О языках народов Кавказа

Кавказ крайне богат на языки, наречия и диалекты, за что по праву заслужил еще у средневековых путешественников звание «Горы языков». Современная наука затрудняется с точным определением количества языков, бытующих в этом регионе. Указывается лишь приблизительное число — 60. У языков народов Кавказа существуют необычные особенности, некоторое из которых будут приведены ниже.

Первая особенность так называемая гортанность языков. «В речи северокавказских народов гортань работает более активно, чем, допустим, в русской речи. В аварском, цезском, лакском, даргинском — практически во всех северокавказских языках — есть согласные, которые образуются в гортани либо при участии гортани и других органов, а также гласные, при образовании которых происходит сужение гортани. Для русской артикуляции это непривычные звуки, не каждый сможет их произнести с первого раза» (https://etokavkaz.ru/nauchnyi-podkhod/desyat-faktov-o-kavkazskikh-yazykakh).

Путешественники рассказывали, что мало кому удавалось говорить на языках горцев с безупречным произношением. В ряде языков превалируют гортанные звуки, иные напоминают клекот орла. Возможно, высокогорье, разреженный воздух, другие природные особенности способствовали тому, что язык принимал форму наиболее оптимальную для каждой климатической зоны, которых на Кавказе много — от субтропиков до вечных ледников. https://document.wikireading.ru/33351.

Вторая особенность — это исключительное грамматическое разнообразие и непохожесть языков народов, живущих в сравнительно небольшом регионе. Например, в табасаранском языке 48 падежей, а в адыгейском — всего 2; в адыгейском языке глагол может заменять целое предложение; глаголы арчинского языка имеют 1,5 миллиона форм; в северокавказских языках нет предлогов и т. д.

Работорговля

Основным экспортным товаром Северного Кавказа со Средневековья и до начала XIX века были рабы. Даже в 1830-е годы из региона турки вывозили до 4000 рабов в год. Стоимость раба «на месте» была 200–800 ₽, а при продаже в Османской империи — уже 1500 ₽ Невольников в Турцию продавали сами народы Северного Кавказа, точнее, их знать — черкесы, дагестанцы. Лишь в 1830-е черноморский флот России смог уничтожить этот промысел.

Уже в X-XI веках в восточном Причерноморье сложился рынок рабов. Почти все европейские путешественники в Средние века обращали внимание на то, что особенностью торговли у черкесов была купля-продажа живого товара. Например, итальянский путешественник Интериано (начало XVI века) отмечал: «Они (феодалы) нападают внезапно на бедных крестьян и уводят их скот и их собственных детей, которых затем, перевозя из одной местности в другую, обменивают или продают». После того как в конце XV века причерноморские итальянские колонии захватили турки, главным потребителем кавказских рабов стала Османская империя, имевшая широкую сеть поставщиков в лице крымских татар и горцев, а также большое количество невольничьих рынков в Северо-Восточном Причерноморье. Наибольший масштаб торговля рабами (и особенно рабынями) приобрела на Северном Кавказе с XVIII века, ежегодно в XIX веке из Черкесии вывозилось до 4000 тысяч человек невольников обоего пола.

В XVIII — начале XIX века самыми крупными невольничьими рынками в регионе были: на Северо-Восточном Кавказе «Чёрный рынок» или «Кара базар» (ныне пос. Кочубей Тарумовского района), Тарки, Дербент, селение Джар на границе Дагестана с Грузией, Аксай и аул Эндери в Дагестане; на Северо-Западном Кавказе — османские порты и крепости в бухтах черноморского побережья: Геленджик, Анапа, Еникале (рядом с Керчью), Суджук-Кале (Новороссийск), Сухум-Кале (Сухуми), Копыл (Темрюк), Туапсе, Хункала (Тамань). При этом большинство рабов на невольничьих рынках Северо-Восточного Кавказа (и особенно Дагестана) было из христиан (например, из Грузии), а на Северо-Западном — из абхазов и черкесов.

Довольно много черкешенок продавалось работорговцами не в соседние аулы, а доставлялось на черноморское побережье для продажи османам, так как это гарантировало большую финансовую выгоду. Голландец Жан Стрюи в писал: «Слава об их красоте так хорошо распространилась, что на трапезонтском и константинопольском базарах за черкешенку почти всегда вдвое, иногда втрое больше платят, чем за женщину, красота которой, при первом взгляде, показалась бы нам равною с первой и даже превосходящею».

Молодые крепкие мужчины нередко стоили дороже даже красивых юных девушек на восточных невольничьих рынках. Их труд использовали на тяжёлых работах (в сельском хозяйстве, на рудниках), их заставляли служить в армии, принудительно обращая в ислам, если они придерживались иной религии.

Высокая рентабельность невольничьего бизнеса обеспечивалась значительной разницей в ценах закупки женщин на Кавказе и стоимости продажи их на восточных работорговых рынках. Если в Черкесии в XIX веке за девушку или женщину платили от 200 до 800 ₽ серебром, то после прибытия в Турцию её цена поднималась до 1500 ₽ серебром. http://zilaxar.com/istoriya/rabotorgovlya-na-kavkaze-v-xix-v/

Известны свидетельства современников, что в черкесских селениях родители сами продавали работорговцам своих дочерей. В то же время нужно заметить следующее. Возможность быть проданными в Турцию, Египет, арабские страны казалась дочерям бедствующих семей одним из возможных путей спасения от нищеты, ожидавшей их после замужества у себя на Кавказе. Были случаи, что дочерей в гаремы приводили и сами родители, зная, что жизнь их дитя будет устроена, что после адаптации и обучения их выдадут замуж, в худшем случае оставят в роли прислуги в богатом доме. Но не все девушки могли попасть в гарем. Во дворец султана брали только «здоровых и красивых девушек около 14 лет, которые не говорили по-турецки и не освоили турецких обычаев». Вероятно, это было связано с тем, что дворец хотел дать им наилучшее образование, достойное османского высшего сословия, и избежать влияния обычаев низшего класса, «нарушающих» культуру поведения девушек. Ответственные за доставку наложниц чиновники считали, что таких девушек можно найти среди выходцев с Кавказа. При выборе «предпочтительными свойствами считались светлые волосы и голубые глаза» https://circassian2020.ru/index.php?newsid=488

Пища горцев

Кухня горских народов Северного Кавказа, несмотря на национальные особенности, имела много общего. Поскольку ведущими отраслями хозяйства горцев были животноводство и земледелие, основу пищевого рациона составляли мясомолочные продукты, изделия из теста, овощи и фрукты.

Из пшеничной, кукурузной, ячменной, ржаной, просяной муки делали хлеб, пироги, лепешки, чуреки, хинкал, пельмени и др. Зерно, смолотое в домашних условиях на ручной мельнице, давало крупу, из которой варили каши.

Хлеб выпекался в печах, которые могли иметь свои особенности у разных народов. Агулы пекли особый ажурный хлеб.

Из мясного горцы предпочитали баранину, затем — говядину. Конину ели очень редко, обычно в тех случаях, когда приходилось резать тяжелораненое животное. В пищу шло также мясо домашней птицы и дичи (зайца, косули, дикой козы, куропатки и др.). Изредка ели и голубиное мясо, поскольку считалось, что от этого улучшается зрение. Как правило, горцы ели свежее мясо осенью, когда резали скот, а также на свадьбе, поминках, всякого рода общественных мероприятиях и праздниках. В обычное время довольствовались мучной и молочной пищей. Мясо употребляли в основном вареное, вяленое на воздухе, сушеное и очень редко жареное. В целом, как в пище, так и в других делах горцы-мусульмане руководствовались понятиями халал (дозволенное) и харам (запрещенное, греховное). Неукоснительно соблюдалась традиция есть мясо только дозволенных животных, зарезанных по мусульманскому обряду, с молитвой, и у которых была спущена кровь. К примеру, охотничья добыча, если ее успела задушить собака, считалась уже оскверненной и не годной в пищу.

Рыбу и блюда из нее употребляли в основном жители приморских районов. Жители гор ели рыбу редко, хотя в их реках водились ценные сорта.

Молочные продукты (творог, сыр, масло, сметану) изготовляли из молока коров, коз, овец, буйволов. Вместо свежего молока в пищу предпочитали употреблять кислое (простоквашу, кефир, айран).

Важное место в питании горцев занимала растительная пища. Часть растений шла в пищу в сыром виде, но в основном они служили начинкой для пирогов и пельменей. В садоводческих районах рацион разнообразили фрукты (яблоки, груши, персики, абрикосы) и ягоды. Плоды и ягоды употребляли в пищу в свежем и сушеном виде. По словам И. Орбелиани, «в пище горцы чрезвычайно умеренны — кусок чурека с куском бараньего сала или сыру и десяток хинкали составляют всю их пищу».

Российские солдаты дезертиры

Одной из особенностей Кавказской войны были многочисленные случаи дезертирства русских солдат и их переход на сторону горцев.

Одним из ближайших помощников и переводчиком имама Шамиля был беглый солдат Андрей Мартин, который принял ислам и стал Идрисом. История сохранила имена и других перебежчиков: прапорщика Залетова, солдата Родимцев, которого Шамиль отличил за храбрость, Якова Алпатов, возглавлявшего отряд чеченцев и руководившего разведкой в тылу русских.

Одной из причин дезертирства простых солдат были особые тяготы службы в этот период времени.

В 19 веке служба на Кавказе считалась непрестижной и приравнивалась к ссылке, которую называли «теплой Сибирью». Сюда направляли провинившихся офицеров и наиболее неблагонадежные части. Часто это были пропитанные духом свободолюбивые люди и авантюристы, которые не понимали, зачем Россия воюет с горцами.

Особое отношение у горцев было с местными казаками. Распространены случаи бегства казаков-раскольников целыми семьями и станицами в горы, откуда они вместе с горцами устраивали набеги и воровали скот. Перебежчики часто выполняли функции проводников и шпионов.

На территории подконтрольных имаму Шамилю территориях были целые слободы, населенные русскими дезертирами, и самая большая группа проживала в селении Дарго. Здесь 500 бывших солдат занимались обслуживанием пушек, литьем ядер и картечи, обучением горцев военному делу. Пленные чеченцы говорили, что 300 русских проживает в Ведено и еще 200 человек живет в аулах Чарской области.

У горцев даже появилось выражение «свои русские» и имам Шамиль особенно ценил перебежчиков, которых он использовал и для полицейских целей. В письме от 1844 года Шамиль писал, что он считает русских беглецов своими друзьями и просит создавать все условия для их перехода в ислам. Имам поощрял женитьбу русских на чеченках и дагестанках, после которой дезертиры принимали ислам и признавались полноправными членами общины.

При этом беглецам и пленным не запрещалось совершать православные обряды не только в аулах, но и в столице имамата. После Андийский съезд наибов было решено содержать всех русских перебежчиков за счет казны. Политика покровительства над дезертирами способствовала увеличению их количества и снижению боевого духа армии.

Помимо обучения и обслуживания артиллерии русские активно участвовали в боевых действиях против соотечественников. Они играли роль проводников, разведчиков и командиров конных отрядов горцев.

Во время последнего боя Шамиля в горном ауле Гуниб, его охраняло 400 последних сторонников-мюридов. Большинство горцев предало своего имама, и только русские и польские дезертиры до последнего отчаянно сопротивлялись и все погибли.

Русское командование пыталось решить проблему дезертирства и даже покупало беглецов у горцев, расплачиваясь за них солью. В 1845 году было составлено «Воззвание кавказского командования к русским солдатам, бежавшим в горы», в котором было объявлено, что все проступки им прощаются без взысканий. https://zen.yandex.ru/media/russian7/dezertiry-na-kavkazskoi-voine-kakie-russkie-voevali-za-shamilia-5e139273df944400b1212083

Особенности войны / русский взгляд

Унтер-офицер Рябов про поход 1836 г. «В 1836 году, под командою генерала Фези, полк наш направился в Чечню, где и занят был всю зиму усмирением взбунтовавшихся аулов. Я не буду распространяться о трудности этого похода, скажу только, что поход этот был зимою, по горам, где то снег по колено вверху, то дождь и слякоть в долинах, то двадцатиградусный мороз на высоте, то жар и духота в оврагах и ущельях по очереди менялись. Не столько погибло народу от сабель и пуль вражеских, сколько от холода и других невзгод. Выбьется человек из сил в походе, за ним ухаживать и заботиться некому: ружье, сумку и пуговицы долой — и оставайся как знаешь. Обозов с нами никаких не было: кое-что на вьюках, кое-что на себе — вот и все;… Многие отстававшие отдыхали и опять успевали нагонять свой отряд на ночевках и дневках, но большинство, конечно, совсем пропадало, погибая холодною и голодною смертью, или доставалось в руки неприятелю».

Генерал Вельяминов платил казакам и солдатам по червонцу за каждую отрубленную горскую голову.

Поручик Симановский (1837 г.) о горцах. «На второй версте отрезали мы одного черкеса, стоявшего на пикете, он, заметивши нас, побежал в балку и с балки к морю. Когда он окружен был нашею цепью со всех сторон, то переводчик (по-ихнему, толмач) кричал ему, чтобы он сдался, что ему решительно ничего не сделают, но он, добежав до берега, бросает на берегу свою шапку и чевяки и кидается в море вплавь, отплывши шагов сто, кидает в сторону пистолет и шашку (ружье закинул еще в балке) и кричит, что он лучше утонет, чем сдастся. Пули градом на него посыпались, и он пошел ко дну, кровавое пятно лишь означало место, где он тонул».

Он же про одну из атак. «Подавались вперед очень медленно, ибо каждую возвышенность должны были брать штурмом и выбивать черкес из завалов штыками; местность черкесам очень благоприятствовала, но они дрались очень дурно; артиллерия наша почти не могла действовать, кроме обстреливая дорогу, 5 раз или более кидались мы на штыки и выбивали черкес из выгодной для них позиции. Трудно остановить русских солдат; когда они кидаются на штыки, для них нет препон».

Куначество

Куначество — это крайне интересный и своеобразный феномен, имеющий огромный социальный и мировоззренческий подтекст. По большому слову, куначество представляет собой побратимство, ставящее дружбу на один ряд с родством.

На Кавказе в период Кавказской войны это явление имело широкое распространение, в том числе и между врагами. Вырисовывалась парадоксальная ситуация. Русские офицеры имели кунаков-побратимов среди горцев, носивших славу отъявленных головорезов, а подчас и разбойников. Такой дружбой было принято гордиться и завидовать этому. Даже в художественной литературе того времени русские писатели описывали эту традиция с особой восторженностью, видя в ней некий элемент народной демократии и братства. Кунаки были у Лермонтова, Толстого.

Кунак в переводе с тюркских языков означает гость. У вайнахских народов этот термин имеет и другое значение — достойный мужчина.

Когда двое мужчин решили стать кунаками, то, конечно, эта договорённость была устной. Однако само куначество скреплялось определённым обрядом, который у разных этнических групп имел некоторые собственные нюансы, но общая картина была схожей. Кунаки брали чашу молока, вина или пива, которое имело, к примеру, у осетин сакральное значение, и клялись перед Богом быть верными друзьями и братьями. Иногда в чашу бросали серебряную или золотую монету в знак того, что их братство никогда не покроется ржавчиной.

Куначество несло целый ряд серьезных обязанностей, в условиях Кавказа приобретающих особую, нередко жизненную, ценность. Кунаки до конца жизни обязаны были защищать друг друга и поддерживать. Если простой гость находился под защитой хозяина только у него дома, то кунак мог рассчитывать на помощь друга в любое время дня и ночи и в любом краю, в который его забросит судьба. Именно поэтому, если на кунака кто-либо охотился, то зарезать его было удобнее на горной дороге, потому что, будь тот в доме друга, врагу пришлось бы брать весь дом штурмом.

В вечно полыхающей на Кавказе войне и розни куначество было уникальным явлением межэтнической и даже торговой связи. Кунаки могли выступать своеобразными дипломатами, торговыми агентами и личной охраной. Ведь хороший ответственный кунак провожал друга не только до границ своего аула, но порой ввиду необходимости прямиком до следующего дружественного селения. А у зажиточных горцев было много кунаков. В тяжёлых условиях междоусобицы такие отношения представляли собой своеобразные пункты безопасности.

К примеру, почти до середины 19-го века, т. е. до официального окончания Кавказской войны, армянские купцы использовали во время дальних переходов через Кавказские горы с обозами своих товаров именно подобную кунацкую сеть. Кунаки встречали их ещё на подходе к аулу или селу и сопровождали до границ следующего дружественного селения. Пользовались такими связями и осетины, и вайнахи, и черкесы…

В этой связи интересным и характерным примером куначества в данный период выступает дружба сотника Андрея Леонтьевича Гречишкина и старшего князя темиргоевского племени Джембулата (Джамбулата). Андрей, выросший в семье линейного казака станицы Тифлисской, уже в молодом возрасте снискал уважение старших товарищей, его имя народная молва носила с пиететом. По другую сторону Кавказской кордонной линии гремела слава князя Джембулата, которого считали лучшим воином Северного Кавказа.

Когда до Джембулата дошли слухи о молодом и отважном сотнике Гречишкине, он решил познакомиться со своим врагом лично. Опять же через кунаков, лазутчиков и негласные каналы связи удалось устроить встречу в заболоченных и потаённых местах реки Кубань. Два мужественных человека после недолгого разговора, как говорится, прониклись. Вскоре они стали кунаками. Гречишкин и Джембулат тайно ездили друг к другу в гости, на христианские и мусульманские праздники обменивались подарками, оставаясь при этом неумолимыми врагами на поле боя. Друзья делились всем, кроме политики и службы. При этом и в стане темиргоевцев, и в казачьем войске все знали об этой дружбе, но никто не смел их упрекнуть.

В 1829 г. во время пресечения набега горцев казачий отряд под руководством сотника Гречишкина понес крупные потери. Погиб и сам сотник. В ходе боя был зарублен и его кунак — Джембулат.

К сожалению, войны XX — XXI веков практически не знаю подобных примеров. Войны будущего…

Особенности военных действий

1) Соединениям Отдельного Кавказского корпуса приходилось вырабатывать собственные приемы, приспособленные к местным условиям. Стандартная для европейских кампаний тактика залповой стрельбы в определенном направлении без собственно прицеливания на Кавказе не срабатывала, так как здесь противник не действовал плотными колоннами, а пехоте приходилось отражать атаки горской конницы и бороться с разбросанными огневыми точками.

2) Если в европейских войнах самой опасной частью боевых действий считались наступление и штурм вражеских укреплений, то в кавказских условиях гораздо большие потери войск ожидались всегда во время отступления от цели похода.

3) Походный порядок отряда на Кавказе также имел свои особенности, здесь не годились обычные колонны, так как в силу постоянной угрозы нападения горцев было необходимо постоянно иметь боевое охранение, выстраивать солдат в каре и держать обоз в центре этого построения. В авангард обычно назначался один батальон пехоты при двух орудиях; за ним на расстоянии ружейного выстрела шла главная колонна, в середине которой располагались обоз и артиллерия; замыкал все это арьергард того же состава, что и авангард. Со всех сторон этот отряд окружали четыре стрелковые цепи с небольшими резервами. Такой способ передвижения по горам солдаты образно называли «водить колонну в ящик».

4) Горцы, сравнительно, несли потери гораздо меньше русских, потому что они были вооружены нарезными винтовками, которые стреляли и дальше, и вернее наших весьма плохих кремневых самопалов. К тому же горцы были искусные стрелки, приучаясь к стрельбе чуть ли не с детства, нашим же солдатам некогда было учиться стрелять, и искусство заменялось огромным количеством выпускаемых патронов на каждый горский выстрел. Затем, горцы искусно умели пользоваться местностью и действовать врассыпную; русские же солдаты должны были действовать массами. Горец легко одет, без всякой ноши, быстро мог переменять место; наши же солдаты, с тяжелым боевым снаряжением, зачастую с шестидневным сухарным запасом, шанцевым инструментом, должны были двигаться медленно.

5) «кавказцы» предпочитали не вести с горцами перестрелку, в которой они были в заведомо проигрышной ситуации, а вступать в ближнюю схватку, при этом у кавказских солдат выработались специфические приемы рукопашного боя — они не имели ни желания, ни особой возможности тренироваться в правильном штыковом бое. Как писал РА. Фадеев, кавказец «больше бьет прикладом в голову, чем колет; только первая шеренга встречает неприятеля штыками, другие по большей части сейчас же переворачивают ружье», используя его как дубину. Обьяснение этому можно найти в том факте, что подавляющие число нижних чинов русской армии было бывшими крестьянами, у которых движения, соответствующие хозяйственным работам (которыми им и на Кавказе приходилось много заниматься), закрепились на подсознательном уровне, поэтому они и составили базовую основу рукопашного боя кавказцев, у которых во многом искусственные навыки штыкового боя просто не могли быть отработаны до нужной степени автоматизма. Даже кулак в схватках с горцами оказался неожиданно эф-фективным оружием. На это указывал, например, М. Я. Ольшевский, который писал, что "приклад и даже кулак повергал чеченца наземь замертво. «О, урус крепкий человек, большой рука у него, — говорили чеченцы, поднимая вверх сжатый свой кулак».

6) В условиях горной партизанской войны традиционный устав и проверенные тактические приемы показали свою полную непригодность. Приходилось действовать небольшими отрядами, состоявших из мелких соединений всех трех основных родов войск и представлявших собой что-то вроде армий в миниатюре. В таком отряде было обычно немного артиллерии. Батарея в этих случаях считалась высшей тактической единицей, часто же обходились одним взводом, а то и одним-двумя орудиями. Это приводило к неприятной для высших артиллерийских офицеров ситуации, когда они оставались вне своих прямых обязанностей. Э. В. Бриммер писал в своих мемуарах по этому поводу: «Кто служил в артиллерии, тот должен мириться с двусмысленной, неопределенной ролью штаб-офицера в деле: смотреть и ничего не делать, видеть ошибки и не иметь средств исправить их; словом, быть паразитом». Впрочем, в условиях Кавказа во главе экспедиционного отряда по воле обстоятельств мог стать офицер из любого рода войск, даже саперных, если он в данный момент оказывался старшим в чине, поэтому всем приходилось на практике овладевать навыками командования «чужими» родами войск. (https://cyberleninka.ru/article/n/spetsifika-boevyh-deystviy-kavkazskoy-voyny-1817–1864-gg).

Гашиш Серебряного века

В русской литературе тема наркотиков робко появляется в середине девятнадцатого столетия. В качестве примеров часто приводят судьбу художника Пискарёва в «Невском проспекте» Н. В. Гоголя или не бросающееся в глаза употребление (с лечебными целями) Анной морфия в романе Толстого «Анна Каренина». Впрочем, во второй половине XIX века было издано и такое необычное произведение, как поэма Арсения Голенищева-Кутузова (1848–1913) «Гашиш» (1875), где в отчетливо ориенталистском контексте (подзаголовок поэмы — «Рассказ туркестанца») возникает образ наркотика как средства для «спасения от тягот земных», предназначенный для маргинальных слоев населения, чью жизнь еще не изменила цивилизация. Но, несмотря на идеологическую направленность поэмы (граф Голенищев-Кутузов всегда был монархистом), в ней едва ли впервые столь подробно описывается действие наркотического средства.

Гораздо дальше примерного чиновника, директора гимназии Иннокентия Анненского, пошло следующее поэтическое поколение поэтов-символистов — прежде всего в лице Валерия Брюсова (1873–1924), для которого наркотик — главным образом, морфий — становится уже не только показателем принадлежности к избранным представителям поэтической богемы, но и своего рода медиатором между миром пошлой повседневности и надмирной стихией абсолютных представлений.

В поэме «Подземное жилище» Валерий Брюсов описывает место, где можно найти любые наркотические средства: «морфин, и опий, и гашиш, эфир и кокаин». Несмотря на фантазийную подоплеку поэмы, Брюсов достаточно подробно перечисляет вещества, имевшие хождение в среде деятелей Серебряного века. В период Первой мировой войны особую популярность приобретает кокаин, на волне которой одну из лучших своих песен об «одинокой глупой девочке, кокаином распятой в мокрых бульварах Москвы» сочиняет шансонье Александр Вертинский (1889–1957). Но все-таки дорогой кокаин могли позволить себе лишь немногие: среди них — «шикарные дамы полусвета, иногда высшее офицерство, обеспеченные представители богемы». Менее обеспеченные работники журналистского и поэтического цеха довольствовались более дешевым гашишем: уже в эмиграции Георгий Иванов вспоминал свой bad trip от «толстой папиросы, набитой гашишем», после которого он больше никогда не прикасался к наркотикам (хотя словам лукавого сплетника Иванова не всегда можно верить).

В тумане революции

В рассказе Виктора Пелевина «Хрустальный мир» события, непосредственно предшествовавшие Октябрьской революции, показаны словно бы в наркотической дымке, в которой пребывают обдолбанные кокаином и героином юнкера Николай и Юрий, стоящие в карауле недалеко от Смольного дворца. В первые послереволюционные годы наркотическая тема в литературе продолжает распространяться: как и сами наркотические вещества, становящиеся достоянием всё более широких слоев населения. В рассказе Михаила Булгакова (1891–1940) «Морфий» показана жизнь и гибель доктора Сергея Полякова, в конечном итоге покончившего с собой. Как и сам Булгаков, Поляков принимал морфий, чтобы справиться с многочисленными болями, но в итоге получил зависимость, от которой не мог избавиться (сам же Булгаков всю жизнь страдал невыносимыми мигренями, которые передал Понтию Пилату в «Мастере и Маргарите»). На сегодняшний взгляд булгаковский кажется довольно схематичным и моралистичным, что преодолел в своей экранизации «Морфия» Алексей Балабанов, сделав судьбу доктора Полякова входом в XX век.

В первые послереволюционные годы будущий поэт и прозаик Константин Вагинов (1899–1934) знакомится с секс-работницей Лидой, ставшей затем героиней одного из лучших его стихотворений. Постепенно Лида приучает молодого человека к кокаину, который они приобретают в общественном сортире на Невском, причем Вагинов не жалеет на это дело редких монет из своей коллекции: «Нерукотворный поэт я люблю длинные дворницкие, где кашу едят и кокаин нюхают», писал он в «Звезде Вифлеема», одном из первых своих произведений.

В конечном итоге Вагинов достаточно крепко присел на кокаин, и от верной гибели его спас срочный призыв в Красную армию и участие в гражданской войне в Сибири и на Урале.

После возвращения в Ленинград в 1921 году уже не вполне здоровым человеком (туберкулез) Вагинов горько иронизирует над стремлением персонажей — например, своего комического альтер-эго, Неизвестного Поэта из романа «Козлиная песнь» — отправляться «во ад бессмыслицы, во ад диких шумов и визгов, для нахождения новой мелодии мира». Причем средствами «изолировать себя и спуститься во ад» Вагинов называет более привычные «алкоголь, любовь, сумасшествие», но уже не наркотики. В 1934 году Константин Вагинов умирает, в этом же году в парижском эмигрантском журнале «Числа» был опубликован роман Марка Агеева (1898–1973) «Роман с кокаином», который так же, как и Булгаков, вывел наркотическое вещество в заголовок: хотя кокаин здесь играет второстепенную роль и, по сути, является лишь последней каплей в деле морального падения и физической деградации главного героя, юноши по имени Вадим Масленников, издевающегося над своей старой матерью и стремящемся передать кому-нибудь свое венерическое заболевание. Напоминающий сразу всех лишних людей русской классической литературы, Масленников рассчитывает с помощью кокаина заглушить боль от тяжелейшего разрыва с возлюбленной. Непосредственно кокаину в романе посвящены две последние главы: в одной из них Агеев со знанием дела описывает ритуал группового употребления наркотика, а также ощущения Масленникова от него, а в последней — представляет путаные и довольно примитивные мысли героя в состоянии «отходняка». https://knife.media/drug-poetry/

Наркотики в Российской империи в начале ХХ века

Рассказ о малоисследованном вопросе российской истории: наркомания в Российской империи и Российской Армии в начале ХХ века.

Это очень малоизученный и «непопулярный» вопрос, а между тем данная проблема уже тогда начала проявляться. Прежде всего, разумеется, наркомания развивалась среди тогдашней «золотой молодежи», «служителей мельпомены» и их близкого окружения: «дам полусвета», поклонников, друзей, прислуги, и т. п.

Вот что вспоминал об этом популярнейший артист России той эпохи Александр Вертинский:

«Продавался кокаин сперва открыто в аптеках, в запечатанных коричневых бочонках, по одному грамму. Самый лучший, немецкой фирмы 'Марк» стоил полтинник грамм. Потом его запретили продавать без рецепта, и доставать его становилось все труднее и труднее. Его уже продавали «с рук» — нечистый, пополам с зубным порошком, и стоил он в десять раз дороже…

Короче говоря, кокаин был проклятием нашей молодости. Им увлекались многие. Актеры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах.

Поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин чаще всего не было денег.

Помню, однажды я выглянул из окна мансарды, где мы жили (окно выходило на крышу), и увидел, что весь скат крыши под моим окном усеян коричневыми пустыми баночками из-под марковского кокаина. Сколько их было? Я начал в ужасе считать. Сколько же я вынюхал за этот год!'

В общем, в столичных психиатрических лечебницах избытка наркоманов тогда еще не было, хотя первые специализированные койкоместа, для богатых наркозависимых, в частных клиниках уже оборудовались.

Кто был победнее, и не мог оплачивать свое лечение в частных клиниках, тихо умирали дома от «передозов», или наркотической ломки. Это явление пока не вызывало особенного общественного беспокойства.

Дело в том, что русское крестьянство, в отличие от бедных слоев населения Китая, или Персии, до Первой мировой войны наркомании практически не знало. Веками выращивали наши предки и мак, и коноплю, и не догадывались, что их можно перерабатывать в различные дурманящие средства.

Отсутствие серьезной наркомании в широких массах народа вызывало недальновидное благодушие правящих кругов страны, которые игнорировали ее постепенный рост.

Некоторые наши учёные даже писали «успокоительные» статьи. «К большому счастью для нас, русских, — убеждал проф. А. И. Ковалевский — болезненное состояние, известное под именем морфиомания… распространено очень мало. Во много раз сильнее морфиомания распространена во Франции, в Англии, в Италии и далее на Восток, особенно в Константинополе».

Тогдашнее спокойствие и благополучие, в этом вопросе, основывалось на огромной доле сельского населения России, незнакомого с наркотиками.

А вот среди тогдашней богемы, популярных артистов, и части «творческой интеллигенции» наркомания уже тогда расцветала.

Пошли и «первые звоночки» совершенствования различных видов преступлений, связанных с наркотиками. Так, в сводках полиции стали отмечаться случаи «угощения» проститутками своих клиентов «малинкой» — алкоголем с добавлением снотворных препаратов, к примеру, опиума с последующим их ограблением. Бывали при этом и летальные (для клиентов) случаи.

И все же, правоохранительные органы России на организованную преступность, связанную с торговлей и распространением наркотиков, внимания не обращали, — подумаешь, лекарствами торгуют.

Одной из причин того, что наркомания в то время не рассматривалась у нас как страшное социальное зло, было то, что в XIX и начале XX веков наркотические средства воспринимались, как на Западе, так и в России, в качестве всего лишь обычных (хотя и сильнодействующих) лекарств.

В то время и российские и зарубежные медики мало знали о страшном эффекте «привыкания» к наркотикам и не обращали на это особого внимания, считая за «меньшее из зол».

Различными наркотическими средствами в то время интенсивно лечили обеспеченных людей, страдающих пьянством и алкоголизмом, а также душевнобольных, незаметно порождая уже наркозависимых больных.

Первые экскаваторы в дореволюционной России и СССР или Паровая лопата для диктатуры пролетариата

Без них эти стройки затянулись бы на десятилетия, и далеко не факт, что на них хватило бы рабочей силы. История сталинской индустриализации началась в 1882 году, в городке Бьюсайрус штата Огайо, где на местном заводе Bucyrus Foundry Manufacturing Company запустили в серийное производство рельсовый паровой экскаватор под названием Thompson’s Iron Steam Shovel — «Железная паровая лопата Томпсона».

Этот агрегат стал прообразом для первого и единственного российского дореволюционного парового экскаватора «Путиловец», выпуск которого начался в 1903 году на Путиловском машиностроительном заводе. В отличие от современных экскаваторов, работающих на гидравлике, у «Бьюсайруса» все рабочие механизмы приводились в действие цепными лебедками. Объем ковша составлял 1,4 кубических ярда, а команда экскаватора состояла из четырех человек: машиниста, он же «командир экипажа», кочегара, слесаря-смазчика и оператора ковша. Кроме того, каждому экскаватору придавалась бригада путейцев из семи человек, которые вручную укладывали перед ним рельсы. Масса машины составляла 75 тонн. Чуть позже появилась более мощная 85-тонная модификация с ковшом на два кубических ярда. Экскаватор Томпсона на момент его создания считался самым производительным в мире. За сутки он мог вынуть и переместить в вагонетки до 4000 кубометров грунта. Для сравнения, суточная норма выработки на одного землекопа составляла в зависимости от сложности грунта от 2,5 до 4 кубометров. Таким образом, одна паровая лопата заменяла до тысячи обычных. При этом она была относительно несложной в производстве и могла выпускаться на любом паровозном заводе.

Неудивительно, что, когда в России в связи с большими масштабами железнодорожного строительства возникла необходимость в экскаваторах, за образец взяли машину фирмы «Бьюсайрус», хотя к 1903 году она считалась уже не новой. С 1903 по 1917 год в Петербурге было построено 37 «Путиловцев», которые работали по всей стране, от Восточной Сибири до Кольского полуострова. В 1929 году программа индустриализации потребовала возобновления производства экскаваторов. Разработкой новой машины решили не заморачиваться, а просто стряхнули пыль с чертежей «Путиловца» и передали их на Ковровский механический завод, которому предстояло стать флагманом советского экскаваторостроения. Там освоение производства землеройной машины поначалу шло ни шатко, ни валко. Первый прототип сделали только весной 1931 года, второй собрали еще через несколько месяцев. Такие темпы работ, разумеется, начальство не радовали, и их решили резко ускорить, передав завод в ведение ОГПУ. Не знаю (хотя, догадываюсь), какими методами действовали чекисты, но под их чутким руководством предприятие моментально заработало с пулеметной скоростью, выдав в 1932−34 годах, аж 177 экскаваторов. То есть, за три года их сделали почти в пять раз больше, чем дореволюционный Путиловский завод выпустил за 14 лет!

В связи с изменением места производства название машины сменили с «Путиловца» на «Ковровца». «Ковровцы» использовались на многих стройках, но большинство из них отправили на строительство канала Москва-Волга, где появление этих мощных агрегатов, позволило резко интенсифицировать земельные работы. К примеру, на так называемой Глубокой выемке в районе Химок десятки тысяч землекопов за первые два года вынули два миллиона кубометров грунта, а за последующие два года 32 экскаватора извлекли из русла будущего канала восемь миллионов кубометров, прокопав гигантскую траншею глубиной 24 метра, шириной — 140 метров и длиной шесть километров. С уверенностью можно сказать, что без «паровых лопат» эта, и многие другие стройки не успели бы завершиться до войны. Самое удивительное, что некоторые экземпляры «Ковровцев» проработали до конца 1980-х годов. К сожалению, до наших дней ни один из них не сохранился, в «смутные времена» 90-х все эти эпохальные машины были разобраны на металлолом.

Матрос Петр Кошка — забытый русский герой из Винницы (Западная Украина)

Начало жизни

Увы о жизни Петра Кошки до того как его призвали на службу известно не многое, Родился он в в селе Ометинцы что в Винницкой области в Украина, в семье крепостного крестьянина.В юности выделялся мужицкой сметкой, физической силой, острым языком и вольнолюбивым нравом. Надерзил помещице Докедухиной, и та отдала его в рекруты. Хотя есть версия, что Кошка участвовал в крестьянском волнении и попал в поле зрения полиции.

Служба на флоте

В 1849 году был призван на службу по рекрутской повинности и не имел права от нее отказаться. Попал в Севастополь в 30-й флотский экипаж Черноморского флота. Ходил на линейном корабле «Ягудиил».

В 1853—1856 годах принимал участие в Крымской войне, именно во время этих событий он заработал себе известность. В числе многих других матросов экипажа «Ягудиил» был направлен на берег, на подкрепление защитникам Севастополя. Участвовал в боях на 15-й батарее А. М. Перекомского. Здесь он сразу показал себя умелым и отважным воином, особенно во время ночных вылазок во вражеский стан.

Петр Кошка участвовал в восемнадцати вылазках, а также выходил в стан врага в одиночку. Во одной из вылазок, имея при себе только нож, взял в плен троих французов, в другой под вражеским огнем вырыл из земли кощунственно закопанное тело русского сапера и отнес его в 3-й бастион. При этом в тело сапера вошло пять пуль. Именно за этот подвиг матрос был приставлен к награде знаком отличия ордена Святого Георгия и получил повышение.

Также ходит легенда о том, что Петр ночью утащил из вражеского котла вареную говяжью ногу, а однажды средь бела дня увёл вражеского коня. В последствии на деньги полученные от продаже коня он поставил памятник погибшему другу — матросу Игнатию Шевченко, который в свое время спас жизнь лейтенанту Бирилёву Н. А., непосредственному командиру обоих.

В вылазке 17 января (по другим данным — в ночь на 20 января) 1855 года Петр получил ранение штыком в живот, но по показаниям хирурга Н. И. Пирогова удар на затронул внутренних органов, а как прошел под кожей. Петр получил второе ранение в августе 1855 года, на этот раз была задета рука, но не серьезно и он скоро пошел на выздоровление.

За оказанные подвиги приставлен к награде Знаком отличия Военного ордена.

В январе 1855 года произведен в звание матроса 1 статьи, а затем и в звание квартирмейстера.

Знаменитым Петр Кошка стал ещё в годы Крымской войны, и не только в Севастополе — по всей стране. В числе нижних чинов, награждённых Знаком отличия Военного ордена, был представлен командованием Великим князьям Николаю Николаевичу Романову и Михаилу Николаевичу Романову, прибывшим из Санкт-Петербурга на службу в Севастополь. Начальником Севастопольского гарнизона Кошке был вручен присланный Императрицей нательный крест «Высочайшего Благоволения» из золота на голубой ленте (который он как награду носил на выпуск). Художник Тимм В. Ф., прибывший с Великими Князьями, нарисовал портреты героев-севастопольцев, в том числе портрет Кошки. Литография по рисунку Тимма с портретом квартирмейстера Кошки была опубликована в печатном сборнике «Русский художественный листок» издававшемся в Санкт-Петербурге. Рассказы о подвигах кошки печатались в столичных газетах. О Кошке Петре Маковиче писали Лев Николаевич Толстой и Сергеев-Ценский.

Поскольку защитникам Севастополя один день выслуги в осаждённом городе — засчитывался за двенадцать, Петр Кошка дослужился до права уйти в запас, и отбыл на жительство в родное село в конце 1856 года. В запасе он пробыл ещё пятнадцать лет. За это время взял в жены местную крестьянку, а через год у них появился сын. Назначался в охрану сопровождение обозов в портовые города Николаев, Херсон, Одессу. А также Занимался крестьянским трудом.

9 августа 1863 года, ввиду обострения обстановки в связи с польским восстанием, Кошку Петра Маковича призвали на флот. Был зачислен в состав 8-го флотского экипажа Балтийского флота в Санкт-Петербурге, ежегодно принимал участие в парадах Георгиевских кавалеров, бывал в Зимнем дворце. В 1869 году отказался от увольнения в отставку и прослужил ещё четыре года.

Смерть

Сразу же после увольнения вернулся в родное село. Как награждённому Знаком отличия Военного ордена 2-й степени, Петру полагалась неплохая пенсия в размере двойного оклада жалования унтер-офицера флота, что составляло около 60 рублей в год. Поступил на службу в местный корпус лесничих, объездчиком. Помимо жалования на время службы получил в бесплатное распоряжение невеликую усадьбу и земельный участок.

Как-то осенью, возвращаясь домой, Кошка увидел, что две девочки провалились под тонкий лед на пруду. Он, не раздумывая, бросился на помощь детям и спас их. С тех пор он стал страдать от частых простуд и 1 февраля 1882 года скончался от горячки.

Необычный шпион, считавшийся наиболее успешным в своем деле

Шарль д’Эон 5 октября 1728 — 21 мая 1810) — французский дворянин, тайный агент, принадлежавший к дипломатической сети «Королевского секрета», который первую половину жизни провёл как мужчина, а вторую половину — как женщина. Несмотря на хрупкое телосложение, шевалье считался одним из лучших фехтовальщиков своего времени.

Ранние годы

Шарль д’Эон родился в Тоннере, в семье адвоката. В своих записках он утверждает, что в детстве его одевали как мальчика, хотя был он девочкой: наличие наследников мужского пола стало условием получения наследства со стороны родственников по материнской линии. Окончив с отличием парижский коллеж Мазарини, д’Эон устроился клерком в налоговое ведомство. Семь лет спустя он был завербован тайной сетью французских дипломатов («Королевский секрет»).

Первым поручением д’Эона была поездка в Россию в 1755 году, где он должен был войти в доверие к императрице Елизавете Петровне с тем, чтобы расстроить русско-австрийский альянс. Этот период жизни д’Эона окружён легендами, отразившимися в романе Валентина Пикуля «Пером и шпагой», и достоверно о нём известно мало.

Согласно легенде публикаторов, именно д’Эон «обнаружил» в Петербурге и вывез во Францию так называемое завещание Петра Великого; ряд историков считает, что агент «Королевского секрета» мог быть действительно причастен к фабрикации первоначальной версии этой знаменитой подделки. По другой версии, именно в Петербурге д’Эон стал носить женское платье и настолько преуспел в своей миссии, что был допущен к самодержице в качестве чтицы, ежедневно читая ей на сон грядущий.

После смерти Елизаветы Петровны д’Эон был отозван во Францию и успел принять участие в последних битвах Семилетней войны под командованием маршала де Брольи. Он был ранен и получил за храбрость орден св. Людовика.

Пребывание в Лондоне

В 1763 году д’Эон, вновь в мужском платье, получил назначение в Лондон. В его задачи входило установление контактов с британской аристократией путём кредитования их французским вином и разработка плана вторжения французов в Уэльс, для чего он ездил осматривать западное побережье страны.

Деятельность д’Эона была прервана назначением нового посла, графа де Герши, с которым шевалье не сошёлся характерами; дело могло окончиться дуэлью, но этому помешала смерть посла. Всё посольство разделилось на партии сторонников и противников шевалье, в нескольких случаях разногласия выносились на рассмотрение лондонского суда.

В 1764 году посол добился отстранения д’Эона от дел, однако последний, вступив в связь с другим экс-шпионом, Тевено де Морандом, написал королю письмо, в котором обвинял посла в попытке подстроить своё отравление. По-видимому, не без его участия лондонские издатели опубликовали в 1764 году переписку между агентами «Королевского секрета».

По всей вероятности, именно во время этого конфликта посольство стало распускать слухи о том, что отставной французский драгун на самом деле — женщина. Дело получило большую огласку, и в печати стали появляться карикатуры на д’Эона. В середине 1770-х этот вопрос постоянно обсуждался в прессе, дошло до того, что ставки на то, к какому полу принадлежит д’Эон, начали оформляться на Лондонской фондовой бирже.

Согласно другой версии, д’Эона вынудили признать себя женщиной, чтобы у родственников графа Герши не было возможности бросить ему вызов, так как ни у кого не возникало сомнений об исходе поединка, — ведь д’Эон считался одним из лучших фехтовальщиков Европы.

Прошло десять лет, прежде чем смерть короля и роспуск «Королевского секрета» открыли д’Эону возможность вернуться на континент. В ходе переговоров с Бомарше (представлявшим интересы французского правительства) д’Эон потребовал, чтобы его признали женщиной и позволили носить женское платье. Однако, по другой версии, подтверждённой архивными документами, превратить шевалье в даму задумал французский король Людовик XV. Получив от короля средства на соответствующее обновление гардероба, д’Эон в 1777 году вернулся на родину. С тех пор и до конца жизни шевалье звался мадемуазель де Бомон.

По окончании службы

В 1779 году д’Эон опубликовал под чужим именем мемуары под названием «Военная, общественная и частная жизнь мадемуазель д’Эон», в которых, несомненно, приукрасил свои приключения. В то время он жил с матерью в Тоннерре на пенсию, назначенную покойным королём. Французская революция означала для него потерю постоянного дохода. Распродав библиотеку, д’Эон в 1785 году вернулся в Англию, где у него к тому времени образовался широкий круг знакомств (в том числе Георг IV).

Даже в сравнительно пожилом возрасте мадемуазель де Бомон не оставляла попыток вернуться на военную службу под знамёнами Франции. Она неудачно пыталась принять участие в освободительной войне американских колоний, а в 1792 году направила в Национальное собрание петицию с предложением возглавить женский батальон «амазонок». Регулярно принимала участие в турнирах по фехтованию, пока в 1796 году не получила серьёзное ранение.

Последние годы мадемуазель д’Эон провела в нужде, деля жилище с некой мисс Коул. Умерла она в Лондоне в возрасте 81 года. Осмотревший её тело врач пришёл к выводу, что оно принадлежит мужчине, и подписал акт следующего содержания: «Настоящим подтверждаю, что осмотрел и вскрыл труп шевалье д’Эона и при этом обнаружил на его теле мужские гениталии, прекрасно развитые во всех отношениях». Не исключено, что шевалье страдал от синдрома Каллмана (неполная маскулинизация).

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Наградите автора лайком и донатом:

Бич Божий_Рабочие материалы