Автор: Белла Ди Корте

La mia parola è buona quanto il mio sangue. Мое слово так же хорошо, как и моя кровь.

Члены семейства Фаусти, которые либо упоминаются, либо появляются в книге:

I lupi; Волки

Артуро Лупо Скарпоне:

Он глава семейства Скарпоне, одного из пяти семейств Нью-Йорка.

У него двое сыновей: Витторио Лупо Скарпоне (мать - Ноэми) и Ахилл Скарпоне (мать - Бэмби).

Ахилл Скарпоне:

Он сын Артуро и Бэмби.

У него четверо сыновей: Армино, Хусто, Джино и Вито (только Армино и Вито упоминаются поименно в этой книге.)

У него один брат: Витторио Лупо Скарпоне

прилагательное

Когда-то мы правили миром. Мы с отцом бок о бок правили тем, что однажды должно было стать моим: царством неудачников. Причем он сидел на троне, воздвигнутом на страхе и уважении. Однако довольно скоро я обнаружил, что править этим миром - лишь одна из сторон суровой реальности.

Причем реальность отличается от человека к человеку, от души к душе, от перспективы к перспективе.

Например, мой отец рассматривал жизнь как игру, которую нужно выиграть, точнее, как шахматную партию. Ход за безжалостным ходом. Он стал королем Нью-Йорка благодаря своей жестокости и коварству. Что бы он ни делал, любое действие отец совершал с одной целью: победить всех, независимо от того, кого, в конце концов, одолеет. Стратегия, предусмотрительность и искусство не брать пленных, не проявлять милосердия, даже к самым близким — вот три кодекса, которые он неукоснительно соблюдал и по которым жил.

Отец завел правильные связи, женился на идеальной девушке, общался на всех роскошных вечеринках и заводил дружбу или убивал множество людей из всех слоев общества. Он доказал реальности, которую мы создали, миру, которым мы правили, насколько он был компетентен и насколько жестоким он мог быть. Даже те, кто правил улицами, боялись одного его имени.

Артуро Лупо Скарпоне, Король Нью-Йорка.

Никто не мог превзойти его в игре. Никто не мог приблизиться к нему. Даже его собственная плоть и кровь. Его сын.

Витторио Лупо Скарпоне, Принц-красавчик.

Артуро лишил меня будущего, своего имени, изгнал из королевства, к которому он так жестоко готовил меня, а затем просто взял и списал будто мертвый груз.

Его люди не зря называли его il re lupo. Король-волк. Он убил бы собственное потомство, чтобы упрочить свою власть.

Есть старая поговорка: «Мертвецы не рассказывают сказок». Мне нечего было рассказывать. У меня была только одна ужасная история.

Только на этот раз человек, давший мне жизнь, заплатит мне за все. Потому что если я уже был мертв в его глазах, как он мог увидеть мое приближение?

Бу, ублюдок. Ты называл меня Принцем. И я вернулся, чтобы править твоим миром, как Король.

18 лет назад

Наши дни

— Ну же, Каспар! Дай мне еще один шанс! Дай мне немного передохнуть.

— Ты опять опоздала. Уволена. Уволена. Уволена.

— Ты же не это имеешь в виду! Правда ведь?

— Имею. И если ты хочешь, чтобы я одолжил тебе свой словарь, чтобы ты могла по-настоящему понять значение этого слова, у меня есть один в моем офисе как раз на такой случай, как этот.

— Сегодня не тот день, чтобы меня увольнять! Я стараюсь не выходить из себя. На этот раз я действительно этого хочу. Я изменилась. Кое-что обдумала. Это больше не повторится!

Он шлепнул по столешнице тряпкой, которой протирал ее.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе поблажку?

Я нетерпеливо кивнула, прикусив нижнюю губу. Черт! Почему я так долго размышляла о том, чтобы обменять почки на бифштексы, и пялилась на мужика, который, скорее всего, был сынком владельца трастового фонда? Тем, кого больше беспокоило, на какой машине ему поехать, чтобы она была под стать его галстуку.

А как насчет этих глаз? Он даже не показал своих таинственных глаз… Множество цветов заиграло в моей голове — зеленые, ореховые карие, голубые? Льдистые, как океан в Греции, когда солнце касается поверхности, или черные, как море во время безумного шторма? Я мысленно примерила их на его лицо по очереди.

— Слушай внимательно слово дня, Мари.

Я моргнула, фокусируя внимание на Каспаре.

— Ты меня слушаешь, Марипоса?

Я сощурилась, стараясь не быть язвительной, но при этом мысленно ненавидя, когда кто-то называл меня полным именем. Каспару было хорошо известно об этом, потому что он принимал меня на работу.

— Да-да, слушаю.

— Уволена. Определение: уволить (работника) с работы. Позволь мне использовать его в предложении. Марипоса Флорес уволена. — Он произнес это, как ОБОЖ-ЖЕНА. — Поняла?

— Ну, Каспар, как это поможет мне немного расслабиться?

— Тебе не нужно идти в мой кабинет за словарем.

— Да ладно тебе! Серьезно?

— Серьезно. Ты прямо на него наткнулась. Когда ты подписалась работать здесь, это было одним из моих правил. Тебя уволят. Ты читаешь определение слова из словаря вслух. И это простое действие может спасти тебя от повторения той же ошибки дважды, — он сделал паузу. — Может быть, тебе стоит прочитать определение вслух?

Рюкзак в моей руке упал на пол, а я упала на стул с драматическим: «Уф!»

Как только моя задница стукнулась о дерево, я села и спрятала лицо в ладонях, мои волосы разметались веером, а лбом я уткнулась в мятую газету.

— Это так ужасно, Каспар, — пробормотала я приглушенным голосом. — Я так облажалась. Я думала, между нами происходит нечто хорошее. — Я жестом показала между нами.

Несмотря на то, что я пару раз делала ошибки, мне действительно нравилось работать в «Хоумране». Это был магазин бейсбольной тематики, который специализировался на редких бейсбольных памятных вещицах, а также обслуживал покупателей, которые хотели заказать персонализированные вещи. После того как бейсбольный бизнес пошел в гору, Каспар и его жена Арев открыли небольшую кофейню внутри заведения.

Она была небольшой, но пополняла клиентскую базу магазинчика теми, кому нравилось быть окруженными двадцатью четырьмя - двадцатью семью бейсбольными матчами (или спортивными каналами) и новостями. Сюда приходили представители всех слоев общества, но нашим постоянным клиентам было за сорок пять, и большинство из них приходили выпить чашечку хорошего кофе и почитать газету.

Приходили оттянуться. Клиентура Каспара. А он, черт возьми, взял меня и уволил.

Я знала, что Каспар будет еще больше ругаться на то, что я уселась, вместо того, чтобы уйти, но прежде чем он успел начать, дверной колокольчик предупредил нас, что вошел клиент. Даже если бы не звон колокольчика, запахи, доносившиеся сюда, насторожили бы меня. Роза и... лаванда. Они были едва различимы, но отчетливы.

Лелея свое одиночество, я наблюдала, как Каспар здоровается с двумя женщинами из-за прилавка. У одной из них были каштановые волосы, а у другой - светлые. Они обе отклонили его предложение выпить кофе, прежде чем женщина с темными волосами назвала свое имя.

— Скарлетт Фаусти. Пару месяцев назад я звонила по поводу того, чтобы оформить бейсбольную футболку и бейсболку специально для моего мужа. А моя подруга следила за готовностью заказа. Вайолет. — Скарлетт кивнула блондинке. — Нам сказали, что он готов.

Я была уверена, что это она, Скарлетт, пахла лепестками роз, а другая - фиалкой, лавандой. По какой-то причине - может быть, из-за каштановых волос и светлой кожи Скарлетт или из-за того, какой милой она казалась, было трудно не думать о ком-то похожем на нее, вдыхая аромат роз.

Каспар изо всех сил пытался вспомнить детали заказа, но что меня поразило, так это то, что при упоминании ее фамилии поведение Каспара, казалось, резко изменилось. Я и раньше видела, как он имел дело со знаменитостями или с кем-то, кого считал важным, и он будто сам становился выше, во всей его позе сквозила гордость.

Я подняла голову, сдувая с глаз непослушные пряди волос.

— Я принимала заказ, — сказала я. — Он в задней комнате. Вышло весьма неплохо. Вашему мужу понравится.

Скарлетт заказала мужу бейсбольную майку и бейсболку в тон. Очевидно, он играл в бейсбол в свою бытность в средней школе.

Когда Каспар захромал в заднюю комнату, чтобы забрать рамку, обе женщины повернулись ко мне.

— Кажется, я говорила с вами? — спросила Скарлетт.

Я кивнула.

— Когда вы впервые делали заказ.

— Мари, верно?

— Да, это я, — сказала я.

Скарлетт кивнула, но больше ничего не сказала. Вместо этого она, казалось, заглядывала мне в душу. Ее пронзительно-зеленые глаза, казалось, знали слишком много. И после того, что случилось со мной раньше — какого хрена я там натворила, когда тот парень в костюме пристально посмотрел на меня, — мне не хотелось, чтобы меня снова вот так запросто судили. Хотя я не была на все сто процентов уверена, что она в данный момент занималась именно этим. Она словно оценивала меня.

— Скарлетт. — Вайолет толкнула ее локтем.

— Хм?

Скарлетт, казалось, была в прострации. Вайолет снова толкнула ее локтем, когда Каспар вышел из задней комнаты, держа раму. Скарлетт обернулась на звук его голоса, но как-то неохотно.

Что происходит сегодня в мире? Это что, был день «осуди Мари»? Весь мир, за исключением пары человек, понятия не имел, что я вообще существую, и один из них только что решил оторваться на мне по полной. И вдруг я оказалась в центре внимания, как жук на блюде.

Я снова уткнулась в газету, а трое на заднем плане продолжали болтать.

Скарлетт: «О, моему мужу это точно понравится! Он играл в средней школе в бейсбол и получал за это стипендию. Его хотели видеть в высшей лиге, но он решил вместо этого поступить в Береговую охрану».

Вайолет: «Брандо Фаусти улыбнется, когда увидит это, и где-то в мире одна из женщин обретет окрыляющее вдохновение».

Каспар вел с ними светскую беседу, заворачивая рамку Скарлетт в коричневую упаковочную бумагу. Когда он закончил, дверной колокольчик снова зазвонил, и когда я повернула голову, чтобы посмотреть, кто это, им оказался мужчина в костюме. Он пришел забрать пакет у двух женщин. Скарлетт называла его Гвидо. Он заговорил с ней по-итальянски. Темные волосы. Темные глаза. Если бы нужно было придумать для него тему, она обязательно была бы темной. Честно говоря, кроме того парня в костюме, я никогда не видела такого привлекательного мужчину. Он тоже был хорошо сложен. Его дорогой костюм идеально подчеркивал мускулистое тело мужчины.

Что, черт возьми, было в моей водопроводной воде этим утром? Слишком много железа? Сегодня я словно магнит привлекаю чертовски стремное дерьмо.

Гвидо, возможно, был до смешного хорош собой, но по сравнению с тем парнем в костюме... я резко выдохнула. Он не шел ни в какое сравнение. Парень в костюме заставил меня почувствовать неловкость. Уязвимость. Оттого возникло чувство, будто меня оценивали. Но я не чувствовала ровным счетом ничего, когда смотрела на Гвидо. Он был привлекателен лишь внешне. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Я редко испытывала к кому-либо какие-то чувства. Как один из моих приемных родственничков описал меня? Была эмоционально мертвой.

Гвидо вынес майку в рамке наружу, за ним последовала Вайолет, которая придержала дверь, чтобы она не закрылась. Скарлетт остановилась, когда подошла ко мне. Казалось, она хотела что-то сказать, но заколебалась. Вайолет позвала ее по имени и, прикусив губу, поблагодарила за помощь и ушла. Хотя я могла бы поклясться, что она сказала что-то вроде «До скорой встречи».

Когда они ушли, я ожидала, что Каспар тут же меня выставит, но через минуту он сел рядом со мной с чашкой кофе в руке.

— Читала это? — Он постучал по моей голове газетой, вероятно, испачкав мне лоб типографской краской.

Вздохнув, я села и взглянула на заголовок. Да. Убийца в Нью-Йорке. Как насчет этого? Может быть, он сделает мне одолжение и навестит меня в следующий раз. Сегодня я была чертовски саркастична, но так как это ни к чему не привело, я решила прикусить язык.

— Фаусти, — сказал он. — Тебе знакомо это имя?

Я хотела было спросить, какое отношение имеет имя Фаусти к заголовку, но промолчала. У меня не было сил вести с ним светскую беседу. Мой мир взрывался вокруг меня, и я ждала, что одна маленькая искра подожжет меня, так как казалось, что по моим венам вместо крови струился бензин. Эта бесполезная болтовня была похожа на замедленную съемку, пока конец медленно приближался ко мне. Мне хотелось бежать, чтобы спасти свою жизнь, но проблема была в том, что бежать мне было некуда.

— Они думают, что это кто-то из мафии совершает убийства. Или одна мафиозная семья точит зуб на другую, — вздохнул Каспар. — Не то чтобы милая девушка, которая только что ушла, имела к этому какое-то отношение. Она знаменитая балерина, но этим миром правят люди ее мужа. Это навело меня на определенные мысли.

— Не напрягайся, — сказала я.

Каспар рассмеялся. По большей части он понимал мое чувство юмора.

— Ты же знаешь, что это не связано с тобой лично, — сказал Каспар вполне искренне. Он пододвинул чашку поближе ко мне.

Когда я заглянула в чашку, в ней лежали четыре десятидолларовые купюры. Я уставилась на них, не зная, что сказать.

— Считай, что это комиссия за то, что ты приняла заказ у Фаусти. — Он помолчал минуту или две, а потом откашлялся. — Я не могу на тебя положиться, Мари. Арев, она больна. И ты это знаешь. Я должен быть с ней сейчас. Химио... — он не закончил мысль. — Мой сын скоро приедет мне на смену, чтобы возглавить мое дело. Я не могу поручить ему дело с непрофессиональным работником под боком. Это было бы несправедливо.

Встав, я похлопала Каспара по голове, не имея сил кормить его жалкими отговорками. Правда, сегодня я опоздала из-за таинственного парня в костюме и этого проклятого бифштекса, но последние пару месяцев я училась в местном колледже. Мое учебное расписание не всегда совпадало с рабочим графиком.

Я хотела сделать что-то стоящее, но была слишком труслива, чтобы кому-то рассказать о своем намерении. Если я потерплю неудачу, я спрячу ее в своем метафорическом шкафу, который и так набит скелетами. Именно это я и собиралась сделать — оставить тайну там. Я никак не могла продолжать дальше.

Какой в этом был смысл?

Падение на дно не всегда заставляет тебя подниматься вверх, как утверждают люди. Иногда оно давит на тебя и погребает под пеплом. Безнадежность была бременем, которое не позволяло мне двигаться вперед.

Собрав сумку, я встала в дверях с чашкой кофе в руке. Я была настолько погружена в негатив, что даже этот маленький лучик доброты не мог найти во мне отклик.

— Надеюсь, Арев поправится, — сказала я и вышла, дверь за мной звякнула.

Нет, нет, нет, нет! Тяжело дыша, я бросила рюкзак на землю. Мое сердце, казалось, вот-вот разорвется.

Когда взошло солнце, я дала официантке небольшие чаевые в ночном кафе, где сидела. Она была достаточно мила, чтобы позволить мне остаться на ночь, постоянно наполняя мою чашку, так что мне не пришлось спать на улице. Она даже принесла мне кусок яблочного пирога, которому, судя по вкусу, было больше двух недель, но так как я уже давно ничего не ела, это была самая лучшая еда на свете.

Может быть, ей стало жаль меня, потому что я была вся избита. Окровавленный нос, опухшие глаз и губа, куски штукатурки со стены, застрявшие у меня в волосах. Скоро у меня на лбу расцветет синяк. Он болел при прикосновении и сильно распух. Несмотря на то, что это только привлекло бы больше внимания ко мне, я откинула волосы назад, используя заколку-бабочку, чтобы убрать их с лица.

Вера. Она спасла мне жизнь. От этой мысли мои глаза наполнились слезами, но я проглотила ком эмоций, не дав слезе пролиться. Плач ни к чему не приведет. Он никогда ничем не помогал.

Выйдя на улицу, я сунула теннисные туфли в сумку и надела мои однодолларовые шлепанцы. Они идеально подходили по размеру, но я не носила их часто, потому что, во-первых, я их берегла, а во-вторых, их долгое ношение приводило к появлению водянистых мозолей между большим и вторым пальцами ног. Но они защищали мои ноги, и я была рада тому, что они у меня есть.

Также я была рада, что мое «Путешествие» снова со мной. Я провела большую часть ночи, записывая что-то между страницами. Я даже нарисовала Веру в горшке на память. Все остальное время я раскрашивала в детской книжке-раскраске. Было что-то действительно расслабляющее в том, чтобы раскрасить всех этих принцесс и оживить их.

Парень, идущий по улице, толкнул меня, отчего я отступила на шаг. Он был в наушниках и не обращал ни на что внимания, но удар заставил меня остро прочувствовать последствия драки.

День обещал быть долгим.

Мне некуда было идти, и никого не было видно, и я позволила своим ногам нести меня в любом направлении. Я села на паром до Стейтен-Айленда и, немного погуляв, вернулась обратно. Посетив несколько рынков и совершив прогулку по Бродвею, затерявшись в толпе на Тайм-Сквер, немного позже я вернулась в пятизвездочный ресторан «Маккиавелло».

Как раз в самый разгар ужина. Должно быть, здесь был предусмотрен дресс-код, потому что никто не пришел в джинсах. Насыщенный запах духов и тонкий шлейф мужских одеколонов витали в воздухе улицы. Все это маскировало тот факт, что в Нью-Йорке было жарко, а мусорные баки будто засунули в раскаленную духовку. Пот покрывал мою кожу, и я чувствовала себя покрытой коркой. Надеюсь, ароматы богачей замаскируют и мой запах.

На этот раз я не смотрела в окно, а держалась на почтенном расстоянии. Я прислонилась к стене, наблюдая, как люди приходят и уходят. Мне было безумно скучно, и я решила пойти в библиотеку. Иногда я торчала там и читала целыми днями. Но мои ноги болели (на самом деле болело все мое тело), и мысль о том, чтобы немного посидеть и пораскрашивать, казалась более привлекательной. Потом я бы отправилась в ночлежку, стараясь попасть туда до того, как расхватают все кровати.

Достав свои припасы, я начала раскрашивать картинку, на которой молодая девушка в плаще разговаривала со злым волком. Прошло некоторое время, потому что немного похолодало. Опустив карандаш своего любимого синего цвета, чтобы промокнуть зудящее пятно на моем поврежденном носу, я случайно подняла глаза.

Я прищурилась, наблюдая за разворачивающимся перед моими глазами аналогичным сценарием, что и накануне. Умник поспешил открыть дверь в ресторан для парня в костюме, но вместо того, чтобы войти, тот наблюдал за мной. Я подняла один глаз, не в силах открыть второй полностью.

Было трудно отвести взгляд. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала себя загнанной в угол, не способной сдвинуться ни на дюйм. Но, как ни странно, это не беспокоило меня так сильно, как должно было бы. Тогда я поняла, что не чувствую осуждения с его стороны, не потому что он осуждает меня, а потому что я осуждаю себя в его присутствии, задаваясь вопросом, как я выгляжу.

Мерв был прав. Я вовсе не была писаной красавицей. У меня были тускло-каштановые волосы, карие глаза — мои гены так и не смогли определиться между золотым, зеленым и коричневым оттенками — и нос... Ну, один парень из района, где я раньше жила, сказал мне, что он у меня, как говаривала его мать, «огромный шнобель».

Джослин сказала мне, чтобы я не переживала из-за того, что сказал мне тот парень. Он ни хрена не понимал, точно так же, как его мать не знала, кто его отец - местный бармен или же ее муж.

Джослин говорила, что у меня орлиный нос, и иногда люди называли его «римским носом». Он был прекрасен и подходил к моему лицу, говорила она. Дошло до того, что она именовала мой профиль «царственным». Она даже водила меня в библиотеку смотреть картины. Должна была признать, что, по сравнению с некоторыми, у меня был хороший римский нос, который казался подходящим для моего лица, но вместе с тем он был несколько иным.

По крайней мере, у меня была чистая кожа. Ну, когда не было синяков.

Что думает парень в костюме о моем носе? Через секунду я моргнула, возвращаясь к действительности. Бессознательно я поглаживала переносицу, привлекая внимание к своим мыслям.

Что, черт возьми, со мной происходит? С чего бы мне вообще думать об этом, а тем более еще и переживать?

Но я по-прежнему не отводила взгляда, как и он. Пока что-то не заставило его обернуться. По улице проехала машина без опознавательных знаков. Казалось, она направляется прямо к ресторану. Уже через секунду парень в костюме скрылся за дверью, а Умник последовал за ним. У меня возникло странное чувство, что парень в костюме не хотел уходить, но был вынужден уйти.

Он собирался заговорить со мной? Я даже не могла объяснить, почему я так подумала.

Потом я начала смеяться. Я смеялась, пока собирала свои вещи, готовясь отправиться в ночлежку. Сама мысль о том, что он подойдет и заговорит со мной, казалась нелепой. Он, вероятно, оценивал меня, пытаясь понять, не собираюсь ли я стать причиной проблем. Если он вообще меня помнит. Может быть, он пытался вспомнить меня.

Мои пальцы замерли, когда я заметила кусок керамического горшка на дне сумки. Секунду я вертела его в руках, любуясь нарисованной бабочкой. Я хотела увеличить жилплощадь Веры и нарисовала несколько вещей на ее горшке. Бабочка была моей любимицей. Я всегда восхищалась вещами, которые должны были бороться, чтобы обрести красоту в жизни.

Если бы только нам всем так повезло найти красоту, обрести смысл, определить цель до того, как мы покинем этот бренный мир.

Осколок снова приземлился на дно моей сумки, и, застегнув молнию, я встала, вытирая грязь с рук о джинсы.

Высокий мужчина в дорогом костюме вышел из дверей ресторана и направился прямо к машине без опознавательных знаков. Из машины вышли два детектива, и мужчина встретил их прежде, чем они добрались до двери.

Я расслышала лишь обрывки разговора, но не очень поняла смысла. У высокого мужчины был сильный итальянский акцент. Похоже, он объяснял детективам, что человека, с которым те двое намеревались встретиться, там нет, и если у них возникнут еще вопросы, они должны сначала связаться с его адвокатом.

На мгновение мне показалось, что они вызвали полицию из-за меня, но тут вмешался здравый смысл. Я сомневалась, что детективов вызвали для кого-то вроде меня, сидевшей напротив здания и раскрашивающей картинки большую часть вечера.

Не желая быть еще больше втянутой в какие-нибудь неприятности, потому что я уже была в своем персональном аду, я решила ретироваться.

— Эй! — раздался позади меня мужской голос. — Эй, подожди! Ты, да, ты с рюкзаком!

Я остановилась и обернулась. Молодой парень пробирался мимо пешеходов, чтобы добраться до меня. В руке он держал пакет со льдом. Когда он приблизился ко мне, то протянул мне пакет, и я взяла его.

— Мистер Мак просил передать вам это. И еще это. — Он порылся в заднем кармане и достал подарочную карту. — Он сказал, что ты можешь приходить, когда захочешь. Просто используй эту карточку.

Мне потребовалось мгновение, чтобы мой голос снова прорезался.

— Мистер Мак, ваш босс? Парень, который выходил из той машины? — Я кивнула в сторону дорогого авто. Парнишка кивнул, и я продолжила. — Он всегда раздает эти карточки нуждающимся? — Я подняла ее вверх.

Парень прищурился, глядя на меня, прежде чем его напряжение спало.

— Нет.

— А как насчет женщин?

— Э, нет.

— А как насчет другого парня, того, который бросился со всех ног встречать мистера Мака? Не доставит ли он мне хлопот?

— Бруно? — он сморщил нос. — Нет. Все, что хочет Мистер Мак, Мистер Мак получает.

Я кивнула, и он кивнул в ответ, поспешив обратно. С минуту я стояла, уставившись на карточку. Если и было что-то, чему я научилась за всю свою жизнь, так это то, что ничто никогда не достается бесплатно. За все приходится платить. Я не возражала, чтобы Мистер Мак смотрел на меня, по какой бы то ни было причине, но это — неважно, насколько приятно, — заставляло меня чувствовать себя той, которая получает подачку.

Да, конечно, я была одной из тех, кто нуждался в благотворительности, но по какой-то причине, я не могла выносить того факта, что подачку бросал именно он.

Может быть, потому, что мне хотелось быть с ним на одном уровне. Я хотела, хоть раз в жизни, побыть женщиной, которая могла бы конкурировать с его... этим всем. Даже если бы я не была бедной, я сомневалась, что он заинтересовался бы мной. По крайней мере, не рядом с моделями, которые приходили и уходили из ресторана, которым он или владел, или часто наведывался туда. Во всяком случае, он обратил на меня внимание, потому что я была бедной. Это очевидно, если внимательнее ко мне присмотреться.

Джослин однажды сказала мне, что женщина никогда не должна хотеть, чтобы с ней обращались как с равной мужчине. Она должна требовать, чтобы с ней обращались лучше. Перед нами должны открывать дверь, нам должны выплачивать жалование и предоставлять возможности наравне с мужчинами. И еще она сказала, что если мужчина по-настоящему любит тебя, он будет обращаться с тобой так, как будто не заслуживает тебя, но, черт возьми, понимает, что другой мужчина не сделает тебя счастливее.

Мои чувства и мысли не совсем совпадали, но по какой-то причине одно как-то подпитывало другое. Так или иначе, я отдала карточку Маккиавелло женщине и ее дочери в метро. У женщины был рак. Голова у нее была обмотана шарфом, волос под ним не было, а под глазами залегли темные круги. Может быть, хороший ужин отвлечет их от дурных мыслей, пусть даже на короткое время.

Я слишком поздно добралась до ночлежки. Поэтому я всю ночь бродила по улицам, думая о парне в костюме, Мистере Маке, и о том, почему он был так добр ко мне. Если я не смогу принять его доброту, может быть, мысли о нем защитят меня от любого зла, пока дневной свет не перекроет тьму ночи.

— Черт! Мари! Что, черт возьми, с тобой случилось?

Кили схватила меня и так сильно притянула к себе, что я вздрогнула. Она любила обнимашки, но так как она была моей лучшей подругой буквально с самых пеленок, и я считала ее семьей, то не возражала.

Кили Райан и ее семья жили со мной по соседству на Стейтен-Айленде. Ее родители были ирландскими или шотландскими иммигрантами. У нее была большая семья - в общей сложности их было семеро. У Кили было четыре брата. Но после того как дети стали достаточно взрослыми, чтобы самостоятельно заботиться о себе, ее родители решили вернуться в Шотландию. Кили и двое ее братьев остались в Нью-Йорке. Оставшиеся ее братья уехали вместе с родителями.

Мы оставались близки даже после того, как меня отдали в приемную семью, когда мне исполнилось десять.

Она отпустила меня так внезапно, что я чуть не упала назад. Кили была очень порывистой. Ее волосы были огненно-рыжего цвета со множеством завитков. Ее фарфорово-бледную кожу украшали веснушки. У Кили были чистейшие голубые глаза, а ростом она была почти метр восемьдесят. Объем ее прически добавлял ей еще почти 3 сантиметра роста.

— Я звонила Каспару, и он рассказал мне, что случилось. — Она уперла руки в бока. — Я искала тебя повсюду. Почему ты не пришла ко мне раньше? Почему ты просто стоишь и не отвечаешь на мои вопросы?

— Если бы ты дала мне всего секунду, — сказала я, поправляя рюкзак, — я бы так и сделала.

— Что случилось с твоим лицом?

— Похоже, у Мерва было свое представление о том, что следует сделать со мной, когда я отказалась рассчитаться с ним натурой в обмен на арендную плату.

— Вот ублюдок! Он сделал это с тобой? — Она протянула руку, и я повела лицом.

— Ага, — мне не нравилась ее доброта, и я не хотела, чтобы она волновалась. Кили хотела бы, чтобы я осталась с ней, а поскольку ее соседка была дипломированной сукой и, возможно, психопаткой, поэтому я как могла отказывалась от ее предложения.

Кили тоже с трудом сводила концы с концами. Она много лет пыталась заполучить главную роль на Бродвее, но так и не смогла. Когда она пела, ее голос звучал, как у джазовой птички, и к этому добавлялось ирландское театральное чутье. Она работала на всех возможных работах, чтобы держаться на плаву.

Чтобы удержаться на плаву, ей приходилось делить арендную плату с кем-то вроде такой сучки. Сьерра была ее третьей соседкой за эти годы, но на нее она пока могла положиться. Но Сьерра меня не любила. Однажды я случайно съела ее яйца, когда Кили сказала мне, что я могу взять себе все, что захочу в холодильнике.

Вошла Сьерра и застукала меня. Она достала из кухонного ящика нож и поднесла его к моему лицу. Она пригрозила «прирезать такую суку», если еще раз увидит, что я ем ее съестные припасы. Кили и Сьерра не делились едой, а о том, чтобы брать ее вещи вообще речи не шло.

Я попыталась объяснить, что это было недоразумение, но Сьерра была не из тех, кто стоит и выслушивает оправдания. Она отказывалась уходить, пока я не произнесу волшебные слова. «Это больше не повторится».

— Лучше бы чтобы так и было, — сказала она. Сьерра снова пригрозила мне ножом и вышла из кухни. Она пересчитывала свои вещи регулярно и, вероятно, дважды после моего ухода. Я взяла за правило держаться от нее подальше.

Было в ней что-то такое, что меня пугало. Вот почему я никогда не приходила к ним ночевать. Я боялась, что она причинит мне вред, пока я сплю. Я никогда не говорила об этом Кили, потому что они прекрасно ладили. Сьерра питала ко мне отвращение, а Кили нуждалась в ней, чтобы оплачивать долю арендной платы.

Мать Кили однажды предупредила меня о том, что происходит с двумя тонущими людьми. Один всегда тянет на дно другого. Кили не нуждалась в том, чтобы я тянула ее на дно, поэтому я всегда преуменьшала свои проблемы, когда она спрашивала о них. На этот раз я не смогла. Она позвонила и узнала, что меня уволили.

Она устроила меня на работу в «Хоумран» после того, как уволилась, чтобы работать где-то еще за большие деньги. Она тоже знала о Мерве, потому что я должна была ей рассказать. Кроме того, Кили чуяла дерьмо за милю, так что я могла преуменьшить проблемы, но никогда не выдумывала очевидную ложь. Что значило…

— Ты снова на улице, Мари?

Она выглядела такой разочарованной во мне, что я с трудом сдерживалась, чтобы не дрожать.

— Немного, — ответила я.

— Немного, — повторила она со вздохом. Она открыла дверь пошире и пригласила меня войти.

— Сьерра здесь? — поинтересовалась я.

— Да, она готовится куда-то уходить.

Наконец-то хоть где-то мне повезло.

— Она не так уж плоха, Мари, — сказала Кили. — У каждого своих скелетов хватает. И у нее, похоже, их немало. Кто знает, через что ей пришлось пройти, чтобы оказаться там, где она находится сейчас?

— А где она, поконкретнее?

Кили слегка рассмеялась.

— Последний раз, когда я проверяла, она была в ванной. — Ее веселость испарилась, как только Кили снова посмотрела на меня. — Ты и правда дерьмово выглядишь, сестренка.

— Как насчет того, чтобы сказать мне что-нибудь новенькое, Ки?

— Нет, но у меня есть хлеб, масло и сыр. Присаживайся. — Она указала на свой крошечный кухонный столик. — Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, а потом ты расскажешь мне, что, черт возьми, происходит.

— Кто покупал продукты? — поинтересовалась я, пока занимала предложенное мне место. — Ты или Сьерра?

Она сощурилась.

— Разве это имеет значение? Если я что-то у нее одалживаю, то всегда возвращаю.

Я отрицательно покачала головой.

— Мне просто неудобно есть чужую еду.

— Она моя, — сказала она. — Клянусь.

Я ненавидела то, как Кили изучала меня, докапываясь до правды, поэтому попыталась развеять ее подозрения.

— Я в курсе, что ей приходится также сводить концы с концами. Я не хочу брать то, что мне не принадлежит. Я даже не настолько сильно голодна. Недавно я купила хлеба. — Я похлопала по рюкзаку. — Каспар дал мне немного денег после того, как уволил.

— Я все еще сделаю тебе сэндвич с сыром. И мама прислала немного хлеба. Попробуй. Он в сумке на стойке.

Пока Кили готовила наши жареные бутерброды с сыром, я честно рассказывала о том, что произошло. Бруно. Каспар. Мерв. Единственное, что я упустила - или кого именно, - это парня в костюме. По какой-то причине я еще не была готова поделиться этим с ней. Я провела всю ночь, думая о нем и его доброте, и не хотела, чтобы она разбиралась в моих чувствах. Обычно у меня их не было по отношению к мужчинам.

Чувств.

Мне был двадцать один год, и у меня никогда не было отношений, серьезных или каких-либо вообще. У меня не было на это времени, когда все моя жизнь уходила на то, чтобы выжить. Вот, кем я стала. Просто - Выживающей Мари. Я понятия не имела, каково это - жить по-настоящему. Кроме того, было нелепо даже думать о нем в таком ключе. Этот парень, скорее всего, был миллионером, и в довершение всего он выглядел как модель.

Кили пододвинула ко мне тарелку, запах ее содержимого на мгновение подавил мои чувства. Я потерла руки и облизнула губы. Она рассмеялась, и я подняла глаза, прежде чем откусить кусочек.

Кили улыбнулась мне, и в уголках ее глаз появились морщинки. Потом она села рядом со мной и взяла меня за руку.

— Мне очень жаль, Мари, — сказала она с нажимом. — Хотелось бы, — она на мгновение закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Я хотела бы... Боже, я хотела бы сделать для тебя что-нибудь еще.

По ее щеке скатилась слеза, а я поморщилась. Я ненавидела тот факт, что Кили воспринимала мои проблемы, как свои собственные. Кили была мастерицей в этом, она делала это для своих братьев, и я отказывалась делать с ней то же самое.

То, что сказала мне ее мама, имело смысл.

У каждого из нас был свой собственный ад, который мы должны были пережить. Некоторым из нас казалось, что мы тонем. Другие же оказывались в комнате в огне без возможности выхода. Несмотря на то, что я чувствовала адское пламя, Кили была близка к тому, чтобы утонуть. Едва держала голову над водой. Мои проблемы только расстроят ее.

— Кили, — сказала я, откладывая бутерброд. Я сжала ее руку. — Вот что. Одного твоего присутствия здесь, в моей жизни, более чем достаточно. Это стоит больше, чем все золото в мире.

— Ха! — она рассмеялась, но прозвучало это совсем не весело. — Верно, но деньги помогают.

— Ага, — я улыбнулась ей. — Я в этом не сомневаюсь.

— Ты должна позвонить в полицию и донести на Мерва, Мари. Ему это с рук не сойдет. Я могла бы... я могла бы просто грохнуть его за то, что он поднял на тебя руки!

Я встала из-за стола и подошла к раковине. Я достала из шкафа стакан и наполнила его водой из-под крана. Сьерра не смогла бы за это зарезать меня.

— Ты видела себя, Мари? Ты просто обязана это сделать. Ты должна засадить его за решетку.

— Как долго он там пробудет, Ки? Не долго. А когда он выйдет? Мне не нужно, чтобы какое-то животное преследовало меня. Он знает мои привычки. Он выследит меня.

— Я ему не позволю. Я подключу парней.

— Нет! — Я тут же пожалела, что набросилась на нее. — Нет, — я понизила голос. — Я не хочу наседать, но нет.

Кили подошла сзади и обняла меня за плечи.

— Я знаю, сестренка, — сказала она. — Я просто не могу смириться с мыслью, что ему это сойдет с рук. А если хочешь, я поговорю с Каспаром. Он питает ко мне некую слабость. Может быть, мы сможем вернуть тебе работу.

Решив сменить тему, я сделала шаг в сторону, а затем повернулся к ней лицом.

— Я хотела сказать это, когда только приехала сюда, но ты не дала мне шанса. И на этот раз все серьезно, Ки. Что, черт возьми, на тебе надето? И почему?

Мгновение мы смотрели друг на друга, а потом разразились хохотом. На ней был какой-то костюм. Я знала, что это как-то связано с ее наследством. Зеленое бархатное платье с расклешенными рукавами было слишком длинным, доходило почти до пола. Ее волосы были прикрыты каким-то покрывалом, а сверху была надета корона.

Она еще немного посмеялась и вытерла глаза.

— У меня работа в северной части штата Нью-Йорк. Типа шотландцы организуют средневековую ярмарку, и им нужна была старомодная дева, чтобы ходить и приветствовать гостей. Лаклэн чуть не обосрался от страха, когда увидел меня раньше. Он сделал фотографию и разослал ее всем.

Лаклэн был одним из ее братьев. И это на него похоже. Если бы у меня был телефон, я бы, без сомнения, тоже сделала фото. У большинства братьев Кили было отличное чувство юмора, у всех, кроме ее брата Харрисона. Ее семья за глаза называла его ворчливым Индианой Джонсом. Хотя он не выглядел сердитым. У всех ее братьев были темные волосы, светлые глаза и золотистая кожа. Кили была пламенем среди их тьмы. Джослин часто говорила, что в один прекрасный день мальчики Райаны будут красавцами. Она была права.

— Держу пари, твои родители гордятся тобой. — Я вытерла глаза.

— Мама прославляла Господа! Она надеется, что я найду подходящего парня, пока буду там работать. Того, кого, без зазрения совести, смогу привести в дом.

Наш смех стих, когда раздался стук в дверь. Секунду или две спустя Сьерра материализовалась из того места, где она все это время пребывала. Ее платиновые светлые волосы струились по спине идеальными волнами. Ее топ был достаточно длинным, чтобы прикрыть микрошорты. Она выглядела так, словно работала над своей внешностью весь день, хотя на самом деле, вероятно, только что проснулась. На какой работе бы она не работала, она явно делала это по ночам.

Кили приподняла брови, и мы обе замолчали, когда Сьерра открыла входную дверь. С тех пор как она жила с Кили, у нее была целая вереница бойфрендов, но тот, который стучал, продержался дольше всех. Поэтому мы обе удивились, когда он начал ругаться.

Очевидно, она порвала с ним. Секунду спустя, тот все еще требовал ответа:

— «Это тот богатенький ублюдок в клубе?»

Она захлопнула дверь перед его носом. Когда Сьерра вошла в кухню, высокий тон его голоса все еще продолжал доноситься приглушенно из-за двери.

Заметив меня, Сьерра смерила меня убийственным взглядом. Ее брови были намного темнее волос, что делало взгляд ее карих глаз более напряженным. Злым. У нее были злые глаза, которые идеально подходили ее злобному характеру.

— Куда-то собралась? — спросила она Кили, глядя на лежащий на столе бутерброд, который та сделала мне.

— На работу, — сказала Кили. — Я вернусь поздно.

— А ты, Мари? — Сьерра дернула подбородком в мою сторону.

Я ненавидела то, как она произносила мое имя. Вместо «Мар-и», как произносило мое имя большинство людей, она сказала «Мэри». Кроме того, что она сделала неправильный акцент, в результате получилось Мерри. На самом деле ей было все равно, куда я иду, она просто не доверяла мне, если я оставалась одна в квартире. Может быть, она думала, что я что-нибудь украду, раз съела одно из ее яиц.

— Я...

— Мари проводит сегодня день со мной, — оборвала меня Кили. — Я отвезу ее на ярмарку после того, как она съест сэндвич, который я для нее приготовила, и примет душ.

— Я тоже вернусь поздно, — сказала Сьерра.

— На работу? — спросила Кили.

— Ты же знаешь, как это бывает. Увидеть тех и сделать то и сё, — она усмехнулась. — Не беспокойся об Армино. Скоро ему надоест торчать под дверью. Если ему захочется выпить. Так что я буду очень признательна, если никто из вас ему не откроет.

Кили кивнула.

— Не беспокойся. Я не открою, и Мари тоже.

Сьерра бросила последний, более долгий взгляд на бутерброд на столе и медленно вышла из кухни. Я могла бы сказать, что она хотела пересчитать свои ломтики сыра, прежде чем сделать это, но вместо этого она захлопнула дверь в свою комнату через несколько секунд.

Туфли комично скользнули каблуками, когда я вышла из такси на тротуар. Я истратила последние из моих денег, чтобы добраться сюда на такси. В Нью-Йорке такси было эквивалентом волшебной кареты.

Несмотря на то, что таксист взял мои деньги и его счетчик продолжал работать, он со смешинкой во взгляде наблюдал, как я пытаюсь проложить себе путь от его машины к фасаду здания. Это было недалеко, но и не близко, а мои туфли постоянно скользили, потому что мои ноги были слишком маленькими. Я не знала, что хуже. Туфли, которые нещадно жали мои пальцы, или туфли, которые заставляли меня ковылять, как утка, чтобы подстроиться под естественный ритм походки.

Кроме того, я никогда в жизни не носила каблуков. Прибавьте к этому факту пару лишних размеров, и что вы получите в итоге? Стихийное бедствие на ногах.

Я надеялась, что тот, кто будет проверять меня сегодня вечером, если это так, не будет заострять внимание на моих ногах. Я сняла каблуки, пока шла к такси, и мои подушечки были в черных пятнах.

Свист сзади заставил меня повернуться, чтобы посмотреть. Мимо, улыбаясь мне, прошли два парня в дорогущих костюмах.

— Привет, красавица, — сказал один из них и подмигнул мне. — Ты благоухаешь так же хорошо, как небо. Хочешь попробовать стать моим грехом сегодня вечером?

Я оглянулась, чтобы убедиться, что он говорит со мной. Да, так и было. По моим щекам расползлись красные пятна, и я отвернулась, пытаясь скрыть улыбку. Впервые за долгое время я улыбнулась. И не потому, что он называл меня красавицей или даже пытался флиртовать. Потому что он сказал, что от меня хорошо пахнет.

Жара снаружи усилила аромат из золотой коробочки, но при этом он не был слишком насыщенным. Он заставил мои мысли витать в облаках. Мне захотелось дважды в день отмачивать тело в ванне и намазывать себя кремом трижды в сутки.

— Чувак! — сказал другой парень, толкая его. — Что это был за подкат? Ужасно. Нам нужно поработать над твоими навыками.

Как только двое парней прошли мимо, я вспомнила, зачем я здесь, и мои нервы снова сдали. Трясущимися руками я вытащила из рюкзака золотое приглашение. Карточка мерцала в свете огней клуба.

Клуб был огромным и казался эксклюзивным. Потоки разодетых людей могли пройти прямо в него, но другим не так везло. Очередь огибала здание, обычные люди вроде меня ожидали своей очереди в шикарный ночной клуб. Изнутри гремела музыка, гремели басы, и время от времени в легком ветерке чувствовался запах алкоголя.

Сделав глубокий вдох, я сунула карточку под мышку, а затем вытащила мобильный телефон, который Харрисон позволил мне купить за два доллара. Я отправила сообщение Ки. Харрисон запрограммировал в телефоне ее и свой номера.

Я: Как дела?

Через секунду загорелся экран телефона.

Ки: Кто это?

Я: Я.

Ки: Кто я?

Я поняла свою ошибку.

Я: Мари

Ки: Я так рада, что у тебя теперь есть телефон. И все идет, как и ожидалось. Я не могу это развидеть, понимаешь? А как твои дела? Чем занимаешься?

Я: Вышла ненадолго.

Ки: ...?

Я: Не волнуйся. Я буду дома не очень поздно, Мэм. Если что, я буду на связи.

Прошло несколько секунд, а она все не отвечала. Потом телефон зазвонил у меня в руке, и я слегка подпрыгнула, не ожидая этого.

Ки: Я поняла, почему ворчливый Индиана Джонс все время так злится.

Прежде чем я успела напечатать ответ, ее ответ пришел молниеносно.

Ки: Он влюблен в тебя.

Телефон выпал у меня из рук. Он звякнула о бетон, и я поспешила его поднять. Ки уже отправила еще одно сообщение, прежде чем я успела ответить.

Ки: Ты не обязана отвечать. После сегодняшнего вечера я понимаю, как коротка может быть жизнь. Нет ничего страшного в правде. Поэтому я должна говорить от его имени. Он слишком упрям, чтобы признать это, но после того, как он дал тебе телефон, я поняла. Некоторые люди не могут произнести эти слова. Некоторые люди должны доказывать это делами. Они делают такие вещи, как дают вам телефон, чтобы убедиться, что вы в порядке. Любовь существует не только на одном языке — она говорит больше, чем просто словами.

Еще один звонок с моего телефона раздался секундой позже.

Ки: Я люблю тебя, сестренка. Береги себя. Чмоки-чмоки.

Я: Взаимно, Ки-Ки. Чмоки-чмоки.

У меня не было времени обдумать то, что она мне сказала. Было одиннадцать часов, а в приглашении значилось 11:11 вечера.

Надо поторопиться.

Я понятия не имела, должна ли я стоять в огромной очереди или делать что-то еще. Я ничегошеньки не знала. Заметив мужчину, который открывал и закрывал дверь где-то сбоку, я вразвалку направилась к нему, боясь, что мои колени подогнутся и я упаду.

Вся королевская конница, и вся королевская знать не могли Мари по кусочкам собрать…

— Вам помочь? — поинтересовался здоровяк, когда я подошла. Он явно был итальянцем. У него был сильный акцент.

Я не знала, что сказать, и, не желая сказать что-то не то, показала ему карточку. Его брови поползли вверх, когда он понял, что я держу. Он заговорил в наушник, который носил, быстро произнося слова по-итальянски. Затем, не говоря ни слова, взял меня за руку и потащил в сторону здания. Он притормозил, заметив, как тяжко мне приходится. Этому парню не мешало бы освоить ходьбу маленькими шажками.

Наконец мы добрались до бокового входа. Это был вход для «своих». В дверях стояли еще двое итальянцев. Во всяком случае, я так предполагала. Все они говорили на одном языке. Потом один из них попросил у меня приглашение по-английски.

Я протянула ему карточку. Он пристально изучил ее, прежде чем использовать какое-то хитрое приспособление для сканирования карты. Через секунду раздался сигнал, и он кивнул.

— Мисс Андруцци, подтверждаю. И еще мне нужно проверить вашу сумку.

Он был весь из себя деловой. И я начала потеть. Надеялась, что приглашения будет достаточно, но на всякий случай прихватила из комода удостоверение личности Сьерры. Мы были совсем не похожи, но один из приемных детей, с которым я когда-то жила вместе, сказал мне, что вышибалы никогда не смотрят на фотографию, только на дату рождения. Но каким-то образом я понимала, что здесь происходит что-то... совсем иное. Если он меня поймает, у меня будут серьезные неприятности.

У меня не было денег, и не на что было надеяться. Я полагала, что это будет рискованно, но я, по крайней мере, надеялась пройти через дверь, прежде чем меня закопают невесть где.

Глубоко вздохнув, я порылась в своей сумке, вручая ему удостоверение, если бы он отвернулся от меня, не было никаких причин проверять мою сумку.

Он изучил фотографию, посветил фонариком мне в лицо и сделал это еще раз. Секунду спустя он снова заговорил в наушник на языке, которого я не понимала.

Затем, даже не узнав собственного голоса, я подняла руку к человеку, который пронесся мимо охраны, даже не остановившись.

— Гвидо, — сказала я громиле у двери. — Можешь спросить у Гвидо… Фаусти, — я попыталась вспомнить его фамилию, но это звучало так, будто я собирала два разных имени на случай, если его фамилия на самом деле не была Фаусти. — Попроси его опознать меня, если не веришь.

Гвидо был итальянцем, который пришел со Скарлетт Фаусти в «Хоумран». Он появился в клубе, и все, казалось, убирались с его пути. Было ясно, что ему бы поверили насчет меня.

Фаусти. Помимо всего прочего, они были в основном членами итальянской королевской знати.

Во что, черт возьми, я вляпалась?

Парень с удостоверением Сьерры в руках на мгновение замер. Может быть, он слушал то, что ему говорили в его наушник, но все это время наблюдал за мной. Затем он кивнул.

— Все чисто. Теперь вашу сумку, Мисс Андруцци. — Он протянул ко мне свою ручищу.

Я выдохнула, хотя и не осознавала, что задержала дыхание, и протянула ее ему. Он взял ее и заглянул внутрь, и я прикусила губу, надеясь, что она не лопнет снова. Я использовала косметику Сьерры, чтобы скрыть синяки как можно лучше. У меня было не так уж много опыта в нанесении макияжа, поэтому результаты были... сомнительными. Я думала о макияже, как о раскраске в одной из моих книг, делая принцессу с помощью цветных карандашей.

Другой охранник наблюдал за мной, но перевел взгляд в другую сторону, когда другой парень, у которого была моя сумка, вернулся.

— Где мои вещи? — спросила я, прикусив губу.

Вместо сумки он протянул мне мое приглашение.

— Регистрируются. Все сумки остаются у нас, пока вы не покинете это место.

— Чушь собачья. — Меня обуревали чувства собственничества относительно моей сумки. Это все, что у меня было. Там было все, что принадлежало мне.

Он опустил взгляд.

— Вы читали правила?

Вопрос с подвохом, я бы сказала.

— Да, — ответила я. Я попробовала быть честной. — Читала. Но это все, что у меня есть.

Он никак не отреагировал. Мужчина шагнул в сторону и вытянул руку в приглашающем жесте.

— Входите.

В дверях меня встретил еще один охранник. Он велел мне следовать за ним. Первое, что я заметила, был запах, витающий в воздухе. Шоколад. Казалось, этот запах исходит от... свечей. Они освещали все пространство от одного конца зала до другого, и сладкий аромат, казалось, исходил от них.

В конце коридора мы поднялись по лестнице на второй этаж. Если бы меня попросили предположить, я бы сказала, что Клуб был старым складом, который был переделан в пространство, которым он стал.

Роскошь. Слово возникло сразу же после шоколада. Клуб должен был играть на всех чувствах.

Натертое до скрипа стекло тянулось по всему второму этажу, и я могла видеть весь клуб от одного конца до другого. Внизу танцевали и сливались тела сотен людей. Наверху люди только сливались в толпу. Мужчины и женщины в изысканных нарядах сновали туда-сюда по комнате. Некоторые развалились на темно-синих бархатных диванах или креслах с бокалом в руке и застывшими улыбками на лицах. Хрустальные и золотые штрихи подчеркивали смятую текстуру бархата. Свет свечей смягчал атмосферу до теплого сияния. Все вокруг мерцало.

Должно быть, это была VIP-зона, где тусовались все великолепно разодетые люди. Эти люди были на ступеньку выше просто красивых людей.

Как только мои ноги коснулись пола, я узнала двух безумно популярных актрис, двух актеров, трех певцов, пару знаменитых бейсболистов и нескольких влиятельных бизнесменов, которых я видела по телевизору в «Хоумране». Они высказывали свое мнение об акциях и тому подобном. Единственное, что у них было общего, помимо того, что они были достаточно знамениты, чтобы признать это, было то, что все они были молоды. Если бы мне предложили угадать, все они были примерно моего возраста, от двадцати до двадцати пяти лет.

Кроме одного человека.

Он выделялся своим возрастом. Ему было, по крайней мере, под шестьдесят, хотя оливковый цвет лица, казалось, скрывал его истинный возраст. На нем был старомодный костюм с подтяжками и красивые туфли. Он сидел в углу с бокалом в руке, наблюдая, почти изучая.

— Мисс Андруцци. — Охранник, который привел меня сюда, привлек мое внимание, назвав фамилию Сьерры. — Располагайтесь поудобнее. — Он указал на комнату, которую было трудно разглядеть сквозь толпу. — Там вы найдете еду и прохладительные напитки. Если вы хотите выпить, мимо ходят официанты, которые могут принять ваш заказ. Что бы вы ни пожелали, не стесняйтесь об этом просить, — он помолчал секунду. — Не беспокойтесь о своей сумке. Если вы потеряете свое приглашение, чтобы забрать сумку, достаточно назвать свой номер. Он у вас - одиннадцать.

Потом он ушел.

Одиннадцать. Мой номер. Да чтоб меня. Значит ли это, что, когда назовут мой номер, придет время... время для чего? Трахнуть кого-нибудь в этой комнате? Мой желудок свело, а к горлу подступила желчь. Мне нужно было выпить.

Я медленно направилась в комнату, где предлагали еду и прохладительные напитки. К счастью, там было не так много народу, как в других местах. Он был в основном заполнен женщинами, которые задерживались вокруг различных пятачков с едой. Лобстеры. Креветки. Икра. Разновидности густых, сливочных супов. Пятачок с мясом, которое человек вырезал ножом. Сотни десертов и конфет. Кофе. Чай. Казалось, здесь было все, чего только могла пожелать ваша душа.

Я хлопнула себя по лбу с такой силой, что раздался громкий хлопок! Потом я втянула в себя воздух, вспомнив, что у меня там синяк.

Черт!

Помнится, как-то раз Кили пригласила меня в один из воскресных дней, редкий для нее выходной, и заставила посмотреть с ней фильм. Речь шла о девочке, которая поменялась местами со своей младшей сестрой, чтобы той не пришлось становиться жертвой за все человечество. Девушке пришлось сражаться, чтобы выжить, в то время как вся страна наблюдала за ней. Я заметила, что это ничем не отличается от выживания в Нью-Йорке, но эта мысль внезапно поразила меня.

Что, если это какая-то извращенная игра?

Кто бы ни был хозяином, он ничего не утаил, в плане финансовых затрат. Я даже представить себе не могла, сколько денег потребуется, чтобы устроить вечеринку такого масштаба. А потом, когда мы нажрались и напились до отвала, - что потом? Мы должны были бы бороться за что-то важное в этом огромном роге изобилия, что-то, что позволило бы нам одержать победу в вопросе выживания?

Это было то, в чем Кили явно преуспела. Она была мастером стрельбы из лука. Моя сестра из совершенно другого мира, а мама была просто офигенной.

А что насчет меня? У меня даже не было при себе того жалкого осколка глиняного горшка, чтобы использовать его в обороне.

Взяв стакан с янтарной жидкостью, я потягивала ее, изучая всех этих женщин в комнате. Никто из них не разговаривал друг с другом. Переглядки. Вежливые улыбки. Но иногда, когда никто не обращал на соперниц внимания, взгляды тех задерживались на потенциальных конкурентках дольше. Оценивающие взгляды. С интересом, кто же был одет лучше. Каждая женщина здесь, казалось, разоделась по случаю. Мы, то есть девушки в комнате и я, выглядели так, как будто принадлежали этому месту.

Однако чего-то не хватало. Нам здесь явно было не место. По крайней мере, не в обычной жизни.

Это витало в воздухе. Никто из людей, находящихся за пределами этой комнаты, не осмеливался войти сюда. Конечно, нет. Если вы не голодаете, вы не беспокоитесь о том, что голодны. Я не думала, что кто-то из этих девушек бездомный как я, но что-то подсказывало мне, что все они тоже играют с дьяволом.

Они изголодались. Девушки находились в постоянном состоянии борьбы или бегства. Они только существовали.

Прямо как я.

Да чтоб меня.

Безумное желание спросить кого-нибудь, что происходит, просто распирало меня изнутри, но вес моего отяжелевшего языка мешал мне сделать это. Казалось, в густо пахнущем воздухе витают невысказанные правила. Никаких разговоров. Никаких вопросов. Вы же читали правила. Вы приняли их. Сейчас. Тсс. Молчите.

Я не читала правил, что ставило меня в крайне невыгодное положение. Я понятия не имела, зачем я была здесь, или что должно было произойти со мной. Все, что я знала, это то, что отчаяние - мерзкая сучка, и когда она царапается ядовитыми ногтями, ты слушаешь эту сучку. Несмотря ни на что, я отделю свое тело от разума, своих эмоций и продолжу жить.

В каком-то смысле это было выживание наиболее приспособленных. Где бы ни был тот рог изобилия, что бы он ни содержал в своем нутре, я была готова сражаться за него. Единственная проблема заключалась в том, что эти женщины были великолепны во всех отношениях. Это будет кровопролитная война.

Если бы не было конкуренции и нас всех загоняли, как животных, чтобы продать тому, кто больше заплатит... что ж, тогда я не чувствовала себя такой одинокой. Мы все были здесь с одной и той же целью - жить, а не выживать. Раз и навсегда.

Только время покажет, на чьей мы стороне - единства или битвы.

Вошел парень в костюме, с наушником в ухе, направившись прямо к девушке, собирающейся запихнуть в рот слойку с кремом. Оказавшись достаточно близко к ней, он протянул ей руку. Она посмотрела на него, вытерла рот салфеткой, еще раз оглянулась на десерты и взяла его за мускулистую руку. Они повернули направо и через секунду исчезли из комнаты.

Интересно, какой у нее номер и когда настанет мой черед?

Взяв свой напиток и выйдя из комнаты с буфетом, я решила присесть на удобный стул посреди этого хаоса. Смех становился все громче. Двое мужчин передо мной издевались друг над другом, в то время как одна из женщин, которых я видела в столовой ранее, наблюдала за их дурацким поведением. Еще несколько женщин, находившихся в комнате, тоже общались с мужчинами.

Разве нам позволено было флиртовать с парнями, если это был какой-то аукцион? Мне была ненавистна сама мысль о том, чтобы даже попытаться продать себя. Вся эта ситуация была плоха сама по себе, но не продавать же товар до того, как на него сделали ставку? Невозможно. Как я должна была конкурировать со всеми этими королевами красоты?

Вышел еще один парень с наушником, внимательно оглядывая толпу.

Только не я. Только не я. По крайней мере, пока.

Я выдохнула, когда взгляд его глаз скользнул мимо меня и остановился на женщине, смеющейся над двумя парнями. Он подошел к ней, подал руку, и прежде чем увести, она что-то успела сказать обоим парням. На этот раз человек с наушником пошел не направо, а налево. Они с женщиной направились к лестнице.

Ага. Он ведет ее обратно на улицу. Знала ли она об этом?

Через несколько минут то же самое произошло еще с двумя женщинами, которые смешались с мужчинами в толпе.

Каждый раз, когда парень в костюме приходил осмотреть толпу женщин, мой желудок сжимался. Я поставила стакан на мраморную подставку, чувствуя, что мне уже не так жарко. Все это было плохой идеей. Мне было холодно и жарко одновременно, а руки покрылись мурашками. Меня прошиб холодный пот, и я понадеялась, что косметика Сьерры была не из дешевых. Я промокнула испарину вместо того, чтобы сильно тереть, надеясь, что синяки останутся скрытыми еще некоторое время.

Как раз в тот момент, когда я подумала о том, что поход в туалет - хорошая идея, старикан в подтяжках уселся рядом со мной и сказал что-то по-итальянски.

Я отрицательно покачала головой.

— Я не говорю по-итальянски, — сказала я, мой голос был близок к тому, чтобы выдать, как сильно я нервничаю и меня уже начинало мутить.

— Ах, — сказал он почти со вздохом. — Как вы себя чувствуете?

Добрые глаза под стеклами очков впились в мое лицо, и я не почувствовала необходимости лгать.

— Честно? — выдохнула я. — Не очень хорошо. Это все нервы.

Он кивнул в ответ.

— Я Тито. А вы кто?

— Ма… Сьерра. Сьерра Андруцци.

Его глаза под стеклами очков стали щелочками, и он склонил голову набок.

— Сьерра Андруцци, — повторил он.

— Сьерра Андруцци.

Этот Тито знал, что я не Сьерра. Он внешне не показал своего удивления, что я назвала ее имя, но я просто знала, что он знал. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент передо мной появился еще один человек в костюме и с наушником. Он посмотрел на меня сверху вниз, но ничего не сказал.

Время пришло. 11:11 вечера.

Загадай желание, Мари.

Сделав глубокий вдох, украдкой бросив последний взгляд на Тито с добрыми глазами, я взяла предложенную руку сопровождавшего меня парня. Он повел меня по коридору, подстраиваясь под мой неуклюжий шаг, мимо комнаты с едой, направо, прямо в кромешную тьму.

В понедельник, ровно в 11:00, я сидела в высотном здании, в каком-то шикарном офисе, в своих пластиковых шлепанцах, ожидая, когда мистер Рокко Фаусти пригласит меня в свой кабинет. Его секретарша как-то странно посмотрела, когда я поинтересовалась, чем занимается мистер Рокко Фаусти. На двери не было никаких надписей.

— Он адвокат, — сообщила она, и, судя по окружавшему меня богатому убранству, он был довольно успешным адвокатом.

Ровно в 11:07 Рокко Фаусти вышел из своего кабинета и поприветствовал меня. У него был сильный итальянский акцент, но понять его было нетрудно. Он протянул мне руку, и я почти взяла ее, но вовремя остановилась, потому что не хотела пачкать его красивую кожу. Я чувствовала себя ребенком, который вот-вот замарает отпечатками ладоней какую-нибудь важную мраморную статую.

Рокко был высокого роста, намного выше меня. У него были черные волосы, золотистая кожа и глаза... цвета морской волны. Ресницы у него густые и черные. У Рокко были полные губы. И он источал запах... чего угодно, только не добра. А его тело. Под сшитым на заказ костюмом невозможно было скрыть его мускулистое тело. Кем бы ни был этот Капо, он окружал себя красивыми людьми. Компетентными во всех отношениях.

Людьми, непохожими на меня.

Если бы я уже не осознавала, насколько простоватой была в плане внешности, и не приняла бы это как данность, возможно, у меня бы развился комплекс неполноценности.

Мы прошли мимо помещения, похожего на кабинет Рокко - оно было пропитано его запахом, - и остановились в комнате с длинным столом в центре. Вокруг стола располагалось двенадцать стульев, по шесть с каждой стороны, а посередине - круглый поднос со стаканами и кувшином с водой. Он жестом пригласил меня сесть поближе к стеклянной стене, которая тянулась вдоль задней стены.

Как только я это сделала, Рокко сел во главе стола, прямо рядом со мной. Через минуту или две вошла секретарша и принесла папку с бумагами. Прежде чем уйти, она налила три стакана воды, поставив один перед своим боссом, один передо мной и один справа от него. Позже к нам присоединится кто-то третий.

— Мистер Фаусти?

Он оторвал взгляд от бумаг, и в его зеленых глазах вспыхнули искорки от солнечного света, льющегося через окна.

— Зовите меня Рокко.

Я кивнула.

— Рокко. Почему я здесь?

Пока он смотрел на меня, я взяла стакан воды и отпила немного.

Ровно в 11:11 я поперхнулась водой так, что стала задыхаться. Я вскочила со стула, размахивая руками перед лицом, пытаясь побороть приступ удушья. Третий человек вошел в комнату как раз в тот момент, когда вода почти начала вытекать у меня из носа.

Я подняла глаза к потолку, все еще пытаясь дышать, думая: «Это сарказм или просто жестокая шутка?»

Чертова вода обожгла мне горло, и я не могла перестать кашлять. Вода в буквальном смысле убивала меня. Его присутствие убивало меня. Что он здесь делает?

Он не мог быть…

Мужчина протянул мне руку:

— Можешь звать меня Капо, — сказал он, — если хочешь.

Это был тот тип в костюме. Мистер Мак. Босс. Капо. Четыре чертовы буквы означали именно это.

Голубой. Я могла думать только о синеве... его глаз. Они были голубыми. В их синеве можно потеряться, плыть, не желая возвращаться на бренную землю. Они успокаивали, но что-то в них было настороженное. Как если бы тебе пришлось пережить ад, чтобы заслужить право оказаться в его раю.

— Марипоса…

Его голос. И тут меня захлестнуло, как в ту ночь в клубе. Он был низким, хриплым и самым сексуальным голосом, который мне когда-либо доводилось слышать.

Хотя мои глаза наполнились слезами, его рука все еще была протянута, и я не могла не смотреть на нее. Я продолжала думать о том, как он прикасался ко мне. Держал меня. О нашем моменте в освещенной свечами комнате.

Рука, которую он протянул мне, обрела более твердую форму, жила в этом моменте, и я заметила татуировку, которая покрывала всю его левую руку. Она начиналась у запястья и заканчивалась в начале длинных пальцев. Рисунок складывалась в морду рычащего черного волка. Глаза животного были ярко-голубыми, как и у него.

Если этот мужчина хочет, чтобы женщина занималась с ним всеми видами секса, зачем ему вообще кому-то платить? Я готова была поспорить на свою черствую буханку хлеба, что почти любая женщина захочет, чтобы он к ней прикасался. Капо был потрясающе привлекательным, и в нем было что-то такое, что уравновешивало его красоту. Это было что-то дикое и грубое одновременно. В нем было нечто, что существовало глубоко внутри него, глубже физического уровня, то, что невозможно было объяснить.

Нет. Это можно было бы сделать простыми словами. Он был грубой силой. Я чувствовала, как он давит на меня, даже не прикасаясь.

Капо откашлялся, и мои глаза автоматически устремились туда. Это был первый раз, когда я видела его так близко. Точно так же, как я не заметила татуировку, я не заметила шрам, который шел у него через все горло. То был старый шрам, незаметный, но почти в тон коже.

— Мисс Флорес, — сказал Рокко, вырывая меня из транса. — Ну что, начнем?

Это заняло у меня мгновение, но после того, как Капо убрал свою протянутую руку, я прочистила горло и прохрипела:

— Да, но зовите меня Мари.

Рокко кивнул.

— Мари, — он жестом указал на место.

Я заняла его, не сводя глаз с Капо. А он не сводил глаз с меня. Между нами нарастало напряжение, но почему-то мне было все равно. Мне захотелось посмотреть на него. Я не была уверена, что когда-нибудь устану смотреть на него.

Смотреть на него издалека вдруг показалось мне грехом. Все его черты были лучше видны вблизи.

Капо занял место напротив меня, запах его одеколона заполнил мне нос, а от его движений костюм натянулся до предела. Рокко дал нам минуту, пока листал бумаги, лежавшие перед ним.

Капо снова взял меня за руку.

— Марипоса, — сказал он. — Можешь звать меня Капо или Мак.

Я прочистила горло, зная, что это прозвучит не так, как мне хотелось бы, когда я заговорю. Я все еще не брала его за руку. Я знала, каково это - ощущать его прикосновение, и почти боялась, что искра погаснет, когда наши руки соприкоснутся. Интересно, не погасла ли искра, когда он дотронулся до меня в темноте в клубе? Я ее почувствовала.

— Я бы предпочла называть тебя Капо, — сказала я тихим, скрипучим, словно мне в рот насыпали песка, голосом. — А ты можешь звать меня Мари.

Я протянула руку, чтобы установить связь, не желая показаться трусихой, но когда я приблизила руку, касание превратилось в подобие жеста «дай пять» только немного вбок. Слишком рано. Было слишком рано снова прикасаться к нему. Быть пойманной им. Я не хотела, чтобы мои глаза выдали то, чего он, возможно, не увидел в темноте. Как сильно он на меня подействовал.

Капо ухмыльнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Марипоса, — произнес он испанское имя с итальянским акцентом. — Я буду звать тебя Марипоса. Бабочка.

Бабочка. Я склонила голову набок, почему-то думая, что так смогу лучше его разглядеть. Это не проясняло ситуацию, но с любого ракурса его внешность ошеломляла. Самая красивая вещь, которую я когда-либо видела, не считая моей любимой. Бабочек. Вот почему я ненавидела, когда люди, которые ничего для меня не значили, называли меня моим полным именем. Это было единственное, что было особенным во мне, и когда они сухо произносили мое имя, как будто оно ничего не значило, это усиливало все, что я чувствовала — быть невидимкой. Гусеница все еще застряла в уродливой фазе своей жизни.

Ничего не имела против того, как он произносил мое имя своими полными губами. Мне понравилось, как Капо с акцентом произнес мое имя. Марипоса. В его устах оно звучало... по-особенному. Даже красиво.

— Мари, ты спрашивала меня, почему ты здесь, — сказал Рокко, пробиваясь сквозь окружающий меня туман.

Я кивнула и сделала еще глоток воды.

— Осторожнее, — ухмыльнулся Капо. — Похоже, вода здесь гуще, чем обычно.

Я прищурилась. Умник. Затем я отвернулась от него, решив, что больше не буду смотреть на Капо, пока Рокко не прольет свет на лежащие перед ним бумаги.

— Ты знакома с понятием брака по договоренности, Мари?

— Брак по договоренности? — повторила я, и это прозвучало так же безумно, как и глупое выражение на моем лице, которое у меня образовалось. Конечно, я знала, что это такое, но почему, черт возьми, он заговорил об этом во время сегодняшней встречи? Я ожидала услышать такие слова, как «секс по договоренности» или рассуждения о цене плоти и о том, что я сделаю и чего не сделаю за деньги. Но брак?

— Брак по договоренности - это когда… — начал было Рокко.

Я подняла руку, прерывая его объяснения.

— Я знаю, что это такое, но какое это имеет отношение к тому, почему я здесь?

— Если бы вы знали заранее, во что ввязываетесь, — сказал Рокко, многозначительно глядя на меня, — я бы не стал об этом говорить. Однако, поскольку вы были выбраны Капо для этого соглашения, и вы не были заранее осведомлены о тонкостях сложившейся ситуации, я здесь, чтобы прояснить ситуацию. Браки по договоренности не редкость в нашей культуре, хотя обычно в них участвуют обе заинтересованные стороны семьи. Кроме того, Капо хочет выбрать невесту. Проведя с тобой некоторое время, он выбрал тебя. Вот почему мы здесь, Мари. Капо хочет жениться на тебе.

Через пару недель Капо отвез нас на Стейтен-Айленд на одной из своих многочисленных скоростных машин. У этого человека был настоящий фетиш на автомобили. Мое первоначальное предположение о том, что он подбирает марку машины в тон галстуку, было ошибочным, но недалеко от истины. Казалось, у него имелась любая машина на все случаи жизни.

Та, за рулем которой он сейчас был, казалась немного пафосной для того места, куда мы направлялись, а именно на вечеринку, которую Харрисон устраивал по случаю большого бродвейского прорыва Кили. Когда я спросила Капо, что это за марка, он ответил: «Бугатти Вейрон». Я была полной невеждой, когда дело касалось автомобилей, поэтому просто отметила ее для себя как матово-черное чудовище, которое, вероятно, можно было бы использовать на ипподроме.

С тех пор как мы познакомились, он постоянно возил меня на «свидания». После того, как я прояснила ситуацию Кили, она, казалось, приняла это как данность, но я могла сказать, что при этом у нее остались подозрения. Тем не менее, это не помешало ей сделать замечание о том, каким прекрасным был Капо, когда она впервые с ним познакомилась.

— Черт, — сказала она. — Эта певица - как ее зовут? Та, которая всегда поет о своих парнях? - понятия не имеет, чего ей здесь не хватает в последнее время. Много-много-много творческого вдохновения. Эта татуировка на его руке вызывает у меня желание облизать ее, не говоря уже об этом идеальном лице и этом подтянутом теле. Ты уверена, что он настоящий, Мари? У этого человека нет ни одного гребаного недостатка.

Я еще не нашла ни одного, если не считать его холодности. Не похоже, чтобы он был таким на самом деле, но в нем всегда было что-то настороженное. Казалось, ему требовалось некоторое усилие, чтобы убрать настороженность, когда мы оставались с ним наедине. В клубе, в темноте, он был теплым, осмелюсь сказать, открытым, но при дневном свете он был сдержанным, как ледяная волна.

Его сдержанность не умаляла того, насколько хорошо он, казалось, уже знал меня, потому что Капо уже давал мне те вещи и переживания, о которых я писала только в «Путешествии». Наши свидания, казалось, были подогнаны под меня.

После очередной нашей встречи он выдал мне карточку с установленной суммой денег. Капо сказал мне, что я должна пользоваться ей, иначе он решит, что я нарушаю свою часть сделки. В конце концов, это было соглашение с условиями.

Мне нужен был новый гардероб. Я работала над этим.

Мне нужно было начать лучше питаться. Я погрузилась во все это.

Мне нужно было кое с кем поговорить о наших двух свадьбах. Что я и сделала.

Секретарша Рокко, Джада, сделала замечание по поводу моих волос, когда я отправилась на встречу с организатором свадеб, который занимался этими вопросами в Италии. Большинство моих встреч проходило в офисе Рокко. Я по-прежнему понятия не имела, где живет Капо.

В тот же день Джада устроила мне встречу с одним из самых лучших парикмахеров Нью-Йорка, Сойером Филлипсом. У Фаусти был настоящий талант. Однако Сойер был добр ко мне, и после того, как мы закончили, мои волосы были насыщенного каштанового цвета с завитками карамельного оттенка. Перемена была почти шокирующей.

Мои глаза стали более яркими, а кожа светилась, буквально светилась изнутри. Возможно, я также хорошо питалась и не так переживала из-за того, где буду спать и что буду есть. И я получила постоянную бронь у Сойера на неопределенный срок после первого сеанса, а также у двух мастеров маникюра, которые занимались моими руками.

Еще у меня был человек по имени Джованни, который ходил за мной повсюду, когда рядом не было il capo. Я видела Капо только по вечерам, когда мы встречались, поэтому больше времени проводила с Джованни. Он был хорошим парнем, и я обычно не возражала, чтобы он следовал за мной. Я не могла не заметить, насколько... он отличался от Капо и людей, которые работали на Фаусти или были с ними как-то связаны.

Джованни был не так привлекателен, что не имело для меня никакого значения, но мне показалось, что Капо нанял его намеренно. А у нас с Джованни не было ничего общего. Ничего, кроме разговоров о погоде и того, что ему нравилось и не нравилось в Нью-Йорке. Он был родом из Италии.

Капо. Моя внешность. Даже Джованни.

За такой короткий промежуток времени произошло так много перемен. Просыпалась, зная, что какая-то часть моей жизни изменится. А после свадьбы чувствовала, что все изменится еще больше. Капо, казалось, выжидал, когда наступит подходящее время для «свиданий». Он хотел, чтобы все было официально. И все же я не ожидала одного: я все еще чувствовала себя... собой, но без давления разных стрессовых факторов.

Меня беспокоила цена одежды, которую я покупала. Количество продуктов в моей продуктовой корзине в супермаркете. Поэтому я торговалась, почти боясь, что деньги кончатся, и я снова останусь голодной и бездомной, хотя я все еще оставалась с Кили, пока не закончится срок ее аренды, и я не выйду замуж.

Некоторые вещи никогда не изменятся, догадывалась я. Во мне всегда будет присутствовать некая доля страха. Определенную сумму я могу себе позволить, но как насчет этого? Можно ли мне напиток и картошку-фри?

Однако все эти перемены нужно было объяснить Кили, чтобы она не слишком заподозрила неладное. Поэтому я сказала ей, что, хотя Капо не дал мне работу, Рокко предложил мне ее. Я работала в его офисе девочкой на побегушках. Чтобы это казалось правдой, потому что я чувствовала себя виноватой за то, что лгала ей, я приносила Джаде кофе всякий раз, когда заезжала в офис к Рокко.

Капо кивнул и сказал: «Bene¹⁰», когда я рассказала ему о том, что сказала Кили. Мы с ним должны были придерживаться одной линии.

Я вздохнула, и Капо накрыл ладонью мою руку.

— Перестань беспокоиться. Это заставляет тебя выглядеть нервно.

— Да, — ответила я. — Нервничаю.

Я вертела на пальце подаренное им обручальное кольцо. Это была старинная увесистая штуковина с бриллиантом в четыре карата. Бриллиант в центре был овальной формы. От центра по кругу шла еще одна алмазная дорожка. И венчали все бриллианты по бокам. Это было действительно вычурно, женственно, и я могла бы поклясться, что боковые завитки и бриллианты создавали абстрактных бабочек.

Единственная причина, по которой я знала, сколько там каратов, заключалась в том, что Капо сам сказал мне. Он не хотел, чтобы я беспокоилась о том, что кольцо будет с бриллиантом в три карата. По-моему, он мог бы подарить мне простое золотое кольцо. Кольцо было увесистым, и иногда я побаивалась того, что кто-нибудь отрубит мне за него палец.

Но Капо сделал этот момент особенным. В полночь он взял меня с собой на вертолете в Нью-Йорк, а после приземления велел проверить сумку. Внутри я нашла новую книжку-раскраску. Надпись на ней гласила: «Принцесса Марипоса». Я улыбнулась, когда открыла ее. Это была толстая книга, и первая половина ее была заполнена моими портретами в самых разных позах.

Он велел мне смотреть дальше и остановиться только на полпути. Вторая половина книги была вырезана, но кольцо располагалось точно в центре, и оно смотрелось так, как будто было на моем левом пальце. Внизу страницы изящным почерком было написано: «Когда знаешь, то знаешь». Я сунула книжку-раскраску обратно в сумку, думая, что она ценнее кольца.

— Так у нас будет настоящая история, — сказал он. — Никакой лжи, которую нужно будет помнить. — Он надел кольцо мне на палец, и с тех пор мы не говорили об этом.

Я же рассказала об этом Кили в тот же день. Я не хотела, чтобы ее застали врасплох во время вечеринки, и не хотела объявлять это в присутствии всей ее семьи. Это был ее день. Я сказала Кили, чтобы она рассказала им, если захочет, но я собиралась молчать об этом.

Но она не сдержалась, когда я рассказала ей обо всем.

— Еще слишком рано! Ты его едва знаешь. Он связан с одной из самых влиятельных криминальных семей в истории. И знаешь, что это значит? Возможно, именно из-за них его богатство грязное!

Он был богаче греха.

Когда мы обсуждали финансовую сторону дела во время нашей встречи, мне было ясно все, чем владел Капо. Он владел не только одним из самых преуспевающих ресторанов, но и одним из самых преуспевающих клубов и целой вереницей шикарных отелей. Я знала о его активах больше, чем о нем, как о человеке. А если он вел криминальные делишки? Капо не говорил о них при нашей встрече. А я и не спрашивала.

Не желая слушать Кили, пока она продолжала гнуть свою линию, я достала книжку-раскраску, которую он мне дал, кольцо и показала их ей. Кили прочитала вслух надпись внизу страницы.

«Когда знаешь, то знаешь».

— Ты действительно хочешь этого, Мари? — спросила она, глядя мне в глаза. — Если ты скажешь «да», я отступлю.

Я усмехнулась.

— Да, Ки, — сказала я. — Я действительно этого хочу. Но мы обе знаем, что ты не отступишься.

Она рассмеялась, крепко обняла меня и поцеловала в лоб.

— Тебе ведь это известно. Я твоя старшая сестра. Я всегда буду заботиться о тебе.

— Через две недели, Ки!

— Италия. Моя сестра выходит замуж в Италии!

У меня было такое чувство, что наша свадьба будет считаться большой новостью на этой вечеринке. Осознание этого заставляло меня нервничать. Я не была уверена, как отреагирует Харрисон. Узнав о его чувствах ко мне… Я надеялась, что мой брак с Капо не сделает наши отношения неловкими.

Капо согласился, что я могу рассказать Кили пораньше, но я не была уверена, как он отреагирует на Харрисона. Я все думала о том, как он сказал: «Никто не тронет мою жену, кроме меня». С нажимом. Властно. Судя по тону голоса Капо, он все еще бегал с волками. Это было так же ясно, как татуировка на его руке.

— Ты бросила колледж.

Эти слова вытащили меня из нервного тумана, в котором я пребывала.

— Откуда... — я хотела спросить, откуда он это знает, но остановилась. Когда Капо сказал, что знает все, так и было. — Ага. Из этой затеи ничего не вышло.

Мы все еще держались за руки, и как бы я ни была погружена в свои мысли, я поняла, что большим пальцем руки он вырисовывал на моей коже сложный узор. Капо часто держал меня за руку на публике, это была единственная близость между нами с той ночи в Клубе, но он вырисовывал узор инициала его имени у меня на коже только тогда, когда мы были в машине. Это помогало, особенно, когда я понимала, насколько мы уже приблизились к цели.

— Работа мешала, а потом тебя уволили.

— Да, если обобщить.

— Тебе следует подумать о возвращении в колледж. У тебя будет полно свободного времени, когда меня не будет рядом с тобой. Рокко предложил право.

— Право? — Я рассмеялась, но он серьезно посмотрел на меня, и я сменила тему. — Почему именно право?

— Он был впечатлен тем, как ты вела себя во время нашей встречи. Ты отстаивала свои интересы. Ты была готова подчиниться условиям, которые не считала важными, но те, которые предложила сама, — Капо пожал плечами, — ты предпочла снять перчатки и драться голыми руками. Ты отличный переговорщик, Марипоса.

На них произвело впечатление, что я смогла отстоять свою точку зрения. Не похоже, чтобы многие так поступали. Мужчины или женщины. Мне нечего было терять, когда я вошла в этот офис, и как только я узнала, что Капо интересуется мной, мне было, о чем торговаться. Думаю, он это знал. Думаю, именно этого Капо и хотел от меня. Что заставило меня уважать его еще больше. Капо знал, что я иду туда с сумкой, полной старых воспоминаний, дневником и буханкой черствого хлеба. Он дал мне козырь. Мне.

— Я подумаю об этом. — Мне и в голову не приходило, что это может быть право. Это казалось мне настолько недостижимым, тем, что удавалось достигать только богатым людям со связями. Может быть, я спрошу мнение Харрисона по этому поводу… При мысли о Харрисоне у меня вспотели ладони, и я сменила тему. — Ты собирался выбрать Сьерру?

— Что заставило тебя вспомнить о ней?

Я пожала плечами, стараясь не юлить.

— Рокко. Договоренность. — Мысль о ней всплыла у меня в голове.

Мы ехали минут пять, прежде чем он ответил.

— Она была одним из моих лучших вариантов.

— Потому что она была красива?

— Нет, потому что она была одной из самых голодных.

Ах. Было похоже на правду. Она голодала и в прямом, и в переносном смысле. Он искал самую голодную из них, женщину, которая поддалась бы головокружительным чарам его магнетической силы. У него было все, о чем только может мечтать девушка. Внешность. Очарование. Деньги. И он дарил чувство стабильности, такое, которое говорит: «Я всегда буду заботиться о тебе, если назову своей». Возьмите такую девушку, как Сьерра, как я, и верность к кому-то вроде него будет максимально высокой. Нам редко выпадали такие шансы, как он.

— А... связь имеет к этому какое-то отношение?

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «связь». Если имеешь в виду сексуальную совместимость, сильное физическое влечение, то да.

Мои щеки вспыхнули, и не от смущения. Я немного завидовала, что он так относится к Сьерре. Его влекло к ней в сексуальном плане. Мне было интересно, занимались ли они сексом, поскольку она работала в его клубе, но вместе с тем мне не хотелось поднимать эту тему.

— Ты собирался подарить ей это кольцо, если бы выбрал ее? — Я подняла руку с кольцом, и он искоса взглянул на нее.

— Нет, — Капо плавно перестроился в другую полосу и придерживался выбранного курса. Я уставилась на него, надеясь, что он даст мне немного больше информации, но, похоже, Капо закрылся. Я вздохнула и отвернулась к окну. Мир пронесся мимо, как в тумане. Мы ехали слишком быстро, чтобы я могла что-то уловить.

Тишина в машине внезапно начала угнетать меня. Наклонилась вперед и впервые за все время поиграла с какими-то кнопками. Видела, что Капо наблюдает за мной из-под очков, но ничего не сказал. Наконец, я нашла управление стереосистемой. Я усмехнулась, услышав последний трек, который он слушал. Продолжала нажимать на стрелку вперед, чтобы посмотреть, что у него в плейлисте.

Bee Gees. 2Pac. Андреа Бочелли. White Snake. Sam The Sham и The Pharaohs. Staind. Seven Mary Three. Фрэнк Синатра. Nazareth. Его модная машина показывала мне имена артистов и их песни. Я понятия не имела, кто из них кто, но все они были такими разными. Его музыкальные вкусы не давали мне никакого представления о том, какой он. «Он чрезвычайно загадочный парень», - саркастически подумала я. И остальная часть его списка представляла собой жанровую мешанину.

— Ты смеешься надо мной, — сказал он. — Над моими музыкальными пристрастиями.

Я засмеялась еще громче, а потом сжала пальцы, оставив между ними небольшую щель.

— Немного.

— У тебя извращенное чувство юмора, — покачал он головой. — И дикий смех в придачу.

— Что такое дикий смех?

— Некоторые люди сажают его в клетку, дрессируют, чтобы он был таким, каким они хотят, - тихим животным. Некоторые люди притворяются, скрывая, что на самом деле им не над чем смеяться. Ты не делаешь ни того, ни другого.

Я продолжала смеяться, включив радио вместо его стариковской музыки. В августе ему должно было исполниться сорок лет, а мне - двадцать два в октябре. Несмотря на восемнадцатилетнюю разницу в возрасте, время, проведенное на улице, состарило меня. Я чувствовала, что мы близки даже с этой точки зрения.

Потом заиграла популярная поп-песня, и разрыв между нами еще больше увеличился. Это заставило меня вспомнить о Кили и о том, что она рассказывала мне о Капо и его семье, истории, дающие достаточно творческого вдохновения для бесконечных песен.

— Ты же не всерьез сейчас. — Он взглянул на радио так, словно оно нанесло ему непростительное оскорбление. — Ты бы предпочла эту цыпочку Бочелли?

— Я? Ты же не серьезно? Что происходит? — Я притворилась, что теряю сознание, прижав руку ко лбу. — Я подавлена. Помогите мне, красавец мужчина!

— Вот что происходит, когда твой мозг слишком долго переваривает подобную музыку. Ты. Ты должна быть на постере для детей, которые слушают подобную музыку. — Он переключил музыку на Бочелли, какую-то настоящую романтическую итальянскую балладу.

Я переключила обратно, чувствуя себя легче, чем за весь день. На самом деле я чувствовала себя легче, чем когда-либо за последние годы.

— Мы слушали твою музыку. Позволь мне немного послушать мою. И я не согласна. Я люблю эту музыку. Это ее новая песня. Она прекрасна. Особенно эта песня. Только послушай.

Мой смех грозил вырваться из импровизированной клетки, в которую я его загнала. Он серьезно слушал песню, а когда становился серьезным, его густые брови опускались, а линия губ становилась жесткой.

— У тебя есть друг, — сказал он, когда песня подошла к концу.

— Да, — ответила я. — Но ты и правда слушал? Сначала она упоминает детскую любовь, потом любовь, которая возникает между ними, пока они растут, а потом они женятся. Хорошо иметь лучшего друга, но, когда твой лучший друг одновременно и твой любовник, это объясняет все. Во всяком случае, я бы так подумала.

— Очень философски, — сказал он, и я снова чуть не рассмеялась.

— Что? Ты не понял?

— Все, что в данный момент я понял, это саундтрек к фильму Тима Бертона, засевший у меня в голове прямо сейчас.

— Кто такой Бертон? - поинтересовалась я.

—Эдвард Руки-Ножницы? — пожала я плечами. — Не слышала о таком.

— Это меня поражает. Ты понятия не имеешь, кто такие Тим Бертон или Эдвард Руки-Ножницы, но когда мы познакомились, ты прекрасно осознавала, кто такие Фаусти.

— Это печальный факт жизни на улицах. Ты стараешься опередить то, что может тебя убить, — пожала я плечами. — Остальное не имеет значения, когда ты настолько голоден, что готов ограбить маленького ребенка, чтобы полакомиться его мороженым. Я сомневаюсь, что Тим Бертон и Эдвард, — я сделала движение пальцами, словно резала бумагу ножницами, — погонятся за мной и убьют, может быть, даже замучают, если я увижу что-то, чего не должна была видеть.

Я знала кое-что о Фаусти, но еще больше обо всех пяти кланах. Фаусти не занимались мелким дерьмом. Они были королевской семьей в Италии и за ее пределами. Их имена попадали в заголовки газет. То же самое происходило и в их браках, когда один из них брал невесту, используя архаичный термин Капо. И когда я спросила Капо, как глубоко это зашло, он сказал: «Считай Фаусти беззаконной землей, которую не может коснуться ни президент, ни диктатор. Они правят своими территориями. И все, что они чувствуют, принадлежит им. Конец истории».

Он взглянул на меня, прежде чем снова вернуться к тому, чтобы следить за дорогой.

— Тебе еще многое предстоит узнать о хорошем в жизни, Марипоса. Я с удовольствием все тебе покажу, и научу тебя всему.

С этими словами мы сменили музыкальный фон, пока не подъехали к дому по адресу, который Кили дала Капо.

— Как ты думаешь, Вера II? Может, добавить еще розмарина? Еще базилика? А как насчет тимьяна? — Я поднесла его к носу и слишком сильно вдохнула. Потом чихнула и закашлялась. — Хочу немного добавить. Но как насчет розмарина? Мне нравится его запах. — На этот раз я не поднесла бутылку так близко.

Вера II выглядела в точности так же, как Вера I, если не считать того, что ее горшок был другим. После того, как Капо провел для меня экскурсию, и я начала обустраиваться, я заметила Веру II на столе рядом с моей стороной кровати, прямо около часов. Листья Веры I были скудными, и то же самое можно было сказать о листьях Веры II. Могла бы поклясться, что это одно и то же растение, но мне-то было известно лучше.

Как он узнал, что мне нужно точно такое же растение?

Просто казалось странным, так они были похожи. А я-то думала, что он купит растение с большим количеством листьев алоэ.

На этот раз я поклялась вырастить Веру II. Я уже внесла подкормку для суккулентов. Время от времени я передвигала ее горшок так, чтобы у нее было равное количество света и отдыха.

Во время одного из плановых осмотров у моего врача по поводу моего цикла, который случился у меня уже несколько раз, и которого не было у меня давно — я читала в приемной, пока ждала своей очереди. Журнал утверждал, что разговор с растениями заставляет их расти быстрее. Там также говорилось, что растения, похоже, реагируют на женские голоса лучше, чем на мужские. Поэтому всякий раз, когда я оставалась дома одна, мы с Верой II беседовали.

Так как я готовила ужин и была дома одна, она получила от меня нагоняй. Я могла бы позвонить Кили, но решила этого не делать.

Я была замужем уже две недели, и хотя разговаривала с Ки, что случалось не часто, и наши разговоры казались... короткими. Я знала, что она все еще любит меня, но она разрывалась между романтическими чувствами Харрисона и моими платоническими после того, как он сделал признание. Мы стояли на зыбкой почве. Обычно мы говорили обо всем — в основном о том, как мы собираемся выжить, — но поскольку все было перевернуто с ног на голову, мы просто поменяли то, что когда-то называли “проблемами бедных”, на “проблемы богатых”.

Для меня это был совершенно новый мир, и я все еще не понимала. Так много всего, что я записала в своем дневнике, происходило одновременно. И где-то в глубине души темный страх пожирал меня. Я все ждала, когда исчезнут теннисные туфли по размеру, а те, что были слишком тесными (и из-за которых у меня шла кровь), снова появятся.

Взглянула на свои ноги. Я стояла босиком. Мне нравилось чувствовать под ногами полы в пожарной части. Холодные. Чистые. А в некоторых комнатах было так тихо, что хотелось плакать.

Это место. Здесь пахло как дома. Здесь я чувствовала себя, как дома. Мне не хотелось покидать это место никогда, а с тех пор, как я приехала, я только встречалась с организаторами свадьбы в офисе Рокко, делала примерки моего второго свадебного платья и покупала продукты. У меня была гладкая черная карточка, на использовании которой настоял мой муж. На ней было мое имя - Марипоса Маккиавелло, и неограниченный лимит.

Однако черная карточка не шла ни в какое сравнение с моим новым удостоверением личности и паспортом. Мои глаза наполнились слезами.

— Как насчет этого, Вера II? Такая последовательность кажется тебе правильной? — Я подняла миску, показывая растению смесь, которую я приготовила, чтобы пройтись ею между слоями макарон, кипящих на плите. Я пыталась приготовить лазанью аль форно²¹. Когда Капо привез меня сюда после свадьбы, в холодильнике стоял полный поднос с этим блюдом. Это было лучшее, что я когда-либо пробовала, поэтому я заглянула в одну из своих многочисленных кулинарных книг и нашла рецепт.

До сих пор я не готовила еду, которая действительно была бы вкусной, но так как у меня не было ничего, кроме времени, я была полна решимости в какой-то момент сделать всё правильно. Поставив миску, я решила взять ингредиенты, которые мне понадобятся для итальянского кремового торта. Это было похоже на попытку коснуться вершин двух гор за один день, как если бы я стояла перед выбором - покорить вершину или отправиться домой восвояси. В любом случае, выиграю я или проиграю, я была честна.

— Да чтоб меня, — выдохнула я. Чудовищные размеры кладовой всегда шокировали меня. Она была больше, чем квартира, которую я снимала у Мерва Мертвого извращенца (новое прозвище Ки). И там не было крыс.

Пока я рылась в поисках продуктов, из кухни донесся хлопающий звук, и сначала я подумала, что кто-то стреляет в меня. Я прижала сахар к груди, гадая, что происходит. Затем запах дыма ударил мне в нос, и раздался громкий сигнал тревоги.

— Черт! Паста!

Все еще прижимая к груди пакетик с сахаром, я побежала так быстро, что, войдя в кухню, поскользнулась на блестящем, гладком деревянном полу. Однако Капо опередил меня, сняв кастрюлю с плиты и пустив ее под холодную воду. Кастрюля шипела и трещала, по-настоящему взбешенная, и еще больше дыма сгустилось в воздухе. Он кивнул в сторону плиты.

— Включи вытяжку.

Я положила сахар на стол и сделала, как он сказал. Это заняло несколько минут, но воздух начал проясняться, только белые завитки, подсвеченные солнцем, задерживались некоторое время. И запах. Это была смесь между горящим пластиком и чем-то, чему я даже не знала названия, но точно знала, что это хреново.

Поставив испорченную кастрюлю в раковину, он повернулся ко мне.

— Может быть, мне следовало оставить все как есть. Пожарную часть.

Слов я не находила. Капо был без рубашки, а на его стройной талии было обернуто полотенце. Его кожа была гладкой и упругой, скользкой после горячего душа. Влажные волосы Капо - иссиня-черные - были зачесаны назад, и капли стекали по его плечам и груди.

Взгляд глаз Капо стал напряженным. Они были такого потрясающего синего цвета, что я подумала, не позаимствовал ли он этот цвет из скрытых глубин океана. Несмотря на то, что в воздухе все еще витал прогорклый запах, казалось, его собственный запах только усилился после душа. Как будто он только что пришел с пляжа, только в десять раз лучше.

Это был первый раз, когда я видела его таким, почти без одежды. У Капо были широкие плечи. Его мускулистая грудь и живот казались высеченными из камня. Вероятно, у него было семь кубиков пресса вместо шести. Полотенце спустилось низко на бедра, демонстрируя два глубоких углубления, образующих букву V. Оттуда выглядывала густая прядь черных волос. Его руки выглядели как у модели из тех фитнес-журналов. Ноги у него были длинные и худые. Они казались крепкими, но не слишком громоздкими.

За то короткое время, что мы провели вместе, я поняла, что даже когда ситуация становилась неловкой, ему было все равно. Казалось, он принимал ее с удовольствием. Мои глаза бесстыдно изучали его, впрочем, как и его, меня. Капо не пытался отвлечь меня или сделать вид, что не знает, что на меня нашло. Он не помахал бы испорченной сковородкой и не сказал: «ужин, забыла?», он говорил: «Ты не в красном, и ты не в моей постели, так что я знаю, что это значит. Ты еще не готова заняться со мной любовью».

Потом мы либо еще немного изучим друг друга, либо займемся чем-нибудь другим. Мы смотрели фильмы, слушали музыку или говорили о местах, куда мы могли бы поехать, или о том, что мы могли бы сделать с домом позже. Он хотел, чтобы я добавила к нему свой собственный штрих, как только выясню, чего хочу. Но дело в том, что он и так был совершенен. Даже одежда, обувь и украшения, которые он выбрал для меня в шкафу. Все это было моей сбывшейся мечтой.

Может быть, Капо и сам балансировал там - на поверхности. Он еще не затащил меня в самую пучину.

Наконец, я поняла смысл слов, которые я так желала облечь в словесную форму.

— Когда это ты успел вернуться домой?

— Примерно в то время, когда ты читала рецепт лазаньи аль форно... — он посмотрел на растение на прилавке, а затем снова на меня, — Вере II. Кстати, она не очень-то разговорчива.

— Нет, — сказала я, прислоняясь к стойке. А мой взгляд почти каждую секунду перемещался на его полотенце. Он не был возбужден, но при этом полотенце демонстративно оттопыривалось в причинном месте. Я не могла притвориться, что мне не интересно, как это выглядит. Как он выглядел. Будучи полностью обнаженным. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

— Она хороший слушатель, но не любительница сплетен.

— Есть ли что-то, о чем бы ты хотела поговорить?

— Почему ты спрашиваешь? Неужели, будешь меня слушать?

— Разве не так поступают мужья?

Из моего рта непроизвольно вырвался истерический смешок.

— Может, я ничего и не знаю о том, что такое быть одомашненной, но я знаю, знаю наверняка, что мужчины не умеют слушать. У них такой избирательный слух.

— Избирательный слух, — повторил Капо с подозрением в голосе. — Где ты об этом слышала?

Я улыбнулась.

— На девчачьих посиделках.

Жена Рокко, Розария, пригласила меня присоединиться к ней и женам из клана Фаусти на так называемый девичник. Некоторые были просто подругами, но все они были в основном связаны браком. У Рокко было три брата. Брандо, Дарио и Ромео. Брандо был самым старшим и самым зашоренным. Он едва кивнул, когда я спросила, нравится ли ему футболка в рамке, которую подарила ему его жена Скарлетт.

Однажды я пригласила Кили пойти со мной, но она, казалось, завидовала тому, как хорошо мы со Скарлетт ладили. После этого я больше не приглашала Кили, потому что не хотела, чтобы все стало неловко.

Когда Скарлетт впервые увидела меня, она сказала: «Я же говорила, что увижу тебя снова!» А потом она обхватила меня своими маленькими ручками и крепко обняла. Она была знаменитой балериной и по сравнению с мужем казалась такой крошечной. Я не могла сказать, что в ней было такого особенного, но она заставила меня почувствовать себя легче. Скарлетт заставила меня почувствовать, что я принадлежу их кругу. Она и другие жены заставляли меня чувствовать себя рядом с ними, как в семье.

Девичник всегда проводился в одном из их домов (на следующий уик-энд – в нашем, в здании рядом с пожарной станцией), и это заставило Капо относиться к нему прохладнее. После нашей свадьбы в мэрии он усилил нашу охрану. У меня было три новых Джованни, то есть четыре, и Капо казался... немного нервничал, когда мы выходили на публику.

Хотя вечера, которые я проводила вне стен дома, казались мне веселыми. Мы говорили о книгах, которые читали, некоторые девушки вязали крючком или спицами, и в какой-то момент мы всегда заканчивали разговор о наших мужчинах.

Наших мужьях.

Мой мужчина.

Капо был моим.

От правдивости этих слов у меня перехватило дыхание.

Я была чьей-то женой.

Его женой.

Я коснулась кольца на левом пальце - напоминания. Это не сон.

Капо подошел ближе, прижимая меня к стойке, заключив меня в кольцо своих рук. Его обручальное кольцо звякнуло о мрамор, когда он положил на стойку руки. Я протянула руку и потянула его за кончики влажных волос. Капли стекали по его груди.

— О чем мы говорили? — спросил он.

Я улыбнулась.

— Видишь? Избирательный слух. Девичник... ох, — начала смеяться я. — Ты издеваешься надо мной!

— Тебе нужно прибавить скорость, чтобы не отстать, Бабочка. — Он поцеловал меня в лоб.

Бабочка. Он никогда раньше не называл меня так. Только Марипоса.

— Да, — сказала я мягко. — Если я хочу побегать с одиноким волком, мне нужно поднять ставки.

Рот Капо скользнул от моего лба к носу, его губы были мягкими, но твердыми. Он поцеловал меня в переносицу, запечатлев по одному поцелую с каждой стороны и по одному в центре, прежде чем его губы встретились с моими. Как обычно, я ответила Капо, изголодавшись по его прикосновениям. Мои руки потянулись, чтобы прикоснуться к нему, приблизить его, и я провела ногтями по боку Капо, по ребрам.

От легкого прикосновения он открыл глаза и пристально уставился на меня. Когда мои ногти двинулись к его спине, мои прикосновения стали жестче, Капо издал дикий горловой звук и закрыл глаза. Его язык двигался быстрее, жестче, переплетаясь с моим, и все вокруг меня, казалось, исчезло.

Подняв мои руки, Капо снял с меня футболку, которая была на мне надета; ее цвет напоминал мне глаза Капо. Поцелуй прервался, но только на секунду, недостаточно долго, чтобы вернуть меня к реальности. Руки Капо гладили мои груди, его большие пальцы гладили мои соски. С моих губ сорвался тихий скулящий звук. Мои ногти впились в кожу Капо, желая большего.

Он снова прервал поцелуй, почти яростно, голова моего мужа опустилась, вода с его волос холодила мою разгоряченную кожу. Я с шипением выдохнула, когда его рот заменил один из больших пальцев. Он жестко вобрал мои соски в рот, заставляя мой низ живота сжиматься. Желание между ног нарастало, а тело просило разрядки. Мое нижнее белье было насквозь мокрым.

— Пожалуйста, — сказала я, даже не осознавая, что произнесла это слово. Мне было все равно. — Еще.

— Произнеси мое имя, Марипоса. Имя, которое ты мне дала.

—Il mio capo²².

Его руки быстро расстегнули пуговицу на моих джинсовых шортах. Они соскользнули вниз по моим ногам, и я перешагнула их. Я пнула шорты через всю комнату. Проделала то же самое со своим нижним бельем.

Капо поднял меня, как тряпичную куклу, на стойку, прижав задницей к холодному мрамору.

— Найди опору, — он кивнул на мои руки.

Едва дыша, я заложила руки за спину, положив ладони на стойку. Его губы снова приблизились к моим, и началась прекрасная война между нашими языками. Из моего горла вырвался хриплый стон, и он, казалось, проглотил его. Затем его рот двинулся вниз, я облизнула губы, снова захотев попробовать Капо на вкус; я откинула голову назад и закрыла глаза. Капо лизнул меня от шеи до пупка, потом снова вверх и вниз.

Все мое тело, казалось, вот-вот взорвется. Разлетится на миллион осколков. У саднящей боли меж моих ног не было названия. Даже испытывать голод, казалось, было недостаточно. Мои бедра дрожали от ожидания. Щетина на его лице царапала мою кожу, его язык был полной противоположностью, и влага от волос Капо все еще оставляла прохладный след. Он раздвинул мои бедра еще шире, и когда его рот сомкнулся на мне, мне пришлось сильнее прижаться к стойке, чтобы не упасть.

Да чтоб меня.

Да чтоб меня.

Да чтоб меня.

Никогда еще мне не было так хорошо.

Это чувство было сосредоточено в одной области, где его рот и язык творили свою магию, и она посылала электрические разряды по всему моему телу.

Я сопротивлялась его рту, ни капли стыда, имя Капо было у меня на языке.

— Капо. Мне так, так… — я с шипением выдохнула, когда его рука поднялась и начала крутить мой сосок. — Мне ооочень, ооочень хорошо, il mio Capo²³.

Капо постоянно делал из меня лживую сучку. То, что вытворял со мной Замбони, нанесло мне травму, но всякий раз, когда Капо прикасался ко мне, я отвечала на его прикосновение без страха.

Мое дыхание участилось, я задыхалась. Я тяжело дышала и издавала звуки, которых никогда раньше не слышала. Если он остановится, я сделаю ему больно.

Капо что-то сделал со мной, что-то своим волшебным ртом, который унес меня за край в водоворот чувств, из-за чего я потеряла над собой контроль. Он сильно укусил меня там, внизу. Хватка моих ладоней ослабла, но прежде чем я успела отлететь назад, Капо поймал меня.

Я крепко зажмурилась.

— У меня так кружится голова, — сказала я. — Это нормально?

Он тихо рассмеялся, целуя меня в макушку.

— Ага. Когда это хорошо.

— Так хорошо, — прошептала я. — Так, так хорошо.

Мы остановились на некоторое время, ни один из нас не двигался. Это было самое большое расстояние, которое мы когда-либо преодолевали. И хотя я еще не осмелилась надеть красное белье, я все ближе и ближе подбиралась к огню. Я хотела Капо больше всего на свете, но что-то во мне остановилось, едва не дойдя до конца.

Замбони был главной причиной, но была и другая. Я не осознавала этого до тех пор, пока не переехала сюда и не обнаружила, что борюсь с желанием отдаться ему. Я хотела, чтобы между нами возникла связь, прежде чем я отдам ему свое тело. Любовь не была вариантом, он ясно дал это понять, но это не означало, что все остальное, о чем мы договорились, не могло перерасти в нечто большее.

Более глубокие отношения. Более глубокое чувство близости. Более глубокая преданность.

Может быть, даже более глубокая дружба.

Может быть, я была дурой, но мне нужно было чувствовать от него больше, немного больше тепла, чтобы после того, как все закончится, моя душа не чувствовала себя такой одинокой. Это прозвучало бы как полная чушь, если бы я сказала все вслух, но в глубине души я знала, что это правда. Его холодная натура иногда бывала такой жесткой. Ничто не могло разрушить ее, даже огонь.

Перед смертью Джослин попыталась втиснуть годы в месяцы. Однажды ночью, когда ее ум, казалось, был острее, чем обычно, она сказала мне: «Нет ничего более одинокого, чем проснуться с кем-то, кому ты отдал все, только чтобы понять, что этот кто-то отдал тебе всего лишь половину. Это произойдет, и будет больно, но ты выживешь».

Смогу ли я пережить это соглашение, если это произойдет между нами?

Я могла бы жить без любви, ради которой люди жертвуют своей жизнью и душой в любовных романах и фильмах, и я догадывалась, что в реальной жизни тоже иногда, но могла ли я жить, не чувствуя... взаимности от него?

Ответ не имел значения, только моя реакция на него. Моя преданность ему была высока, как небо. Он добился этого давным-давно, когда мне было пять.

Я буду жить с этим соглашением, но я вряд ли переживу просто секс.

Капо посмотрел мне в глаза, а потом наклонился и поцеловал меня в губы.

— Одевайся.

Он сделал шаг назад, и полотенце превратилось перед ним в вигвам. Его размер не казался... нормальным. Полотенце и то, как он был тверд под ним, оставляли мало места воображению. И я представила себе змею. Огромного питона. Одно дело - предполагать, и совсем другое - видеть его очертания так близко. Он был на расстоянии удара.

Как будто этот гигант впишется в мою Уну.

— Мы совместимы, — сказал он, прочитав мои мысли. — Твое тело было создано для меня.

Я кивнула, глядя ему в глаза. Мои ногти застучали по столешнице. То, что он назвал agitarsi²⁴ на итальянском. Я нервничала. Я остановилась, потому что ему не нравилось, когда я это делала. Капо сказал, что у меня нет причин нервничать. Никогда. Но если бы он впервые увидел то, что я только что сделала? Он тоже будет нервничать.

— Куда мы направляемся? — Мой голос звучал грубо, как будто я кричала. Каждая часть меня чувствовала себя опустошенной, но в лучшем, черт возьми, смысле. Каким-то первобытным образом мне нравилось, что он оставил на мне след, куда глубже кожи. Он коснулся мышц и костей.

— В «Маккиавелло» ужинать. — Он оглядел меня, голую, если не считать кружевного лифчика, сидящую на мраморной стойке. — Но ничто из того, что я сегодня положил в рот, не сравнится с тем, что я только что вкусил, — Капо прикусил зубами нижнюю губу. — Vieni²⁵, — он протянул руку. — Пора одеваться.

Она вписалась.

Прошла неделя с тех пор, как мы прибыли в Модику, на Сицилию, и перемены в моей жене были едва заметны для других, но столь явственны для меня.

Вместо того чтобы подвергать сомнению свои решения, как это было до того, как мы уехали, в ней была спокойная уверенность, которая заставила Марипосу взять на себя ответственность — больше она не была «твоей». Она была «нашей».

Ее смех был еще громче, еще свободнее, чем со мной. Мой дед повелся на это. Моя жена заставляла его смеяться больше, чем кто-либо. Кроме моей матери.

Мои zie (тетушки) влюбились в нее. Они научили ее готовить. Они даже дали ей секретный рецепт шоколада «Модика», которым гордились. Cioccolato di Modica. Это был рецепт 1500-х годов, привезенный на Сицилию испанцами, прямыми потомками - продолжателями традиций ацтеков.

Моя жена приходила ко мне с широкой улыбкой на лице, с коричневыми пятнами на коже и одежде. Она была счастлива, как ребенок, который целый день играет в грязи. От нее тоже пахло шоколадом, который я так любил. Это напомнило мне мою мать. И мне было радостно думать, что она приняла бы Марипосу так же, как и мои zie.

Они баловали ее своим временем и вниманием. Они обращались с ней как с частью семьи. Zia Вероника даже погналась за ней с деревянной ложкой, когда та попыталась добавить розмарин в кастрюлю с чем-то.

Однажды, наблюдая, как Марипоса возится с шоколадом, улыбаясь самой себе, я услышал, как Zia Канделора сказала ей: «Твои родители должны были назвать тебя в мою честь. Ты светишься, как будто съела внутреннее пламя, а твоя кожа сделана из воска!»

Zia Канделора была известна своей манерой все преувеличивать, но она не ошиблась. Марипоса вся светилась изнутри. Ее улыбка была такой яркой, что золотые искорки в глазах казались нереальными. Она двигалась в правильном направлении. Пока Марипоса была здесь, у нее также был шанс отдохнуть, по-настоящему обрести покой.

Марипоса спала так, словно черт больше не ходил за ней по пятам, потому что за спиной у нее был ангел. Я знал, каково это. У меня тоже когда-то был ангел.

В самое жаркое время дня она брала одну из своих книг или электронную книгу, находила свое любимое место - гамак между двумя каштанами - и читала. Марипоса всегда носила большую широкополую шляпу и, прежде чем устроиться поудобнее, отбрасывала сандалии в сторону. Через час она засыпала, прижав книгу к груди. В Нью-Йорке она спала, но сон был прерывистым, как будто моя жена не могла позволить себе спать больше часа.

По вечерам она спешила на виллу и выходила оттуда под руку с моим дедушкой, которого она называла Нонно. Обычно они направлялись в его частный садик, так как он не мог ходить на слишком большие расстояния. Она не снимала широкополую шляпу, пока работала в саду. Он направлял ее. Дедушка велел Марипосе перенести это растение в другое место, или сорвать плоды с этого, или сделать все, что он сочтет нужным. Я слышал, как они смеются вместе. Каждый день она рассказывала ему новую шутку.

— Хотите услышать остроумную шутку? — спрашивала она, когда думала, что вокруг никого нет. Она давала ему несколько секунд, прежде чем сказать:

— Иногда я заказываю пиццу без начинки. Когда чувствую себя дерзкой.

Его смех соперничал с ее.

Поработав в саду, она садилась рядом с ним, обнимала его за плечи и клала голову ему на плечо. Дедушка рассказывал ей истории, читал ей, либо декламировал стихи. Иногда он делал все три дела сразу. Мой дед был всемирно известным поэтом и романистом. В 1970-х он получил Нобелевскую премию по литературе. Его поэзия была известна своей лиричностью и страстностью.

Дикий смех Марипосы очаровал его, и он каким-то образом заставил ее безумно влюбиться в него.

С тех пор как мы приехали, я редко проводил время с женой. Каждый хотел урвать себе кусочек ее. Время от времени я брал Марипосу кататься на мотоцикле или гулять в рощах, но я давал ей достаточно времени освоиться, чтобы моя семья стала и ее семьей тоже. Но даже когда она не думала, что я рядом, я был рядом, и находил время, чтобы увидеть ее. Увидеть женщину, которой она всегда могла стать — ребенка, за которого я отдал свою жизнь, и женщину, которая теперь стала моей женой.

Вдоль дорожки тянулись две тени. Через несколько секунд появились дядя и тетя. Тито и Лола. Тито был двоюродным братом моего деда, хотя все называли его дядей. Лола была сестрой Марцио Фаусти. Марцио был одним из самых могущественных и безжалостных лидеров, которых Фаусти когда-либо имела. Тито был врачом, одним из лучших, и он лично присматривал за ними. Он лично позаботился и обо мне. Он был ангелом за моей спиной. И кроме моего деда, он был единственным достойным мужчиной в моем мире.

Тито познакомился с Марипосой в ту ночь, когда она пробралась в клуб под именем Сьерры. Когда она назвала ему имя Сьерры, он понял, что она лжет. После того как Марипоса уехала, он посоветовал мне не выбирать ее в невесты, особенно с учетом того, что я планировал. Она была другой и не принадлежала этой жизни.

Я не согласился. Ее преданность могла стать безжалостной, если кто-то хотел причинить мне вред. Она была именно той Королевой, которая нужна могущественному Королю.

Когда Марипоса поднялась им навстречу, я понял, что она узнала Тито. Ее щеки слегка покраснели, когда дедушка представил ее как Марипосу, а не Сьерру. Тито пошутил, и она расслабилась, смеясь. Лола притянула ее к себе, и я сочувственно поморщился. Ее счастье выплеснулось, когда она обняла и ущипнула девушку. По крайней мере, я знал, что ей нравится Марипоса. Лола обнимала или щипала только тех, кого любила.

— Амадео! — раздался тихий голос. — Амадео! — Когда наши взгляды встретились, Джиджи подбежала ко мне и, подойдя достаточно близко, врезалась мне в грудь.

После того, как она закончила меня обнимать, моя прическа изрядно пострадала.

— Несправедливо, что ты такой красивый, Амадео. Прекрасный дьявол, — она усмехнулась. — Я знаю, по крайней мере, десять самых известных лиц в Голливуде, которые убили бы за то, чтобы быть тобой.

— Я рад, что вы смогли приехать, — сказал я. Джорджина, или Джиджи, как ее все называли, была известной актрисой в Италии, а поскольку я жил в Америке, то виделись мы с ней не так уж часто. — Я слышал, что ты где-то на Французской Ривьере живешь с каким-то богатым принцем на его яхте.

— То было вчера. — Джиджи махнула рукой. — Сегодня я здесь ради тебя. Я должна была лично увидеть это монументальное событие. Амадео женится. Как там говорят американцы? Ад замерз. — Она легонько ударила меня по руке, и мы оба заулыбались. — Так где же она? Та женщина, что укротила твое дикое сердце.

— В саду с дедушкой, — ответил я по-итальянски. — Они сидят и разговаривают каждый вечер.

Мы оба повернулись в ту сторону.

Марипоса стояла, прикрыв рукой глаза, пытаясь лучше нас разглядеть. Я подавил усмешку. Она понятия не имела, что я наблюдаю за ней, но когда Джиджи заговорила достаточно громко, чтобы привлечь внимание, она, должно быть, заметила нас обоих. Похоже, ей это не понравилось.

— Амадео, — сказала Джиджи, и мне показалось, что она уже звала меня по имени.

— А?

Она улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз.

— Она хорошенькая, но не такая, как я ожидала.

— Нет? — Я говорил по-итальянски. — А кого ты ожидала увидеть?

— Кто-то вроде меня.

Джиджи считалась одной из самых красивых женщин в мире. Но я никогда не поддавался влиянию всенародного голосования. В моих глазах женщина, стоящая напротив меня, перепачканная садовой землей, была самой красивой женщиной в мире. В ней было что-то такое, чего я никогда не видел ни в ком другом. И не чувствовал от кого-либо еще. Может быть, притяжение имеет те же правила, что и феномен феромонов. Что бы ни привлекало меня в Марипосе, это было только мое чертовски редкое сокровище.

Zia Стелла и Zia Элоиза вышли в сад. Они хотели, чтобы Марипоса приняла душ и приготовилась к ужину, который они запланировали провести с участием женской половины. Все мужчины собирались поиграть в бейсбол. Марипоса не двигалась. Она не переставала пялиться на нас.

Джиджи застонала.

— Я догоню вас позже. — Она быстро поцеловала меня в щеку и поспешила в противоположную сторону. Лола начала пробираться к нам.

На этот раз моя улыбка была неспешной и удовлетворенной. После того как Джиджи ушла, Марипоса позволила тетушкам увести ее.

— Вот ты где! — сказала Лола, подойдя ко мне и ущипнув меня за щеку. — Как поживаешь, bell'uomo³¹?

— Я в порядке, Zia, а ты?

Она улыбнулась.

— Я обожаю ее, Амадео! Из нее получится замечательная жена. Марипоса кажется замечательной девушкой. — Секунду она колебалась, потом открыла рот, но быстро закрыла. — Твои дед и дядя хотели бы переговорить с тобой, — сказала она по-итальянски, кивнув в сторону сада. — Я собираюсь найти Джиджи. Мне нужны сплетни о знаменитостях!

Прежде чем я успел подойти к ним, один из охранников остановил меня. Он говорил по-итальянски.

— К воротам подошел человек. Он утверждает, что ищет место, где женщины производят шоколад. Ему сказали, что он может найти их здесь.

У моих тетушек были магазины по всей Италии, а один в Модике был завален заказами, особенно в туристический сезон. Как только товар распродавался, они закрывались. И вам пришлось бы вернуться на следующий год, но никто не направил бы людей сюда. Вся эта эпопея с производством шоколада была семейным бизнесом, и наши секреты были нашими собственными, включая и то, где мы жили.

За эти годы несколько мужчин проделывали нечто подобное, только их оправдания для встречи были разными. Это был первый раз, когда кто-то из них утверждал, что рабочие в магазине дали им этот адрес. У них кончились лживые оправдания.

Я бы не удивился, если бы сам король Волков заявился сюда собственной персоной. В последнее время он чувствовал, что дьявол преследует его по пятам. А поскольку Армино пропал, Ахилл подлил масла в огонь.

— Отведите его на одну из вилл в глубине участка, — сказал я по-итальянски, кивая в сторону за главной виллой. — Стерегите его и не дайте ему уйти. Не говорите ему, что он пришел не в то место. Не говорите ему ничего, кроме того, что он должен подождать.

— Sì³², — он поправил висевший на плече пистолет и полез в карман за пачкой сигарет. Он закурил одну и произнес: — Я сообщу остальным.

Запах дыма остался даже после того, как он ушел.

Мы планировали ужин с нашими ближайшими родственниками в ночь перед свадьбой. Факелы делали ночной воздух дымным, играла легкая музыка, и люди сидели за столом, рассчитанным на сотню человек, ели и смеялись.

Вечер был настолько насыщенным, что нам с Марипосой почти не удавалось побыть наедине, но при этом она всегда оказывалась рядом. Она разговаривала с Кили и ее семьей. Сразу после того, как Марипоса что-то сказала отцу Кили, мать Кили что-то сказала Марипосе. Лицо Марипосы вытянулось, она кивнула, сказала что-то еще и ушла, опустив голову.

Это чертовски меня раздражало. Я обязательно выясню, в чем дело, и разберусь с этим.

Через минуту Марипоса уже села рядом со мной. Она продолжала теребить салфетку на столе.

— Скажи мне, что случилось, — попросил я.

— Ничего.

Встав, я подал ей руку и сказал, что мы собираемся прогуляться по рощице вдвоем. Кили пролетела мимо нас, ее шея покраснела, и я повернулся, чтобы посмотреть на ее семью, прежде чем снова повернуться к Марипосе и заставить ее двигаться.

Рощи были хорошо освещены, фонари освещали нам путь, пока мы шли. Люди, которые работали на полях, помогли мне развесить бесчисленные солнечные фонари на деревьях для особых случаев.

Марипоса молчала, пока не успокоилась.

— Прогулка по рощам, да?

— У меня не было возможности поговорить с тобой наедине.

Она толкнула меня локтем.

— Струсил?

— Мой ум управляет моими ногами, и я мыслю здраво. — Я взглянул на ее платье. Моя жена была похожа на римскую богиню. Цвет был светло-голубой, материал почти прозрачный, и он волнами ложился на ее руки. Когда дул ветер, платье трепетало, словно крылья. Подол подметал землю, пока мы шли, и я заметил, что она не подняла его. — Твой любимый цвет. Голубой. На тебе платье смотрится очень красиво.

Марипоса посмотрела мне прямо в глаза, и мне пришлось подхватить ее, пока она не споткнулась об ящик, оставленный кем-то на земле. Она взорвалась смехом.

— Слишком много вина.

Она не выпила ни капли.

— Это то, что дети называют забавой в наши дни?

— Ты обвиняешь меня во лжи, Капо?

— Зависит от обстоятельств. Если дети так это называют. — Я пожал плечами. — Ты говоришь правду. Если нет, то твой хорошенький носик вырастет, как у Пиноккио.

— Ох! — Она засмеялась еще громче. — А кто из нас сейчас лжет Хорошенький носик.

— Ты прекрасна, — сказал я. — Самая красивая женщина для меня.

Она вытерла что-то с моего лица.

— Ты в этом уверен? — Она показала мне свою руку. На ней было пятно красной помады.

Джиджи. Она поцеловала меня в щеку. Марипоса это заметила. Я даже поймал ее на насмешке над Джиджи. Она притворялась, что смеется, как она, а потом трясла сиськами. Джиджи не заметила, но я заметил. Марипоса еще даже не встречалась с ней. Они никогда не оказывались в одном и том же месте в одно и то же время. И когда Джиджи появлялась, она говорила со мной, когда Марипосы не было рядом.

— Я говорю это не ради забавы, Марипоса.

Я чуть не рассмеялся, увидев кислую мину на ее лице, но сдержался. Я не хотел ссориться в ночь перед нашей официальной свадьбой. Воевать было не из-за чего.

После этого мы притихли. Ее занимали свои мысли, я думал о своем.

Затем она сделала вдох, выведя меня из раздумий.

— Мне нравится здешний запах. Он напоминает мне запах новых духов. — Она подняла руку, и я вдохнул аромат ее кожи. То был аромат духов того же дизайнера, который сделал ей другой, но этот был немного другим. В нем были ноты апельсинового цветка и моря. Оба аромата, казалось, были созданы для Марипосы, но новый был еще совершеннее.

Я поцеловал ее пульс и взял за руку.

— Сюда. — Я повел ее вглубь рощи, желая уйти как можно глубже, как можно дальше от людей.

— Капо, — прошептала она, не глядя на меня. — Ты сделал для меня сегодня прекрасную вещь. Поменял блюдо.

Перед тем как отведать бифштекс в «Маккиавелло», она велела распорядителю свадеб подать его на ужин. После того, как Марипоса отобедала в ресторане, она просто влюбилась в пасту с крабовым мясом. Я попросил распорядителя изменить ее заказ в последнюю минуту, после того как узнал, что она заказала стейк, прежде чем попробовала пасту. Она хотела поблагодарить меня за это, но у нас были договоренности, и в этом не было необходимости. Мы оба делали это друг для друга.

Я кивнул:

— Ты прекрасно поладила с моим дедом. Ему действительно нравится проводить с тобой время.

Марипоса напряглась.

— У меня с тобой договоренность, — произнесла она, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Больше ни с кем. Мне нравится проводить с ним время. Потому что я так хочу.

Я не хотел ее обидеть, но все-таки обидел.

— Скажи мне, Марипоса, если ты когда-нибудь влюбишься, любовь отменит твой негласный закон о доброте?

— Закон? — произнесла это с издевкой, но все-таки ответила через некоторое время, обдумав мой вопрос. — Не уверена. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

Или почувствовать.

Я вздохнул, указывая на два перевернутых ящика.

— Вот мы и пришли. — Я жестом предложил ей сесть, а сам сел рядом.

Тишина была долгожданной после всего времени, проведенного в окружении семьи, с тех пор, как мы приехали. Когда я жил здесь, то иногда прогуливался по рощам, чтобы побыть в одиночестве. Я сидел на ящике и избавлял свой разум от всех мыслей. После всего, что я сделал, чтобы продумать все до мелочей.

— Что-то не так, Капо?

Я понял, что Марипоса говорила со мной. Она смотрела на меня, ожидая ответа.

— Нет. Здесь так спокойно. Я доволен.

— Хорошо, — прошептала она. Марипоса посмотрела на свои руки, а я положил свои ладони поверх ее, заставляя ее снова посмотреть на меня.

— Я не хотел делать это на глазах у всех. Я хотел передать тебе это наедине. — Я порылся в кармане и вытащил четки из настоящего жемчуга. Вставки были сделаны из сапфиров. Крест был золотым. Я раскрыл ее ладонь и положил четки в центр, накрыв их ее ладонью. — Они принадлежали твоей матери. Я подумал, что тебе они понравятся. Если хочешь, можешь взять их с собой завтра. Что-то старинное.

— Моей матери. — Ее голос был мягким, когда она раскрыла ладонь, как будто я подарил ей бесценное сокровище. — Где ты их взял? — Пальцы Марипосы нежно ласкали бусины, возможно, пытаясь найти некую связь в попытке что-то вспомнить. Когда она наткнулась на пятно крови, она попыталась стереть его, но пятно въелось навсегда.

— У тебя, — сказал я. — Твоя мама молилась вместе с тобой каждый вечер перед сном. Ты читала с ней молитвы по-итальянски с четками. В ту ночь, когда я забрал тебя с собой, они лежали рядом с твоими книжками-раскрасками, и ты протянула их мне.

— Ты сохранил их.

— Да, — сказал я.

Через несколько минут Марипоса положила четки на колени, заложив руку за спину. Она протянула мне маленькую коробочку.

— Когда ты сказал, что мы идем прогуляться, я тоже решила отдать тебе кое-что. В противном случае мне пришлось бы отправить это завтра с кем-нибудь. Но именно сегодня самое правильное время.

Я усмехнулся тому факту, что моя жена незаметно для меня спрятала коробку в мягкую ткань своего платья. Эта маленькая девочка могла бы принести нож и вонзить его мне в спину, и я бы ничего не понял, пока он не вонзился бы в мою плоть. В этот момент я понял, насколько доверяю ей. Возможно, это было глупо, но поскольку я бегал наперегонки с нехарактерными для меня решениями, когда дело касалось Марипосы, почему бы не добавить еще одно в список?

Улыбка сползла с моего лица, когда я открыл ее подарок.

— Ваш семейный ювелир, вероятно, ненавидит меня, потому что я не подумала об этом, пока мы не приехали сюда, и ему снова пришлось спешить с заказом. Я думала… Я подумала, что ты захочешь, чтобы в... день нашей свадьбы с тобой была частичка твоей мамы. В тот момент мне показалось это правильным. У тебя их море дома.

Она подарила мне запонки, на каждой из которых была фотография моей матери.

— Марипоса... — начал я, но не смог закончить.

— Помни о нашей сделке, — прошептала она. — Я оказываю тебе услугу. Ты оказываешь услугу мне. Ты оказываешь услугу мне. Я оказываю тебе услугу. Мы квиты.

Отнюдь, но я не ответил.

— Она такая красивая, — сказала Марипоса, глядя на запонки. — Ты очень похож на нее, просто вылитая копия, только в мужской версии.

Я усмехнулся.

— Мой дед, — сказал я. — Она была похожа на него, только была более женственной. У нее были его черты лица, но голубые глаза - как у моей бабушки. Так что чисто технически я похож на него, когда он был моложе.

— В любом случае, — вымолвила Марипоса, — я никогда не видела более красивой женщины.

«Я тоже так думал, пока не увидел тебя», - хотел сказать я, но остановил себя. Я откашлялся, закрыл коробку и встал, протянув руку Марипосе.

— Пора идти, Бабочка. Завтра нас ждет долгий день.

— Прекрати нервничать, — я повторяла эти слова, как мантру. Снова, и снова, и снова. Эти слова были почти песнопением у меня под носом. Я в десятый раз заглянула в церковь. Она была забита до отказа. Все голоса были приглушены, но они звучали почти как жужжание пчел, и от этого у меня по рукам побежали мурашки.

Я сделала шаг назад.

— Agitarsi. Прекрати нервничать, Мари. — Сегодня я не могла давать встряску своим нервам. Они цеплялись за меня. Нью-Йоркская свадьба казалась простой, законченной и завершенной в считанные минуты, но эта? В ней был смысл.

Нонно сидел в передней части церкви, разговаривая с друзьями и семьей, и этот день явно шел ему на пользу. Он казался… здоровым. Нонно продолжал улыбаться, смеяться и отмахивался от всех, кто предлагал ему свою помощь. Он не просто выживал, Нонно жил. Это давало мне надежду на будущее. Если бы у него и дальше были такие дни, как этот, возможно, они могли бы чем-то помочь ему.

Счастье - лучшее лекарство, верно?

Поэтому этот день должен был быть идеальным для него. Я хотела идти по проходу с высоко поднятой головой, совершенными шагами и широкой улыбкой на лице. Но у меня все еще были видения о том, как я непроизвольно рассмеюсь, или споткнусь, запутавшись в ногах или в фате. Во всех двух метрах фаты.

Я посмотрела на свое платье и прижала руки к талии, чтобы унять нервы. Мои руки дрожали.

Платье. Я вздохнула. Я была влюблена в него. Оно было облегающим с длинными рукавами, с большим вырезом на спине и шлейфом, который расширялся, но не слишком сильно. Но больше всего мне нравилось то, что дизайнер называла «геометрическими узорами», проходящими вдоль по мягкой ткани.

Я сказала ей, что хочу что-то вдохновленное бабочкой, но при этом ничего слишком эпатажного. Как и мое обручальное кольцо, я хотела что-то вычурное, тонкий намек на имя, которое он мне дал. Марипоса. Но платье не должно делать эту взаимосвязь слишком очевидной. Это было что-то, что было только между нами, что мы могли бы разделить как личную шутку, которую никто другой не поймет.

Когда ступила в круг вечернего света, вокруг меня горели свечи, и детали платья ожили. Прозрачные детали на шлейфе и глубокие геометрические узоры создавали впечатление белой бабочки, когда она расправляет крылья во время заката. Все линии на ее крыльях, те, что делали ее похожей на шелк, были выставлены напоказ.

Марипоса. То, как Капо произнес мое имя, его голос был глубоким и хриплым, заставило меня вздрогнуть при одной мысли об этом. Я связала хрипотцу в его голосе со шрамом на шее. Иногда Капо пил воду, чтобы снять напряжение.

Мысль о звуке его голоса заставила меня нервничать еще больше.

— Ты так споткнешься, Мари. — Я чуть не укусила Капо прошлой ночью, когда он посмотрел на меня, и огни в деревьях заставили цвет глаз моего мужа стать гипнотическим и мерцающим. Это было похоже на то, как Луна касается поверхности темного океана и окрашивает его серебром.

— С тобой все будет в порядке, bella³⁷, — произнес мягкий голос, и я чуть не рухнула от облегчения.

Скарлетт. Она и другие женщины из «девичника» стали для меня семьей. Они были со мной весь день, балансируя некоторые моменты, одновременно превращая их в особенные. Они относились ко мне как к члену своей семьи. Прямо перед тем, как мы отправились в церковь, я показала Скарлетт четки моей матери, не зная, куда их положить, но желая взять их с собой.

Она забрала их у меня вместе с букетом и сказала, что вернет их мне до церемонии.

— Надеюсь, тебе понравится. — Она протянула мне букет из сотен цветков апельсина. Скарлетт обернула четки вокруг основания, белого шелка, который удерживал цветы вместе, так что крест остался болтаться спереди.

— Это… — я даже не могла подобрать слов.

Она улыбнулась мне.

— Тебе не нужно ничего мне объяснять. Мы семья, и это то, что мы делаем. Мы здесь ради друг друга, несмотря ни на что.

Я посмотрела на Скарлетт, и мы улыбнулись друг другу.

Скарлетт схватила меня за руку. Она крепко сжала ее.

— Хотела сказать тебе это в тот день, когда встретила тебя в «Хоумран», но тогда я еще не знала тебя по-настоящему. Но теперь, когда знаю... — вздохнула она. — Трудно представить себе ночь, которая никогда не кончится, особенно когда все, что мы знаем, это кошмары, но поверь мне, некоторые ночи стоят того, чтобы желать, чтобы они продолжались вечно. Амадео...

— Мари.

При звуке голоса, Скарлетт, и я обернулась, чтобы взглянуть.

Кили проскользнула в двери, отделявшие нас от церкви. Она бросила взгляд между нами.

— Я подожду...

— Нет. — Скарлетт снова сжала мою руку. — Я как раз собиралась возвращаться. — Она обняла меня и шепнула мне на ухо: — Так и должно было случиться.

Потом она ушла.

Кили смотрела, как Скарлетт закрывает дверь, прежде чем сказала:

— Я не могу не думать о бандах, когда вижу их - Фаусти с женами. Быстренько они принимают людей, у которых никого нет, и обращаются с ними как с семьей. Заставляют их почувствовать себя принятыми, потому что раньше их никто не принимал.

Я сжала букет, мои нервы были на пределе.

— Это то, о чем ты пришла поговорить со мной прямо перед моей свадьбой? Скарлетт совсем другая. Она хороший человек. И семья Капо тоже. Это нормально, что теперь у меня есть еще люди, которых я могу назвать семьей. К тому же, ты до сих пор - моя семья, Ки.

Она махнула рукой

— Знаю. Может быть, я немного ревную.

— А тебе и не нужно. Я всегда буду твоей сестрой. Скарлетт и другие девочки - двоюродные сестры.

Кили повернулась ко мне и оглядела с головы до ног. Она улыбнулась, ее глаза наполнились слезами.

— Мари, я знаю, что уже говорила тебе об этом, но ты... выглядишь... ты такая красивая. Серьезно. И от тебя приятно пахнет.

Я улыбнулась.

— Это все цветы апельсина.

— Ты как бабочка, всегда тянешься к сладкому. — Потом Ки отвернулась от меня. — Я знаю, что должна немного подождать, чтобы сказать тебе, но я просто обязана сказать тебе это сейчас. Мне очень жаль, Мари. Мне так жаль, что мама так с тобой обошлась.

Я судорожно выдохнула, стараясь держать себя в руках. Кили хотела как лучше, но я не хотела говорить о том, что сделала ее мать. Поскольку у меня не было отца, чтобы проводить меня к алтарю, я по глупости поинтересовалась на репетиционном ужине у отца Кили, не согласится ли он. Его лицо просияло, и он уже собирался ответить, когда заговорила Катриона.

— Нет, — сказала она. — Очень мило с твоей стороны, но он не может согласиться. У него только одна дочь, и он должен сначала проводить к алтарю ее. А это лишит Кили шанса.

Я не была уверена, почему это причинило мне такую боль. Может быть, потому что я всегда считала их своей семьей и думала, что было бы неплохо, если бы кто-то знакомый проводил меня к алтарю. Кто-то, кто знал меня, когда я еще была ребенком.

Все, что я могла сделать, это кивнуть, скорее, бесконтрольно покачать головой, прежде чем уйти и задвинуть свои оскорбленные чувства. Я отказывалась демонстрировать их Капо. После того, что он фактически признался в том, что случилось с Мервом, я боялась показать ему, как эмоционально Катриона заставила меня бояться того, что он сделает с ней или ее семьей.

О том, чтобы просить об этом Харрисона, тоже не могло быть и речи, учитывая его отношение ко мне. Это было бы неприлично.

Но это не имело значения. Я даже не хотела думать об этом снова.

— Кили, — сказала я. — Не извиняйся за то, чего не делала. И я понимаю, почему она так думает.

— Не совсем, но все же. Это неправильно. Тебе должно быть известно, что я не чувствую ничего подобного.

— Верно, — я выпрямилась и поцеловала ее в щеку. — А теперь иди и займи свое место. Я думаю, мы вот-вот начнем.

Перестань нервничать. Перестань нервничать. Перестань нервничать. Перестань нервничать.

После того, как Кили ушла, это было все, что я могла делать. Я все вертела в руках крестик перед букетом.

Дядя Тито вошел в комнату и, увидев меня, остановился. Он приложил руку к сердцу и сымитировал его биение. Быстро. Я влюбилась в него так же сильно, как и в Нонно.

После того как мы с Капо вернулись с прогулки по рощице, он сказал, что у него есть дела и что мне нужно хорошенько выспаться. Я не могла. Поэтому я сидела с семьей и наслаждалась очередным часом или около того с ними.

Прежде чем я встала, чтобы уйти, дядя Тито присел рядом со мной. Он взял мою руку, прижал ее к сердцу и спросил, не окажу ли я ему честь, позволив проводить меня к алтарю.

У меня отвисла челюсть.

Как он узнал?

Вдалеке я уловила очертания Капо. Он казался почти синим от всех факелов, окружавших нас. Капо наблюдал за нами.

— Это было бы честью для меня, farfalla³⁸, — сказал дядя Тито, называя меня бабочкой по-итальянски. — Поскольку мы с женой так и не узнали, что значит иметь детей, у меня никогда не будет шанса проводить дочь к алтарю. Для меня это будет очень много значить.

Я ответила на его вопрос, заключив его в крепкие объятия, на которые только была способна. Он был ангелом, переодетым в доктора.

— Farfalla, — выдохнул он, возвращая меня к действительности. — Я благодарен Богу за одно благословение в этот день. За то, что у меня есть глаза, которые видят тебя в этот момент. — Он взял мою руку и нежно поцеловал костяшки пальцев. — Для меня большая честь быть рядом с тобой.

Никто никогда не касался меня так глубоко, чтобы заставить плакать от счастья. Я не могла не задаться вопросом, было ли это потому, что этот маленький человек коснулся меня так глубоко, или я начала смягчаться, потому что мои чувства не были похоронены так глубоко, как раньше. Я не так боялась, что они будут в синяках и побоях, использованные и изодранные, скрученные во что-то мерзкое и ужасное. Я кое-что задолжала.

Время, проведенное в Италии, изменило меня.

Время, проведенное с ним, изменило меня.

Тихий голос в церкви запел.

Время пришло.

Я сделала глубокий вдох и медленный выдох.

Дядя Тито опустил мою фату, прежде чем предложить мне руку. Я переплела свою руку с рукой дяди Тито, используя его силу, чтобы удержаться на ногах.

Сотни людей.

Сотни.

Все смотрят.

В ожидании.

Чтобы увидеть меня.

Двери церкви открылись, и сотни людей встали. Когда мы сделали шаг вперед, воздух, казалось, наполнился коллективным тихим вздохом.

Все взгляды были устремлены на меня.

Но была только одна пара глаз, чей взгляд я искала.

Его.

Свечи освещали путь, вечернее солнце уступало место темноте, и мягкий свет проникал прямо сквозь ткань моего платья, как свет свечи проходит сквозь мозаику в церкви. Он подчеркивал все линии на ткани. Все усилия, через которые проходит бабочка, чтобы достичь состояния жизни.

Капо встретил нас прежде, чем мы добрались до алтаря. Он пожал руку дяде Тито, но прежде чем тот отпустил ее, дядя Тито сказал Капо:

— Я взял на себя ответственность за эту прекрасную девушку; ты будешь нести ответственность за эту прекрасную женщину до конца своей жизни. — Капо ухмыльнулся и похлопал его по спине. Дядя Тито приподнял мою фату и нежно поцеловал в щеку, прежде чем сесть рядом со своей женой, тетей Лолой.

Капо протянул мне руку, и я пожала ее, как никогда радуясь физической связи с ним. Его уверенность подпитывала мою, позволяя мне идти ровно. Я держала голову высоко, но больше всего на свете мне хотелось вытереть слезу со щеки. Я понятия не имела, когда это произошло, но это произошло. Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел.

Взглянув на Капо, я подумала: «Пусть увидит».

Пусть он увидит хорошее и плохое, грязное и чистое, уродливое и прекрасное, счастливое и печальное.

Пусть он увидит меня. Всю меня.

Осмелившуюся жить.

Это была моя смелость жить, показать кому-то, кто я на самом деле. Позволить им пройти мимо поверхности и проникнуть в тайные глубины, которые раньше принадлежали только мне.

— Бочелли, — прошептал Капо, когда мы подошли к ожидавшему нас священнику.

— И Паузини, — ухмыльнулась я, сжимая его руку. Я хотела держать голову прямо. Чтобы мои мысли были в порядке.

Когда мы остановились перед священником, я повернулась к Капо, а он ко мне. Капо взял обе мои руки в свои ладони.

Все слова были сказаны. Все обещания были даны.

Он надел мне на палец новое кольцо с бриллиантом и сапфиром. Я же снова надела его обручальное кольцо, которое подарила ему в Нью-Йорке. Il mio capo.

Прежде чем священник объявил нас мужем и женой, Капо наклонился и губами собрал еще одну слезу, упавшую с моего глаза, а когда священник произнес последние слова, он дотянулся до моих губ и поцеловал их, скрепляя вечную сделку поцелуем.

Tutto suo. - Все его. Tutto mio. - Все мое. Per sempre. - Навсегда.

Все его. Все мое. Навсегда.

Прежде чем я это осознала, мы были женаты (во второй раз) уже две недели. Когда мы только приехали, я не могла отвести от Капо глаз, как бы ни старалась не следить за ним. После того, как мы поженились (снова), его взгляд всегда был обращен на меня, как и мой на него, и мы были неразлучны.

Казалось, он нарочно пытается провести со мной больше времени. Может быть, потому, что наш медовый месяц в неизвестном направлении, выбранном Капо, был отложен. Не похоже, чтобы он был способен испытывать жалость к чему-либо, но, похоже, Капо пытался загладить свою вину. В конце концов, это было частью нашей сделки.

У нас была целая вечность медового месяца. Никто не знал, как долго осталось жить его дедушке, а мне хотелось остаться и провести с ним время.

Поскольку у нас было немного свободного времени, и Капо узнал, что я не умею ездить на велосипеде или плавать, он нашел время, чтобы научить меня делать и то, и другое.

Пляжи на Сицилии были чем-то из сказки про подводный мир. Цвета воды были яркими, от зеленого цвета морского стекла до сапфирово-голубого цвета лагуны. Солнце было жарким, а песок белым. А запахи - лимона, свежести воды, кокоса, даже морепродуктов - опьяняли меня летом.

Мне потребовалось около недели, чтобы действительно почувствовать себя в безопасности в воде, но я не слишком волновалась, потому что Капо все время находился рядом со мной, даже после того, как я почувствовала себя увереннее. Вечерние купания были моими любимыми, когда солнце опускалось в воду и самые красивые цвета освещали небо, прямо перед тем, как звезды падали с небес.

Рай. Я решила, что он существует, после того, как меня поглотило нечто столь совершенное, как океан.

Капо учил меня кататься на велосипеде перед нашей скрытой виллой в те дни, когда мы не ходили на пляж. Сначала я долго раскачивалась из стороны в сторону. Я упала трижды, а затем еще раз нарочно. После этого я все поняла, и несколько вечеров мы катались по рощам незадолго до заката.

Воздух был наполнен ароматами свежей лимонной цедры и чересчур спелых кроваво-красных апельсинов. Запахами воздух наполнялся вечером, как будто они держались за тепло, и после того, как пылающее солнце заходило, они насыщали воздух всевозможными ароматами. Иногда мы продолжали кататься даже после захода солнца, чтобы я могла затеряться среди упавших звезд.

Paradiso⁴⁵. Я решила, что он существует, после того, как была настолько поглощена чем-то настолько совершенным, как простая поездка на велосипеде по дорогам, по бокам которых растут сотни фруктовых деревьев.

Каким добрым и прекрасным казался мир, когда дьявол спотыкался и отставал от тебя вместо того, чтобы следовать за тобой по пятам.

Иногда Капо ложился со мной в гамак, в котором я любила поспать в самое жаркое время дня. Огромная шляпа, которую я носила, защищала мои глаза от солнца, в то время как мое тело впитывало тепло. Капо читал мне стихи своего деда. Старик никогда этого не сделает сам. Он сказал, что если я захочу их прочесть, то мне от этого только радость, но он предпочитает сочинять истории или читать мне из книги другого автора.

Когда у деда были силы наслаждаться садом, Капо провожал его и садился рядом на деревянную скамью. Пока двое мужчин сидели рядом, я слушала, как Нонно говорит мне «подвинь этот туда, ему нужно больше солнца». «Подвинь вон тот, ему нужно куда меньше». «Подрежьте этот немного». «Отпусти его на некоторое время». «Ему нужно время, чтобы стать более диким».

Во время одного из наших визитов он сказал мне, что растения очень похожи на людей. Все они были такими разными, но в то же время — всем им нужно основание, чтобы расти, а без корней никто из них не сможет выжить. Сразу после того, как Нонно произнес эти слова, он стал искать Капо и обнаружил, что тот наблюдает за нами издалека.

— Он наслаждается твоей красотой, — сказал мне Нонно. — Он не считает, что заслуживает такого подарка.

Я поправила на голове широкополую шляпу и продолжила полив. Капо наслаждался моей красотой, а я растягивала момент, пока Капо наблюдал за нами. Даже несмотря на то, что мы проводили время порознь до свадьбы, я никогда не чувствовала, что Капо был слишком далеко. Я знала, что отчасти это связано с тем, что его дед умирает.

Я видела, как он смотрел на Нонно, когда думал, что Нонно не смотрит. Как будто Капо пытался впитать в себя воспоминания о нем, но он не хотел смотреть в лицо последним мгновениям, которые у него когда-либо были. Всякий раз, когда кто-нибудь говорил о том, как устал Нонно, или о том, что он побледнел, или о том, что он не так много ест, Капо отворачивался и отказывался слушать.

Может быть, семья видела что-то, чего не видела я. Сравнивая человека, которого я впервые встретила, с человеком, сидящим на скамейке с лицом, обращенным к мягким лучам солнца, я подумала, что он выглядит лучше. Он выглядел... довольным. Когда я впервые встретила его, я не чувствовала покоя, но тогда я этого не знала.

После того, как мы приехали, и особенно после нашей свадьбы, что-то в Нонно изменилось, что-то, что заставило меня снова почувствовать в нем жизнь, хотя все его врачи как один твердили, что он угасает.

Отвернувшись от растения, которое подрезала, я прищурилась от открывшегося передо мной зрелища.

Оба мужчины молча сидели рядом, наблюдая, как я ухаживаю за садом. Они молчали друг с другом. Что бы ни скрывал Капо, это беспокоило Нонно. Я думаю, Нонно знал, что Капо хочет сказать ему что-то, что он никогда не сможет сказать ему снова, но его отказ от ситуации остановливал его.

Я хотела сказать Капо, что, хотя я была девушкой с улицы и не имела большого опыта в жизни, я знала, что он не должен использовать свои слова, чтобы говорить со своим дедом, точно так же, как он сказал мне читать между строк и понимать что-то более глубокое в нем.

Поскольку Нонно всю жизнь работал со словами, он, казалось, понимал то, на что слова могли только намекать. Можно было бы найти более глубокие смыслы, если бы мы только открыли им наши сердца, а не глаза или уши.

Нонно желал, чтобы Капо был счастлив.

Капо хотел сказать деду все, что его сердце отказывалось говорить, но не мог: это означало бы конец. Поэтому Капо не находил радости ни в чем. Даже когда мы были близки, он скрывал свою боль.

Я знала, что Капо Маккиавелло не был хорошим парнем, но он был моим. Пока я жива, я буду женщиной, стоящей рядом с ним. Я сделаю все, чтобы заботиться о нем, как он заботился обо мне.

И тут меня осенила идея.

Ухмыляясь, я подняла шланг, проверяя давление воды. Мир стал розовым от заходящего солнца, и когда мягкий душ брызнул, это напомнило мне блестки, брошенные в воздух. Через секунду он осел на землю, как роса, и я сделал это снова.

Это зрелище привлекло внимание Нонно, но Капо наблюдал за людьми, работавшими в рощах, когда они приходили и уходили.

Нажав на ручку, я снова брызнула, и на этот раз брызги были больше похожи на пулю, выпущенную из пистолета.

— Точность, — прошептала я про себя. — Лучшая подруга девушки.

Затем я подняла шланг, нажала на спусковой крючок и обрызгала Капо струей прямо в лоб. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что я сделала. Капо моргнул, когда вода потекла по его носу, а затем его взгляд пересекся с моим. Прежде чем он успел пошевелиться, я выстрелила струей еще раз, и часть брызг попала в Нонно.

Старик уже буквально бился в истерике. Его смех заставил некоторых членов семьи собраться вокруг, и казалось, что они продолжали множиться. Все его дочери прикасались к нему, а он смеялся. Они тоже смеялись, выкрикивая насмешки.

Капо вскочил со своего места, когда я обрызгала его во второй раз, и, двигаясь, как волк на охоте, пытался отобрать у меня шланг. Я не сдамся без боя, и пока у него не будет оружия, я не отпущу спусковой крючок.

Я показала ему язык.

— Ты меня не поймаешь!

— Ты такая наивная, — сказал он. Его волосы были влажными, и когда Капо откинул их назад, эти глаза были цвета сапфиров, блестящих на солнце.

Я усмехнулась:

— Может, и так, но у кого из нас в руках шланг?

Я брызнула струей прямо в пах Капо.

Он приближался ко мне, и чем ближе он подходил, тем больше я теряла контроль. Я не могла контролировать свой смех. Он стал громче, когда я направила струю в Джиджи в следующий раз. Она издала леденящий кровь крик, от которого все остальные тоже засмеялись еще сильнее. Здесь с ней обращались как со всеми, но в ее мире с ней обращались как с богиней. Ее глаза сузились в выражении: «Я доберусь до тебя».

— Ой! — крикнула я ей. — Я не могу держать руки ровно!

Моя месть заставила меня отвлечься от волка, и он схватил меня за талию, и пока мы боролись за шланг, он дико брызгал. Внезапно все начали швырять друг в друга ведра с водой. Дети хихикали. Взрослые завизжали, как Джиджи, когда первая струя холодной воды ударила в теплую кожу.

Потом он включился. Сад и прилегающая территория были в полном беспорядке.

Я все еще пыталась удержать свое оружие, но Капо каким-то образом направил его на меня. Мое простое летнее платье промокло и прилипло. В конце концов, мой смех изменил мне - скользкие пальцы тоже были недостатком, - и Капо взял шланг и отказался отпускать меня. Я бегала вокруг, пытаясь увернуться, смеясь как «сумасшедшая» (одно из любимых слов Нонно), пока Капо мстил.

Насытившись его местью, я выбежала из образовавшегося хаоса. Я понятия не имела, куда побежала, смеясь, как была, но у моих ног, казалось, был план. Капо протянул деду шланг, и я была потрясена до глубины души, когда Капо бросился за мной. Пока мы бежали, мой смех эхом отдавался позади меня, и прямо перед тем, как мы достигли участка с полуразрушенной виллой, я поняла, что он нарочно гнал меня сюда.

Вилла развалилась, вероятно, много лет назад. Крыши у нее не было, но фундамент стоял крепко, как и некоторые кирпичные стены, хотя к ним и цеплялись виноградные лозы. Свет все еще тускнел, но воздух казался тяжелым от остатков солнечного света, и он пробирался через все щели, заставляя весь участок светиться.

Замедляя шаг и тяжело дыша, я повернулась и пошла назад, подняв руки в знак капитуляции.

— Не делай этого, — прошептала я. — Подумай хорошенько. Помнишь. Ты больше человек, чем животное. У тебя есть куда большее, чем основные потребности.

Типичная улыбка Маккиавелло появилась на его лице.

— Тебе лучше знать, Марипоса. Тебе всегда следует думать прежде, чем делать что-то. Когда дело доходит до того, чтобы трахнуть тебя, я просто животное.

Мысли о прошлой ночи ворвались в меня, то, как он вонзался в меня, а потом позволил мне забраться на него. Я скакала на нем изо всех сил, трение между нами превратилось в огонь между нашими телами, и мы сломали изголовье кровати из-за исходящего от нас импульса безумия. Быть с ним - все равно, что говорить о хорошей еде, когда ты ешь что-то вкусное.

— Злой волк, — прошептала я.

— А как насчет голодного волка?

— То, как ты на меня смотришь.

— Ты ошибаешься.

— Если и так, то не намного.

Капо тихонько взвыл, а потом ухмыльнулась.

— Я никогда не смогу избавиться от твоего вкуса на языке, и я чертовски изголодался по тебе, а не просто голоден. Я жажду тебя, быть внутри тебя, как никогда в жизни.

Моя спина ударилась о кирпич. Капо толкнул меня еще дальше в грубую стену, когда врезался в меня, его эрекция уперлась мне в живот. Я приподняла ногу, обхватив его бедра, и рука Капо скользнула по моей гладкой внутренней стороне бедра, направляясь к моей заднице. Мои пальцы теребили кончики его волос, чувствуя капли воды, которые продолжали пропитывать рубашку Капо.

Наши взгляды пересеклись. Это длилось всего несколько секунд, но мне казалось, что мгновение длится целую жизнь. Что-то шевельнулось между нами, и я не была уверена, что это было, только то, что это было сильнее, чем когда-либо прежде. Капо поглотил меня, как самый прекрасный океан, а потом написал свои инициалы на моей душе.

Страх, посетивший меня в беседке, увитой виноградом, ударил по мне так, будто хотел покончить со всем разом. Зубчатые стены вокруг меня с таким же успехом могли вонзиться мне в сердце. Мои ладони покалывало, желудок наполнился ядовитыми бабочками, а сердце забилось в горле, мешая дышать. У меня заложило уши от резкого притока крови. С трудом заработанный вздох вырвался из моего рта с глубоким свистом.

Волны цвета его глаз унесли меня слишком далеко от берега. Я не могла отдышаться. Я собиралась утонуть в своих чувствах к Капо.

Импульс страха бил меня в самые неожиданные моменты. Я похоронила его так глубоко под поверхностью, что обычно он был скрыт от света, но когда Капо создал хаос в моем сердце, то, как он смотрел на меня, с закрытыми глазами и выражением, которое было каким-то смущенным, но решительным, это высвободило панику из клетки.

Я не могла плыть достаточно быстро, чтобы снова спрятать его. Поэтому я сделала все, что могла. Я ударила страх прямо в гребаное лицо. Я хотела этого, Капо, больше, чем боялась. Мои слова или то, что я не сказала, уже стоили мне всего.

Я понял, что быть с Капо - это все равно что жить, а жить - значит рисковать.

Страх разбился вдребезги и вырвался наружу, когда его рот прижался к моему, руки Капо обхватили мою задницу, толкая меня вперед. Я протянула руку и расстегнула его джинсы, стянув их как можно ниже, а затем и боксеры. Они промокли и прилипли к коже. Я была слишком поглощена его ртом, высасывающим капли воды из моей кожи, чтобы даже заметить, что Капо сорвал кружевные трусики с моих бедер.

Он сунул их в задний карман, прежде чем немного приподнять меня, моя нога все еще была обернута вокруг его бедра, а затем он вошел в меня так сильно и так глубоко, что моя голова ударилась о стену. Он трахал меня так быстро, что мой мир закружился от внезапного переполнения ощущений.

За каждую унцию, которую я давала, он отбирал две. За каждую унцию, которую я брала, он отдавал четыре.

Мне не нужно было, чтобы он касался меня своими пальцами, чтобы заставить меня разбиться на миллион кусочков. Капо знал, где дотянуться до меня, и все время дотрагивался до этого места, иногда колотил по нему, снова и снова. Так что было трудно не отставать, не сдаваться, но я держалась, растягивая момент, растягивая связь.

— Вот так, — прохрипел Капо мне в шею. — Отдайся мне, Марипоса. Навсегда.

Не побеждая. Не присваивая. Просто отдавая. Может быть, он понял, что не важно, сколько денег у мужчины на покупку вещей, нет ничего лучше, чем женщина, отдающая себя ему.

Звуки, которые мы издавали, были звериными, и они эхом отдавались вокруг нас. Запах воды, запах земли пустого здания и нашего секса наполняли теплый воздух. Он, казалось, знал, что я держусь, не отпуская, пока он не сделает этого. Несмотря на то, что я была мокрой, я чувствовала вкус соли на губах от того, как сильно Капо трудился над моим телом.

Капо замедлился, его удары стали легче, но не менее наполняющими. Я прикусила губу, так что она кровоточила, и он приблизился, слизывая пятно.

— Кончи для меня, Марипоса, — сказал он по-итальянски. — Ну же.

Один раз он толкнулся в меня так сильно, что я почувствовала ударную волну по всему телу. Я зашипела, потому что была почти уверена, что он протаранил мою матку. Капо замедлился, только чтобы вбиваться в меня снова, пока его темп не ускорился, и я больше не могла отрицать напряжение.

Оно поглотило меня. Оно поглотило его. Я вскрикнула в тот же момент, когда Капо проник в меня, и его рот снова прижался к моему, проглотив его.

Мы стояли так некоторое время, тяжело дыша, моя голова прижалась к его груди. Когда Капо вышел из меня, я вздрогнула, всегда желая быть с ним одним целым.

— Vertiginoso. — Его голос был хриплым. Головокружительно.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. На этот раз я не была уверена, о ком он говорит. Я подняла четыре пальца.

— Сколько их?

— Восемь, — сказал Капо и поднес мои пальцы ко рту, кусая их. Он использовал мое нижнее белье, чтобы немного привести меня в порядок. Закончив, Капо сунул трусики обратно в карман.

Маленький мальчик, преследуя другого, пробежал мимо нашего тайного места. Они смеялись, все еще пытаясь облить друг друга водой. По негласному соглашению мы покинули заброшенную виллу рука об руку. Когда мы вернулись в сад, дети все еще были там, взрослые все еще смеялись. Нонно все еще преследовал их со шлангом в руках.

Капо постоял со мной минуту, наблюдая, а потом отпустил мою руку и сел рядом с дедом. Он указал на детей, которых нужно опрыскать, подстрекая к веселью. Нонно засмеялся еще громче, когда маленький мальчик поскользнулся и упал в грязь. Капо ухмыльнулся, когда он направил руку своего деда, чтобы распылить струю на бедного ребенка, когда тот упал.

Наше отсутствие не уменьшило радости, но с тех пор, как мы вернулись, она стала еще более полной. Мое сердце бешено забилось, когда Капо взял дедушку за голову, притянул к себе и поцеловал. Потом он что-то сказал ему на ухо. Улыбка Нонно не заставила себя ждать. Затем они оба посмотрели на меня, прежде чем Капо снова притянул его к себе, слегка встряхнув. Может быть, радость жизни уменьшила боль от прощания, как только мог чувствовать Капо.

Как только мы вышли из церкви, Капо помчался обратно к дедушке. Он велел мне собираться. Капо сказал, что мы отправляемся в свадебное путешествие. Я чувствовала себя виноватой. Мы покидали семью в то время, когда все должны были держаться вместе, но Капо сказал, что они дали нам свое благословение. Его дед хотел бы, чтобы мы поехали. Однако что-то было не так, и я знала, что это как-то связано с теми двумя, которые были снаружи церкви.

Татуировки на их руках совпадали с татуировками Капо. Было понятно, что он когда-то бегал в их стае. Но я подумала... может быть, шрам у него на горле как-то связан с ними? Я не была уверена, а когда задала несколько наводящих вопросов, Капо сказал мне продолжать собираться. Я восприняла его отказ отвечать мне как утвердительный ответ. Может быть, он хотел увести Ахилла и Артуро подальше от семьи?

Нам потребовалось два часа, чтобы попрощаться со всеми. Они заставили меня пообещать, что Амадео скоро вернется. Они чувствовали, что он слишком долго находится вдали от “дома”. Я понятия не имела, как реагировать, когда они продолжали говорить мне, что любят меня и будут скучать.

Больше всего меня удивило то, что несколько слез скатились по моим щекам после того, как мы покинули семью. Я спрятала глаза за темными очками, чтобы скрыть это, но Капо заметил.

Он вытер слезу с моего лица, а затем слизнул ее с пальца.

— То, что мы уезжаем, еще не значит, что ты покидаешь это место навсегда. Ты вернешься.

Я все еще понятия не имела, куда мы направляемся, но после того, как мы сели на самую большую лодку, которую я когда-либо видела, я поняла, что мы отправляемся в морское путешествие. Капо встретил капитана, как только мы поднялись на борт. Он был каким-то образом связан с кланом Фаусти - что естественно.

Капо поправил меня, когда я назвал корабль лодкой. Это была яхта. Лодка. Яхта. Плавучий особняк. Все эти названия означали для меня одно и то же. На корабле было множество шикарных кают, множество эффективных рабочих, и все, чего бы мы ни захотели, было в нашем распоряжении, стоило только попросить.

Я заснула где-то на Сицилии, а проснулась в Кала-Гононе, городе на Сардинии. Мы провели там целый день. Вода была сапфировой, топазовой и изумрудной, всех оттенков, которые даже было сложно описать словами. При этом можно было видеть самое дно. Море представляло собой водяную дельфинью нору, переносящую пловцов в другой мир. Море было прохладным, моя кожа разгоряченной, губы Капо солеными, когда они касались моих, и я не могла представить себе более совершенного места, даже если бы попыталась.

В ту ночь я заснула на Сардинии, а проснулась в порту где-то в Греции.

Греция!

Я знала, что Капо, скорее всего, рылся в моих вещах, когда я сдавала их в Клубе. Пребывание в Греции подтвердило и утвердило меня в моих догадках наверняка. В «Путешествии» я писала о Греции и о том, как сильно хочу туда поехать. Один из клиентов «Хоумрана» был из Греции, и он рассказывал самые удивительные истории о восходах и закатах, ярких домах, ослепительном море, ветряных мельницах, горах, еде и людях.

Первое, что сделал Капо после того, как один из основных рабочих судна высадил нас на сушу, - нашел магазин, где продавали фотоаппараты. Он сказал мне, что это просто неприемлемо, что я складываю пальцы наподобие объектива, кладу их перед своим лицом, а затем издаю щелчок, если в кадре находится вид, который я никогда не хочу забывать. Если мне нужен был фотоаппарат, нужно было его купить.

Капо купил мне шикарный, и мне потребовалось два часа, чтобы понять, как сделать снимок, но как только я его сделала, меня уже ничто не могло остановить. Редко я была без своего фотоаппарата, висящего у меня на шее. И я, должно быть, истратила пять цифровых карт, заполнив их все до отказа.

Рассветы и закаты, белоснежные дома, ослепительные моря, ветряные мельницы, горы, еда и люди. Капо и я. Просто... Капо. Камера любила его лицо и тело.

В наши дни, проведенные вместе, мне довелось узнать разные стороны его характера. Капо был более спокоен, и когда он чувствовал, что я трусила брать от жизни все, он убеждал меня делать вещи, которые я никогда не представляла, что буду делать раньше. Купаться голышом ночью под звездами с ним, ходить в походы по местам, которые были заняты только полевыми цветами и козами, танцевать до тех пор, пока мое лицо не казалось, что оно навсегда застыло в улыбке, сплавляться по горе Олимп, плавать на байдарках по воде, такой чистой, что поверхность напоминала стекло, а глубины-синие и зеленые сокровища, заниматься сексом в уединенных бухтах и есть вещи, которые требовали наличия желудка, способного переварить гвозди, ну, или салат из морских ежей (прямо из моря) и баранину. Я поставила жирную точку на жареном чернильном мешке осьминога и улитках, которые лопались, когда их клали в кастрюлю. Однако я влюбилась в гранаты, и шеф-повар держал их на кухне.

Мы пробыли в Греции уже месяц, когда Капо позвонил Рокко. Капо пришлось заткнуть ухо, чтобы услышать, что говорит Рокко. Мой муж удивил меня, когда мы провели вечер в Афинах. Греческая Национальная опера исполняла «Кармен» в Одеоне Герода Аттика.

Одеон Герода Аттика был внешним каменным театром, который находился там с 161 года нашей эры. Он был круглым, почти как чаша с высокими бортами. За ним располагался город Афины, а горы вдалеке отбрасывали неровные тени. Я никогда не была в месте с такой историей. Я не только могла дотронуться до него, но и чувствовала его запах в воздухе.

Капо закончил разговор и прикусил нижнюю губу. В нем тесно переплетались страсть и гнев. Он прикусывал нижнюю губу только когда хотел меня или когда злился.

— Что-то не так?

Капо не смотрел на меня, просто смотрел на актеров, играющих свои роли на сцене.

— Бу-бу-бу.

Я смотрела на своего мужа, пока он не встретился со мной взглядом.

— Мы уезжаем сегодня вечером, Марипоса.

Я боялась этого дня, но знала, что рано или поздно он наступит.

— Почему?

— Одно из моих зданий в Нью-Йорке было взорвано.

Эта линия перечеркивала наше дальнейшее пребывание в Греции.

На следующий день мы вернулись в Нью-Йорк, к реальности.

Каждый мой шаг был спланирован. Я ничего не делал случайно. В моем мире непредвиденные обстоятельства могут тебя убить. После моей смерти я научился определять время своего дыхания с точностью до секунды. Слишком свежо было воспоминание о том, как шестьдесят секунд равнялись целой жизни — следующей, возможно, моей последней жизни.

Я был причиной войн. Я вошел туда незамеченным и убил братьев, сыновей, дядей и просто хороших друзей. Все улики указывали на семейство Скарпоне. Я даже связался с ирландцами. И, как я и планировал, начался настоящий ад. Никто никому не доверял, даже центу. Это был цент, который обычно держал их вровень друг с другом.

Я знал, кого убивать в каждой семье. Я знал, как все подстроить так, чтобы все выглядело иначе, чем было на самом деле. Когда-то я был именно таким - Принцем Короля, которого он иногда называл Красавчиком Убийцей. Когда Артуро хотел кого-то убить, кого-то, кто досадил ему лично, он обращался за помощью к Ахиллу или ко мне.

Мы были волками, преследующими овец на заклание. Артуро никогда не думал ни о ком, кроме семейства Фаусти, как о конкуренте. Он называл их львами, это была другая порода животных. Нам не нужно было беспокоиться о них или уничтожать их, потому что у Фаусти была своя территория. Но когда дело дошло до уничтожения других волков, тех, кто бросил ему вызов, желая стать альфой, нас послали убивать.

Я отпустил дочь другого волка, и в глазах Артуро этот грех был непростительным. Поэтому он послал за мной стаю волков. Они были близки к тому, чтобы разорвать мне горло.

Потом я стал призраком. Я видел это на лице каждого человека, которого убил после своей смерти. Они думали, что я пришел, чтобы забрать их с собой в ад. Особенно приятно было видеть узнавание на лицах тех зверей, которые приложили руку к моей смерти. Трусов, которые держали меня за руки, пока лезвие ножа глубоко проникало в мою плоть. Тех, кто держал женщину против ее воли и нападал на нее передо мной, пока не разорвал ее на части.

Вам стоит знать одну вещь о смерти — у вас нет ничего, кроме времени. Так я и делал. Я выжидал. На какое-то время я потерялся в Италии. Для начала я стал называть себя Амадео. Затем визит к Марцио Фаусти вернул меня к жизни. Он одолжил мне достаточно денег, чтобы вложить их в разоряющийся бизнес. Взамен я убил бы ради его семьи, пока не верну ему все до последнего цента с процентами. Он предложил убить Артуро, но я попросил пощадить его. Я хотел сделать это по-своему.

Я хотел отомстить так, чтобы накормить душу, которая была вырвана из тела и голодала слишком долго.

После того как мои инвестиции окупились — отели, ресторан, клуб, плюс многочисленные инвестиционные объекты, а также инвестиции, которые делал Рокко для меня, — мой план действительно начал обретать форму. Он был похож на мстительного волка с зубами острее, чем у остальных. Я оставлял там и сям маленькие подсказки, достаточные для того, чтобы они уловили намек на новый, но также и знакомый запах.

Витторио?

Нет, этого не может быть.

Ах, ублюдки, но это так.

Маленькие подсказки вели к подсказкам среднего размера, пока ниточка не обрывалась совсем. Мои планы становились все масштабнее. Не настолько, чтобы выдать меня, но достаточно, чтобы усилить запах. Время от времени кто-нибудь из Скарпоне совершал поездку в Италию под предлогом «навестить семью».

Я рассмеялся, и изо рта у меня вырвалось холодное дыхание.

— Семья. — Я произнес это слово как насмешку, как шутку.

После последней поездки отца и сына, когда Артуро и Ахилл чуть не застали меня в церкви, они начали шарить по зданиям в Нью-Йорке. Зданиям, принадлежащим некоему Амадео Маккиавелло. Если я все еще был жив, они пытались вытащить меня единственным известным им способом - нанеся удар. Они, похоже, не могли найти доказательства моего существования никаким другим доступным им способом.

Ахилл даже пытался найти меня в Клубе после того, как его сын был убит. Я наблюдал за ним с верхнего этажа. Он сошел с ума от потери силы. Ахилл продолжал хватать черноволосых мужчин и разворачивать их, ища мое лицо в чертах их лиц.

Кстати, тело сына Ахилла так и не нашли. Моя пустая могила была последним местом, где они будут искать.

Это была весьма содержательная история. После того как человек, которого Артуро послал убить меня, решил, что дело сделано, он должен был забрать мое тело и сбросить его в реку Гудзон вместе с остатками плоти, от которых избавились. Однако, они не рассчитывали на ангела, который прибыл в последний момент.

Тито Сала.

Он появился незадолго до того, как я испустил последний вздох, и спас меня. С ним были Рокко и Дарио. Человек, который перерезал мне горло, погиб в автокатастрофе два дня спустя. У его тачки отказали тормоза. Очевидно, он никогда не говорил Артуро, что не бросил меня на корм рыбам, потому что не хотел, чтобы Артуро убил его. После того, как все подельники разбежались, и остался только тот, кто «убил» меня, он увидел тени, приближающиеся к нему в переулке рядом с «Дольче». Он сбежал, направляясь прямо к королю волку, чтобы донести ложь... да, он ушел.

Его ложь не спасла его. Ничего бы не случилось. Артуро никогда не оставлял свидетелей. Это было слишком рискованно. Поэтому он приказал убить этого человека. Но для меня это сработало, потому что Артуро убил его прежде, чем узнал правду.

Анжелина была уже мертва, наша кровь смешалась в переулке. Это было достойное прощание.

Фаусти оставили следы моей крови в переулке, но они также оставили следы, ведущие к Гудзону. Я не хотел, чтобы меня нашли, и я знал, что именно сюда этот человек приведет меня в следующий раз — когда он перерезал мне горло, он прошептал мне на ухо: — Ты даже не настолько хорош, чтобы оставить тебя на улице рядом с мусорным баком. Твой старик хочет, чтобы ты пошел на корм рыбам Гудзона, в водяную могилу.

Он слишком много говорил, когда пытался перерезать мне горло.

Детективы квалифицировали наши дела, мое и Анжелины, убийствами, но после того, как ни одна улика не указала на убийц, дело закрыли, а ящик с уликами опечатали.

Да, они не слишком-то и старались. Даже если бы они и постарались, они бы никогда не нашли меня. Я был призраком, как некоторые называли меня.

Скарпоне чувствовали давление этого призрака. Когда среднего размера подсказки стали слишком скучными для меня, я начал подкидывать им подсказки побольше, те, которые могли бы привести их немного ближе. Я хотел трахнуть их головы, прежде чем отрубить.

В попытке убедить другие семьи, что это не они, Скарпоне подняли топор войны, убивая своих людей и забирая украденные грузы, они связали это с одним человеком.

Мной.

Человеком, которого они не знали. Человеком, который, ни с того ни с сего, начал топтать их тропы. Конечно, Артуро никогда не упоминал Витторио Лупо Скарпоне в разговоре с другими семьями. Если он это сделает, то Артуро станет неуравновешенным, а последнее, чего он хотел, - это чтобы его назвали сумасшедшим, если только дело не дойдет до насилия.

Видеть призраков? Поверить, что сын, которого ты убил, воскрес из мертвых? Да, это не очень хорошо для бизнеса.

Так что я оказался под ударом. На меня обрушивались удары со всех сторон, но через пару месяцев другие семьи двинулись дальше, убежденные, что виноваты Скарпоне, так как не нашлось ни одного человека, который хотел бы начать войну.

Однако Скарпоне не сдавались. Они были полны решимости выкурить меня, заставить показать свое лицо или развеять мой гребаный прах по ветру. За каждый объект моего имущества, которое они поджигали или взрывали, я делал то же самое с двумя объектами, находящимися в их собственности. А их поставки краденого? Пропадали. Пропадали. Пропадали. Так и не прибыли. Затем, через несколько дней, некоторые из их вещей всплывали со дна Гудзона.

Я никогда не видел, чтобы Ахилл плакал, даже после смерти своего сына, пока не пропали наркотики на миллионы долларов. Я видел его в доках, он разговаривал с наемным мастером, дергал его за волосы, крутился, проклинал небо.

О, нет. О, нет. О, нет. Бла-бла.

Его идеальная жизнь взрывалась изнутри, и он ничего не мог сделать, чтобы остановить это.

Вот что бывает, когда пытаешься поймать человека, которого собственноручно превратил в призрака.

Со времени нашего медового месяца прошли месяцы, и я потерял значительную сумму имущества и денег, но это было ничто по сравнению с полученным мной вознаграждением, которое не имело никакого отношения к la moneta⁴⁹. Я испортил репутацию семьи, к которой раньше никто не мог прикоснуться.

Скарпоне во главе с Королем Нью-Йорка и его безумным сыном Джокером.

По улицам ходили слухи, что семьи, которые первоначально решили помочь им выкурить меня, человека, которого никто из них не мог найти, на самом деле ушли, потому что хотели уничтожить семью Скарпоне. Их готовность помочь была военной тактикой. Сначала они согласились, но потом ушли в надежде, что я уберу Скарпоне. Полностью.

Еще немного времени, и весь Нью-Йорк будет мне должен.

Движение заставило меня поднять глаза. Какая-то тень подползла ближе к окну верхнего этажа и выглянула наружу. У Артуро было два волка-гибрида в качестве домашних животных, и они даже не потрудились отвести взгляд от своих угощений. Они лежали у моих ног, слизывая кровь с бифштексов, которые я им принес. Я управлял его домом, даже его собаками.

Да, спускайся, мы можем покончить с этим здесь и сейчас, если хочешь, старина. Артуро был стар, и любое решение он принимал из своего кабинета. Ахилл полностью контролировал свое тело, за исключением мозга и сердца. Он родился без мозга и сердца.

Когда я стоял под окном Артуро, облаченный во все черное, он не мог видеть меня, но зато я мог видеть его. Я даже слышал, как его жена, светловолосая красотка с фальшивыми сиськами, разговаривала с ним. Она тоже вошла в ресторан. И его жена была чертовски хороша. Она была глупее мешка, набитого кирпичами. Неудивительно, что она родила Джокера, когда ей было всего семнадцать.

Никто никогда не сможет заменить мне маму. Она подарила Артуро принца, а он уничтожил ее. Он убил ее невинность. Зарезал ее на корню. Потом мама покончила с собой из-за этого. Он взял то, что должно было быть уникальным, невинным, и превратил это в нечто грязное.

Экран моего телефона загорелся. На экране появилась фотография нас с Марипосой со свадьбы в Италии. Не прошло и секунды, как из динамика донеслась песня, под которую мы с Марипосой танцевали, - та самая, что звучала как песня, которая должна звучать в саундтреке Тима Бертона. Моя жена постоянно меняла фотографию своего профиля на моем телефоне и мелодию звонка. Поэтому я начал делать то же самое с ее контактом.

Но на этот раз она застала меня в неподходящее время. Это была моя собственная вина. Надо было поставить телефон на беззвучный режим.

Артуро стало любопытно, поэтому я отправил ее вызов на голосовую почту и отключил телефон. Я быстро отправил ей сообщение.

Я: На работе. Ты в порядке?

Через секунду пришел ее ответ.

Ваша жена (она запрограммировала это в мой телефон): В порядке, просто одиноко в этом большом доме без тебя.

Я усмехнулся.

Еще одно сообщение.

Ваша жена: Приятно иметь друга, который сидит дома и смотрит со мной старые фильмы. Я приготовлю попкорн и рутбир.

Во дворе зажегся свет, и собаки вскочили, направляясь к задней двери. Через секунду появился Артуро с пистолетом.

— Кто здесь? — он прищурился. Затем приказал своим людям проверить двор. На старости лет он стал слишком беспечным. Артуро должен был догадаться. Сначала послать людей. Одна пуля - и его жизнь была бы в моей власти.

Хотя это и так чертовски легко.

Я исчез еще до того, как его сторожевые псы успели спрятаться за деревом.

Экран моего телефона снова загорелся, когда я открыл дверь своей машины. Ветровое стекло было покрыто снегом, кожа казалась ледяной. Мое дыхание превратилось в облачко пара, когда я сделал еще один глубокий вдох.

Ваша жена: С другой стороны. Ты можешь остановиться и купить зефирок? У нас они закончились. Поскольку на улице холодно, горячий шоколад будет лучше.

Я: Ты будешь у меня в долгу.

Ваша жена: Таков был мой план.

Затем она послала мне подмигивающую улыбку.

Некоторое время я сидел на холоде, уставившись на телефон. Я нажал на фотографию, которую она сохранила. Мы сидели в увитой виноградом беседке, и я растирал Марипосе ноги. Фотограф поймал нас в откровенный момент. Марипосе он так понравился, что она его распечатала и повесила над нашим камином. Я пальцем прокручивал другие фото. Некоторые из них я наснимал в Греции.

В тот момент я был лжецом. В своей жизни я однажды сделал то, что не входило в мои планы.

Она.

Она моя жена.

Она изменила весь ход моей дальнейшей жизни.

В первый раз Марипоса стала для меня сюрпризом, и еще раз, когда вернулась в мою жизнь. Нужно быть дураком, чтобы думать, что судьбы не существует, что некоторые вещи в этой жизни вне нашего контроля, как бы мы с ними ни боролись.

Марипоса Маккиавелло была моей во всех отношениях. Она была моей с того момента, как я нашел ее в такую же ночь. Темную. Холодную. Тогда шел снег. А воздух почти наэлектризовался от холода. Беззвездное небо. Тогда ей было всего пять. Всего пять. Ее невинность была ударом по моему сердцу.

Большая сумка ее матери была прижата к маленькой груди Марипосы, когда мы отъезжали от места, где Палермо прятал их.

— Куда мы идем? — спросила она меня по-итальянски.

— Ты едешь домой, Марипоса, — ответил я на том же языке. Это было почти все, что она сказала. Дома отец говорил в основном по-итальянски, а на улице - по-английски. Ее мать покинула Сицилию и отправилась прямиком в Америку. Она плохо говорила по-английски.

Ее брови поползли вверх.

— К тебе домой.

Я не ответил, и Марипоса продолжала смотреть на меня, ее ноги были такими короткими, что едва доставали до конца сиденья.

— Ты знаешь, что значит «Марипоса»? — спросил я ее.

Она покачала головой.

— Non⁵⁰.

Non ho capito⁵¹. Она ничего не понимала.

— Это значит «бабочка», — сказал я. — Farfalla ma in spagnolo⁵².

Она задумалась на минуту, прежде чем кивнула.

Если бы Скарпоне нашли Марипосу, игра приняла бы совершенно иной оборот. У меня больше не было бы ничего, что они могли бы украсть или взорвать. Я больше не был бы призраком, а стал бы человеком, которому есть что терять.

Она была единственной вещью в этом мире, которая что-то стоила для меня.

Всего.

Моя жена стоила для меня всего с той холодной декабрьской ночи, когда она попросила меня порисовать с ней в ее книжках-раскрасках, когда дала мне четки, потому что сказала, что я нервничаю. Марипоса выбила у меня почву из-под ног, когда я увидел ее впервые. Смотреть на нее было все равно, что смотреть на свое будущее, и, если она не выживет, вся остальная моя жизнь не будет иметь значения. Это было похоже на то, как если бы я обменял все свое зло на то, чтобы в мире осталась малая толика добра.

— Да чтоб меня, — выдохнул я. Где я был до того, как стал чертовски мягким? Марипоса суетится.

Ее мама, Мария, знала это об этой ее особенности вместо того, чтобы дать ей что-то детское, вроде мягкого одеяла или мягкой игрушки, она дала Марипосе четки, чтобы та перебирала их, когда ей было тревожно. Когда я увидел, как она делает это в церкви после похорон моего деда, это вернуло меня к тому времени, когда ей было пять лет, и я не мог не задаться вопросом, сколько еще всего Мария привила ей, даже в таком юном возрасте.

Убирайся отсюда, Капо. Думая о своей жене, находясь на территории Скарпоне, ты лишь подпишешь себе смертный приговор.

По крайней мере, пока.

Я включил фары, в лучах которых кружился снег. Я включил передачу и тронулся. Прежде чем ехать прямиком домой, я отправлялся в другое здание. Я бы воспользовался смежными зданиями, чтобы дойти до другого, а затем сесть в другую машину и уехать с другого выхода. Я бы понял, если бы они следили за мной. Я отследил их всех на своих компьютерах.

Но даже компьютеры не внушали достаточного доверия. Вот почему моя жена оказалась в пожарной части. Даже если они взорвут другое здание, она будет в безопасности на другой стороне. Кроме того, весь квартал «принадлежал» Луке Фаусти, отцу Рокко. Никто его не трогал. Если бы они это сделали, то пожалели бы об этом.

Скарпоне даже не проехали бы этот квартал, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться пальцем к одному из его владений. Лука Фаусти не любил Артуро. Так было всегда. И после того, как Марцио рассказал ему о том, что случилось со мной, он был слишком нетерпелив, чтобы поставить свое имя на плаху в качестве прикрытия.

И все же. Я сделал еще один шаг, чтобы убедиться, что Марипоса в безопасности. На заброшенную пожарную часть даже не взглянешь.

Хотя мне чертовски не нравилось, что Скарпоне видят ее, приближаются к ней так близко, как это было в Италии. Они знали, что, если меня что-то и выманит, так это похороны деда. Я был в нескольких секундах от того, чтобы быть обнаруженным, когда Рокко - а на самом деле, моя жена, так как она искала меня - остановила их.

В то время мне было все равно. Легче было умереть, чем чувствовать боль от потери человека, который научил меня всему, и как жить. Потом mia farfalla привела меня обратно. Жизнь в ней снова заставила меня почувствовать настоящий голод.

Я ударил по тормозам, когда человек, бегущий по улице, решил перейти дорогу. Он бежал прямо перед моей машиной, притормозив, когда миновал капот. Он остановился на секунду, уперев руки в бока и тяжело дыша. Татуировка волка на его руке выделялась, свет моих ламп подчеркивал чернила. Он прищурился, пытаясь разглядеть машину сквозь тонированные стекла. Он не мог.

— Джокер. — Мой голос был низким, грубым. — Ты пытаешься увидеть того, кого больше не существует.

Я приветственно поднял руку. Он снова прищурился, но не двинулся с места. Я медленно тронулся с места, наблюдая за ним в зеркало заднего вида. Он отошел от тротуара и остановился посреди улицы, пытаясь разобрать номерной знак. Ради бога. Он получит какое-нибудь случайное имя и номер.

Он всегда был тупым ублюдком. Не мог видеть дальше того, что было прямо у него под носом.

Да, моя жена была защищена от них, от этой мстительной жизни, которую я выбрал. Присяжные все еще не определились с моей судьбой. Я не знал, кто для меня опаснее - Скарпоне или она.

Февраль выдался чертовски холодным. Независимо от того, сколько слоев одежды я надевала, я все еще ощущала холод. Но я часто задавалась вопросом, было ли это связано с погодой или с морозом, который опустился на нас после того, что случилось в декабре, после бродвейского дебюта Кили.

Капо никогда не был столь отстраненным от меня. Он работал больше, чем когда-либо, и ни разу не поднимал вопрос о ребенке. Я знала, что это мое решение. Этот ребенок был моей ответственностью в прямом смысле слова, но я надеялась, что Капо, по крайней мере, проявит хоть какие-то эмоции по поводу рождения сына. Я надеялась, что когда-нибудь он посмотрит на него, думая о чем-то большем, чем о том, как Рокко однажды обозначил его во время одной из встреч... как финансовую ответственность Капо.

Сын. Он. Специалист по УЗИ сказала, что, хотя есть вероятность, что она может ошибаться... у нас все еще предстояло расширенное УЗИ обследование, чтобы подтвердить это наверняка, но врач была уверена, что будущий ребенок будет мальчиком. Его крошечные части уже были видны ей. Капо пришел со мной на этот прием, и впервые после того вечера у «Дольче» я увидела, как на его лице промелькнули какие-то эмоции. Но они испарились, как только мы с ним покинули кабинет доктора.

Я пыталась поговорить с Капо об этом, обо всем, но он всегда менял тему. Я не была ближе к сердцу и венам, которые он обещал мне во время нашей встречи.

Когда? Я часто задавалась этим вопросом. Когда же он доверится мне настолько, чтобы поделиться своими секретами?

Что бы ни случилось тем вечером напротив входа в «Дольче», это ожесточило его, и я снова оказалась за бортом. Капо провел четкую линию, не дав мне никаких объяснений, отбросив нас назад. Его требования ко мне также стали жестче. Места, куда я могла беспрепятственно пойти, были ограничены. Фаусти прислали еще больше подкрепления, чтобы следить за нашим домом. И Джованни все время был начеку до такой степени, что я чувствовала себя заключенной.

Я больше не могла этого выносить, поэтому решила позвонить Кили и спросить, не хочет ли она перекусить. Мы договорились пообедать в «Маккиавелло». Джованни считал, что это безопасно, так как это было указано в его списке под названием «Разрешенные места для посещения».

— Я поведу, — сказала я Джованни. Капо подарил мне на Рождество красный «Феррари-Портофино» цвета сладкого спелого яблока. В нем была коробка-автомат, так что у меня не возникало проблем с переключением передач. Капо научил меня водить машину в Италии. Он даже пошутил насчет того, чтобы держать меня подальше от главных дорог, пока я не стану достаточно безопасным водителем, чтобы не столкнуть какую-нибудь бедную трехколесную машину с горного склона. Я еще не ездила на Феррари, а мне очень этого хотелось. Казалось, это было идеальное время.

Мне нужен был какой-то контроль в моей жизни. Мне нужно было... просто обойтись без разрешения человека, который напоминал мне итальянскую версию Шрека. Кили вбила мне эту мысль в голову после того, как увидела Джованни. Она хотела знать, почему мне достался гоблин, когда у всех остальных были итальянские боги, призванные охранять их.

Джованни действительно не был похож на Шрека. Я склонила голову набок. Нисколечки.

— Не сегодня, Миссис Маккиавелло. — Джованни выхватил ключи из моей руки так быстро, что я даже не успела отдернуть руку. — Приказ Мистера Мака.

Забудь о внешности. Он больше походил на Шрека в начале первого фильма. Только вместо того, чтобы говорить мне: «Проваливай с моего болота!» он произнес: «Отдайте мне ключи!»

Я позвонила Маку.

— Почему я не могу сесть за руль?

Он вздохнул. Нетерпеливо.

— Это небезопасно. Увидимся вечером.

Я посмотрела на свой телефон. Он повесил трубку.

— Uomo scortese. — Я показала язык его фото на экране своего телефона. Я сделала ее в Греции, он бросал на воду вызывающий взгляд, соревнуясь с ней по насыщенности голубого пигмента.

Губы Джованни дрогнули. Ему не хотелось открыто смеяться. Я назвала его босса грубияном.

Мы обогнали большую часть машин и добрались до ресторана одновременно с Кили. Бруно оторвался от уборки стола. Его взгляд вернулся к грязной тарелке, которую он ставил на поднос, когда Бруно понял, что это была я - маленькая букашка.

Нас отвели в отдельную комнату. Человек, который обычно прислуживал Капо, Сильвестр, вошел, принимая наши заказы. Мы с Кили ели бифштекс. На улице было холодно, и, кроме того, блюдо с крабами было сезонным. Когда Сильвестр вернулся с бокалом Кили, она остановила его, прежде чем он ушел.

— Подождите. Что ты хочешь выпить, Мари?

Я подняла стакан с водой:

— Вот это.

Она сощурилась.

— Ты не возьмешь коктейль? Они такие... — ее глаза расширились.

Сильвестр ушел, не издав ни звука. Так тихо по сравнению с последовавшим за этим визгом Кили.

Она хлопнула ладонью по столу.

— Ты беременна!

Я улыбнулась и рассказала ей все подробности.

— Я собираюсь стать тетей! — Кили подняла свой бокал, поднимая тост за меня, обращая взгляд на каждый стул вдоль стола, делая вид, что на каждом из них сидят люди. — Этот ребенок будет самым хорошеньким. — Она сделала глоток своего напитка. — Почему ты не сказала мне раньше?

Я пожала плечами, заправляя прядь волос за ухо.

— Дело в Харрисоне... я не хотела, чтобы все стало еще более неловко. Я... держалась подальше. Я не хочу потерять тебя. И я не хочу, чтобы он чувствовал себя паршиво.

Кили с минуту смотрела на меня, потом взяла за руку.

— Все было бы по-другому, верно? Я дала ему время. И ты тоже. Но, несмотря ни на что, ты моя сестра до конца.

Я сжала руку Кили, и мы обе улыбнулись.

После сытного обеда беседа наша текла легко и непринужденно, как никогда раньше. На этот раз, однако, обе наши жизни, казалось, двигались в правильном направлении, и было весело говорить обо всех положительных вещах вместо обсуждения советов по выживанию. Мы смеялись намного больше, чем раньше.

Я расспрашивала ее о Бродвее. Она расспрашивала меня о Капо и ребенке.

— Он взволнован?

Я пожала плечами.

— Трудно сказать. Он много работает.

Кили все еще не знала о нашей договоренности, поэтому мне было трудно ей открыться. Я не могла рассказать ей ничего, пока она не знает правды.

— Хм, — она сделала еще глоток. — Ты не совсем честна со мной. — Я достаточно долго молчала. — Я знаю, что он любит тебя, Мари, но ты что-то скрываешь от меня.

Моя вилка с громким лязгом ударилась о тарелку, выпав из моих пальцев.

— Он любит меня.

Кили запрокинула голову и рассмеялась.

— Да. Ты дурочка. Он твой муж. Конечно, он любит тебя. По крайней мере, я на это надеюсь. Или зачем ему жениться на тебе? Только ради твоего тела? Да, оно отличное, но в Нью-Йорке для него тел пруд пруди. Должно быть что-то еще. Животное влечение. Настоящая любовь. Я вижу и чувствую и то, и другое.

Я не хотела казаться слишком взволнованной, поэтому старалась говорить ровным тоном.

— Правда?

— Действия, Мари. Не слова. Я могу судить по его действиям. Я видела выражение лица Капо, когда Харрисон признался тебе в вечной любви на кухне. Ревность - подлая сука, и она зажала Капо со всех сторон. Потом в Италии. То, как он смотрел на тебя, когда ты не видела. Когда вы шли к алтарю? Сомневаюсь, что в тот момент существовал кто-то еще. Я могла бы сказать, что ожидание убивало его. Одному из его великолепных друзей... Рокко?... пришлось положить руку ему на плечо, чтобы удержать на месте. — она вздохнула. — Твой первый танец. Как он растирал твои ноги в беседке.

— Ты это видела?

— Ага. Я послала фотографа сделать снимок. Я не хотела, чтобы вы видели. Это было так... трогательно.

— Это один из моих любимых снимков, — произнесла я.

Кили улыбнулась мне.

— Я никогда не видела тебя такой счастливой, Мари. И честно признаться... — она огляделась. — Я знаю, что это не имеет никакого отношения... ко всему этому. Деньги кажутся ответом на все, когда у тебя их нет, но когда ты жаждешь большего, - таких вещей, как страсть и любовь, даже безопасность, - ты обнаруживаешь, чего ты на самом деле жаждала, когда получаешь то, чего никогда не знала, чего хотела или в чем нуждалась.

Кили была права. Я не могла измерить свою жажду любви и страсти, когда она была омрачена элементарной необходимостью выжить. Страх высасывал жизнь из всего.

Страх быть слишком холодной или слишком горячей.

Страх быть атакованной на улице и не иметь никого рядом, способного защитить тебя.

Страх оголодать настолько, что единственным вариантом станет копание в мусорных баках.

Страх умереть прежде, чем по-настоящему ощутишь вкус жизни.

Я сделала глоток воды и выглянула в окно. Мое дыхание перехватило. Ахилл Скарпоне сидел рядом с зеркальной поверхностью стены и смеялся с одним из молодых парней из переулка. У молодого парня на руке тоже была татуировка волка.

Кили повернулась, чтобы посмотреть, на что я смотрю.

— Это как-то жутковато. — Она сморщила нос. — Это не так плохо, как, например, зеркало в ванной комнате или гардеробной, но все же, я бы не хотела, чтобы я ела, и кто-то, кого я не знаю, наблюдал за мной без моего ведома.

— Тебе бы это не понравилось, — произнесла я. — Но ты бы все равно этого не узнала.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — она прищурилась. — У Капо такая же тату. Интересно, знают ли они друг друга? Что это значит?

— Не знаю, — прошептала я, словно Ахилл мог меня услышать. — Но он не выглядит дружелюбным.

Через минуту молодой человек положил локоть на стол, и Ахилл тоже. Парень помоложе встал после того, как они пожали друг другу руки, и отошел от оконной рамы. Может быть, он ушел? Ахилл задержался, заказывая официантке еще выпивку.

Я нажала боковую кнопку на часах, экран превратился в сенсорную клавиатуру, и я послала Капо сообщение. «Здесь один из тех парней из Италии. Сидит прямо позади зеркального окна. Ахилл». Я надеялась, что правильно написала его имя. Это было странно. А-убей-и.

Секундой позже загорелись мои часы: «Оставайся в нашей отдельной комнате. Я уже в пути».

В дверь постучали, и я подняла голову. Сильвестр.

— Миссис Маккиавелло, мне очень неприятно вас беспокоить, но детектив Стоун просит вас на пару слов.

На мгновение я уставилась на Сильвестра. Как чертовски не вовремя. Детектива Стоуна в эту комнату не пускали. Она использовалась исключительно для Капо и его гостей. Стоуна в списке гостей не было. А если я встречусь с ним у входа, Ахилл может увидеть меня и узнать, и тогда, возможно, он будет чаще болтаться поблизости. При мысли о том, что я буду рядом с ним, бифштекс, словно вяленое мясо, застрял у меня в горле.

— Он может прийти позже? Я ужинаю. — Ужин был почти закончен, но он-то этого не знал. — Или попросите его позвонить и договориться о встрече.

— Нет, — Сильвестр покачал головой. — Он говорит, что ему нужно поговорить с вами сейчас. Он подождет, пока вы закончите ужинать.

— Пусть встретится со мной на кухне, — сказала я.

— Мне пора. — Кили резко встала, перекинув сумочку через плечо. Она крепко поцеловала меня в макушку. — Позвони мне завтра. Скоро мы отправимся за покупками для нашего малыша.

— Кили. — Я остановила ее. — Что происходит между тобой и Стоуном? Он поэтому здесь?

— Ничего. Между нами, я имею в виду. Я не знаю, почему он здесь. Если это из-за меня, скажи ему, что ты понятия не имеешь, где я.

— Не собираюсь.

— Тебе же лучше. — Она послала мне воздушный поцелуй и ушла.

Джованни проводил меня на кухню, держа крепче обычного.

— Неужели ты думаешь, что я сбегу с ним? — Я выдернула руку из его хватки.

— Прошу прощения, — сказал он. — С вами хочет поговорить детектив Стоун. Наедине.

— Это еще зачем?

Джованни пожал плечами.

— Маку это не понравится.

— Будем надеяться, что я смогу ответить на его вопросы до прихода Мака. — Я вошла в кухню одна. Работа кипела, и все эти суетящиеся тела и печи заставляли чувствовать себя будто ты уже в аду, где температура на градус выше.

Детектив Стоун стоял в углу, стараясь не мешать, и, заметив меня, подозвал пальцем.

Не успев подойти к нему, я услышала, как Бруно разговаривает с одним из помощников официанта. Он говорил о том, что не может дождаться, когда кто-нибудь уберет «Мака». Он надеялся, что это сделает Стоун.

Я похлопала Бруно по плечу. Он замер. Секунду или две спустя он медленно повернулся ко мне.

— Ты уволен, — сказала я. — Сплетни о делах моего мужа недопустимы. Ты подписал соглашение, когда начал здесь работать. Забирай свои вещички и проваливай.

— Уволен? — повторил он.

Я широко раскрыла глаза, пытаясь настоять на своем.

— Тебе нужен словарь?

Его лицо приобрело неприятный оттенок красного. Бруно открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, как только Стоун приблизился к нам. Бруно повернулся и вышел, а потом несколько человек из кухонной прислуги негромко зааплодировали.

Стоун взял меня за руку после драмы на кухне и вывел наружу. Я запротестовала, но это было бесполезно. Он сказал, что отказывается говорить в ресторане. Почему? Потом я забеспокоилась, как бы Ахилл не выскочил из-за угла и не увидел меня. Он не мог убить меня на глазах у детектива, не так ли?

Наверное, это зависит от того, в кармане ли у него этот Стоун, цинично подумала я.

— Вы могли бы позволить мне накинуть пальто! — Я скрестила руки на груди, пытаясь отогнать холод. Это было похоже на переход из адской жары в холод за одну секунду. — В чем собственно дело?

— А где Кили?

— Без понятия. — Я пожала плечами. — Если вам нужна Кили, почему бы вам не пойти и не найти ее. Здесь так холодно!

— Что вам известно о Кэшеле Келли?

— Кроме его имени? Ничего, — я подняла руку в клятвенном жесте. — Честное слово.

С минуту он наблюдал за моим лицом в поисках каких-либо признаков нечестности. Может быть, ищет подсказку? Я засунула руки в карманы, пытаясь не дрожать.

— Похоже, вы, девочки, храните много секретов друг от друга. Я думал, что вы подруги.

— Вы правы. Мы не подруги. Мы - сестры.

— Ну, в этом больше смысла. Сестры не всегда ладят так же хорошо, как подруги.

— Вы здесь из-за Кили? — Изо рта повалил пар.

— И да, и нет. — Он снова посмотрел на меня, на этот раз уперев руки в бока. На нем было пальто. Перчатки. Шляпа. Может быть, он думал, что если заставит меня стоять на холоде, я сломаюсь раньше. — Вы, девочки, всегда влюбляетесь в плохих парней, которых никогда не сможете изменить?

— По-моему, это чушь полнейшая, детектив Стоун.

— Я немного опоздал с поздравлениями, Миссис Маккиавелло. Я слышал, вы вышли замуж за Мака Маккиавелло, одного из самых богатых людей Нью-Йорка. Это человек, чье лицо редко можно увидеть. Он практически неуловим.

— Не нужно желать мне добра в моем браке. Вы меня почти не знаете. И опять - чепуха. Я здесь отмораживаю свою задницу из-за ерунды.

— Что вам известно о семье Скарпоне, Миссис Маккиавелло?

— На данный момент? Один из них сидит в ресторане. Ужинает.

— Его зовут Ахилл Скарпоне. Он младший сын Артуро Скарпоне.

— Я предполагаю, что другой парень, который был там с Ахиллом несколько минут назад, - это Артуро...

— Внук, — ответил за меня Стоун. — У Ахилла Скарпоне четверо сыновей. Что ж. Было. Помните Армино Скарпоне?

— Ага.

— Его считают мертвым. — Стоун позволил этому факту повиснуть в воздухе между нами.

— И что?..

— А то... Что, похоже, с тех пор, как вы связались с Маком Маккиавелло, все, кто угрожал вам тем или иным способом, просто сгинули.

— Например, кто? — солгала я.

Он поднял указательный палец.

— Квилло Замбони. Задушен. — Он поднял средний палец, что вполне подходило для следующего имени. — Мерв Джонсон. Избили до неузнаваемости. — Он поднял безымянный палец. — Армино Скарпоне. По-прежнему не найден.

— Позвольте мне освежить вашу память, детектив Стоун. Я видела Армино раза три. Он знал, что я была дома в тот день, когда он убил Сьерру. Он Скарпоне. Может быть, он и не мертв, если просто пропал - в конце концов, он убил девушку, и все признаки указывают на него. Так какое же отношение он имеет ко мне?

— Забудем об Армино. А как насчет двух других?

— Я не общаюсь с Квилло Замбони.

— Неверный ответ. Он воспитал вас.

— И что именно это должно значить? Я не видела его много лет.

— Куда вы ушли после того, как сбежали из его дома, Мари? Что заставило вас сбежать?

— Мне нужен адвокат, детектив?

Он улыбнулся.

— Это частный визит.

— Тогда давайте продолжим. — Я действительно начала дрожать. И дело было не только в холоде.

— У Артуро Скарпоне сейчас один сын, но у него было двое сыновей.

— Мы уже все обсудили...

— Вы, кажется, знаете, кто такой Ахилл, но знаете ли вы его старшего сына?

Я покачала головой, прижимая руки к груди.

— Не имела удовольствия быть лично с ним знакомой.

— Нет, — он понизил голос. — Вы бы и не смогли. Его считают мертвым. Витторио Лупо Скарпоне. Дело так и не было по-настоящему раскрыто. Ходят слухи, что его сбросили в Гудзон в такую ночь, как эта, с цементными блоками, привязанными к ногам. Но он уже был мертв. Кто-то перерезал ему горло. Ходят слухи, что Король Нью-Йорка - Артуро - убил собственного сына. А Ахилл, следующий в очереди на печально известный трон Скарпоне, очень хотел видеть своего старшего брата — они называли его Принцем-красавчиком — мертвым. Они называют Ахилла Шутом или Джокером. А вы когда-нибудь слышали, чтобы Джокер упустил возможность стать королем? — он помолчал секунду. — Нет, я так не думаю. Говорят, Артуро убил своего сына, потому что тот не убил ребенка его заклятого врага. Фамилия Палермо. Имя - Коррадо. Видимо, Принца одолели угрызения совести. Он был против убийства детей, даже детей врага своего отца. Маленькую Мариетту тоже не нашли. Это ребенок Палермо.

— Ч-ч... какое отношение эт..то им...м-м-меет ко м-м-мне? — Мои зубы начали стучать, а кости дрожать. Внезапно так много кусочков мозайки встало на свои места, и я испугалась, что Стоун увидит правду на моем лице. Я была рада, что температура упала, ветер стал резче, а платье стало внезапно очень тонким.

Он пожал плечами.

— Я подумал, что вам следует знать, каких людей принимает ваш муж на своем рабочем месте.

— Он та-а-акже развлекает семейство Ф-Фа-Фаусти.

— Еще хуже. Лука Фаусти убил мою тетю и ее еще не родившегося ребенка. Езда в нетрезвом виде. У них, в отличие от Принца, нет угрызений совести.

— А как насчет актеров и актрис? М-м-музыкантов? Всемирно известных художников? Эти б-б-были бы лучше?

— Не намного.

— Тогда я с-с-спрошу вас. — Я сделала шаг к нему. — Кто такой Кэшел Келли и почему вас волнует, с Кили он или нет?

Сначала я подумала, что он не понял моего вопроса. Мои зубы стучали так сильно, что моя речь была почти неразборчива. Но через секунду я тоже это почувствовала. Еще чье-то присутствие. Облаченный во все черное, он казался частью ночи, обретающей форму, появляясь позади нас. Голубые глаза моего мужа, казалось, появились из темноты, делая сходство с волком на его руке идентичным.

Капо накинул мне на плечи пальто и притянул ближе, крепко прижав к себе.

— Детектив. — Его голос прозвучал хрипло. Холод испортил его голос. У меня мурашки побежали по коже. — В следующий раз, когда вы захотите поговорить с моей женой, сначала позвоните нашему адвокату и договоритесь о встрече. Мне кажется, вы с ним уже встречались. Рокко Фаусти. — Стоун кивнул, и Капо продолжил: — Моя жена была достаточно любезна, чтобы согласиться поговорить с вами на кухне, где было тепло, но вы вывели ее на холод. У вас вошло в привычку, детектив, заставлять беременных женщин выходить на улицу при отрицательной температуре без куртки?

— Я не знал, что она беременна, — голос Стоуна не мог скрыть шока - не от комментария о беременности, а от того, что он увидел стоящего перед ним мужчину. Стоун перевел взгляд на горло Капо, а потом на его руки. Воротник его пальто доходил до горла, а рука с татуировкой была засунута в карман.

Неужели он все это время скрывался от полиции.

— Даже если бы это было не так, — сказал Капо резким тоном, — мне не нравится, что моя жена находится на холоде, а вы беспокоите ее без всякой на то причины.

— Беспокою? — лицо Стоуна сморщилось. — Мы просто разговаривали. Этот визит был личным.

— В таком случае. — Капо провел зубами по нижней губе. — Чтобы подобного больше не повторялось. Если у вас проблемы с подругой моей жены, вам лучше обсуждать вопросы лично с ней. Если у вас проблема с тем, что подруга моей жены связана с Кэшем Келли, решайте подобные проблемы с ней. Или с ним. Не желаю, чтобы ни одна из этих глупых проблем касалась моей жены. Все ясно?

В воздухе раздался тихий свист. Сначала я подумала, что это ветер. Потом я поняла, что его источником был человек. Я повернулась, чтобы посмотреть, но Капо крепко держал меня на месте.

— Дееее-тект-иив Стоун! Это вы? Мы должны хоть раз поболтать за пределами участка. Черт, я даже куплю вам выпить. Под этим дешевым костюмом вы должны быть человеком, верно? — Его гортанный смех отозвался эхом.

От знакомого голоса стало еще холоднее. Ахилл. Капо крепче прижал меня к себе. Он взглянул на меня, а потом встретился взглядом со Стоуном. Стоун, казалось, не знал, где задерживать взгляд дольше. На Капо или на Ахилле, который подошел к нам поближе.

— Похоже, наши дела здесь закончены. — Стоун кивнул мне и направился в сторону Ахилла.

Капо направил меня обратно на кухню, чуть ли не втолкнув в дверь, чтобы я успела вернуться обратно, прежде чем его брат увидел нас обоих.

Неужели Марипоса действительно думала, что я ее не найду? То, что она не взяла свои часы, не означало, что я не мог выследить ее другим способом.

Мне не потребовалось много времени, чтобы найти их. Мне потребовалось не так уж много времени, чтобы понять, куда она направилась сначала, и кто пристально следил за ней. Скарпоне. Она, должно быть, тоже это поняла, потому что вскоре после того, как ее подруга вернулась к машине, они сорвались с места, словно дьявол преследовал их по пятам.

Так оно и было, вот только дьявол оказался иного сорта.

Я последовал за ними на Стейтен-Айленд. Чутье подсказывало мне, что они направятся туда. После того, как ее подруга припарковала машину и они вышли, Малыш Хэрри встретил их в дверях, самая широкая гребаная улыбка расцвела на его лице, когда он заметил, что его сестра была не одна.

Улыбка предназначалась моей жене.

Она улыбнулась в ответ, но не так широко. Когда он подошел ближе, моя жена подняла руку, и он посмотрел на нее с минуту, прежде чем понял ее намерения. Вместо того чтобы обнять Малыша Хэрри, она дала ему пять. Его улыбка немного померкла, но я знал, что это не остановит его надолго.

Потом из двери выскочил щенок, белая немецкая овчарка. Моя жена сидела на крыльце, позволяя собаке атаковать ее своим языком, в то время как она смеялась тем смехом, который скрутил мое сердце странным гребаным образом. Малыш Хэрри отъел приличный кусок от него невидимой ложкой.

Так вот куда она направилась, когда убежала от меня.

Она сказала, что любит меня.

Она очень любит меня.

И затем решила сбежать на изведанную землю и в безопасный дом Малыша Хэрри.

Потребовалось много усилий, чтобы поставить меня в тупик, и Малыш Хэрри был здесь ни при чём. Несмотря на то, что он купил дом без моего ведома, он знал, что когда-нибудь, когда мы будем ссориться, она побежит к нему - в то место, где ей будет комфортно.

Твою же мать. К черту его.

К черту Малыша Хэрри.

К черту любовь.

Где та верность, в которой она мне поклялась?

Моя жена встала, пытаясь удержать собаку, а потом что-то сказала Хэрри. Он сделал жест, мол, «Не спрашивай», и через секунду она исчезла за входной дверью. Сестра стояла рядом с ним, положив руку Малышу Хэрри на плечо. Потом она подошла к машине, покопалась там секунду, а затем принесла ему фотографию в рамке - бейсбольную перчатку и футболку.

Малыш Хэрри обнял сестру, но женщина внутри была важнее.

Он что-то сказал сестре. Она что-то ответила. А потом Малыш Хэрри повернулся кругом, запустив руки в волосы.

Интересно, рассказала ли ему сестра о беременности моей жены?

Он не выглядел счастливым. На самом деле он был в ярости.

Я улыбнулся.

Его сестра кивнула и, прежде чем коснуться его руки, коснулась своего живота, а когда он махнул ей рукой, оставила его одного. Должно быть, она подтвердила новость. Марипоса была беременна моим ребенком.

Время было подходящее. С обеих сторон вспыхнули страсти.

С каждым моим шагом часы поворачивались вспять, и мне снова было семнадцать, и я шел за своим противником. Тот, кто продолжал меня допрашивать, но на этот раз это была женщина, и эта женщина была моей женой.

Наступил момент предельной ясности между моими ботинками на его лужайке и первым ударом, но это шокирующее слово мелькнуло в моем сознании в этом тонком пространстве. Ревность. Это было похоже на кочергу прямо из ада, которая не переставала колоть меня в больное место. Я ревновал, что этот ублюдок завладел вниманием моей жены.

Она отказывалась разговаривать со мной. Она отказывалась смотреть на меня. Она отказывалась меня кормить. Она отказывалась спать со мной. Она отказывалась трахать меня. Но вот она здесь, прогуливается по дорожке воспоминаний с этим неудачником, гладит его чересчур волосатую собаку.

Малыш Хэрри заметил мое приближение, поэтому не удивился, когда мой кулак врезался ему в лицо. Я был здесь не для того, чтобы убить его, а чтобы сразиться с ним. Смерть была самым простым решением. Вот оно. Это была борьба за ее честь. Я хотел, чтобы он знал и помнил. Я хотел, чтобы он запомнил, как я ударил его кулаком в челюсть, когда он думал о ней.

Казалось, что этот бой будет длиться очень долго.

Его отдача была равносильна моей. Вскоре соседи начали вытаскивать свои садовые стулья, наблюдая, как мы, будто две рычащие собаки на его лужайке перед домом, деремся за кусок территории.

— Ты украл ее у меня! — прорычал он.

Я нанес ему удар по ребрам, и соседи дружно охнули.

— Она всегда была моей, Малыш Хэрри. Ты не сможешь украсть ее, даже если попытаешься. Она у меня в гребаном переднем кармане.

Малыш Хэрри нанес мне удар в зубы, и один из соседей ухнул.

— Я предупреждал ее, — Малыш Хэрри снова замахнулся на меня, но промахнулся. — Когда ты облажаешься, она будет здесь, со мной. И где же она? В моем доме.

Я протаранил его, как бык, головой прямо в живот, и мы повалились на землю, кряхтя и нанося удары везде, где только могли.

Первый удар брызг я пропустил, пока меня не обдало холодом. Адреналин закрутился в моих венах, и кровь закипела. Брызги только умножались. Малыш Хэрри вскочил первым, подняв руки в знак капитуляции, сплевывая кровь изо рта. Я встал сразу после этого и получил еще один резкий удар в грудь.

Шланг был у его сестры в руках.

— Хватит! — крикнула она. — Вы оба!

— Я... — Хэрри, без сомнения, попытался оправдаться, но сестра снова окатила его брызгами из шланга, попав ему на этот раз в рот.

— Харрисон. — Голос у нее был злой. — Прекрати это. Ты же знаешь, я не успокоюсь, пока ты не перестанешь оправдываться. А теперь тащи свою задницу внутрь, пока не простудился!

— Слабак, — пробормотал я.

Она снова окатила меня из шланга.

— Ты! Я принесу тебе сухую одежду, но только если ты заткнешься!

Я прищурился, глядя на сестру Малыша Хэрри, и она тоже прищурилась. Неудивительно, что Кэш Келли хотел ее. Она ни хрена не играла. Она тоже была метким стрелком, и, судя по тому, что рассказывала мне Марипоса, у нее была неоспоримая цель.

Вместо того чтобы смотреть на нее, я посмотрел на крыльцо, где стояла моя жена, держась за перила. Собака сидела рядом с ней, глядя вверх и высунув язык. Эта собака уже была предана ей.

— Что ты здесь делаешь, mio marito?

Не Капо. Мой муж. Не то чтобы я возражал, но она отказалась называть меня по моему настоящему имени. Имени, которое она мне дала. Это было единственное имя, которое я называл своим.

Ее подруга взяла шланг и начала сворачивать его, направляясь к стене дома. Давая нам подобие уединения, но, не отходя далеко.

— Я пришел забрать свою жену. Она убежала от меня.

— Нет, — она закусила губу и покачала головой. — Мне нужно было немного пространства.

— Его между нами предостаточно.

— Ты не злишься, что я ушла одна?

— Нет. Не злюсь. — Я прикусил нижнюю губу. — Я в ярости.

Какое-то мгновение Марипоса наблюдала за мной. Луч солнца упал прямо на нее, и что-то в моем сердце снова перевернулось. Свитер показывал выпуклость ее растущего живота. Я с трудом сглотнул, игнорируя тот факт, что мое горло напряглось.

— Это твой долг, — сказала она.

— Я никому ничего не должен.

— Но в этом-то как раз и проблема. Ты тот, кому все должны.

Я сделал шаг по направлению к ней. Она не двигалась. Моя жена стояла твердо, пока весь мой мир сотрясался.

— Ты мне ничего не должна, — произнес я.

— Даже преданности?

— Ты можешь дать мне ее, если пожелаешь. — Я сделал еще один шаг к ней. На этот раз Марипоса пошла направо, к ступенькам, и когда я сделал шаг вверх, она посмотрела на меня сверху вниз. — Я отказываюсь принимать то, что мне больше не хотят давать.

— От меня?

— Только от тебя. Я возьму то, что хочу от остального мира, и мне будет на это наплевать. Но что касается тебя, если это хорошо, и ты готова мне это отдать, то отдавая мне это, никогда не забирай назад.

Она кивнула.

— Я пришла сюда не для того, чтобы наблюдать...

— Это не имеет значения. — В тот момент это не имело значения. Быть рядом с ней снова казалось мне жизнью. Ее отсутствие в моей жизни ощущалось как смерть. Истинная смерть. Я знал разницу.

— Разве?

Я остановился прямо под моей бабочкой и упал на колени на ступеньках.

— Я не прогибаюсь. Я ни хрена не ломаюсь. Я не встаю на колени ни перед кем на это бренной земле. — Я не смотрел на нее, поэтому использовал свои пальцы, чтобы прикоснуться. Я обхватил ее бедра руками и прижался лбом к ее животу. — Кроме тебя, Марипоса. Ты та, кто может прогнуть меня. Ты можешь сломать меня. Ты единственная женщина, которая способна поставить меня на колени. Мне нужна твоя милость.

— Ты глубоко ранил меня, — прошептала она, и слеза скатилась по ее щеке, упав мне на руку. Это ранило меня глубже, чем шрам на моей шее. Это разбило мне сердце, о существовании которого я и не подозревал до нее. — Ты должен был сказать мне. Почему ты этого не сделал?

— Поэтому, — мой голос звучал обрывочно. Я крепче прижал ее к себе. — Из-за нас.

Моя жена провела руками по моим волосам, целуя меня в макушку.

— Я люблю тебя, Капо. Я так люблю тебя, что иногда мне трудно дышать. Ты... когда ты во мне, я хочу, чтобы меня унесло далеко. Мне все равно, если я утону в тебе. Per sempre. И я люблю тебя не из-за преданности. Я люблю тебя, потому что я... просто... люблю тебя.

Я посмотрел на мою жену, и ее взгляд был таким чертовски искренним. Ей было нелегко произнести эти слова, но она сделала это так сладкоречиво. Может быть, она думала, что снова причиняет мне боль. Или, может быть, она пыталась исцелить то, что больше никому не удавалось.

— Я пришла сюда не для того, чтобы убегать от тебя, Капо. Кили хотела подарить Харрисону подарок, который слишком долго лежал в ее багажнике. Я вошла внутрь, потому что мне нужно было в туалет. Из-за ребенка. — Она коснулась своего живота. — Вот почему.

— Вы видели эту машину раньше? — ее подруга появилась из-за угла дома, глядя на улицу.

Мы с Марипосой посмотрели одновременно. Это была типичная машина, то есть ничего особенного, кроме тонированных стекол. Я встал, держа Марипосу за спиной.

— Нет.

Марипоса оглянулась.

— И я нет.

— А я да, — ответила Кили. — Она проезжала мимо несколько раз.

Стекло машины начало опускаться.

— Ложись! — взревел я. Я толкнул жену на землю, но ее подруга замерла, наблюдая, как пистолет, направленный в сторону дома, собирается изрешетить пулями крыльцо дома.

Я прыгнул на нее и сбил с ног как раз в тот момент, когда в дом ударили первые пули. Со своего места на земле я вытащил пистолет из-за спины, целясь в шины.

Я попал точно в цель, прострелив две шины. Как только машина остановилась, я вскочил на ноги, глядя на двери. Из машины выскочили двое мужчин, и прежде чем я успел их разглядеть, водитель всадил пулю в голову пассажиру. Должно быть, у него были приказы, и согласно этим приказам ему нужно было удостовериться, что никто не заговорит. Включая парня на пассажирском сиденье.

Это было возмездие либо от ирландцев, либо от Скарпоне. Ирландцы находились в состоянии войны. Кэш сражался за улицы Адской кухни после того, как его старик был убит. Или Ахилл каким-то образом выследил мою жену в этом доме. Его сын-вундеркинд, вероятно, нашел что-то, что связало машину ее подруги с этим местом. Я был слишком занят внутренней войной, когда должен был присутствовать в реальности.

Я уже собирался выяснить, кому принадлежит этот человек, но не успел, как из дома донесся еще один шум, и когда я обернулся, то увидел Малыша Хэрри с пистолетом в руке, направленным в грудь водителя. Водитель уже собирался улизнуть на своих двоих, но почему-то снова повернул к дому.

Малыш Хэрри, должно быть, вышел на улицу во время нападения, он прикрывал своим телом мою жену, оказавшись поверх нее. Не буду врать. У него была хорошая цель, но этот ублюдок совершил серьезную ошибку. Он убил этого придурка прежде, чем я успел поджарить его.

Собака заскулила изнутри, желая, чтобы ее выпустили. После того, как Малыш Хэрри сел, моя жена на секунду наклонилась слева направо, моргая.

— Марипоса, — я опустился на одно колено рядом с ней и коснулся ее лица. Когда она сосредоточилась на мне, я провел руками по всему ее телу. — Ты в порядке?

Она кивнула, но указала на мою руку.

— В тебя стреляли!

— Со мной все в порядке. Иди в дом.

Хэрри помог сестре подняться с земли, а когда она поднялась по ступенькам, то сказала, что отведет Марипосу в дом.

Малыш Хэрри последовал за мной, когда я подошел к машине. Если это подарок Скарпоне, то в зеркале может быть камера. Скарпоне иногда требовали доказательств того, что сделанный ими заказ был выполнен. Они ввели такую практику после моей смерти. Они не хотели, чтобы вокруг бродило больше одного призрака. Хотя я сомневался, что в этой машине есть камера. Это была не одна из их машин — они любили машины с глубокими багажникам... но, с другой стороны, возможно, они пытались сделать это по-другому.

Младший сын Ахилла, вундеркинд, был тем, кто следил за камерами. У него был брат-близнец, который был на десять минут старше его. Вундеркинд знал, как заставить улики исчезнуть после того, как они получали то, чего хотели.

В любом случае, они не смогут хорошо рассмотреть мое лицо. Не сегодня.

Я достал телефон и написал сообщение Малышу Хэрри, чтобы он мог со мной связаться.

— Дай мне знать, как все обернется.

— Откуда у тебя мой номер?

Я отмахнулся.

— Позвони Келли и введи его в курс дела. Он должен знать об этом. Никто не знает, с кем он якшался и кого разозлил. Это может быть возмездие за ту форму жизни, которую он считает важной для себя.

— А как ты узнал об этом?..

— За работу, Малыш Хэрри. Болтать на улице небезопасно.

Вой сирен нарастал, приближался. Мне нужно было забрать жену и уехать.

— Мак? — позвал Малыш Хэрри.

Я даже не обернулся.

— Ты спас мою сестру.

— Не забудь сказать Келли, что за ним должок.

Каким-то чудом мне удалось убедить мужа взять выходной. Не только день, но и ночь. После того как дом Харрисона был изрешечен пулями, было трудно находиться вдали от него.

Мои кошмары становились только хуже.

Это был один и тот же повторяющийся снова и снова сон, за исключением того, что крови с каждым разом становилось все больше. Я глядела вниз, и она медленно подползала все ближе и ближе к моим ногам. Я все еще не могла пошевелиться. Только кричать.

Наяву, а не во сне, он иногда стоял рядом со мной. В другое время Капо делал свое дело. Отомстить семье Скарпоне было для него делом всей жизни. Работой, которую он очень любил. Когда Капо признался мне, что не убивал их, потому что все было бы слишком быстро кончено, я сразу все поняла.

Это положит конец его процессу пыток над ними. Когда он наебывал их, играя с ними в своеобразную игру, он получал от этого кайф. Как только они умрут, все будет кончено, и ему придется иметь дело... с самим собой.

Больше всего меня беспокоило, доберется ли он до них первым? Или они, наконец, преуспеют и прикончат его?

Это была игра с очень высокими ставками.

Жизнь, зародившаяся у меня в животе, довела дело до точки невозврата.

Я провела рукой по животу. На прошлой неделе мой живот, казалось, взорвался. На мне было обтягивающее темно-синее платье, которое было эластичным, но облегающим, и со всех сторон было видно, что я беременна.

— Марипоса.

Мне потребовалась минута, чтобы понять, что Капо что-то сказал мне. После приема у врача, где УЗИ подтвердило, что ребенок-мальчик, он повел меня поесть в пиццерию «У мамы». Мы сидели впереди, на табуретах, повернувшись друг к другу.

— Да?

Капо ухмыльнулся мне, а затем взял фотографию УЗИ, которую я положила между нами, прислонив ее к меню десертов. Он сверкнул ей передо мной.

— Хочу, чтобы у него был твой нос.

— Твои глаза и мой нос? — усмехнулась я.

Капо вернул фотографию на место, провел пальцем по моему носу и поцеловал в кончик. Его руки обхватили мой живот, баюкая его, будто это был футбольный мяч.

— Мне приятно, что все знают, что я тот, кто сделал это с тобой.

Я чуть не выплюнула свой напиток, глоток которого сделала.

— Тебе нравится, что все знают, что я забеременела от тебя?

Капо наклонился еще ближе, держа руки на моем животе. Мое колено было близко к его промежности.

— Нет, что все знают, что это я тебя трахаю.

Я закрыла глаза, а мое дыхание вырвалось изо рта в резком порыве.

— Забудь про пиццу. Пойдем домой.

— Почему домой? У них есть задняя комната.

Я отстранилась от моего мужа, пытаясь рассмотреть его лицо. Капо был совершенно серьезен.

Официантка поставила наши салаты с громким звоном! по старой стойке. Секундой позже мужчина в фартуке, повязанном вокруг талии, просунул нашу пиццу между двумя мисками.

— Вот и хорошо, — сказала официантка и поспешила в противоположную сторону, чтобы принять новые заказы.

Их обслуживанию клиентов не хватало утонченности, но эй, еда была потрясающей. Это было все равно, что иметь врача-мудака, напрочь лишенного манер у твоей постели, но он был бы лучшим врачом-мудаком без манер у твоей постели.

Мои глаза метались между едой передо мной: мужчиной - и настоящей едой передо мной - пиццей и салатами.

Капо откинулся на спинку стула, заливаясь хохотом.

— Ты только что скрутила мои яйца.

Не дожидаясь ответа, я принялась за салат. Иногда мне нравилось класть листья салата на пиццу и сворачивать ее. «У мамы» была лучшая итальянская заправка.

— Я не трогала твои яйца, Капо.

— Вот именно. Ты просто выбрала это, — он махнул рукой в сторону стола, — вместо меня. Ты ранила мои яйца, даже не прикоснувшись к ним.

— Я не выбирала одно из двух, — сказала я и откусила кусочек пиццы, чуть не застонав. — Ты - десерт.

Капо наклонился очень медленно, а кусочек салата, который я только что проткнула, был на пути к моему рту. Медленно, о, так медленно, Капо облизал мою нижнюю губу, слизывая с нее остатки заправки.

— Все куда вкуснее, если это побывало в твоем ротике.

Мне было трудно снова найти удовлетворение в еде, но через минуту или две, когда Капо начал есть, мой голод стал еще сильнее. Он даже не спросил. Капо заказал еще одну пиццу, заметив, как много я ем.

— Салат здесь тоже очень вкусный, — сказала я.

Он заказал еще.

— Так я и познакомился со стариком Джианелли. — Капо вытер рот салфеткой. Мы все еще смотрели друг на друга, и он протянул руку и тоже вытер мне лицо. — Я заглянул сюда за пиццей.

— Так вас двоих связала любовь к пицце?

Капо протянул руку и схватил меню с подставки. Он указал на какую-то точку внизу.

— «Все ингредиенты местного производства или импортируются из Италии», — прочитала я вслух.

— Старик Джианелли привозил им чеснок из своего сада. Старые хозяева дружили с ним. Мой дед приехал из Италии, и я привез его сюда. Они встретились. Поладили. Долгое время они играли в заочные шахматы по почте. Они перестали разговаривать после того, как я оставил тебя с ними. Поддерживать контакт было небезопасно.

— Нонно доверял Папаше?

— Ага. — Капо сделал глоток воды. — Он хорошо их узнал. Так я узнал обо всех бедах Джослин. Ты была желанной. Может быть, даже нужной в их жизни.

Я разорвала свою пиццу на кусочки.

— Я… я похожа на свою мать?

Иногда я чувствовала себя виноватой, но мысли о моем отце редко приходили мне в голову. Я винила его в том, что погибла моя мать. Он знал, что за люди эти Скарпоне, и все равно пытался обойти их. Даже когда он бежал, он все еще строил планы.

Больше всего меня поразила картина, на которой он покидал здание суда после того, как Скарпоне вытащили его из беды, когда они еще были в хороших отношениях.

Тем не менее, как я ни старалась, я не могла найти информацию о моей матери.

Плохое поведение Коррадо попало на первые полосы газет. Что касается Марии, моей матери, то ее доброта, ее любовь свели ее в неглубокую могилу.

Хотя я не могла вспомнить, как она выглядела, я часто думала о ней. Особенно когда я касалась ее четок. Даже в детстве мама пыталась научить меня, как облегчить мою тревогу верой.

Капо уставился на мое лицо, возможно, вспоминая. Он снова провел пальцем по моему носу.

— Твой нос. Твои глаза. Даже твои губы как у нее. Цвет твоих глаз... — Он склонил голову набок. — Похоже, они представляют собой смесь. Ее глаза были янтарными, как виски в стакане на закате. Она была красивой женщиной. — На мгновение он замолчал. — Твой отец имел обыкновение припрятывать вещи. Оружие. Деньги. Ювелирные украшения. Документы. Когда я нашел его, он был в плохом районе. Из тех, где люди опускают головы и отводят глаза.

— Мне это знакомо.

Он коротко кивнул.

— В доме не было ничего, кроме потрепанной мебели. Когда он бежал, то прихватил с собой минимум вещей. Твой отец не стал бы избавляться от непосильно нажитого. Он верил, что сделает себе имя. Он верил, что станет новым капо в городе.

— Ты думаешь, он мог закопать фотографии?

— Бинго.

— Я бы так и сделала. — Я со свистом опрокинула в стакан остатки своего напитка. — Мне бы очень хотелось ее увидеть. Для меня было бы очень важно, если бы у меня были ее фотографии. — Я потрогала живот. — Может быть, я увижу в нем что-то от нее.

Мы замолчали, когда официантка вернулась, чтобы снова наполнить наши стаканы. Но у меня на уме было только одно.

Я потянулась и взяла руку Капо, положив ее себе на живот.

— Вот поворот, которого они, вероятно, никогда не ожидали. Две семьи, которые ненавидели друг друга, теперь соединило в единое целое одно звено. Любовь. Этот маленький мальчик объединяет их в мире, хотят они того или нет.

Даже если Капо никогда не произнесет этих слов, этот ребенок был создан из любви и в любви. Когда я боролась за выживание, мне даже в голову не приходило иметь детей, но когда Капо предоставил мне выбор, я больше ничего не хотела. Держать плоть от плоти и кровь от крови моей в своих руках казалось самым удивительным сном. Видеть кого-то, кто, возможно, немного похож на меня, казалось нереальным. Я жаждала ощутить эту особую связь.

Капо взял из миски ломтик огурца и положил его мне на живот. Потом положил рядом еще один. Как будто у моего желудка были глаза.

— Вот тебе и поворот. Сейчас он размером с манго, хотя должен быть размером с огурец. Он будет большим мальчиком.

На моем лице медленно расцветала улыбка.

— Как его папа.

Капо подозвал официантку.

— Тогда давай не будем заставлять его ждать, чтобы поесть. — Капо заказал десерт «спумони» и мороженое. Он посмотрел на меня. — Начни с этой двойни.

— Эй! — Я начала смеяться, но съела огурцы, которые Капо положил мне на живот. Потом была уже его очередь смеяться. Я встала и провела рукой по платью. — Туалетный позыв перед десертом.

Улыбка не сходила с моего лица, пока я шла через ресторан. Когда я добралась до задней комнаты, где располагались уборные, то заметила комнату немного в стороне. Та самая комната, о которой говорил Капо. Пахло чесноком и помидорами. Я подумала, не могли бы мы проверить ее после того, как съедим наши «спумони»?

Посещение уборной не заняло много времени, и я все еще вытирала руки бумажным полотенцем, когда вышла и наткнулась прямо на руку Капо. Он стоял перед дверью ванной. Еще один человек стоял у кладовки. Он был гораздо ниже ростом, но отличался широченной грудью. Они уставились друг на друга.

Салфетка в моей руке упала на пол, когда я заметила татуировку на его руке.

— Бобби, у тебя есть сигареты?

Глаза мужчины метнулись ко мне. Потом снова к Капо.

— Какого хрена? Витторио? — голос мужчины прозвучал тихо, и легкая капелька пота выступила на его верхней губе. Он был бледен, губы мужчины казались слишком красными из-за того, что вся краска разом схлынула с его лица. Интересно, а у тех, кого убил Капо, у тех, кто пытался убить его, была такая же реакция, когда они думали, что видят его призрак?

Капо ничего не сказал, но кивнул так, словно хотел, чтобы я осталась позади. Я пошевелилась, но положила руку ему на бок, пытаясь увидеть происходящее.

— Скажи мне одну вещь, девочка. — Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что Бобби обращается ко мне. — Ты тоже его видишь?

Я не знала, что сказать. Капо отказался отвечать, и я не была уверена, что этот парень собирается предпринять, если я подтвержу, что это был человек, которого они все считали мертвым. Неужели Бобби вытащит пистолет и убьет нас обоих? Если я буду молчать, а он разозлится? Что же тогда?

— Вижу кого? — прохрипела я.

— Человека, стоящего прямо перед тобой. Тот, к которому ты прикасаешься. Он должен быть ростом около шести футов. Ему перерезали горло.

— Это ты с ним так поступил? — Я была удивлена количеством яда в моем голосе, направленном на этого человека, которого я не знала, но ненавидела в принципе.

Бобби покачал головой, но не сводил глаз с Капо. Я не была уверена, то ли он оценивал моего мужа, боясь, что тот набросится на него, то ли все еще был в шоке, увидев его.

— Нет, это был не я, девочка. Я не прикладывал руки к его убийству. Одно время мы были близки.

Капо рассмеялся, но негромко.

— Это и есть та ложь, которую мы всем твердим в наши дни, Бобби?

Бобби вздрогнул при звуке голоса Капо и поднял обе руки.

— Клянусь головой моей матери, Витторио. Я кое-что слышал, понимаешь? Но это было между Артуро и Ахиллом. Мы все подозревали, но ты же знаешь, как это бывает. Что сделано, то сделано. Мы не можем пойти против босса. Ахилл признался в этом некоторым из нас несколько лет назад - подразумевалось, что мы все кончим как ты, если не будем делать то, что нам говорят, не задавая вопросов.

Капо ухмыльнулся, и на этот раз уже вздрогнула я.

— Тебе не следовало искать меня, Бобби. Тебе следовало оставаться под защитой стаи, которую ты называешь семьей.

Не успела я даже сделать вдох, как Капо бросился на Бобби, ударив головой о стену. Самым страшным было то, что все это заняло меньше секунды, и он почти не издал ни звука. Когда Бобби скатился вниз, Капо схватил его за воротник рубашки и потащил к кладовке.

— Марипоса, — голос Капо был резким. — Пошли.

Мне потребовалась секунда, чтобы сосредоточиться, но как только я это сделала, я поспешила не отставать. Как только мы вышли на улицу, Капо поднял Бобби и перекинул его через плечо.

— Ты не можешь убить его!

— Считай, что он уже мертв.

— Но он этого не делал, Капо! Он невиновен.

— Он стоял и смотрел, и я считаю, что он даже более виновен, чем те, кто в открытую использует нож. Он чертова крыса. А его жена слишком много болтает.

— Второй причины недостаточно! — Кроме того, я не знала их значения слова «крыса» - может быть, трус?

— Это бонус. Может быть, она закроет рот на пять секунд, достаточно долго для того, чтобы пролить фальшивую слезу.

Мы обогнули здание и направились прямо к машине, припаркованной прямо перед домом ресторанчика «У мамы».

— Кто-нибудь может увидеть! — прошипела я.

— Я мертв. Пусть попробуют найти меня.

Как только Капо открыл двери, рядом с нашей машиной остановились две машины.

— Садись, Марипоса! Adesso!⁵⁴

Я быстро забралась внутрь, как раз в тот момент, когда пули со звоном ударили по внешней стороне машины. Я прикрыла живот, боясь, что пуля пробьет пуленепробиваемый слой.

Через секунду Капо уже сидел в машине. Он включил передачу и рванул с места, ударив по боку одну из машин. Машины, остановившиеся перед рестораном, перекрыли движение. Заревели клаксоны.

— А где Бобби? — спросила я, задыхаясь.

— В конце концов, он оказался ценным заложником.

— Что?

— Он принял эти пули на себя вместо меня. Мы назовем это расплатой за то, что он не предупредил меня, что мне перережут горло, а потом просто стоял в сторонке как сторонний наблюдатель.

— Вполне справедливо. — Я крепко вцепилась в ремень безопасности. — Это были они? Скарпоне?

— Да, но не Артуро и не Ахилл. Молодые парни. Прикрывали задницу Бобби. — Он проверил зеркало заднего вида. — Держись.

За что? Я чуть не закричала, но сдержалась. Капо лавировал в потоке машин, даже не заботясь о том, что между нашей машиной и той, что впереди или позади нас, было пространство, которого еле хватило бы, чтобы сделать нормальный вдох.

— Они тебя видели?

— Они тебя видели.

— Но я думала, ты хочешь... черт! Капо! — Он свернул, едва не задев байкера. — Я думала, ты хочешь устроить грандиозный выход. Типа: «Бу, ублюдки, я вернулся!» Тогда они получат по заслугам.

— Ты не так уж далека от истины, но дело уже не во мне. Твое лицо видели слишком много раз. Слишком много совпадений произошло, чтобы они ничего не значили. Единственное, в чем они не уверены, так это в том, как Кэш Келли замешан в этом деле. Они пытаются связать тебя со мной или выяснить, одна ли ты из его людей.

— Италия, — произнесла я.

— Ага. Похороны моего деда. Если бы я был где-нибудь, я был бы там. Этот человек выдающийся для них.

— Так и было. — Я закрыла глаза, внезапно почувствовав, как меня укачивает. — Ты знал… ты хотел, чтобы тебя убили?

— Я был готов покончить с этим. Они умерли. Я умер... снова. Мы все должны были умереть. — Капо быстро повернул направо, и я впечаталась плечом в боковую стенку машины. — Они меня не увидели, хотя Бобби и закрыл мне лицо, а парни в этих машинах молодые. Они меня не узнают. Только не тогда, когда у них есть только поверхностные описания меня. Они охотились за тобой.

— Все эти люди охотились за мной? Почему Бобби не мог справиться со мной один?

— Что пугает тебя больше, Марипоса? Один человек или несколько?

— Один или несколько… — мой счетчик уровня страха резко взлетел вверх. Я подняла руку над головой.

— Бобби вошел через заднюю дверь, поэтому он не знал, одна ли ты. Это еще одна причина, по которой он позвонил. Увидев тебя, он вызвал подкрепление. Это был конец имеющихся у него сведений до того, как я появился на горизонте. Если они узнают, кто ты на самом деле, Мариэтта, все станет еще опаснее. Сейчас у них только зацепки. Ничего больше. Но этого достаточно.

Капо свернул в последнюю секунду, остановившись у входа в гараж, но это заняло меньше времени, чем один вдох. Как только он подъехал, ворота поднялись, едва не задев машину сзади, когда она проезжали через ворота, ускорившись на подъеме. На самом верхнем этаже - седьмом или восьмом? - он припарковался на открытой площадке, прямо под прямыми солнечными лучами.

Капо велел мне оставаться на месте, пока он не придет и не заберет меня. Когда Капо открыл мне дверь, я попыталась вытереть слезу, скатившуюся по щеке, но он заметил.

— Марипоса, — он вытолкал меня из машины, свободной рукой поправляя бейсболку у себя на голове. Мой кожаный рюкзак покоился у него на спине. Я оставила его в машине, когда мы зашли в пиццерию. Капо протянул мне пару солнцезащитных очков, прежде чем надеть свои. — Я собираюсь покончить с этим. Время пришло.

— Фотография ребенка. — Я пробормотала. — Мы оставили ее на прилавке.

Мы бросились вниз по гаражному склону к лифтам. Когда мы подошли к ним, Капо протянул мне что-то из кармана.

Мои слезы собирались внутри очков, почти затуманивая их, но сокровище в моей руке было ясно, как день.

— Ты прихватил ее.

— Я также расплатился по счету.

— Ты это сделал?

— Тебе там нравится, и у них память лучше, чем у Скарпоне, когда клиенты уходят, не заплатив. Поэтому я взял фото, оставил им двести баксов и пошел за тобой в уборную. Непредвиденные обстоятельства. Возьми за правило заранее обдумывать все сценарии, Марипоса.

— Бобби следил за нами?

— Нет. Он любит там поесть, но я уверен, что он позвонил им, когда увидел тебя. Он трахал одну из официанток. Она тихоня. Бобби мельком увидел тебя прямо перед тем, как ты пошла в уборную. Я не привлекал к себе внимания, до тех пор пока не появился перед ним.

Казалось, Капо больше нечего было сказать. Остаток пути мы проделали в молчании. Выйдя на улицу, он открыл другую машину и придержал для меня дверцу. Не успела я забраться внутрь, как на верхнем этаже гаража, который мы только что покинули, прогремел мощный взрыв.

— Они узнают, что мы… Я имею в виду, что это твоя машина, Капо.

— Нет. — Он достал с заднего сиденья компьютер и порылся в нем. — В документах говорится, что автомобиль принадлежит парню, которого убили около полудня... — он мельком взглянул на циферблат своих старых часов. — Час назад. Скарпоне напали на него.

— Как скоро? — спросила я тихим голосом. Я уставилась на фотографию ребенка в своих руках. — Как скоро ты покончишь с этим?

— Они будут охотиться за тобой. — Капо завел машину и тронулся с места. Мы ехали по живописному городу, словно и не было последнего часа.

— Потому что они знают, что ты придешь за мной.

— Или надеясь на это... если я еще жив. — Он посмотрел в зеркало заднего вида. — Если они охотятся за тобой, то охотятся и за мной. Они уже забрали мой голос. Я встречусь с ними в аду, прежде чем они заберут мое сердце.

Перед моим уходом жена надела мне на шею четки.

Ритуал.

Обряд посвящения.

Символ ее любви и самопожертвования, чтобы я мог взять их с собой в бой.

После того, как убийца сделал достаточно глубокий надрез, чтобы воздух вышел из моего горла вместо носа или рта, я достал четки и сжал их в руках, прежде чем упасть.

Каждый вдох давался с трудом.

За каждый удар моего сердца боролись.

Я думал, что место, где Марипоса нашла свой рай - ее четки, - коснется меня. Потому что я знал, куда направляюсь. Черт. Перед последним вздохом мне захотелось прикоснуться к тому месту, где она обрела покой. Прикоснуться к тому, что сделала другая сторона, прежде чем сделать последний вздох.

К вере.

Из моей первой жизни осталось всего несколько мгновений, которые запомнились мне на долгие годы. Одним из таких моментов была мать Марипосы, Мария, прежде чем я нажал на курок.

Мария была первой, кого я убил, женщиной, предложившей мне прощение за то, что я собирался сделать. Она сказала мне, что знает, что у меня нет выбора. Она сказала мне, что я проявляю к ней милосердие. Она знала дикарей, с которыми я состоял в родстве. Что они сделают с ней, когда найдут.

Но в тот момент я пытался придумать, как спасти их обоих. У девочки должна быть мать.

В конце концов, мы оба знали, что это бесполезно. Если я собирался спасти ее дочь, маленькую девочку, которую она называла Мариеттой, все связи с ее прежней жизнью должны были быть разорваны.

Перед уходом Капо подарил мне синюю коробочку, перевязанную голубым бантом. Он велел мне открыть ее после его ухода. Как только он вышел за дверь, я, не теряя времени, открыла ее.

Первое, что я нашла внутри, была записка на голубой папиросной бумаге.

Сицилия. Я все думала о том, как проводила там время в воде. Опускалась под воду только для того, чтобы выскочить обратно. Моя голова вынырнула на поверхность прежде, чем звук полностью достиг моих ушей.

Моя голова. Здесь происходило то же самое.

Руки лапали меня. Я боролось с ними, как могла. Я царапалась, кусалась и кричала. Я не была уверена, что крик был достаточно громким. Находилась под водой, все было искажено.

Услышит ли меня кто-нибудь?

Если бы не мой ребенок, я бы сдалась, точно сдалась. Дьявол сцапал меня, и мой муж, вероятно, уже мертв.

Со мной было покончено. Я устала от борьбы, от погони.

Моя воля к жизни сгорела до тла.

Я так устала, когда нашла Капо. И после того, как он принял меня, дал мне кров, пищу и защиту, не говоря уже о том, чего мне так долго не хватало - любовь и безопасность, - я заснула. Нашла убежище. Но моя воля к жизни все еще была усталой, все еще жаждала сна, покоя в безопасном доме, удобной постели и крепких объятий.

Хотя я боролась не только за себя. Ребенок заслужил шанс прожить жизнь, которую еще даже не пробовал на вкус. Не просто выживать, а жить. Жизнью, за которую я была готова продать свое тело.

Оказалось, что я отдала его вместо него.

Капо. Мой ребенок. Саверио. Я даже не сказала Капо, как мне нравится это имя и его значение. Новый дом. Саверио был домом, который мы всегда делили. Он был нашей кровной клятвой, обретшей физическую форму.

Я вцепилась еще сильнее. Я надеялась, что мои зубы стали еще острее. И мой крик - даже если он выйдет хриплым, возможно, кто-то все равно услышит меня.

Моя спина ударилась обо что-то твердое, дыхание со свистом вырвалось изо рта. Я потеряла еще больше внимания, еще больше контроля над своими конечностями. Все мое тело было в огне.

Бормотание. Было так много бормотания.

Заткнись! - вот что мне хотелось закричать. Мой голос звучал приглушенно, но его - нет. Он звучал прямо у меня в ухе, кричал внутри моего разбитого черепа. Он, казалось, подпрыгивал из стороны в сторону, заставляя мою голову болеть еще сильнее.

Меня затошнило. Тошнило.

Жжение было таким горячим.

Мои ноги. Я не могла пошевелить ногами. Мои руки. Их я тоже не могла сдвинуть.

У меня не было ничего, абсолютно ничего, чтобы бороться с ним.

Огонь приблизился ко мне вплотную, облизывая каждый дюйм моей кожи, а затем произошло свободное падение в бездну, сильный шлепок ледяной воды по обжигающей плоти, а затем он поглотил меня. Меня засасывало все глубже, глубже, глубже, быстрее, чем я успевала сделать вдох.

Давление было огромным. Всепоглощающим. Оно потушило огонь, но отправило меня в другую спираль.

Замерзшие руки крепко держали меня, и тысячи рук кололи меня сотнями острых, холодных кинжалов. Потом вода хлынула мне в рот, попала в нос и поглотила легкие. Другой вид ожога, но все же ожога, который схватился, но не обуглился.

Бороться с этим было бесполезно. Я была связана. Меня тащат прямиком в ад сквозь водяную могилу. Быстро. Это было хуже, чем когда Капо нажимал на спидометр в одной из своих машин, как будто мы летели, а не быстро мчались.

Интересно, приведет ли меня прикосновение к аду на путь в рай?

Должно быть, все было проще, спокойнее. Может быть, поэтому смерть так тяжела. Мы должны были заплатить за наши грехи, прежде чем обрести покой.

Я подумала о четках, о безопасности, которую нашла, поглаживая жемчужины между пальцами, а потом отпускала их, отдаваясь чему-то большему, чем я.

Прежде чем машина полностью остановилась, я выскочил и побежал к пирсу, который тянулся к платформе со строительным оборудованием.

Вода была темной, и я не мог видеть дальше поверхности. Маленький огонек освещал платформу, но больший источник света был сосредоточен на определенном участке реки. Человек стоял рядом с приставленной к пирсу лестницей и касался верхушки Гудзона.

Ромео дожидался своего брата. Брандо уже погрузился. Водолазное снаряжение было разложено на пирсе рядом с Ромео вместе с аварийным оборудованием.

Услышав меня, Ромео вскинул голову. Он протянул руку, и когда обменялись рукопожатием, он притянул меня к себе.

— Амадео. — Он отступил назад, взгляд его темных, направленных на меня глаз, был тверд. — Мой fratello⁵⁶ отправился туда за tua moglie⁵⁷. — Подбежав, мы услышали всплеск. Брандо сумел разглядеть, в каком месте Марипоса ушла под воду. Это хорошо. Еще несколько секунд, и ему пришлось бы обыскивать весь район.

Рокко и Тито догнали нас. Тито с минуту смотрел на воду, потом подошел и принялся копаться в вещах, которые принесли Брандо и Ромео.

Рокко уставился поверх Ромео на человека, сидящего на пирсе. Его руки и ноги были связаны. Рот его был полон крови, на ногах - белые пятна. Его зубы. Все вокруг было завалено цементными блоками, веревками, ножами, ножницами, пакетами с цементом, пресс-формами и скотчем.

Он собирался сделать специальные формы для ног моей жены, установить ее в них, а затем убедиться, что никто не сможет вытащить ее. Время. У него кончилось гребаное время.

Бруно. Этот ублюдок врезался в мою жену грузовиком, похитил ее, сделал Бог знает что с ней по дороге, а потом бросил в Гудзон с цементными блоками, привязанными к ее ногам. И он убил хорошего человека. Стефано.

Ромео кивнул.

— Я уверен, что у тебя есть на него планы. Мне удалось остановить его до того, как он скрылся. Если он не хотел прыгнуть в воду, у него не было другого выбора, кроме как встретиться со мной лицом к лицу. Он был слишком труслив, чтобы решиться на такой шаг. Следовательно. — Он повел плечами. — Он меня поймал.

Я прикусил нижнюю губу.

— Вода была бы лучшим выбором, — сказал я по-итальянски.

Ромео согласился.

— Он будет страдать за это.

Потом мы больше ничего не говорили, повернулись и стали ждать, когда Брандо вынырнет на поверхность вместе с моей женой. Тито подошел и встал рядом со мной, положив руку мне на плечо, сжимая. Я не осознавал, как сильно дрожу, пока он не коснулся меня. Его рука была твердой в этом перевернутом вверх дном мире. Каждая секунда была хуже, чем тысячу раз перерезанное горло. Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди.

— В любую секунду, Фаусти, в любую секунду, — напевал я себе под нос. Чем дольше она оставалась под водой, тем меньше у нее оставалось шансов...

Я отказывался отдаваться злобным мыслям, нападавшим на мой и без того уставший рассудок. Внезапно мои колени подогнулись, и я приземлился на них. Пирс принял мой вес. Я закрыл глаза, сжимая четки на шее, задаваясь вопросом, было ли это расплатой за мои грехи. Цена жизни в теле с душой, сотканной из ненависти и мести.

Пока не появилась она.

Она направила меня по другому пути, и когда мы столкнулись, мы оба разлетелись на миллион осколков от удара. Моя бабочка пробралась через мои бреши и пробежала по каждой полоске свинца, которую я проложил, чтобы держать себя в руках. Ее цвета сливались с моими, и на витражном стекле уже не было одинокой фигуры, а была одна с бабочкой на плече и сердцем на рукаве.

Не в силах больше сгибаться под тяжестью собственного веса, иначе я, блядь, сломаюсь, я встал, сбросив ботинки.

Любая гребаная секунда превратилась в здесь и сейчас. Я не собирался ждать ни секунды дольше, чтобы привести жену домой. Обратно ко мне. Даже если это означало, что я сгинул бы на дне Гудзона вместе с ней. Такова была моя судьба. Эта была моя судьба. Мы разделили ее вместе с ней. Она будет моей Джульеттой, а я - стану ее Ромео.

Рокко положил руку мне на плечо, Ромео - на другое, и они удерживали меня, пока Тито не подошел и не встал передо мной.

— Племянник. — Его голос был таким же серьезным, как и тогда, когда он спасал мне жизнь. — Ты не сделаешь своей жене одолжения, если пойдешь за ней, и нам придется потом и тебя вытаскивать со дна.

— Я не Брандо Фаусти, — сказал я, — но плавать, черт возьми, умею. — Я ударил себя в грудь. — Я отказываюсь стоять здесь и ждать, пока он вернет мне мою жену.

—Ты мне близок, как брат. — Рокко сжал мое плечо. — Так что поверь мне, когда я это говорю. Брандо ее вернет. Он вернет ее. Он самый лучший из всех. Пусть делает свою работу.

Его работу. Моя жена.

Как только эта мысль пришла мне в голову, самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал, казалось, взорвался вокруг меня. Брандо вынырнул на поверхность с моей женой на руках. Казалось, он двигался быстрее, чем акула в воде. Подняв ее по трапу, он уложил Марипосу на пирс.

Тито направился прямо к ней. Брандо сбросил маску, и после того, как Ромео помог ему с баллоном, он направился прямо к Тито, и они оба начали работать.

— Гипотермия, — пробормотал Тито, проверяя ее пульс. — Мы должны быть очень осторожны. Брандо. Избавь ее от этой одежды. Потом накинь на нее теплые одеяла. Сейчас же!

Моя жена безжизненно лежала на пирсе. Ее кожа была бесцветной. Губы у нее посинели. На лбу у нее была глубокая рана. Она была глубокой и красной, но крови не было.

Я подполз к ней, взял ее за запястье и проверил.

— Дядя. — Мой голос был напряженным, грубым, низким. — У нее нет пульса.

Тито наблюдал за моим лицом, пока Брандо раздевал ее до лифчика и нижнего белья, а затем накрывал одеялами.

— Вода… — у нас была тяжелая зима... она слишком холодная. Она слишком холодная. Нам нужно поднять температуру ее тела.

— Искусственное дыхание, — сказал я, прочищая горло. — Компрессия грудной клетки. У них...

— Я начну делать искусственное дыхание, но не раньше, чем приедет скорая. Мне нужно продолжать, как только я начну. Я не остановлюсь, пока не верну ее обратно. Сейчас ее пульс слишком низкий, чтобы его можно было определить. Но это не значит, что мы не можем вернуть ее.

Вдалеке завыли сирены. Скорая помощь была уже в пути. Но если Тито не мог спасти ее, то никто не мог.

Ромео проводил Бруно до машины, пока не приехала полиция. Наши глаза встретились, когда он проходил мимо. Он улыбнулся мне, во рту больше не было зубов, но на лице не было ничего, кроме удовлетворения. Я бы содрал с него кожу заживо, с головы до ног, а потом приспособил бы его к цементным блокам. Потом он отправится в недра Гудзона. Крабы могли полакомиться его внутренностями. Им не придется беспокоиться о его коже. Они получат очищенную закуску.

— Племянник! — взревел Тито.

Мне потребовалась минута, чтобы повернуться к нему и сосредоточиться на чем угодно, кроме своего гнева. Мое желание убивать ощущалось во рту, как кровь, а я был словно изголодавшийся зверь. Крик мертвеца, когда с него дюйм за дюймом снимали кожу - вот что сейчас представляли мое сердце и душа.

— Сосредоточься! — Тито кивнул в сторону моей жены. — Поговори с ней!

Поговорить с ней.

Моя жена.

Пульса у нее не было, но я был мертвецом.

Я не хотел думать о том, почему Тито приказал мне говорить с ней.

Я отказывался.

Но если это был конец, то он был окончательным для нас обоих.

Я больше никогда ее не увижу.

Она бы оказалась на небесах. Я был бы в аду.

Мы никогда не смогли бы быть вместе дольше, чем мы были на этой земле.

Я поднес ее руку ко рту, обдувая ее теплым воздухом, мои губы сомкнулись.

— Марипоса, — мой голос дрогнул. — Ты забыла кое-что важное, бабочка. Ты оставила меня умирать самой страшной смертью. Быть вдали от тебя - это самая худшая смерть. Это более болезненно, чем все, что я когда-либо испытывал. — Но слова произносить было бесполезно. — Послушай меня, Марипоса.

Было время, когда я не знал, смогу ли когда-нибудь заговорить, нож пронзил мое горло так глубоко. Тогда я понял, насколько бесполезны слова. Я требовал большего, чем слова, и это было то, что я поклялся дать ей.

Почувствуй мою боль и позволь ей вернуть тебя ко мне. Ты единственная, кто может спасти меня от этого. Моя жизнь и моя смерть. Моя прямая линия между ними...

Голос Брандо прорезал мои мысли, из мешанины слов вырывались: «Температура. Вода. Слишком долго. Веревка. Разрезать, чтобы освободить ее от цементных блоков. Переохлаждение. Пульса нет. Беременная».

Эти слова проскользнули в мой разум, вытесняя все остальное, отравляя мою душу, пока мужчины обсуждали мою жену и ее нынешнее состояние.

Безжизненная.

В ней не было жизни.

Все, что ей оставалось делать на этой земле, обрушилось на меня. Все, что она упустила, пронзило меня, как тысяча ножей. Все дни и ночи, когда она страдала. Она сказала мне, что никогда не касалась истинного мира, пока мы не поженились. Впервые в жизни она могла спать, могла отдыхать, и не только физически. Дьявол, следующий за ней по пятам, был слишком далеко позади, чтобы поймать ее - ее туфли наконец-то подошли и удержали ее на ногах.

Она так чертовски долго боролась с жизнью. Изо всех сил пыталась перейти от выживания к жизни. И теперь она мертва. Моя бабочка исчезла после того, как получила свои крылья.

Когда мужчины подошли ближе, я притянул Марипосу ближе, не осознавая, что прижимаю ее к своей груди, покачивая.

Я отказывался ее отпускать.

Я отказался позволить им забрать ее у меня. Я бы оторвал им руки зубами.

Ей было так холодно. Я чувствовал, как ледяная вода просачивается мне под рубашку. Ее кожа стала еще холоднее, как будто из нее высосали всю кровь.

Наш сын. Без нее он не выживет.

Все, что было моим, исчезло в считанные минуты.

Непредвиденное обстоятельство. Человек, жаждущий мести.

Моя собственная месть привела меня туда, когда она нуждалась во мне здесь.

— Племянник. — Тито наклонился, глядя мне в глаза. — Отдай ее мне. Я позабочусь о ней. Доверься мне. — Он ударил себя в грудь.

Я позволил медикам забрать мою жену, в то время как Тито руководил ими на каждом шагу.

— Я и есть доктор! А теперь послушайте меня!

Тито все время повторял, что есть шанс, что ее пульс слишком слабый, чтобы его можно было обнаружить. Если она достаточно согреется, есть шанс, что она еще выживет.

Шанс. Шанс. Шанс. Жизнь моей жены, моя, зависела от гребаного шанса.

Медики не спорили, но они уже объявили ее мертвой в своих головах.

Они настороженно наблюдали за мной, один из них разглядывал мою татуировку, пока я шел за ними к ожидающей нас скорой помощи. Я отказывался оставлять ее одну. Они подключили мою жену к мониторам внутри и... ничего. Ничего, кроме ровной линии и звука машинного сигнала тревоги.

Последовал контролируемый хаос.

Тито выкрикивал приказы, как солдат на поле боя. Они делали компрессию грудной клетки, в то время как использовали другое согревающее одеяло, чтобы попытаться поднять ее температуру.

— Ничего, — сказал один из санитаров, проверяя мониторы, а затем взглянул на Тито. — Пульса по-прежнему нет.

— Мы продолжаем реанимационные мероприятия! — рявкнул Тито. — Марипоса. Давай, бабочка. Серьезно. Дыши для меня.

Я отвернулся, мое вновь бьющееся сердце умирало тысячью разных смертей при виде этого. Звук машины, которая в панике отключилась, потому что не могла обнаружить жизнь, казалось, эхом отозвался в моей душе.

— Марипоса, — прошептал Тито.

Звук его голоса вырвал из моей груди последний клочок надежды.

— Скажи мне, — попросил я. Я отказывался смотреть на него, потому что не был уверен, что буду делать, когда встречусь с его сочувствующим взглядом. Тон его голоса подтвердил мой худший кошмар. Моя бабочка исчезла.

— Farfalla, — сказал Тито чуть громче. Прошла секунда или две. — Он есть! — почти крикнул он. — Пульс!

Я поднял глаза. Санитар принялся лихорадочно возиться со своей аппаратурой, и, словно наблюдая, как вершина горы пробивает твердую почву, линии начали подниматься, подниматься, подниматься. Ее пульс участился. Даже порез на голове начал кровоточить.

Моя бабочка застонала, а через секунду, когда мы наехали колесом на выбоину, вскрикнула от боли. Затем, не открывая глаз, она сжала мою руку, и вот так я снова ожил, чтобы рассказать о тысяче смертей, и о той единственной жизни, которую мне еще оставалось прожить. С ней.

Теперь вы знаете...

Ее любовь к жизни.

Ее дикий смех, который в клетке не сдержать.

Ее заразительную улыбку.

Ее царственный профиль.

Ее мягкие, как пух, губы.

Ее неотразимый аромат.

Ее яростную страсть.

Ее лазанья аль форно и ее любимый рутбир.

Ее любовь к старым фильмам.

Ее любовь к детским книжкам-раскраскам.

Ее любовь к дневникам, к коллекционированию слов.

Ее любовь к старым и новым песням.

Ее голос, когда она поет нашим детям.

Ее прикосновение - больше, чем слова.

Когда ее ноги обвиваются вокруг меня, и она выкрикивает мое имя, когда я погружаюсь глубоко в нее.

Она.

Моя жена.

Мою возлюбленную.

Мою лучшую подругу.

Мою любовь до гробовой доски.

Мою королеву.

Моего самого надежного советника и доверенное лицо.

Мое сердце.

Мои четки.

Мои витражи, мою мозаику.

Мою бабочку, mia farfalla, мою Марипосу.

Мое все.

Я люблю ее.

Мать моих детей.

Я люблю ее.

И если вы кому-нибудь расскажете наш секрет, я, на хрен, вас убью.

[

←1

]

la mia promessa(итал.) – обычно la mia promessa sposa – невеста. Здесь в контексте акцент на то, что героиня обещана.

[

←2

]

Исконно пармское блюдо; телятина, жаренная в пармезане

[

←3

]

Panerai – шведская марка часов класса люкс.

[

←4

]

(итал.) «Моя бабочка»

[

←5

]

(итал.) Босс

[

←6

]

(итал.) Босс

[

←7

]

(итал.) Извини

[

←8

]

(итал.) Исключительное право. Эксклюзивный.

[

←9

]

(итал.) Согласен

[

←10

]

(итал.) Добро

[

←11

]

(итал.) Договорились

[

←12

]

(итал.) Твой запах сводит меня с ума

[

←13

]

(итал.) Говори

[

←14

]

(итал.) Ты потрясающая

[

←15

]

(итал.) Взволнована

[

←16

]

(итал.) Идем

[

←17

]

(итал.) Навсегда

[

←18

]

(итал.) Оценочный лот

[

←19

]

(итал.) Живи или умри, пытаясь

[

←20

]

(итал.) Поглоти меня

[

←21

]

Итальянское блюдо из пасты, помидор, базилика и сырного соуса, уложенное слоями и запеченное в духовке до золотистой корочки. Внешне напоминает слоенный пирог, так как для его приготовления берется паста в форме квадрата.

[

←22

]

(итал.) Мой босс

[

←23

]

(итал.) Мой Капо

[

←24

]

(итал.) волноваться, нервничать

[

←25

]

(итал.) Идем

[

←26

]

Кодекс чести итальянской мафии, предписывающий невозможность идти на сделку с государством и покинуть семью не иначе, как только после смерти.

[

←27

]

(итал.) Усекла?

[

←28

]

(итал.) Жена моя

[

←29

]

(итал.) Да! Сделаем!

[

←30

]

(итал.) Красавица

[

←31

]

(итал.) Красавчик

[

←32

]

(итал.) Да

[

←33

]

(итал.) Любовь

[

←34

]

(итал.) семья

[

←35

]

(итал.) Волк

[

←36

]

(итал.) Мое слово так же хорошо, как и моя кровь.

[

←37

]

(итал.) красавица

[

←38

]

(итал.) бабочка

[

←39

]

(итал.) мужем и женой

[

←40

]

(итал.) красный

[

←41

]

(итал.) «Ты доминируй надо мной»

[

←42

]

(итал.) моя бабочка

[

←43

]

(итал.) один

[

←44

]

(итал.) целиком

[

←45

]

(итал.) Рай

[

←46

]

(итал.) тетушка

[

←47

]

(итал.) Деда

[

←48

]

(итал.) Да

[

←49

]

(итал.) деньги

[

←50

]

(итал.) Нет

[

←51

]

(итал.) Я ничего не поняла

[

←52

]

(итал.) Это значит «бабочка» на итальянском

[

←53

]

(итал.) тетушка

[

←54

]

(итал.) Сейчас же!

[

←55

]

blue – «синий» по-английски звучит как «блу». Марипоса в детстве не выговаривала букву «л».

[

←56

]

(итал.) брат

[

←57

]

(итал.) твоя жена