Говорят, за все самое прекрасное в жизни приходится рано или поздно платить, причем эта цена не имеет ничего общего с деньгами.

Мне ли не знать. К двадцати одному году жизнь обложила меня со всех сторон налоговым бременем, которое я вряд ли бы потянула.

Поэтому, когда один из самых неуловимых и опасных людей Нью-Йорка, Капо Маккиавелло, обратился ко мне с деловым предложением, условия этой сделки были настолько привлекательны, что я не смогла ему отказать. И дело было не только в безопасности, которую он мне предлагал. В этих ярко-голубых глазах было что-то такое, от чего мне захотелось прыгнуть в этот опасный омут без спасательного жилета.

Бурные изумрудные воды или чистое синее море — я понятия не имела, что ждет меня на другой стороне.

Я всегда восхищалась тем, как некоторым приходится побороться, чтобы обрести прекрасную форму. Мое имя Марипоса — имя, которое он мне дал, — означало «бабочка». Оно также могло означать борьбу за перемены. Потому что после встречи с Капо я почувствовала себя запертой в своем коконе, как никогда раньше. И в наш медовый месяц... я хотела узнать, каково это - обрести крылья и начать летать.

«Метаморфоза» - это новелла, связанная с книгой «Беспринципный» серии «Гангстеры Нью-Йорка». Действие в новелле происходит после свадьбы Капо и Мари. Чтобы узнать все подробности, упоминаемых в новелле событий, пожалуйста, пролистайте «Беспринципного», первую книгу серии «Гангстеры Нью-Йорка». При этом отмечу, что старалась по возможности избегать спойлеров при написании этой истории.

Кроме того, на ее страницах вы повстречаете членов семьи Фаусти (Рокко, Розария и Капитан).

Надеюсь, вам понравится стать свидетелями этого особенного момента из жизни Капо и Мари точно так же, как мне понравилось писать об этом. Обожаю проводить время вместе с этой парочкой. Меня затягивает их мир. Надеюсь, и вас он затянет не меньше.

Стадии превращения бабочки в бабочку кажутся такими простыми:

Мое сердце ощущалось таким же зыбким, как и ноги, погруженные в чрево моря. И дело было не только в воде под моими ногами.

Дело было в мужчине рядом со мной, моем муже, который заставлял бабочек в моем животе порхать, вынуждая мое сердце чувствовать, будто у него выросли крылья. Я знала, что Капо замешан в грязных делишках, но я никогда бы не подумала, что он может заставить украденный цвет морской волны работать на него прямо из глубины его глаз.

Словно прочитав мои мысли, Капо покачал головой, а его губы тронула легкая усмешка. Он находил меня... весьма интересной, как если бы я была новым видом жуков, который он открыл, а теперь решил сохранить для коллекции. Да и я решила попридержать у себя этого большого, плохого волка, за которого я вышла замуж и в верности которому поклялась своею жизнью.

В каком-то смысле наш брак нельзя было назвать традиционным, но одновременно он и был таким. Итальянцы иногда заключали браки по расчету. Подробности нашего брака носили несколько иной характер, но в основе его лежали те же принципы, что и у любого традиционного брака в привычном его понимании.

Детали этой договоренности заставляли меня чувствовать себя уверенно, будто я пустила корни. Мы оба знали, чего стоит ожидать, и поклялись неукоснительно соблюдать условия нашей договоренности. Но любовь не входила в список наших договоренностей. Что-то внутри меня изменилось после того, как я оказалась в церкви, забитой людьми, и скрепила клятвы, данные перед алтарем, поцелуем, подтвердив верность в ночь нашей любви. Некая часть меня - уязвимая часть - была задета, разбита вдребезги, а все осколки плавали в пространстве без названия, пытаясь понять, где им прижиться.

Нормально ли это – не говорить мужу, что любишь его? Ни разу?

Да, для моего мужа любовь не была вариантом, и я все больше осознавала, что это чувство - или же эта реальность - вторглось в мою жизнь. Не было уверенности, что это чувство когда-нибудь пройдет. Это чувство было постоянным, как душа.

Повернулась лицом к воде, не желая, чтобы он что-то увидел. Потому что он ничего не упускал из виду. Если долго смотреть в эти глаза, электрический синий цвет которых выделялся на фоне гладкой, загорелой кожи и шелковистых черных волос, то он начинал ощущаться, словно буря над волнами, в которых колыхалась я.

Мое дыхание участилось, даже слишком, и я глубоко втянула свежий воздух, а затем медленно выпустила его, наслаждаясь тем, как плавно воздух входит в мои легкие и выходит из них. Несмотря на то, что мои чувства заполняли собой все пространство вокруг и были настолько сильными, между нами двумя было то, что было. Мои чувства были похожи на воздух, который двигался внутри моих легких. И я выпускала их на волю при первой возможности. В данный момент я направила свои мысли в другое русло.

Мы были в Греции.

Греция!

На яхте, покачивающейся над водой, словно она игрушечная в бесконечном раю голубого цвета. Плывущая без заданного направления, кроме того, куда нас приведет волна в тот или иной день или же ночь. Возможно, у капитана была карта маршрута, но мне об этом никто не говорил, да и знать я особо не желала.

Это было почти волшебное ощущение: засыпать в одном месте, а просыпаться в другом. Мы отчалили из Кала Гононе, города на Сардинии, а когда я разлепила глаза после большого количества часов сна, что я уже было сбилась со счета, мы оказались в порту где-то в Греции.

Когда Капо сказал мне, где мы находимся, мне потребовалась минута, чтобы эта информация уложилась у меня в мозгу. Когда это произошло, я вышла на палубу, и все еще в шелковой пижаме, свесившись через перила, стала смотреть на открывающийся передо мной вид. Он казался мне нереальным.

Таким был не только вид. Нереальной казалась вся моя нынешняя жизнь.

От копания в помойках до... Этого момента.

Затем я перевела взгляд на мужчину, стоявшего рядом со мной, и он показался мне еще более нереальным, чем вид, открывшийся мне ранее. У меня было ощущение, что он прочитал «Путешествие» – дневник желаний, который я вела, описывая там все, что желало мое сердце, и воплощает эти желания в жизнь.

Греция значилась в моем списке желаний, и он привез меня сюда на наш медовый месяц.

Я прочистила горло и отвела взгляд от его глаз. Все, о чем я могла думать, это... цвет воды даже не идет ни в какое сравнение с цветом его глаз, и то, как сильно меня пугает взгляд его глаз, когда он так смотрит на меня. Как будто Капо решил заглянуть разом во все места, где я прячу свои секреты. Для такого человека, как он, человека, который всегда получал то, что хотел, узнать эти секреты казалось почти вызовом.

— Как долго мы можем оставаться здесь? — поинтересовалась я.

Пересилив себя, после того, как ответа от него не последовало, я повернулась и снова встретилась со взглядом его глаз.

Капо удивленно вскинул бровь.

— Уже подумываешь об окончании поездки?

— Нет, — я отрицательно покачала головой. — Стараюсь подготовиться к неизбежному.

Капо засмеялся, издав гортанный звук, исходивший из глубины его горла. Я подавила желание протянуть руку и дотронуться до его шеи, где кожа была испещрена белыми шрамами. Иногда, когда Капо удивляло то, как его тело реагировало на меня, смех моего мужа звучал так, будто кто-то вырывал листок бумаги из блокнота. Или, может быть, он просто не так часто смеялся до меня, а когда смеялся, это звучало грубо.

— Ты никогда не сможешь подготовиться к этому, Марипоса, — произнес он. — Вот почему так важно жить сегодняшним днем.

— О, — сказала я, улыбаясь. — Я живу. Вот оно. Просто быть в моменте.

Глубоко вдохнула теплый, соленый воздух, а затем выпустила его медленным толчком, не решаясь отдать его обратно целиком. Что-то во всем этом уже исцеляло меня. Как и время, которое мы провели вместе на Сицилии.

— Для меня это похоже на жизнь.

— Твои ноги все еще на лодке, — сказал он.

Я назвала яхту лодкой, когда впервые увидела ее, но она была слишком причудливой для такого простого определения. На мой неискушенный взгляд, это был плавучий особняк. Или, как назвал ее Капо, яхта.

Яхта была наречена «Афродитой», и чем-то напоминала мне крепкого дельфина. Спереди она заканчивалась длинным носом или, правильнее сказать, удлиненной носовой частью, затем расширялась и охватывала семь палуб, включая две вертолетные палубы (этот термин использовал Капо) и ангар под палубой. А самый верх яхты напоминал плавник. Здесь даже имелась подводная смотровая комната, что было очень здорово. Во время экскурсии, капитан упомянул, что на яхте могут разместиться двадцать восемь гостей, а экипаж состоит из пятидесяти шести человек. Похоже, он упомянул об этом только для меня, потому что я была уверена, что Капо прекрасно осведомлен о количественном составе экипажа и прочей статистике, касающейся судна. Поскольку эта яхта либо принадлежала семье Фаусти, либо была зафрахтована в качестве какого-то одолжения Капо, вполне логично, что она оказалась такой же шикарной. На ней даже развевался итальянский флаг.

Я пошевелила пальцами ног.

— Я в курсе, где сейчас мои ноги, — сказала я. — Они, по сути, парят над водой вместе с яхтой. В Греции!

Капо усмехнулся, и мое сердце опустилось в желудок, проследовав за движением океана.

— То, что ты здесь, доставляет тебе удовольствие.

— Доставляет мне удовольствие. — Я едва ли могла вымолвить что-то членораздельное после того, как слово «удовольствие» чувственно скатилось с его губ. О, что эти губы могли бы сделать со мной... — Да, — прошептала я, затем повысила голос. — Но «удовольствие» - это слабое слово, чтобы описать то, что я чувствую сейчас. От того, что я здесь.

...с тобой. Последние два непроизнесенных слова были простыми, но я понятия не имела, сколько мне будет стоить эмоциональных сил, если я их добавлю. Несмотря на то, что казалось, будто что-то изменилось между нами после того, что случилось с Нонно, его дедушкой, я все еще не знала, что Капо сделает, если когда-нибудь узнает о моих чувствах. Это было так же неопределенно, как и то, что простиралось у меня под ногами. Может быть, там таится множество сокровищ, а может быть, туча монстров, с которыми я как-то не хотела сталкиваться.

— Одевайся, Марипоса, — сказал Капо. — Жить - значит не бояться замараться. А сейчас ты слишком чистая.

Отойдя от моего мужа на несколько шагов, я сцепила пальцы наподобие фотообъектива, а затем издала щелчок, когда зрелище, которое я никогда не хотела забыть, оказалось в кадре.

Мой муж без рубашки и смотрит на море.

После того, как вспомогательное судно доставило нас на землю, Капо первым делом купил мне модный фотоаппарат. Он сказал мне, что недопустимо, чтобы я издавала щелкающий звук, когда делаю мысленный снимок. Если бы мне нужен был фотоаппарат, я бы его купила.

После того, как мужчина в магазине подключил его и зарядил для меня на некоторое время, мне понадобилось два часа, чтобы понять, как им пользоваться, и с того момента меня было уже не остановить.

Мы были только на первой остановке в нашем неизвестно сколько длившемся морском путешествии, а я уже сделала, наверное, более сотни снимков. От вида захватывало дух. Я никогда в жизни не видела такой прозрачной воды, разве что на Сицилии. Голубой и зеленый цвета напоминали мне расплавленные драгоценные камни в хрустальном море. Пляжи были яркими, песок - светло-коричневым. Горы, возвышающиеся вдали, казалось, только добавляли красоты, а в некоторых местах придавали острову уединенный вид.

Казалось, что мы находимся в нашем собственном маленьком древнем райском пузыре.

Солнце палило нещадно, отчего погода стояла жаркая. Даже бриз был едва уловимым. А запах? Я сделала глубокий вдох, желая навсегда сохранить запах свежести в своих легких.

Рай.

Настоящий рай.

Я решила надеть купальник цвета морской волны, укороченные шорты и сандалии, чтобы впитать в свою кожу как можно больше этого аромата. Я хотела прочувствовать его до самых костей. Взять этот аромат с собой в Нью-Йорк на зиму.

Разместила фотокамеру поближе к линии сердца, надев ремешок на шею, когда мы поднимались к монастырю на склоне скалы, а внизу под нами тихо шумело море. Кому-то придется сломать мне шею, если он решит, что очень этого хочет.

Вокруг никого не было, но я все равно посмотрела, просто чтобы проверить.

— Чего ты скалишься? — Я посмотрела на Капо из-под полей пляжной шляпы, которую он купил для меня. Солнце слепило своей яркостью, а шляпа в паре с солнечными очками, которые я прикупила на том же местном рынке, хоть немного спасала.

— Ты думаешь, кто-то выпрыгнет из кустов и украдет твою фотокамеру?

Я махнула рукой.

— В Нью-Йорке такое происходит постоянно. Знаешь, сколько раз у меня чуть не украли сумку?

— И сколько же? — спросил он, когда я не стала продолжать фразу, а уставилась на Капо, прищурившись.

— Это был как бы риторический вопрос, Капо.

— Что я тебе говорил уже неоднократно? Это либо есть, либо нет. Вычеркни из своего словарного запаса слова «вроде», «как бы», «может быть», Марипоса, когда речь идет обо мне.

— А как насчет всех остальных?

— К черту их.

Ну и ладно.

— Это есть риторический вопрос, — сказала я, делая ударение на слове «есть».

Капо кивнул со всей серьезностью.

— Так сколько раз?

— А? — Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы переключить передачу и изменить направление хода своих мыслей. Монастырь был совсем рядом, и моим ногам просто не терпелось оказаться там, в то время как мысли уже были там. — Я не считала, но, скажем так, попыток было немало.

— И тебе приходилось отбирать ее у воров.

Мне потребовалась секунда, чтобы ответить. Мне не понравился тон голоса Капо, когда он это произнес, как будто, если бы мой муж мог, он бы вернулся и бился бы с грабителями вместо меня. И судя по недавно произошедшей истории, это вполне могло быть правдой и заставляло меня ощущать себя безбашенно, как будто я могла побежать, а потом прыгнуть с этого обрыва, скользнув вниз. Но, с другой стороны, это навевало воспоминания о том, что лучше оставить в темноте. И это тяготило меня.

— У меня все еще есть моя сумка, — сказала я, демонстративно потянув за лямки, и немного отклонилась от Капо, чтобы осмотреть монастырь.

Не асфальтированная дорога высоко над морем плавно переходила в белоснежный камень. Все сосны, оливковые деревья и растительность, названия которой я не знала, расступались перед строением в бледно-зеленых тонах с овальной дверью. Снаружи монастырь выглядел не таким уж старым, но внутри он казался почти древним.

Мои пальцы прослеживали различные текстуры - скальную породу, камень, металлы и тканевые гобелены, а глаза рассматривали многочисленные религиозные картины, которыми были увешаны стены. Перед тем как мы выбрались на сушу, Капо предоставил мне свободу выбора, куда мы направимся в первую очередь. После разговора с продавцом фотокамер я решила отправиться именно сюда. Этот монастырь располагался относительно близко, а я хотела пройтись пешком и испачкаться, как сказал Капо. К тому же я никогда раньше не бывала в монастыре. Окунуться в море после того, как мы закончим наш «поход», было бы неплохим окончанием свидания.

Мы оба молчали, пока я осматривалась. Вернее, я, а не мы. Я вглядывалась в каждую щель и каждый сантиметр, останавливаясь, чтобы прочитать об истории этого места - никто доподлинно не знал, когда был основан монастырь, но первые упоминания о нем датированы 1892 годом, - пока Капо смотрел на меня.

Смотрел взглядом, которого я раньше не замечала на его лице. Может быть, Капо молча вспоминал, а может быть, пытался что-то понять. Я не была уверена, но когда мы вышли и оказались на другой стороне, в красивом внутреннем дворике с балконом, открывающим вид на небо и море, мне стало легче дышать, хотя внутри было спокойно.

Моего мужа было трудно понять в плане чувств, и я надеялась, что вечность, которая у нас была, поможет мне разгадать значение всех выражений его лица. Тем не менее, насколько я могла судить, он редко показывал какие-либо эмоции внешнему миру. Я не думала, что это когда-нибудь изменится - он был слишком закаленным, но после произошедшего с Нонно... что-то изменилось. Это что-то было связано со мной. Мы были знакомы недолго, женаты не больше месяца, но я чувствовала это. Он был более открыт со мной, но и этого было недостаточно.

Возможно, мне тоже нужно быть более открытой с ним.

В тот момент, когда Капо отвел взгляд от меня, чтобы посмотреть вдаль, а в его глазах отражалось море, что простиралось под нами, я почувствовала это и уставилась на него. Я подняла фотокамеру и прижала ее к глазу, надеясь, что фотография сможет запечатлеть всю интенсивность, которая, казалось, была естественной для него, но и тот же взгляд, направленный вовнутрь, который не давал мне никаких подсказок о том, что он чувствует. Я отложила фотокамеру и достала свой телефон, сделав еще один снимок.

Он посмотрел на меня и скорчил гримасу. Ее я тоже запечатлела на свой телефон.

— Что? — сказала я, ухмыляясь, но при этом продолжая говорить с ним. — Ты купил мне камеру и телефон. Я собираюсь пользоваться и тем, и другим, чтобы запечатлеть весь этот опыт.

— Пейзажи, — сказал он.

— Это не единственный опыт, — произнесла я, посмотрев прямо в глаза Капо. — Ты. Ты - это тоже мой опыт.

Слова вырвались, и в тот момент мне было плевать, что я их произнесла. Что-то вроде морского прилива нахлынуло и вынесло слова из глубин моей души в недра моего рта. Но как только я это произнесла, я снова опустила глаза, положив телефон обратно в рюкзак, не в силах выдержать его взгляд.

Почувствовала, что Капо придвинулся ко мне ближе, но не сдвинулась с места, просто возилась с молнией на переднем кармане. Он просунул указательный палец мне под подбородок и приподнял его, заставляя меня смотреть либо на него, либо куда-то еще. Если бы я отвернулась, он бы подумал, что я струсила - ведь жизнь включает в себя гораздо больше, чем приключения, не так ли? Потому что в тот момент, глядя в его глаза, когда солнце начало смазывать краски мира вокруг нас, он казался самым большим приключением, которое у меня когда-либо будет.

Находиться рядом с ним было похоже на прикосновение к жизни. Держать ее в своих руках. Мой.

— Бабочка и волк. — Он усмехнулся. — Ты принадлежишь мне.

Я задрожала от его слов, и по рукам побежали мурашки. Ветер не всколыхнулся, температура не понизилась. В голосе моего мужа звучала сила, и мне не нужно было разгадывать значение его слов. Угроза, что сквозила в них, была так же ясна, как волны под нами. Принадлежность ему не была простым делом. Это означало, что Капо причинит вред любому, кто попытается навредить мне. Он доказал это.

— Ты все еще думаешь о том, что я сказала раньше, — прошептала я. — О моей сумке?

Он кивнул.

— Я никогда этого не забуду. Если кто-то вредит тебе. Он вредит мне.

Я вздохнула и взяла за руку моего мужа, держась за нее, пока поворачивалась лицом к морю. Что-то внутри меня менялось, и хотя от его слов у меня от сердца отлегло, мне также было больно. Мне было больно, потому что я не привыкла никому доверять, но, сама того не осознавая, позволила, чтобы между нами возникло доверие.

К горлу подкатил ком, и я потрясла головой, пытаясь избавиться от его давления. Капо крепче сжал мою руку и повел меня обратно к тропе. Когда мы приблизились к тропинке, ведущей к пляжу, я решила сфотографировать антураж до того, как мы окажемся внутри него. Многочисленные яркие зонтики были воткнуты в песок, под некоторыми из них лежали полотенца, камни и валуны почти огораживали их, а впереди простиралось море. Здесь даже было небольшое здание, в котором продавали прохладительные напитки.

Я сделала несколько снимков, стараясь проявить искусность, но пролистывая их, остановилась. Сощурившись, я попыталась лучше сфокусироваться на деталях. Затем я поняла... что могу увеличить изображение. Я отодвинула камеру от своего лица, затем приблизила ее, чтобы убедиться, что то, что я вижу, это то, что я вижу.

Черт возьми, так оно и было.

Капо тут же среагировал на меня.

— Поймала акулу?

— Не... совсем.

Немного приподняв камеру, я повернула ее таким образом, чтобы он мог видеть экран.

— Нудистский пляж, — сказал он.

Капо произнес это так непринужденно, но изображение голого парня в моей камере заставило меня сморщить нос. Он был немного помят, причем повсеместно. Жаль, что солнце не было утюгом, это бы сыграло ему на руку. Я удалила фото парня.

— Каждому свое, но не слишком ли это рискованно? — вопросительно сказала я. — Я имею в виду, это... — я указала на его промежность, — похоже на болтающуюся приманку для рыбы?

— Совсем не как уни, — сказал он.

Пара секунд молчания, а потом мы оба разом разразились смехом.

— Почему ты мне не сказал! — воскликнула я, когда смогла отдышаться.

— Я впервые здесь, — произнес он. — Я никогда раньше не путешествовал ради удовольствия.

Всякий раз, когда Капо произносил это слово «удовольствие», низ моего живота сжимался в предвкушении. Это было так чертовски чувственно, когда это произносил он.

— Ты выбираешь, чем нам заниматься, и я делаю то же, — продолжил он. — Это был твой выбор.

Конечно, это деталь нашего соглашения.

— Хорошо. — Я вздохнула. Окинула пляж беглым взглядом. — Как ты относишься к... наготе?

Он усмехнулся, но от этой усмешки не веяло радушием.

— Ты хочешь походить нагишом.

Капо не спрашивал, он утверждал, но я ответила так, как если бы это был вопрос.

— Нет, — сказала я серьезно. — Точно не здесь, — добавила я. Потому что ходить нагишом где-нибудь на уединенном пляже с ним... с этим я могла бы смириться. Капо сказал, что жить - значит пачкаться. Песок бы попал во все щели.

— Правильный ответ, — сказал Капо, беря меня за руку и ведя обратно к месту, где он припарковал мотороллер Vespa. На нем было легче маневрировать на узких и извилистых улицах. — Ты принадлежишь мне, — сказал он на этот раз по-итальянски, и, не было сомнений, что в самой сути его слов крылось предупреждение.

С моими пищевыми пристрастиями и антипатиями я начала исследовать границы своей авантюрной стороны - или выяснять, есть ли она у меня вообще.

Самым большим приключением в моей жизни был Нью-Йорк - здесь я выживала. У меня не было времени, чтобы узнать себя. Узнать, что мне нравится. Что мне не нравится. Кем я была в глубине души. Моя поверхность огрубела от воздействия стихий. Мой боевой щит был изношен и помят.

После того, как я повстречала Капо, он подарил мне время. Свободу, чтобы я могла узнать, кто я.

О чем я только думала, когда впервые ступила на итальянскую землю?

Нью-Йорк стал полем боя, в котором я выживала слишком долго. Каждый звук был боевым кличем. Каждый сезон давал повод бежать и прятаться, будто какая-то неизвестная стихия надвигалась на меня. Каждый запах был пропитан кровью. Каждое зрелище было чьей-то борьбой за жизнь.

Италия, Италия стала землей обетованной после долгой и изнурительной борьбы.

Эта тема получила развитие в Греции, и чем дольше я была вдали от всего этого, тем больше я чувствовала, как моя оболочка начинает смягчаться. Начинает меняться.

Жалела ли я, что в двадцать один год понятия не имела, что мне больше нравится - мясо или морепродукты? (Я все еще решала.) Или что мне лучше - остаться на яхте и наблюдать за пейзажами природы или прыгнуть со скалы и скользнуть вниз?

Я старалась не думать слишком много об обстоятельствах своей жизни, потому что было кое-что, чего я раньше не понимала. Легко вспоминать тяжелые времена в хорошие, но так трудно вспомнить хорошие времена в плохие. Может быть, потому что, когда у меня появился шанс отдышаться, я все еще оглядывалась через плечо, ожидая, что мои старые наработки замедлят скорость течения времени, в то время как жизнь раздавит меня как какую-то ничего не значащую букашку.

Это было похоже на то, как если бы у меня на счету был ноль, а потом в одно мгновение появился миллион. У меня не было проблем с деньгами или с тем, что Капо тратил свои на меня, но это была адаптация. Мне постоянно приходилось напоминать себе, что у меня есть все, что мне нужно. Вода. Еда. Кров. Жизнь была в порядке.

Даже в самые трудные времена я никогда не убеждала себя, что мне нужно чувствовать себя лучше. Я просто... делала то, что нужно было делать, и продолжала жить дальше. Откуда мне, черт возьми, было знать, все ли получится? Это была приятная мысль, но посреди поля битвы я могла думать только о стратегии, дальнейших действиях и сохранении в сохранности не только своего тела, но и души.

Глядя на мужчину рядом со мной, сидящего за штурвалом лодки, я удивлялась, как ему удалось выжить. Как он смог выбраться с той стороны, оставшись самим собой. Капо держал себя в руках, хотя я могла видеть мозаичный узор его осколков - то, как его собрали воедино по этим осколкам, будто сцену с церковной фрески. Горизонтальные линии, как серебряные потоки застывшей крови, очерчивали его края.

Что бы Капо сказал мне, если бы я спросила его? Не о том, как исправить его собственную жизнь, а о моей собственной.

Сосредоточься на том, чему научила тебя борьба - кем ты стала благодаря этой борьбе. Держи прошлое близко, как врага, но не позволяй ему управлять тобой. Откройся сегодняшнему дню и тому, что должно произойти сегодня. А будущее - оставьте его на будущее. Никто не может предсказать будущее. Мы можем только жить сегодняшним днем. Каждый день.

Да, я будто слышала, как он это произносит. Может быть, я не знала наверняка, что мне больше нравится - стейк или морепродукты, или насколько у меня авантюрная натура, но что я точно знала, так это то, что я была чертовски живучей. Я могла позаботиться о себе, и заботилась раньше, даже если я вышла из войны всей своей жизни со шрамами.

Лодка, казалось, накренилась, и я покачнулась, инстинктивно ухватившись за плечо Капо, чтобы не упасть. Он посмотрел на меня краем глаза, и я подумала о том, чтобы убрать руку после того, как катер выровнялся, но решила этого не делать. Его кожа была горячей от воздействия неумолимого солнца, и даже несмотря на ветер, бьющий по нам, я ощущала его запах, витавший в воздухе. Он был пьянящим.

Капо наклонился и поцеловал мои пальцы. Я слегка усмехнулась, отстранившись, но не только потому, что его губы были теплыми на моей коже.

Перед нашим отъездом на Сицилию я купила ему бейсболку с изображением итальянского жеста непонимания¹ с цветами итальянского флага внутри. Пальцы одной руки сжаты вместе, и направлены вверх, что делает руку похожей на мешочек с монетами, завязанный сверху. Капо повернул ее козырьком назад и стоял без рубашки у штурвала быстроходного катера, который он, должно быть, арендовал или организовал для нас. Редко когда мой муж выглядел так непринужденно, так расслабленно, и это заставило меня ухмыльнуться.

Как он мне напомнил, день назад выбор делала я, и я понятия не имела, куда мы отправимся. Капо разбудил меня до рассвета, и после завтрака мы отправились в Палеокастрицу на мотоцикле. После того как я сделала около сотни снимков - понятно, почему это одно из самых фотографируемых мест на острове, - Капо помог мне сесть в лодку. Казалось, он знал, куда мы направляемся, и я настроилась на поездку.

Куда бы мы ни направлялись, казалось, что это частное место, возможно, даже уединенное. Через несколько минут я уже не видела ни других лодок, ни даже земли. Нас окружали только горы и море.

Я подумывала о том, чтобы спросить его, куда мы направляемся, но ветер был таким шумным и свирепым, что я решила этого не делать. Я не хотела перекрикивать ветер или кричать ему в ухо. Кроме того, сама поездка была веселой и захватывающей. Особенно же приятно было видеть Капо таким расслабленным. В Нью-Йорке я видела его без костюма только один раз. Он был весь в делах. У него не было времени развлекаться.

Хотя я не могла назвать Капо балагуром, я могла точно сказать, что здесь он был еще более расслаблен, чем на Сицилии.

Мы менялись оба.

Я не была уверена, было ли это связано с тем, что произошло перед нашим отъездом - с Нонно или с чем-то еще, но наши отношения получили развитие. У нас был брак по расчету, созданный по его собственным правилам, но все же... Мы были, по сути, чужими друг другу, но в то же время мне казалось, что я знаю его всю жизнь. Я не могу сказать, что Капо не давал мне повода для беспокойства, но это было не потому, что он казался мне чужим. Это было потому, что он не был чужим, и моя плоть тянулась к его плоти, как вода притягивает солнце.

Я сосредоточилась отчасти на мыслях, отчасти на пейзаже, пока мы продолжали удаляться все дальше и дальше от берега. Из-за моей невнимательности и необходимости наделать как можно больше фото, я даже не была уверена, сколько времени нам понадобилось, чтобы добраться до места, но неожиданно - почти из ниоткуда в буквальном смысле - перед нами возник небольшой пляж. Он был окружен огромными скалами. Одна из них была открыта, как рот, и в нее текла лазурная вода. Она была настолько прозрачной, что я могла прослеживать ее движение до самого дна.

Если бы у меня была с собой банка, и я зачерпнула бы немного воды, сохранила бы она свой цвет, подумала я? Я никогда не хотела забывать, насколько красиво это было. Как гипнотично. Этот вид манил, и мне хотелось держать его подле себя. Никогда не потерять воспоминания о том, насколько чистыми и яркими были цвета на фоне солнца.

Вода бурлила за нами, когда Капо повернул, приблизив нас к берегу. Пляж был пуст, не было даже ни зонтика, не считая синей деревянной лодки. Она не выглядела потерпевшей кораблекрушение и не была ветхой. У нее все еще были весла. Может быть, кто-то оставил ее для посетителей пляжа? Я собиралась спросить об этом у Капо, но решила сделать то, что казалось мне еще более насущным.

— Мы здесь одни? — Чувство предвкушения закрутилось в нижней части живота, когда я подумала о том, что пляж будет предоставлен только нам.

— На некоторое время. — Это прозвучало загадочно. Более загадочно, чем обычно, что заставило меня почувствовать еще большее беспокойство по поводу его планов.

Песок был мелким там, где по нему постоянно текла вода, но дальше по пляжу он плавно превращался в гальку. На возвышающейся скале в некоторых местах были кратеры, почти как опоры для ног и рук, которые помогали взобраться на вершину, где зелень росла буйно, подобно волосам. Вся эта обстановка была хороша, потому что в больших отверстиях в скале мы могли спрятаться от солнца, если бы стало сильно жарко.

Капо передал мне сумку, набитую полотенцами и сменной одеждой. Затем он достал сумку-холодильник, набитую едой и напитками. Он также достал два зонтика и воткнул их в песок.

На нем были только синие плавки и купленная мной бейсболка. Его загар стал еще более насыщенным от того, что мы так много времени проводили на солнце, а его волосы были такими темными, что подчеркивали его наэлектризованные голубые глаза, как цвет плавок подчеркивал цвет кожи Капо.

Когда он начал приближаться ко мне, я хотела потрогать свои волосы, но забыла, что обернула их шелковым платком, как учила меня тетя Стелла. Возможно, мое прикосновение к голове натолкнуло его на мысль. Он бросил свою бейсболку на одно из полотенец, подойдя ближе.

Капо напряженно смотрел мне в глаза, и я знала этот взгляд - это был один из тех взглядов, в которых я не сомневалась. Казалось, наши тела спутались с тех пор, как мы поженились, и никак не могли развязаться. Наше с ним удаление и одновременное притяжение не были похожи ни на что, что я когда-либо испытывала раньше. Это заставило меня потянуться к нему, при этом я одновременно сделала шаг назад и ударилась ногой о камень.

Это была одна из причин, почему мне казалось, что я знаю моего мужа целую вечность. Мое тело действовало инстинктивно. Мне было удобно протянуть руку и прикоснуться к нему, как я хотела, все запреты были сняты. Он способствовал этому.

— Хочешь поплавать? — выдохнула я, кивнув в сторону воды, прижав при этом ладони к его плечам.

— Еще не достаточно жарко, — сказал он.

— Еще не достаточно грязно, — сказала я.

Капо усмехнулся, и мое сердце ухнуло в самое естество. Мои соски затвердели, упираясь в ткань купальника, а нижняя часть купальника уже сочилась влагой, причем не только от пота.

Он отступил назад, позволяя прохладному ветерку обдувать пространство между его телом и моим, и снял плавки.

Мои глаза впитывали каждую частичку его тела, словно губки. Черт. Мой муж был чертовски хорош... или горяч... или красив. Прилагательные все время вертелись в моей голове, и я не могла выбрать одно единственно верное, чтобы описать его. Его тело было проводом под напряжением, а глаза - электричеством. Все в нем было... заряжено.

Капо приподнял брови, как бы говоря... твоя очередь.

Я была обнаженной перед ним и раньше, много раз, но это чувство... я была более открытой. Но я хотела этого, его, больше, чем думала о риске. Сделав глубокий вдох, я скинула шлепанцы, вылезла из джинсовых шорт, а затем сняла купальник.

Я раскрыла руки, как бы говоря... теперь мы в расчете.

Он окинул взглядом мое тело, от ног до покрытой головы, так медленно, что я почувствовала, как капелька пота пробежала промеж моих грудей.

Он пальцем подозвал меня к себе, и я сделала шаг, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние. Капо снял с моей головы шелковый платок, позволил моим волосам рассыпаться каскадом, а затем просунул руку под них, приблизив мое лицо к своему. Когда его губы сомкнулись над моими, с моих губ сорвался тихий стон, и я затрепетала словно бабочка на его губах. Ощущала привкус соли на его губах, а его кожа была такой же горячей, как и окружающий нас воздух.

— Теперь я знаю, почему это называется запретным плодом, — пробормотал Капо мне в губы, когда мы прервались, чтобы перевести дух. — Черт.

Он продолжил с того места, на котором прервался, словно изголодавшийся волк, и поцелуй стал глубже, неистовее. Я втянула воздух, когда он оторвал свои губы от моих и упал передо мной на колени. Я отклонилась назад, нащупывая стену из скальной породы, когда он раздвинул мои бедра и...

— Мммм. — Звук, передающий чувство эйфории, овладевшей мной. Его язык дразнил и мучил, а мои ноги вместо того, чтобы использовать в качестве опоры скалу, взлетели ему на плечи. Мои бедра начали дрожать, и когда Капо сделал что-то, что заставило меня сказать что-то непонятное... весь мир вокруг меня разбился на части. Линии, прочерченные солнцем под водой, казалось, затуманили мое зрение.

Казалось, что я вплавилась в камень, а когда его язык начал двигаться вверх, огибая мой пупок, я снова была готова. Я почувствовала привкус соли на языке моего мужа, когда его губы обрушились на мой рот. И хотя я едва перевела дыхание, если он не трахнет меня в ближайшее время, мое тело может взбунтоваться и вступить в конфронтацию с его телом.

Капо поднял меня на ноги и усадил в расщелину скалы. Она была достаточно большой для моей задницы, и он немного потянул меня вперед, наклонив мое тело, чтобы у него был полный доступ к ней. Моя спина была в безопасности. Рука с татуировкой черного волка, с такими же наэлектризованными глазами, как у моего мужа, скользила вверх по моему телу, лаская грудь, а я ногами обхватила его за талию.

Капо устремил на меня взгляд своих глаз и дал легкому бризу обдать мое тело, прежде чем скользнуть внутрь меня. Я была соленой и мокрой, как море, а он двигался, как прилив, сначала медленно, входя и выходя, растягивая меня, а затем темп Капо только нарастал. Он оказывался во мне, как шторм, обрушивающийся на берег с неистовой силой.

Моя голова запрокинулась назад, я закатила глаза, а звуки из моего рта были такими громкими, что могли бы стать эхом. Эти звуки были безрассудными, как будто я отдавалась шторму после долгой борьбы с ним. Его прилив пронесся по моему телу, и я боролась за то, чтобы выжить, остаться целой и невредимой.

Я вихляла бедрами, начиная двигаться вперед, принимая его еще глубже, когда из глубины его горла вырвался рык. Звук наших тел был поглощен волнами, но все равно казался громким в этом маленьком уголке мира, который, казалось, принадлежал лишь нам.

Капо придвинулся ближе, его тело не сбавляло ритма, и он облизал мою шею до самого уха.

— Кончай, — прошептал Капо, его дыхание было теплым. — Кончи для меня, Марипоса.

То, как Капо произнес мое имя. То, как он произнес свой приказ. Ощущение его языка на моей шее...

Моя спина выгнулась дугой, голова ударилась о камень, и мои груди подпрыгнули от движения наших тел. Мои соски были твердыми, они жаждали его прикосновений, и когда Капо втянул один из них в рот, пососал и отстранился, я вскрикнула и уперлась пятками в его задницу.

Его стены обрушились, когда обрушились мои. Это было похоже на взрыв, когда мы слились воедино, я почувствовала отголоски этого взрыва в своих костях. Когда Капо кончил, он кончил мощно, вся эта сдержанность, которую он обычно держит в клетке, временно перешла под чужой контроль.

Мой.

Я прислонилась головой к груди Капо. Дышала так, как от сильного бега. Через несколько секунд он поцеловал меня, крепко, в макушку, и немного отстранился. Капо смотрел на меня мгновение, а затем вышел из меня. Я старалась не вздрогнуть, но вздрагивала всегда. Это было похоже на то, как будто он разрывает связь между нами.

Капо поднял меня с камня и усадил на песок. Затем его взгляд снова пробежался по моему телу, остановившись на бедрах. Он медленно провел рукой по одному, потом по другому, немного приводя меня в порядок. Я ощущала в воздухе его запах, а может, и наш с ним. Запах был пьянящим, даже с примесью свежего аромата пляжа.

— Достаточно грязная? — Я едва слышно выдохнула. Мое горло саднило, спина и задница тоже. Неужели я кричала?

Он ничего не сказал, поднял меня на ноги и зашел в воду, а затем затащил нас обоих под воду.

Моя жена резвилась в море, как и подобает человеку. Если «резвиться» было правильным словом. Если моя жена расслаблялась, откидывала голову назад и поднимала глаза к солнцу, Марипоса раскидывала руки и позволяла воде нести ее, куда ей вздумается. Но иногда она продиралась сквозь нее, брызгаясь и смеясь.

Я научил Марипосу, по большей части, плавать на Сицилии, но ей еще предстояло потренироваться. Точно так же, как ей нужно было поработать над тем, чтобы всегда сидеть на велосипеде. Я научил ее ездить на нем, и в основном она делала это умело, но иногда, если она встречалась с другим велосипедистом, или на тропинке обнаруживался камень, вместо того чтобы повернуть, чтобы объехать его, она просто падала. Потом Марипоса поднималась со смехом, даже если ее при этом немного помяли. Тогда мои тети вступались за нее, как будто ей нужно было, чтобы они поцеловали ее и привели в чувство. Марипоса отмахивалась от них, говоря, что все в порядке, но я видел, что ей это нравится. Моя жена никогда не сопротивлялась слишком сильно.

Эта женщина была чертовски очаровательна. То, что она делала. Слова, которые она использовала. Она не могла избавиться от моего внимания к ней, даже если бы попыталась.

Жизнь не раз пыталась отнять ее у меня, но она казалась твердой, как скала, когда в нее врезалась волна. В основном она позволяла всему этому проходить мимо нее. Учитывая все, через что она прошла - от ада и обратно, - все же она была так открыта для самой идеи жить, что это заставляло меня исследовать ее еще пристальнее.

За всю свою жизнь я не встречал никого, похожего на мою жену, поэтому ее поведение порой вызывало у меня недоумение. Я встречал, казалось бы, каждый известный психологам архетип личностей - я видел много дерьма в своей жизни - но я не имел ни малейшего представления о том, что она делает.

Я стоял недалеко от Марипосы, скрестив руки, наклонив голову набок, и пытался понять, что же она делает. Ее голова была ниже поверхности воды, волосы разметались вокруг моей жены, руки раскинуты, и она покачивалась вместе с движением воды, голая задница была приподнята в воздух.

Через несколько секунд ее голова поднялась, волосы прилипли к лицу, как водоросли каштанового цвета, дыхание Марипосы было затруднено. Она убрала пряди с лица и встретилась со мной взглядом. Моя жена была пышногрудой. Соски у нее затвердели, а по коже струилась прозрачная вода, когда солнце падало на ее тело. Мне потребовалась вся моя решимость, чтобы не отвести от нее глаз, хотя я украдкой взглянул на то, что принадлежало мне.

На все то, чем владела она.

А вместе с ней мне пришлось проявить и всю мою сдержанность.

То, чего я никогда раньше не понимал, теперь начинало обретать смысл. Погребение себя внутри женщины уже не казалось метафорическим выражением. Всякий раз, когда я выходил из моей жены, возникала неистовая потребность войти в нее обратно.

Я встряхнулся, будто собака, стряхивающая с себя капли воды, и сосредоточился.

Она все еще убирала с глаз выбившиеся пряди волос, но я заметил, что выражение ее лица изменилось. То ли она прочитала вопросительный взгляд на моем лице, то ли просто хотела произнести это вслух.

— Я не могу этого сделать, — сказала она. — Задерживать дыхание надолго.

— Тебе нужно время, чтобы привыкнуть, — произнес я. — Вода - это новый опыт для тебя.

— Я всегда принимала душ, Капо, — сказала Марипоса, и на ее лице появилась небольшая ухмылка.

— Но ты не можешь плавать под душем, — сказал я, — иначе ты была бы уже профессиональным пловцом.

— Но ты вполне можешь утонуть в двух с половиной сантиметрах воды, или около того, по крайней мере, так говорят. — Марипоса втянула в себя воздух, а затем снова погрузилась под воду, лишь немного погрузив голову. Не прошло и десяти секунд, как она всплыла, задыхаясь. — Моим легким это не нравится. Ощущение почти равносильно... сдавливанию. Я не могу быть единым целым с рыбой!

— Потому что ты ни разу не гребаная рыба, — бросил я. — У тебя легкие, а не жабры. Если бы они у тебя были, мы бы съели тебя на ужин.

Марипоса сделала паузу, а потом покачала головой.

— И все же. Сколько я выдержала? Пять секунд?

— Около десяти, — признался я.

Она сощурилась, а потом пожала плечами.

— Буду продолжать это делать. С каждым разом все дольше и дольше.

— Тридцать секунд - это норма, — сказал я.

— Ты можешь задерживать дыхание намного дольше, — сказала моя жена. — На минуты. Однажды я засекла время. Около двух минут.

— Это предел нормы, — сказал я. — И это потому, что когда я был ребенком, я проводил лето на Сицилии. Мы много плавали.

— С твоей мамой?

— Она любила воду, — признался я.

— Держу пари, она была намного лучше меня, а?

Уголки моих губ дернулись, и Марипоса это засекла.

Она усмехнулась.

— Я так и знала.

— Вообще-то, — сказал я. — Она не так уж много плавала, но ей нравилось плавать.

— Мне тоже! — Марипоса села, а потом перевернулась, плавая на спине. Она отталкивалась ногами и вздымала воду руками, гребла все дальше от берега.

Женщина, которая не могла надолго задерживать дыхание, все же решилась войти в глубокую воду. Она была полна решимости преодолеть свою проблему. Марипоса не испытывала страха, но при этом хотела, чтобы ей было комфортно.

Я поплыл дальше, чтобы быть ближе к ней.

— Боже, — выдохнула она, а затем зажмурилась от солнца. — Это так приятно.

На лице моей бабочки расцвело выражение чистого экстаза, а тело при этом было вялым. Она просто позволила воде нести ее, как на волнах.

— Капо?

— Марипоса.

Она слегка рассмеялась. Затем она поблагодарила меня за то, что я привез ее сюда, на сицилийском языке. И сделала она это не потому, что она не знала слов. Казалось, что она пытается скрыть за словами благодарности пустоту.

Я прочистил горло.

— Мы договорились.

Она лениво махнула рукой, почти как будто отмахиваясь от этого, или, может быть, пытаясь не заснуть.

— Договорились или нет. Это забота. Мне... — она сделала глубокий вдох, — мне трудно знаешь говорить «спасибо». Не потому, что я не чувствую этого, я просто отказываюсь быть кому-то должной. Когда я произношу это... это кажется странным, как будто... я сначала получила что-то, что не могу вернуть. Тогда я чувствую себя... должной.

— Наша сделка означает, что ты никогда не должна благодарить меня, — сказал я. — Это ожидаемо и является частью условий, которые мы утвердили.

Марипоса открыла глаза и, сощурившись, посмотрела на меня, то ли от того, что я сказал, то ли от тона моего голоса, кто бы знал. Иногда ей хорошо удавалось скрывать то, о чем она думала.

— Да, — сказала она, прикусив губу. — Я знаю. Мы заключили сделку.

Тогда у нас не было никаких гребаных проблем. Она получит весь мир, или я отдам за него свою жизнь.

Марипоса шлепнула рукой по воде в разочаровании, а затем позволила воде утянуть себя в свое подводное царство. Она всплыла через секунду. Она не задыхалась, но зрачки у нее были расширены. На долю секунды она остановила на мне взгляд, и прежде чем она успела добраться до меня, я уже доплыл до нее. Я никогда не видел, чтобы она плавала так быстро. Она обвила руками мою шею и обхватила ногами мою талию.

— Что-то, — вырвалось у Марипосы, когда она указала за спину, — коснулось меня.

На глубине вода была темно-синей, и в ней было не так легко разглядеть происходящее, как на мелководье.

Ее глаза остановились на моих губах, а затем сузились к моим.

— Ты смеешься надо мной, Капо?

— Ты чертовски милая, — признался я.

Прежде чем Марипоса успела ответить, я переместил ее себе на спину, а затем отправился на поиски того, кто посмел ее тронуть.

— Капо!

— Не отпускай меня, — сказал я ей.

— Ты!..

Ее слова были заглушены шумом воды у меня в ушах. Она держалась крепко, почти душила меня, а ногами буквально выдавливала жизнь из моего солнечного сплетения. Она не могла долго задерживать дыхание, поэтому через десять секунд или около того я поднял нас обоих обратно на поверхность.

— Какого черта...

Я поднял пучок водорослей, и она прекратила поток жалоб на полуслове.

— Вот кто на тебя напал.

Несколько волн устремились в нас, а она разразилась заразительным смехом.

— Ты уверен?

— В воде никогда нельзя быть на сто процентов уверенным, но вокруг больше ничего нет.

— Кроме них. — Она указала на водоросли в моей руке.

Три или четыре лодки показались где-то вдалеке, но стремительно приближались.

Ее дыхание отразилось от моей шеи, когда она вздохнула.

— Наше голое свидание подошло к концу.

— Так вот как дети называют это в наши дни?

Марипоса слегка рассмеялась.

— Вот что это такое. — Она заколебалась, но потом мне показалось, что ее позвоночник напрягся. — Мне наше голое свидание понравилось. Мне хотелось бы это повторить.

— Это еще не конец, — сказал я.

— Голая часть - да, — сказала Марипоса.

Я усмехнулся, но она этого не заметила.

— Неизвестно, найдут ли люди эти частные пляжи, но у нас еще впереди немало островов. — Я начал перемещать нас ближе к берегу. Моя жена хотела отпустить меня, но я ухватился за ее нежные запястья. — Морские водоросли или что-то более гнусное, кто знает. Просто держись за меня.

— Ты распугаешь своим видом всех монстров, — заключила она.

Марипоса не отпускала меня, пока я не подобрал ее одежду и не передал ей.

Пляж быстро заполнился людьми после того, как лодки подошли к берегу. Они продолжали прибывать с интервалами, высаживая такое большое количество людей. Мы уже заняли место в проеме скалы, поэтому всем остальным пришлось поставить свои зонтики и разложить полотенца подальше.

После купания мой желудок издал недовольный звук, и Капо указал на сумку, которую мы взяли с собой. Затем он пошел на лодку и принес с собой еще одну сумку. Мы ели что-то вроде холодной греческой пасты с оливками, охлажденные фрукты и курицу, которую Капо жарил на гриле.

Все это было так вкусно, да еще и солнце припекло, так что я решила понежиться под зонтом, любуясь пейзажем. Капо раскрыл собственный зонт и последовал моему примеру. Казалось, что после этого день пошел быстрее, и не успели мы оглянуться, как наступило то время суток, которое заставляет мир светиться.

Небо приобрело нежно-розовый оттенок, к нему примешивались фиолетовые оттенки, и все вокруг нас казалось более мягким, словно тронутым светом. Моя кожа даже стала мягче, возможно, от солнца и моря, а глаза начали слипаться от такого богатого событиями дня.

— Марипоса.

Я моргнула и подняла глаза. Капо стоял надо мной, закрывая от оставшихся бликов солнца. Он протянул мне руку, и я взяла ее. В свободной руке он держал мой шикарный фотоаппарат.

— Подожди, — сказала я. — Мой телефон. — Даже если здесь не было мобильной связи, я хотела сохранить на нем несколько фотографий, а он лежал на верху моей сумки, когда я отдыхала.

— В кармане. — Капо достал его и протянул мне. Я сунула его в сумку.

Мы прошли по пляжу к голубой деревянной лодке, рука об руку, и Капо помог мне сесть в нее, а затем забрался внутрь. Лодка покачивалась на мягкой волне, а потом Капо развернул нас, и мы начали двигаться к отверстию в пещере.

Здесь было темно, пока через пролом в скале не пробился луч света. Он бил прямо вниз, с силой ударяясь о воду и подчеркивая ее почти невероятный голубой цвет.

Кили любила книги в стиле фэнтези, и я сделала мысленную зарубку рассказать ей, что была чертовски уверена, что открыла в этом месте портал в неизведанные миры. Должно быть. Это было так нереально. Как здесь было красиво. Каким волшебным казалось все вокруг.

Я прислонила фотоаппарат к груди и достала свой мобильный телефон. Сделала несколько снимков воды, рыб, плавающих вокруг и отбрасывающих тени, а затем сфотографировала Капо. Этот электрический синий цвет воды с тем, что казалось чернильной рыбой, можно было легко найти и в его глазах.

— Как называется это место?

Несколько рыб приблизились к лодке, и я поняла, что они были серебристыми. На них падал свет, отчего они почти искрились. Точно так же, как когда солнце падает на лазурную воду.

— Пещера Нафсика, — произнес Капо. — Она была названа в честь принцессы Нафсики. Говорят, что именно она стала спасительницей Одиссея.

— Одиссея?

— Его римское имя Улисс. Царь Итаки. Известен своей хитростью и находчивостью.

— Ах, — сказала я, думая о Капо, когда он произносил последнюю часть речи. Описание в точности соответствовало ему. — Похоже, если бы она не спасла его, он бы спасся сам.

Капо рассмеялся, что застало меня врасплох. Смех был с хрипотцой, почти грубым, и мне понравилось, как он звучал.

— Если бы это было так, он бы не назвал пещеру в ее честь.

— Может быть, тогда она чувствовала, что это того стоит, — сказала я.

— А вот это все,.. — Капо обвел рукой вокруг, — стало бы это стоящим для тебя?

Его по-настоящему интересовало, что я отвечу. Капо смотрел безотрывно в мои глаза, пока мы плыли над водой, которая была насыщеннее, а может быть, даже глубже. Как будто кто-то пролил масло на бирюзу, но это был лишь обман, созданный игрой света.

Я не знала всей истории, но я думала об этом со своей точки зрения.

— Если бы речь шла обо мне? А вот и нет. Мне не нужна пещера, названная в честь меня, или что-то в этом роде. Я бы сделала это по какой-то причине, а может, и по двум. Может быть, он спас ее каким-то образом? Может, она сначала тонула, в метафорическом смысле, и, спасая его, спасла часть себя. Потом он сделал грандиозный жест и...

— Вот мы и на месте, — сказал Капо.

— На месте. — Я еще раз огляделась вокруг, мои глаза сосредоточились на воде, когда я дошла до нее, затем сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, когда кое-что поняла. — По дороге сюда я подумала, что было бы неплохо закатать небольшую часть воды такого цвета на зиму. Имею в виду, что зима по-своему прекрасна, но она всегда казалась мне такой жестокой. Как будто я чувствовала холод глубоко внутри своих костей, и он отказывался уходить, даже если я была одета в теплую одежду. Тепло обжигает, но и холод тоже. — Я сунула палец в воду, немного покрутила им, а затем встретилась с ним взглядом. — Не думаю, что мне нужно забирать часть ее с собой.

Может быть, раньше... но сейчас, все, что мне нужно, это посмотреть на тебя. Заглянуть в твои глаза. Эти слова вертелись на кончике моего языка, но я их не произнесла. Атмосфера была слишком интимной, и слова казались нежными. Однако от этого они не становились менее правдивыми.

Возможно, кому-то голубые глаза Капо казались ледяными, безжалостными, хитрыми. Но Сицилия, это место, просочились в мою кровь, вытесняя холод, заставляя меня чувствовать тепло, удовлетворение и безопасность. И он тоже это ощущал. Даже в самое жаркое время лета, когда ад следовал за мной по пятам, его глаза служили мне прохладой, как и в экзотическом месте, подобном этому.

Нет, я больше не боялась стихии - но то, что страх отступил, пугало меня сильнее.

Как он стал для меня всем за такой короткий промежуток времени? Это было почти так же страшно, как ничего не иметь. Ведь что я тогда теряла?

Капо выжидающе посмотрел на меня, ожидая, когда я закончу фразу, и, сделав глубокий вдох, я подняла свой шикарный фотоаппарат и телефон.

— У меня есть это, — сказала я, глядя на лицо моего мужа на экране. Его глаза были такими голубыми, что казалось, они смотрят на меня с затемненной фотографии. — Они мои.

Капо кивнул один раз, затем развернул лодку и стал грести к выходу.

Мы вернулись на «Афродиту», и с одной из ее палуб я наблюдала за Ионическим морем, простиравшимся до самого горизонта. Цвет воды был почти гипнотизирующим в свете раннего утра. Море еще не сильно свирепствовало, чтобы образовать разрывы, которые рябили воду на мелководье. Оно было еще мягким, отчего мир казался светящимся от огней вдалеке.

Я сощурилась и попыталась представить себе различные берега, окаймляющие море. Вспоминала, что рассказывал мне Капо. Сицилия была на юго-западе. Албания - на северо-западе, хотя... нет, на северо-востоке. Греция была на востоке. Италия была одновременно на западе и северо-западе.

Было странно не знать, где я нахожусь, но в то же время это было захватывающе интересно. С каждой новой остановкой я открывала для себя другую часть света, которую даже не думала когда-нибудь увидеть воочию. Каждое утро и каждый вечер я размышляла обо всем, что произошло, и концентрировалась на том, что мне нравилось.

Пещера Нафсика была в этом списке на первом месте. Капо, похоже, учел такие вещи и, не говоря ни слова, запланировал посещение большего числа подобных мест. Я все еще думала о последней пещере, которую мы посетили. Она была еще более романтичной, чем первая - пещера Афродиты рядом с пляжем Лихнос. Согласно греческой мифологии, именно в находящемся в ней источнике купалась Афродита. Добраться до нее можно было только на лодке. И снова мы покинули яхту и поднялись на борт того судна, которое выглядело как настоящий пиратский корабль, хотя Капо им не управлял. Капо, казалось, либо знал капитана, либо тот знал его. После моего вопроса он сказал мне, что Рокко знает его и доверяет ему, и что все они зовут его просто «Капитан».

Капитан бросил якорь прямо у пещеры, после чего Капо жестом велел мне прыгать с корабля…

В светло-коричневых глазах моей жены отражалось золото, на которое был устремлен ее взгляд. Не только золото, но и серебро, и изумруды. Сокровища были частью охоты Капитана. Он сказал, что найденные ими вещи, включая ювелирные изделия, относятся к периоду от 1500-х до середины 1600-х годов. Он сказал, что изумруды были из колумбийской шахты Музо. Самые лучшие в мире.

Марипоса впитывала информацию, кивала Капитану, когда он показывал ей то или иное сокровище, а ее глаза расширялись от удивления.

— Откуда вы знаете даты? Откуда вы знаете, откуда все это взялось?

Капитан посмотрел на нее и улыбнулся.

— По записям. В основном, из грузового манифеста, в котором задокументировано все, что корабль перевозил в то время. Однако, глядя на эти изумруды, я могу сказать, что они качественные. Я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы составить верное суждение. И если в те времена на корабле они были на вес, значит, они чего-то стоили.

— Как долго вы этим занимаетесь?

Капитан перевел взгляд на меня и усмехнулся, прежде чем снова посмотреть на Марипосу.

— Я всю свою жизнь провел в море. Мой отец был капитаном собственного корабля. Или, кораблей, лучше сказать.

Некоторые из найденных золотых монет, драгоценностей и изумрудов были разложены на черном бархате в потайной комнате на яхте. Марипоса подошла и попросила разрешения потрогать ожерелье. Оно было длинным, до середины груди, с крестом на конце и тремя изумрудами, вставленными в филигранно выполненную золотую оправу. На кольце рядом с ним был еще один изумруд в золотой оправе, с двумя ангелами-вестниками с каждой стороны.

— Один из Фаусти собирается использовать их, — капитан кивнул головой в сторону груды рассыпанных изумрудов, — чтобы сделать что-нибудь для своей жены. Говорит, у нее глаза такого же цвета.

Марипоса не стала спрашивать, кто, но улыбнулась, словно знала. У жены Брандо Фаусти были зеленые глаза.

Она провела рукой по золоту, взяла кольцо и осмотрела его, положила на место, а затем взяла что-то похожее на яйцо.

— Расскажите мне об этой вещи, — попросила она, приподнимая его.

— А, — капитан подмигнул ей. — Интересный камень, если честно.

Капитан сказал Марипосе, что это безоаровый камень, указал на то, что он персидского происхождения, и рассказал, что он означает.

— Антидот. Вы когда-нибудь слышали об этом?

— Противоядие, да, — сказала она, усмехаясь. — Но безоаровый камень - нет.

— Большинство людей наслышаны о том, что он связан с магией. — Капитан рассмеялся, увидев ее лицо. — Отчасти это правда, но это не настоящая магия. Эти камни находят в желудке и кишечнике животных. Иногда людей. Это скопление непереваренных веществ, которые затвердевают. Фосфат кальция и магния превращается в камень вокруг всего, что там находится - растительных волокон или гальки, скажем, - а форму он обретает под действием сокращательных движений желудка.

Марипоса положила камень обратно на стол.

— Зачем такой кому-то нужен? — Она наклонила к нему подбородок, сложив руки. Я усмехнулся; я мог сказать точно, что она хочет вымыть руки.

Капитан восхищался ей, но его восхищение было не покровительственным.

— В те времена считалось, что они волшебные. Арабские врачи начали использовать их в VIII веке и ввели в западную медицину в XII как противоядие от мышьяка. В те времена мышьяк был популярным средством для убийства европейских дворян.

При его словах Марипоса перевела взгляд на меня. Я хотел снова усмехнуться, но подавил желание. Она смотрела на меня так, словно думала, что мне нужен этот камень.

Капитан продолжил, возможно, приняв этот взгляд за потребность в раскрытии интриги.

— Считалось, что эти камни излечивают от проказы, кори, холеры и даже депрессии. К XVI веку их искали очень богатые люди. У королевы Елизаветы I было кольцо с вставленным в него безоаровым камнем.

— Значит, эти вещи на вес золота, — сказала Марипоса.

— Тогда они были на вес золота для тех, кто их искал. Сегодня - потому что это часть того, в чем мы больше не участвуем.

— Полагаю, он не работал? — Марипоса бросила на меня жалостливый взгляд, и на этот раз рассмеялся уже я.

Капитан посмотрел сначала на нее, потом на меня, чувствуя, что это был приватный, невысказанный разговор, затем покачал головой.

— Нет. Его бесполезность была установлена французским хирургом где-то в 1500-х годах. То есть в конце 1500-х годов. Его звали Амбруаз Паре. Повар в его доме был пойман на краже серебра и приговорен за это к повешению. Паре предложил ему сделку - его отравят, чтобы проверить, сработает ли безоар, или же его просто повесят. Если он переживет отравление, то сможет выйти на свободу.

— Похоже, повар Паре был любителем пари, — сказал я.

— Абсолютно верно. — Кивнул Капитан. — Он принял яд, но умер через несколько часов.

— Черт, — сказала Мари. — Но был близко.

— Не близко ни разу, — сказал Капитан. — Он надеялся, что шансы будут в его пользу. Но иногда дела обстоят совсем иначе. Кому как не пирату этого не знать. Ты можешь сколько угодно укреплять свой корабль против посягательств других пиратов, но против сил матери-природы ничего не устоит.

Марипоса на секунду повернулась к безоару, а затем снова к нам.

— Вы можете надолго задерживать дыхание?

Капитан выглядел немного ошеломленным таким поворотом разговора. Он взглянул на меня, прежде чем ответить ей.

— Я всю свою жизнь провел в воде. Я могу задерживать дыхание дольше, чем обычный человек. Но это не входит у меня в привычку. Обычно я надеваю акваланг, когда погружаюсь под воду.

— Можете ли вы научить задерживать дыхание кого-то другого?

— Есть упражнения. — Капитан заколебался, но только на секунду. — Не возражаете, если мы обсудим это за чашечкой кофе? Длинная ночь.

После того как мы заперли секретный трюм, я проводил Марипосу в другую часть яхты, где она и Капитан сели и начали разговаривать. Появилась пожилая женщина и сказала, что принесет им кофе. Они увлеклись беседой, и я вышел наружу, оглядывая водные просторы. Прошло несколько часов с тех пор, как Капитан и несколько членов его команды поднялись на борт нашего судна и привезли с собой сокровища. Солнце только начало садиться, и вдалеке я заметил несколько кораблей, следующих за нашим.

Я достал свой телефон и набрал номер. Рокко ответил на третьем гудке.

— Амадео, — сказал он.

— Рокко.

Его глубокий, низкий смех прозвучал в трубке.

— Если это была твоя уловка, то нифига не в точку.

— Тебя не зовут иначе, — сказал я. У меня было много имен - Амадео было одним из них, хотя только семья называла меня этим именем.

— Ах, — сказал он. — У меня много имен. Тебе просто не доводилось никогда слышать их.

— Аманте не считается, — произнес я.

Он засмеялся чуть громче, потом вздохнул.

— Все в порядке с посылкой?

— Да, — ответил я. — Только мне это не нравится.

Солнце скрылось за горизонтом, и единственными огнями были те, что давали корабли, плетущиеся за нами в хвосте. Несколько человек вышли на палубы, чтобы постоять и понаблюдать за ними. Вероятно, они чувствовали то же, что и я. Тревогу.

Капитан оставил свой корабль, потому что обогнал их накануне вечером. Была даже стрельба. Он не знал, были ли это его конкуренты, нанявшие команду для выполнения грязной работы, или настоящие пираты. Если они не знали, что сокровища принадлежат Фаусти, им лучше побыстрее об этом прознать. Это была причина, по которой сокровища перевозились на нашей яхте в первую очередь. Большинство людей знали, что с ними лучше не связываться.

— Я многим не доверяю, — сказал он.

Больше ему ничего не нужно было говорить. Рокко доверил бы такой ценный груз лишь немногим. То же самое я чувствовал и по отношению к своей жене.

Рокко замолчал на несколько секунд. Я услышал, как он выдохнул, прежде чем заговорить.

— Брак уже изменил тебя, Амадео, — сказал он по-итальянски.

— У меня появилась ответственность - необходимость о ком-то заботиться. — В точку и абсолютная правда.

— Будущее не за горами.

Я знал, о чем он мне напоминает, о моей войне в Нью-Йорке, но сейчас она не имела для меня никакого значения.

— Моя жена не может долго задерживать дыхание под водой, — сказал я. — Ей лучше на суше.

— Там у нее больше опыта, как быть на шаг впереди дьявола, — сказал он почти задумчиво. — Груз будет выгружен в следующем порту. Если они подойдут слишком близко, вышибите этих ублюдков с воды.

Рокко закончил разговор, сказав, что увидится с нами в Нью-Йорке - мы встретимся за ужином.

Свет на яхте еще не включили, и я стоял в темноте, наблюдая за кораблями, пытаясь определить, как далеко они находятся.

— Что делается в темноте, то рано или поздно станет явным, — произнес мягкий женский голос.

Я повернулся и увидел, что Марипоса стоит у двери и смотрит на меня.

— Нонно, — сказала она. — Он сказал мне это. Это стих, верно?

Даже если Марипоса не видела моего кивка, она продолжала, как ни в чем не бывало.

— Он сказал, что секреты всегда раскрываются, и правда всплывает наружу - независимо от того, как долго она скрывалась.

Я протянул ей руку, и когда моя жена взяла мою ладонь, притянул ее к себе. Она вздохнула, но это был тихий вздох, и ветер унес его. Я прижал ее к себе, положив руку ей на бедро.

— Ты должна рассказать мне один секрет, — сказал я. — Утром.

— Возможно, — услышал я усмешку в ее голосе. — Но вообще-то я говорила о них. — Она кивнула в сторону кораблей. — Думаю, к утру мы узнаем, преследуют ли они нас?

— Да, но секрет в том, достаточно ли они безрассудны, чтобы попытаться украсть то, что им не принадлежит.

Мы оба замолчали. Марипоса даже не спросила меня, что мы будем делать, если они это сделают. Она знала, сколько стоит жизнь на улице. Насколько непредсказуемой может быть жизнь. Она применяла это знание к своей жизни ежедневно. Для нее реальность не была в сотнях миль. Каждый день на улицах она была так же близка к проигрышу, как те корабли были близки к тому, чтобы настигнуть нас.

Я прочистил горло.

— Кто я и что я делаю, преследует меня, Марипоса.

— Тогда это преследует и меня. — Таковой была наша договоренность.

Как и тогда, когда она поняла, что случилось с Замбони, тем ханыгой, который посмел обидеть мою девочку, она глубоко-глубоко вдохнула и выдохнула. Но когда на этот раз моя бабочка положила свою руку на мою, она не дрожала.

Cuando Me Enamoro крутилась у меня в голове, пока вертолет летел над Санторини. Обычно дополнительное судно доставляет нас с яхты на сушу, но, учитывая обстоятельства нашего прибытия, похоже, Капо взял дело в свои руки, и мы полетели с вертолетной площадки на яхте.

Я не жаловалась. С такой высоты открывался захватывающий вид, и я знала, что вблизи это будет незабываемое зрелище. Мои руки судорожно сжимали фотоаппарат, а разум представлял, как я трогаю все вокруг. Остров был живым за счет текстур и цветов, которые соответствовали окружающему его морю: ослепительная белизна каменных домов, голубые крыши церквей, деревянные двери и ставни - все это соответствовало мозаичному цвету воды. Солнце палило, и день был уже жарким, но море напоминало мне прохладный напиток в сверкающем бокале.

Мои ноги коснулись земли, и я была готова бежать. Я впитывала все вокруг, пытаясь впитать виды через кожу и фотоаппарат. Чего я не заметила, так это яркого цвета всех ярко-розовых бугенвиллей, которые либо росли дико, либо были посажены так, чтобы лежать как идеально развешанные шарфы над дверями. Или перекидывались на белые кубические домики, сложенные на склоне горы, как мазки яркой краской.

Все вокруг словно отражало окружающую природу, а в палящем солнечном свете цвета были почти неоновыми. Это было соревнование между моими солнцезащитными очками и фотоаппаратом - кто из них чаще оказывался перед моим взором.

Это был не мой день и не день Капо, чтобы выбирать, чем заняться, поэтому мы задержались на крутых улицах, некуда было идти. Хотя в уме я прокручивала поход по магазинам, о чем и сообщила Капо.

Он приподнял брови, но ничего не сказал. Я знала, что если не потрачу немного денег, он скажет, что я не выполняю свою часть договора. Итак, я начала покупать вещи то тут, то там: сувениры для нас, коллекционные вещи для семьи Капо и подарки, которые, как я думала, могли бы понравиться Кили. В основном я покупала вещи на рынке. То были изделия ручной работы, а целью их приобретения была поддержка местных жителей. Но сегодня... у меня на примете было платье, и хотя я была не против покупать одежду не от модного бренда, у меня было чувство, что это платье может быть дороже, чем обычно, потому что в моей голове оно казалось особенным.

На самом деле, у меня не было проблем с тем, чтобы тратить деньги Капо. У него их было много, и это было частью нашего соглашения. Но для меня все еще было в новинку, что я могу покупать все, что захочу, а не что-то одно. Если мне нравились туфли, он поощрял меня покупать такие же туфли разных цветов. Когда мы заказывали еду, я делала небольшую паузу, прежде чем добавить что-то к нашему основному заказу. Много раз в жизни мне приходилось выбирать между квартплатой и продуктами, и мне потребуется еще больше времени, чтобы привыкнуть к тому, что мне больше не нужно беспокоиться об этом аспекте моей жизни.

Было уже поздно, и мы остановились в отеле на суше на ночь или две. На улицах было многолюдно. Санторини казался более туристическим, но мне нравилось, что Капо организовал остановки в тех местах, где они были, и в тех, где их не было. После ужина в прибрежном ресторане, где Капо отведал свежих устриц, я едва могла держать глаза открытыми.

Потребовалось немало усилий, чтобы вымотать меня, и Капо докончил начатое после того, как мы вернулись домой.

На следующее утро мы позавтракали в постели и снова вышли на улицу. Это был еще один яркий день, и что-то во мне цеплялось за свободу, которую я в нем нашла.

— Я хочу еще походить по магазинам, — сказала я Капо, пока рассматривала уличные витрины.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— В другом районе?

— Да! У меня было платье на примете, и я надеялась, что смогу его отыскать.

Капо усмехнулся и положил руку мне на поясницу, направляя меня через людской поток пешеходов и следя за тем, чтобы никто не налетел на меня и не сбил. Но по пути я увидела ослов, которые поднимались по крутизне улицы с туристами на спине.

— Заплати человеку, — сказала я Капо, поглаживая одного из невостребованных ослов. Я беспокоилась, что им будет слишком тяжело, но все они были здоровы, их шерсть блестела на солнце, и казалось, что о них хорошо заботятся. Тем не менее, я не хотела нагружать его, а просто прогуляться с ним по улице.

Капо бросил на меня взгляд, такой же, какой был у него, когда он назвал меня властной на Сицилии, но он заплатил человеку. Он заплатил только за одного.

— Ты собираешься идти пешком? — сказал Капо, глядя, как я беру поводья и направляю ослиную задницу на первую ступеньку.

— Да, — ответила я. — Я даю, э-э…

Я попыталась посмотреть назад, но не смогла ничего увидеть.

— Ему, — сказал Капо.

— Я даю ему передышку.

Я назвала его Осел II, в честь того, который был в «Шреке». (Я смотрела этот мультипликационный фильм в Нью-Йорке с Капо. Хотя выражение «смотреть вместе с Капо» можно сказать с натяжкой. Он заснул.) Осел II был спокойным ослом, за исключением тех случаев, когда мы проходили мимо другого осла, спускающегося вниз, и он пытался укусить его или ее.

— Не сегодня, — сказал Капо, крепче сжимая поводья, пока мы не проехали мимо заклятого врага Осла II.

— Думаю, у всех, даже у ослов, есть враги, — сказала я Ослу II. Он кивнул головой, а затем издал звук, от которого я рассмеялась. — А по утрам я делаю вафли!

— А ты знаешь, как их делать? — вопросительно протянул Капо, сощурившись. Наверное, пытался понять, зачем я выкинула этот фортель.

Я рассмеялась над его недоуменным выражением лица, а Осел II снова хмыкнул и кивнул головой.

— Это из фильма, — сказала я, вздохнув. — Но я могла бы научиться. Делать вафли, имею в виду.

— Не сомневаюсь, — сказал Капо. Некоторое время мы молчали, двигаясь в хорошем темпе, наслаждаясь видом, поднимаясь все выше и выше. — Никто никогда не смеялся рядом со мной так, как ты.

Я подумала, что, возможно, он шутит, но в Капо было одно свойство: он был практически лишен чувства юмора. Когда он смотрел на меня так, как смотрел - совершенно сбитый с толку моим... обаянием, или как он хотел это называть - его реакция на некоторые вещи, которые я делала и говорила, заставляла меня смеяться. Он наблюдал за мной, как волк наблюдал бы за порхающей бабочкой, танцующей вокруг его головы, не уверенный, заинтригован ли он или хочет проглотить ее целиком.

Отойдя на другую сторону дороги и посмотрев на остров, я сделала снимок. Я пыталась понять, как ответить на его комментарий. Сказать Капо, что я не часто смеюсь, но рядом с ним... я чувствую свободу быть счастливой. В моей голове это звучало нормально, но будучи произнесенным вслух, это признание казалось пошлым. Мне хотелось, чтобы у меня были слова, которые я могла бы предложить ему. Он постоянно делал для меня всякие романтичные вещи, но делал их так, что они казались... глубоко романтичными - сопоставимыми с розами, вином и шоколадом, но в более тонкой форме. Никакого гребаного сыра.

Я обернулась и сфотографировала его с Осликом II. Возможно, Капо увидел что-то на моем лице, что я не осознавала, что показываю ему, потому что он прочистил горло и сказал:

— Мне нравится.

— Что я смеюсь?

— Рядом со мной, — сказал Капо, быстро пожав плечами.

Капо был одет в темно-синюю рубашку и легкие брюки (пистолет был спрятан за поясом). Сзади вокруг него вспыхнул свет, лучи ослепили, и я подняла камеру и сделала еще один снимок, надеясь поймать его таким, каким его видела только я. Полным света в мире, который был скорее кошмаром, чем сном.

Я подражала его пожатию плеч, но не в саркастическом смысле.

— Мне тоже это нравится, — сказала я, а затем подошла и встала рядом с Капо. Я поправила волосы, достала свой телефон и сделала селфи нас двоих, а потом нас троих.

Никто из нас ничего не сказал, и мы начали вести Осла II вверх, мы шли нога в ногу, пока продолжали подниматься. Дул легкий ветерок, охлаждая мою перегретую кожу, и я глубоко втянула его в себя. В основном в воздухе пахло ослом, и я понимала, что и от меня, вероятно, тоже.

— Возможно, мне придется повременить с новым платьем, — сказала я, обнюхивая себя. — Они, наверное, выставят меня из магазина.

— Сегодня днем мы отправляемся на частный остров, — сказал Капо, кивнув через плечо, как будто именно туда мы и направлялись. — Но неважно, будь на тебе даже подгузник, когда ты войдешь - они почувствуют только запах денег.

— Правда, — сказала я, и мы больше не разговаривали, пока добирались до вершины.

Мне казалось, что я стою на вершине мира.

Затем Осел II издал визг и развернулся на ступеньке быстрее, чем я себе представляла его возможности, отталкивая других ослов с дороги, пытаясь добраться до того, который спускался вниз.

— О, черт, — сказала я. — Надеюсь, он не собирается напасть на того другого!

— Нет. — Капо наблюдал за этой сценой, его это не беспокоило. — Он следует за своей Дженни - своей девочкой. Возможно, это причина его противостояний с другим ослом по имени Джек.

— Дженни и Джек? Разве это не должны быть «Джек и Диана»? — Это была олдскульная песня, которая звучала на радиостанции Капо.

— Дженни и Джек - это женское и мужское имена для осла.

Капо был прав. Когда Осел II подошел к Дженни, за которой он охотился, он остановился и навис над ней, заставив ее подойти ближе к краю, чем это было удобно наезднику.

Я обернулась, сделала несколько снимков, все время пребывая в легком возбуждении от того, что мои ноги находятся где-то еще, кроме улиц Нью-Йорка.

— Не могу поверить, что я здесь. В Греции. В аду с тобой.

— Я тоже, — пробормотал он.

Ответ Капо и звук его голоса заставили меня повернуться и посмотреть на него. Выражение его лица повторяло его тон: задумчивое.

— Ты уже бывал здесь раньше, — сказала я. Хотя он не был во всех местах, где были мы, он был в Греции.

Капо покачал головой.

— С тобой. Моей женой. Ты другая.

— Да. — Я вдруг почувствовала себя немного неловко. Его комментарий был грубым по сравнению с его тоном раньше. — Другая.

— Не такая, как я ожидал от жены, — сказал он. — Как жена.

— А?

Он усмехнулся.

— Ты приняла эту часть быстрее, чем я думал. — Затем Капо протянул ладонь и взял мою ладонь в свою, поднеся костяшки пальцев к своим губам. Теплый воздух струился по ним от его дыхания. — Ты настоящий друг, — сказал он по-итальянски.

Ты приняла эту часть быстрее, чем я думал, - эти слова прозвучали из его уст, но я могла бы поклясться, что почувствовала, как он произнес: «Ты влюбилась в меня быстрее, чем я думал».

Прежде чем я успела ответить - если бы вообще успела; в этом не было ничего чертовски пошлого, - он кивнул за спину.

— Пойдем. Ты же не хочешь, чтобы магазины закрылись.

С этими словами я попрощалась с Ослом II. А тепло солнца и слова Капо струились по моим венам даже после захода солнца.

Я свернулась калачиком в маленьком коконе из свежих одеял и самых мягких простыней, которые я когда-либо чувствовала. Капо лежал рядом со мной, излучая тепло тела, от которого мне было еще комфортнее, чем от кровати. В каюте было прохладно, но его тепло прекрасно сочеталось с этим. Воздух был прохладным, и в нем витал аромат моих духов в сочетании с одеколоном Капо.

Я улыбнулась, вспомнив свадьбу, которую мы сорвали перед отъездом с Санторини. Я не думала, что Капо втянется в игру, но после того, как это предложение вырвалось из моих уст, он пожал плечами, крепче сжал мою руку и потянул нас в толпу. На мне было тонкое платье макси, которое развевалось на ветру, нежась на моей коже, и я, наверное, танцевала несколько часов. Мы покинули остров позже, чем ожидалось, а улыбка все еще оставалась на моем лице. Я заснула с ней, мои щеки болели, как и все мышцы в моем теле, но в самом лучшем, черт возьми, смысле.

Мне снилось, что я стою близко к краю горы, а подо мной океан во множественных оттенках синего. Задыхаясь, я начала падать, но меня выдернули из сна прежде, чем я успела упасть в воду.

— Шторм, — сказал Капо.

Я моргнула, пытаясь заставить свои глаза и разум адаптироваться, не понимая, откуда это взялось. Его хватка на моей руке была крепкой. Я была отчасти на кровати и на полпути к полу - Капо был единственной силой, удерживающей меня от столкновения с ним. Он схватил меня крепче, как будто протянул руку прямо перед тем, как я опрокинулась, и снова притянул меня к своему телу.

Мне потребовалось мгновение, чтобы полностью проснуться. На заднем плане звучала песня, которую я слушала раньше. Не его, а моя. Я пыталась запомнить ее слова.

Затем я вспомнила, что он сказал.

— Шторм? — повторила я, мой голос при этом звучал мягко и сонно.

Каюта зашумела, как будто у нее были суставы, и эти суставы разом напряглись. Затем яхта накренилась, и жуткий скрип затих. Я почувствовала отголосок... (Волны?)... в моем животе, и мое сердце начало учащенно биться.

— Мы столкнулись с ним. Неожиданно.

— О, — сказала я.

Капо сказал, что частный остров, на который мы направлялись, находится в девяти или около того часах езды. Мы были, вероятно, на полпути туда. Надеюсь, достаточно близко, чтобы мы могли выплыть, если яхта окажется под водой. Я не чувствовала воды под ногами с тех пор, как поднялась на борт, но ее мощь тогда я прочувствовала. Казалось, что мы то поднимаемся, то опускаемся.

— Боже мой! — Яхта, казалось, накренилась вправо, и я перекатилась прямо через Капо. Он снова поймал меня, прежде чем я оказалась на полу.

Несмотря на то, что было темно, наши лица были так близко. Я чувствовала запах мяты от его дыхания и своего, когда я выдыхала, а он вдыхал.

— Мне придется тебя прижать, — сказал он, его голос был тихим и хриплым.

От этого звука я вздрогнула, и мое сердце забилось еще быстрее. Несомненно, Капо почувствовал это, так как мое билось с его в унисон.

Я по-своему флиртовала с ним, когда хотела его, но Капо обычно делал хищные движения, превращаясь в голодного волка, когда хотел меня. Казалось, он умирал от голода, постоянно пожирая меня, но никогда при этом не насыщаясь. Что-то нахлынуло на меня, подобно волне, и я впилась ногтями в его плечи, чтобы сдержать этот порыв. Внезапный порыв прижаться губами к губам моего мужа и целовать его до тех пор, пока он не задохнется, тоже пропал.

Мы были так близко. Единственное, что нас разделяло, - это песня, зацикленная на повторе на заднем плане.

— Бери, что хочешь, Марипоса, — сказал он, и шуршащий гравий в его голосе, как песок на моей коже, разрушил все мои запреты.

Мои губы обрушились на его губы. Это был не мягкий поцелуй, и даже не медленный. Поцелуй был похож на столкновение, такое же неистовое, как волны, бьющиеся о борт яхты. Стон, вырвавшийся прямо из глубины моей груди, затянулся, когда я разорвала поцелуй и отстранилась от Капо. Я исследовала его тело губами и языком, пробуя на вкус каждый сантиметр его кожи. Как пляжи и деревни до этого, он тоже представлял смесь текстур и цветов. Я жаждала моего мужа; я хотела впитать его, как впитывала воспоминания.

Рука Капо скользнула в мои волосы, и они обрели объем в его руках, на что я никогда раньше не обращала внимания. Когда Капо прикасался ко мне, я почти чувствовала себя преображенной, существом, чьи шрамы делали меня еще прекраснее. Простое прикосновение заставило меня почувствовать, что мои волосы сотканы из шелка, а не из того, чем они были на самом деле.

Мои руки скользнули по его бокам, когда я, задыхаясь, снова нашла губы Капо. Наши руки переплелись, и мы покатились по течению океана, тело Капо оказалось лежащим поверх моего. То, как он исследовал мое тело, каждый его дюйм... его тело, казалось, поклонялось моему.

Хотя, как и в поцелуе, в движениях наших тел не было ничего мягкого или медленного. Казалось, мы оба тонули, каждый из нас был жизнью другого, необходимой нам для выживания, и при этом мы не могли ухватиться за нить жизни достаточно быстро.

Пот покрывал мою кожу от усилий сдерживаться, а мои кости дрожали. Я почувствовала такой же стук в его теле, и когда Капо вошел в меня, корабль наклонился вперед, и он тоже. Я вскрикнула; проникновение было столь же резким, сколь и плавным. Мои ноги обхватили талию Капо, фиксируя ощущения, а он прижал меня к себе, не позволяя отодвинуться от него. Держал меня в центре.

Где-то в глубине моего сознания звуки, которые мы издавали, отдавались эхом, как и стук моего сердца, когда он трахал меня так, будто от этого зависела его и моя жизнь. Его движения подстраивались под бурные и безрассудные движения моря: оно качалось, мы качались; оно погружалось, он использовал его ритм как импульс, чтобы еще глубже проникнуть в меня. Несмотря на то, что наши тела бушевали, удовольствие от нашего единения было настолько сильным, что не было похоже на то, что я когда-либо прежде испытывала.

Он врывался в меня самым лучшим образом. Разрушая мой кокон, освобождая меня от его ограничений, помогая мне двигаться к чему-то еще более прекрасному.

Двигаться к жизни.

С ним.

Буря бушевала, а мы бушевали вместе с ней.

— Тук-тук, тук-тук.

Эти слова вырвались изо рта моей жены. Мы ехали на велосипедах по тропинке на частном острове, и в некоторых местах рельеф местности был неровным. Это было впервые за все время, когда она что-то сказала. Почти всю поездку Марипоса напевала песню, которую поставила на повтор накануне вечером, а я разбирал слова. Она так делала. Похоже, ей нравились некоторые песни в целом, но некоторые из них она ставила на повтор, чтобы запомнить слова и действительно понять их смысл.

Марипоса бросила на меня взгляд на короткую долю секунды, а затем ее велосипед начал качаться, и мне пришлось поймать ее, пока она не упала. Жить - значит рисковать, мараться в грязи, и даже крови, но если я буду рядом, она получит опыт без шрамов.

Она остановилась, и я остановился. Мы находились под пологом деревьев, и сквозь просветы я мог видеть далекое море, набегающее на берег, все еще неспокойное после ночного шторма. На ней было светло-голубое платье и темно-коричневые сандалии. Моя жена приподняла подол платья, доведя его до бедер, и позволила воздуху коснуться ее ног.

Бабочка посмотрела на мою руку на своем велосипеде, а затем встретилась со мной взглядом.

— Ты должен сказать, «кто там», Капо.

— Кто там, — сказал я.

Ее глаза стали похожими на щелки, но затем она рассмеялась.

— Ты бы испортил тайминг опытного стендапера. — Она покачала головой. — Кактус.

— Кто кактус.

— Это должен был быть вопрос, но... неважно. Кактус звучит идеально!

Возможно, судя по выражению моего лица, она вздохнула.

— Катаемся на велосипедах, Капо, — сказала Марипоса, постукивая по рулю. — Мне все еще нужна практика. Кактус? В восторге? — Она покачала головой. — Тебе нужно чуть больше тук-туков, пока один не рассмешит тебя. Дядя Тито признался мне, что шутка не расколотит твою скорлупу. Нонно согласился.

— У меня найдется одна для тебя, — сказал я.

Ее глаза засияли.

— Я готова.

Я почти усмехнулся от выражения ее лица и того, как Марипоса это сказала. Она вела себя так, будто ей придется держаться за свой велосипед ради этого.

— Тук-тук.

— Кто там?

Я намеренно произнес это более низким голосом.

— А кого бы ты хотела видеть?

Выражение ее лица стало грустным, и это было так невинно, что я разразился смехом, который застрял у меня в горле, прежде чем я успел его прочистить. Она тоже рассмеялась. Громче и сильнее, чем я. Она не могла перевести дыхание. На секунду Марипоса взяла себя в руки, потом посмотрела на меня и снова начала.

Она подняла руку.

— Я в порядке, — с трудом выдавила Марипоса. — Но выражение твоего лица, когда ты это произносил... Я должна перестать думать об этом, или-или... — Марипоса пошла рядом с велосипедом, намеренно не глядя на меня, из ее уст то и дело вырывались взрывы смеха.

Я догнал ее через шаг или два, и мы шли бок о бок, тропинка была достаточно широкой. Свет пробивался сквозь деревья в некоторых местах и заставлял ее волосы блестеть, когда мы проходили под лучами.

Марипоса выглядела здоровой. Здоровее, чем я когда-либо видел ее. Кожа моей жены была скорее оливковой, чем загорелой, а ее светло-коричневые глаза были яркими и живыми. Она немного прибавила в весе, но еще не достаточно. Ее грудь и задница покачивались, особенно когда Марипоса наезжала на кочку. Это было чертовски гипнотичное зрелище, когда бросалось в глаза.

Она глубоко вздохнула и посмотрела на меня. Я усмехнулся. Марипоса тоже ухмыльнулась, но через секунду улыбка сошла с ее лица, и она повернулась лицом вперед.

— На самом деле у меня есть ответ на этот вопрос - но это тот человек, которого я не хотела бы видеть.

— Розария, — сказал я.

Розария была женой Рокко, но они придерживались принципа свободы в отношениях. Розария и ее сестра были в доме на острове, когда мы приехали. С ними были трое мужчин. Розария и ее сестра считались итальянскими оперными дивами, и через два дня у них был назначен концерт в Афинах. Розария утверждала, что она не знала, что мы решили воспользоваться домом на частном острове на несколько дней. Розария лгала, когда того хотела, и ей было глубоко плевать, кто об этом знает. Она говорила правду так же хорошо, как и ложь - безапелляционно и без паузы. Некоторые люди лгут, потому что боятся сказать правду. Она лгала, потому что знала, что большинство людей не станут ее за это осуждать. Ей нравилось играть в игры. Именно поэтому она и объявилась здесь.

Когда я положил руку на спину жены и начал направлять ее к двери, Розария остановила нас.

— Мы уже уезжаем, — сказала она. — Мы остановились только для того, чтобы осмотреться здесь.

Я не принадлежал к числу тех, кого забавлял ее бред. Я бы не стал находиться рядом с ней. Розарии было неведомо понятие личных границ, но она поняла, насколько узкими были мои границы, когда я повернулся, чтобы уйти с женой. Тогда ей пришлось уступить - для нее нет реакции хуже, чем плохая. И они готовились отплыть на своей частной яхте, когда мы вышли на тропинку.

Мы замолчали, и я снова начал думать о песне на повторе.

— Она смотрит на тебя, — сказала Марипоса. — И эта ее сестра тоже.

Мне потребовалась секунда, чтобы посмотреть на нее. Она прищурилась. Должно быть, почувствовала мой взгляд. Марипоса посмотрела на меня, затем секунду или две смотрела вперед, после чего снова встретилась со мной взглядом. Она остановилась, и я тоже.

— Мне это не нравится, — сказала моя жена. — Это выглядит так недвусмысленно.

— У нас есть договоренности, — произнес я.

— Ага, — сказала Марипоса надтреснуто. — В курсе.

— Помимо нашей договоренности, — сказал я, — она жена Рокко и она не в моем вкусе.

— А кто в твоем вкусе.

Я протянул руку и коснулся ее щеки. Марипоса была разгоряченной, как пламя, то ли от погоды, то ли от ее вспыльчивости.

— Ревнивое маленькое существо, которое любит пошутить.

Она улыбнулась.

— Такие неудачные шутки?

— Поставь велосипед к дереву, — сказал я, кивнув в сторону одного из деревьев.

Без колебаний моя бабочка так и сделала, а затем повернулась ко мне, подняв руки, как бы говоря... что теперь?

Усевшись обратно на велосипед, я поддержал его ногами и положил руку на углубление между рулями.

— Садись. — Прежде чем она успела что-то сказать, я сказал: — Мы уже решили проблему с твоей уни.

— Из твоих уст это звучит так... я даже не знаю...

— Ты ее так называешь.

У нее имелись названия практически для всего. Кто, блядь, знал, откуда они брались? Некоторые из них лежали на поверхности, но без сомнения, их происхождение брало начало из глубоких недр ее воображения.

Моя жена пожала плечами, то ли от моего комментария, то ли от того, что она сделала дальше. Это была загадка, которая принадлежала только ей. Я указал Марипосе направление, когда она взобралась на руль, повернувшись ко мне спиной и попой. Она положила свои руки поверх моих, как только удобнее устроилась. Я направил железного коня вверх, и она закричала! когда мы пролетали под пологом деревьев.

Ее смех, казалось, отдавался эхом, когда она немного расслабилась.

— Давай, Марипоса, — сказал я ей. — Раскинь руки.

Как только Марипоса почувствовала себя достаточно уверенно, медленно, сначала нерешительно, она раскрыла руки, как будто летела. Марипоса засмеялась, но на этот раз немного тише, почти так, как будто это предназначалось только для нее. Что-то, что она должна помнить, если когда-нибудь окажется там, где была раньше. Посреди битвы за свою жизнь.

Это было чертовски душераздирающе.

Я не мог обещать ей этого. Жизнь непредсказуема, особенно та жизнь, которую вел я, и самое большее, в чем я мог поклясться, это то, что о ней всегда позаботятся, если со мной что-то случится, в плане денег.

Когда деревья расступились и лес выплюнул нас, мы увидели Розарию вдалеке, недалеко от дома. Она держала в руке свой телефон, нацелившись на нас, и когда мы были достаточно близко, она опустила его.

Несколько мгновений спустя Марипоса получила текстовое сообщение, и огромная улыбка озарила ее лицо, когда она проверила его. Она показала его мне: мы вдвоем выходим из леса, бабочка передо мной учится жить - как использовать эти растущие крылья.

Розария кивнула мне, и я кивнул в ответ. Затем она и ее сестра, а также трое сопровождавших их мужчин, поднялись на борт своей яхты.

— Что теперь, Капо? — У Марипосы перехватило дыхание.

— Переоденься, — сказал я, кивнув в сторону дома. — Сегодня мы поужинаем над водой.

Погрузившись в глубокую ванну, я задумалась, сколько подобных владений было у семьи Фаусти. Сколько яхт. Сколько машин. Сколько самолетов. Я не думала, что яхты, машины или самолеты - это большой секрет, но что насчет таких секретных мест, как это? Чувствовала, что за это знание придется заплатить высокую цену, и не в виде денег. Эти места, вероятно, были похожи на все затонувшие сокровища под водой - они существовали, но знание об их местонахождении могло стоить вам жизни.

Я понятия не имела, что Капо делал для семьи Фаусти, но могла бы это выяснить, захоти я поиграть в эту игру. Мне было все равно.

Было легко заметить, что Капо и Рокко были чем-то похожи, и Рокко мне очень нравился. Его жена, Розария? Что насчет нее? Не особо. Она всегда была дружелюбна ко мне, но иногда я видела осуждение в ее глазах. Как будто она сравнивала нас и задавалась вопросом, почему он женился на мне, а не на ней. И потом то, как она смотрела на моего мужа.

Она хотела его. И ее сестра тоже.

Огонь, не имеющий ничего общего с температурой воды, сжигал меня изнутри. Я не ревновала к Розарии, но ее откровенный пристальный взгляд выводил меня из себя. Это было грубо, и я почувствовала облегчение, когда они покинули это место.

Но фотография, которую она сделала, вызвала улыбку на моем лице. Я собиралась вставить ее в рамку. Уже обдумывала, куда повесить ее в нашем доме в Нью-Йорке, когда снова заиграла песня, которую я слушала на яхте. Я перестала тереть кожу намыленной мочалкой и слегка наклонилась в сторону.

Капо принял душ и стоял перед зеркалом с полотенцем на талии, зачесывая волосы назад.

Улыбка, которую я не могла сдержать, расплылась по моему лицу. Ранее все его мысли и внимание были где-то в другом месте, и я подумала, что это связано с неожиданным появлением Розарии. Но перед купанием он сказал мне кое-что, что дало ответ на загадку после того, как я собрала все подсказки вместе.

— Почему кто-то желает жить вечно? — спросил он меня.

Мои пальцы замерли на крючке бюстгальтера. Я как раз собиралась его снять. Встретилась с Капо взглядом в зеркале.

— Эм... потому что жизнь настолько хороша, что это кажется хорошей идеей?

— Хорошая идея, — повторил Капо, в его голосе прозвучала интригующая нотка.

Казалось, эта мысль даже не приходила ему в голову - что кто-то может не хотеть умирать. Или что принять смерть так же просто, как принять тот факт, что мы все должны дышать, чтобы жить. Это просто часть жизни. То есть, я знала, что смерть - это часть жизни, и я никогда даже не думала о том, что хотела бы жить вечно, но в последнее время... я могла понять, почему кто-то может этого хотеть.

— Да, — сказала я, снимая лифчик. — Может быть, если ты найдешь что-то или кого-то, ради кого стоит жить... разве ты бы захотел, чтобы твоя жизнь оборвалась?

— Смерть неизбежна, — сказал Капо. — И жить вечно было бы крайне утомительно. Вместо того чтобы хотеть жить вечно, кто-то может посчитать более разумным умереть прямо перед тем, ради кого он так или иначе живет. Тогда не пройдет и секунды, как им придется ощутить эту потерю.

— Что? — Я едва слышно выдохнула. Не потому, что его логика не имела смысла, или что Капо сказал это в романтической манере, но правдивость его слов поразила меня в самое сердце.

Мой муж пожал плечами.

— Для меня это имеет больше смысла.

— Ты думал об этом?

Капо кивнул.

— С тех пор, как ты впервые поставила эту песню. Тебе нравится размышлять над словами.

Он оставил меня стоять там, а сам направился в душ. Я же так и не нашлась, что ответить. Пока не пустила воду в ванной, я не поняла, почему он думал об этом - о тексте песни - и именно поэтому он был так задумчив весь день. Капо пытался понять, как я понимаю историю, лежащую в основе песни.

Честно говоря, я просто пыталась ее запомнить.

Я моргнула, когда Капо что-то сказал мне - он собирался лично проследить за тем, чтобы нам накрыли ужин. Я кивнула и посмотрела, как он уходит. Капо был уже одет, и от него тянулся тонкий шлейф одеколона, который все еще оставался в капельках водяного пара.

Он сменил песню, тоже на что-то более старое - куда более старое, чем он сам. I've Got a Crush on You.

Я погрузилась в ванну поглубже, нырнув под воду, позволяя воде смыть насыщенность событий этого дня. Было ощущение, что я покрылась коркой соли, и когда я всплыла обратно, ее кусочки плавали на поверхности. Я задерживала дыхание, но, хотя я и пробыла под водой чуть дольше обычного, я не собиралась в ближайшее время бить рекорды. Может быть, у меня была клаустрофобия, потому что, находясь под водой, я почти чувствовала панику, как будто доступ кислорода в мои легкие перекрывали, и я начинала задыхаться. Я всплыла, отплевываясь и вытирая волосы с лица. Мои легкие горели, и я глотала воздух.

Затем, когда я полностью открыла глаза, то увидела, что Капо стоит у стены и смотрит на меня. Прежде чем я успела понять, что он делает, он поднял меня из ванны, мокрую до нитки, и отнес в основную ванную комнату. Он взял полотенце с полотенцесушителя и укутал им меня, прежде чем усадить меня на пол.

— Не задерживай дыхание, когда меня нет рядом, — сказал он.

Я кивнула, не зная, что еще сказать или сделать. Я открыла рот, чтобы спросить об ужине, но Капо взял полотенце и притянул меня к себе. Наши тела столкнулись, губы тоже, и после этого все стало очень скользким. Я не была уверена, был ли пар на зеркалах от горячей ванны или он исходил от нашего горячего дыхания.

Капо оставил меня снова вымыться и сказал, что ужин был готов десять минут назад, но чтобы я не торопилась собираться.

Через тридцать минут макияж и прическа были готовы, и я была полностью готова. Когда я ходила по магазинам на Санторини, я выбрала два платья. Я искала только одно, для поездки в Афины, но мне приглянулось другое, и я не могла оставить его без внимания.

Это платье напомнило мне мое свадебное платье, но в более раскрепощенном его варианте. Я хотела шокировать Капо - не тем, как работает мой ум, или тем, что вылетает из моего рта, а своим телом.

Мое свадебное платье выглядело так, будто было сшито из крыльев бабочки, вены, проходящие через него, были так очевидны в дизайне платья. Это было то, что мы разделяли между собой - голубая бабочка имела для нас двоих особое значение.

Это платье...

Я провела по нему рукой, слегка вздохнув. Оно было белым и почти прозрачным, но вены бабочки были так заметны, окрашенные в насыщенный синий цвет Санторини. Линии были очень тонкими, но платье выглядело так, будто его собрали из мягких лоскутков материала.

Я решила сделать легкий макияж, позволив загару подчеркнуть цвет моих светло-коричневых глаз и черты лица. Волосы рассыпались вокруг меня волнами. Грудь упиралась в материал, соски были твердыми, несмотря на тепло, а глубокое V-образное декольте подчеркивал кулон Афродиты, который подарил мне Капо. Под мягким светом ванной комнаты рубин сверкал, как и кольца на безымянном пальце моей левой руки.

Материал приятно прижимался к телу, и, поскольку у нас был ужин в домашней обстановке, я решила не надевать сандалии и пойти босиком. Я взяла свои духи, чтобы побрызгаться перед выходом на улицу, но вместо этого схватила новый флакон. Он лежал там, когда я потянулась за лосьоном для тела. Лосьон был от дизайнера, о котором я слышала раньше, и флакон был таким же прекрасным, как и аромат, заключенный в нем. Он был голубым, как воды Сицилии и Греции, и пах цитрусовыми, лимонами и апельсинами, с нотками чего-то цветочного.

Раньше я влюблялась в аромат, потому что он заставлял меня почувствовать то, что я не имела возможности почувствовать в обычной жизни. На этот раз я влюбилась в него, потому что он заставил меня почувствовать себя женщиной. Я знала, что каждый раз, когда я его наношу, он заставляет меня думать о Капо и о нашем пребывании на Сицилии и в Греции.

Время, которое превращало девушку, которая всегда бежала от жизни, в женщину, которая принимала ее - ад и все вытекающие.

Дядя Тито говорил мне, что запахи обладают силой. Они обладают магией возвращать нас к людям и местам - к тому, кем мы были в прошлом и что чувствовали тогда. Я знала, что принюхиваясь к запаху этих духов, я буду думать о прохладном море, горячей коже, соли на губах; о купании голышом ночью под звездами; о походах в места, где растут только полевые цветы и пасутся козы; о том, как я ввалилась на чью-то свадьбу и танцевала до тех пор, пока мое лицо не стало выглядеть так, будто на нем навсегда застыла улыбка; о сплаве на плоту по горе Олимп; о сплаве на каяках по воде, настолько прозрачной, что ее поверхность напоминала стекло, а глубины были похожи на голубые и зеленые сокровища; о сексе в укромных бухтах; о пиратах; и еде, на употребление которой порой требовалось не дюжее мужество, например, салат из морских ежей (только что выловленных из моря) и баранины, и о сладком привкусе гранатов, задерживающемся на моем языке...

Будто этот флакон и жидкость в нем запечатлели все эти моменты и навсегда запечатлелись в моих чувствах. Я сказала Капо, что хочу взять с собой домой немного моря, чтобы запомнить эту поездку, но вместо этого он подарил мне нечто гораздо более мощное.

Воспоминания в бутылке.

Я никогда не чувствовала такого прекрасного запаха на своей коже. Он был легким, но оставался в воздухе даже после того, как я уходила. Этот аромат был дороже всех остальных, но это не имело значения. Он был бесценен для меня тем, что заставлял меня чувствовать.

То же самое чувство я испытала в церкви, когда Капо ждал меня в день нашей свадьбы, заставляя мои ноги двигаться, и я последовала на улицу под песню Фрэнка Синатры.

Мой муж ждал меня, наблюдая, как женщина и мужчина накрывают для нас стол. От дома - виллы? - к воде тянулся длинный пирс, на конце которого стоял стол. Над ним бугенвиллеи создавали своеобразный навес. В свете зажженных факелов, выстроившихся в ряд вдоль пирса, цветы казались неоново-розовыми на фоне пламени и заходящего солнца.

Когда мужчина и женщина начали возвращаться к дому, я встала чуть в стороне. Я не хотела, чтобы они увидели меня и выдали мое присутствие. Капо кивнул им, когда они приблизились, они кивнули в ответ, а затем исчезли через другую дверь, ведущую в другую часть дома.

Капо подошел к концу пирса и посмотрел на еду, затем на воду. Через минуту он обернулся.

Наши глаза встретились, и я слегка помахала рукой.

Капо встретил меня на полпути и взял мое запястье, его нос задержался на моем пульсе.

— Ты нюхаешь меня, Капо, — сказала я. Когда он посмотрел мне в глаза, я улыбнулась.

— Я бы вдохнул тебя всю, если бы мог, — сказал он.

— Такой голодный, да?

— Изголодался. — Он протянул мне руку, и мы прошли остаток пирса вместе.

Мне не хотелось благодарить его за новые духи, но я хотела, чтобы Капо знал, что они значат для меня, по-своему.

— Других духов, которые ты мне покупал до этого, было достаточно, ― сказала я. — Но эти... — Я подняла руку, чтобы Капо мог снова понюхать мое запястье. — Они... голубые.

Я усмехнулась, заметив, как слегка нахмурились его брови, а он прищурился.

— Голубой, — сказала я, — мой любимый цвет. Он... мне идет.

Его глаза пробежались по моему платью, и моя кожа стала такой же разгоряченной, как и пламя факелов.

— Марипоса⁷, — сказал он в своей очаровательной манере, — подходит тебе.

— И это тоже. Бабочка... — Я подняла руки и повернулась так, чтобы он мог разглядеть все платье. — Я всегда восхищалась вещами, за которые приходится бороться, чтобы найти красоту в жизни. Шрамы... — Я медленно провела пальцем по одной из светло-голубых вен. — Они делают бабочек еще краше для меня лично.

Затем я взглянула на шрам на его шее, прежде чем снова встретиться с ним взглядом.

— Ты уже обрела свои крылья, Марипоса?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Я чувствую себя иначе, но при этом я... все еще я.

— Нет никого другого, кем бы я хотел, чтобы ты была. — Капо взял меня за руку и подвел к столу, где выдвинул мне стул. Я поблагодарила его по-итальянски, прежде чем он сел рядом со мной.

Это была красивая сервировка. Свечи в стекле. Столовое серебро с ручками, которые казались сделанными из перламутра. Тарелки, похожие на внутреннюю часть устричной раковины. Настоящие устрицы лежали на льду на стороне Капо в серебряном ведерке, а стол был заставлен едой, которую можно было есть руками. Я взяла оливку и рассматривала ее, пока между нами раздавался только шум волн, накатывающих на берег. Через минуту или две я повернулась и встретилась с его глазами. Я чувствовала, как он изучает мое лицо - мой профиль.

— Ты спросила меня во время нашей встречи: «Почему я?»

— О, — сказала я, когда поняла, о чем он говорит. — Почему ты выбрал меня для этого... — я показала между нами, — «соглашения»?

Он кивнул.

— И я ответил тебе.

И когда Капо повторил мне свои слова, сказанные им в тот день в кабинете Рокко, воспоминание ожило в моем сознании - такое же яркое, как цветы над нашими головами в темноте.

— Ты не похожа на остальных, — сказал Капо. — Ты выделяешься. Ты могла бы стать королевой на троне. Той, которую я счел бы за честь назвать своей женой. У тебя самое красивое лицо, какое я когда-либо видел. — Он сцепил пальцы, наблюдая за мной еще более пристально, почти изучая меня так, как я не привыкла: с благодарностью. — Человек сказал: «Вот кость от кости моей и плоть от плоти моей; она будет называться женщиной, ибо она произошла от человека». Для меня было бы честью назвать тебя костью от кости моей; плотью от плоти моей. Своей женой.

Капо смотрел на меня иначе, чем тогда - с той же благодарностью, но при этом увереннее... Я принадлежала ему. И когда он повторял слова, «кость моей кости», его рука обхватила мое запястье. Когда он произнес «плоть от плоти моей», он положил свою руку с бьющимся под кожей пульсом рядом с моей. Затем он приложил руку к сердцу, повторяя «моя женщина».

Слова Капо прозвучали не романтично и не с тоской. Он произносил холодную, жесткую правду. Несмотря на это, во мне поднялся тот же всплеск тепла, грозящий унести меня под воду. Но меня беспокоила не вероятность утопления. Я знала, где находится сокровище, и надеялась, что мой муж всегда приведет меня к нему. Это был он - кусочки его жизни, которыми он делился со мной.

— Сегодня у меня есть для тебя более простой ответ, — сказал он.

Я кивнула, сопротивляясь желанию раздавить между пальцами оливку, которая была прижата запястьем к его сердцу.

— Просто, — сказал он по-итальянски, — это не может быть никто другой. Ты была единственной, кто выбрал меня. — Затем, поднеся мою руку к своим губам, он съел мою оливку. — Я умираю с голоду, — продолжил он на том же языке. — Пора поесть.

Я не была уверена, что удовлетворило его больше - еда или я.

Знаете, говорят, что всему приходит конец?

Так вот, не все говорят, что всему приходит конец. Я взяла из этого всего только «хорошее», сделав его только моим. Раньше меня это успокаивало. Что вещи - люди, ситуации, даже времена года - не могут длиться вечно. Потому что это означало, что плохое тоже имеет свойство заканчиваться, а значит, новый день означал новое начало.

Трудно сказать, что было тяжелее, теперь, когда у меня была возможность сравнить эти два понятия: страх перед концом хороших времен или надежда на то, что плохие времена исчезнут с наступлением утра.

Хотя Капо не сказал, когда мы вернемся в Нью-Йорк, я знала, что наше пребывание в Греции не будет длиться вечно. Так же, как и наше пребывание на Сицилии. Рано или поздно нам придется вернуться домой.

Нью-Йорк был нашим домом, потому что там был наш дом, но я не решалась называть его так. Сицилия казалась мне домом. Безопасным местом. Может быть, Нью-Йорк тоже станет таким, потому что после нашего отсутствия я чувствовала себя по-другому... более уверенно в своей собственной шкуре, в своих туфлях.

Взглянула на свои ноги. На мне была пара металлизированных туфель на каблуках. Они прекрасно сочетались с платьем в греческом стиле, которое я купила на Сардинии. Верхняя его часть шла крест накрест, и то, что было похоже на шелковый шнур, который вился ниже моих рук до талии, переплеталось в узор, который подчеркивал мою грудь и бедра. Удлиненная часть драпировалась, идя вдоль платья, почти касаясь подола. Платье было сшито из роскошной ткани. У него имелось два разреза, по одному с каждой стороны, до самых бедер. Я уложила волосы в низкий пучок и надела соответствующую повязку на голову.

Пока Капо держал мою руку в своей, слабый ветерок пронзал теплый воздух и шевелил платье у моих ног. Это было похоже на прикосновение небес. А что может быть лучше, когда рядом со мной мужчина в прекрасном костюме? Трудно было держать глазки востро.

Он сделал мне сюрприз, пригласив на вечер в Афины. Капо сказал мне надеть что-нибудь официальное, и я знала, что это платье будет идеальным вариантом. По тому, как Капо наблюдал за мной во время ужина, я поняла, что он тоже так думает. В его глазах застыл голодный взгляд, но он не был связан с едой.

Как и велосипедные прогулки, которые мы совершали, и вода, в которой мы плавали, эта ночь казалась идеальной, и именно поэтому мысль о возвращении в Нью-Йорк могла бы прийти мне в голову. Мы были в Греции почти месяц. Сколько еще мы могли здесь оставаться? У Капо были дела, и он не мог вечно убегать от своих обязанностей. И мне пришлось бы так или иначе столкнуться с тем, что я оставила далеко позади, и преодолеть это с этой новой версией себя, которую я все еще узнавала.

Капо спросил меня, есть ли у меня уже крылья. Я чувствовала, как они появляются, но не была уверена, что это произойдет так скоро. Да, я много боролась в своей жизни, но эта новая жизнь, которую мне подарили, не торопила меня с переменами. Каждый день, мало-помалу, мои все правильные части становились на свои места. Превращение из колючей гусеницы в атласную бабочку заняло всю мою жизнь, со всем ее адом и всеми вытекающими, и превратило меня в женщину, которой я становилась.

Глядя на мужчину, ведущего нас по улицам, я не чувствовала никакого давления с его стороны, а только предложение поиска идеального места, чтобы измениться. Безопасного места.

Он.

Дом.

— Ты молчаливая, — заметил Капо непринужденно, но в его глазах застыл вопрос: Что может происходить в твоей голове?

Я пожала плечами.

— Отличный ужин. Я сыта.

— Довольна, — сказал он.

— Да, — прошептала я и сжала его руку.

Я сжала ее еще крепче, когда мы растворились в группе людей, одетых так же по-вечернему. Я слышала об этом месте. Одеон Герода Аттика. Внешний каменный театр, датируемый 161 годом нашей эры. Он был круглым, почти как чаша с высокими бортами. За ним располагался город Афины, а горы вдалеке отбрасывали неровные тени. Я никогда не была в месте с такой историей. Я не только могла прикоснуться к нему, но и почувствовать его запах в воздухе. Он пронесся по моей крови, как разряд электричества. То ли от долгой истории, то ли в предвкушении грядущего, я не была уверена.

— Представление? — спросила я, когда мы заняли свои места.

Капо кивнул.

— Греческая национальная опера исполняет «Кармен».

Я никогда раньше не была ни на чем подобном и устроилась поудобнее, ожидая начала представления. Капо устроился рядом со мной, и весь мир вокруг казался таким правильным. Помимо нашей свадьбы, это был всего лишь второй раз в моей жизни, когда я хотела бы прожить в этом моменте всю оставшуюся жизнь, как будто я хотела взять что-то из этого места, что напоминало бы мне о хороших временах, которые у нас были.

Это напоминало бы мне, что я живу, и, живя без забот о завтрашнем дне, я превращаюсь в... саму себя настоящую.

Во время перерыва в выступлении у Капо зазвонил телефон. Судя по звукам, это был Рокко. Капо пришлось заткнуть ухо, чтобы услышать звук, который, казалось, эхом разносился по аттике.

Через минуту или около того, Капо завершил разговор и провел зубами по нижней губе. В нем тесно переплетались страсть и гнев. Он прикусывал нижнюю губу только тогда, когда хотел меня или когда злился.

— Что-то не так?

Капо не смотрел на меня, просто уставился на актеров, возвращающихся на сцену - они вернулись к своим ролям. — Бу, бам, бу.

Я смотрела на Капо, пока он не встретился со мной взглядом.

— Мы уезжаем сегодня вечером, Марипоса.

— Почему?

— Одно из моих зданий в Нью-Йорке было взорвано.

Эта линия перечеркивала наше дальнейшее пребывание в Греции.

На следующий день мы вернемся в Нью-Йорк, к реальности.

Вернемся в место, которое я считала полем боя, - смогу ли я сохранить крылья, которые едва начали отрастать, или потеряю их прежде, чем смогу взмахнуть ими?

В данный момент это не имело значения. Я потянулась к руке Капо, глубоко вздохнула и кивнула.

Все когда-нибудь заканчивается.