лишь для ведьм с даром типа Анюты, которым жизненно необходимо наставничество – и жёсткий контроль мёртвой стародавней.

Договоры с подневольными ведьмами наблюдатели аннулируют, даже с палачами. Последних слёзно просили остаться в наблюдательской структуре, но девочки гордо показали дулю и попросились в Круг. Лишь бабка Степанида «милостиво» согласилась на дальнейшее сотрудничество, если ей разрешат немедленно казнить бывшего главу и некоторых членов Совета, отдавших приказы об истреблении, как преступников. Юмора бабушки никто не понял и не оценил. Однако договорились, что безумных отступников ловить всё-таки надо вместе. Но по фэншую. И, ясно дело, Круги задвинули гордые слова о «предателях» куда подальше и приняли новичков. Но ничто не забыто – и об этом тоже ещё будет отдельный разговор.

Головы тех, кто знал о содержимом Договоров, но гнул свою линию, полетели, а остальных предупредили, что незнание законов не освобождает от ответственности. Привыкать наблюдатели будут долго, трудно… как и мы. Москва не сразу строилась – и до сих пор строится… Но ведь построилась и стала столицей самой большой в мире страны. И мы постепенно «построимся» – и подстроимся, договорившись. И это самое главное – чтобы мы наконец научились договариваться на равных, с помощью правды и цивилизованных аргументов, а не молчаливого истребления неугодных.

Тёмных ведьм будет больше. Как объяснил дед Назар, даже если в Кругу тёмных будет двадцать-тридцать человек, нечисти их сил хватит лишь на питание. Какой-то умник рассчитал, сколько нечисти на квадратный километр тёмных ведьм нужно, чтобы «яйца» набрались сил и «вылупились», и вышло, что тёмных должно быть под пятьсот на одну особь, с нашим-то нынешним потенциалом. А ведьм всего в одном Кругу слегка за сотню, даже с палачами, даже с присоединившимся отступницами. И не факт, что получится «вылупиться» – форма-то за века застыла и закрепилась.

Кажется, время стародавней нечисти ушло безвозвратно, сменившись временем многочисленных рас нелюдей. И, надеюсь, заклинатели с Гюрзой поднимут тему нечисти из схрона – той, которая безопасна для людей, которая может и хочет приносить пользу. Те же «орлы» и «медведи» по слухам угодили в схрон лишь потому, что не согласились с политикой партии – отказались истреблять неугодную нечисть в обмен на патенты. Восстанавливать справедливость – так восстанавливать.

– Как-как? – весело переспросил Илья. – Тёмных ведьм на квадратный километр нечисти или?..

– Смейся-смейся над старым человеком, – беззлобно проворчал дед, которому едва перевалило за сто, а выглядел он слегка за сорок. – Поди ты тот самый умник? Я так и знал… Отвали со своими поправками. А будешь ржать – не скажу, как иллюзорный дух от истинной души отличить, понял? Каждому своё. Так, о чем это я?..

– Нечисть, – поднял свою любимую тему приятель.

Заклинателям и Гюрзе, которой я рассказала о неосуществимых планах стародавних, понравилась мысль единой головы, которая владеет источниками силы и с их помощью бдит за всем народом. И наблюдать за одним проще, и со стороны головы контроль будет серьёзным и жёстким – иначе отберут и власть, и источники. Оные решили вернуть самым достойным, умным и воспитанным. Готовым. Которые, ясно дело, живо сформируют структуру вроде Круга или заклинательской общины и потребуют добавить к обязанностям ещё и права.

Плюс идут суровые дебаты по «бабочкам» в плющах и прочим подселённым. Если есть шанс сохранить особь, да с пользой для общества, да с её согласия – почему нет? И заклинатели готовы этим заняться. Они, получив голос и свой Договор, вообще развили бурную деятельность по обустройству мира. И когда Илюха обнародует свои эксперименты и заклинательские ряды пополнятся, они станут реальной силой.

– Есть даже мысль вручить нечисти Договоры на хранение, – добавил дед Назар. – Деля, ты бы проскочила своими тропами вероятности мимо наших замечательных «богомолов»?

– Теперь уже не проверить, – я качнула головой. – А они как считают?

– Что шиш, – ухмыльнулся дед. – Что они и не таких умельцев ловили. И готовы охранять ведьмовской Договор. За одну лишь свою ведьму, заметь.

– Это выход, – заметила я. – А… я?

– Ты… – он вздохнул и крепче обнял меня. – Любишь же ты трудные вопросы задавать… Сложно с тобой. Половина наблюдателей требует твоей выдачи и казни, а вторая половина делится на нас, молчаливых родственников, и тех, кто стесняется, но мысленно согласен с первой половиной. Нюся, Василина Дмитриевна – те, кто не засветился или не нагадил чрезмерно, – возвращаются в Круг. Через проверку, с клятвами о неразглашении некоторых опасных знаний, – но всё же. А ты… Отступница Эфа нажила слишком много врагов. Я вряд ли смогу помочь. Прости, внучка.

Я глянула на тёмное небо, достала из рюкзака первый попавшийся артефакт, впитала его силу и запалила костёр – светло-золотой, неопасный для леса, тёплый. Согревающий уставшую душу измученного долгими дорогами странника.

– Значит, решено. Эфа умрёт, как когда-то умерла Аделина, – сказала я спокойно. – Я вернусь под своей внешностью и с прежней сферой силы. Аделина, инсценировав свою смерть, сбежала, когда проснулся дар, и всё время просидела в приюте, обучаясь у Вещей видящей. Известной особенности Эфы – проклятья палача – у меня теперь нет. А наставница обнулит мой энергетический фон так, что не зацепишься. И всё. Кто поверит – тот дурак. Кто не поверит – тот пусть сначала докажет. А уж хвосты подчищать мы умеем, не то бы не выжили в наблюдательском террариуме. Кто-нибудь вообще связывал отступницу Эфу и трагически погибшую приёмную дочь Верховной?

– Насколько я знаю, нет, – нахмурился дед Назар. – Андрей припрятал твои старые анализы, пока личность Эфы искали среди пропавших без вести и прочих подозрительных, «определив» тебя по новым в дочери некой отступницы, убитой безымянными. Нюся нашла в некрополе подходящую пару из неопознанных – мать и дочь, без заклинательского изгнания, просто убитые… Так в деле и записали.

– Знаю, – я кивнула. – Я всегда хотела вернуться и готовилась к этому. И дело Эфы закроют, а её мумию найдут среди неопознанных, которых мы выдадим Кругу и наблюдателям. А мне опять придётся играть. И я сыграю, – я улыбнулась. – Это я умею. Надо только чтобы бабушка Степанида защиту палача подправила. Я же хранитель секретов Вещей видящей. Мне не показалась, будто ты сказал, что мы, ведьмы с даром, имеем право на защиту мысли и памяти?

– Имеете, – подтвердил он, – на обычную, чтобы любопытные не лезли. Но, да, хранители секретов наставниц – особый разговор. Я подниму через одного своего знакомого эту тему. Утвердим вам защиту палача.

– Сам-то ты, конечно, не выступаешь? – я ухмыльнулась.

– Упаси Боже, – ответно усмехнулся дед. – Я же в кресло главы мечу. Мне не следует поддерживать неугодных, даже если они тысячу раз правы. Мировоззрение изменить – это не пару законов переписать. Не одно поколение вырастить придётся, прежде чем получатся те, кто будет работать с опорой на Договор и без предрассудков. Нет, для непопулярных идей я использую активистов-энтузиастов. Сливаю им наработки через десятые руки, а они вещают. А я молчу и грозно хмурюсь, но почти всегда меня вынуждают согласиться – да, Договор нарушен, да, виноваты, да, исправимся, да… Я людей и почву долго готовил. И под кресло хороший подкоп прорыл. Теперь я то киваю, то хмурюсь. И жду.

Илюха, пока мы с дедом обсуждали насущное, сидел напротив нас, через костёр, и молча внимал. А я посматривала на него и понимала – недооценила. Очень. И получила за это очередным бумерангом. И, дай дар, последним. Устала отбиваться. Хочу просто… жить.

Стемнело. Уютно мерцал костерок. В сосновых макушках гулял тёплый ветер, играя на тяжёлых хвойных лапах как на струнах, наполняя лес таинственными шорохами и шепотками. А когда мы замолчали, со стороны приюта донеслись громкие голоса – обсуждали новости, не верили… боялись. Все боялись поверить и вернуться. И не знаю, как Нюся перешагнёт через свой страх и доверит этому изменчивому миру свою странную дочку… Знаю лишь, что в этот момент, да и потом, я буду рядом с Русей. Я обещала.

А Нюся, встретив и накормив гостей, всё-таки вспомнила об обещании забрать меня к ужину и примчалась, запыхавшись.

– Деда! Привет! – искренне обрадовалась она, и я заподозрила однозначное: приехав, дед Назар сразу отправился искать меня, минуя других членов семьи.

– Ну здравствуй, хвостик, – дед улыбнулся, неохотно выпустил меня из рук и встал. – Пора? Жаль. Сидел бы и сидел…

– Ужин! – напомнила Нюся и хлопнула по метле.

– Полетели, – он взгромоздился позади внучки. – Что на ужин-то?

– Но…

– Полетели, – повторил дед шёпотом, – поговорить надо. По Русланке. Делю потом заберёшь, полчаса погоды не сделают.

Подлый ход, но действенный. Сестра бросила на меня беспомощный взгляд, я кивнула, и они улетели. А мы остались – как сидели, друг напротив друга, через костёр: я, кутаясь в одеяло, Илюха, рассеянно ломающий длинные хвоинки.

Я ожидала неприятного молчания, но он поднял голову и нерешительно спросил:

– Не злишься?

– Нет, – я поправила одеяло. – Это всего лишь… форма. Костюм. Работа закончена, и он больше не нужен.

Надеюсь…

– Зачем? – Илюха пытливо смотрел на меня через костёр.

– Я поняла, что… не подхожу, – я передёрнула плечами. – Слишком авантюрна для такой работы. Мне не хватало терпения, постоянства, усидчивости, внимательности… и снова терпения. Я была импульсивной, поминутно меняющей направления – мысли, действия… начатого дела. Игра и процесс казались важнее результата. Фантом помогал терпеть. После встречи с палачом убегать, забываясь, в приключения не выходило… и я научилась сливать негатив в другое место. И с опорой на него – на безэмоциональность и чистый разум – я наконец научилась моделировать. Теперь это… не нужно. Надеюсь. Нет, не злюсь. Правда. Мне просто… страшно. Но всё равно – спасибо. Ты прав, нельзя жить с одержимостью. Пора учиться жить… с собой, – для начала.

И, кстати, пройтись тоже пора. Я нащупала трость, но больше по привычке. Это тоже часть старого образа, с которым пора прощаться – больно «ящерка» узнаваема. И искать ей другой образ.

Я осторожно встала, ежась на прохладном ветру, и Илюха, оглядевшись, поднял мою куртку. И тогда и я решилась:

– А ты? Злишься?

– Не знаю, – он устало улыбнулся. – В последние дни случилось слишком много… всякого. Разного.

Я понимающе кивнула. Илья набросил куртку на мои плечи и добавил:

– Но привык я к тебе за это время… чрезмерно. И не хочу больше с тобой расставаться. А Эфа ты или Аделина… неважно. Ты же не веришь в мою исключительную меркантильность и сдвиг по экспериментам?

– Вопрос вопросов – что ты такое, – хмыкнула я. – Не хочешь – и не надо. Разберёмся. Не будь я ведьма души. Я тоже привыкла к тебе… чрезмерно.

…а быстро мы привыкаем к тому, что нам подходит. К тому, что изначально наше. И, пожалуй… это я тоже предвидела.

Он обнял меня за плечи, и мы медленно побрели по шуршащей хвое.

Двадцать шагов от костерка – двадцать обратно… И, наверно, на сегодня с нас хватит. Вымотанные, выжатые, офигевшие, привыкающие… Да и отношения – штука хрупкая и шаткая. Совсем как мои модели возможного вероятного, когда одна неучтённая деталь ставит крест на сложнейшей и выпившей много сил конструкции. И сейчас эта неучтённая деталь – я сама. Нет. Никакой торопливости. Сначала… я вернусь.

Я вдохнула хвойный ветер, прислушалась к далеким гомонящим голосам и улыбнулась.

Жди, мир.

Мы возвращаемся.