Три последних недели Наталья прожила, словно в вязком густом тумане. Неужели это действительно случилось с ней? Нет! Это происходит с кем-то иным, а она сейчас находится в другом месте! Не здесь. Только не в этой реальности, мрачной и унылой.

Женщина, напрочь раздавленная всем этим полицейским расследованием, судебным разбирательством и вердиктом присяжных, была буквально стерта в пыль приговором суда. Три года шесть месяцев колонии общего режима! И за что!? Во имя чего!? Ну да, сама виновата! Слезные железы отказывались работать в прежнем темпе, источник секрета их иссякал. Женщина тихо всхлипнула и высморкалась в мятую бумажную салфетку.

— Слышь! — Наталья вздрогнула и обернулась, — на неё с вызовом глядела «коллега» по несчастью, соседка по камерному отсеку автозака. Ею оказалась цыганка лет тридцати-тридцати двух. Цветастый платок съехал набок, черные густые волосы высыпали наружу, — тебя как звать, малохольная? — Цыганка прямо в упор буквально расстреливала Наталью дуплетом своих пронзительных черных глаза, — у тебя закурить есть?

— Н-наташа, — Наталья потупилась, опустив голову, а потом украдкой взглянула на временную попутчицу.

— Ну-у-у-уууу, — цыганка смачно выругалась, ловко метнув сквозь идеально ровные жемчужные нижние зубы длинный вязкий плевок прямо в угол клетки, — тебе говорят! Курить дай, ну!?

Вызывающее поведение и наглый пронзительный голос цыганки действовал немного отрезвляюще.

— Н-не курю, — Наталья почти пожалела, что не курит. И никогда не курила.

В боковую дверь автозака заглянул начальник караула, долговязый тип с прыщами на лице и длинным горбатым носом. Его кобура, тяжело свисающая с поясного ремня, гулко грохнула о металлическую дверь. Он кивнул двум своим товарищам, снял форменную кепку с кокардой-«яйцом» и пригладил пятерней потные жиденькие волосы:

— Ждем, пацаны, — и снова исчез.

В замкнутом пространстве время тянулось утомительно медленно. Оно будто превратилось в некое вязкое желе, которое продавливалось событиями сегодняшнего дня исключительно вяло и неохотно. Событийный материал, разогнавший эту кобылку-жизнь за три последних недели до небывалых скоростей, казалось, сейчас исчерпался. Наконец, прорву времени спустя, первый караульный, тот, что сидел ближе к двери, толстый парень с лысым черепом, выглянул из автозака наружу и поднял руку.

— Стас! Ну, что там? — Второй караульный, худой долговязый индивидуум с рябым лицом, явно нервничал, выкуривая уже третью сигарету за пол-часа.

— Да погоди, ты! Какой быстрый! Как срок у этой вот, — первый караульный заглянул внутрь и кивнул в сторону цыганки, — сейчас они там разберутся.

Цыганка встала со скамьи и схватилась за решетку обеими руками:

— Старшой! Дай закурить, будь человеком, — голос её, на сей раз заискивающе-елейный, сейчас звучал удивительно мягко и просительно, буквально убаюкивая и заставляя даже физически закрывать глаза всех окружающих. На лице же сию секунду водрузилась гримаса неимовернейшего страданья, она выглядела таким образом, как если бы вы подошли к зеркалу, сдвинули брови, скорчили злобную гримасу, поставили большой палец между бровей и потянули им кожу вверх. Забавно, не правда ли?

— Какая у тебя статья, красавица, какая ходка? — второй караульный с видимым удовольствием глубоко затянулся и выпустил дым прямо цыганке в лицо.

— Какая-какая! Двести двадцать восьмая! Часть вторая! А ходка моя — последняя!

— А ну, быстро села на место! Вот так! И не маячь тут больше! Наркоманка?

— Не, старшой, да никогда! — Цыганка, изображая саму невинность, уселась обратно на скамью, насупившись.

— Поехали! — Первый конвойный махнул рукой.

Второй конвойный повернул ключ в замке. Тот пронзительно лязгнул, и решетка отворилась. Клетка выпускала своих узниц.

— Ну, девочки, давай! Первая пошла!

Цыганка скривила еще более жалостливую гримасу:

— Старшой, ну дай сигарету. Сил больше нет.

— Пошла, я тебе говорю, — второй конвойный нарочито медленно снял с плеча автомат. Стальное дуло было рябым, очевидно, от слишком частого использования.

— Иду я, иду, чего, не видишь? — Цыганка двинулась к выходу, взяв руки за спину.

— Давай быстрей! Вот так! Молодец!

— Первая есть! — раздался крик начальника караула откуда-то снаружи. — Давай вторую!

— Вторая пошла! — Наталья встала со скамьи и под недоверчивыми взглядами караульных двинулась к выходу из автозака.

— Ты, девонька, руки-то за спину возьми, крысы тебя разорви!

Наталья вздрогнула от неожиданной грубости и тут же подчинилась этому окрику, вызвавшему в ней первобытный инстинкт самосохранения, а острый укол страха неприятно вонзился где-то в области сердца.

Женщин вывели в пыльный обшарпанный шлюз. У противоположной стены столпилось несколько человек. Сотрудники следственного изолятора носили характерную пятнистую форму сине-голубого цвета. Они нарочито медленно размахивали резиновыми палками, будто действо сие являлось их необходимой заглавной обязанностью. Кинолог, зевая, прислонился к стене немного поодаль. Он носил такую же форму, а вот палки у него не было, зато у ног сидела огромная немецкая овчарка. Она явно скучала, лениво почесывая ухо задней лапой.

Сотрудники изолятора подробно опросили цыганку, затем принялись за Наталью:

— Фамилия, имя, отчество, дата рождения, — инспектор говорил быстро и отрывисто. Наталья ощущала это как выстрелы в голову холостыми патронами с очень близкого расстояния. При каждом слове реальные физические взрывы боли в черепной коробке усиливались в геометрической прогрессии.

— Косякова Наталья С-сергеевна, двадцать пятого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, — усталый голос женщины подхватило раскатистое эхо сводчатого потолка шлюза.

— Статья, срок, режим, начало, конец срока? — Сотрудник сверял ответы с данными в учетной карточке осужденной, которую держал в руках.

— Статья сто пятьдесят девятая, часть вторая, три года ш-шесть месяцев общего, начало с-срока двадцать первого декабря две тысячи одиннадцатого года, конец с-срока двадцатого июня две тысячи пятнадцатого года, — Наталья назубок уже выучила эти сведения своей биографии, частично пока только будущей. Она обязана была выйти отсюда. Чем скорее, тем лучше. Адвокат обещал помочь, нужно только найти немного денег. Деньги! Именно из-за них Наталья оказалась в таком положении. Они — самое настоящее зло, расчетливое, безжалостное и холодное, как айсберг!

Когда окончился опрос, женщин повели для осмотра вещей и личного досмотра в другой коридор. Первой пригласили Наталью. Она зашла в прямоугольное помещение с задрипанными стенами и единственным небольшим окошком, забранным решёткой. У правой стены располагался металлический стол. Под ним валялся мусор: раскрошенное печенье, порванные чайные пакетики, растерзанные пополам сигареты, мятые салфетки и другой всяческий хлам.

«Санитарное состояние неудовлетворительное, эпидемическая обстановка неблагополучная», — почему-то пронеслись в голове женщины профессиональные термины, такие знакомые и уже почти забытые.

Инспектор, производящий осмотр, не церемонился. Он вытряхнул содержимое сумки на металлический стол-стеллаж. Некоторые вещи упали на пол. Пакет с гигиеническими принадлежностями по инерции отлетел к двери. Явно не рассчитанный на подобные нагрузки он лопнул, а содержимое вывалилось наружу, будто выпущенные кишки.

— Дай сюда, чего стоишь! — Наталья была крайне неприятно поражена до глубины души! Она молча собрала прокладки, салфетки, ватные палочки и диски обратно в пакет и положила на стол.

Врач в третьем поколении, женщина не привыкла к такому обращению. Ей претило все, что происходило здесь. Люди, чуждые и незнакомые, распоряжались её судьбой, её вещами, были полноправными властителями дум, надежд и всех чаяний страдающей и плачущей женской души. Наталья всегда старалась четко планировать свою жизнь. И, надо отдать ей должное, лезла из кожи вон, выпрыгивала из юбки, стараясь добиваться реализации своих планов. На работе женщина пользовалась заслуженным авторитетом коллег именно за нацеленность на работу и достигнутые результаты. Наталья Сергеевна, доктор, Вы — вот те самые эпитеты, которые были в ходу в её пластиково-стеклянно-силиконовом мирке, а не это вот всё.

— С тобой всё, ожидай. — Инспектор покинул помещение, оставив Наталью с ворохом её личных вещей, разбросанных и частично безжалостно растерзанных. Женщина быстро собрала свои пожитки в большую спортивную сумку.

В комнату вошла женщина-инспектор средних лет с короткой стрижкой и в очках-хамелеонах.

— Ну что, красавица, начнем? — инспектор натянула на руки медицинские резиновые перчатки. — Чего уставилась, красивая? Раздевайся. Наталья сняла с себя джинсы, свитер и футболку. Инспектор тщательно прощупала одежду женщины.

— Бюстгалтер, трусы и носки снимай.

— Зачем?

— За шкафом, милая! Снимай, говорю!

Наталью будто током ударило! Горячая волна негодования отдала в голове взрывом боли, жаром прошла по шее, кольнула в сердце и далее в левую лопатку. В который раз за сегодняшний день женщина испытала стыд и унижение!

— Понимаете, — Наталья перешла на шепот, — у меня с-сегодня начались, — женщина опустила голову, ком, подкативший к горлу, мешал говорить.

— Что ты там мямлишь? Трусы долой. Чего не ясно? Мне что, мальчиков позвать, чтоб помогли тебе раздеться?

— Н-нет. Не надо. Я сама.

Трусики скользнули на пол. Наталья стояла совершенно нагая, прикрываясь ладонями. Подобное ощущение совершеннейшей незащищенности, уязвимости и беспомощности ее посетило впервые в жизни. Наталья поежилась от холода. Ей вдруг стало жаль себя с силой неимоверной. Ершистый ком подкатил к горлу и лопнул там обильным водопадом слез, хоть на йоту загасивших накал эмоций. Наталья зарыдала.

— Ну, ты чего, дуреха, мужа схоронила? — женщина-инспектор сняла перчатки и бросила их в угол смотровой, — давай, прекращай выть, вытирай слезы, вот так, — голос инспектора немного потеплел.

«Видимо, они тоже немножко люди», — подумалось Наталье. Она мяла в ладони очередной солёненький носовой платочек.

— Хорошо, умничка! — женщина-инспектор квохтала рядом с Натальей, словно курица над своим единственным цыпленком, — теперь присядь на корточки.

— З-зачем, — Наталья начала немного заикаться, когда ее арестовали. Концентрация кислоты негативных эмоций и неудовлетворительного морально-психологического состояния, которая медленно разъедала сознание, разум и волю женщины, постепенно повышаясь, наконец, достигла запредельных значений.

— Ты опять за свое!? Приседай три раза. Раз! Два! Три! Ай, молодчина какая!

Наталья приспособилась мало-мальски терпеть все эти унижения. Однако ее прямо выворачивало наизнанку от возмущенья и обиды, когда они являлись бессмыслицей.

Впрочем, женщина-инспектор тут же придала смысл этой последней процедуре:

— Ты что же, милая, вчера родилась? Я обязана проверить, не заряжен ли твой воровской карман, — сузив глаза, она посмотрела на Наталью, — а у тебя, милочка, их целых два. Да все нормально. Чисто. Одевайся.

«Воровской карман? Да еще два? Почему именно у меня?» — недоумевала Наталья, натягивая трусики.

— Так, с тобой закончили, иди к доктору.

Наталья все время вытирала слезы бумажными носовыми платочками. Идти к доктору? Конечно же! Вот оно! Коллега-врач обязательно ее выслушает, утешит и поможет. Ведь доктора, словно десантники, своих не бросают. Эту аксиому Наталья выучила, будучи студенткой. Женщина вздохнула, вытерла лицо насухо и даже улыбнулась, открывая дверь смотровой.

— Заходи туда, — инспектор показала на соседнюю дверь, выкрашенную, наверное, сразу после революции 1905 года, — наш дежурный док сейчас придет.

Наталья вошла. У стены стоял стол и стул. Рядом находилась кушетка, застеленная желтоватой простыней, да облезлый металлический шкаф со стеклянными стенками и намалеванным красным крестом. «Д — а—а-а-а. Вот это сервис!» — сыронизировал врач-гигиенист, её второе профессиональное Я, — вот бы нагрянуть сюда с проверочкой, взять смывы, воду для физико-химического анализа. Обязательно проверить столовую…»

Наталья невольно усмехнулась, уголки её губ рефлекторно поднялись, а кривая настроения, пройдя по низшей точки параболы, медленно, как бы нехотя, ползком двинулась вверх.

Дверь отворилась, и вошел дежурный врач в сереньком мятом халате и форменной куртке, надетой прямо поверх него.

— Так, и кто тут у нас? — Врач устало опустился на стул и положил на стол журнал и чистый бланк медицинской карты.

— Косякова Наталья С-сергеевна… — в миллиардный раз женщина начала вычитывать все эти магические мантры, оказавшиеся исключительно важными штуками в этом «храме несвободы».

Но врач махнул рукой, мол, хватит:

— Раздевайтесь.

— Понимаете, я тоже в-врач, — сказала Наталья с видом победительницы, видимо, ожидая, что вот прямо сейчас «оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода ея примет радостно у входа и братья меч ей отдадут». Но, то ли врач изолятора не был знаком с творчеством великого русского поэта, то ли он не являлся таким уж братом, как она рассчитывала, а только он устало посмотрел ей в глаза и коротко отрезал:

— Раздевайтесь.

Наталья пожала плечами и снова разделась. И опять донага. В этот раз процедура оголения собственного тела не вызвала такой болезненной реакции, как накануне.

«Опыт, — выстрелила женская самоирония, — да-а-а, врагу бы не пожелала».

— Татуировки есть?

— Нет.

— Гематомы, ссадины, царапины?

— Нет.

— Какие-то телесные повреждения?

— Нет.

— Жалобы на здоровье? — дежурный врач заполнял медицинскую карту, не обращая на Наталью ни малейшего внимания.

— Нет, — Наталью снова уколол разряд боли в сердце. Она испытала глубочайшее разочарование, но одновременно с ним, в женщине поселилась некая апатия. Она как бы отделила для себя, своего внутреннего человека, от того кругооборота событий, который происходил с нею вот уж который день.

— Наркоманка?

— Нет.

— Руки покажи, — врач тщательно осмотрел кожу в локтевых ямках, — повернись, — посмотрел в паху и поверхностные вены голеней.

— Одевайся.

Наталью отвели в отдельный бокс и заперли там. Цыганка — старая знакомица, сидела на скамье в углу и не проронила ни звука. «Курить бросила, что ль?» подумала Наталья.

Наконец, после полутора часов ожидания, за вновь прибывшими явился начальник корпусного отделения — коренастый парень с пухлыми щеками и тяжелым взглядом. Размахивая резиновой дубинкой, корпусной повел двух узниц лабиринтами полутемных коридоров, лестниц и переходов. Когда они миновали пост охраны и спустились по переходу вниз, Наталья почувствовала кислый запах прогорклой капусты. Корпусной гремел связкой ключей, открывая очередную дверь, непременно окованную листовым железом. Когда троица проходила через внутренний пятиугольный двор, образованный сомкнутыми корпусами учреждения, в забранном решетчатом окне двери прогулочного дворика серой маской мелькнуло лицо:

— Старшой!

— Чего тебе? — мрачный пухлый корпусной, проходя мимо, прогрохотал резиновой дубинкой по стене и двери.

— Старшой! А когда будет банный день? — серое пятно мелькнуло еще раз и исчезло.

— Вот когда поведут в баню, это и будет банный день, — флегматично выдал корпусной, открывая очередную дверь.

Наталье казалось, что они блуждают по кругу.

— Третий второму, третий второму, прием! — корпусной теребил небольшую рацию, которая плевалась шипением, тресками и помехами, — Андрюша, ты на десятом? Что?! Повтори! Быстро дуй на десятый, Берту не забудь.

— Ожидай, иду, — проскрипела рация.

Наконец, корпусной открыл дверь, решетку за ней и велел женщинам зайти внутрь. Сзади прогрохотал и лязгнул замок, выдавливая из себя нотку некой безысходности и мрачного фатализма. Наталья оказалась в полутемном коридоре с множеством дверей. В центре у стены помещался стол, за которым смутной тенью располагалась бесформенная фигура. Тусклый свет дневного освещения был весьма скуден, а комплект ламп явно нуждался в обновлении. В коридоре слышался негромкий гомон, который, впрочем, сразу утих.

— Катерина! Принцесса подземного царства! Кинолог здесь? — хмурый корпусной неожиданно улыбнулся.

— Юра, здравствуй, темный лорд! Вроде, идет, — Катерина, тоненькая, как тростиночка женщина-инспектор, была молода и красива.

Дверь прогрохотала еще раз, и в коридоре появились две фигуры, которые были уже знакомы Наталье: одна передвигалась на двух ногах, вторая — на четырех лапах. Сейчас она знала и их имена. Андрей и Берта.

— Катюша, выдай новенькой постель и четвертую открывай, — Юра-корпусной стукнул дубинкой по двери камеры.

Пока Катя возилась с двумя замками, открывала дверь и решетку, Наталья вновь подумала о дичайшей несправедливости всего случившегося с ней, сжимая «рулетик» матраса под мышкой. В нем были сокрыты подушка, одеяло и две простыни.

— Заходи, — корпусной взмахнул резиновой дубинкой по широкой дуге и указал Наталье на открытую дверь, зияющую неизвестностью и неведомой опасностью. Наталья медленно вошла. В нос без промедления ударила вонь: спертый запах немытого тела с примесью чего-то знакомого и крайне неприятного. В камере царил полумрак, а света было меньше, чем в коридоре. Наталья обернулась. В хату она зашла одна. Ее спутницу, видимо, увели дальше. Металлический лязг запирающихся замков снова полоснул ножом по сердцу.

— Ну, здравствуй, девонька! — Говорившая подскочила с места и подошла к Наталье вплотную, — как звать-величать?

— Да погоди ты, Маря, дай человеку оглядеться.

— А чего ей годить. Пусть занимает свободную койку, — обиделась Маря — самая молодая из всех, девчонка лет девятнадцати-двадцати.

Наталья осмотрелась. Напротив двери располагалось окно, доступ к которому ограничивался отсекающей решеткой. Снаружи оно было заглушено пластиковым щитом, пропускающим внутрь лишь скудный рассеянный свет. У двух противоположных стен стояли две двухъярусные кровати. Слева, в ближнем углу, примостился санузел: раковина с зеркалом над ним, да унитаз, что журчал неисправной трубой за деревянной перегородкой. Посредине располагался стол, намертво вмурованный в бетонный пол. За столом сидели три женщины. Одна из них призывно махнула рукой:

— Проходи, садись, гостья нежданная, — она указала Наталье на пустую койку на втором ярусе, — бельишко и сумку туда бросай, да садись за стол, знакомиться будем.

Наталья спешно застелила постель и плюхнулась на жесткую скамью. Три пары глаз сиделиц были устремлены на нее. Та, что занимала место во главе стола, была по виду ровесницей Натальи. Вытянутое лицо, нос с горбинкой, рыжие волосы с проседью, карие глаза, живые и подвижные, внимательно заглядывали прямо в душу. Наталья инстинктивно почувствовала в ней лидера этого места внутри четырех конкретных стен.

— Меня Надеждой зовут, можно просто Надя, — рыжая кареглазая кивнула в сторону своей соседки справа, — это Света, — молодая полноватая брюнетка, лет двадцати шести — двадцати восьми слегка кивнула, — а это Марина, ее только вчера из малолетки перевели. Вишь, восемнадцать исполнилось, так сразу перевели. Маря, да сядь ты уже, не мельтеши, — Маря, коротко стриженая шатенка с симпатичным личиком, уселась на свое место.

— Я Н-наталья, можно Наташа, — Наталья смотрела на своих новых знакомиц, которые явно ждали от нее продолжения, — осудили меня по статье сто пятьдесят девятой, дали три с половиной…

Надя легонько стукнула ладонью по столу:

— Наташенька, это нам уже известно, — Надя легонько тряхнула головой, откидывая волосы назад, — связь здесь работает почище, чем на воле. Ты, давай, дело говори.

Наталья поняла, что здесь лучше не шутить, а рассказать все, как было.

— Что ж, д-девоньки, — как бы передразнивая одну из своих сокамерниц, начала Наталья, — раз такое дело. С-слушайте. Одна я у матушки своей родилась. Папа нас бросил, когда я была маленькой, с ним не общаюсь. Жила-училась в школе, п-потом поступила в мединститут в нашем г-городе. И тут началось. Влюбилась я в принца з-заморского. Из Кении.

— Из чего? — непонимающе скривилась Света.

— Из Кении. С-страна есть такая. В Африке. Он учился в нашем м-мединституте на иностранном факультете.

— Это что ж, ты негра полюбила? — Уточнила Надя.

— Он не совсем н-негр, а мулат, понимаете? У него папа кениец, учился и работал в Советском Союзе, а м-мама русская.

Сокамерницы молча переваривали информацию.

— Влюбилась я тогда, как д-дура малолетняя.

— Но-но, при малолетних прошу не выражаться, — Маря тряхнула головой, погрозив Наталье пальчиком.

— Боже, к-как он ухаживал! Цветы, конфеты, р-ресторан, кино, — Наталья закрыла глаза, вспоминая, — а потом постель, б-беременность и выкидыш, — продолжила рассказчица.

По камере пронесся тяжелый хоровой вздох: сокамерницы переживали вместе с ней.

— А дальше-то что было?

— А н-ничего. Уехал мой принц в Африку, а меня з-забыл. Как я плакала тогда, сколько слез п-пролила, сколько нервов он мне в-вымотал. И вправду — негр, — вдруг впервые в жизни резюмировала Наталья для себя точную, емкую и краткую характеристику своей первой любви.

— Девочки, у вас в-вода есть? Мою минералку менты вылили.

— Волки позорные! Маря! Давай нашу сюда, налей Наташе, да и нам всем по маленькой.

На столе появилась полуторалитровая пластмассовая бутылка с прозрачным содержимым. Маря налила в казенные металлические кружки.

— Ну, девчонки, жизнь ворам, смерть ментам! — Надя подняла кружку, чокаясь с сокамерницами.

Наталья, почувствовав, что в кружке отнюдь не вода, удивленно подняла бровь:

— И откуда такой д-дефицит?

— Оттуда! Много будешь знать, да болтать — вмиг язык подрежу, — рубанула Надя, одним глотком осушив свою кружку.

Наталья цедила «живительную влагу», смакуя, и удивлялась самой себе. Откуда у нее появилась любовь к самогону? Ведь она не пила его ни разу в жизни до сего дня! Жизнь вносила свои коррективы.

— Давай, продолжай, — руководила Надя процессом беседы.

— Я окончила институт, п-пошла работать. Было у меня две-три интрижки, так, шуры-муры, и больше н-ничего.

Девки только кивали головами, а Наталья сглатывала слюну, пытаясь остудить опаленную самогоном глотку.

— Год назад б-была в Тайланде и познакомилась там с одним парнем. Р-русский. Из нашего города. На десять лет моложе м-меня. Мы купались, загорали, ездили на экскурсии и х-ходили в кафешки. Много разговаривали. Он оказался бизнесменом. Занимался оптовой т-торговлей продуктами. Овощи, фрукты, зелень и всякая в-всячина, — Наталья встала из-за стола и подошла к раковине. Зачерпнув немного воды ладонями, она сделала несколько мелких глотков, охладив, наконец, пылающую пересохшую глотку. Женщина посмотрела в большое зеркало на свое отражение. Оригинал оказался крайне недовольным, Наталья ткнула в его отображение указательным пальцем с идеально сохранившимся маникюром. «Да-а-а, старушка, сдали мы с тобой позиции, причем, крепко», — на Наталью смотрела женщина, которую она не знала. И знать не желала! Отекшее одутловатое лицо с темными кругами вокруг глаз, морщины расползались от уголков глаз веерообразно по вискам и щекам, носогубные складки углубились, и каждая породила на дне своего русла еще больше морщинок. Наталья видимо постарела. Она сняла свитер и отвела в сторону руку. На плече повисла жуткая уродливая кожно-жировая складка. «Старуха!» — У Натальи навернулись слезы, голова закружилась, а внезапная слабость в ногах оказалась таковой, что приземлила женщину на корточки, пришлось схватиться за край раковины.

— Девчонки! — Голос Нади, упругий и не терпящий возражений, волнами разливался по камере, — тащите барышню сюда!

Наталья очнулась на постели внизу, открыла глаза и встряхнула головой.

— Ты как, дурында? — заглядывала в глаза Света.

— Эко тебя с полстакана развезло! — удивлялась Маря.

— В-все нормально, д-девчонки, правда, — Наталья чувствовала, как сердце забилось в горле, будто галопирующая лошадь. Женщина сделала несколько глубоких вдохов и почувствовала тонкое покалывание в области сердца. Она вновь присела к столу:

— Плесните мне еще малость этого средства от т-тоски лютой, — Наталья протянула кружку, Маря налила, наполнив ее до краев.

— Приехали мы из-за границы и уже не расставались. Жить стали у м-меня. Чувствую, п-пропадаю. Влюбилась я в Сашу до умопомрачения! Ничего не соображала. Какие слова он мне г-говорил! Таких я не слышала никогда и ни от кого на свете! — Наталья закрыла глаза, а горячая волна прокатилась по ее телу от затылка до пят, — Саша любил домашние пельмени, а я их готовила. Все для него г-готова была сделать, а он для меня. Мой мужчина был так н-нежен. Целовал меня с утра, шла на работу и чувствовала, как горит поцелуй н-на шее. В общем — словами не передать, у Н-наташки совсем м-мозги набекрень съехали, — Наталья глядела на своих сокамерниц, а те слушали, широко раскрыв глаза и уши.

— Он был не такой. Д-другой, понимаете? Только маме моей почему-то сразу не понравился, — благодарные слушательницы все молча понимали, Наталья продолжала свой рассказ, — я стала следить за собой. Тренажерный зал, бассейн, пробежки по ут-трам. Парикмахер, косметолог, маникюр с педикюром, ш-шугаринг, пилинг, спа и массаж. С ним я сбросила пятнадцать килограммов жира с з-задницы и десять лет возраста с плеч. Начала покупать себе дорогие вещи, косметику, стала ярко краситься. Я и не заподозрила ничего такого, когда он попросил купить машину. Я, говорит, с правами, а м-машины нет, сейчас, говорит, проблемы с деньгами. А оформить, говорит, ты должна н-на себя. Буду, г-говорит, мою маленькую принцессу везде возить. Ну, я взяла кредит, обратилась к коллегам, те подкинули д-деньжат в долг, вот м-машину и купила. Ладу ларгус. Отечественная, зато новая. Я сразу увидела, что Саше машина не понравилась, хоть он улыбался, б-благодарил меня и дарил такие ночи! Он давал м-мне то, чего никто дать не мог. Да уже и не с-сможет.

— Это почему еще? — подвижная Маря подскочила со своего места и замахала руками.

— С-старею я, вот так, Маря, — Наталья убрала волосы назад, — через в-время он мне и говорит, что хорошо бы иномарку приобрести. А то, г-говорит, женщина у него красивая, а машина не очень. Я же будто совсем ослепла! И снова н-ничего не заподозрила, а только как собачка готова была для него на все, — глаза женщины снова заблестели, — кредит в банке просто так уже не дали, запросили справку о доходах и п-поручителя. Пришлось мне в микрозаймы идти. Не знаю как, девоньки, а только Саша предложил мне такую аферу п-провернуть. Принес он чужой паспорт, неизвестно чей, приклеил мою фотку, я натренировала подпись. Набрала кредитов и взяла Рено Дастер. — Наталья высморкалась и утерла слезы, — а ч-через пару недель ко мне наряд полиции в гости з-заглянул. А дальше с-суд и приговор. Саша на дастере укатил с генеральной д-доверенностью. Я только потом узнала. С ним б-была девочка из м-микрозайма. Люди добрые подсказали, — глаза Натальи промокли и она громко всхлипнула.

— Десять-четыре! Десять-четыре! Прими! — послышался крик со стороны окна.

Маря лихо вскочила, подбежала к отсекающей решетке и дернула за веревку. Целая связка была закреплена на одном из нижних прутьев.

— Десять-четыре, готовы! Кто?

— Десять- шесть! Принимай, от Розки.

Маря шустро потянула веревку на себя. Втащив метров десять-двенадцать внутрь, девушка победно схватила застиранный черный носок и быстренько выпотрошила его содержимое. В нем оказалась малява.

— Грев три-пять. Не западло для Розы, — прочитала Маря и передала ее Наде.

— Розка-то снова заехала, — Надя рассмеялась, — а как хорохорилась, когда выходила месяц назад! Ты ее знаешь, Наташа, вас вместе привезли.

— Роза? Та ц-цыганка?

— Да, заехала в карцер. Придется ее греть, — Надя повернулась к Светке, — доставай чай и курево, да гони коней на десять-шесть. Алена доставит прямо в руки этой стерве!

Вдруг Наталья почувствовала резкую боль в области сердца. Она тихонько встала и пошла в сторону отхожего места. Боль нарастала и отдавала в левую кисть и лопатку. Пальцы онемели. Голова закружилась. В глазах потемнело. Сердце забилось в неимоверном темпе. Дыхание сперло так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Женщина рухнула на пол, будто мешок с картошкой. Сокамерницы бросились к ней. Маря подложила под голову подушку. Надя щупала пульс на сонной артерии. Света начала стучать в дверь:

— Катька! Тут человеку плохо! Тяни доктора на коридор!

— Ожидай! — Катя листала женский журнал и мечтала о большой и чистой любви, а тут снова эти со своими гуслями.

— Катька! Открывай, она упала и лежит! Не дышит!

— Кому плохо? — Екатерина медленно подошла к двери и заглянула в глазок, принюхиваясь, — опять бухаете! Вот, суки!

— Наташе плохо! Открывай! Ей, похоже, кранты.

— Отвали! Проспится твоя Наташка, и снова будете мне мозг высасывать, обезьяны неумытые!