<p>Наталья Александрова</p> <p>Тайна старой газеты</p>

Пожилая интеллигентная женщина вышла из подъезда и неспешно пошла по двору, аккуратно ступая по влажным плиткам.

Ночью прошел дождь, и сейчас с неба еще сыпалась какая-то морось, но в ноябре почти всегда так бывает. А гулять все равно надо, иначе ослабеешь и по ночам не сможешь спать, сердце будет ныть, и полезут в голову нехорошие мысли. О том, что возраст солидный – уже далеко за восемьдесят – и силы убывают с каждым днем. О том, что сколько веревочке ни виться, а конец все ближе и ближе. И встретить этот конец придется в одиночестве, потому что мужа нет уже давно, сын с семьей живет отдельно, и даже кот умер в прошлом году, а другого заводить не стоило, он явно переживет свою хозяйку, и что тогда будет с животным?

Налетел порыв ветра, и женщина зябко втянула голову в плечи. Где-то хлопнуло окно, с ближайшего куста сирени вспорхнула стайка воробьев – этим все нипочем, хоть зима, хоть лето, хоть дождь, хоть град. И вдруг сквозь тучи, похожие на грязно-серую вату, чудом просочился луч солнца, отразился в стекле распахнутого окна и на миг ослепил дворничихину кошку Катю, которая выглядывала из подвального окошка в раздумьях, идти на улицу, или все же посидеть в тепле.

Тучи тут же сомкнули ряды, и лучик исчез, но все же успел поднять всем настроение. Воробьи снова облепили куст сирени, на котором остались кое-какие листья, и громко зачирикали. Кошка Катя отважно шагнула из подвала и пошла по направлению к кусту, брезгливо дергая лапой, когда наступала на мокрое. А пожилая интеллигентная женщина улыбнулась и выпрямила спину.

Все не так плохо. В свои годы она вполне может ходить без палки, все видит, более-менее слышит, а главное – все помнит. Старость, конечно, вещь малоприятная, но то, что последует за ней, гораздо хуже. А ведь многие ее подруги и знакомые уже по ту сторону… Ну, не будем о грустном.

Она пересекла двор, краем глаза заметив соседа с собакой из второго подъезда. Собака была огромная и чрезвычайно любвеобильная, при встрече тут же вставала лапами и начинала облизывать. Не всем такое нравилось, но иногда хозяин просто не мог удержать этого бегемота.

Женщине совсем не хотелось пачкать приличное пальто, поэтому она сделала вид, что не заметила приветственного жеста хозяина собаки, и свернула в сторону помойки. Помойка у них во дворе располагалась в довольно симпатичном ярком домике, а дверь запиралась на кодовый замок, но сейчас возле этой двери валялась пачка старых газет, кое-как перевязанных бечевкой. Видно, кому-то из жильцов было лень заходить внутрь, или он не знал код замка.

В эту минуту налетел новый порыв ветра, бечевка развязалась, и газеты полетели – одна, вторая, третья…

– Да что же это такое! – возмутилась женщина. – Куда только дворник смотрит? Теперь газеты по всему двору разлетятся, мусору-то сколько…

Она наклонилась, чтобы поднять ближайшую газету и вдруг увидела фотографию. Черно-белую, старую, выцветшую, как и сама газета. Не веря своим глазам, женщина вгляделась в снимок. Не может быть! Этого просто не может быть!

Под фотографией стояла подпись, напечатанная мелким шрифтом. Ох, в этих очках не разглядеть… а очки для чтения лежат в сумке. Дрожащими руками женщина поменяла очки и поднесла газету к лицу, с трудом разобрав подпись под снимком. После чего в глазах у нее потемнело, сердце стремительно опустилось куда-то вниз, всю левую сторону заломило…

Перед тем как отключиться, она успела опереться о дверь и сползла на мокрые плитки двора.

Огромный пес вдруг отвлекся от упоительного обнюхивания ствола дерева, поднял голову и заскулил.

– Что такое, что с тобой, Гаричка? – встревожился хозяин.

Пес не ответил, уселся поудобнее и вдруг завыл.

– Да что с тобой?

– По покойнику воет, – безапелляционно заявила неизвестно откуда материализовавшаяся дворничиха Зинаида. – Собаки всегда чувствуют, когда покойник в доме.

– Типун тебе на язык! – сказала появившаяся из подъезда Антонина Васильевна, личность в доме известная и уважаемая. Правда, не всеми.

Будучи в курсе всех событий не только во дворе, но и в микрорайоне в целом, кое-какие наблюдения она держала при себе, кое-какими делилась с участковым. Таким образом Антонина Васильевна предотвратила парочку краж, одно ограбление и угон машины, после чего жильцы перестали ворчать и дали ей прозвище Недреманное око.

– Анатолий! – строго сказала она. – Опять вы во дворе собаку выгуливаете?

– Да мы домой идем, а Гаричка вот…

Пес самозабвенно выводил рулады.

– Говорю, по покойнику! – Дворничиха оперлась о метлу и настроилась поболтать. – Вот у нас в деревне случай был…

– Шла бы ты, Зина, двор мести! – прервала ее Антонина Васильевна.

– А что случилось? – спросила Надежда Николаевна Лебедева, робко выглядывая из подъезда. Пса Гарольда она заметила еще с лестницы и теперь, опасаясь его чрезмерных ласк, вела себя осторожно.

Зинаида не ответила и с метлой наперевес направилась к помойке, а через несколько минут послышался ее истошный крик. Дворничиха размахивала руками, указывая на какой-то то ли тюк, то ли еще что-то, валявшееся на земле.

Анатолий от неожиданности выпустил поводок, и пес понесся к помойке огромными скачками.

– Стой! Гарольд, назад! – закричал хозяин.

Но куда там! Пес, и всегда-то непослушный, сейчас просто ополоумел.

– Ой, и правда, там что-то неладно! – Антонина Васильевна, переваливаясь как утка, тоже устремилась к помойке, крикнув: – Надя, бежим!

Но Надежда Николаевна была уже впереди. На повороте ее догнал Анатолий, едва не столкнув с дорожки, и вскоре они оказались возле помойки, где дворничиха безуспешно отгоняла пса. Тюк вблизи оказался человеком, а точнее женщиной, лежавшей у стенки домика, безвольно опустив голову.

– Говорила, что не зря он выл! – Зинаида метлой указала на пса, которого хозяин все же умудрился взять на поводок. – Вот покойница и образовалась!

– Да погоди ты! – Надежде Николаевне показалось, что женщина слегка шевельнулась. – Надо еще посмотреть, как она и что, и вообще, «скорую» вызвать!

Она присела перед женщиной и тронула ее за плечо. Плечо казалось неподвижным и неживым.

– Вероника Пална! – сказала запыхавшаяся Антонина Васильевна. – Это же Вероника Пална, ее пальто!

– Померла! – уверенно припечатала Зинаида. – Инфаркт хватил или инсульт!

– Не каркай! И вообще, отойди со своей метлой! – рассердилась Надежда и, заметив, что пес наступил на очки и сломал оправу, рявкнула Анатолию: – А ты держи своего бегемота крепче!

Кстати, оправа была дорогая, потому что и Вероника Павловна являлась человеком непростым. В прошлом довольно известный адвокат, она всегда была готова помочь юридическим советом или найти нужного специалиста. Связей у нее имелось несметное количество, да и с памятью пока было все нормально, несмотря на достаточно преклонный возраст.

Неужели эта болтушка Зинаида права и Веронику Павловну настигла неприятная старуха с косой? Не может быть. Не такой она человек, чтобы закончить свою жизнь на помойке.

Отогнав всех, Надежда решилась и тихонько приподняла Веронику Павловну за голову. Веки пожилой женщины слегка шевельнулись.

– Жива она, «скорую» нужно вызвать!

– Уже, – отозвалась Антонина Васильевна, – уже вызвала. Сказали, скоро будут. К упавшим на улице они быстро приезжают.

Голова Вероники Павловны безвольно качнулась и едва не стукнулась о каменную стену, но Надежда Николаевна в самый последний момент успела подложить свой шарф.

Пес снова принялся выть, и хозяин от греха увел его домой. Зинаида побежала искать управляющего, чтобы открыл ворота для машины «скорой помощи». Антонина Васильевна отгоняла любопытных жильцов, выбежавших посмотреть, что случилось.

Таким образом ненадолго Надежда Николаевна осталась с пострадавшей одна и, услышав ее тихий стон, присела рядом на стопку старых газет.

Пожилая женщина открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на Надежде.

– Вероника Павловна, дорогая, ничего не бойтесь, сейчас «скорая» приедет, в больнице подлечитесь… – Надежда Николаевна без устали молола языком, чтобы удержать внимание пострадавшей.

– Надя… – с трудом произнесла Вероника Павловна, – это ты?

– Я, конечно! Вы только не отключайтесь!

Вероника Павловна шевельнула рукой, и Надежда решила, что та просит ее замолчать, но пенсионерка явно что-то искала. И нашла старую газету, валявшуюся рядом.

– Сохрани ее! – сказал Вероника Павловна, смяв газету в руке. – И никому не показывай! Поняла? Это очень важно!

– Конечно! – Надежда осторожно вытащила газету, чтобы ненароком не порвать, сложила ее вчетверо и сунула в карман пальто, прихватила еще и сломанную оправу.

– «Скорая» приехала! Слышу гудок за воротами! – крикнула Антонина Васильевна.

Вскоре от ворот уже спешили санитары с носилками и толстая докторша.

Антонина Васильевна оперативно выяснила у водителя «скорой», куда повезут пострадавшую, и через несколько минут возле помойки остался только Надеждин шарф.

– Я позвоню ее сыну, – сказала Антонина Васильевна, – у меня телефон есть.

Зинаида заперла ворота, любопытные разошлись. Надежда увидела на пальто пятна грязи и пошла домой чиститься и стирать шарф. Про то, что собиралась в химчистку за джемпером мужа, она благополучно забыла.

Дома было тихо, кот Бейсик безмятежно спал на кухне возле батареи отопления. Для этой цели к батарее был приставлен специальный мягкий пуфик. С возрастом кот возмужал и прибавил в весе, так что на пуфике помещался с трудом. Надежда Николаевна даже предрекала, что однажды кот с него свалится. Бейсик обиженно надувал щеки и делал вид, что с Надеждой вообще не знаком.

Первым делом Надежда Николаевна почистила пальто, затем выстирала шарф в теплой воде, прополоскала в слабом растворе уксуса, чтобы не полинял, а потом долго трясла над ванной, чтобы не свалялся. После чего разложила сушиться на махровом полотенце, чтобы многострадальный шарф не потерял форму.

Здорово утомившись от трудов, она решила выпить чашечку кофе и перекусить чем-нибудь не слишком калорийным.

Заправив кофеварку, она съела яблоко и осознала, что вот теперь захотела есть еще сильнее.

Стараясь не думать о том, какие цифры покажут ей завтра весы, сделала большой бутерброд с ветчиной, сыром, помидорами и маринованными огурчиками, налила большую чашку кофе, но не успела сесть за стол, как из коридора донеслось негромкое, но весьма подозрительное шуршание.

Зная хулиганский характер Бейсика, Надежда Николаевна заподозрила неладное и направилась в сторону коридора, крикнув по дороге:

– Бейсик, прекрати немедленно!

Кот сидел на полу и опасливо трогал лапой сложенную вчетверо пожелтевшую газету.

Прежде Надежда Николаевна не замечала за ним такого настороженного обращения со старыми бумагами: он их просто и незатейливо драл когтями, пока не превращал в бесформенную труху, сейчас же только осторожно дотрагивался лапой, как будто ожидал от газеты какого-то подвоха.

– Прибраться нужно… – вполголоса проговорила Надежда, наклоняясь, чтобы поднять газету, но тут вспомнила, что это именно та, которую просила сохранить Вероника Павловна. – Хорошо, что ты не успел ее разодрать! – сказала она коту, поднимая газету с пола и невольно приглядываясь к ней.

Несомненно, газета была очень старая.

Почему же Вероника Павловна так о ней беспокоилась? Что в этой газете может быть важного или интересного?

Она вспомнила, как рука старой адвокатши бессильно скребла по земле и как просветлело ее лицо, когда та нашла газету. Нет, с этой газетой не все просто, в ней явно было что-то важное.

В эту минуту у Надежды Николаевны закололо в корнях волос, а это чувство ей было хорошо знакомо. Оно возникало только в одном-единственном случае: когда госпожа Лебедева сталкивалась с очередной криминальной загадкой.

Дело в том, что Надежда Николаевна, приличная, интеллигентная женщина среднего возраста, имела весьма необычное хобби. В свободное время она не вязала носки внукам, не складывала пазлы, не занималась оригами и даже не разводила комнатные цветы. Вместо этих уютных и необременительных дел она расследовала криминальные истории, время от времени случавшиеся с ее многочисленными друзьями и знакомыми.

Муж Надежды Николаевны не одобрял такого увлечения и, хоть был человеком воспитанным, разумным и спокойным, в данном случае держался твердо, поскольку точно знал, что где криминал – там серьезная опасность. А Сан Саныч очень любил свою жену и боялся ее потерять. Надежда в глубине души признавала его правоту, но ее авантюрная натура всегда брала верх, и пару раз в семействе Лебедевых даже случались крупные скандалы. После чего Надежда Николаевна приняла мудрое решение не рассказывать мужу ничего такого, о чем он стал бы волноваться. Вернее, почти ничего.

Будучи женщиной честной, она не любила попусту врать, так что просто умалчивала о своих похождениях. И всех знакомых и друзей предупредила, чтобы не было никакой утечки информации.

Пока все удавалось держать от мужа втайне, но что будет дальше, никто не знал…

Надежда Николаевна развернула газету. Что же так взволновало Веронику Павловну?

Называлась газета «Светлое завтра» и была датирована первым января 1983 года.

Что же случилось в том давнем году?

На первой странице сообщалось, что труженики четвертой кондитерской фабрики досрочно перевыполнили план по производству апельсиновых вафель, сливочных тянучек и мятных леденцов, в соседнем районе открыт памятник известному селекционеру, а также пущен новый маршрут трамвая.

Дальше шла заметка об открытии нового Дома культуры и даже помещена фотография с этого мероприятия. В разделе «Новости культуры» сообщалось, что известный мастер миниатюры Константин Левшин создал точную модель Петропавловской крепости такого размера, что она поместилась на кончике швейной иглы. Кроме этого, была еще одна жизнерадостная новость – в городском зоопарке родился детеныш суринамского оцелота.

– Какая замечательная была жизнь в то время! – сказала Надежда коту, который явился на кухню и в полном удивлении воззрился на хозяйку, возившуюся со старой газетой, вместо того чтобы немедленно ее выбросить мусоропровод и тщательно вымыть после этого руки. – Ни одной плохой новости.

Бейсик посмотрел очень выразительно.

– Да шучу я, шучу! – рассмеялась Надежда Николаевна. – Просто в то время была такая установка – печатать только хорошее, чтобы поднять у людей настроение.

Конечно, Надежда слегка переоценивала умственные способности кота и его выразительный взгляд относился вовсе не к содержимому газеты, а к запаху. А пахло от газеты застарелой пылью, старой выцветшей бумагой, типографской краской… и, естественно, мышами и крысами.

Сан Саныч, который обожал Бейсика без меры, утверждал, что он не только кот большого ума, но и замечательный охотник, ибо летом на даче ловил мышей, ящериц, кротов, лягушек, мух, бабочек и мелких птичек. Последнее, правда, уже давно не случалось, чему Надежда очень радовалась, потому что кот хоть и любимый, но птичек все-таки было жалко, а мышек не очень.

Но крошечный полевой мышонок – это не матерая подвальная крыса, прошедшая огонь и воду, с такой не каждый дворовый кот справится, что уж говорить об изнеженном, избалованном домашнем котике… Бейсик никогда не имел дела с этими отвратительными созданиями, но их запах отлично знал, потому и подходил к газете с опаской.

В общем, кот еще раз недоуменно посмотрел на хозяйку и с достоинством удалился, а Надежда продолжила изучение газеты.

На самой последней странице, в разделе «Происшествия», она обнаружила такую заметку:

Вчера на углу Кузнецовской улицы и Малого Зеленного переулка случилось дорожное происшествие, только чудом не обернувшееся трагедией.

Около шестнадцати часов пенсионерка Марфа Петровна Закускина выгуливала своего фокстерьера. Она не смогла удержать собаку, фокстерьер выскочил на дорогу, хозяйка бросилась за ним и едва не попала под колеса проезжавшей «Волги».

К счастью, водитель «Волги» успел своевременно изменить направление и врезался в киоск «Союзпечати». И фокстерьер, и его хозяйка отделались испугом.

– Надо же, и о такой ерунде писали в газетах! – проговорила Надежда, обращаясь с Бейсику, который почему-то снова заглянул на кухню. – Неужели не было ничего более интересного…

Кот выразительно мяукнул, поднял хвост трубой и направился к своей миске. А спустя минуту снова замяукал, причем так громко, что Надежде ничего не оставалось, как идти разбираться, что произошло.

А произошло то, что кошачья миска оказалась пуста. Бейсик сидел перед ней и возмущенно мяукал.

– Что, корма подсыпать? Одну секунду…

Надежда открыла кухонный шкафчик, где хранился кошачий корм, и ахнула.

Случилось страшное: корм закончился.

Обычно его покупал Сан Саныч, но сейчас он был занят делами перед очередной сложной командировкой, а Надежда вовремя не озаботилась пополнением запасов.

И вот результат…

Кот снова жалобно мяукнул, давая понять, что, если его сейчас же не накормить, он умрет с голоду… вот прямо тут, на кухонном полу…

– Не преувеличивай! – фыркнула Надежда Николаевна. – Утром я насыпала полную миску!

– Так то было утром! – ответил Бейсик выразительным взглядом.

– Ну ладно, признаю, виновата, и сейчас же схожу за кормом! Надеюсь, ты доживешь до моего возвращения!

Кот всем своим видом дал понять, что не доживет, и Надежда положила ему приличную порцию фарша, который размораживала для приготовления котлет.

Сан Саныч считал, что такая еда Бейсику вредна, но сам кот был другого мнения и принял дар благосклонно, после чего дал понять, что часик, пожалуй, проживет.

Надежда Николаевна торопливо оделась, вышла из дома и через несколько минут уже стояла у ближайшего зоомагазина, где обычно покупала припасы для кота.

На двери магазина висела табличка: «Закрыто по техническим причинам».

– Что же делать? – в отчаянии проговорила Надежда.

– Женщина, что вы так переживаете? – прозвучал рядом незнакомый голос.

Надежда Николаевна оглянулась и увидела высокую брюнетку с мальтийской болонкой на руках.

– Да вот корм для кота закончился, а магазин закрыт… кот мне этого не простит!

– А тут рядом есть другой магазин, – проговорила брюнетка. – Зайдите в эту арку, пройдите через двор – и окажетесь как раз рядом с зоомагазином.

Надежда Николаевна поблагодарила брюнетку и, направившись в указанном направлении, действительно без труда нашла зоомагазин, где купила большую упаковку кошачьего корма.

Выйдя из магазина, она огляделась в поисках обратной дороги и наткнулась взглядом на миниатюрную старушку, семенившую по улице с симпатичным джек-рассел-терьером на поводке.

Внезапно на их пути появилась тощая ободранная кошка. Песик подскочил на всех четырех лапах, громко взлаял и бросился на кошку. Та в первый момент возмущенно зашипела и выгнула спину, изготовившись к смертельной схватке, но потом передумала и выскочила на мостовую.

Песик бросился за ней, волоча на поводке свою хозяйку. Старушка попыталась удержать его, но силы были неравны и разбушевавшийся терьер вытащил хозяйку на мостовую… Прямо под колеса проезжавшей мимо «Волги».

Надежда Николаевна ахнула, старушка вскрикнула, тормоза машины взвизгнули… В последний момент водитель все же смог вывернуть руль, и машина врезалась в киоск с надписью «Пресса».

Зазвенели стекла.

Лежа на тротуаре, старушка безуспешно пыталась встать, терьер с лаем носился вокруг нее, и только кошка с невозмутимым видом удалялась прочь.

Надежда Николаевна бросилась на помощь старушке. Та, к счастью, не пострадала, с помощью Надежды поднялась на ноги и, схватив своего непослушного пса, стала осматривать его со всех сторон. Убедившись, что он тоже не пострадал, она принялась отчитывать его за отвратительное поведение.

В это время из машины, под колесами которой едва не погибла старушка, выскочил толстый краснолицый мужчина и испуганно заверещал:

– Она жива? Она в порядке?

– Жива, жива! – заверила его Надежда Николаевна.

– Да конечно, я жива. Вы что, не видите, молодой человек? – поддержала ее старушка.

– Что же вы за своей мамой так плохо следите? – воскликнул водитель, переключившись на Надежду. – Мама не должна ходить по улицам одна! Вот кто теперь мне ремонт оплатит? Я на этой «Волге» тридцать лет ездил, и ни одной аварии…

– Во-первых, это – не моя мама, – начала Надежда Николаевна.

– Ну, тетя, не знаю…

– И не тетя. Я ее вообще первый раз вижу… – на всякий случай открестилась Надежда. А начнется разбирательство, еще в свидетели призовут.

В эту минуту к ним подбежала взволнованная женщина средних лет и бросилась к старушке:

– Марфа Петровна, милая, с вами все в порядке?

– Марфа Петровна?.. – удивленно повторила Надежда.

– Ну да, это Марфа Петровна, соседка моя! – подтвердила женщина. – Она не пострадала?

– Да вроде нет… отделалась легким испугом. Но врачу надо бы показать…

– Знаю, знаю! – Женщина торопливо фотографировала номера многострадальной «Волги». – На всякий случай, – шепнула она, – мало ли что… Бывает, человек сперва на адреналине встанет и пойдет, а потом, оказывается, шейка бедра сломана или еще что похуже… Хоть денег с него на операцию получить…

Женщина куда-то повела старушку, пристыженный терьер семенил следом. Владелец разбитой «Волги» охал, махал руками и бегал вокруг своей машины.

Заметив, что пакет с кормом прорвался сбоку, Надежда Николаевна подхватила его поудобнее и поплелась к дому, в последний момент случайно взглянув на табличку с названием улицы: «Малый Зеленной переулок».

– Ага… а там наверняка Кузнецовская улица… – проговорила она вслух.

Перед глазами возникла заметка из газеты сорокалетней давности.

Но этого просто не может быть!

Происшествие, описанное в газете, почти в точности совпадало с тем, что только что произошло на глазах Надежды. Только собака – не фокстерьер, а джек-рассел, да киоск – не «Союзпечать», а «Пресса». А в остальном – один в один… даже имя и отчество старушки! Даже марка машины, под которую она едва не попала! А ведь сейчас не часто встретишь на дороге «Волгу»… Когда-то эти машины считались самыми престижными, но их время давно прошло.

Чудеса, да и только…

Вернувшись домой, Надежда Николаевна еще раз внимательно просмотрела загадочную газету, но не нашла в ней ничего странного или необычного. Газета как газета, заполненная сомнительными новостями и сообщениями о малозначительных событиях.

Однако в заметке о происшествии с Марфой Петровной Закускиной на первый взгляд тоже не было ничего странного… до тех пор, пока происшествие сорокалетней давности не произошло снова. Да уж, это факт, который она видела собственными глазами. А своим глазам Надежда Николаевна вполне доверяла, равно как и остальным органам чувств.

У нее никогда в жизни не было видений или галлюцинаций, она не грезила наяву, не пыталась выдать желаемое за действительное, все знакомые признавали ее человеком здравомыслящим. Стало быть, ей ничего не привиделось, происшествие в переулке имело место быть. И время, кстати, почти совпадало. Все произошло в четверть пятого, Надежда машинально посмотрела на часы.

В эту минуту Надежда Николаевна снова почувствовала сильный зуд в корнях волос, что только подтверждало ее догадку – с этой газетой все не так просто, не зря Вероника Павловна как увидела ее, так и грохнулась на землю.

Кстати, надо бы узнать, как она, у Антонины Васильевны. Та всегда в курсе всех новостей.

На полях газеты неровным, торопливым почерком были написаны буквы и цифры: «Кузнец. 24–42».

Ну, ясно – это адрес доставки, написанный почтальоном. Кузнец. – наверняка Кузнецовская улица, на которой Надежда только что побывала, а 24–42 – несомненно, номер дома и квартиры. Надо же, столько лет прошло, а надпись карандашом хорошо сохранилась.

Надежда отметила про себя, что следует потом сходить по этому адресу. Хотя за прошедшие годы жильцы квартиры наверняка сменились, но, возможно, удастся найти хоть какой-нибудь след. Чей след, она пока не думала, просто отложила в памяти еще одно нужное дело.

Но это потом, потому что ни дом, ни квартира за день-другой никуда не денутся. А в первую очередь…

А в первую очередь нужно проверить, не уцелели ли остальные газеты. Ведь утром на тротуаре лежала целая стопка. Может быть, в них можно будет найти какое-то разумное объяснение странным событиям сегодняшнего дня?

Надежда Николаевна вспомнила, как сидела на стопке газет. Сколько там было? Да уж не меньше десятка. И если в каждой отыщется что-то интересное, все вместе они могут навести на мысль.

Но газеты в отличие от квартиры очень даже могли пропасть. Их могли выкинуть в мусорный контейнер, сдать в макулатуру, в конце концов, ветер мог их разнести по всему району… А значит, следовало поторопиться.

Надежда вышла во двор и направилась к яркому домику, внутри которого располагались мусорные контейнеры. Код от замка на двери домика знали все жильцы дома – дата рождения дворничихи Зинаиды. Она не так давно справляла пятидесятилетний юбилей, и жильцы, скинувшись, подарили ей плазменную панель.

Надежда набрала код и вошла в домик. Он был настолько большой, что кроме мусорных контейнеров в нем могло бы разместиться два-три трактора и снегоуборочный комбайн. Но делать это запрещалось, и большая часть помещения пустовала. Как говорила несравненная Антонина Васильевна по прозвищу Недреманное око: «Хоть танцуй».

Оглядевшись, Надежда сразу заметила в углу за контейнерами сложенные картонные коробки, которые Зинаида приготовила для сдачи в макулатуру, и среди них разглядела стопку пожелтевших от времени газет.

Тех самых, которые утром лежали на улице…

Надежда сложила их в предусмотрительно захваченную сумку, вышла из домика и прямо нос к носу столкнулась с Антониной Васильевной.

Глазастая соседка бросила взгляд на Надеждину сумку и тут же перевела его на саму Надежду, причем этот взгляд был очень выразительный: мол, что это ты, соседушка, с помойки несешь?

– А я окна решила утеплить! – залопотала Надежда Николаевна. – Старый способ, меня еще бабушка учила… нарезаешь газеты узкими полосками, варишь клейстер и оклеиваешь… в окна сразу дуть перестанет… теплее в квартире…

– Надя, ты что такое говоришь? – удивилась Антонина Васильевна. – У нас же во всем доме давно стеклопакеты! И если уж приспичило щели оклеить, есть специальный скотч, в любом канцелярском магазине продается. – Она сделала выразительную паузу и добавила: – Я же тебя ни о чем не спрашивала. Не хочешь говорить – не говори, но ерунду такую рассказывать не надо.

– Извините, Антонина Васильевна, – смутилась Надежда, – я рассказала бы, да пока и сама ничего не понимаю.

– Ну-ну…

Тут у Надежды хватило ума сменить тему разговора, и она поинтересовалась здоровьем Вероники Павловны. Антонина обстоятельно ответила, что сообщила все ее сыну, тот буквально через два часа приехал в больницу и тут же оформил матери отдельную платную палату. Кстати выяснилось, что никакой у нее не инфаркт, а просто сердечный приступ. Бывает, сказали врачи, все же возраст солидный. Так что подержат недельку и выпустят. Сын принес матери кое-что из вещей, а она очень просила очки для чтения, которые при ней были, но в суматохе куда-то подевались.

– Ой, они же у меня, на них бегемот Анатолия наступил! – спохватилась Надежда Николаевна.

– Так ты, Надя, завтра сходи в больницу. Сын Вероники Павловны сказал, что никак не сможет, у него суд начинается, а пропуск выписан. Так что утром можно зайти.

– Схожу! Вот мужа вечером на поезд провожу, а утром сразу в больницу!

С этими словами Надежда проскользнула в подъезд и ретировалась в свою квартиру.

Бейсик встретил ее в дверях, однако при виде хозяйки попятился, шерсть на загривке встала дыбом, а затем и вовсе скрылся в неизвестном направлении.

– Что это с тобой? – удивленно проговорила Надежда Николаевна вслед коту. – Собакой, что ли, эти газеты пахнут?

Если бы Бейсик мог, он покрутил бы лапой у виска. Какие собаки? Крысы! Не к ночи будут помянуты…

Надежда спрятала газеты на лоджии под пустовавшими сейчас цветочными ящиками и сосредоточилась на заботах о муже.

Сан Саныч вернулся пораньше, сытно поужинал, долго перебирал бумаги и кому-то звонил, а затем взял собранный Надеждой чемодан, поцеловал жену, сердечно простился с котом и отбыл на вокзал.

Надежда Николаевна тяжко вздохнула, уже зная, что будет скучать, и решила заняться делом.

Она отнесла газеты в кабинет мужа и разложила на полу. Всего их было семь, и все старые, примерно одного года выхода. Две газеты назывались так же, как первая, «Светлое завтра», еще две – «За передовую геодезию», а остальные три и вовсе невнятно – «К новым высотам».

Как бывший инженер, Надежда любила во всем строго системный подход. Поэтому первым делом взяла чистый лист бумаги и выписала на нем все семь газет, указав против каждого экземпляра его название, дату выпуска и адрес доставки. Сама еще не зная, что хочет найти, внимательно перечитала эти сведения… и тут же нашла очевидную несообразность.

Первая газета была выпущена пятого августа, вторая – первого января, третья – второго марта, а четвертая…

В выходных данных четвертой газеты была указана фантастическая дата – 13.21. Тринадцатое число несуществующего двадцать первого месяца…

Явно опечатка, подумала Надежда Николаевна. В советские времена за хорошую работу к Новому году иногда выплачивали тринадцатую зарплату, но это не значит, что в году появлялся тринадцатый месяц. А уж о двадцать первом и говорить не приходится…

Но версия с опечаткой просуществовала недолго, потому что в выходных данных следующей газеты стояли и вовсе уж несуразные цифры – 34.55. Тридцать четвертое число пятьдесят пятого месяца!

– Нет, это явно не даты! – проговорила Надежда Николаевна.

Кот, который, оказывается, уже давно проник в кабинет, привстал и удивленно посмотрел на хозяйку: с каких это пор она разговаривает сама с собой?

– С кем хочу, с тем и разговариваю! – отмахнулась от него Надежда, но больше не стала озвучивать свои мысли.

«Это не даты. Тогда что же?»

Для начала она поменяла газеты местами, расположив их по порядку возрастания сомнительных дат. Первой положила газету от первого января, второй – от второго марта, третьей – от пятого августа, и так далее. Потом выписала в одну строчку подозрительные цифры – 1.1; 2.3; 5.8; 13.21; 34.55 и, наконец, совершенно фантастические – 89.144 и 233.377.

Этот ряд цифр определенно ей что-то напоминал…

Надежда Николаевна несколько минут безуспешно пыталась вспомнить, что именно, но в голову ничего не приходило.

Тогда она решила отвлечься и заняться чем-нибудь другим, более полезным. Например, домашним хозяйством.

Вспомнив, что давно уже собиралась разморозить холодильник, она отправилась на кухню. Бейсик, естественно, увязался за ней и выразительно уставился на пустую миску.

– Как? Уже? – изумилась Надежда. – Я же буквально полчаса назад ее наполнила!

Кот возмущенно мяукнул: мол, и вовсе не полчаса! И вообще, у меня молодой, растущий организм, и меня нужно кормить семь… ну, в крайнем случае пять раз в день!

– Да уж молодой! – отмахнулась от него Надежда. – А витамины почему-то принимаешь для котов пожилого возраста.

Не обращая внимания на вконец разобидевшегося кота, она выдвинула нижний ящик холодильника и обнаружила давно забытый ананас. Она купила его неделю назад и хотела разрезать перед ужином, но отвлеклась и забыла.

«Это же надо – забыла про ананас!» – подумала Надежда, разглядывая экзотическую шишку, которая на одном конце начала уже немного подгнивать.

Узор из выпуклых ячеек на ананасе что-то ей напомнил… Тут она сложила два и два – и сразу вспомнила, что за цифры выписаны на листке.

Бросив ананас обратно в ящик, Надежда Николаевна захлопнула холодильник и помчалась обратно в кабинет мужа, чтобы проверить догадку.

Газеты по-прежнему лежали на полу, кот не успел до них добраться.

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55… – было выписано на листочке.

Ну да! Числа Фибоначчи!

Числовой ряд, изученный итальянским математиком Леонардо Пизанским по прозвищу Фибоначчи. Он ввел этот ряд, решая математическую задачу о количестве регулярно размножающихся кроликов.

Впоследствии многочисленные проявления этого ряда обнаружили в природе – в частности, в соответствии с числами Фибоначчи располагаются семена подсолнуха, сосновые шишки, лепестки некоторых цветов, листья деревьев и – внимание – ячейки на поверхности ананаса.

Поэтому подпортившийся ананас и навел Надежду на мысль о последовательности Фибоначчи, которую она изучала в институте, когда проходила курс математического шифрования.

Но что это значит? Это не может быть случайным совпадением. Вероятность такого совпадения для ряда из четырех чисел меньше одной тысячной, для ряда из семи чисел уже меньше одной миллионной, а дальше вообще стремится к нулю…

«Все-таки высшее техническое образование не проходит бесследно», – с удовлетворением подумала Надежда Николаевна.

Значит, тот, кто поместил числа Фибоначчи в выходные данные газет, ставил перед собой какую-то цель. Но какую?

Может быть, в этих газетах зашифрован какой-то текст, какое-то сообщение, и для кодирования использовали шифр на основе чисел Фибоначчи?

Надежда вспомнила, что в большинстве таких шифров первоначально выбирается только последний знак числа и дальше на основании новой последовательности строится выборка, при помощи которой можно прочесть зашифрованный текст.

Она выписала последние знаки из ряда Фибоначчи: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 3, 1, 4, 5, 9…

Теперь нужно было найти только текст, из которого следовало выбирать соответствующие буквы… Однако что это за текст, Надежда не представляла.

Таким образом, у нее в руках был ключ, но она понятия не имела, какую дверь этот ключ открывает.

Зато теперь Надежда Николаевна точно знала, что столкнулась с очередной загадкой и не успокоится, пока ее не разгадает.

В ванной ее настиг звонок мужа. Он сказал, что поезд подошел вовремя, проводница симпатичная и сосед по купе с виду человек приличный и тихий. Надежда пожелала Сан Санычу счастливого пути, а он ей в ответ – спокойной ночи.

Кот уже занял свое место в кровати, чего Надежда, в общем, не одобряла, но сегодня решила смириться.

– Ладно уж, – она почесала его за ушами, – пока Саши нет…

Ночью ей снился странный сон: все числа Фибоначчи в образе людей в странной черно-белой форме выстроились в ряд, но Надежда знала, что они всё сделали неправильно, и замучилась, отыскивая ошибку. Поэтому утром, попивая кофе, она точно знала, что это дело так не оставит.

Вымыв оставшуюся после завтрака посуду, подметя пол и запустив стиральную машину, Надежда Николаевна на мгновение задумалась… и осознала, что сидит за столом перед теми же злополучными газетами.

Однако они не спешили открывать свою тайну, и Надежда решила начать с малого – найти те квартиры, куда эти газеты в свое время были доставлены.

Конечно, маловероятно, что почти через полвека в них живут те же самые люди, но чем черт не шутит?

Тут позвонила Вероника Павловна, и Надежда очень обрадовалась, что ей лучше.

– Как вы? – спросила она.

– Да ничего, – вздохнула старая адвокатша, – только скучно очень. Все есть, даже телевизор в палате, да что там смотреть-то? А читать без очков не могу.

– У меня ваши очки, собаченция Анатолия на них наступила, но не сломала, а только погнула.

– Принеси, Надя, а то я сыну говорила, где запасные лежат, а он не нашел.

– Да когда эти мужчины могут что-то найти? – поддакнула Надежда Николаевна. – Им все надо в руки положить и под нос подставить!

Вероника Павловна заметила, что хорошо бы прийти в больницу после двенадцати, а то с утра обходы и разные процедуры, спокойно поговорить не дадут. И Надежда решила, что у нее есть время кое-что поразведать.

На газете от первого января наискосок был написан адрес: Кузнец. 24–42, то есть Кузнецовская улица, дом двадцать четыре, квартира сорок два. Совсем рядом, так что, по крайней мере, много времени она не потеряет.

Надежда торопливо оделась и под осуждающим взглядом Бейсика покинула квартиру.

Кузнецовская улица и впрямь располагалась неподалеку, но оказалась очень длинной, и Надежда Николаевна шла по ней минут сорок, прежде чем увидела на очередном доме табличку с номером 22. По логике, следующий дом должен быть двадцать четвертый, тот самый, который искала Надежда… но не тут-то было!

Следом за двадцать вторым домом стояло какое-то непонятное строение без окон и дверей, на котором красовался номер 22-В.

Почему именно В?..

Надежда Николаевна прошла еще сотню метров – и оказалась рядом с блочной пятиэтажкой, на которой вообще не было номера. Зато перед этим домом стояла плотная широколицая тетка пенсионного возраста, чем-то неуловимо похожая на соседку Антонину Васильевну.

Надежда подумала, что эта женщина не может не знать номер дома, и задала ей соответствующий вопрос.

Женщина взглянула на нее неодобрительно и нехотя ответила, что этот дом – двадцать восьмой.

– Как двадцать восьмой? – удивилась Надежда. – Почему двадцать восьмой? А где же двадцать четвертый и двадцать шестой? Я с той стороны шла, там только двадцать второй и еще какой-то непонятный двадцать два В…

– Двадцать два В – это трансформаторная будка, – авторитетно сообщила незнакомка.

– Допустим, так и есть, а где же двадцать четвертый и двадцать шестой дома?

– А вам, женщина, какой нужен? Двадцать четвертый или двадцать шестой? Потому что двадцать шестого дома вовсе нет…

– То есть как – нет? Двадцать восьмой есть, а двадцать шестого нет? Разве так бывает?

– Выходит, бывает. Когда эту улицу застраивали, сделали неверные расчеты. По плану домов было больше, а когда построили – места не осталось… Для двадцать четвертого еще нашлось, а двадцать шестой даже строить не стали.

– А где же двадцать четвертый?

– Вы обойдите этот дом, там будут гаражи, а за ними пустырь. По этому пустырю идет тропинка, она вас как раз к двадцать четвертому дому и выведет.

Надежда Николаевна уже была не рада, что отправилась на поиски, но раз уж пошла – нужно довести дело до конца.

Она поскорее поблагодарила незнакомку и отправилась восвояси, не дожидаясь вопросов, для чего ей нужен двадцать четвертый дом, кто у нее там – родственники или просто знакомые, а если знакомые, то отчего же она понятия не имеет, где они живут… А если идет по делу, то, откровенно говоря, этот дом такой, что у приличного человека там и дел никаких быть не может.

Женщина уже открыла рот, чтобы задать все эти вопросы, но Надежда благодаря многолетним тренировкам с Антониной Васильевной уже обогнула дом и действительно увидела десяток старых железных гаражей, возле которых большая мужская компания темпераментно обсуждала достоинства какого-то известного футболиста. Мужички покосились на Надежду неодобрительно – видно, это была их территория и женщинам вход сюда был запрещен.

За гаражами раскинулся пустырь, через который тянулась узкая тропинка. Пройдя по ней, Надежда Николаевна вскоре вышла к мрачному шестиэтажному зданию из темно-красного кирпича, возле которого посреди посреди тротуара стоял человек лет сорока в изящном черном пальто, застегнутом не на ту пуговицу. Из-под пальто выбивался темно-синий галстук с жирным пятном на самом видном месте. Мужчина смотрел перед собой бессмысленным оловянным взором и что-то тихо бормотал.

Услышав шаги Надежды, он вздрогнул, очнулся и обратился к ней:

– Женщина, дорогая женщина! Представьте, со мной случился такой казус: вчера я немного выпил…

– А мне кажется, много! – возразила Надежда, задержав дыхание и пытаясь обойти незнакомца.

Однако, он загородил ей дорогу и продолжил:

– Вы правы, наверное, я много выпил. Но дело не в этом. Дело в том, что сегодня мне не на что опохмелиться. Я вижу, вы добрая, внимательная женщина и не сможете пройти мимо чужого несчастья…

– Ну, по крайней мере, честно! – усмехнулась Надежда Николаевна.

В эту минуту из-за угла выбежал дворник, вооруженный уличным пылесосом, и бросился на мужчину в галстуке, направив на него мощную струю пыльного воздуха.

– Пошел вон, шайтан! – закричал он. – Сколько раз тебе говорил – не попрошайничай здесь!

Мужчина в галстуке ойкнул, взмахнул руками и умчался, как будто его сдуло струей воздуха.

Дворник проводил его взглядом и проговорил:

– И вот так каждый день! Гоню его, гоню, а он снова появляется! И ведь народу-то никого, а если кто пройдет, так все равно ему ничего не даст. А его сюда как магнитом тянет…

С этими словами он пошел дальше, сметая воздушной струей мусор и сухие листья.

Надежда подошла к дому и стала изучать список квартир возле подъезда. Список оказался странным, каким-то беспорядочным. На первом этаже располагались квартиры 2 и 4, на втором – 3, 5 и 6, на третьем – 8, 9 и 11, на четвертом – 12, 13 и 15, на пятом – 10 и 14, и, наконец, на шестом – всего одна квартира под номером 17.

Квартиры 1, 7 и 16 отсутствовали.

Это показалось Надежде странным, но так как ее интересовала только квартира 42, которой в этом подъезде точно не было, она отправилась на поиски других подъездов.

Второй подъезд Надежда Николаевна нашла без труда, но искомой квартиры и там не оказалось.

Значит, она должна находиться в третьем подъезде, логично предположила Надежда, однако третьего подъезда и вовсе не нашла, хотя обошла дом по часовой стрелке и на всякий случай в обратном направлении. Зато нашла прежнего дворника. На этот раз он был без пылесоса и кормил с руки тощую трехцветную кошку.

– Женщина, что это вы все ходите и ходите? – проговорил дворник, покосившись на Надежду. – Здесь не парк и не спортивный зал, здесь просто так ходить не положено! Или заходите в дом, или уезжайте прочь!

Надежда Николаевна хамство терпеть не могла, тем более такого немотивированное, и постоять за себя всегда умела, несмотря на интеллигентность и бабушкино воспитание. Вот что она этому дворнику сделала? Тоже мне, секретный объект! Но достойно ответить дворнику в данном случае было никак нельзя: дело прежде всего. Поэтому Надежда скроила самую покорную физиономию и вздохнула:

– Я бы зашла, да не могу найти нужную квартиру. У вас здесь все номера перепутаны.

– Это точно, дом старый, порядка нет! – Дворник ожидал, что она начнет ругаться, и уже приготовил достойный ответ, но поскольку Надежда Николаевна выглядела смирно, сменил гнев на милость. – А вам, женщина, какая квартира нужна?

– Сорок вторая.

– Сорок втора-ая? – переспросил он с какой-то явно неодобрительной интонацией. – А зачем это вам сорок вторая квартира понадобилась?

– А вы почему спрашиваете? Понадобилась, значит, понадобилась! – Надежда все-таки рассердилась на любопытного дворника. – Вы мне лучше скажите, где эта квартира находится.

– Где надо, там и находится! – отрезал тот, поджав губы. – Если вы не хотите сказать, зачем она вам нужна…

«Ну и характер!» – подумала Надежда Николаевна, однако, не желая возвращаться ни с чем, пару раз глубоко вдохнула-выдохнула и проговорила примирительным тоном:

– Ну, не обижайтесь, пожалуйста. Мне письмо пришло по ошибке, на нем адрес написан: Кузнецовская, двадцать четыре, квартира сорок два. Вот я и пришла это письмо отдать.

Отчего-то ей не хотелось говорить, что дело не в письме, а в газете сорокалетней давности.

– Ах, письмо! – Взгляд дворника потеплел. – Если письмо, тогда ладно. А то я подумал, что вы туда на вечеринку пришли.

– На вечеринку? – переспросила Надежда Николаевна. – Так, значит, квартира с таким номером все же есть, если там вечеринки устраивают?

– То-то и оно, что вечеринки устраивают, а квартиры нет! – замогильным голосом проговорил дворник.

– Как так? Я уже ничего не понимаю.

– И никто не понимает! В том-то и дело.

Дворник убедился, что смог произвести на Надежду сильное впечатление, и продолжил, понизив голос:

– Лет сорок назад, здесь появился странный человек. Почти каждый день приходил в этот дом, а в какую квартиру – никто не знал. А ведь это непорядок, правда?

Надежда Николаевна на всякий случай кивнула.

– А когда дворник его спросил, из какой он квартиры, тот ответил, что из сорок второй. Ну ладно… Потом к нему гости стали приходить – все из себя, в черных костюмах, в длинных платьях. Если их спрашивали куда, отвечали: в сорок вторую! На весь дом музыка, шум, как будто где-то гулянка, а где именно – понять невозможно! Всю ночь шумят, а под утро расходятся! Понятно теперь, кто это такой?

– Нет, не понятно, – честно ответила Надежда.

– Шайтан! – гордо заявил дворник. – Черт, если по-вашему.

– Ну а чем все закончилось?

– А ничем. Гости перестали к нему ходить, гулянки эти ночные прекратились, а потом и сам он пропал.

Надежда Николаевна мысленно усмехнулась. Вроде бы этот дворник не производил впечатления умалишенного. Ну, скучно человеку, вот он и болтает всякую ерунду, раз слушатель нашелся. И то сказать, не с кошкой же ему разговаривать? Нет, надо отсюда уходить, причем как можно быстрее.

– Значит, точно в этом доме нет сорок второй квартиры? – уточнила она напоследок.

– Куда уж точнее! Мне ли не знать, какие квартиры здесь есть, а каких нет.

На обратном пути Надежда Николаевна принялась размышлять об истории со старыми газетами, которая обрастала все новыми и новыми странными подробностями. Дорожно-транспортное происшествие, один в один повторяющее описанное в газете. Несуществующий адрес доставки. Вероника Павловна, схлопотавшая сердечный приступ, едва увидев одну из этих газет…

Кстати, нужно навестить ее в больнице, а заодно узнать, что именно произвело на нее такое сильное впечатление…

В больнице царили обычная суета и умеренное хамство, но Надежда Николаевна, минуя общую справочную, отправилась прямиком в платное отделение. Там по ошибке ее отправили в другой корпус, где сердитый охранник сказал, что пропуска к Веронике Павловне нет. Пришлось снова идти в справочное, и после долгих мучительных уговоров и пререканий Надежде выдали заветный картонный квадратик.

– Пускаем только родственников! – сказал насупившийся охранник. – Вы ей кто?

– Дочка! – не моргнув глазом соврала Надежда Николаевна, и охранник, как ни странно, отстал.

В отделении было потише и почище, все сестры были довольно приветливы, так что она сразу нашла нужную палату.

Увидев Надежду, Вероника Павловна очень обрадовалась, но не столько самой посетительнице, сколько очкам.

– Это же просто с ума сойти, что по телевизору показывают! – начала жаловаться она.

– Просто вы давно его не смотрели, отвыкли, – усмехнулась Надежда Николаевна.

На вопрос о своем самочувствии Вероника Павловна ответила уклончиво, мол, все сообразно возрасту, но, заметив недоверчивый взгляд Надежды, вздохнула и покорилась судьбе.

– Ох, Надя, все я про тебя знаю, тебя хлебом не корми, только дай какую-нибудь криминальную загадку разгадать.

– А есть загадка? – Надежда Николаевна вроде бы невзначай достала из сумки ту самую газету и разложила ее на кровати.

– Как не быть… – Вероника Павловна помолчала. – Ладно, скажу. Терзает меня эта история…

Она развернула газету и нашла на третьей странице черно-белую фотографию довольно плохого качества. Надежда едва разобрала, что на ней изображено. А изображена была стена дома с большим, красивой формы окном. Стало быть, не какая-нибудь пятиэтажка на окраине города. Возле дома стояли несколько человек, в основном пожилые – самые обычные, скромно одетые. В сторонке виднелась группа детей. У одного из мужчин был открыт рот и поднята рука – стало быть, речь говорил. Неподалеку стоял мужчина попроще, почему-то с молотком наперевес.

Надежда наклонилась и прочитала подпись под снимком:

– «Вчера в нашем городе была открыта мемориальная доска, которая увековечит память нашего замечательного соотечественника академика Шаргородского».

Доска была видна не полностью: «В этом доме с 1958 по 1981 годы жил и… …к Иван Петрович Шаргородский».

Вот почему один из мужчин был с молотком – доску прибивал, а тот, что на первом плане, наверное, мелкое начальство, ему по должности положено на таких мероприятиях присутствовать. А те, которые позади, судя по всему, пенсионеры из какого-нибудь клуба при жилконторе. И пионеров еще пригнали. Судя по всему, академик Шаргородский умер давным-давно, так что никаких соратников, коллег и учеников уже не осталось.

– И что? – Надежда оторвалась от созерцания снимка и повернулась к Веронике Павловне. – В чем, как говорится, подвох?

– А ты на окно посмотри!

И действительно, из окна выглядывал какой-то мужчина, верно, жилец, заинтересовавшийся происходящим. Он был молод, лет тридцати на вид, но совершенно лысый. Что ж, дело житейское, бывает, что и в двадцать лет люди лысеют.

– Слушай, – вздохнула Вероника Павловна, – около сорока лет назад было у меня дело… Не первое, конечно, но вела я его одна и потратила много сил. На несколько месяцев как села в процесс, так больше ничем вообще не занималась. Сын до сих пор мне то время вспоминает, в жизни, говорит, столько сосисок не ел! Тогда ведь еду в ресторане нельзя было заказать, на дом ничего не приносили и с продуктами было плохо.

– Да помню я… Все детство в очередях прошло…

– В общем, дело было резонансное – убийство на почве ревности. То есть моему подзащитному вменяли убийство из ревности, но он утверждал, что не виноват и жену свою не убивал. И взялась я его защищать…

Вероника Павловна снова замолчала, вглядываясь в далекое прошлое.

– Этому Журавлику – такая фамилия необычная – было двадцать восемь лет, но женаты они были уже лет шесть, тогда рано женились…

«Мне ли не знать, – мысленно усмехнулась Надежда. – Сама в двадцать два года замуж выскочила. А почему? По глупости. Жизни не знала, в человеке не разобралась, вот и не получилось у нас ничего. Нет, то есть Алена, конечно, получилась, хорошая выросла, и внучка уже есть…»

– Ты слушаешь? – вторглась в ее мысли Вероника Павловна.

– Извините… – Надежда Николаевна призвала себя к порядку. Может, Вероника Павловна и очень пожилая, и давно не работает, но выучка и опыт никуда не делись, так что она сразу чувствовала настроение собеседника.

– Значит, дело было так. Жили они сначала с родителями жены, потом те построили молодым кооперативную квартиру. Детей у них не было. Вроде бы и хотели, но ждали, когда квартирные условия улучшатся. А как улучшились, тут и начали они ссориться. Во всяком случае, так подруга убитой рассказывала, но в показаниях путалась и вообще была настроена против моего подзащитного. Все произошло под Новый год. Жену Журавлика нашли соседи. Утром первого января проспались, смотрят – дверь открыта. Сразу зайти постеснялись, потому что дом новый, друг с дружкой мало кто знаком… А как зашли – так и обалдели. Женщина лежала на кровати вся в крови, ей нанесли шесть ран ножом, две смертельные. Остыла уже, конечно. Потом в заключении написали, что смерть наступила в ночь с тридцать первого на первое. Ну, стали расследовать это дело. Опросили соседей, кто что слышал, но в новогоднюю ночь что можно услышать? Может, и кричали из квартиры, и мебель падала, только никто внимания не обратил – празднуют люди. Ну, конечно, первый подозреваемый всегда муж. Хватились, а его нет. Два дня искали, а потом сам появился. Не успел к дому приблизиться, как его взяли. Он ничего не понимал, спрашивал, что случилось. Оказалось, к матери он ездил, в Калинин, уехал поездом в ночь на тридцать первое, там Новый год встретил, на второе января отгул взял, раньше ведь только первого отдыхали, и третьего утром явился. Ну, конечно, взяли его в оборот, тем более других подозреваемых не было. Он на своем стоит, билеты туда и обратно предъявляет. А подружка жены на него наезжает по полной программе. Жена, дескать, с ним разводиться собиралась, они, говорит, совсем разные, детей нет, ничего их не связывало. А парень не спорит – да, говорит, жили в последнее время не очень дружно, оттого и уехал к матери, чтобы с родным человеком посоветоваться, как дальше быть.

– А вы ему верили? – спросила Надежда.

– Ну, Надя, адвокат ведь не словам верит, а фактам. А факты таковы, что билеты он предъявил и проводница в поезде его опознала, дала показания, что подсел он в Калинине точно. Мать, конечно, тоже спрашивали, но ее показаниям суд не поверил бы, мать что угодно скажет, лишь бы сына спасти. А Журавлик как приехал тридцать первого утром, так и застрял у матери в квартире. Друзья, одноклассники бывшие его звали, но он к ним даже не вышел, мать с ними разговаривала. Сказала, что приехал очень расстроенный из-за жены: дескать, она ему твердо заявила, что после праздников подаст на развод и якобы есть у нее на примете кто-то получше. Как Журавлик мне потом объяснил, стыдно ему было перед друзьями появляться, что он таким рохлей оказался, а врать не хотел. В общем, видела его только соседка по площадке, когда забежала к матери перед Новым годом не то за солью, не то за уксусом.

В палату вошла сестричка, принесла лекарства, проверила что-то и ушла.

– Ну, вышли мы на процесс, – продолжила Вероника Павловна, – прокурор мне сказал, что дело верное, и велел не пытаться доказать невиновность подзащитного, а только побеспокоиться, чтобы ему срок скостили. Ну, убийство из ревности, от пяти до восьми, он, прокурор, будет требовать восемь из-за отягчающих обстоятельств – все же шесть ножевых ран, а я должна упирать на то, что человек молодой, под следствием ни разу не был, характеризуется со всех сторон положительно, так что суд это учтет и даст пять лет. А там, может, и по досрочному выйдет, как получится… Я тогда спорить не стала, прокурор был старый, маститый, все его боялись, но на процессе все сделала по-своему.

Вероника Павловна закашлялась и махнула Надежде рукой, чтобы подала ей бутылку воды, стоявшую на столике.

– Я тот процесс запомнила на всю жизнь, – продолжила она, переведя дух. – Коллеги мне советовали прокурора послушаться, потому что, откровенно говоря, противный был мужик и очень злопамятный. В случае проигрыша мог здорово мне жизнь подпортить. И если честно, помогло мне то, что следствие очень плохо провели. Они, понимаешь, как узнали, какой прокурор будет на процессе, так и расслабились, потому что у него проколов не бывает. Следователь кого допросил? Соседей по дому, а дом, как я уже говорила, новый, никто никого толком не знал, так, здоровались просто друг с дружкой. Может, и ссорились супруги, только дома, на лестницу не выбегали и на балконе не орали. Родителей убитой, конечно, допросили. Они-то, конечно, настроены были против парня, но ничего определенного сказать не могли. Когда все вместе жили, молодые не ругались, Журавлик этот парень вежливый, теще по хозяйству помогал, и все соседи это подтвердили. Далее следователь опросил нескольких знакомых жены. С другим мужчиной ее никто не видел, и она никому не говорила, что у нее кто-то есть.

– Умная, стало быть, была, – усмехнулась Надежда Николаевна, – лишнего подружкам не болтала…

– А может, и не было у нее никого. Про другого мужчину знали только со слов ее закадычной подружки, она якобы была в курсе, но лично того мужчину не видела. Ну, подружку-то я на суде разделала под орех, – довольно усмехнулась Вероника Павловна. – Там, понимаешь, такая история. Дружили они все давно, еще с института, учились в одной группе. И вначале Журавлик вроде как с этой подружкой стал встречаться. Так, ничего особенного, и все же… Короче, если бы что серьезное было, то после замужества жена Журавлика не стала бы с этой подружкой отношения поддерживать. Ну я не поленилась, расспросила их бывших одногруппников, и одна девица вспомнила, что застала как-то эту подружку в слезах и та ей призналась: мол, обидно, что не ее парень предпочел.

– Дело житейское, – Надежда пожала плечами, – с кем по молодости такого не было.

– Верно, – согласилась Вероника Павловна, – про это и забыли уж все. Но мне-то нужно было парня защитить. Вот я и напомнила подружке в суде ту историю. Дескать, не потому ли она так настроена против обвиняемого, что когда-то давно, лет десять назад, он ее бросил и на другой женился?

– Жестко, – заметила Надежда Николаевна.

– А ты как думала? Мне надо было дело выиграть. В общем, здорово я на нее наехала, она и не выдержала – стала рыдать, кричать что-то несусветное… в общем, судья поняла, что свидетель она ненадежный. Дальше: орудие преступления – обычный кухонный нож – не нашли, его в квартире не оказалось. Следов крови на одежде подозреваемого тоже не было, так что судья даже на доследование дело не отправила и прямо в зале суда обвиняемого оправдала.

– Фантастика!

– Да, бывало раньше и такое, но редко. – Вероника Павловна вздохнула. – С тех пор дела мои пошли в гору. Дело-то было резонансное, про него даже в газетах писали, хоть тогда старались о жестоких убийствах помалкивать, чтобы народ зря не пугать. Коллеги меня зауважали – еще бы, такого прокурора переиграла! Правда, сам он после суда приватно мне высказал, что зря я это сделала, что у него за много лет нюх на преступников и про этого Журавлика он точно знает, что он – убийца.

– А вы?

– Да что я? Не стала ничего ему отвечать, подумала, что старик исключительно от обиды такое говорит, проиграл молодому адвокату, да еще и женщине.

– А Журавлик этот?

– Спасибо сказал, гонорар заплатил, да и все, исчез с моего горизонта. А меня другие дела захватили, семья опять же, сын… Годы летели, а я нет-нет, да и вспоминала то дело.

– А прокурор вам не мстил потом?

– Может, и хотел, да только его через два месяца инсульт разбил. Ну, немолодой уже был, нездоровый образ жизни вел, выпивал, опять же… Короче, когда его наконец выписали из больницы, то с работы вежливо попросили. – Вероника Павловна разгладила газету у себя на коленях. – А теперь представь, что я почувствовала, когда этот снимок увидела? У меня аж в глазах потемнело! Ведь это значит, что тогда, тридцать первого декабря днем, он был в Ленинграде! А на суде утверждал, что в ночь на тридцать первое уехал к матери и до второго января пробыл там! То есть его алиби, на котором я построила защиту, летит к черту!

– А вы не могли ошибиться? – осторожно спросила Надежда. – Все-таки столько лет прошло.

– Намекаешь, что я все перепутала и ничего не помню? Зря. Я свой возраст не скрываю, конечно, и память уже не та, порой забываю, куда счет за электричество положила. Но что касается прежних дел, то все тут, – Вероника Павловна постучала себя по лбу. – Так что этого Журавлика я отлично помню, он это.

– И надо же, как его случайно фотограф застал… – задумчиво проговорила Надежда Николаевна, – и газета у нас во дворе случайно оказалась. Какое совпадение…

Она решила пока не говорить про вчерашний инцидент с машиной и Марфой Петровной.

– И что вы теперь собираетесь делать?

– А что теперь делать? – вздохнула Вероника Павловна. – Как бы то ни было, а срок давности существует. Так что Журавлику этому ничего не грозит. Да и жив ли он вообще? Но для себя я хочу это дело прояснить, тем более что связи у меня остались.

– А убийцу тогда так и не нашли?

– Этого я не знаю, – сухо ответила Вероника Павловна. – Мое дело было – человека защитить, а убийцу найти другие должны были. В общем, я все непременно выясню, и насчет того дома, откуда этот Журавлик выглядывал, тоже.

– Это и я могу выяснить, – фыркнула Надежда, – не нужно занятых людей привлекать.

Она набрала в смартфоне «академик Иван Петрович Шаргородский» и тут же получила исчерпывающую информацию: родился тогда-то, а умер тогда-то, очень многое сделал для отечественного машиностроения, на доме четыре по Большой Монетной улице, где когда-то жил, установлена памятная доска.

– Вот, смотрите, и доска до сих пор висит. Умели делать вещи в Советском Союзе, что и говорить.

– Она гранитная, что ей сделается…

На этом Надежда ушла, оставив газету Веронике Павловне.

На выходе из больницы ее застал звонок мужа, который сообщил, что доехал благополучно, номер в гостинице вполне приличный, из окна не дует, табаком застарелым не пахнет и постельное белье не влажное, и даже поздним завтраком накормили.

– А ты, Надя, где находишься? – спросил он в конце разговора.

Надежда хотела удивиться и ответить, что дома, потом решила сказать, что бегает по магазинам, но в самый последний момент сообразила, что Сан Саныч может услышать посторонний шум и сирену с улицы, и ответила честно: навещает в больнице Веронику Павловну. Муж Веронику Павловну знал и уважал, так что просил передать ей привет и пожелание скорейшего выздоровления.

Вернувшись домой, Надежда Николаевна столкнулась на лестнице с соседом Димкой, с которым ее связывали самые теплые отношения. Надежда помогала Димке с математикой, а он в благодарность за это решал ее компьютерные проблемы, а в более сложных случаях обращался к своему знакомому, компьютерному гению по имени Боб.

Сейчас Димка несся по лестнице, перескакивая через две ступени, и едва не сбил Надежду с ног.

– Ты куда так летишь? – остановила его Надежда Николаевна.

– Ой, тетя Надя, это вы? – Димка смутился. – Извините, я вас не заметил! Мне нужно успеть… представляете, сейчас можно будет солнечное затмение наблюдать, я хочу сделать несколько снимков… это такое редкое явление на нашей широте!

– Солнечное затмение? – удивленно переспросила Надежда. – Ведь сейчас солнце вовсю светит!

– Ну и что? – Димка взглянул на нее с удивлением. – Пока светит, а через семь минут перестанет светить! Затмение продолжится всего несколько минут! Редчайшее явление, первый раз за девяносто лет! Так что идите скорее, вы тоже сможете увидеть. Только не забудьте темные очки надеть.

Надежда Николаевна отпустила Димку и заторопилась – солнечное затмение и правда явление редкое.

Войдя в квартиру, она первым делом бросилась на поиски темных очков. Последний раз Надежда их видела прошлым летом, когда, вернувшись с мужем из поездки в Солнечное, положила в ящик письменного стола…

Она выдвинула ящик, заглянула в него… однако очков там не оказалось.

Кот с интересом следил за действиями хозяйки.

– Бейсик, ты, случайно, не знаешь, где мои темные очки? – на всякий случай спросила Надежда.

Тот в ответ посмотрел на нее с недоумением и только что не повертел лапой у виска.

– Но я же точно помню, как положила их в ящик стола… – в задумчивости протянула Надежда Николаевна.

Кроме нее их никто не мог взять. Так где же они?

И тут ее осенило – ведь выдвижные ящики есть не только в письменном столе, но и в кухонном!

Правда, кому придет в голову убирать очки в кухонный стол?..

Бейсик тем временем начал волноваться, шерсть на загривке поднялась дыбом. Прижав уши, он жался к ногам хозяйки и тоненько мяукал.

Прежде Надежда видела у кота такую реакцию только один раз – когда носила его в ветеринарную клинику на прививку, а там рядом с ним оказался огромный бордоский дог.

– Бейсик, что с тобой? – озабоченно спросила она.

Кот жалобно мяукнул и взглянул на хозяйку очень красноречиво – мол, страшно мне, хотя сам не понимаю почему.

Оставив на время вопрос с Бейсиком открытым, Надежда Николаевна устремилась на кухню, выдвинула один ящик, второй… И только в третьем обнаружила темные очки – они лежали на самом дне, между миксером и деталями от мясорубки.

Надежда обрадовалась и, надев их, бросилась к окну – благо, именно из кухонного окна был хорошо виден ослепительный солнечный диск. Солнце сияло так ярко, что даже в темных очках глаза заболели и начали слезиться. Надежда проморгалась и увидела, что с одной стороны у солнечного диска появилась бархатно-черная окантовка, которая на глазах стала расширяться, постепенно захватывая солнце.

В это время Бейсик в ужасе завыл и юркнул под диван.

– А, так ты затмения испугался! – сообразила Надежда Николаевна. – Надо же, ты почувствовал его за несколько минут до начала! Ну не бойся, это ненадолго!

Из-под дивана донеслось недоверчивое подвывание.

Тем временем черный край быстро расширялся, занимая все большую часть солнечного круга, и Надежда вспомнила детское стихотворение:

Горе! Горе! Крокодил Солнце в небе проглотил…[1]

Стало заметно темнее, за окном задул сильный ветер, раскачивая верхушки деревьев.

Бейсик выл под диваном уже в полный голос.

– Не бойся, это ненадолго… – повторила Надежда, но уверенности в голосе не было. Ей и самой стало как-то тревожно и неприятно на душе.

Хотя она и знала, что затмение продлится всего несколько минут, у нее было тоскливое чувство, будто солнце уходит навсегда… Она представила, что переживали древние люди, которые первый раз сталкивались с подобным явлением и не знали, чем оно вызвано.

Тем временем темнота поглотила большую часть солнечного диска… почти весь диск… и наконец солнце исчезло, закрытое темным кругом. Стало темно, как глубокой ночью. Ветер затих, даже птицы за окном замолкли, и воцарилась тревожная тишина, в которой слышался только испуганный голос кота.

Через несколько секунд у темного диска появился узкий светлый краешек, который начал быстро расширяться. Становилось все светлее и светлее, и в конце концов солнечный диск снова ослепительно засиял.

Запели птицы, ожили ветки на деревьях, и из-под дивана вылез сконфуженный Бейсик. Смущенно посмотрев на хозяйку, он принялся сосредоточенно умываться. А на Надеждин насмешливый взгляд ответил таким же весьма выразительным взглядом: «Да ничего я не испугался! Просто играл в прятки сам с собой!»

Надежда Николаевна убрала темные очки (на этот раз в ящик письменного стола) и снова разложила перед собой злополучные газеты, чтобы еще раз их просмотреть.

На первой странице одной из газет она обнаружила заметку следующего содержания:

Вчера жители нашего региона могли наблюдать редкое астрономическое явление – полное солнечное затмение. Это действительно редкое событие – последний раз полное солнечное затмение на широте нашего города произошло девяносто лет назад…

Надежда в изумлении уставилась перед собой, вспомнив слова Димки, который тоже ей сказал, что в нашем регионе затмения не было девяносто лет…

На всякий случай она проверила выходные данные и убедилась, что газета была напечатана сорок лет назад.

Никак не сходится!

А если добавить к этому и другие странности…

Надежда Николаевна взяла себя в руки и продолжила изучать газеты. В следующем номере ее внимание снова привлекла заметка в разделе «Происшествия».

Вчера около шестнадцати часов на углу улицы Трубоукладчиков и проспекта Станкостроителей случилось трагическое происшествие.

Сильный ветер сломал большой старый тополь, который упал и нанес тяжелые травмы стоявшему под ним служащему Горснабсбыта Семену Семеновичу Захарову. Хотя машина «скорой помощи» прибыла своевременно, от полученных травм Семен Семенович скончался по дороге в больницу.

И снова Надежда ощутила знакомое покалывание в корнях волос… А что, если и трагическая смерть Семена Семеновича Захарова еще только приближается?

Ветер за окном становился все сильнее и сильнее. Деревья раскачивались, как матросы в шторм. Надежда Николаевна взглянула на часы – самое начало четвертого… А что, если она может предотвратить смерть человека?

Чушь, конечно, тут же одернула себя Надежда. Фантастика какая-то. А что, если человек все же погибнет? Она же себе этого никогда не простит! Могла спасти человеческую жизнь – и не спасла…

Пока еще не поздно!

Надежда отбросила колебания, торопливо оделась и выскочила на улицу… К счастью, почти сразу ей попалось свободное такси.

Плюхнувшись на сиденье, она выпалила:

– Угол Трубоукладчиков и Станкостроителей!

– Это где же такое? – спросил водитель.

– Понятия не имею! – отрезала Надежда. – Только скорее, пожалуйста!

– Ну скорее так скорее… навигатор найдет… – И водитель устремился к заданной цели.

Было уже без пяти минут четыре, когда водитель затормозил и повернулся к Надежде Николаевне:

– Приехали! Вот они, Трубоукладчики – Станкостроители. По крайней мере, так навигатор говорит.

Надежда поблагодарила его и выскочила из машины.

На углу улиц, неподалеку от остановки общественного транспорта, действительно рос огромный старый тополь, под которым в ожидании автобуса из стороны в сторону расхаживал мужчина средних лет в пальто с поднятым воротником, то и дело поглядывая на часы.

Ветер завывал в ветвях тополя, и старое дерево раскачивалось с угрожающим скрипом. Вот оно начало крениться… и Надежда, бросившись к одинокому мужчине, с наскока толкнула его в сторону от тополя.

От неожиданности мужчина потерял равновесие, качнулся и упал на тротуар. В это самое время из-за угла показался автобус, притормозил возле остановки, но поскольку там никого не было и выходить никто не собирался, снова набрал скорость и уехал.

Мужчина поднялся на ноги и вызверился на Надежду:

– Женщина, вы с ума сошли? Вы что себе позволяете?

– Простите, но я боялась, что на вас упадет дерево… – виновато залепетала Надежда Николаевна.

– Какое еще дерево? – зло выдохнул мужчина.

– Вот этот тополь… – Она показала на огромное дерево, которое, как будто издеваясь над ней, перестало раскачиваться.

– Да этот тополь тут сто лет стоял и еще столько же простоит! – огрызнулся мужчина. – А я из-за вас автобус пропустил, а следующий только через полчаса будет… теперь вот на работу опоздаю… и пальто испачкал… У меня смена начинается в шестнадцать тридцать, мне опаздывать никак нельзя!

– Простите, Семен Семенович… – проговорила Надежда, вспомнив имя пострадавшего из таинственной газеты. – Я хотела как лучше…

– Как лучше! – передразнил ее собеседник, безуспешно пытаясь отчистить пальто. Но тут до него дошло, что странная женщина назвала его по имени-отчеству, и он подозрительно спросил: – Мы с вами знакомы? Вы что, вместе со мной работаете? Но я вас не помню… Вы из бухгалтерии или из отдела кадров?

– Нет, мы незнакомы… – смущенно ответила Надежда Николаевна. – Дело в том… это очень сложно объяснить… понимаете…

Тут она представила, как расскажет этому человеку про старую газету, в которой описан трагический инцидент с его участием… нет, тогда он точно убедится, что она сумасшедшая!

– Это очень сложно объяснить, – растерянно повторила Надежда и замолчала.

Семен Семенович окинул ее уничтожающим взглядом и пошел прочь – подальше от этой ненормальной, причем его спина очень выразительно говорила все, что он о ней думает.

По дороге он вспомнил, что невдалеке, рядом со строящимся домом, есть остановка другого автобуса. На нем тоже можно доехать до работы, хотя и на двадцать минут дольше. Но выбирать не приходилось… Пройдя пару кварталов, он остановился возле забора, огораживающего стройплощадку с подъемным краном, и взглянул на часы. Если автобус придет в ближайшие пять минут, он еще вполне может успеть. Если же нет… начальник будет очень недоволен! А когда начальник недоволен…

Семен Семенович смотрел в конец улицы, откуда должен был появиться автобус, поэтому не заметил, как стрела подъемного крана начала поворачиваться, а висевший под ней бетонный блок закачался. Внезапно одна из строп, которыми он крепился к стреле, лопнула. Несколько секунд блок висел на трех стропах, но и они, не выдержав увеличившейся нагрузки, тоже лопнули одна за другой.

Огромный блок полетел вниз и со страшным грохотом обрушился на автобусную остановку, где в волнении ждал своего автобуса несчастный Семен Семенович. В последнее мгновение он успел поднять глаза, увидел несущуюся на него бетонную плиту и подумал, что на работу можно уже не торопиться…

Услышав грохот, Надежда Николаевна повернулась и увидела бетонный блок, обрушившийся на то место, где только что стоял Семен Семенович. Самого мужчины не было видно, только облако цементной пыли поднималось над остановкой…

Надежда схватилась за сердце, а потом почувствовала, что земля буквально уходит у нее из-под ног. Чтобы не упасть, она прислонилась к злосчастному тополю, который, надо сказать, оказался вообще ни при чем, и с содроганием смотрела, как пыль тихо оседает на асфальт. Да уж, после такого вряд ли кто выживет…

Это что же выходит – вместо того, чтобы спасти человека от неминуемой смерти, Надежда буквально подтолкнула его к краю пропасти? Если бы не она, если бы не ее вмешательство, Семен Семенович был бы жив и здоров, успел бы на автобус и ехал бы сейчас на работу…

К остановке, а точнее, к тому, что от нее осталось, уже бежали люди – несколько работяг в строительной униформе и мелкий начальник в аккуратной куртке и оранжевой каске. Столпившись вокруг упавшего блока, они горячо о чем-то заговорили, перемежая свои слова непечатными выражениями. Судя по бурной жестикуляции, суть их дискуссии сводилась к двум традиционным вопросам – что делать и кто виноват. Или в обратном порядке.

Среди этих обескураженных мужчин Надежда Николаевна заметила единственную женщину, видимо, случайно проходившую мимо. Средних лет, в темно-синем пальто с высокой прической, модной лет сорок назад среди некоторых ответственных дам. В народе такую прическу так и называли: «Хала директорская». Надежда вспомнила, что такую «халу» носила директриса школы, в которой она училась до девятого класса, и была та баба такая злобная и противная, каких еще поискать. Извела молодую литераторшу и добилась отчисления из школы двух мальчишек, которые пририсовали к портрету Ленина, висевшему в ее кабинете, пышную шевелюру и усы. Двух идиотов нужно было просто выпороть, директриса же устроила из мелкого хулиганства политическое дело с вызовом родителей на педсовет и приездом чиновницы из РОНО. Кстати, чиновница оказалась такой же сволочью, так что у отца одного из парней были потом крупные неприятности. Надежда до сих пор содрогалась, вспоминая, как орала директриса и трясла своей прической. И до того высоченная была эта «хала», что никакая шапка на нее не налезала, и директриса всегда носила легкий прозрачный шарфик – газовый, как тогда называли.

Так вот женщина, которая стояла возле места гибели несчастного Семена Семеновича, тоже была без головного убора, хотя стоял конец ноября и на улице было холодно. Ее лицо показалось Надежде смутно знакомым. Спасаясь от пронизывающего ветра, она натянула поглубже капюшон куртки и попыталась вспомнить, где могла видеть эту женщину, но безуспешно.

Впрочем, Надежда Николаевна и не очень старалась – ее мысли были заняты трагическим происшествием и чувством собственной вины. Ведь если бы она не приехала сюда и не заставила Семена Семеновича уйти с остановки, он не оказался бы возле стройплощадки и не был бы убит упавшим бетонным блоком…

Надежда покосилась на старый тополь. Тот стоял на прежнем месте, слегка покачиваясь под порывами ветра, но и не думал падать… Так с чего она взяла, что дерево упадет? Только с того, что прочитала об аналогичном происшествии в газете сорокалетней давности…

Надежда понимала, что об этом никому нельзя сообщать. Ей и самой такое объяснение кажется смехотворным, а другой человек подумает, что она сошла с ума! Да, но покойного звали Семеном Семеновичем, как и героя той заметки… это не может быть простым совпадением!

А чем еще это может быть?

Бред какой-то… совершенная ерунда…

Хотя… какая-то мысль безуспешно пыталась пробиться на поверхность ее сознания, но Надежда Николаевна была так расстроена и растерянна, что мысль оставила свои попытки и затаилась где-то глубоко в голове.

Работяги стояли в растерянности, прораб перестал орать на спустившегося крановщика и звонил кому-то по телефону. Послышались звуки сирен, мимо Надежды проехали две полицейские машины и «скорая помощь», и она встрепенулась.

Сейчас место происшествия оцепят и начнут опрашивать свидетелей. А кто свидетель? Да она же, Надежда. Кто виноват, выяснять будут потом, а пока ее запишут как свидетеля и будут таскать на допросы.

А что она им скажет? Ведь ее первым делом спросят, что она делала на этой богом забытой улице Трубоукладчиков (черт бы побрал их всех вместе со Станкостроителями). А ответить ей нечего. Если соврать, так они проверят и быстро выведут ее на чистую воду. А если честно рассказать про газеты, то сочтут ненормальной. В психушку, может, и не отправят сразу, но неприятности будут. А если еще муж узнает…

Полицейские машины еще только парковались возле развалин остановки, а Надежда Николаевна уже горной серной скакнула за тополь и заметила проход между домами.

Дома на этой улице были все одинаковые – какие-то серые и безликие, на балконах ни пустых ящиков для цветов, ни детских велосипедов, ни сохнущего белья. Людей тоже не было видно. Не сидели бабушки на лавочках, да и самих лавочек не наблюдалось, не возились малыши на детских площадках, а сами площадки со сломанными каруселями и загаженными песочницами производили ужасное впечатление.

Все это Надежда Николаевна отметила мимоходом, торопясь поскорее оказаться как можно дальше от этого района.

По пути ей никто не встретился, и это было, несомненно, хорошим знаком.

Миновав небольшой сквер с голыми ободранными кустами и парой чахлых елок, из последних сил создающих зеленое пятно, она вышла на какую-то улицу – не такую унылую, как улица Трубоукладчиков. Тут были и магазины, и дома стояли поновее, и даже ходил троллейбус.

Пройдя пару кварталов, Надежда увидела на другой стороне улицы торговый центр – не очень большой, но вполне себе современный – и решила, что неплохо бы перевести дух и выпить кофе. Прийти в себя, причесаться, губы подкрасить, а потом и такси вызвать. Впрочем, такси, пожалуй, не нужно, вдруг таксист ее запомнит. И спрашивать, какой транспорт ходит в ее сторону, тоже без надобности, сама в Гугле посмотрит.

Надежда Николаевна дошла до ближайшего перехода и заметила рядом с торговым центром ту самую женщину с халой, которая засветилась на месте несчастного случая. Тоже, видно, решила от греха удалиться, чтобы в свидетели не записали. Интересно, как она раньше Надежды успела?..

Загорелся зеленый человечек, Надежда перешла дорогу, увидела, что темно-синее пальто мелькнуло в дверях торгового центра, и вошла следом.

Центр был так себе, магазины не впечатляли, да ей туда и не нужно. Стрелка «кафе» указывала на второй этаж. Надежда не стала ждать лифта и поднялась пешком.

Кафе тоже было самое простое: стойка у стенки в углу и несколько столиков, отгороженных пластмассовыми ящиками с искусственными цветами. Надежда мимолетно удивилась, до чего жутко выглядят эти цветы и кому пришло в голову украсить ими кафе. Ведь такие на кладбище и то не годятся.

Тем не менее здесь приятно пахло кофе, и парень, который колдовал над кофеваркой, выглядел вполне прилично. Увидев, что женщина в синем пальто как раз расплачивается у стойки, Надежда чуть задержалась. Почему? Она и сама не смогла бы объяснить.

«Хала» взяла бумажный стаканчик с кофе, отошла к самому дальнему столику и, сев ко всем спиной, достала мобильный телефон.

Надежда заказала капучино, и когда напиток был готов, тихо подошла к соседнему столику, наполовину скрытому колонной, так же тихо отодвинула стул и села, вся обратившись вслух, поскольку женщина с «халой» негромко заговорила по телефону:

– Да… да, все как договорились. Вы же знаете, что у меня проколов не бывает… Что-о? – Она повысила голос, и Надежда от неожиданности едва не пролила свой кофе. – Что дерево? Какое еще дерево?!

Надежда вся превратилась в одно большое ухо.

– Ах, тополь… – протянула женщина насмешливо. – Ну деревья не падают сами по себе, это не стропы у подъемного крана… Так или иначе, дело сделано, и вы… – тут она внезапно оглянулась.

Надежда Николаевна едва успела прикрыться стаканчиком с кофе и опустить глаза. Хотя глаза не желали опускаться, а напротив, хотели вылезти из орбит. И рот хотел открыться от удивления. Во-первых, женщина была явно замешана в случае с несчастным Семеном Семеновичем! Если зашел разговор о тополе, стало быть, она в курсе той старой заметки в газете. Но неужели это она все устроила? Во-вторых, Надежда узнала ее голос. Таким голосом накануне разговаривала женщина, представившаяся соседкой несчастной старушки Марфы Петровны, которая со своей собачкой едва не попала под машину.

И что это значит?

Надежда хорошо различала голоса и ошибиться не могла. Саму женщину она помнила смутно – обычная, средних лет, одета просто и незаметно. Кто такую запомнит? Прибежала, подхватила старушку и куда-то потащила.

А может, это и не соседка вовсе? Старушка явно была в шоке, да и зрение небось плохое… Но зачем это все?.. И тополь… Если буквально на секунду предположить, что смерть Семена Семеновича не случайна, стало быть, эта женщина с «халой» – киллер? Да не может быть!

Женщина тем временем в раздражении бросила телефон в сумку и поднялась с места, с грохотом отодвинув стул. Надежда Николаевна невозмутимо пила кофе, но как только незнакомка пошла к лестнице, тут же вскочила и направилась за ней, возблагодарив судьбу за то, что в этом кафе не обслуживают официанты.

Увидев, что женщина в темно-синем пальто вышла из торгового центра и остановилась неподалеку, Надежда стала наблюдать за ней сквозь стеклянные двери.

Вот она решительными шагами подходит к серой неброской машине, открывает дверцу, пытается сесть, но цепляется «халой» за потолок… Ну, все правильно, не привыкла к такой прическе, в нервах-то не рассчитала… «Хала» накренилась набок, женщина в сердцах сорвала ее с головы и бросила на заднее сиденье машины.

Надежда заметила, что у нее короткая стрижка. Что ж, очень удобно, если менять парики. Кажется, вчера на ней был берет или вязаная шапочка… Она едва успела сфотографировать номер машины, прежде чем та уехала. Получилось смазано, но рассмотреть можно.

Выйдя на улицу, Надежда Николаевна увидела знакомую маршрутку. Не то чтобы прямо до места довезет, но все ближе будет. И как ее занесло в такую даль? Улица Трубоукладчиков, ну надо же…

Тут мысль, которая уже неоднократно ворочалась в голове, наконец вырвалась на поверхность. Такое название улица явно получила во второй половине двадцатого века. Тогда город активно строился и улицам часто давали промышленные названия – улица Металлистов, проспект Энергетиков…

Интересно, была ли улица Трубоукладчиков сорок лет назад? Вернее, как она тогда называлась? Ну, это легко проверить.

Надежда ввела запрос на экране смартфона и узнала, что улица Трубоукладчиков появилась в семидесятые годы. Сначала проложили трубопровод, затем построили завод по переработке того самого, что было в трубах, а еще позднее завод построил несколько домов для своих работников.

А вот проспект Станкостроителей появился гораздо позже. Еще с позапрошлого века на его месте проходила дорога, которая затем перешла в улицу – Коровий проезд (очевидно, по ней коров гоняли), и получилось, что улица Трубоукладчиков пересекала этот самый Коровий проезд. Ну и ладно, все привыкли, однако в девяносто пятом году этот вопрос взволновал какого-то чиновника, и улицу переименовали. А это значит, что сорок лет назад не было никакой улицы Станкостроителей и в газете все наврали.

– Интересно… – тихо произнесла Надежда. – Очень интересно…

Вернувшись домой, она первым делом включила компьютер и запустила базу данных, подаренную ей одним влиятельным человеком за помощь в сложной ситуации. В этой базе было все – адреса и телефоны всех жителей Петербурга, номера их машин… Сейчас Надежду интересовали именно номера машин, а конкретно той, на которой уехала подозрительная женщина.

Через несколько секунд умная программа сообщила, что машина с таким номером зарегистрирована на фирму с названием «Интерпресс», и выдала адрес этой фирмы – улица Корректоров, дом номер 31-Б. Подумав немного, Надежда Николаевна решила съездить туда на следующий день с утра пораньше. И как оказалось, это было правильным решением, поскольку позвонил муж по стационарному телефону и поинтересовался, что случилось, он-де целый день названивает ей на мобильник, а тот выключен. Выяснилось, что мобильник разрядился.

Они очень мило поболтали, Надежда сказала, что скучает, и предоставила полный отчет о здоровье Бейсика. Сан Саныч, в свою очередь, заверил ее, что тоже скучает, но она подозревала что не столько по ней, сколько по коту.

Тихая безлюдная улица Корректоров находилась в старом районе Петербурга неподалеку от Екатерининского канала и была застроена преимущественно доходными домами конца девятнадцатого века с лепниной и балконами, которые поддерживали упитанные кариатиды. Правда, большинство этих домов давно нуждались в ремонте, а многие кариатиды лишились носов, рук и других важных деталей… Впрочем, Надежда приехала не на экскурсию, а по важному делу.

Она прошла вдоль нечетной стороны улицы и нашла тридцать первый дом, за которым сразу следовал тридцать третий. Ни дома 31-А, ни тем более 31-Б не было и в помине.

«Опять двадцать пять, снова-здорово, – мысленно вздохнула Надежда, – в старых районах всегда так».

Она прошлась вдоль тридцать первого дома, внимательно его осматривая. Здесь были только жилые квартиры, никаких офисов не наблюдалось.

– Женщина, вы что-то ищете? – услышала Надежда Николаевна подозрительный голос и обернулась, но никого не увидела.

Рядом с ней находилась только кошка – белая, с рыжими пятнами и хвостом в серо-черную полоску, отчего создавалось ощущение, что хвост ей при рождении приделали от другого кота. Кошка смотрела на Надежду неодобрительно.

Надежда Николаевна моргнула… и кошка пропала, а вместо нее появилась особа в аккуратном синем ватнике, вооруженная скребком для скалывания льда. Должно быть, это была местная дворничиха. Вот только, для чего ей понадобился скребок? Ноябрь хоть и считается в Петербурге зимним месяцем, но город в это время совершенно сухой, дождей мало, а днем и солнце ненадолго выглядывает.

Надежда решила разжиться у нее информацией.

– Да, я ищу дом тридцать один Б, но его, похоже, нет.

– Почему нету? Вот он, тридцать первый Б. – И дворничиха показала на газетный киоск, стоящий на краю тротуара.

– Так это киоск? – удивленно спросила Надежда Николаевна.

– А что, киоск не дом? – прищурилась дворничиха. – Все вам не то!

Надежда поскорее поблагодарила нелюбезную тетку и направилась к киоску, над окошком которого висела крупная отчетливая надпись: «ООО Интерпресс», однако, не дойдя нескольких шагов, внезапно остановилась.

Внутренний голос подсказывал ей, что не следует подходить ближе, не стоит очертя голову бросаться в неизвестность. Кто ее знает, эту фирму… Надежда отошла чуть в сторону, так чтобы ее не было видно из окошка, и стала наблюдать.

Вскоре к киоску подошел мужчина в синей куртке с капюшоном, наклонился к окошку и что-то тихо проговорил.

Пожалев, что стоит далеко и ничего не слышит, она хотела подойти поближе, но тут ее кто-то окликнул:

– Женщина, послушайте, что я скажу!

Надежда Николаевна обернулась и увидела перед собой прежнюю дворничиху. Та как-то странно подмигивала и размахивала руками. Машинально отметив, что сейчас скребка при ней не было, Надежда осведомилась:

– В чем дело?

– А дело в том, что не стоило вам сюда приходить!

– Что? Почему это не стоило?

– А вот почему! – Дворничиха снова взмахнула рукой – и вдруг в глазах Надежды потемнело, а сама она провалилась в темный бездонный колодец.

Надежда Николаевна пришла в себя оттого, что кто-то назойливо теребил ее за руку:

– Женщина, я вас спрашиваю, вы последняя?

– Что? Куда последняя? Почему последняя? – переспросила Надежда, растерянно хлопая глазами и оглядываясь.

Она сидела в длинном коридоре, стены которого были выкрашены унылой бежевой краской, а под потолком светили такие же унылые люминесцентные лампы, иногда по странному недоразумению называемые лампами дневного света.

Рядом с ней стояла озабоченная женщина средних лет, которая трясла ее за руку и повторяла:

– Так вы последняя?

– Куда? Зачем? – снова проговорила Надежда, пытаясь вспомнить, где находится и как сюда попала.

– К отоларингологу! – отчеканила женщина. – А уж зачем – это я вам сказать не могу.

Надежда Николаевна протерла глаза и увидела перед собой белую дверь, на которой висела табличка: «Отоларинголог Селедкина А.С. Врач высшей категории». А рядом красовался плакат с надписью церковно-славянской вязью: «Устройство внутреннего уха». На плакате было изображено нечто вроде соляной пещеры или подземной выработки.

– Похоже, этой женщине вовсе не к отоларингологу нужно, а к неврологу, – проговорил язвительным тоном сидевший рядом с Надеждой мужчина лет пятидесяти с аккуратной круглой лысиной. – А возможно, даже к психиатру.

– Отчего это сразу к психиатру? – вступилась за Надежду пожилая дама с балетной осанкой и аккуратно уложенными седыми локонами.

– Оттого, что она не знает, к какому врачу пришла! – отрезал мужчина.

– Может, женщина просто задумалась. Или устала и задремала. Вам, мужчинам, сложно понять, как некоторые женщины устают!

– Да, конечно, где уж нам уж! – не сдавался мужчина.

Надежда Николаевна не стала дожидаться конца перепалки, тихонько встала и поспешно направилась по коридору в ту сторону, куда показывала стрелка с надписью: «Выход». Однако ноги передвигались с трудом и перед глазами все плыло, поэтому, дойдя до угла, она остановилась, присела на жесткий стул перед каким-то кабинетом, где, очевидно, не было врача, и прислонилась головой к холодной стенке. Но в то же мгновение почувствовала боль в затылке и обнаружила там большую шишку. По всему выходило, что нужно поскорее выбираться из этого места.

Вздохнув, Надежда встала, и стены тотчас закружились, но она строго велела им стоять и потихоньку пошла дальше. Скоро она добралась до лестницы, а через несколько минут была на первом этаже, где окончательно убедилась, что находится в районной поликлинике. И представления не имеет, как сюда попала.

В маршрутке она пыталась думать, но голова так болела, что Надежда оставила это занятие. Вспомнила только, что с утра поехала искать фирму… как ее там… и что фирма эта находилась почему-то в газетном киоске. А еще там была странная дворничиха, которая держала в руках скребок для скалывания льда. А потом этого скребка у нее уже не было… Стоп! Морщась, Надежда ощупала шишку на затылке и поняла, что кто-то воспользовался палкой от скребка, чтобы приложить ее по голове. Зачем? Вот вопрос.

На плоской вершине холма сидели два человека.

Один – маленький сухощавый старик в шелковом халате, расшитом тиграми и хризантемами. На лице его, пергаментном от старости, сияли бледно-голубые глаза, подбородок украшала реденькая белоснежная бородка.

Второй человек был полной его противоположностью. Высокий, молодой, в темно-синем костюме и тонком свитере, с бледным самоуверенным лицом и темными выразительными глазами. Его тонкие пальцы были украшены многочисленными перстнями. Казалось, ему не больше двадцати лет, хотя взгляд был как у немолодого, умудренного опытом человека. Человека, прошедшего в своей непростой жизни огонь, воду и медные трубы.

Мужчины сидели на вытертом узорном коврике. Между ними стояла доска наподобие шахматной, на которой были расставлены резные фигуры… Впрочем, фигуры эти только отдаленно напоминали шахматные. Их было больше, и выглядели они куда разнообразнее: короли в пышных, расшитых золотом мантиях, священники в строгих облачениях, старые мудрецы и юные красавицы в экзотических нарядах…

Самое интересное, что фигуры двигались по доске сами – точнее, подчинялись взглядам или даже мыслям игроков.

Далеко внизу, у подножия холма, кипела битва. Два воинства сошлись в кровавой стычке, конные и пешие воины рубились мечами и накалывали друг друга на пики, как энтомологи накалывают на булавки жуков и бабочек. Сверху они казались маленькими, как насекомые, но от этого битва не становилась менее кровавой.

Одно войско было облачено в яркие шелка, под которыми, должно быть, имелись доспехи, другое – в черные одежды, с закрытыми шлемами, в которых были только прорези для глаз.

– Кажется, ваш император побежден! – насмешливо проговорил молодой игрок, взглядом передвигая очередную фигуру – смуглого человека в черном плаще, с обнаженной шпагой в руке.

Смуглый убийца приблизился к пышно одетой фигуре противника и направил шпагу ей в сердце. Казалось, он только ждет приказа своего кукловода, чтобы нанести смертельный удар.

В ту же секунду положение на поле битвы изменилось. Черные воины бросились в атаку. С гортанными криками они крушили своих противников, теснили и прорывали их ряды.

Казалось, еще несколько минут, и исход битвы будет решен, «цветное» воинство бросится в беспорядочное бегство…

Но тут старый игрок поднял руку и проговорил тихим, словно шелестящим голосом:

– Постой, брат мой. Ты не забыл, что у меня есть еще право бросить священные кости?

– Как можно такое забыть, брат мой! Как можно такое забыть! – Молодой игрок развел руки в шутовском жесте и изобразил почтительный полупоклон. – Валяй, старина!

Старик сунул руку за пазуху халата и извлек небольшую черепаховую коробочку, отделанную золотом и перламутром. С крайним почтением открыл ее… И тут же свет над холмом потускнел, ветер стих, наступила удивительная, нереальная тишина.

Стих и шум битвы у подножия холма. Все воины застыли: кто с занесенным для удара мечом, кто – в попытке увернуться от удара.

Казалось, весь мир застыл в нетерпеливом ожидании. Даже облака в небе не двигались.

Молодой игрок попытался улыбнуться, но улыбки не получилось. На его лице тоже проступило почтительное ожидание.

Старик тем временем достал из складок халата нефритовый стаканчик и вытряхнул в него две игральные кости из черепаховой коробочки, которые представляли собой кубики из черного обсидиана. На гранях одного кубика были вырезаны широко открытые глаза – от одного до шести, на гранях другого – человеческие ладони, тоже от одной до шести.

Старик трижды встряхнул стаканчик – и вдалеке раздался троекратный раскат грома. Старик встряхнул стаканчик еще раз и наконец выбросил обсидиановые кубики на коврик. Они немного прокатились по блеклым, выцветшим узорам и остановились.

– Три глаза и четыре руки. Комбинация «Прыжок тигра в ночных тростниках», – откашлявшись, торжественно проговорил старик.

Тут же все вокруг снова ожило. Запели птицы, зашелестели листья деревьев под порывами ветра, поплыли дальше облака, на глазах меняя свою форму.

Снова загремела битва у подножия холма. Черные воины бросились в атаку…

В это время из-за небольшой рощи на краю долины показалось облако пыли, и вскоре из него выступили конские морды и перекошенные криком лица людей в ярких одеждах. Это появился большой отряд конницы, поспешавший на помощь «цветному» воинству.

С некоторым запозданием к вершине холма поднялись звуки – конское ржание и боевой клич всадников.

Картина боя сразу же изменилась.

«Цветные» конники ударили в тыл черным, и те оказались между молотом вражеской конницы и наковальней пехоты, которая тут же прекратила отступать, развернулась и с громким криком бросилась навстречу врагу…

Марфа Петровна склонила голову набок и залюбовалась внучатой племянницей.

Милочка пила чай с пирожными из любимого магазина Марфы Петровны и была при этом удивительно похожа на Верочку… Так же, как Верочка, она дула на чашку и так же отставляла мизинчик… только Верочка не красила ногти таким ярким лаком…

Возле ног Милочки сидел Сима, Серафим – любимый терьер Марфы Петровны. Он умильно смотрел на девушку – видимо, в надежде, что ему перепадет кусочек пирожного.

Верочка была любимой младшей сестрой Марфы Петровны, и ее не было на свете уже… дай бог памяти… сорок лет. Но, как поется в одной известной песне, ничто на земле не проходит бесследно. И Верочка как бы отразилась в своей внучке.

– Милочка, как же ты на нее похожа! – вздохнула Марфа Петровна. – Просто одно лицо! Вот смотрю на тебя – и вижу Верочку. Я сейчас покажу ее фотографию в твоем возрасте…

– Может, не надо? – протянула Милочка, откусывая еще кусочек эклера.

Тетка каждый раз вот так умильно смотрела на нее и каждый раз показывала одну и ту же фотографию… Сколько можно? И сколько можно пить слабый бесцветный чай с приторными жирными пирожными?

Но потом тетка давала Милочке денег – на учебники, хотя никакие учебники она не покупала, а все, что было нужно для учебы, брала из интернета.

А деньги… деньги всегда пригодятся, поэтому Милочка терпеливо пила чай и терпеливо выслушивала теткины откровения и воспоминания. В конце концов, с нее от этого не убудет.

– Ладно, тетя, покажи мне ту фотографию! – нехотя согласилась Милочка.

– Сейчас, сейчас, одну минутку…

Марфа Петровна встала из-за стола, проковыляла к старенькой этажерке и потянулась к полке, где всегда лежал фотоальбом в зеленой, несколько вытертой плюшевой обложке с блестящими металлическими застежками.

Однако альбома на обычном месте не оказалось.

Что же это такое? Ведь она точно помнила, что последний раз положила его именно сюда, на эту полку. Неужели это начало возрастных изменений? Неужели к Марфе Петровне уже подкрался этот… как его… такая иностранная фамилия… Альцгеймер?

– Да нет, не может быть! Правда, Сима? – Марфа Петровна взглянула на подбежавшего к ней терьера, словно ожидая от него подтверждения. И Сима жизнерадостно тявкнул.

Марфа Петровна проверила остальные полки этажерки. Словарь кроссвордиста и астрологический календарь на прошедший год были на месте, и песенник тоже… но зеленый альбом как будто корова языком слизала.

Так, главное, не паниковать… Куда еще она могла положить этот альбом?

Марфа Петровна подошла к старенькому секретеру и один за другим выдвинула его ящики. Все было на своих местах. В верхнем ящике – аккуратно перехваченные резинками квитанции по оплате квартиры, электричества, телефона, еще какие-то непонятные счета… В среднем – гарантийные талоны и паспорта на бытовую технику, большая часть которых давно устарела и должна была лежать в мусорном ведре. Но Марфа Петровна никогда ничего не выбрасывала – вдруг что-то понадобится… В третьем ящике лежали всевозможные документы, связанные со здоровьем: рентгеновские снимки, УЗИ, результаты анализов крови и все прочее в таком же духе.

Злополучного альбома нигде не было.

Тут Марфа Петровна вспомнила, как одна ее старая знакомая Зюка долгое время искала нужную ей книгу, пока не вспомнила, что подложила ее под ножку неустойчивого шкафа. Но то Зюка – Альцгеймера у нее, может, и не было, но склероз расцветал пышным цветом…

Марфа Петровна опустилась на колени и заглянула под секретер, тогда как Сима вертелся около хозяйки, думая, что это новая увлекательная игра.

Под секретером альбома тоже не оказалось. Куда же тогда он запропастился?

– Тетя, что ты делаешь на полу? – удивленно спросила Милочка.

– Да вот ищу альбом… – проговорила Марфа Петровна, неловко поднимаясь с пола. – Не знаю, куда делся…

– Да не нужно его искать, ты мне уже показывала ту фотографию…

– Показывала?

– Конечно, и не один раз.

– Наверное, ты права.

– И вообще, тетя, мне уже пора идти. Нужно готовиться к экзаменам.

– Ах, конечно, если нужно… Альбом я непременно найду и покажу тебе в другой раз.

– Вот-вот, в другой раз! А сейчас… знаешь, мне нужно купить один учебник как раз для подготовки к экзаменам. А учебники так дорого стоят…

– Ах, учебник? Конечно, одну минутку… Как удачно, что я уже получила пенсию.

Марфа Петровна вернулась к секретеру, достала коробку из-под конфет «Сказки Пушкина» и развязала ленточку… В какой-то момент мелькнула неприятная мысль – а что, если деньги тоже пропали? Но нет, деньги оказались на месте. Конечно, их было немного, но уж сколько есть…

Марфа Петровна вынула из коробки две купюры и протянула племяннице. Та привычно поблагодарила и направилась к выходу. Тетя с Симой проводили ее до дверей.

Заперев за племянницей дверь, Марфа Петровна снова задумалась. Куда же мог подеваться фотоальбом? Дома у нее никто не бывает, кроме той же Милочки, но она альбом, разумеется, не брала. Ей он просто ни к чему.

И тут Марфа Петровна вспомнила неприятную историю, случившуюся с ней несколько дней назад.

Она чуть не попала под машину…

Собственно, виноват был Сима. Как всегда, он не слушался и выбежал на мостовую, а она, Марфа Петровна, выскочила за ним и едва не попала под колеса. К счастью, все закончилось вполне благополучно, и какая-то добрая женщина в берете темно-розового цвета проводила Марфу Петровну домой.

А вот потом произошло нечто странное.

Марфа Петровна не помнила, что происходило, когда они с той женщиной вошли в квартиру. Словно на какое-то время у нее отшибло память. И вообще, ей казалось, что она потеряла сознание, а когда пришла в себя, незнакомки уже не было. Видимо, ей надоело ждать, пока Марфа Петровна очнется, или у нее были какие-то свои дела.

Но самым странным было то, что, когда Марфа Петровна опомнилась, Сима тоже спал. А ведь он днем никогда не спит…

Марфа Петровна вспомнила, как по телевизору предупреждали пенсионеров, чтобы те не впускали в квартиру незнакомых людей, среди которых часто попадаются мошенники. Да с той же Зюкой однажды случилась нехорошая история – она впустила в квартиру женщину, попросившую воды, а когда та ушла, бесследно пропали Зюкины золотые часики. Впрочем, Зюка часто что-нибудь теряла.

Так или иначе, но после исчезновения той женщины в берете Марфа Петровна проверила квартиру и убедилась, что никакие ценные вещи не пропали.

Проверить зеленый фотоальбом ей даже не пришло в голову, потому что кому он нужен, кроме самой Марфы Петровны?

Маршрутка надолго застряла в пробке, так что к дому Надежда Николаевна подошла совершенно без сил. Болела шишка на затылке, хотелось пить, а еще принять душ, чтобы избавиться от запаха участковой поликлиники. Наконец свернули на ее улицу, и Надежда крикнула водителю, чтобы остановился на переходе. Когда она встала, голова снова закружилась, так что женщина, сидевшая у двери, даже встревоженно спросила, не плохо ли ей. В ответ Надежда не слишком вежливо отмахнулась, сосредоточившись на том, чтобы не споткнуться на ступеньках.

Не успела Надежда выйти из маршрутки, как у нее зазвонил телефон. Разглядеть, кто звонит, ей не удалось, так как ярко, не по сезону, светило солнце и экран отсвечивал. Тем не менее она поднесла трубку к уху.

– Надя, это я! – донесся приглушенный трагический шепот.

– Я бывают разные… – машинально ответила Надежда цитатой из любимой книги.

– Вероника Павловна! – прошипели из трубки.

– Ах, это вы… Как себя чувствуете?

– Сносно, с учетом возраста.

– Но вы еще в больнице?

– В больнице, в больнице!

– А почему вы шепчете?

– Слушай, хватит уже задавать вопросы, мы не на интервью! Лучше принеси мне какую-нибудь одежду.

– Одежду? – удивленно переспросила Надежда Николаевна.

Она всегда была женщиной сообразительной, так что сегодняшнюю заминку можно было объяснить только ударом по голове, да и очнуться в участковой поликлинике – тоже удовольствие небольшое.

– Да, одежду! Куртку какую-нибудь и все остальное… да, и обязательно что-нибудь на ноги. Не могу же я выйти на улицу в тапочках, ноябрь все-таки…

– Постойте, но ведь у вас есть своя одежда и обувь… то, в чем вас привезли. Ведь все это у вас в палате… – Голова Надежды все-таки отказывалась соображать.

– Слушай, если я прошу – значит, надо! Если бы я могла взять свое, я не стала бы тебе звонить! Не могу я попасть в свою палату, понятно? Ну так что – привезешь? Или и дальше будешь меня допрашивать?

– Да, конечно, если нужно, все привезу. А как мне вас найти?

– Приедешь – созвонимся!

Вероника Павловна отключилась, а Надежда отправилась домой.

С грустью посмотрев на душевую кабинку, она лишь умылась холодной водой, расчесала волосы и подправила макияж. После чего обследовала свой платяной шкаф.

Вероника Павловна была худенькой, миниатюрной и гораздо ниже Надежды, поэтому гардероб Надежды был бы ей безнадежно велик. Но к счастью, в шкафу остались кое-какие вещи Надеждиной дочери, которые больше соответствовали размерам Вероники Павловны. Надежда все порывалась перебрать их и куда-нибудь отдать, но Алена, приезжая в последний раз, строго-настрого запретила ей это делать. Она, дескать, проверяет по ним фигуру. Если влезает в вещи – стало быть, все нормально и садиться на диету не нужно. А если нет – тогда пора бить тревогу. Вот такой простой тест.

Сообразив, что Аленины шмотки Веронике Павловне тоже будут велики, Надежда вздохнула. Впрочем, одежда – это полбеды, как говорится, из большого не выпадешь.

Хуже обстояло дело с обувью.

У Вероники Павловны была маленькая изящная нога, так что свою обувь Надежда не могла ей предложить. Пришлось, опять же, воспользоваться обувью дочери.

Кое-как собрав необходимые вещи, Надежда сложила их в спортивную сумку и отправилась в больницу.

Войдя в холл, она позвонила Веронике Павловне.

– Я привезла то, что вы просили. Где вас теперь найти?

– В туалете на втором этаже! – прошипела Вероника Павловна.

Надежда не стала задавать лишних вопросов, хотя они так и вертелись у нее на языке, так как возникла новая проблема: внутрь ее не пропускал больничный охранник. Мол, время посещений закончилось, и к тому же для посещения больных необходим пропуск… В принципе пропуск к Веронике Павловне полагался, но сейчас никак нельзя было привлекать к ней внимание. Вдруг войдут в палату, увидят, что пациентки нет…

Но сдаваться Надежда Николаевна не собиралась.

Заметив молодого санитара, катившего через приемный покой тележку с грудой белья, она подошла к нему и вполголоса сказала:

– Молодой человек, вас просила подойти сестричка. Она вон там, за углом…

– Какая еще сестричка? – недоверчиво осведомился санитар.

– Такая интересная блондинка… высокая, глаза голубые…

– Марина, что ли? – глаза санитара загорелись.

– Вот-вот, Марина! Хочет с вами познакомиться, но сама стесняется подойти, попросила меня…

– Где, вы говорите?

– Вон в том коридоре, за углом.

Санитар задумчиво взглянул на тележку.

– Да вы не бойтесь, я за вашей тележкой пригляжу! Ничего с ней не случится!

Санитар что-то пробормотал и умчался.

Надежда Николаевна огляделась по сторонам, вытащила из груды белья белый халат подходящего размера, натянула его и с независимым видом покатила тележку.

На этот раз охранник не обратил на нее внимания.

Надежда миновала приемный покой, поднялась на лифте на второй этаж и, оставив тележку, направилась по коридору. Навстречу ей попался высокий мужчина средних лет, с лысой, удлиненной головой. Скользнув по Надежде равнодушным взглядом, он скрылся за поворотом.

Найдя туалет, Надежда Николаевна вошла внутрь, но Вероники Павловны не увидела. Правда, одна из кабинок была закрыта изнутри.

– Вероника Павловна, доставка одежды на дом! – пропела Надежда на все помещение.

Кабинка открылась, и оттуда выглянула Вероника Павловна в ярко-бирюзовом спортивном костюме.

– Что ты так кричишь? Привезла? – осведомилась она трагическим шепотом.

– Привезла. А что с вами случилось-то?

– Я его видела здесь! – прошипела Вероника.

– Кого – его?

– Журавлика!

– Какого еще журавлика? Здесь что, живой уголок?

– Да какой еще уголок! Журавлик – это мой подзащитный! Я же тебе про него рассказывала!

Вероника Павловна смотрела удивленно, и Надежда забеспокоилась, что выпадение памяти – это последствия удара по голове. А вдруг теперь так и будет? Но нет, какие-то воспоминания вернулись.

– Это тот самый, которого судили за убийство жены? И которого вы увидели на фотографии в газете?

– Он самый.

– А вы не могли ошибиться?

– Надя, у меня очень хорошая память на лица. Особенно на лица своих подзащитных. Если я кого-то защищала, никогда его не забуду, а тем более Журавлика… Это было мое первое резонансное дело, после которого карьера пошла в гору.

– Ну, если так…

– Да, и еще у него очень заметная внешность. Он уже тогда, тридцать с лишним лет назад, был лысый как колено…

– Ну мало ли лысых!

– Не скажи! Так у него еще такая необычная форма головы… удлиненная… короче, как яйцо.

– Яйцеголовый… – машинально проговорила Надежда Николаевна. – А ведь я его только что видела в коридоре.

– Вот видишь? Не случайно он здесь крутится!

– Ну почему не случайно? Мало ли зачем он пришел в больницу. Может, на обследование или навестить кого-нибудь. Может, у него здесь кто-то из родственников.

– Знаешь, Надя, я столько лет работала адвокатом и точно тебе скажу: таких случайностей не бывает.

Надежда Николаевна и сама очень не любила совпадения, однако на этот раз все было так странно… А совпадения происшествий, описанных в старых газетах, с нынешними? А подозрительная женщина, которую она видела в обоих случаях?.. Однако Веронике Павловне рассказывать про это пока не стоило, она и так была на взводе.

– Пожалуй, вы правы… – примирительно сказала Надежда.

– Вот именно. Поэтому как только я его увидела, тут же спряталась здесь. Уж сюда он точно не сунется. Но долго здесь не просидишь, так что я с твоей помощью хочу сбежать из больницы.

– Хорошо, вот я принесла вам одежду.

Надежда расстегнула сумку и предъявила ее содержимое.

– Надя! – воскликнула Вероника Павловна. – Я была о тебе лучшего мнения!

– А в чем дело?

– Ты вот это носишь?

Вероника Павловна держала в руках короткое черное платье с сетчатой вставкой и принтом в виде черепа, из глазницы которого выползала огромная змея.

– «И принял он смерть от коня своего…» – машинально продекламировала Надежда. – Нет, разумеется, я такого никогда не носила. Это Аленино, моей дочки. У нее был короткий период, когда она увлеклась готической культурой…

– Причем тут готика? Готика – прекрасный стиль, а это какой-то кошмар!

– Готы – это такое молодежное течение, – пояснила Надежда Николаевна. – А теперь Алена не дает его выбрасывать, потому что Светка, внучка, занимается в театральном кружке, вдруг ей понадобится…

– Да, но в моем возрасте это как-то чересчур…

– Зато в этом наряде вас никто не узнает. Вот еще штаны к этому комплекту… – Надежда достала из сумки узкие, рваные на коленях черные джинсы.

– Господи, это она их до такой степени заносила? – ужаснулась Вероника Павловна.

– Что вы! Джинсы совсем новые, почти неношеные. А то, что они рваные, – это самый писк моды. Ну, или был им несколько лет назад.

– Да что ты говоришь? – Вероника Павловна разглядывала джинсы с новым интересом.

– И вот куртка. – Надежда достала черную кожаную куртку с косой застежкой и заклепками.

Вероника Павловна и ее осмотрела с интересом.

– И вот еще ботинки. Может, великоваты, но тогда наденьте две пары носков, я на всякий случай принесла. И вот на голову… в этом вас точно не узнают.

С этими словами Надежда протянула соседке парик – длинный, иссиня-черный.

– Ужас какой! – воскликнула Вероника Павловна, но тут же натянула его и принялась вертеться перед зеркалом.

Для завершения образа Надежда вручила ей огромные темные очки. Теперь из зеркала выглядывала роковая брюнетка неопределенного возраста.

– А что, – проговорила Вероника Павловна оценивающе, – пожалуй, мне это даже идет.

– Идет, идет! – поддержала ее Надежда. – Я, пожалуй, схожу на разведку, посмотрю, что снаружи творится…

Не успела Надежда Николаевна выйти в коридор и оглядеться, как почти сразу появился тот самый яйцеголовый мужчина и на этот раз посмотрел на нее более внимательно.

– Он здесь! – объявила Надежда, вернувшись.

– Что же делать?

– Не паниковать!

Она снова вышла в коридор, взяла тележку с бельем, которую оставила возле лифта, прикатила ее в туалет и, скинув часть белья, скомандовала Веронике Павловне:

– Ложитесь!

– Сюда? – Та опасливо посмотрела на тележку.

– Ложитесь, ложитесь! – повторила Надежда. – Не хотите же вы поселиться в этом туалете!

– Вот уж чего точно не хочу! – Вероника Павловна огляделась и брезгливо передернула плечами.

– Тогда ложитесь! – строго припечатала Надежда.

Вероника Павловна вздохнула и влезла на тележку с таким выражением, с каким, должно быть, Джордано Бруно поднимался на костер.

Надежда Николаевна закидала ее бельем и выкатила тележку в коридор. К счастью, поблизости никого не было.

Опасливо оглядываясь по сторонам, Надежда подкатила тележку к лифту, достала телефон и вызвала такси. После этого нажала кнопку вызова лифта.

– Долго еще? – подала голос Вероника Павловна из кучи белья. – Тут нечем дышать! И хлоркой воняет!

– Потерпите еще немного, – проговорила Надежда.

– И пыльно… – жаловалась Вероника Павловна. – В носу свербит… чихнуть хочется…

– Терпите!

Тут как раз подъехал лифт, Надежда закатила тележку в кабину и уже хотела нажать кнопку первого этажа, как к лифту, запыхавшись, подбежала полненькая медсестра и влетела внутрь.

– Вниз? – спросила она, едва отдышавшись.

– Вниз, вниз! – и Надежда нажала на кнопку.

В эту минуту Вероника Павловна не выдержала и чихнула. Медсестра удивленно взглянула на тележку. Чтобы исправить положение, Надежда Николаевна прикрыла нос платком, сделав вид, что только что чихнула, и гнусавым, простуженным голосом проговорила:

– Извините, меня, кажется, продуло…

Медсестра взглянула на нее недоверчиво и выдала традиционную фразу:

– Будьте здоровы… но вообще, если вы болеете, нельзя ходить на работу. Вы можете еще кого-нибудь заразить.

– Да нет, я не заразная – говорю же, простудилась.

Лифт остановился, и медсестру словно ветром сдуло.

Надежда вывезла тележку из лифта, подкатила к аварийному выходу и выглянула наружу.

И почти сразу увидела метрах в ста от выхода яйцеголового типа.

– Вот черт… – прошипела она, пятясь.

Тут у нее зазвонил телефон – диспетчер сообщил, что подъехало такси. И правда на дорожке появилась неприметная серая машина.

Надежда Николаевна замахала водителю, чтобы он подъехал как можно поближе.

Подкатив чуть ли не к самым дверям, тот выглянул из машины и спросил:

– Вы машину вызывали?

– Я, я!

– Так садитесь.

– Одну минутку…

Надежда выкатила тележку и проговорила вполголоса:

– Вылезайте!

Белье на тележке зашевелилось, и из него выползла Вероника Павловна в черной куртке, драных джинсах и сбившемся набок парике, жадно вдыхая свежий холодный воздух.

– Быстро в машину! – скомандовала Надежда Николаевна.

Вероника Павловна плюхнулась на сиденье, Надежда устроилась рядом и скомандовала:

– Поехали, быстро!

– Всякого повидал, но такого… – проговорил водитель, вжимая педаль газа.

– А вы на дорогу смотрите, тогда и удивляться не будете, – посоветовала Надежда.

Подъехав к дому, она попросила остановиться поодаль, чтобы подойти к подъезду с другой стороны.

– Я ключи сыну отдала, чтобы в больнице не держать, так что… – Вероника Павловна смотрела виновато.

– Идемте ко мне! – поняла Надежда. – Сыну позвоните, он ключи привезет.

– Уж извини, Надя, что я тебя обременяю…

– Пустое! – отмахнулась та.

Естественно, у подъезда им встретилась Антонина Васильевна. Куда же без нее-то…

– Молчите! – одними губами проговорила Надежда, сжимая руку старой адвокатши.

– Надя, а это… – тут Антонина сообразила, что все же неприлично спрашивать, кто это такая рядом с Надеждой, и дамы быстро проскочили мимо нее в подъезд.

Бейсик встретил их в прихожей, но, увидев Веронику Павловну во всей красе, растерянно попятился. Она же завертелась перед зеркалом, глядя на себя с неподдельным интересом и приговаривая довольным голосом:

– Ну надо же, какой ужас!

Надежде в конце концов это надоело.

– Кофе будете? – спросила она, направляясь на кухню.

– Буду! – оживилась адвокатша. – Ты не представляешь, какой в больнице ужасный кофе! Такая гадость из автомата… Как вспомню – тошнит.

Надежда Николаевна завертелась на кухне, меча из холодильника на стол сыр, ветчину и еще много всего. Когда кофеварка подала сигнал, Вероника Павловна со смехом сняла парик и, сев к столу, проговорила:

– Пока я в этой больнице скучала, связалась с коллегами и попросила кое-что выяснить. Значит, Журавлик этот, Вячеслав Андреевич, после того как суд его оправдал, продал кооперативную квартиру и переехал в другой район. Работу поменял, устроился на завод сменным мастером, потом комнату получил, обменял ее с доплатой на однокомнатную квартиру, жил тихо, неприметно, у органов к нему никаких претензий не было.

– А дело об убийстве? – заикнулась Надежда.

– Тут вот что… – Вероника Павловна помрачнела и даже отложила бутерброд. – Конечно, милиция этим делом занималась, поскольку шуму оно наделало много, но никаких конкретных результатов не было. Искали любовника жены – не нашли. Никто его не видел, никто про него ничего не знал. Соседи, как уже говорилось, если и видели кого-то возле квартиры, то не обратили внимания – праздник же, все двери открыты, все ходят друг к дружке. Стали проверять местную шпану, тоже никого не нашли. Не будешь же первого попавшегося хулигана хватать и обвинять в убийстве? Знаешь, тогда милиция по-другому рассуждала. – Вероника Павловна снова взялась за бутерброд. – А через полгода после убийства кое-что произошло. Мальчишка один двенадцатилетний принес в школу зажигалку – серебряную, в виде маленького пистолета. Забавная игрушка и довольно дорогая по тем временам. Хвастался ею, а после уроков его подкараулили трое старшеклассников и хотели отобрать. Но мальчишка не испугался, зажигалку не отдал, и его здорово избили. Тогда уж вмешались педагоги. Пока разбирались, что да как, местный участковый засомневался, что зажигалка и правда принадлежит этому мальчишке. Семья у него была неблагополучная – мать, которая попивала, да старший брат, нигде не работающий. Ему как раз восемнадцать исполнилось, ждал, когда повестка в армию придет. «Где взял?» – спрашивает участковый, а мальчишка твердо отвечает, что на улице нашел. Ну, ясное дело, ему не поверили. Кто ж такими вещами разбрасывается? Участковый рассмотрел зажигалку внимательно и ахнул, потому что увидел на ней гравировку в виде буквы «О». А потом в отделение побежал и там уж посмотрел ориентировку. Значит, тогда, полгода назад, убийство с целью ограбления не рассматривали, потому как вроде ничего ценного из квартиры не пропало. Родители жертвы по тем временам были люди обеспеченные, мать работала в торговле. Так что у дочки было много и цацек золотых, и магнитофон на новоселье им подарили, и шубка очень дорогая в шкафу висела. Но ничего из этого не взяли, поэтому милиция в версию ограбления и не поверила. А про зажигалку эту Журавлик сам вспомнил. Жена ему на годовщину свадьбы подарила, и гравировка на ней в виде буквы буква «О», то есть Оксана.

– Кошмар!

– Кошмар, я так понимаю, потом начался. Взялись за мальчишку всерьез. Нажали, допрашивали чуть не сутки. Какой там социальный работник или адвокат! Короче, он признался, что нашел зажигалку в вещах брата, то есть тот спрятал, а этот подсмотрел. Брата взяли тут же – с шумом, с мигалками, на трех машинах приехали. Как уж там было, не знаю, но после допросов брат признался, что был в той квартире. Оказалось, он шпана мелкая, воровал по мелочи и в новогоднюю ночь по лестницам болтался, чтобы утянуть, что где плохо лежит. Двери открыты, люди выпивши… Что пропадет – они и не заметят, а когда вспомнят, только руками разведут. Любо-дорого в новогоднюю ночь рыбку в мутной воде половить…

– Да уж…

– В общем, парень признался, что дверь в квартиру Журавлика была открыта, он зашел и увидел в прихожей на столике эту зажигалку. Еще там лежала женская сумочка, но тогда сумки были недорогие, и он не стал связываться. Продавать ее – себе дороже, опознает еще кто. Так что взял кое-какие деньги из кошелька и зажигалку заодно прихватил. А в комнату вообще не заходил, поэтому и не знал, что там убитая женщина лежит. Разумеется, следователь ему не поверил. Как же! Такой случай представился дело раскрыть. Какие методы применяли, могу только догадываться, но дело быстро оформили и в суд передали. Ну, семья бедная, у матери денег нет, адвокат государственный – молодой, неопытный… Да его и слушать никто не стал, все заранее было решено. Обвиняемый, правда, на суде от своих показаний сразу отказался, сказал, что его заставили, но судья только разозлился. И закатали парня на пятнадцать лет.

– Так, может, он и правда был виноват? Вы как считаете?

– Вот вспоминаю сейчас то дело… – задумчиво сказала Вероника Павловна, – и думаю, что виноват этот Роберт Окунев только в том, что зажигалку спер. Ну, и деньги, конечно.

– Еще и Роберт? – удивилась Надежда Николаевна.

– Ага, он родился в тот год, когда вышла комедия «Его звали Роберт». Не помнишь?

– Не-а… я, наверное, тогда еще не родилась.

Вероника Павловна посмотрела с тихой укоризной, и Надежде стало стыдно.

– Так вот, дело Оксаны Журавлик я в свое время очень хорошо изучила, убийство… как бы это выразиться… на почве страсти. Сама посуди, для чего грабителю шесть раз ее ножом протыкать? Ну, стукнул по голове или один раз ножом пырнул, схватил вещи и убежал. А тут… Это ж как надо женщину ненавидеть, чтобы такое сделать… Нет, семнадцатилетний парень вряд ли был на такое способен. Но если суд решил… Короче, его сразу на зону отправили – даже апелляцию не подавали, а через три года он там и умер.

– Вот как… – Надежда Николаевна отставила пустую чашку. – И все равно не понимаю, как эта фотография оказалась в газете и тем более откуда эти газеты взялись на нашей помойке.

– Вот и я не понимаю… Но если ты думаешь, – Вероника Павловна заговорила строже, – что я надела рваные джинсы и этот жуткий парик только потому, что выжила из ума, то глубоко ошибаешься.

Если честно, у Надежды мелькнула такая мысль, когда она увидела, с каким удовольствием Вероника Павловна вертится перед зеркалом, но она сделала самое честное лицо и даже прижала руки к сердцу театральным жестом.

– Да я вовсе не…

Но старая адвокатша хорошо знала человеческую природу и уж ложь всегда могла отличить, поэтому перебила ее, строго заявив:

– Давай уже, рассказывай, что ты успела накопать по этому делу…

– Вы не поверите, – пробормотала Надежда Николаевна, – это просто сюрреализм какой-то.

Она убрала чашки и, разложив на столе три старые газеты, рассказала про то, как старушка с собачкой попала под машину, про солнечное затмение, а самое главное, про гибель невезучего Семена Семеновича Захарова.

– Не может быть, – Вероника Павловна недоверчиво покачала головой.

Надежда поискала в телефоне и предъявила ей заметку в интернете: «Несчастный случай со смертельным исходом».

– Точно, Захаров С.С.

– Да я своими глазами все видела!

Про женщину с «халой» Надежда упоминать не стала. Тогда пришлось бы рассказывать и про то, как она потащилась к газетному ларьку, получила по голове и очнулась в участковой поликлинике. Нет уж, про такой позор она никому не расскажет!

Пока Вероника Павловна молча изучала заметки в газетах, Надежда задержалась взглядом на той, первой фотографии, хотя рассматривала ее бессчетное количество раз. Но тут в кухонное окно заглянуло редкое ноябрьское солнце и по-другому осветило людей на снимке.

Вот функционер, произносящий речь, небось косноязычную и полную канцеляризмов, раньше иначе и не говорили. Вот работяга с кувалдой и трое пенсионеров – небось общественники из ближайшего ЖЭКа, две женщины средних лет, а позади пионеры. Куда же без них! Согнали безответных детей на мероприятие… Впрочем, они, наверное, только рады были законно прогулять уроки. Спрятались за спины взрослых, думая, как бы удрать побыстрее. Но номер явно не пройдет, потому что к ним был приставлен надзиратель – молодой парень, скорее всего пионервожатый.

Надежда Николаевна вспомнила пионерскую песенку «Замечательный вожатый есть, друзья, у нас…» Но этот на замечательного вожатого явно не тянул: неказистый, на вид нездоровый, волосы редкие, сальные, глаза какие-то водянистые… Где она видела недавно такие же невыразительные водянистые глаза?

– Не может быть! – Надежда схватила газету и поднесла ее к окну, потом вытащила из ящика лупу и, рассмотрев как следует, обреченно вздохнула: – Так и есть.

– Да что такое? – Вероника Павловна удивленно смотрела поверх очков.

– Этот парень на снимке – Семен Семенович Захаров, – твердо сказала Надежда. – Я его узнала.

– Точно? Ведь столько лет прошло…

– Точно. Его взгляд, и хохолок этот… теперь-то волосы, конечно, повыпадали…

– Так-так… А скажи мне, Надя, больше ты никого не узнаешь?

– Понимаю, куда вы клоните, – согласилась Надежда, – но Марфу Петровну я видела мельком и не успела разглядеть. А с этим Семеном Семенычем разговаривала вот так, как сейчас с вами.

– Ну-ну…

– Странная история с этими газетами. Очень странная. Но я знаю, кто нам поможет! Нужно связаться с Лилипутовой, – задумчиво проговорила Надежда Николаевна.

– С кем? – удивленно переспросила адвокатша.

– Вообще-то она журналистка, и зовут ее Лиля Путова, но за огромный рост коллеги прозвали ее Лилипутовой. От противного, так сказать. Лиля славная девушка и хороший профессионал. Она помогла мне во многих…

Надежда резко замолчала, почувствовав, что ступила на опасную почву, но Вероника Павловна продолжила за нее:

– …во многих расследованиях.

– Тс-с! – Надежда прижала палец к губам.

– Да успокойся ты, здесь нет никого, кроме нас двоих, а я умею хранить чужие тайны.

– Да, мне многие так говорили, но никто не сдержал слова! Подруги прекрасно знают о моем положении и каждый раз дают честное-пречестное слово, но все равно кто-нибудь да обязательно проболтается, – вздохнула Надежда Николаевна. – Просто чудо, что до мужа пока не дошло, иначе мне придет конец!

– Не забывай, Надя, что я – адвокат, а адвокат обязан хранить тайну клиента.

– Да только я – не ваш клиент. Ну да ладно, надеюсь на вашу сдержанность. Сейчас позвоню Лиле…

Она набрала номер знакомой журналистки, и из трубки донесся приглушенный голос:

– Мне возьми «четыре сыра»!

Все ясно: Лилька, как всегда, ест. Не то чтобы она была обжорой, но при ее двухметровом росте организму требовалось много топлива.

– Путова слушает! – голос стал громче.

– Привет, Лиля! Это Надежда Лебедева. Не забыла еще меня?

– Как можно, Надежда Николаевна!

Как ни старалась Надежда, но не услышала в голосе Лильки особой радости.

Отношения у них были странные. Лиля сердилась, что Надежда использовала ее, так сказать, втемную, пытаясь получить кое-какую информацию, но ничего не давая взамен. Как журналистку Лилю такое положение вещей категорически не устраивало. Правда, потом, после успешного окончания дела, Надежда рассказывала все подробности Лиле первой, но ей хотелось кое-что расследовать самой. Так что с Надеждой она всегда держала ухо востро.

– Мы можем с тобой встретиться? – закинула Надежда Николаевна пробный шар.

– Нет, что вы! У нас в редакции такая запарка… просто сумасшедший дом…

– Жаль… – Надежда сделала вид, что расстроилась. – Ну тогда потом как-нибудь…

Это подействовало. Лиля сделала небольшую паузу и добавила другим тоном:

– Встретиться, говорите? Прямо сейчас?

– Ну, по возможности. Но если ты занята, то…

– А что, у вас какое-то новое расследование? – Лилька поняла, что ее переиграли, и решила говорить прямо.

– Встретимся – поговорим.

– Хорошо. Давайте через сорок минут в кафе «Уютный уголок», это прямо напротив моей редакции.

– Только если можешь, до нашей встречи узнай что-нибудь про газету «Светлое завтра».

– Как, говорите, называется? «Черная пятница»? Шучу, шучу… «Светлое завтра»… никогда в такой не работала. А если я не работала в газете – значит, такой газеты вообще не существует. По крайней мере, в нашем городе.

– Сейчас, может быть, и не существует. Она издавалась сорок лет назад. Ты тогда еще и на свет не родилась.

– Точно, – согласилась Лиля. – Хорошо, проверю.

– Ну ладно, до встречи.

Не успела Надежда закончить разговор, как в дверь позвонили: сын Вероники Павловны привез ей ключи. Увидев мать в таком молодежном виде, он несколько прибалдел, хотя при своей профессии повидал всякого.

После их ухода Надежда Николаевна отправилась на Петроградскую сторону, где располагалась редакция, в которой трудилась Лиля Путова.

Кафе «Уютный уголок» было битком набито студентами из расположенных поблизости технического университета и медицинского колледжа. Они галдели, общались, готовились к экзаменам, парочки целовались, некоторые серьезные индивидуумы уткнулись в свои ноутбуки.

Надежда с трудом отыскала свободное местечко, заказала чашку кофе и приготовилась ждать. Впрочем, ждать пришлось недолго – Лиля во всей красе появилась в дверях, приковав к себе все взгляды присутствующих, что было неудивительно – будучи гренадерского роста, под два метра, она возвышалась над любой толпой.

Надежда помахала ей рукой.

Протиснувшись через толпу молодежи, как ледокол через торосы, Лиля подсела к Надежде Николаевне и первым делом заявила:

– Нет такой газеты. И никогда не было.

– Здравствуй, Лилечка, – поздоровалась Надежда демонстративно вежливо. – Хорошо выглядишь.

– Что? А, здрасте, Надежда Николаевна! Вы тоже неплохо.

Тут к их столику протолкался официант, молодой парень с неестественно белыми волосами, и спросил журналистку:

– Лиля, как всегда?

– Как всегда, Митя! – ответила та.

– Так что там с газетой? – спросила Надежда, как только официант ушел.

– Как, вы говорите, она называлась?

– «Светлое завтра».

– Все правильно. Такая газета никогда не издавалась в нашем городе. Ни тридцать лет назад, ни сорок, ни пятьдесят.

– Это точные сведения?

– Точнее не бывает. Я поговорила с Джульеттой Арутюновной, – при этих словах Лиля воздела глаза к потолку.

– С кем?

– Джульетта Арутюновна Гаспарян ведает главным архивом всех периодических изданий в нашем городе и знает обо всех газетах и журналах, которые у нас когда-либо выходили. Если о каком-то периодическом издании она не знает – значит, его никогда и не было.

– А тогда как ты объяснишь вот это? – и Надежда Николаевна жестом циркового фокусника выложила на стол взятую с собой газету. Ту самую, в которой была напечатана фотография с выглядывающим из окна Журавликом.

Лиля внимательно осмотрела газету, прочитала ее выходные данные, пролистала все страницы, посмотрела на Надежду и после долгой паузы произнесла:

– Подделка.

– Что ты говоришь?!

– Точно подделка. Если Джульетта Арутюновна сказала, что такой газеты не было, – значит, ее не было.

– Но послушай… – Надежда схватила газету и потрясла ей перед Лилей, – бумага старая, выцветшая… все материалы соответствуют времени… люди на фотографиях одеты по моде тех времен…

– Согласна, очень хорошая подделка. Но это точно подделка, потому что…

– Потому что так считает великая Джульетта Арутюновна, – передразнила ее Надежда Николаевна. – Слышали уже! Но сама посуди – это ведь огромная работа!

– При теперешнем уровне развития компьютерных технологий и не такое можно сделать.

– И кому могло понадобиться делать точную копию старой газеты?

– Ну, это вы мне скажите… – И Лиля очень внимательно посмотрела на собеседницу.

В другое время Надежда насторожилась бы: в работе Лилька словно бульдог, как вцепится – челюсти только долотом можно будет разжать. Но сейчас Надежда Николаевна находилась, выражаясь по-простому, в полном раздрае, совершенно не понимая, что происходит и каким образом старая газета влияет на жизнь людей. И не только на жизнь, но и на смерть, ведь несчастный Семен Семенович…

– Не проще ли допустить, что эта ваша Джульетта Арутюновна в кои-то веки может чего-то не знать?! – горячо воскликнула Надежда.

– Вы так говорите, потому что не знаете ее! – отрезала Лиля.

В это время к столику подошел белоголовый официант и поставил перед Лилей крошечную чашку, на дне которой плескалась кофейная гуща. В другой руке он держал большой пакет, из которого выглядывал сэндвич с помидорами и ветчиной. Лилька, по обыкновению, хотела есть.

– Как всегда! – уважительно проговорил официант.

Некоторое время за столом царила тишина, поскольку Лиля была занята едой. Надежда Николаевна по опыту знала, что в такой момент ее лучше не трогать, и использовала выдавшуюся передышку, чтобы немного собраться с мыслями.

«Если Лилька ничего не знает про газету, то лучше бы мне поскорее унести отсюда ноги. Потому как отвязаться от нее теперь будет очень трудно».

– Кстати, кофе сварен по рецепту той самой Джульетты Арутюновны, – сообщила Лиля, расправившись с сэндвичем и поднеся чашку к губам. – А еще она умеет совершенно потрясающе гадать на кофейной гуще…

Внезапно журналистка замолчала, приглядываясь к той самой фотографии, на которой был заснят Журавлик. При этом у нее было такое выражение лица, будто она увидела тень отца Гамлета.

– На что ты уставилась?

– Вот… тут голубь. – Лиля показала на передний план фотографии.

И действительно, приглядевшись к снимку, Надежда увидела с краю самого обычного голубя.

– Ну, голубь! Подумаешь… Да их в нашем городе больше, чем людей.

– Да, в городе их много. И не только в нашем. Но вы часто видели голубей на газетной фотографии?

– Да я как-то не обращала внимания…

– Да хоть бы и обращали. На газетных снимках не бывает лишних, незначительных деталей. Если тут изображен голубь – это не просто так… это значит…

– Да что это значит?

– Это значит, что фото сделал Василий Голубкин.

– Кто такой?

– Очень известный газетный фотограф. Он всегда строил фотографию так, чтобы на первом плане, там, где художники обычно ставят свою подпись, оказывался голубь. Это его подпись…

– А можно с этим Голубкиным поговорить? Он-то уж наверняка знает, когда и для какой газеты делал этот снимок. Где он сейчас работает?

– Нигде. Несколько лет назад Голубкин вышел на пенсию и занялся любимым делом.

– Каким?

– Фотографией, разумеется.

– Так он и на работе этим занимался.

– Ну да, только на работе он занимался этим за деньги, а теперь – для души. И снимает исключительно цветы и бабочек. Ну, и птичек, конечно.

– Но с ним ведь можно поговорить?

– Ну-у… он живет скромно, незаметно, гостей не принимает…

– Лилька… – угрожающе начала Надежда.

– Что – Лилька? – Сытая Путова безмятежно улыбнулась. – Говорю же, постороннего человека он в дом не впустит, а вот свою сестру-журналистку, возможно, и примет.

– Лилечка… – Надежда Николаевна мигом сменила тактику и замела хвостом. – Ну пожалуйста! А я за кофе заплачу!

– Надежда Николаевна, вы меня низко цените! – Лиля сделала вид, что обиделась. – Я за кофе не продаюсь.

«А за сэндвич?» – подумала Надежда, но, конечно, вслух ничего не сказала.

– Колитесь, Надежда Николаевна! – продолжила Лиля. – Пока у меня время есть.

Припертой к стенке Надежде ничего не оставалось, как коротко изложить историю с Вероникой Павловной и газетой.

– Вот, понимаешь, пожилая интеллигентная женщина мучается, что спасла убийцу от справедливого суда … – вдохновенно говорила Надежда Николаевна. – Алиби-то у него липовое оказалось. Она больницу попала, переживает… Надо помочь!

– Это все?

– Конечно! – Надежда сделала самые честные глаза и прижала руки к сердцу.

Этот жест был явно лишний, поскольку если Лиля, слушая Надеждин рассказ, и имела кое-какие сомнения, то теперь они перешли в уверенность: эта беспокойная женщина снова что-то скрывает, а ее, Лилю использует только для того, чтобы выкачать нужную информацию. Ну, этот номер у нее не пройдет!

– Так что? Поговоришь с этим Голубкиным?

– Попробую. Уж больно странная история с этой вашей газетой. То ли она есть, то ли ее нет. Хочется разобраться.

«Знала бы ты еще про Семена Семеныча…» – подумала Надежда и поскорее отвернулась, чтобы Лиля ничего не поняла по ее лицу.

Лиля Путова поднялась на третий этаж типовой хрущевской пятиэтажки и позвонила в дверь. Звонок прозвучал очень громко, но на него никто не отозвался. Лиля немного выждала и позвонила еще раз. И на этот раз никто не отозвался. Она подумала, что Голубкина нет дома и придется приезжать к нему еще раз. Но в это время приоткрылась соседняя дверь, из которой выглянул небритый мужик в майке-алкоголичке.

С невольным уважением оглядев Лилину мощную фигуру, он проговорил:

– Чего звонишь? Чего людям мешаешь культурно отдыхать?

– Но я же не к вам в квартиру звоню, а к соседу вашему, Василию Ивановичу…

Сосед махнул рукой и процедил:

– А это без разницы. У нас тут такая слышимость – к одному позвонишь, весь дом бежит открывать. А ты, значит, к Иванычу пришла? Везет же человеку! Такие фемины его навещают.

– Да только его нет.

– А зачем он тебе? Заходи ко мне, у меня и пивко есть.

– Да нет, спасибо, у меня к нему дело. Не знаете, когда он придет? Или где его можно найти?

– А сколько сейчас времени?

Лиля взглянула на часы:

– Половина второго.

– Ну так, значит, он на бассейке.

– Где?

– Да тут поблизости сквер такой есть, с прудом. Ну или с бассейном. Бассейка называется. Так вот, Иваныч в это время всегда там. Какую-то птицу особенную караулит.

– А где этот сквер?

– А как выйдешь, иди налево, там дом будет деревянный, возле него повернешь и как раз к бассейке выйдешь.

Лиля вышла из дома и пошла в указанном направлении.

Через несколько минут она действительно оказалась в сквере, посреди которого располагался полузамерзший квадратный пруд с большой полыньей посредине.

Неподалеку от пруда на корточках сидел пожилой человек в теплой куртке и темно-зеленой вязаной шапке, вооруженный большим профессиональным фотоаппаратом.

Лиля тихонько подошла к нему сзади и окликнула:

– Василий Иванович!

Мужчина вздрогнул, подпрыгнул и испуганно оглянулся на Лилю.

– Надо же, как напугала!

– Ох, извините…

– Чего надо?

– Поговорить бы!

– Ты что, не видишь, я работаю? Поганку караулю!

– Поганку? Это же грибы такие! Разве они зимой бывают? И зачем их караулить?

– Сама ты гриб! Поганка, она же чомга, это птица водоплавающая. Очень редкая.

– Ох, извините, но я никого не вижу…

– Ну да, сейчас не видишь, потому что она под водой. Рыбу там ловит. Она очень долго может под водой плавать. Вот я и караулю, когда она вынырнет…

В это самое время из воды показалась изящная птичья головка на длинной, изогнутой вопросительным знаком шее, украшенной воротничком из перьев.

– Вот же она! – Голубкин направил на птицу фотоаппарат, но чомга расправила крылья и взлетела.

– Вот черт, – расстроился фотограф, – два часа ее караулил, а сумел сделать только один снимок… А все ты! Ты вообще кто такая? Вроде лицо знакомое…

– Я Лиля Путова, мы с вами в одной газете работали. В «Утреннем какао»…

– Ах, Лилипутова! – Мужчина заулыбался. – Как же, как же! Помню. И о чем же ты хотела со мной поговорить?

– Об одной вашей старой фотографии.

– Что? Ну ладно, только пойдем уже домой, а то я подзамерз. А поганка… она сегодня уже больше не прилетит.

Лиля с Василием Ивановичем вернулись к пятиэтажке и поднялись на третий этаж. Фотограф открыл дверь ключом, но не успел зайти в квартиру, как соседняя дверь приоткрылась, оттуда выглянул тип в майке и приглушенным голосом проговорил:

– Иваныч, чего скажу! К тебе тут такая фемина заходила… я ее к себе приглашал, но она…

Тут сосед увидел Лилю, засмущался и исчез за дверью.

Василий Иванович усмехнулся и, только войдя в квартиру и закрыв за собой дверь, проговорил:

– В таких домах от соседей ничего не утаишь!

Они прошли на тесную кухоньку. Хозяин накрыл на стол, поставил чайник и осведомился:

– Чаю? А может, чего покрепче? У меня коньяк есть, армянский, очень хороший.

– Нет, я на работе не пью. И вообще я за рулем.

– Ну и ладно… а я капельку выпью, а то замерз, понимаешь… – Он достал из шкафчика бутылку коньяка, плеснул в хрустальную рюмку и выпил одним глотком. – Так о какой фотографии ты хотела со мной поговорить?

– Вот об этой. – Лиля показала Голубкину переснятую на телефон газетную страницу с фотографией. – Ваша работа?

Василий Иванович максимально увеличил снимок, внимательно рассмотрел его и уверенно проговорил:

– Моя. Видишь, голубь в нижнем правом углу? Это вроде как моя подпись.

– Да, я сразу так и подумала. Про вашу подпись все знают. А вы не можете вспомнить, когда вы сделали этот снимок и для какой газеты?

Василий Иванович на мгновение задумался.

– Я понимаю, это трудно… много лет прошло…

– Да ничего не трудно. У меня порядок и система. Сейчас… обожди минутку…

Голубкин встал на стул, открыл антресоль и достал оттуда толстую тетрадь в черном коленкоровом переплете. Положив тетрадь на стол, он долго листал ее и наконец радостно воскликнул:

– Вот! Вот оно! Я же говорил – у меня порядок, система! Значит, этот снимок я сделал… – он назвал точную дату, с которой миновало почти сорок лет.

– Здорово! Надо же, какой у вас замечательный архив, – польстила ему Лиля.

– А то! – Голубкин гордо расправил плечи. – Без порядка в нашей работе никуда!

– А там, в вашем архиве, не записано, для какой газеты вы тогда снимали?

– Ни для какой.

– Как это?

– А я тогда был вольным стрелком. Как сейчас говорят – фрилансер. Снимал все сколько-нибудь интересное, а потом предлагал газетам и журналам. Кто больше заплатит – тому и отдавал. Молодой был, мне такая свободная жизнь больше нравилась. Правда, заработок не постоянный – когда много заработаю, а когда почти ничего, хоть зубы на полку клади. Поэтому я в штат газеты и устроился – конечно, свободы меньше, зато оклад какой-никакой в любом случае получаешь. – Он снова заглянул в тетрадь и вдруг проговорил: – А почему тебя именно эта фотография заинтересовала?

– Э-э… я одним журналистским расследованием занимаюсь… пока ничего толком сказать не могу, но перспективы интересные.

– Ну не можешь так не можешь.

– А у вас не осталось фотоотпечатков? – спросила Лиля. – Может, на них еще какие-то детали разглядеть можно.

– Были отпечатки, да сплыли.

– Это как?

– А вот, видишь, тут пометка стоит… – Он ткнул пальцем в запись. – Я такие пометки ставлю, когда у меня покупают фотографии.

– Так, может, вы тогда и поставили, сорок лет назад? Ведь этот снимок у вас купили…

– Тогда купили – это одна пометка, а сейчас – совсем другая. Сорок лет назад этот снимок никого не заинтересовал. Сунулся я в парочку газет, а мне отлуп. Не то событие, чтобы его в прессе отражать. Подумаешь – повесили доску на дом, где жил какой-то академик, да он уж помер лет двадцать назад…

– Значит, снимок купили недавно?

– Ага. Пришла женщина, спрашивала про ту фотографию, предложила ее купить. Ну я и продал…

– А что за женщина? – заинтересовалась Лиля. – Можете ее внешность описать?

– Да как тебе сказать… фотографировать я мастер, а словами описывать не очень…

– Но все же попытайтесь.

– Ну такая… обыкновенная, в общем. Средних лет, среднего роста, не то, что ты. Стрижка короткая.

– Да, не густо.

– Я же говорю. Да, вот еще что… в гриме она была.

– В гриме? Ну сейчас все женщины красятся…

– Да нет, в театральном гриме. Такой делают, чтобы внешность изменить.

– Точно?

– Да у меня глаз фотографический, сразу определю, что и как… Да ты и сама посмотреть можешь.

– Где это?

– А вот ее фотография. – Голубкин выдвинул ящик стола и достал оттуда снимок женщины.

Во внешности ничего особенного, что бросалось бы в глаза. Возраст средний, стрижка короткая, одета в искусственную шубу и яркий шарфик, вроде бы смуглая, и глаза сильно подведены. Да, точно грим, тут Голубкин не ошибся.

– Что же вы сразу не сказали, что у вас есть ее фотография?

– А ты не спрашивала. Ты попросила ее описать, а я описывать словами не мастер…

– Да, это вы уже говорили. Эй, постойте, а что это она разрешила себя сфотографировать?

– А кто тебе сказал, что разрешила? – Василий Иванович хитро усмехнулся.

– А как же тогда…

– А вот как! – Голубкин показал на кухонный шкафчик. – У меня тут камера установлена, и я всех своих гостей фотографирую.

– Что – и меня? – Лиля поперхнулась.

– И тебя… – Фотограф смущенно опустил глаза. – А что такого?

– Да ладно, я не против. – Лиля поправила волосы. – Только хоть предупредили бы.

– Если предупредить, не будет такого естественного выражения. Человек сразу напрягается.

– Ладно, проехали… Значит, эта женщина купила у вас все отпечатки?

– Ну кто сказал, что все… – Голубкин снова хитро усмехнулся. – Она же не знала, сколько их всего. Три я ей продал, но еще два осталось. А главное – у меня остались негативы, так что я всегда могу еще отпечатать.

– Ух ты! А мне вы не дадите эти отпечатки?

– Дать? – Василий Иванович посмотрел на Лилю исподлобья. – Можно, конечно, и дать как коллеге. Но вообще-то у меня пенсия маленькая, а расходы большие… реактивы для старых фотоаппаратов сейчас очень дорого стоят…

– Намек поняла. – Лиля со вздохом протянула ему пару купюр. – Простите, больше у меня нет. Зарплата тоже небольшая. Вы ведь знаете.

– Ну, тогда поделимся. – Голубкин одну купюру взял, а вторую вернул Лиле. – Сейчас я для тебя весь комплект напечатаю.

– Можно, я с вами?

– Отчего же нельзя?

Они прошли в ванную, где была оборудована настоящая фотолаборатория.

Василий Иванович достал из маленького холодильника рулон пленки, заправил его в громоздкий старый фотоувеличитель и начал процесс печати.

Лиля любила наблюдать за проявкой и печатью старых фотографий, за тем, как из молочно-белого фона начинают проступать человеческие лица или детали пейзажа, как будто ветер уносит скрывающий их туман.

Вот и сейчас она следила за тем, как на листе бумаги появляется старый дом, окно, в которое выглядывает молодой лысый человек с вытянутой головой… блик на оконном стекле… лица других людей…

Отпечатав и просушив несколько фотографий, Голубкин сложил их в конверт и вручил Лиле:

– Давай работай, мне самому интересно, что у тебя получится.

На обратном пути Лиля решила, что пока ничего не скажет Надежде, а попробует разобраться сама. Как она и думала, газета оказалась поддельной. И сделали ее недавно, после того как неизвестная женщина купила у Голубкина снимки. Зачем? Вот вопрос. Разумеется, Надежда Николаевна не все ей рассказала и ни за что не расскажет, пока у Лили не появится информация, которой можно будет обменяться.

Вернувшись в редакцию, Путова разложила на столе фотографии, полученные от Голубкина, еще раз внимательно их рассмотрела и снова обратила внимание, что на одном из снимков в оконном стекле кто-то или что-то отражается.

Но вот кто или что?

Немного подумав, Лиля собрала фотографии в папку и отправилась к редакционному компьютерному гению Мишане.

В наше время в каждом коллективе есть свои компьютерные гении, которые в большинстве своем выглядят одинаково – неспортивные, малоподвижные, плохо выбритые и длинноволосые. И все они любят сладкое.

Мишаня в этом плане не был исключением – и Путова решила воспользоваться его слабостью.

– Мишаня, – обратилась она к нему самым нежным голосом, на какой была способна, – мы тут с девчонками из бухгалтерии поспорили на торт…

– На какой торт? – с живейшим интересом спросил Мишаня, оторвавшись от сайта знакомств, на котором мастерил свою фотографию из фрагментов фотографий актеров и культуристов.

– Фруктовый, – выдала Лиля первое, что пришло в голову.

– Ну, фруктовые я не очень люблю, – скривился Мишаня. – Лучше ореховый… с меренгами и взбитыми сливками… А какой, кстати, предмет спора? И при чем тут я?

– Я сказала, что ты сможешь вытащить из этой фотографии отражение в оконном стекле. Видишь, здесь какой-то блик… Так вот, я сказала, что ты сможешь привести его в нормальный вид, так что можно будет разглядеть, что там отражается. А они… девчонки из бухгалтерии… сказали, что этого не может быть.

«Девчонкам из бухгалтерии» было далеко за сорок, и они нисколько не интересовались Мишаниными способностями.

– Не вопрос, – проговорил Мишаня, бросив взгляд на фотографию. – Так что, торт точно фруктовый?

– Я уточню, может быть, они согласятся и на ореховый.

– Ореховый – это другое дело. – Мишаня вставил снимок в сканер, вывел изображение на экран и принялся над ним колдовать. – Сейчас повысим контрастность… – бормотал он, стуча по клавиатуре, – а теперь включим фильтры… и уберем все случайные дефекты…

Не прошло и десяти минут, как он повернулся к Лиле и, удовлетворенно отдуваясь, произнес:

– Можешь идти за тортом.

– Неужели получилось?

– Сама посмотри! – Мишаня развернул к Лиле экран, на котором был увеличенный фрагмент отражения в оконном стекле. А именно большая комната в готическом стиле, где за столом сидели два человека – сухощавый старик с редкой седой бородкой и еще один, который был виден только со спины. Но и с этого ракурса было понятно, что он немолодой, грузноватый и совершенно лысый.

Приглядевшись внимательнее, Лиля поняла, чем заняты эти двое. Они играли в кости, и старик как раз выбрасывал кости из резного стаканчика.

– Ну как тебе? – проговорил Мишаня, перехватив заинтересованный взгляд Лили. – Интересная фотка!

– Очень интересная! – согласилась Путова.

– И где же мой торт?

– Не волнуйся, сейчас будет!

Отдав Мишане честно заработанный торт, Лиля отправилась на Большую Монетную улицу.

Найти нужный дом ей не составило труда – еще издали она заметила мемориальную доску, посвященную памяти академика Шаргородского. Рядом с доской висела вывеска: «Историческая аптека доктора Фауста». И часы работы.

Вот как. А сорок лет назад, судя по фотографии, здесь была квартира… Ну, посмотрим!

Лиля поднялась по ступеням, толкнула тяжелую дверь и вошла в аптеку. Над ее головой звякнул дверной колокольчик.

Она оказалась в длинном помещении с резными панелями на стенах и полами, вымощенными черно-белыми мраморными плитами. Задняя стена помещения была отгорожена резным деревянным прилавком, позади которого стояли застекленные шкафы с фарфоровыми и стеклянными сосудами – должно быть, для лекарств.

За прилавком стоял невысокий пожилой человек в круглых очках и белой шапочке, с розовым улыбчивым лицом и маленькими, как у ребенка, руками, удивительно похожий на одного из гномов, у которых поселилась Белоснежка. Вот только какого именно, Лиля не смогла вспомнить.

– Вам нужно какое-нибудь снадобье? – спросил гном. – Или вы пришли посмотреть на нашу аптеку?

«Надо же – снадобье! – умилилась Путова. – Сейчас так уже никто не говорит».

Вслух же произнесла:

– Посмотреть. Видите ли, я работаю в газете и хотела сделать материал о вашей аптеке.

– Это замечательно! – Гном сложил руки, изобразив восторг. – Тогда я с удовольствием вам все покажуу. Для начала взгляните на портрет знаменитого доктора Фауста… – Он театральным жестом показал на темный портрет, висевший в простенке между шкафами, на котором был изображен сухощавый старик в старинном черном бархатном камзоле и бархатном же берете. На лице его, казавшемся пергаментным от старости, ярко выделялись бледно-голубые глаза, подбородок украшала реденькая седая бородка.

У Лили не было никаких сомнений: на портрете был тот самый человек, которого она видела на фотографии играющим в кости.

– Вы с ним встречались? – спросила Путова.

– С кем? – Гном выпучил глаза.

– Ну с этим доктором… Фаустом?

– Извините, девушка, – гном запыхтел, как обиженный еж, – но как я мог с ним встречаться? Ведь он умер больше четырехсот лет назад!

– Когда? – недоверчиво переспросила Лиля.

– В семнадцатом веке. Но точные даты его жизни неизвестны.

– Постойте… как в семнадцатом? Но эта аптека… я думала, он ее основал…

– Ну что вы! Когда доктор Фауст умер, наш город даже еще не заложили!

– Почему же тогда аптека называется его именем?

– Ну, это название отражает концепцию исторической аптеки. Мы хотели воссоздать средневековую аптеку, какие были во многих городах Европы во времена, когда жил знаменитый алхимик, прославленный в великом творении Гете.

– Ясно. Значит, просто рекламный трюк.

– Ну не совсем так… все намного сложнее… – Аптекарь весьма выразительно воздел глаза к потолку.

В это время зазвонил телефон – старинный, отделанный перламутром, с массивной трубкой.

Аптекарь снял трубку, поднес к уху и некоторое время внимательно слушал, причем лицо его с каждой секундой становилось все серьезнее.

Наконец он повесил трубку и повернулся к Лиле:

– Простите, барышня, я вынужден ненадолго вас покинуть. Важные дела, понимаете ли. Подождите меня немного, и я расскажу вам много интересного!

С этими словами он скрылся за дверью с надписью: «Только для персонала».

«Надо же – назвал меня барышней! Кто сейчас употребляет это допотопное слово? А уж ко мне оно подходит меньше, чем к кому-либо». – Лиля усмехнулась, проводив аптекаря взглядом, и продолжила осматривать помещение.

Все здесь было с очевидным намеком на старину – и старинный кассовый аппарат, и уже упомянутый телефон, и деревянные панели стен, и высокая круглая печь с голубыми изразцами, какие прежде называли голландскими.

Несомненно было одно – это была не та комната, которая отражалась в оконном стекле на старой фотографии.

Стало быть, либо она находится где-то рядом, либо вообще больше не существует – возможно, ее полностью переделали в процессе ремонта.

Лиля зашла за витрину, где были выставлены старинные колбы и реторты, и принялась их рассматривать. Табличка внизу сообщала, что это – подлинное оборудование средневековой алхимической лаборатории.

– Небось такое же подлинное, как название аптеки!

Внезапно дверной колокольчик снова звякнул, и в аптеку вошла женщина средних лет с коротко остриженными светлыми волосами. Оглядевшись, она громко окликнула:

– Теодор! Ты здесь?

Лилю, стоявшую за витриной, она не заметила, а сама Путова отчего-то не захотела давать о себе знать.

– Теодор, куда ты подевался? Мне нужно что-то, что очень хорошо горит!

Не дождавшись ответа, женщина снова огляделась по сторонам, подошла к печи и нажала рукой на один из изразцов. Часть печи отодвинулась в сторону, как дверь купе, и за ней обнаружился темный проход. Незнакомка заглянула в него и снова крикнула:

– Теодор!

Ответа не последовало.

Женщина закрыла потайной проход и подошла к двери с надписью: «Только для персонала». Открыв ее, она уже не стала звать Теодора, а просто прошла внутрь и закрыла дверь за собой.

Снова наступила тишина, Лиля осталась в аптеке одна.

Перед глазами все еще стоял потайной проход, который открыла незнакомка. Профессиональный инстинкт и женское любопытство толкали Путову вперед – проверить, что в нем скрывается, и удерживала ее лишь простая осторожность. Однако силы оказались неравны. Любопытство пересилило.

Лиля подошла к печи и постаралась вспомнить, на какой изразец нажимала незнакомка. Встав на то же место, где стояла женщина, она приняла ту же позу и нажала на изразец, расположенный на уровне плеча.

Первые две попытки оказались неудачными.

Тут Лиля сообразила, что незнакомка ниже ее как минимум на голову, и, сделав поправку на свой внушительный рост, нажала на очередной голубой изразец…

На этот раз она не ошиблась.

Плитка слегка утопилась в стенке, и часть печи отъехала в сторону.

Лиля не стала заглядывать в открывшийся проем, а просто шагнула в него, и потайная дверь закрылась.

Оказавшись в непроглядной темноте, в первый момент она испугалась, но быстро взяла себя в руки, нашарила мобильный телефон и включила фонарик.

При голубоватом свете телефона Лиля осмотрела ближайшую стену и нашла на ней обычный электрический выключатель. Нажала кнопку и чуть не ослепла от непривычно яркого света.

Когда глаза немного привыкли к свету, Путова огляделась.

Она находилась в большой комнате, отделанной и обставленной в псевдоготическом стиле: сводчатый потолок с готическими нервюрами, отделанные черными деревянными панелями стены и отделанный черным камнем камин. На стенах висели рыцарские щиты с гербами и шлемы с забралами. Кроме того, в нише возле камина красовались полные рыцарские доспехи. Казалось, что могучий рыцарь следит за Лилей сквозь опущенное забрало. В центре комнаты находился длинный стол, вокруг которого стояли двенадцать стульев с резными спинками.

Еще раз оглядевшись, Лиля убедилась, что именно эту комнату она видела в отражении на старом снимке Василия Голубкина. Именно из этой комнаты выглядывал в окно яйцеголовый господин Журавлик. Именно здесь, у него за спиной, играли в кости два странных человека…

А то, что эта комната была спрятана за потайной дверью, говорило о том, что здесь творились подозрительные дела, которые тщательно скрывали от посторонних глаз. Творились тридцать с лишним лет назад, наверняка творятся и сейчас…

А что это значит? Это значит, что она, Лиля Путова, наткнулась на очень интересный и многообещающий материал, который ни за что не упустит. Она принялась фотографировать тайную комнату, как вдруг дверь заскрипела и стала открываться.

Лиля заметалась в поисках какого-нибудь укрытия, и единственным таким местом, которое попалось ей на глаза, оказалась ниша возле камина.

Лиля бросилась к этой нише и юркнула за доспехи…

Она еще успела порадоваться, что хозяин этих доспехов был чрезвычайно рослым и крупным мужчиной – за доспехами меньшего размера Лиля вряд ли смогла бы спрятаться. Правда, вдвоем с огромным рыцарем было тесно, но Лиля рассудила, что в тесноте, да не в обиде, и прижалась к рыцарю как можно плотнее. Рыцарь оставил ее объятья без внимания, он был холодный и пыльный.

Едва она спряталась в нише, как дверь открылась, и в готическую комнату вошел мужчина средних лет.

Его лысая вытянутая голова показалась Лиле знакомой. Ну да, ведь это он выглядывал из окна на той самой газетной фотографии! Только был намного, намного моложе.

Выходит, это тот самый Журавлик, про которого рассказывала Надежда Николаевна…

– Вот это номер! – прошептала Лиля удивленно.

Яйцеголовый уверенно прошел в противоположный от камина конец комнаты и остановился перед резным шкафом, задернутым черной бархатной занавеской.

Лиля порадовалась, что ей не пришло в голову спрятаться в этом шкафу. Ведь тогда, стоило Журавлику отдернуть занавеску, она оказалась бы прямо перед ним…

Впрочем, Журавлик не пытался ни отдернуть занавеску, ни открыть шкаф. Он просто стоял перед ним, словно чего-то ожидая.

И дождался.

Занавеска шевельнулась, из-за нее высунулась худая старческая рука, и прозвучал надтреснутый голос:

– Здравствуй, здравствуй. С чем пожаловал?

Выходит, это вовсе не шкаф, а еще одна дверь, замаскированная под шкаф… Ну и ну!

– Ну, вы же знаете, доктор, – отозвался Журавлик, – тут начались такие неприятности…

– Вот именно. И кто их устроил, если не ты?

– Доктор, это не моя вина… – проговорил Журавлик смущенно. – Случилось непредвиденное… это произошло совершенно случайно… я не виноват…

– А выглядит по-другому, – недовольно проговорил человек за занавеской. – Но как бы то ни было, ты должен мне их вернуть. А последствия я устраню лично.

Журавлик явно занервничал и пробормотал:

– Я не могу их вернуть…

– Не можешь – или не хочешь?

– Дядя оставил их мне… это была его воля… я не могу пойти против нее…

– Твой дядя не мог ими распоряжаться! Это не в его власти! Тем более ты не в состоянии обеспечить полную безопасность! Ты видишь, к чему привела твоя безответственность!

– Я обещаю устранить все последствия!

– Мало ли что ты обещаешь!

Лиля в удивлении слушала странный разговор, пытаясь понять его смысл. В это время железный рыцарь, за спиной которого она пряталась, начал на нее заваливаться. Видимо, пробираясь в нишу, Лиля нарушила его равновесие.

– Да стой ты спокойно, – прошипела она и попыталась его выровнять.

Но рыцарь был чересчур тяжелым и наваливался на нее всем своим весом, как пьяный грузчик на свою жену. Лиля отпихнула его, рыцарь закачался и начал падать в другую сторону. При этом он так скрипел и скрежетал, что обратил на себя внимание Журавлика и его невидимого собеседника.

– Что там происходит? – проскрипел голос за занавеской. – Здесь кто-то есть? Нас кто-то подслушивает?

– Не может быть, – отозвался Журавлик. – Это доспехи…

– Что, сами по себе? Проверь! За ними наверняка кто-то прячется!

Журавлик бросился к нише.

К этому моменту железный рыцарь полностью утратил равновесие и с жутким грохотом обрушился на пол, задев по пути Журавлика. Тот упал, подмятый доспехами, и безуспешно пытался выбраться из-под них.

Лиля завертелась в нише – и внезапно обнаружила в глубине маленькую неприметную дверцу. Она рванула ее и юркнула в темноту. Дверца за ней захлопнулась.

Путова снова оказалась в темноте. Откуда-то спереди до нее доносились приглушенные многочисленные голоса и еще какие-то звуки – звон бокалов, странное жужжание… Лиля перевела дыхание, достала телефон и посветила перед собой. Она находилась в большом пустом помещении, где были свалены многочисленные коробки, ящики, мешки и пакеты с неизвестным содержимым. Впереди виднелась дверь, и так как другого выхода не было, Лиля ее открыла.

Звуки стали гораздо громче, а проход загораживала плотная бархатная портьера. Отдернув ее, Путова решительно шагнула вперед… и тут же зажмурилась от яркого освещения.

Когда глаза привыкли к свету, Лиля огляделась и поняла, что попала в казино. Не то чтобы прежде ей приходилось бывать в игорных заведениях, но она часто видела их в кино и узнала этот ярко освещенный хрустальными люстрами зал, покрытые зеленым сукном карточные столы и сверкающее колесо рулетки в самом центре.

За карточными столами и вокруг рулетки толпились элегантные мужчины и женщины, между которыми сновали официантки в коротких черных платьях и кружевных наколках. При этом все – и игроки, и официантки – были в масках: зайцев, львов, кошек, волков, обычных черных бархатных полумасках со стразами и даже с лицами известных актеров и актрис.

Пока Лиля оглядывалась, к ней быстро подошел высокий мужчина в образе леопарда и протянул ей маску, тихо проговорив:

– Надень скорее. Тебе ведь не нужны неприятности.

Лиля удивленно взглянула на то, что он ей дал. Это была маска поросенка – должно быть, одного из трех поросят, героев детского триллера. Лиля решила считать его Наф-Нафом, самым умным из братьев.

– Надень, надень! – настойчиво повторил мужчина. – Это обязательно.

Лиля послушно надела маску и повернулась к мужчине, чтобы поблагодарить его, но того уже и след простыл. Зато появилась официантка с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским.

Лиля взяла один бокал и сделала глоток.

В эту минуту возле нее появились две девицы в коктейльных платьях: одна в маске совы, другая – черной пантеры.

Искоса взглянув на журналистку, они заговорили между собой, ничуть не стараясь, чтобы Лиля их не услышала.

– Ты это видела? – спросила Сова, повернувшись к подруге.

– Еще бы! – отозвалась Пантера. – Это трудно не увидеть! Это видно с другого конца города!

– А как оно одето! Интересно, где оно достало платье – в секонд-хенде или на помойке?

Тут Лиля поняла, что на ней действительно платье. Это было тем более удивительно, что платьев она никогда не носила. Вернее, очень редко – на какой-нибудь прием или на свадьбу подруги. А в обычное время предпочитала простую одежду – джинсы, куртку, кроссовки. Журналиста, как и волка, ноги кормят, а в платье не очень-то побегаешь.

Тем не менее сейчас на ней было платье. Довольно простое и короткое. Коктейльное…

Лиля быстро допила шампанское и протянула пустой бокал Сове, приказным тоном проговорив:

– Ну-ка, быстренько принеси другой!

Девица уставилась на нее в растерянности.

– Чего ждешь? – прикрикнула Лиля. – Тебе за что деньги платят – за то, чтобы обслуживала гостей, или за то, чтобы с другими официантками болтала?

Не дожидаясь, пока та опомнится и подберет достойный ответ, Путова ввинтилась в толпу возле рулетки, где ее подхватил под локоть толстый лысый коротышка в маске льва с густой рыжей гривой.

– Привет, – промурлыкал он, снизу вверх заглядывая в Лилино лицо. Точнее, в выразительную мордочку Наф-Нафа. – Что-то я раньше тебя здесь не видел…

– А я здесь раньше никогда и не бывала.

– Надо же, как мне повезло! Ты совсем не такая, как другие здешние девушки…

– Да уж, – неопределенно ответила Лиля.

Пробившись к рулетке, толстяк достал из кармана несколько жетонов и повернулся к Путовой:

– Ну, скажи, на что мне поставить? Ты здесь первый раз, а новичкам везет!

– Красное, четыре… – машинально ответила та, вспомнив сцену из какого-то фильма.

– Красное, четыре! – повторил за ней толстяк и бросил жетоны на соответствующее поле.

Рулетка закружилась, шарик запрыгал по ячейкам. Зрители и участники игры замолчали и затаили дыхание, следя за его танцем. Колесо вращалось все медленнее и медленнее, блестящий шарик еще несколько раз лениво перескочил из ячейки в ячейку и наконец остановился.

– Четыре, красное! – торжественно объявил крупье и передвинул лопаточкой внушительную стопку разноцветных жетонов к Лилиному спутнику.

Окружавшие стол зеваки радостно и завистливо загалдели.

Толстяк засиял и, повернувшись к Лиле, проговорил:

– Я знал, что ты принесешь мне удачу! Ну, скажи, на что мне поставить сейчас?

– Восемь, черное, – назвала Лиля первое, что пришло ей в голову.

– Восемь, черное! – повторил мужчина, сдвигая выигрыш на нужное поле.

– Не рискуй всем, – попыталась удержать его Лиля. – Поставь хотя бы половину.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское! – ответил тот.

Колесо рулетки снова завертелось. Зрители затихли, завороженно следя за шариком.

Скоро он остановился, и портье бесстрастным тоном объявил:

– Двенадцать, красное!

– Ну я же тебе говорила, не ставь все сразу!

– Да брось, так интереснее!

– Что, будешь еще играть?

– Нет, надоело. А хочешь, я покажу тебе самую крутую игру на свете? Такую ты больше нигде не увидишь!

Лиля не успела ответить, как путник взял ее за локоть и потащил в дальний конец зала.

По дороге они встретили старых знакомых – Сову и Пантеру.

– Ты видела это? – проговорила Пантера вслед Лиле. – Оно уже подцепило Эдуарда!

– Везет же некоторым! – подхватила Сова.

Лиля со спутником дошли до конца зала, где имелась еще одна дверь, задернутая тяжелой темно-красной бархатной портьерой.

Толстяк отдернул ее, и перед ними вырос плечистый парень в черном костюме, в маске волка.

– Девушка со мной! – уверенно проговорил Лилин спутник.

– Прошу. – Волк отступил в сторону.

На этот раз Путова и ее спутник оказались в небольшой комнате, стены которой были отделаны зеленой тканью. В центре стоял ломберный стол, вокруг которого сидели четверо мужчин разного возраста и разного телосложения. Как и прочие посетители казино, они были в масках, только не зайцев и львов, а карточных королей – короля треф, короля пик, червонного короля и короля бубен.

Эти четверо не играли, а неподвижно сидели вокруг стола и словно чего-то ждали.

Кроме них в комнате находились еще несколько человек, которые застыли возле стен в таком же напряженном ожидании. К ним-то и присоединились Лиля со спутником.

Наконец в дальнем конце комнаты открылась дверь, и в помещение вошел невысокий худощавый человек. По его движениям и осанке можно было предположить, что он очень стар. Лицо его, как и лица остальных, скрывала маска – розовощекого, голубоглазого, бессмысленно улыбающегося младенца.

Сидящие за столом поднялись, приветствуя вошедшего, и в один голос проговорили:

– Долгих лет, Доктор!

– Очень долгих, – отозвался тот брезгливым тоном и небрежно взмахнул рукой, отвечая на приветствие.

Лиля узнала эту руку – худую, старческую, покрытую сухой пергаментной кожей и пигментными пятнами. Это была та самая рука, которая высунулась из-за занавески в потайной комнате. И голос – надтреснутый, дребезжащий голос человека, с которым разговаривал господин Журавлик.

По мановению старческой руки четверо мужчин снова уселись на свои места и замерли в ожидании.

Старик в маске младенца остановился в нескольких шагах от стола, оглядел их и проговорил:

– Правила вы знаете. Только один из вас получит то, что желает. Только один из четырех.

– Знаем, Доктор! – ответил за всех игрок в маске короля червей.

– Тогда огласите ваши требования.

– Четвертое сентября, шестнадцать часов! – немедленно сказал король червей.

Старик перевел взгляд на следующего – бубнового короля.

– Двенадцатое октября, восемь утра! – ответил тот, ни на мгновение не задумываясь.

– Ты! – старик взглянул на короля крестей.

– Тридцатое октября, одиннадцать утра.

– И ты! – старик обратился к последнему игроку в маске пикового короля.

– Третье ноября, четырнадцать двадцать.

– Отлично, ставки сделаны! Приступайте, господа!

Тут же возле стола появилась девушка в черном брючном костюме и галстуке-бабочке, распечатала новую колоду карт и раздала сидящим за столом.

Внезапно тот, кого называли Доктором, резко обернулся и проговорил:

– В комнате есть посторонний. Посторонняя. Выведите ее немедленно, прежде чем началась большая игра!

Лиле показалось, что все взгляды устремились на нее.

Она попыталась спрятаться за спиной своего неказистого спутника, но это было все равно что пытаться спрятать слона за спиной ангорского хомяка.

– Вот она! – воскликнул кто-то из зрителей.

К журналистке тут же подошли двое мужчин в масках волков, схватили за руки и повели к выходу.

– Эдик, сделай же что-нибудь! – воззвала Лиля к своему спутнику, но тот только бессильно развел руками – мол, что я могу! Это выходит за пределы моих возможностей!

Путову вывели в небольшую пустую комнату, и один из «волков» приказал:

– Жди здесь! Шеф придет и разберется с тобой.

В дверь заколотили.

– Откройте! – прогремел за ней громкий властный голос. – Откройте немедленно, именем его преосвященства архиепископа!

– Сейчас, сейчас… – Старик бросил в огонь какой-то манускрипт, проковылял к двери и отодвинул тяжелый засов.

В комнату ввалились трое ландскнехтов, а следом за ними вошел человек лет сорока в монашеском одеянии, с лицом, иссушенным многодневным постом.

– Господин Фауст? – проговорил он, пронзив старика неприязненным взглядом.

– Доктор Фауст, с вашего позволения! – поправил его хозяин жилища.

– Это не имеет значения. – Монах отмахнулся от его слов, как от назойливой мухи. – Пусть будет доктор. В любом случае у меня есть предписание обыскать вашу келью…

– Лабораторию, с вашего позволения!

– Не имеет значения…

– Что же вы хотите здесь найти?

– Доказательства ваших занятий колдовством и чернокнижием!

– Наукой, с вашего позволения!

Монах огляделся.

Келья, или лаборатория, представляла собой просторное помещение с низкими сводчатыми потолками и маленькими окнами, едва пропускающими малую толику света. Больше света давал камин, в котором горели сосновые поленья и еще что-то, но что именно, разглядеть монах не смог.

Зато он узрел в углу шкафчик, заполненный стеклянными колбами, ретортами и склянками с какими-то порошками и жидкостями, и приказал сопровождавшим его ландскнехтам:

– Заберите все это!

– Но это обычные инструменты ученого… – проговорил старик.

– Судьи разберутся! – отрезал монах.

– Это вряд ли, – поморщился алхимик.

Монах тем временем увидел в глубине кельи другой шкаф, побольше первого, в котором находилось несколько толстых фолиантов в переплетах из потертой кожи.

– И это тоже! – распорядился он.

– Не трогайте мои книги! – Алхимик бросился к шкафу и попытался защитить его от ландскнехтов, но те отпихнули старика, как назойливого котенка.

Монах удовлетворенно следил за обыском.

В это время дверь кельи открылась, и в нее вбежал молоденький слуга в поношенной ливрее, цвет которой говорил о его принадлежности к дому архиепископа.

– Святой отец, – обратился он к монаху, – его преосвященство просил вас немедленно прийти к нему по важному делу.

– Его преосвященство? – переспросил монах озабоченно.

– Да, и как можно быстрее.

Мальчишка вплотную приблизился к монаху и что-то испуганно зашептал ему на ухо. Лицо монаха переменилось, и, повернувшись к ландскнехтам, он приказал:

– Закончите здесь без меня. Соберите все улики и вместе с еретиком доставьте в замок. Головой отвечаете за него!

Едва он удалился, ландскнехты расслабились и принялись неторопливо перебирать содержимое шкафов.

– Эй, уважаемый! – обратился один из них к хозяину помещения. – Ты ведь знаешь главное правило жизни – как ты к людям, так и люди к тебе. Если будешь к нам добр, мы тоже обойдемся с тобой по-человечески.

– И чем же бедный ученый поможет господам ландскнехтам?

– У тебя ведь наверняка есть выпивка?

– Может, и найдется малость, – ответил старик. – Посмотрите вон в том шкафу, на нижней полке.

Ландскнехт наклонился и вытащил запыленную бутыль. Зубами вытащил пробку, понюхал содержимое и хотел уже попробовать, как второй солдат схватил его за плечо:

– Постой, Ганс! Что ты делаешь? А вдруг старый колдун хочет нас отравить? Пускай он первым попробует свое пойло.

– Ну что ж, пусть попробует.

Старик поднес бутыль к губам, сделал глоток и поморщился.

– Видишь, ничего худого с ним не случилось! – Первый ландскнехт отобрал у старика бутыль, жадно отпил из нее и расплылся в довольной улыбке: – Отличный шнапс! Присоединяйтесь, ребята! Здесь нам всем хватит, да еще и останется!

Солдаты выпили и заметно повеселели.

Заметив перемену в их настроении, доктор Фауст обратился к ним:

– Господа ландскнехты, а что вы скажете, если я предложу вам сыграть со мной в кости? Нет ничего лучше, как сыграть после хорошей выпивки!

– В кости? – Один из ландскнехтов оживился. – Отчего бы и нет? Да только что ты можешь поставить, старик?

– Вот эти два золотых талера! – Доктор показал солдатам монеты.

Ландскнехт жадно уставился на них.

– Отлично! А что ты хочешь взамен, если выиграешь?

– Если я выиграю, вы позволите мне побыть в моей лаборатории еще часок.

– Ну так и быть, сыграем!

– Только кости будут мои! – добавил старик.

– Что ж, пусть будет по-твоему!

Старик достал из шкафчика выцветший коврик в бледно-голубых цветах и расстелил его на каменном полу.

В ту же секунду случилось странное: келья чернокнижника непонятным образом увеличилась, каменное помещение превратилось в подобие огромного темного шатра, на внутренней поверхности которого зажглись ночные звезды.

– Что за чертовщина? – тихо и испуганно проговорил все тот же ландскнехт.

– Не обращайте внимания, – успокоил его старик. – Это обычная алхимическая трансмутация.

– Ну, если обычная…

Алхимик тем временем достал из того же шкафчика небольшую черепаховую коробочку, отделанную золотом и перламутром, открыл ее и вытряхнул в резной нефритовый стаканчик два кубика из черного вулканического стекла.

На гранях одного кубика были вырезаны широко открытые глаза, на гранях другого – человеческие ладони.

– С вашего позволения… – проговорил старик и выбросил кубики.

Они покатились и остановились у самого края коврика.

– Четыре глаза и три руки… комбинация «Возвращение на счастливую переправу», – проговорил алхимик.

– Какая комбинация? – недоуменно проговорил ландскнехт. – Какая переправа? Короче, кто выиграл, старик?

Тут он моргнул от неожиданной яркой вспышки, а когда снова открыл глаза, келья чернокнижника пропала.

Ландскнехты вместе с монахом-инквизитором шли по городской улице к дому алхимика.

Один из солдат удивленно огляделся по сторонам. Ему вдруг показалось, что однажды он уже шел по людной улице вслед за доходягой-монахом арестовывать старика чернокнижника…

Впереди, возле лавки мясника, дрались два дюжих парня. Вокруг них толпились зеваки, которые не могли пропустить такое увлекательное зрелище.

– Посторонитесь! – неприязненно приказал монах.

– Да пошел ты! – отмахнулся от него здоровенный возчик.

– Как ты, смерд, разговариваешь с представителем священной инквизиции?

– А вот так! – И возчик со всего маху ударил монаха по уху пудовым кулаком.

Тот покачнулся и упал. Глаза его закатились.

Ландскнехты, которые тоже загляделись на драку, бросились на помощь своему предводителю, но им мешали толпящиеся вокруг многочисленные зеваки. И никто из них не заметил, как из задней двери дома алхимика вышел неприметный человек, до самых глаз закутанный в черный дорожный плащ. Следом за ним поспешал дюжий слуга с небольшим окованным сундучком…

Охранники вышли, и Лиля огляделась. В комнате, куда ее привели, была только одна дверь, но она оказалась заперта.

«В какую же историю ты влипла, и чем это для тебя закончится?» – спросила Путова саму себя.

Судя по интонации охранника, ничего хорошего ее не ожидало…

Лиля решила, что дорого продаст свою жизнь, и стала судорожно вспоминать приемы самбо, дзюдо и кун-фу, которые когда-то изучала с тренером.

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошел высокий мужчина в образе леопарда – тот самый, который дал ей маску поросенка.

Лиля встала в боевую стойку, но мужчина насмешливо проговорил:

– Не дури! Пойдем отсюда, пока не поздно. Я тебя выведу.

– А ты вообще кто? – спросила Путова.

– Вот только этого не надо! – отмахнулся Леопард и, взяв Лилю за руку, вывел из комнаты.

Несколько минут они шли по полутемному коридору, как вдруг Леопард остановился и провел по стене рукой, и в ней открылся довольно узкий проход.

– Давай туда! – скомандовал мужчина.

Лиля заколебалась, и он прикрикнул:

– Давай, тебе говорят! Не тяни время! Мне что, уговаривать тебя придется?

Путова вздохнула и шагнула вперед, проход за ее спиной закрылся. Сделав еще один шаг и обо что-то споткнувшись, она включила телефон, посветила перед собой и увидела узкую железную лесенку. Выбирать не приходилось, и Лиля стала подниматься по ней, только сейчас осознав, что никакого платья на ней больше нет и одета она в обычные джинсы и куртку. Что ж, так гораздо удобнее.

Через несколько минут лесенка закончилась, и Путова оказалась перед железной дверью, закрытой на обычную задвижку. Отодвинув запор и толкнув дверь, Лиля вышла на улицу. Это была не Большая Монетная, на которой началось ее приключение, но такая же тихая, малолюдная улица старого центра.

Лиля двинулась вперед, перебирая в памяти события минувшего дня.

Навстречу ей попалась женщина с мальчиком лет шести. Увидев Путову, мальчуган удивленно уставился на нее и что-то зашептал матери. Та также тихо ответила, неодобрительно взглянула на Лилю и прибавила шаг.

Только теперь Лиля сообразила, что ее лицо до сих пор скрывает маска поросенка. Поспешно сняв, она хотела выбросить ее в мусорку, но потом передумала, решив, что маска может быть уликой…

В это время зазвонил телефон. Путова взглянула на дисплей – шеф, главный редактор газеты. Едва она ответила, как тот рявкнул:

– Путова! Ты где шляешься? Где тебя носит в рабочее время?

– Материал ищу! – ответила Лиля тоже на повышенных тонах. – И нечего на меня орать!

– Никто и не орет, – ответил шеф и действительно сбавил тон. – Срочно поезжай в Колокольный переулок. Там в доме номер пять библиотека горит. Посмотри, как и что, и чтобы к шести часам была заметка на полторы тысячи знаков!

Лиля хотела возмутиться, но шеф уже отключился.

– Ну, в своем репертуаре! – раздраженно процедила Лиля. – К шести часам – и полторы тысячи знаков! За кого он меня принимает? За принтер?

Тем не менее ехать было нужно.

Путова вышла на Большую Монетную, нашла свою машину и поехала к Владимирскому собору, недалеко от которого располагался Колокольный переулок.

Еще издали она увидела пожарную машину и толпящихся возле здания зевак. Огня или дыма не наблюдалось, но тротуар был залит водой. Должно быть, пожар уже потушили.

Припарковав машину в квартале от дома номер пять, Лиля направилась в сторону библиотеки, и когда была уже совсем близко, прямо перед ней распахнулось окно первого этажа, из которого довольно ловко выбралась женщина средних лет, показавшаяся Лиле знакомой.

Лицо и одежда этой женщины были покрыты белой пеной вроде пенки для бритья, поэтому узнать ее было трудно. Путова посторонилась, и женщина, кое-как отряхнувшись, направилась прочь по переулку.

Путова проводила ее взглядом и на этот раз, со спины, узнала. Это была та самая женщина, которая приходила в «историческую» аптеку в поисках какого-то Теодора. Та самая женщина, за которой Лиля следила, прячась за витриной со средневековыми колбами и ретортами, и которая невольно показала Лиле, как открыть дверь в потайную готическую комнату.

– Быстро же она сюда добралась… – пробормотала Лиля и двинулась к библиотеке, но тут на нее буквально налетела какая-то растрепанная, запыхавшаяся особа. – Смотреть надо, куда идешь! – недовольно проворчала Путова, отступая в сторону, и в ту же секунду узнала налетевшую на нее особу.

Это была госпожа Лебедева собственной персоной.

– Надежда Николаевна, какая встреча!

Надежда остановилась, удивленно взглянула на Лилю и проговорила фальшивым голосом:

– Лилечка, как я рада тебя видеть! Ты как здесь оказалась?

– Я-то известно как, – ответила Путова строго. – По заданию редакции освещаю пожар в библиотеке. А вот вы что здесь делаете? – Тут она принюхалась к Надежде и ехидным тоном произнесла: – Что-то от вас горелым пахнет… и не говорите мне, что вы были за городом на шашлыках! Наверняка вы каким-то боком причастны к пожару в библиотеке!

Надежда Николаевна молчала, и Лиля усилила натиск:

– Колитесь! Вы меня знаете, я просто так от вас не отстану!

– Ох, не отстанешь! – вздохнула Надежда. – Но я почти ничего не могу рассказать…

– Это еще почему?

– Потому что… – начала Надежда Николаевна, но тут увидела открытое окно первого этажа. – Так вот где она выбралась!

– Точно, я только что видела женщину, которая вылезла через это окно. И это та самая женщина, которая… – Лиля прикусила язык.

– Ну-ка, ну-ка, что ты хотела сказать? Где еще ты видела эту женщину?

Лиля молчала, и Надежда Николаевна проговорила другим тоном:

– А давай мы с тобой, как в былые времена, поделимся информацией. Я расскажу то, что знаю, и ты мне тоже… потому что чует мое сердце – ты знаешь куда больше, чем говоришь.

– Допустим, кое-что знаю…

– Ну так давай обменяемся информацией! Только не здесь, не на улице же… вон там какое-то кафе.

Путова почувствовала, что ужасно хочет есть. Впрочем, это было вполне естественное ее состояние – аппетит у нее был не просто хороший, а прямо-таки волчий, а сегодня, после пережитых приключений, он еще и удвоился.

Надежда словно прочитала ее мысли и добавила:

– Я угощаю!

– Ну ладно, что с вами сделаешь, – притворно вздохнула журналистка. – Так и быть, перекусим, а заодно и поговорим о делах наших скорбных…

Заведение, которое приметила Надежда, оказалось блинной с уютным названием «Завалинка».

Женщины вошли внутрь, устроились за столиком возле окна, и к ним тут же подошла полная улыбчивая официантка.

– Что будем кушать?

– Все и сразу! – заявила Лиля, безуспешно пытаясь приглушить голодный блеск в глазах.

– А мне что-нибудь не очень калорийное, – со вздохом проговорила Надежда Николаевна, вспомнив ужасные цифры, которые утром ей показали напольные весы.

– Не калорийное? – неуверенно переспросила официантка. – Ну я прямо не знаю, что вам посоветовать. У нас вообще-то все калорийное, но очень вкусное.

– Ну ладно! – Надежда махнула рукой. – Пусть будет калорийное!

Официантка приняла заказ и удалилась.

– Рассказывай! – начала Надежда Николаевна.

– Нет уж, вы первая!

– Может, еще жребий бросим?

Надежда и Лиля смотрели друг на друга недоверчиво.

В это время вернулась официантка и поставила перед каждой тарелку с огромной стопкой горячих блинов и керамические мисочки с приправами.

Путова жадно набросилась на еду. Надежда постаралась не слишком увлекаться, и когда Лиля разделалась со своей порцией, у нее еще оставалось много блинов.

– Вы не будете? – Журналистка все еще голодным взглядом уставилась на ее тарелку.

– Ладно, доедай.

Надежда пододвинула к ней тарелку, и как только Путова начала есть, перегнулась через стол и вцепилась в нее:

– Ну, рассказывай! Где ты видела эту женщину?

Лиля принялась рассказывать про то, как увеличила изображение с газетного снимка, как отправилась на Большую Монетную улицу, как попала в потайную комнату за изразцовой печью в исторической аптеке и чем это для нее закончилось…

Надежда Николаевна Лебедева была очень собой недовольна. Прошло уже три дня, а она совершенно не продвинулась в деле со старой газетой, и это никуда не годилось, потому что в ближайшее время вернется муж, и тогда все застопорится.

Рано утром, сидя за столом с большой чашкой кофе, Надежда терзалась тяжкими думами. Вопрос перед ней стоял самый классический: что делать?

И получалось, что делать было нечего, кроме как начинать все сначала, а именно в очередной просматривать газеты, благо что в пачке, которую она принесла с помойки, оставалось еще несколько штук.

Прежде всего Надежда в который раз исследовала фотографию с мероприятия по установке памятной доски академику Шаргородскому и в группе пионеров, которую привел Семен Семеныч, тогда еще просто Сеня Захаров, разглядела девочку – хорошую такую, аккуратную, с двумя туго заплетенными косами, торчащими из-под шапочки, и в расстегнутом пальтишке, под которым виднеется тщательно отглаженный пионерский галстук. Наверное, отличница. Стоит спокойно, внимательно слушает того типа, который про академика рассказывает. Вряд ли ей интересно, просто привыкла к дисциплине…

Надежда обратилась к другим газетам и в первой же нашла такую заметку:

Вчера в библиотеке имени первопечатника Ивана Федорова в Колокольном переулке случился пожар. Пожарники приехали быстро, пожар удалось потушить, но все же сгорели некоторые ценные книги. Причины возгорания уточняются компетентными органами.

Хорошо, что возгорание случилось днем, в двенадцать часов, и в библиотеке было мало читателей. Библиотекарь Воронова Т.А. получила тяжелые ожоги и госпитализирована в Четвертую городскую больницу.

Интуиция говорила: это именно то, что нужно. С другой стороны, вспомнив историю с несчастным Семеном Семеновичем, Надежда засомневалась, стоит ли вмешиваться. В прошлый раз ведь еще хуже вышло. Хотя… что-то ей подсказывало, что Семен Семеныч был обречен.

«Библиотекарь Воронова Т.А. получила тяжелые ожоги…» Надежда Николаевна поежилась. Нет, она не может просто так это оставить.

Прежде всего нужно выяснить, существует ли сейчас эта библиотека. И каково же было удивление Надежды, когда она выяснила, что старейшая библиотека имени первопечатника Ивана Федорова существует и находится по тому же адресу: Колокольный переулок, дом пять.

– Надо ехать, – сказала она коту, – возможно, удастся предотвратить пожар.

Кот ничего не ответил.

Надежда же оделась попроще, причем, помня о том, что синтетика воспламеняется мгновенно, выбрала в гардеробе все натуральное: свитер из чистой шерсти, джинсы и куртку из хлопка. Сумку тоже взяла попроще и шапочку вязаную.

В таком непритязательном виде она и предстала перед соседкой Антониной Васильевной.

– Надя, ты куда это? На дачу, что ли?

– Знакомая квартиру купила, а там прежние жильцы столько вещей оставили… – выдала Надежда Николаевна заготовку. – Нужно помочь с этими вещами разобраться.

Антонина Васильевна посмотрела с сомнением, но Надежда уже ускользнула.

В Колокольном переулке было тихо и сонно. Погода для ноября стояла удивительно мягкая, ночью подморозило, и сейчас Надежда вышагивала по сухому асфальту.

По причине дневного времени народу в библиотеке было совсем немного. На абонементе сидела женщина средних лет, то и дело поправляя очки в дорогой оправе, которые ей совершенно не шли.

Надежда Николаевна сказала, что хочет записаться в библиотеку. План ее заключался в следующем: не лезть на рожон, не кричать про пожар, а быть настороже и потихоньку наблюдать за развитием ситуации. А для этой цели требовалось посидеть в библиотеке подольше.

Женщина попросила паспорт, и Надежда отдала его скрепя сердце. Ей не хотелось раскрывать свои данные, но иначе в библиотеку было не записаться.

Выслушав многословные извинения библиотекарши по поводу того, что она сегодня одна за всех, так что не может уделить ей много времени, Надежда Николаевна прошла в читальный зал, где увидела двух старушек и старичка с палочкой, который внимательно читал толстую книгу. Старушки же шептались и поглядывали на него с интересом, только что не хихикали как школьницы.

«Всюду жизнь!» – мысленно усмехнулась Надежда, села за стол и принялась листать журналы. Через несколько минут она поднялась и, оставив сумку, прошла в дальний конец читального зала, откуда была видна какая-то дверь без всякой надписи. Надежда совершенно правильно идентифицировала ее как дверь туалета и прошла дальше по коридору. В тупике возле стены стоял огнетушитель, над которым висела надпись: «Ответственная за пожарную безопасность Воронова Т.А.». Для порядка заглянула еще и в туалет, но не обнаружила там ничего особенного и вернулась на свое место.

Когда на часах, висевших над полками, было без десяти двенадцать, в читальном зале появилась еще одна женщина, одетая как старушка – в длинное пальто серого неброского цвета и темно-розовый вязаный берет, надвинутый на лоб.

Увидев ее, Надежда тут же прикрылась журналом, зорким взглядом уловив при этом, что на ногах посетительницы дорогие спортивные ботинки.

Неумело горбясь и двигаясь нарочито медленно, женщина прошла по залу и села через два стола от Надежды. Но как бы она ни пыталась изображать старушку, Надежда Николаевна поняла, что это та самая киллерша в парике в виде «халы», которая угробила Семен Семеныча.

В лучших традициях шпионских фильмов Надежда проделала в журнальной странице дырочку и принялась за ней наблюдать. Женщина немного посидела за столом, затем сняла пальто, оставшись в свободной старушечьей кофте, а затем удалилась в туалет, оставив очки на стопке газет и журналов.

Надежда Николаевна вынырнула из-за журнала и присмотрелась к очкам. Слишком уж выпуклыми ей показались стекла. Но в ту же минуту в широкое окно попал луч позднего ноябрьского солнца, и она заметила, что очки сфокусировали его на манер лупы.

Все ясно, поняла Надежда. В детстве они с мальчишками таким способом поджигали бумагу и фотопленку.

Она встала и направилась к туалету, а проходя мимо стола, словно невзначай уронила на очки свою шапку, а затем прихватила ее вместе с очками. Так спокойнее.

Еще не выйдя в коридор, Надежда Николаевна почувствовала резкий химический запах и услышала какое-то шуршание и шарканье. Замедлив шаг, дальше она двигалась исключительно на цыпочках, а дойдя до угла коридора, высунула голову из-за угла, как черепаха из панциря. В коридоре никого не было, зато на полу была разлита какая-то едко пахнущая жидкость.

«Бензин? – подумала Надежда. – Нет, но что-то подобное, легко воспламеняющееся…»

Из туалета донеслись подозрительные звуки, что-то звякнуло, брякнуло и покатилось по полу, раздалось явственное чертыханье. Надежда буквально пролетела до конца коридора и схватила огнетушитель. Как с ним обращаться, она знала. На работе они каждый год сдавали технику безопасности. Вот уж точно, не знаешь, когда что пригодится!

С огнетушителем наперевес Надежда бросилась обратно, но не успела, потому что дверь туалета широко распахнулась и появилась та самая злодейка-киллерша, в которой теперь ничего не напоминало старушку. В руках она держала баллон с нарисованным черепом и надписью «Огнеопасно».

Увидев Надежду Николаевну, киллерша усмехнулась, нажала кнопку на баллоне, и из того вырвалась резко пахнущая струя. Тем временем киллерша зажгла зажигалку… но тут Надежда выпустила в ее сторону обильную струю пены. Она метила в зажигалку и баллон, но немного не рассчитала и попала в киллершу, которую облила с головы до ног. Та выронила зажигалку, огонь попал в лужу, и она тут же загорелась.

Надежда пустила пену на огонь, а затем, несмотря на сопротивление, затолкала киллершу в туалет и заклинила дверь ломаным стулом, весьма кстати оказавшемся в коридоре. После чего поспешила в читальный зал, где смешливые старушки боязливо жались к старику с палочкой.

– Что случилось? – требовательно спросил он. – Пожар? Горелым пахнет!

– Возгорание, – ответила Надежда Николаевна. – Наверное, проводка коротнула. Выходите на улицу от греха подальше.

Старушки дисциплинированно потянулись к выходу.

– А Татьяна где? – спросил старик, и Надежда сообразила, что так он называет Воронову Т.А.

С нехорошим предчувствием Надежда Николаевна подбежала к столику библиотекарши и обнаружила ее, лежавшую лицом на столе в полной неподвижности. Сердце нехорошо екнуло.

– Эй! – Она попыталась поднять библиотекаршу за плечи.

– Не трогайте! – подоспел старик. – Может, у нее черепно-мозговая травма!

Женщина внезапно застонала и пошевелилась.

– Да ей нужен воздух! – и Надежда приподняла голову пострадавшей.

В ее взгляде проступало узнавание.

– Что это было?

– Террористический акт! – авторитетно заявил старик.

– Библиотеку пытались поджечь, – добавила Надежда Николаевна. – А вас-то она чем вырубила? Крови вроде нет…

– Прыснула чем-то…

– Я звоню пожарным, – сказал старик, – и в «скорую».

– Да я вроде ничего… – пробормотала библиотекарша, – но пожарным надо звонить, чтобы разобрались.

– И в полицию! – Старик был полон энергии.

Услышав про полицию, Надежда решила, что ей пора ретироваться. По-английски, ни с кем не прощаясь. Она подхватила сумку и вышла в коридор. Все было потушено, однако из-под двери туалета явственно дуло. Надежда Николаевна вытащила из ручки стул и осторожно приоткрыла дверь. Так она и думала!

В крошечном помещении никого не оказалось, на сквозняке хлопала рама распахнутого окна.

– Ушла, зараза! Малость очухалась и ушла. Что ж, пора и мне… – вздохнула Надежда и, воспользовавшись аварийным выходом, вышла в темный двор-колодец, каких много в центральных районах.

«Надо было бы привести себя в порядок», – запоздало подумала она, но слишком уж торопилась уйти подальше от того места, куда вскоре явится полиция.

Выскользнув из подворотни, Надежда огляделась и припустила прочь, стараясь не привлекать к себе внимания. И ей это почти удалось, однако в сотне метров от библиотеки на нее налетело какое-то огромное неуклюжее создание, которое едва не сбило с ног. Но самое обидное, что это создание еще и обвинило в столкновении саму Надежду, раздраженно выпалив:

– Смотреть надо, куда идешь!

Надежда открыла рот, чтобы достойно ответить незнакомке, но в эту секунду ее узнала и выпалила:

– Лиля, ты!

И вот теперь старые знакомые сидели за столиком в небольшой уютной блинной, Лиля доедала вторую порцию блинов и рассказывала о своих приключениях.

– И здесь снова эта женщина! Кошмар какой-то… Признайтесь, это вы ее пеной покрыли, как торт сливками?

– Было дело, – Надежда Николаевна скромно потупилась.

– Правильно, так ей и надо!

– Это еще что, – проговорила Надежда и рассказала, как видела ту же женщину на месте происшествия с участием Марфы Петровны и ее собачки, а также на месте трагической гибели Семена Семеновича Захарова. Правда, у нее не хватило духу честно признаться, что она отчасти была виновата в его смерти.

– А кто это, Семен Семенович? – строго спросила Лиля и, узнав про старую газету с заметкой о гибели человека с таким же именем и при таких же обстоятельствах, вспыхнула: – Да быть не может! Таких совпадений не бывает! Признайтесь, что вы это придумали!

– Придумала? А что ты скажешь на это? – И Надежда показала ей злополучную газету.

Лиля трижды прочитала заметку и проговорила:

– Ну, заметка и заметка. Значит, вы придумали про гибель этого человека в наше время.

Конечно, Путова знала, что Надежда Николаевна – честная женщина и никогда ничего не выдумывает, но было легче обвинить ее, скажем так, в буйной фантазии, чем признать факт такого немыслимого совпадения через сорок лет.

– Знаешь, – проговорила Надежда задумчиво, – я на тебя нисколько не обижаюсь. Понимаю, ты так говоришь, чтобы сохранить рассудок. Но ведь ты журналист, тебе ничего не стоит проверить, было ли это на самом деле.

– И то правда…

Лиля достала телефон, позвонила в редакционный отдел городских происшествий и через пять минут узнала все подробности страшной гибели Семена Семеновича.

– Извините… – пробормотала она.

– Не стоит. Так вот, я тебе клянусь, что там, на месте происшествия, я тоже видела эту самую женщину.

– Значит, она связана со всеми событиями – от смерти Семена Семеновича до пожара в библиотеке! Вот бы узнать, кто она такая.

Надежда поведала журналистке, что сфотографировала номер машины, на которой уехала загадочная незнакомка, и даже узнала, что эта машина оформлена на фирму «Интерпресс».

– И что это за фирма? – спросила Лиля, не сомневаясь, что Надежда Николаевна не остановилась на полпути.

– Вот тут самое интересное. По адресу, по которому зарегистрирован «Интерпресс», находится всего лишь газетный киоск. Я караулила какое-то время возле него, но никого не видела, кроме дворничихи. А потом…

Тут Надежда прикусила язык, не желая признаваться, что на улице Корректоров ее кто-то оглушил и она оказалась в районной поликлинике. Кому охота признаваться в собственной глупости!

– Что – потом? – поторопила ее Лиля.

– Понимаешь, в одиночку вести наблюдение сложно. Я там торчала как сорока на колу. Кроме того, мне понадобилось отлучиться в туалет, ну, я и уехала…

– Так отправимся туда вместе! – предложила Лиля. – Это хоть какой-то реальный след! Опять же, я на машине, а из машины наблюдать гораздо удобнее.

Надежда Николаевна согласилась.

Они расплатились, сели в Лилину машину и двинулись в сторону улицы Корректоров.

Там было тихо и безлюдно. Только черно-белая кошка устроилась прямо посреди дороги и сосредоточенно вылизывала заднюю лапу.

Лиля припарковала машину неподалеку от газетного киоска, заглушила мотор, и дамы приготовились к длительному ожиданию. Однако не прошло и часа, как Лиля вздохнула и проговорила вполголоса:

– Не продумали мы как следует операцию! Нужно было взять с собой какую-нибудь еду. Хоть чипсы, что ли…

– Ты что, уже проголодалась? – удивленно спросила Надежда Николаевна. – Ведь совсем недавно ели!

– Ну, не так уж и недавно… и что мы там съели? Так, пару блинчиков… Да нет, – Лиля слегка смутилась, – я еще не проголодалась, но кто знает, сколько мы здесь еще проторчим?

– Тс-с! – зашипела Надежда. – Кто-то идет…

И действительно, на улице появилась женщина средних лет с абрикосовым пуделем на поводке.

Пудель остановился и прямо посреди улицы сделал свои неотложные дела. Хозяйка достала из сумки пакет и наклонилась.

– Есть же ответственные хозяева! – одобрила ее Надежда. – В конце концов, убрать за любимой собакой нетрудно…

Однако хозяйка пуделя огляделась, сделала вид, что убирает за собакой, и с гордым видом проследовала дальше.

– Я ее переоценила… – вздохнула Надежда Николаевна.

В это время на улице появился велосипедист в униформе курьерской службы. На багажник велосипеда была прикреплена большая пачка газет.

– Вот оно! – зашипела Надежда, вцепившись Лиле в руку.

Курьер подъехал к киоску и постучал. Открылась задняя дверь, оттуда высунулась мужская рука, забрала газеты, и дверь снова закрылась.

Курьер сел на велосипед и поехал обратно.

– Давай за ним! – прошипела Надежда.

Лиля кивнула и, немного выждав, поехала в ту сторону, где скрылся велосипедист.

Они ехали за курьером около получаса, то немного отставая, то снова догоняя, чтобы не потерять его из вида и в то же время не мозолить ему глаза.

Наконец курьер въехал в узкий проулок, с одной стороны которого возвышалось мрачное фабричное здание из красного кирпича, над которым кружились огромные стаи птиц, с другой – кирпичная же глухая стена. В воздухе ощущался какой-то сладковатый запах.

Надежда принюхалась, и на ее лице возникло задумчивое выражение.

Курьер тем временем подъехал к воротам в кирпичной стене, позвонил в калитку, а когда та открылась, исчез за стеной.

– Вот куда он ехал! – проговорила Надежда странным тоном.

– Что это за место? – шепотом спросила Лиля. – Вы здесь бывали?

– Бывала, в детстве!

И Надежда рассказала, что, когда у них в школе объявляли сбор макулатуры, они с подругой приезжали сюда. Здесь, за этой стеной, находилась старая типография, где работал дядя подруги. Он им отдавал бумажные отходы, за счет чего они всегда перевыполняли план…

– Типография… – повторила Лиля. – Может быть, здесь печатают те самые газеты… во всяком случае, курьер с газетами приехал именно сюда. Надо туда пробраться, только не знаю как…

– Зато я знаю. Когда мы сюда приходили, все ходы-выходы изучили.

– А вы думаете, здесь все осталось, как прежде?

– За столько лет, конечно, могло и измениться, но проверить стоит. Во всяком случае, стена на прежнем месте, и даже ворота такие же, как я помню.

– А чем это пахнет? Неужели бумагой?

– Нет, конечно. Это пахнет ячменем – тут напротив пивной завод. Видишь, над ним голуби кружатся! Там у них всегда были огромные груды ячменя…

– Удивительно: столько времени прошло, а тут мало что изменилось.

– Есть такие места, где время словно застывает, как застывает в янтаре какое-нибудь насекомое, жившее сотни, а то и тысячи лет назад. Впрочем, это так, лирическое отступление. А нам сейчас нужно пробраться за эту стену.

Женщины вышли из машины, прошли вдоль стены и, завернув за угол, увидели трансформаторную будку, стоявшую почти вплотную к стене.

– Вообще-то нам надо пролезть за эту будку, – произнесла Надежда, оценивающе разглядывая Лилю. – Не знаю, сумеешь ли ты сюда протиснуться?

– Но-но! – Путова вздернула подбородок. – Что еще за намеки? Я, может, и рослая, но вовсе не такая уж толстая! Вы на себя посмотрите!

– Ну, я-то всегда легко сюда пролезала…

– Так то когда было!

Надежда прекратила полемику и полезла в щель между будкой и стеной.

– Ох, и правда нужно худеть! – пропыхтела она через какое-то время. – Ох… еще немного… кажется, пролезла… ну, Лиля, теперь ты!

Журналистка втиснулась в ту же щель, напряглась, поднатужилась и оказалась в углублении стены.

Сверху ее окликнула Надежда:

– Теперь сюда, наверх!

Действительно, в стене оказались неровности, по которым можно было вскарабкаться наверх.

Лиля поднялась и оказалась на гребне стены, где уже, свесив ноги, сидела Надежда Николаевна.

– Чувствую себя так, как будто вернулась в детство! – проговорила она.

Сверху открывался вид на фабричный двор, посреди которого стояло мрачное пятиэтажное кирпичное здание.

– Это и есть та самая типография? – удивленно спросила Лиля.

– Нет, раньше это была фабрика печатных станков, а типография, куда мы ходили, позади нее, отсюда она не видна.

– А как нам спуститься?

– Да запросто!

Надежда кивнула вниз: прямо у них под ногами находилась крыша какого-то сарая.

– Прыгаем на эту крышу! – скомандовала Надежда Николаевна.

– Допустим. А как дальше? Сарай-то высокий!

– Ничего, будем решать проблемы по мере их поступления!

– Вы что-то расхрабрились, – с сомнением проговорила Лиля. – Я-то спрыгну, а вы… вам сколько лет?

– Вот об этом не нужно! – заявила Надежда и решительно спрыгнула со стены, приземлившись без проблем.

Лиля последовала за ней.

– Но как теперь?

На этот раз их отделяло от земли не меньше трех метров.

– А дальше вот так!

Надежда Николаевна прошла по крыше и откинула какой-то дощатый настил. Под ним оказалось круглое отверстие, за которым виднелась узкая лесенка.

– Надо же, все осталось как раньше! – с радостным удивлением проговорила Надежда и ловко спустилась по лестнице.

– Ну, Надежда Николаевна, вы полны сюрпризов! – Лиля присоединилась к ней.

Теперь они стояли на фабричном дворе.

– Вот там, за этим зданием, и находится типография! – указала Надежда и зашагала вперед.

Спутницы обогнули фабричный корпус, за которым и правда стояло другое здание – гораздо меньших размеров, одноэтажное, но из такого же красного кирпича.

– Вот это и есть типография! Та самая, куда мы приходили за макулатурой! – Надежда показала на одноэтажное здание и направилась к нему, но едва сделала несколько шагов, как на нее стремительно вылетела большая поджарая собака – рыжеватая, с черной мордой.

Не издавая ни звука, бесшумно, как призрак, в несколько больших прыжков собака пробежала половину расстояния между типографией и женщинами, остановилась в угрожающей позе и, показав внушительные клыки, зарычала.

Надежда Николаевна вскрикнула и попятилась, приговаривая дрожащим голосом:

– Хорошая собачка, хорошая… Мы ведь не хотим ничего плохого… Нам с тобой нечего делить, правда?..

Собака сглотнула и закрыла пасть. Надежда приняла это за хороший знак и осторожно шагнула вперед. Собака тут же снова оскалилась и зарычала. Она явно не хотела подпускать к типографии незваных гостей.

Надежда попятилась и забормотала:

– Хорошая собачка… красивая…

Собака выслушала эти слова благосклонно, но осталась на прежнем месте.

– Ты охраняешь типографию? Ты не хочешь пропустить нас туда?

Собака ничего не ответила, но, судя по ее поведению, Надежда была права.

– Интересно, как ее зовут… – произнесла она, ни к кому, собственно, не обращаясь. – Говорят, если знаешь имя собаки, можно с ней договориться.

– Это неправда, – проговорила Лиля. – Знать имя недостаточно. А вообще это малинуа.

– Что? – повернулась к ней Надежда. – Ты с ней знакома? Откуда знаешь, как ее зовут?

– Да не знаю я. Малинуа – это порода. Бельгийская овчарка, одна из самых умных служебных собак.

– Ты что, разбираешься в собаках?

– Не то чтобы… но как-то делала материал о выставке служебных собак и изучила тему. И точно вам скажу, что это – малинуа, причем очень породистая.

– Так, может, ты сможешь с ней как-нибудь договориться? Раз уж так много о ней знаешь.

– Вот уж не знаю… Единственное, что я помню, – настоящих породистых малинуа обучают бельгийские тренеры, поэтому они выполняют команды только на французском языке.

– Это нам не поможет… – вздохнула Надежда Николаевна. – Я по-французски знаю только антре и бон вояж… – И, немного подумав, добавила: – Ну, пожалуй, еще бланманже.

– Я изучала французский в университете, – призналась Лиля. – Интересно, осталось что-нибудь в памяти? – Она наморщила лоб и выпалила, обращаясь к собаке: – Ассуа!

Собака прислушалась, склонила голову набок и уселась на землю, внимательно глядя на Лилю.

– Что ты ей сказала? – удивленно проговорила Надежда.

– Вроде бы «сидеть», если я ничего не перепутала.

– Надо же – действует! Попробуй еще что-нибудь…

– Вуа! – крикнула Лиля строго.

Собака подняла морду и громко гавкнула.

– Я ей приказала: «Голос», – ответила Лиля на безмолвный вопрос своей спутницы.

– Действует! Раз уж у вас установился контакт, попробуй с ней договориться, чтобы она нас пропустила.

– Ох, не помню, как это сказать по-французски… – Лиля немного подумала и громко произнесла: – Домисиль!

Собака удивленно выслушала команду, поднялась, потрусила в сторону типографии и скрылась за углом.

– Здорово! – восхитилась надежда. – А что ты ей сказала?

– Вроде бы «домой», но не ручаюсь за правильное произношение. С произношением у меня всегда были проблемы.

– Однако она подчинилась. Видимо, давно не слышала настоящего французского языка.

– Наверное!

– В любом случае нужно пользоваться моментом. Пойдем, пока она не передумала.

Лиля направилась прямиком к дверям типографии, но Надежда ее остановила:

– Лучше не так! Неизвестно, что нас ждет за дверью. Здесь есть другой вход, если ничего не изменилось.

Она прошла вдоль здания и остановилась перед грудой ящиков, сваленных возле самой стены.

– Ну-ка, помоги…

Перекидав ящики в сторону, они увидели подвальное окошко. Надежда сунула в него руку, отодвинула шпингалет и открыла окно.

– Теперь лезем внутрь!

Она пролезла первой, Лиля последовала за ней.

Оказавшись в подвале, Надежда Николаевна протянула ностальгическим тоном:

– Вот так мы сюда иногда пробирались…

Лиля удивленно проговорила:

– Когда, говорите, вы здесь бывали? Сколько лет с тех пор прошло?

– Лучше не спрашивай! Все равно ни за что не скажу! Хоть пытай меня каленым железом!

– Ну и не говорите, понятно, что очень давно. Неужели за столько лет здесь ничего не изменилось?

– Сама удивляюсь!

Тут Лиля замерла, к чему-то прислушиваясь.

– Вы слышите?

Где-то у них над головой раздавался мерный, ритмичный звук, как будто кто-то бил в огромный барабан.

– Надо же, прямо как тогда! – удивленно проговорила Надежда.

– И что же это?

– Это работает типографский станок. Печатный пресс.

– А я думала, эта типография уже давно не работает.

– Я тоже так думала. Вид у нее совершенно заброшенный. Но, похоже, мы обе ошибались.

– Что ж, пойдемте, посмотрим, что там творится…

Они прошли через подвал, поднялись по железной лесенке и толкнули проржавевшую железную дверь. С ревматическим скрипом та открылась. Ритмичный грохот стал гораздо громче.

Спутницы оказались в явно заброшенном заводском цеху, в центре которого находился большой станок. Именно он и был источником грохота. Возле станка стоял сутулый человек в серой спецовке.

Станок выплевывал одну за другой отпечатанные газеты, а рабочий выхватывал их из пасти железного великана и складывал в аккуратные пачки.

Женщины наблюдали за происходящим, осторожно выглядывая из-за большого деревянного ящика, стоявшего прямо перед дверью в подвал.

Вдруг станок остановился, грохот стих. Причем Надежда готова была поспорить, что рабочий к нему даже не прикасался, он только забирал отпечатанные газеты.

Рабочий ничуть не удивился. Достал из небольшого шкафчика литровый термос и пакет с бутербродами и уселся на колченогий табурет.

Перекусив и выпив кофе из термоса, мужчина взглянул на часы – и тотчас, как по команде, в цех вбежала знакомая собака. Она подбежала к рабочему, виляя хвостом, и выжидающе уставилась на него. Тот встал и громко проговорил:

– Марш!

Пес радостно взлаял и потрусил к дверям.

– Он сказал: «Гулять!» – шепотом перевела Лиля.

– Да я поняла! – отозвалась Надежда.

Рабочий направился вслед за собакой и исчез за дверью.

Женщины выбрались из укрытия и подошли к печатному станку.

Лиля первым делом осмотрела пачку газет и удивленно произнесла:

– Вы только посмотрите, Надежда Николаевна! Этот станок печатает старые газеты!

– Я что-то такое и подозревала.

– Но как? Я еще понимаю, что на газетах может стоять старая дата и выпускные данные, но они выходят из станка уже пожелтевшими от времени, как будто им не меньше тридцати лет!

– Это еще не самое удивительное…

– То есть как? Что может быть более удивительным, чем станок, который печатает старые газеты?

– А ты присмотрись к нему.

Лиля осмотрела его со всех сторон и повернулась к Надежде:

– Ну и что с ним не так?

– Он ни к чему не подключен. Даже к электрической сети. Как, по-твоему, он работает?

Лиля еще раз осмотрела станок и кивнула:

– Правда не подключен… И как я сразу не заметила?

– Ну, у тебя в отличие от меня нет инженерного образования.

Лиля взглянула на Надежду Николаевну с обидой и хотела сказать: «Нашла, чем гордиться», но удержалась – не хватало им еще сейчас поссориться! Тогда на их совместном расследовании можно будет поставить крест!

– Из курса физики я хорошо усвоила, что вечный двигатель невозможен, он нарушает закон термодинамики… вот только забыла, первый или второй, – задумчиво сказала Надежда.

– А при чем тут вечный двигатель?

– Станок, работающий без потребления энергии, это и есть вечный двигатель.

В эту минуту за дверью цеха послышались приближающиеся шаги и голоса.

– Он возвращается! – вскрикнула Лиля.

– Что-то очень уж быстро… и не один…

Они бросились к своему укрытию, но в последний момент Надежда прихватила одну газету из пачки.

Едва они успели спрятаться за ящик, как дверь цеха открылась, и в него вошел рабочий. Но он действительно был не один – рядом с ним шел старик с маленькой седой бородкой и бледно-голубыми глазами на морщинистом, пергаментном лице.

Следом за мужчинами трусила собака.

– Я – человек маленький, – продолжал рабочий начатый за дверью разговор, – мне велено при этом станке состоять, я и состою…

– Маленьких людей не бывает. Есть маленькие души и маленькие сердца. А к тебе нет никаких претензий, ты свою работу выполнял честно, просто пришло время закрыть этот цех, – ответил ему старик надтреснутым голосом и при этом взмахнул морщинистой рукой, обведя все помещение.

Лиля узнала этого человека – и его надтреснутый голос, и морщинистую руку… это был тот самый человек, который разговаривал с Журавликом в потайной комнате, тот самый, который заправлял подпольным казино…

Внезапно старик заговорил на каком-то странном, рокочущем языке, и воздух в старом цеху задрожал и заколебался, как дрожит воздух над дорогой в жаркий день. А станок, удивительный печатный станок, работавший в нарушение всех законов физики, приподнялся над полом и поплыл по воздуху, как воздушный шарик, а затем закружился огромным волчком, превратился в цветной вихрь и исчез…

Исчез вместе с цехом и двумя странными людьми…

По цветущему весеннему лугу ехала вереница всадников в ярких одеждах. Карминно-красные, бирюзовые, ярко-синие наряды пестрели среди весенней зелени, как экзотические цветы.

Впереди кавалькады ехал всадник средних лет, с благородной осанкой человека, привыкшего повелевать. Это был граф Артуа, владетель торговых городов и множества деревень, хозяин просторных угодий и нескольких неприступных замков.

Рядом с ним на грациозной кобыле редкой игреневой масти ехала его дочь Агнесса, очаровательная девушка семнадцати лет.

Чудесные темные волосы Агнессы были украшены скромным жемчужным убором, а платье для верховой езды из серебряного шифона расшито тончайшим цветочным узором. Как и положено знатной даме, Агнесса ехала боком на высоком дамском седле испанской тисненой кожи.

Граф не чаял в дочери души и с невольным сожалением собирался на Троицу отдать ее в жены барону де Ре, знатному и богатому нормандскому дворянину.

Сегодня граф со своими приближенными выехал на охоту, и дочь упросила взять ее с собой.

Кавалькада немного замедлила движение. К графу подъехал старший егерь, почтительно поклонился и сообщил:

– Ваша милость, мои люди подняли прекрасного оленя. Скоро он выбежит прямо на нас.

– Отлично, отлично! – Граф благосклонно улыбнулся и повернулся к дочери: – Голубка моя, твое присутствие на охоте принесло нам удачу. Егеря подняли оленя и гонят его на нас.

– Прекрасно, батюшка! – Девушка засияла. – Моя первая охота будет удачной!

И действительно, высокая трава впереди кавалькады заволновалась, как будто в ней бежал кто-то большой и стремительный.

– Вот он, олень! – оживился кузен графа, молодой Брюно.

Егерь отчего-то помрачнел и натянул поводья коня.

– Что-то не так? – спросил его граф.

– И впрямь, ваша милость, что-то не так… трава не так высока, чтобы скрыть большого оленя.

– Так это не олень? А кто же? Косуля?

– Нет, это не косуля…

И тут трава расступилась, и на луг перед кавалькадой выбежал огромный кабан.

– Святая Женевьева! – воскликнул Брюно и пришпорил коня, чтобы уйти с дороги матерого зверя.

Егерь, напротив, погнал своего коня наперерез кабану, схватил пику…

Но прямо на пути кабана оказалась игреневая кобыла графской дочери. Молодая кобыла испуганно заржала, взвилась на дыбы и сбросила свою прелестную всадницу.

Сбросила прямо под ноги несущемуся кабану…

Егерь уже подъезжал, и пика летела в бок вепря, но тот успел налететь на графскую дочь и вонзить в ее бок страшные клыки…

Граф мчался с другой стороны, но и он опоздал.

Девушка лежала на спине, подняв к небу мертвое лицо. Кровь расплескалась по траве, как весенние маки…

В кабана вонзились пика егеря и несколько стрел. Он упал на бок и забился в предсмертных судорогах.

Граф спрыгнул с коня, вонзил кинжал в загривок зверя и только после этого кинулся к дочери, прижал ее к себе…

– Поздно, поздно! – прорыдал он, обнимая мертвое тело. – Ах, если бы я мог повернуть время вспять! Что бы только я не отдал за то, чтобы Агнесса снова была жива!

И тут совсем близко прозвучал сухой каркающий голос:

– Вы и впрямь готовы все за это отдать?

Граф вздрогнул и обернулся.

Рядом с ним стоял сухощавый старик в черном камзоле, расшитом серебряными узорами. На пергаментном от старости лице сияли бледно-голубые глаза, подбородок украшала реденькая белоснежная бородка.

Граф узнал своего придворного астролога Рене де Савиньи. Старик редко появлялся в графских покоях и уж никогда не выезжал на охоту. Почти все свое время он проводил в отведенной ему пристройке к замку, откуда иногда доносились странные звуки.

Недоброжелатели говорили, что старик занимается не только астрологией, но алхимией и самым натуральным чернокнижием.

Граф смотрел на его занятия благосклонно – кто знает, вдруг старый колдун найдет философский камень и сумеет превращать свинец в золото.

Но сейчас графу было не до него.

– Прочь, старый чернокнижник! – отмахнулся он от старика. – Ты выбрал самое неудачное время!

– Напротив, ваша милость. Я хочу отплатить добром за все ваши благодеяния. Вы ведь хотите, чтобы ваша дочь снова была жива?

– Еще бы! Я хочу этого больше всего на свете! Даже больше спасения души! Но, увы, это недостижимо…

– А что, если бы я сказал, что могу вам помочь?

– Я ответил бы, что ты безумен. Но я готов даже на безумные поступки, лишь бы вернуть мою голубку…

– Это именно то, что я хотел услышать. Обещайте мне, что исполните одну мою просьбу, – и я верну вам дочь.

– Такими вещами нельзя шутить!

– Я и не думаю. Так обещаете?

– Все что угодно.

– По рукам. Запомните эти слова.

– На всю жизнь.

– Очень хорошо.

Старик развел руки – и над ним, графом и мертвым телом девушки как бы воздвигся темный шатер, отгородивший их от остальных участников охоты, от весеннего дня и цветущего луга.

На внутренней поверхности шатра загорелись ночные звезды.

– Что это? – удивленно проговорил граф. – Где это мы?

– Не думайте об этом, ваша милость! – успокоил его чернокнижник. – Доверьтесь мне!

– Что еще мне остается? – Граф в тоске смотрел на тело дочери. – Все равно солнце моей жизни погасло…

– Его всего лишь закрыло облако. Оно уйдет – и ваше солнце снова засияет!

С этими словами астролог расстелил на земле выцветший коврик в бледно-голубых цветах. Затем достал из жилетного кармана небольшую черепаховую коробочку, отделанную золотом и перламутром, открыл ее и вытряхнул в нефритовый стаканчик два кубика из черного вулканического стекла. На гранях одного кубика были вырезаны широко открытые глаза, на гранях другого – человеческие ладони.

Старик трижды встряхнул стаканчик, и где-то неподалеку раздался троекратный раскат грома. Старик встряхнул стаканчик еще раз и только после этого выбросил обсидиановые кубики на коврик. Те немного прокатились по коврику и остановились.

Старик торжественно проговорил:

– Два глаза и три руки. Комбинация «Возвращение вчерашней радости».

– И это все? – проговорил граф… и вдруг зажмурился от яркой вспышки.

Когда же он открыл глаза – все вокруг удивительным образом переменилось.

Куда-то пропали расстеленный на траве ковер, и темный шатер, и сам старый чернокнижник. Граф ехал на коне впереди кавалькады своих приближенных, а рядом с ним на чудесной игреневой кобыле ехала его дочь, Агнесса.

К кавалькаде графа подъехал старший егерь, он поклонился и почтительно проговорил:

– Ваша милость, мои люди подняли прекрасного оленя. Скоро он выбежит прямо на нас.

– Прекрасно. – Граф повернулся к дочери: – Голубка, отъедем немного назад. Я хочу кое-что с тобой обсудить. Кое-что важное.

– Это срочно, батюшка? – спросила Агнесса с улыбкой. – Я хотела посмотреть на оленя.

– Это не последний твой олень, а то, что я хотел сказать тебе, важно.

– В таком случае повинуюсь. – Агнесса придержала кобылу и вместе с отцом отъехала в конец кавалькады.

– Что вы хотели сказать мне, батюшка?

– Голубка, тебе уже исполнилось семнадцать. Ты достаточно взрослая, чтобы понимать, какие обязанности возлагает на тебя знатное происхождение.

– Я понимаю, батюшка.

– Так вот, я хочу, чтобы на празднике, который я устраиваю в ближайшее воскресенье…

Граф не успел закончить фразу, потому что в голове кавалькады поднялся шум, послышались возбужденные крики, испуганное конское ржание…

– Что там случилось? – заволновалась Агнесса.

– Что там случилось?! – окликнул граф кого-то из придворных.

– Случилось несчастье, милорд… – ответил тот смущенно. – На нас вместо оленя выбежал матерый кабан, лошадь милорда Брюно встала на дыбы и сбросила седока… прямо перед кабаном. Короче… я вынужден сообщить вам, что милорд Брюно убит.

– Какое несчастье… – проговорил граф задумчиво. – А где мэтр Рене де Савиньи?

– Ваш астролог? – удивленно переспросил придворный. – Он остался в замке, милорд. Старик никогда не участвует в охоте, он говорит, что слишком стар для этого.

– Женщина, сейчас ваша очередь?

– Что? – Надежда вздрогнула и огляделась. – Какая очередь? К кому очередь?

Она сидела в длинном коридоре, где кроме нее находилось еще много озабоченных людей. Стены коридора были выкрашены зеленым, под потолком сияли галогеновые светильники.

Рядом с ней с задумчивым лицом сидела Лиля, а с другой стороны стояла женщина лет шестидесяти, которая недовольно повторяла:

– Сейчас ваша очередь или этой девушки? Если нет, тогда я пойду, она уже вызывала следующего!

– Вызывала? – проговорила Надежда Николаевна, пытаясь вспомнить, где находится и как сюда попала. – Кто вызывала?

– Доктор Наталья Саввишна! Дерматолог! Вы ведь к ней на прием?

Надежда протерла глаза и увидела перед собой белую дверь, на которой висела табличка: «Дерматолог Сардинкина Н.С. Врач высшей категории».

– Так вы к ней или не к ней? – повторяла недовольная женщина. – У вас хоть номерок есть? Это бог знает что! Приходят в поликлинику и не знают, к какому врачу записаны!

Надежда схватила Лилю за руку и прошипела:

– Пошли отсюда!

Лиля захлопала глазами и растерянным, сонным голосом проговорила:

– Что? Куда? Где мы вообще?

– Пойдем, я потом тебе все объясню!

Они прошли по коридору и спустились на первый этаж, где находилась регистратура.

Лиля удивленно оглядывалась:

– Это что? Поликлиника? Как мы здесь оказались?

– Говорю же, потом объясню!

Надежда вывела ее на улицу и только там ответила:

– Да, это районная поликлиника. А вот как мы здесь оказались – я тебе объяснить не могу.

– Не можете? Но вы же сказали, что объясните…

– Больше я ничего не знаю.

– Странно… но у вас такой вид, будто вы ничуть не удивлены. Значит, вы что-то об этом знаете.

– Знаю я об этом не намного больше, чем ты…

Надежда Николаевна вовсе не хотела рассказывать Лиле, как попала в такую же ситуацию, когда следила за газетным киоском. Тогда она тоже непонятным образом попала в поликлинику и оказалась в очереди ко врачу, только к отоларингологу.

Правда, на этот раз поликлиника была другая. И шишки на затылке не было ни у нее, ни у Лили.

Взглянув на табличку с названием улицы и номером дома, Надежда узнала, что они с Лилей находятся на Свечной улице, то есть совсем недалеко от Смоляного переулка, где располагалась таинственная типография.

В эту минуту у нее возникло настойчивое желание еще раз взглянуть на эту типографию. Надежда не понимала зачем, но чувствовала, что не успокоится, пока не увидит ее.

– Давай-ка немножко пройдемся, – предложила она Лиле.

Лиля взглянула на свою спутницу удивленно, но не стала задавать никаких вопросов, подозревая, что Надежда Николаевна все равно ей не ответит.

Женщины прошли квартал, свернули за угол и оказались в Смоляном переулке. По одну сторону переулка возвышалась кирпичная громада пивного завода, а по другую…

По другую сторону, там, где совсем недавно была глухая стена, за которой размещалась старая типография, сейчас была стройплощадка, на которой работал экскаватор и суетились бойкие гастарбайтеры.

– Как же так? – удивленно проговорила Лиля. – Ведь здесь только что была…

– Тс-с! – остановила ее Надежда и подошла к фанерному щиту, где были указаны реквизиты строителей.

На этом щите она прочла, что строится объект культурно-спортивного назначения и что строит его ООО «Бумстрой», а также был указан срок завершения строительства, причем он давным-давно миновал.

Тут неподалеку Надежда увидела старушку, которая выгуливала жизнерадостного мопса.

– Извините, – обратилась она к ней, – а что здесь строят?

– Фитнес-центр, – охотно ответила старушка. – Новый фитнес-центр с бассейном.

– А давно здесь эта стройка?

– Ох, давно! – вздохнула старушка. – Уже четвертый год. Я сперва-то думала, запишусь сюда, буду плавать, а теперь уже и не надеюсь. Должны были в прошлом году закончить, а еще даже фундамент не заложили.

– А ведь когда-то тут была типография…

– Эка вы вспомнили! – Старушка с интересом взглянула на Надежду. – Видно, давно здесь не бывали! Эту типографию снесли уже лет десять назад! – Тут она переключилась на своего мопса: – Кузя, брось сейчас же эту гадость! Брось, тебе говорят! Ну до чего непослушная собака! Если будешь так себя вести, я тебе куплю намордник! Вот тогда узнаешь!

Надежда поблагодарила старушку и вернулась к Лиле, которая стояла неподалеку с растерянным видом.

– Как же так? – спросила она. – Ведь мы там только что были…

– Я уже ни в чем не уверена, – вздохнула Надежда, – и пошли отсюда, пока окончательно умом не двинулись.

* * *

Татьяна Воронова пришла домой поздно. После сегодняшних событий в голове была гулкая пустота, в ушах звон, руки отчего-то немели. Ах да, она же вытирала пол, который был запачкан какой-то вонючей химической жидкостью, да еще пожарные воды налили, хотя к их приезду огня уже не было.

– На всякий случай! – веско сказал их главный и добавил твердо: – Во избежание.

В общем, налили воды и уехали. Не могла же она оставить такое безобразие до утра, когда явится уборщица тетя Клава? Начальница библиотеки уже вторую неделю была на больничном – свалилась с тяжелейшим гриппом, так что Татьяна кое-как вымыла все сама. Но до этого пришлось еще разбираться с полицией.

Если пожарные действовали более-менее оперативно, а врач «скорой» вообще прямо спросила, зачем их вызывали, если все живы-здоровы, то полицейские долго разбирались, допрашивали Татьяну, звонили зачем-то заведующей, заполняли кучу бумаг.

Наконец все ушли, а Татьяна осталась убирать помещение библиотеки. И вот теперь вошла в собственный подъезд, едва передвигая ноги от усталости.

Лифта в их доме не было, и пока Татьяна поднималась на третий этаж, ее одолело беспокойство о матери.

Вообще-то мать была не так уж плоха и ее можно было оставить одну на целый день: она вполне обслуживала себя, читала, смотрела телевизор. Могла даже ответить по телефону.

Но она все забывала. Забывала выключить газ, забывала чайник на плите, забывала выключить воду в ванной, забывала принять лекарство. Пока Татьяне удавалось с этим бороться, уж очень мать просила не приглашать в дом сиделку: она не любила чужих людей.

Она открыла дверь своими ключами, чтобы не тревожить мать. В прихожей было темно, из комнаты матери доносилось бормотанье телевизора. Прихожая в их квартире была крошечная, так что Татьяна, скинув ботинки и пальто, сразу же прошла на кухню, включив по дороге свет. Лампа на кухне вспыхнула и погасла.

«Ну вот, – обреченно подумала Татьяна, – еще и это. Придется лампочку менять…»

При мысли о том, что придется залезать на стул и высоко держать онемевшие от усталости руки, голова сразу же закружилась. Она бросила сумку на стул и пошла в комнату.

Мать дремала на диване, неудобно закинув голову и открыв рот. Татьяна сообразила, что раз телевизор не вырубился, значит, электричество в квартире есть, и осторожно повернула выключатель.

Комнату залил яркий свет, мать вздрогнула и проснулась.

– Что такое? Что случилось?

– Ничего, – ответила Татьяна спокойно, – я пришла с работы.

– Что-то ты сегодня поздно… – Мать взглянула на часы, висевшие на стене над телевизором, с определением времени у нее пока все было хорошо.

– Да, там… – Татьяна запнулась, чтобы не произносить слово «пожар» и не пугать мать зря. – В библиотеке потоп был. Трубы лопнули, нас залило.

– Какой ужас! Книги пострадали?

Мать очень любила читать, и Татьяна пачками носила ей детективы и дамские романы.

– Нет, все обошлось, только устала очень…

На эти слова мать не отреагировала. Как все старые люди, она считала, что дочь достаточно молода, чтобы уставать, и ее долг заключается в том, чтобы заботиться о матери и удовлетворять все ее капризы.

Татьяна вздохнула, с огромным трудом заменила лампочку и осторожно повернула выключатель. Светильник загорелся, ничего не пыхнуло, и Татьяна выдохнула с облегчением. Но когда перевела взгляд на плиту, волосы у нее встали дыбом.

Все четыре горелки были включены на полную мощность.

– Мама! – закричала Татьяна не своим голосом. – Мама, что ты устроила?

Мать только притворялась, что плохо слышит, на самом деле она тут же уловила в интонации дочери что-то грозное и не мешкая явилась на кухню.

– Что это, мама? – Татьяна орала в полный голос. – Зачем ты это сделала?

– Я? – Мать недоумевающе моргала. – Я ничего, ты же знаешь, что я… только чайник, он электрический, и ты же в термосе кашу оставляешь…

– Зачем ты открыла газ? – Татьяна закрутила горелки, после чего полезла за холодильник, чтобы проверить общий вентиль. Он, как обычно был выключен, так что она перевела дух и заговорила с матерью более спокойно: – Мама, мы же это уже обсуждали, ты клялась, что не подойдешь к плите!

При мысли о том, что случилось бы, если бы общий вентиль был включен, Татьяне стало плохо. Газу в квартире набралось бы прилично, пока мать спала, а потом она включила бы свет, и… да тут весь этаж взлетел бы на воздух!

– Я не трогала краны! – в голосе матери звучали слезы. – Ты никогда мне не веришь! Я даже не входила на кухню, только пила компот, который ты оставила…

– А кто еще кроме тебя мог войти на кухню? – устало отмахнулась Татьяна.

Мать издала какой-то звук, и Татьяна тут же повернулась к ней.

– Кто тут был? Кого ты впустила в квартиру?

– Никто. Никого не было…

Но по виновато бегающим глазам матери Татьяна поняла, что та говорит неправду.

– Мама, кто приходил? Лучше скажи! У тебя опять пытались выманить деньги?

– Ничего подобного! – возмутилась мать. – Приходила женщина проверять счетчики. Очень приятная, вежливая, попросила только водички попить.

– И ты отправила ее на кухню, так?

– Но не могу же я сама бегать. Ты не забыла, что мне восемьдесят два года?

– Забудешь тут… – буркнула Татьяна.

– Я есть хочу! – капризно сказала мать. – Ты вечно где-то ходишь, а мне не разрешаешь самой разогреть.

– Хорошо. Ты иди, свой сериал досмотри, я приготовлю и тебя позову…

Рано утром позвонил муж и сообщил, что дела его подходят к концу, осталось решить несколько вопросов, так что к пятнице он надеется быть дома. Ну в крайнем случае к субботе.

По опыту Надежда знала, что если речь идет о субботе, то это вовсе не значит, что Сан Саныч позвонит в дверь после ночного поезда и у них будет два полноценных выходных. Нет, скорей всего, муж появится поздним субботним вечером усталый и голодный, встанет утром поздно и все воскресенье будет разбираться со своими бумагами.

И хорошо еще, если его не продует в поезде, иначе начнется полный кошмар: он будет жаловаться на жизнь, требовать то чаю с лимоном, то минеральной воды, то компоту, то куриного бульона, причем непременно такого, какой варила ему в детстве мама. В футболке ему будет жарко, а без носков холодно, но шерстяные носки будут его кусать и так далее и тому подобное.

Сан Саныч Лебедев был серьезный и работящий, спокойный, воспитанный и покладистый, но когда легко болел, становился невозможен, как все мужчины.

В общем, Надежда прикинула свои физические возможности, осознала, что сегодня уже четверг, и решила подготовиться к приезду мужа заранее: в квартире прибраться, продукты купить, а в субботу с утра приготовить что-нибудь вкусненькое и обязательно испечь пирог, чтобы муж еще с лестницы почувствовал восхитительный запах и понял, что его любят и ждут.

Утро прошло в хлопотах, потом Надежда собралась в магазин и в химчистку за любимым джемпером мужа.

На улице собирался дождь, поэтому она натянула куртку с капюшоном и всунула ноги в удобные ботинки, отпихнула кота, который отирался в прихожей, хотя вовсе не собирался на прогулку и не ждал хозяина раньше субботы, и вышла из дома.

Несмотря на дождь, Антонина Васильевна была на боевом посту, то есть возле подъезда под навесом.

– Ой, Надя! – обрадовалась она. – А тут тебя ищут!

За монументальной фигурой соседки пряталась женщина: примерно одного с Надеждой возраста, скромно одетая, без косметики, в очках в дорогой оправе, которые ей совершенно не шли.

Бросив один-единственный взгляд на незнакомку, Надежда мигом узнала в ней вчерашнюю библиотекаршу и тут же перехватила внимательный взгляд Антонины Васильевны.

Не давая той вклиниться неуместными вопросами, она схватила женщину за руку и заорала:

– Татьяна! Ты чего, заблудилась, что ли?

Надо отдать должное женщине, она сразу поняла и приняла правила игры.

– Да я тут… наверное, квартиру неправильно записала…

– Ага, а позвонить, конечно, никак… Небось телефон дома оставила?

– Он разрядился…

– Ну пойдем! – Надежда потащила библиотекаршу обратно в квартиру, глазами сказав Антонине Васильевне, что бывают же такие тетехи, которые не могут адрес правильно запомнить…

В лифте Надежда Николаевна рассмотрела библиотекаршу повнимательнее и сделала вывод, что та явно не в лучшей форме. Бледная, губы дрожат, вся какая-то поникшая, сутулится и все время оглядывается даже в лифте, как будто ожидает самого неприятного.

– Вы… – начала та, перехватив изучающий взгляд Надежды, – понимаете…

– Тс! – Надежда покачала головой и указала на видеокамеру, которую стараниями Антонины Васильевны недавно установили в лифте.

Тут двери раскрылись, и они оказались на нужном этаже. Надежда мигом втащила растерянную библиотекаршу в квартиру и только там перевела дух.

– Понимаете… – снова завела волынку библиотекарша.

– Так, мы вроде уже на ты, – перебила ее Надежда, – так что давай без церемоний. Раздевайся, и на кухню пойдем, кофе выпьем!

– Мне лучше чаю… – робко сказала библиотекарша.

– Зеленого не пью! – отрезала Надежда. – Могу черный заварить покрепче.

Бейсик дремал на пуфике и, увидев гостью, с интересом приоткрыл один глаз.

– Котик! – оживилась та. – Какой красивый!

Бейсик благосклонно дал себя погладить, что, несомненно, было хорошим знаком: он редко принимал ласки от незнакомых людей. Можно сказать, вообще никогда.

– Итак, – Надежда поставила перед гостьей чашку чая и вазочку с печеньем, – как ты меня нашла?

– По паспорту, – вздохнула та. – Только телефон твой не отвечал, вот я и пришла.

Это было верно: если паспорт в библиотеке пришлось предъявить настоящий, то номер мобильного Надежда на всякий случай наврала.

– Так я слушаю, – нарушила Надежда Николаевна установившееся молчание. – В чем дело?

– Понимаешь, у меня мама…

Надежда выслушала подробный рассказ про мать и ее самочувствие, про то, что та физически бодра, но все забывает, и что она, Татьяна, ужасно боится, что мать включит газ и забудет его зажечь. Или кастрюля перекипит и зальет огонь. И что она специально вызывала газовщика, чтобы он сделал общий вентиль далеко от плиты, чтобы мать не могла до него добраться.

– Умно! – одобрила Надежда, мысленно возблагодарив бога, что ее мать пока еще вполне может существовать самостоятельно и отвечать за свои поступки.

– Ну да… и еще… у меня установлена камера на кухне. Люди посоветовали. Знаешь, старики ведь нарочно скажут, чего нет. «Мама, ты приняла лекарство?» – «Да, конечно, вот только что». А я-то на камере вижу, что она и в кухню не входила.

И только Надежда хотела посоветовать гостье, чтобы переходила наконец к делу, как та и сама догадалась.

– И вот вчера вечером приползаю я с работы…

Дальше Надежда слушала очень внимательно, даже не нужно было задавать наводящие вопросы, Татьяна сама излагала вполне толково и подробно.

– В общем, если бы не вентиль, то весь подъезд взлетел бы на воздух… Посмотрела я камеру, а там очень хорошо видно ту женщину, которая счетчики проверяла.

– И это…

– Ну да, она самая: та, что пожар устроила и мне в лицо что-то прыснула…

– Ну ни фига себе!

Конечно, Надежда Николаевна была женщиной интеллигентной, дочерью филолога, и не то что ненормативной лексики, а и таких сомнительных выражений старалась не употреблять, но в данном случае не смогла удержаться. Это было сильнее ее.

– И вот я пришла к тебе, потому что больше мне не с кем поговорить. Не в полицию же с этим идти, потому что…

– Потому что тогда придется рассказывать им про пожар в библиотеке, а там и так начальница на тебя бочку катит, да? – догадалась Надежда.

Татьяна в ответ горестно склонила голову.

– Слушай… – Надежда Николаевна внимательно посмотрела на Татьяну, – ты только не волнуйся, но, похоже, что приходила та особа в библиотеку по твою душу. А когда у нее не получилось, она домой приперлась и газ включила, чтобы устроить в квартире пожар…

– Она ненормальная? Ведь сколько народу поубивала бы! И зачем я ей? Мы в жизни не встречались!

Надежда молчала, прикидывая, можно ли рассказать кое-что из случившегося за последние дни. Получалось, что нельзя, потому что никто не поверит.

Татьяна сняла очки и нервным жестом пригладила волосы. В эту минуту Надежда ее узнала. Отодвинув чашки, она положила на стол ту самую газету с фотографией, с которой все началось.

– Смотри сюда: это ведь ты? – Она указала на девочку, слушавшую речь чиновника.

Татьяна снова надела очки и склонилась над газетой.

– Ну я…

– Помнишь что-нибудь про это? Кто с тобой был – вожатый, мальчишки?

– В жизни там не была, – твердо ответила Татьяна, – и никого из этих людей никогда не видела.

– Ну, напрягись, вспомни! Тебе же не пять лет было, а двенадцать или тринадцать!

– И вспоминать нечего, – отмахнулась Татьяна. – У меня память хорошая, все из детства помню. Тем более в тот день. Когда газета вышла?

– Первого января, а в заметке сказано, что доску открывали вчера, то есть тридцать первого декабря.

– Так я тебе совершенно точно скажу, что тридцать первого декабря меня и в городе не было.

– И где ты была?

– В лагере для особо одаренных детей, – усмехнулась Татьяна. – В области. Тогда такое практиковалось – дети живут на свежем воздухе две недели, и с ними еще занятия разные проводят.

– Да я помню… – растерянно сказала Надежда.

– Отвезли нас туда на автобусах тридцатого декабря, там и Новый год встретили, а обратно привезли десятого января, так как одиннадцатого уже в школу. Так что извини, но я не представляю, как на этой фотографии оказалась. – Она помолчала и добавила: – И что теперь делать? Страшно за маму…

– Ты не работаешь?

– Библиотека закрыта, я пока отпросилась на несколько дней… Думала, ты сможешь мне хоть что-нибудь объяснить…

– Ничего не бойся! Что-то мне подсказывает, что эта баба тебя оставит в покое. Не до тебя ей сейчас будет. Но маму береги. – И, вспомнив свои вчерашние приключения в типографии, добавила: – Газет точно больше не будет… Печатать негде.

Татьяна посмотрела очень выразительно, и Надежда Николаевна поняла, что до старых газет ей не было дела, ее волновала только мать, потому что если с ней, Татьяной, что-нибудь случится, позаботиться о матери будет некому.

– Ты вот что… – нерешительно сказала Надежда, – подумай еще над этой фоткой, вот, пересними ее. И если вдруг что вспомнишь, то позвони мне. Любую мелочь, с этим связанную…

Татьяна грустно покивала и ушла.

Распрощавшись с Татьяной Вороновой, Надежда задумалась. Она сказала, что газет больше не будет, но еще одна газета у нее была. Та, которую она прихватила из стопки в типографии и еще толком не рассмотрела…

Она принесла газету на кухню, положила ее на стол и стала просматривать страницу за страницей. В основном – обычные новости городской жизни: «В Веселом Поселке открыли новый универсам», «В наш город приехала делегация из венгерского города-побратима», «В филармонии прошел концерт прославленного органиста, а в Выборгском дворце культуры – концерт известного югославского эстрадного певца…»

Надежда вспомнила, что школьницей слушала записи этого певца, но на концерт не ходила.

На третьей странице была неожиданно большая заметка о выступлении в цирке на Фонтанке итальянского фокусника-иллюзиониста Джузеппе Фибоначчи, в которой подробно рассказывалось о цирковой карьере маэстро Фибоначчи и даже описывались подробности его выступления.

Надежда пробежала эту заметку без интереса, но потом вернулась к ней.

Фибоначчи… Она ведь обнаружила, что даты выпуска всех газет, отпечатанных в таинственной типографии, составляют ряд Фибоначчи. Обнаружила – и отложила этот факт в сторону, так и не придумав, как его использовать. И вот теперь в последней сохранившейся у нее газете всплывает фамилия Фибоначчи.

Не может это быть простым совпадением! Такое совпадение явно не укладывается в законы вероятности!

Когда-то, в бытность инженером, Надежда разрабатывала методы шифрования данных и помнила, что ряд Фибоначчи используется как генератор случайных чисел, который значительно повышает надежность шифрования.

Принцип шифрации с применением этого ряда заключался в том, что каждая буква шифруемого текста заменяется соответствующим ей по порядку числом из ряда Фибоначчи. Когда таким образом все буквы сообщения будут заменены на цифры, эти цифры, в свою очередь, нужно снова заменить на буквы, для чего используется какой-то текст. Можно взять какую-нибудь книгу и выбрать из нее буквы, соответствующие цифрам шифровки…

При расшифровке производится обратная операция – из шифровальной книги выбираются буквы, соответствующие числам Фибоначчи.

В общем, звучит довольно сложно, но на практике Надежда ловко управлялась с такой операцией. Сложность заключалась только в том, чтобы найти книгу, которой пользовались при шифровании…

Книгу или газету, тут же сообразила она.

А что, если при шифровании использовали именно эту газету? И более того – заметку о выступлении итальянского иллюзиониста? Не на это ли намекает его фамилия? И не потому ли этому не самому значительному событию посвящена такая большая заметка?

Надежда решила проверить свою догадку. Выписав на чистый лист длинный фрагмент ряда Фибоначчи, рядом с ним она начала выписывать соответствующие буквы из заметки об итальянском фокуснике.

Постепенно те стали складываться в осмысленные слова:

«Душа… моя… стремится…»

Это уже подтверждало два важных факта: во-первых, что Надежда угадала принцип шифровки, во-вторых – что шифровальным текстом действительно является заметка о выступлении итальянского иллюзиониста.

Вскоре на листке появился связный текст:

«Душа моя стремится к небу, где зрит величественну Гебу, чьей юности предела нет…»

Дальше шло непонятное слово: «Шибболет».

Надежда задумалась. За исключением последнего слова, расшифрованный текст точно был строчками из какого-то стихотворения, причем явно очень старого, скорее всего, восемнадцатого века…

Тут она вспомнила, что в школе, в восьмом классе, ее близкая подруга Алка Тимофеева делала на уроке литературы доклад о творчестве русского поэта Екатерининской эпохи Арсения Двоемыслова. Алка вообще с детства обожала литературу. Нельзя сказать, что Надежда относилась к этому предмету плохо, напротив, читать она всегда любила. Но Алка обожала делать именно доклады о таких писателях и поэтах, которых никому не приходило в голову читать. Даже учительница порой удивлялась и пророчила Алке будущее литературоведа. И оказалась почти права, поскольку Алка окончила педагогический институт и преподавала теперь русский язык и литературу в старших классах.

Так вот, у того самого Двоемыслова была ода, посвященная императрице, в которой были похожие строчки…

На всякий случай Надежда проверила в интернете – и он подтвердил, что автором этих строчек является поэт и вельможа восемнадцатого века Арсений Гаврилович Двоемыслов, один из богатейших и влиятельнейших деятелей эпохи Екатерины Великой.

Тут же было написано, что помимо литературы и государственной деятельности Двоемыслов, по свидетельству современников, занимался делом не столь почтенным, а именно увлекался алхимией и коллекционировал старинные книги и манускрипты, посвященные магии и колдовству. Так что в свете у него даже было прозвище Арсений-чернокнижник. Некоторые завистники утверждали, что именно этим занятиям Двоемыслов обязан своему удивительному богатству – мол, он открыл-таки секрет философского камня и тайно делает золото из свинца, олова и других обычных металлов.

Из этой же статьи Надежда узнала также, что в городе на Неве находится музей-усадьба Двоемыслова.

– Стыд и позор! – сказала она коту, который сидел рядом с ней с заинтересованным видом.

Бейсик изобразил смертельную обиду и собрался уже уйти, но Надежда проговорила примирительным тоном:

– Да я не о тебе! Это я о себе. Всю жизнь живу в нашем прекрасном городе и ни разу не была в музее Двоемыслова! Это непростительное упущение для интеллигентного человека, каким я себя считаю…

Бейсик недоверчиво фыркнул, тем самым показывая, что Надежда просто собирается в очередной раз под благовидным предлогом уйти из дома и не выполнять свою священную обязанность – кормить и развлекать кота.

– Да я тебе утром положила такую порцию корма… неужели уже съел?

Кот подошел к миске и выразительно взглянул на хозяйку: мол, сама смотри!

Миска была пуста.

– Ну, ты даешь!

Бейсик снова возмущенно фыркнул: мол, хороший аппетит – это несомненное достоинство для кота!

– Ветеринар сказал, что тебе нужно немного похудеть. Иначе скоро ты ни в одну дверь не сможешь пройти!

Это высказывание Бейсик посчитал провокацией и не стал на него отвечать, а просто ушел из кухни, правильно посчитав, что хозяйка настроена серьезно и ничего ему в этот раз не обломится.

Еще немного Надежда Николаевна посидела в раздумьях. Поехать сейчас в музей этого самого поэта восемнадцатого века? И что там делать? Прослушать скучнейшую лекцию о его жизни и творчестве? Посмотреть на его письменный стол? Кстати, вряд ли это тот самый стол, скорей всего взяли из какого-нибудь музея подходящий по времени. Да какая, в конце концов, разница, за этим столом он написал свою оду или не за этим! Лучше она от этого не станет!

Надежда Николаевна была сердита, поэтому несправедлива к поэту Двоемыслову. Собственно, сердиться в данный момент можно было только на себя, глупую тетеху, которая не может сообразить, что вообще происходит и как эту ситуацию разъяснить.

Чего хочет этот яйцеголовый Журавлик? Для какого беса убивают людей, создающих массовку на газетной фотографии? Тем более что, если верить словам библиотекарши, эта фотография – фальшивка. Хотя фотограф Голубкин утверждает, что снимок – его работа. Кто нанял киллершу, которая убила несчастного Семена Семеновича и пыталась угробить библиотекаршу? Откуда взялись эти чертовы газеты?

Хотя на последний вопрос ответ был: газеты взялись из печатного станка, который больше не существует, как нет и старой типографии. Но тогда самый главный вопрос: кто этот старик, который явился в типографию и сделал так, чтобы она исчезла? Не доктор же Фауст, в самом деле! Такого просто не может быть!

Надежда Николаевна Лебедева всегда стояла на твердой материалистической позиции, и если встречалось на ее пути что-то мистическое, предпочитала найти этому самое простое объяснение.

Но в данном случае у нее не очень получалось, оттого она и была сердита.

Вразумил Надежду Бейсик. Он явился на кухню и снова потребовал еды. И вообще внимания и ласки. Поговорить с котом о жизни тоже не помешало бы. А то пока дождешься, когда хозяин из командировки приедет, вообще говорить разучишься.

Все это, конечно, было преувеличением: кот разговаривать по-человечески не умел, зато все понимал и одним мявом мог выразить все, что думает о нерадивой хозяйке, которая совершенно забывает о своих обязанностях.

Надежда не то чтобы усовестилась, но поняла, что кот просто скучает и капризничает, однако к приезду мужа следовало все же подготовиться.

– Ты прав, Бейсик, – вздохнула она, – пора бросить это занятие, тем более что ничего путного я не выяснила.

Под пристальным взглядом кота Надежда Николаевна собрала старые газеты, убрала их на лоджию и, увидев, что кот провожает газеты разочарованным взглядом, на всякий случай плотно закрыла дверь.

Бейсик очень любил рвать бумагу. Когда они жили еще в старой Надеждиной квартире, кот забирался на шкаф, где за неимением другого места лежали старые журналы, откусывал по кусочку и плевался на пол. Таким образом он проводил время, пока все домашние были на работе.

Теперь, конечно, Надежда так долго не отсутствовала, но все же, увидев внушительную пачку газет, кот попытался вспомнить молодость. Не получилось.

Надежда строго-настрого наказала коту быть умницей и отправилась по магазинам.

Первой, кого она встретила во дворе, была Вероника Павловна, причем только выработанный с годами контроль над своим лицом помог ей не вылупить глаза и не отвесить челюсть.

На старой адвокатше были узкие черные джинсы и та самая черная кожаная косуха, которую когда-то давно носила Надеждина дочка Алена, а на голове черная шапочка с аккуратно вывязанным спереди черепом.

– Надя, привет! – слишком громко окликнула ее Вероника Павловна. – Как дела?

– Нормально, – после некоторого потрясенного молчания ответила Надежда.

– А я как раз к тебе собиралась. Вещи вернуть! Только можно я эту курточку еще поношу?

– Да можно, – Надежде стало смешно, – носите на здоровье. Мне она все равно не нужна, и дочка ее носить не будет.

– Слушай, – Вероника Павловна подхватила ее под руку, – я подключила все свои ресурсы и выяснила кое-что про этого Журавлика. Значит, родился он в Петербурге, то есть тогда еще Ленинграде, отец какой-то в свидетельстве о рождении указан был, но фамилию Журавлик он носит по матери. Мать вскоре после его рождения уехала в Калинин, где они и жили, замуж больше не вышла, но это к делу не относится. Окончив школу, Журавлик поехал в Ленинград поступать в институт. В этом, конечно, нет ничего странного, но… – Вероника Павловна даже остановилась. – Как приехал он летом экзамены сдавать, так и поселился в одном месте… Адрес такой: улица Большая Монетная, дом четыре. Тебе это ничего не напоминает?

– А квартира какая? – оживилась Надежда Николаевна.

– Квартира два, первый этаж…

– Окна на улицу, – дополнила Надежда. – Ну-ну, стало быть, это тот самый дом, на стене которого висит памятная доска академика Шаргородского. И сейчас в этой квартире средневековая аптека-музей. Имени доктора Фауста.

– Что – правда имени Фауста? Того самого, который вызвал Мефистофеля?

– Да пошутила, пошутила… – Надежда отчего-то вздохнула. – Просто историческая аптека.

– Ага, а тогда это была частная квартира. И жил в ней некто Крандиевский Венедикт Романович. Он и прописал Журавлика временно в эту квартиру.

– В качестве кого?

– Не сказано, но… – Вероника Павловна оживленно блеснула глазами. – Крандиевский… Кран – это ведь и на английском, и на немецком означает «журавль», так?

– Так… Вроде как Журавлев получается или Журавлевский… А что еще про этого Крандиевского можете сказать?

– Ну, жил он в этой квартире еще с дореволюционных времен, наверное, и семья его там жила. Однако потом был одинок и умер в преклонном возрасте в девяностых годах прошлого века, я дату точно не помню, но у меня записано. Да, а Журавлика он выписал через два месяца, после того как тот в институт поступил и ему общежитие дали.

Надежда заметила невдалеке Антонину Васильевну, которая выговаривала за что-то соседу Анатолию. Его псина сидела рядом с самым виноватым видом. Надежда тут же подхватила Веронику Павловну и потащила ее к другому выходу из двора, пока Антонина не обернулась и не начала задавать вопросы.

Дамы удачно юркнули в проход между домами и вышли на параллельную улицу.

– И вот что я тебе скажу, – Вероника Павловна остановилась, чтобы перевести дух, – я ведь, когда по этому делу работала, все перешерстила. Спрашивала Журавлика, есть ли родственники. Он указал только мать, проживающую в городе Калинине. А тут получается, что этот Крандиевский кем-то ему приходился. Уж, извини, Надя, но в то, что парень-абитуриент просто комнату у него снимал на время экзаменов, я ни за что не поверю.

– Точно, не такая там была квартира, чтобы комнаты сдавать… А кто такой был этот Крандиевский?

– Доктор наук, профессор, всю жизнь работал в музее Двоемыслова…

– Как? – теперь уже Надежда Николаевна встала как вкопанная. – Как вы сказали?

– Арсений Гаврилович Двоемыслов, поэт такой восемнадцатого века, жил в нашем городе…

– Угу, на Екатерининском канале у него было большое имение, потом там музей сделали…

– Надя! – Вероника Павловна испытующе посмотрела на нее. – Ты что-то знаешь? Говори!

– Ой, Вероника Павловна, как только проясню кое-что, так вам первой расскажу! А сейчас извините, в магазин тороплюсь, скоро муж приедет, а у меня холодильник пустой! – И Надежда пулей метнулась в стеклянную дверь супермаркета.

До вечера Надежда Николаевна прилежно занималась домашним хозяйством: набила холодильник продуктами, вылизала всю квартиру, перегладила ужасающее количество мужниных рубашек и даже разобрала ящики кухонного стола.

Кот, прятавшийся где-то в квартире, поскольку знал, что в такое время хозяйке лучше под руку не попадаться, вечером по неосторожности выполз на кухню поесть и тут же был пойман и вычесан едва ли не налысо. Затем Надежда вычистила ему уши и накапала на холку лекарство от глистов, после чего кот еле вырвался, даже не имея сил исцарапать эту заразу как следует.

Поздно вечером, когда Надежда Николаевна уже засыпала, ее настиг звонок мобильного. Номер высветился незнакомый, и она хотела вообще не отвечать, но палец сам нажал кнопку.

– Надя? Это я, Татьяна из библиотеки!

– Ну да, а что случилось? Опять на тебя напали? – бухнула Надежда спросонья.

– Да типун тебе на язык! – Татьяна рассердилась. – Что ты такое говоришь?

– А почему звонишь так поздно?

– Понимаешь… – Татьяна замялась, – я вспомнила… про эту фотографию…

С Надежды мигом слетел весь сон.

– Что ты вспомнила? Говори!

– Там, на фотографии… – Татьяна так долго тянула слова, что Надежда Николаевна успела сбегать за газетой и разложить ее на тумбочке рядом с кроватью, – так вот, там… один мальчишка…

– Ты же говорила, что в жизни не встречала этих людей на снимке!

– Да, но… он там сбоку, в профиль, еще ухо торчит…

– Ну да… так лица-то не видно.

– В том-то и дело! Понимаешь, мы раньше жили на Малой Охте. Там дома хорошие, но квартиры коммунальные. Это потом уж родителям квартиру дали, в которой мы и сейчас живем… А тогда… – Татьяна на мгновение замолчала, затем продолжила: – Дома там были всякие – в том числе и коридорной системы, то есть по сторонам длинного коридора только комнаты, а туалет и кухня в конце. Жили в таких домах в основном, как теперь говорят, маргиналы, и нам, приличным детям, ходить туда строго запрещалось и дружба с этими детьми тоже не приветствовалась.

Надежда беспокойно взглянула на часы. Минут десять уже эта Татьяна болтает, а до дела не дошла! Сколько можно?

– В одном из таких домов жил мальчишка… Окунь… Все его так звали, потому что фамилия его была Окунев, – тут же пояснила Татьяна, – а имя свое он ужасно не любил.

– А звали его Роберт?

У Надежды была отличная память на имена и фамилии, и сочетание Роберт Окунев она хорошо запомнила из рассказа Вероники Павловны. Именно так звали мелкого воришку, которого безвинно упекли на зону за убийство жены Журавлика.

– Нет, Робертом брата звали, а его Артуром… Артур Окунев.

– Ясно…

Надежда Николаевна уже ничему не удивлялась. В этой истории все смешалось, так что на фотографии вполне мог быть тот самый братишка Роберта, из-за которого, в сущности, его и повязали. Артур принес в школу дорогую игрушку, зажигалку, отсюда и потянулась ниточка к брату.

– Я сразу-то его не узнала, потому что мы были мало знакомы. Видела его иногда во дворе, но напрямую никогда не сталкивалась и учились в разных школах…

– А ты, случайно, не помнишь, как его брата арестовали?

– Родители что-то такое обсуждали… – неуверенно ответила Татьяна, – но при мне не говорили. Однако соседка во дворе как-то сказала, что в кооперативном доме женщину зарезали, мать тогда меня сразу домой погнала.

– Угу, все сходится… А не помнишь адрес того кооперативного дома?

– Улица Стахановцев, двенадцать, а у нас – тоже Стахановцев, но двадцать два!

«Выясню точный адрес у Вероники Павловны, – подумала Надежда, – хотя и так ясно, что этот тот самый дом, где Журавлик жил».

– Понимаешь, – снова затянула Татьяна, – я как его узнала-то?.. Во-первых, ухо вспомнила. У него мочка уха снизу была рассечена: не то подрался, не то упал неудачно. И шеей он так крутил, как будто ему воротник был тесен. Помнишь старый фильм «Приключения неуловимых»? Так вот там артист один так делал?

– Помню…

– Ну вот, он так же шеей дергал, за что иногда его обзывали капитаном Овечкиным, как того, в фильме… В общем, ты просила позвонить, если я вспомню любую мелочь…

– Спасибо тебе. – Надежда, не скрываясь, зевнула и поскорее распрощалась, решив, что подумает обо всем завтра. По методу незабвенной Скарлетт О’Хара.

Спала она плохо, потому что ей снились отчего-то дикие прерии, по которым скакали ковбои в шляпах, обвешанные оружием. Один такой ковбой в сапогах со шпорами вышел на крыльцо дома, тут же с лошади соскочил второй и начал палить в него из револьвера, а тот, первый, выхватил свое оружие, но оказалось, что у него в руках крошечная зажигалка в виде пистолетика. Так что сколько он ни нажимал на курок, оттуда вылетали только искры. Видно, бензина и то не было.

Надежда проснулась рано и сообразила, что этот сон послан ей в наказание, что накануне вечером не придала значения рассказу Татьяны. Очень уж хотела спать, поэтому не стала выяснять, в чем там дело с Артуром Окуневым. Сейчас же опрометью помчалась на лоджию, где прятала оставшиеся старые газеты, быстро перебрала их и в самой последней нашла заметку:

Трагическое происшествие в городском зоопарке.

Вчера в нашем зоопарке произошел несчастный случай. Сторож Окунев А.В. в пьяном состоянии попал в клетку льва по кличке Васька, и тот его тяжело ранил. Сотрудниками милиции заведено уголовное дело. Ответственного за отдел кошачьих обвиняют в халатности, ведь именно по его недосмотру сторож смог открыть клетку.

Посетители зоопарка очень возмущены этим событием, некоторые требуют усыпить льва. Сотрудники зоопарка утверждают, что Васька очень смирный и миролюбивый, просто не любит пьяных. Ведется следствие.

– Вот как, – сказала Надежда коту, – теперь еще требуют льва усыпить, вообще с ума сошли. Да этого пьяницу самого усыпить надо, чтобы не лез, куда не надо!

Против обыкновения Бейсик с ней согласился: наверное, потому, что речь шла о представителе семейства кошачьих.

Надежда Николаевна проверила дату на газете: она соответствовала завтрашнему числу, только год не совпадал. Значит, происшествие в зоопарке будет как раз сегодня! С остальными газетами так же было. И Надежда засобиралась в зоопарк, рассудив, что сторож остается в зоопарке на ночь, поскольку днем там и так полно сотрудников.

Стало быть, этот пьяница выпил и заснул в клетке льва, тогда как сам лев находился в другом помещении. А утром перегородку между клетками открыли, не проверив, и лев Васька был очень недоволен, что кто-то занял его место. Надежда льва хорошо понимала.

По дороге она позвонила Лиле и велела ей бросать все дела и приезжать прямо в зоопарк. Путова заворчала было, что у нее работа и начальство очень не одобряет, но Надежда просто отключилась.

В зоопарке по зимнему времени (как известно, ноябрь традиционно считается в Петербурге зимним месяцем) народу было немного. К тому же сегодня дул сильный западный ветер, который грозил перейти в ураган и наводнение, так что немногочисленные посетители тусовались в зимних павильонах.

Кошачьих перевели на зимние квартиры еще в прошлом месяце, медведей – буквально две недели назад, террариумы и так были теплые, на улице остались только зубры и козлы, а также полярные волки и белые медведи. Клетки, разумеется, были тесноваты, зато львам и тиграм было тепло. Пахло не так чтобы приятно, однако кошачьи все же не медведи. Все знают, что хуже медведей воняют только скунсы.

Надежда медленно шла по проходу между клетками, стараясь казаться как можно незаметнее. Она хоть и оделась сегодня в длинное стеганое пальто и замоталась шарфом по самые уши, все же была вероятность, что киллерша ее узнает, ведь в библиотеке они столкнулись лицом к лицу.

Между делом Надежда Николаевна поглядывала по сторонам, но пока не заметила ничего интересного.

Она миновала клетку с парой уссурийских тигров, которых звали Ангара и Енисей, как в старом фильме с артисткой Раневской, затем показалась очень недовольная пума, выражением морды удивительно похожая на соседку Антонину Васильевну, когда та не застает на месте участкового, потом – дружное семейство леопардов: мама, папа и три детеныша, причем один из них был черный, в то время как два других – обычные леопардики, только без пятнышек. Потом шли какие-то мелкие кошачьи, а следующий ряд клеток населяли львы. В одной был целый прайд – лев и две львицы, в следующей – львица с детенышами, а в самой последней в одиночестве сидел лев с шикарной светлой гривой. Лев дремал в глубине клетки, на табличке была надпись: «Лев африканский, кличка Цезарь».

– Хорош, – невольно пробормотала Надежда, относящаяся к представителям семейства кошачьих с большой искренней любовью.

В эту минуту ее оттеснила семья с тремя детьми, которые шумели и хотели сфотографироваться со львом, и Надежда решила подойти к клетке с другой стороны.

Стена клетки, как и полагается, была сделана из крепких железных прутьев, перед ней находился небольшой проход, примерно метр шириной, а дальше невысокий барьер, за которым толпились посетители. Таким образом, лев если и просунул бы лапу сквозь прутья, никак не дотянулся бы до посетителя и не смог никому навредить.

Цезарь вел себя индифферентно, просто дремал в глубине клетки. Соседняя клетка была пуста, там хмурый мужчина в комбинезоне поливал пол из шланга.

Надежда пригляделась к нему – тот или не тот? По возрасту вроде подходит… Сколько сейчас Артуру Окуневу? Лет пятьдесят, наверное. Лицо одутловатое, кепка на лоб надвинута, и руки трясутся. Все ясно: с бодуна сильного мужик, оттого и мрачный такой.

Внезапно Надежда Николаевна заметила скромно одетую женщину, которая пыталась протиснуться мимо шумного семейства. На женщине было немаркое серое пальто и темно-розовый берет. Так-так… не в этом ли беретике она в качестве соседки повела домой попавшую под машину пенсионерку Марфу Петровну? Точно, этот беретик, видно, другого и не было. Впрочем, что у нее, магазин подержанных вещей, что ли?

Подозрительная женщина между тем медленно продвигалась ближе к клетке, а Надежда оставалась чуть в стороне, чтобы видеть всю картину.

Ребенок из большого семейства бросил в клетку льву резиновый мячик, да так ловко, что попал зверю по носу. И добился-таки своего: лев приоткрыл один глаз и уставился на мячик, потом осторожно тронул его лапой. Мячик покатился, огромный зверь оживился, привстал и попытался прижать мячик лапой.

Точь-в-точь, как Бейсик, когда тот играет с игрушечной мышью, восхитилась Надежда.

Мячик выскользнул из-под лапы и покатился к прутьям клетки. Семейство бурно ликовало, папа поднял младшего ребенка повыше, в то время как мама снимала видео.

Надежда сама загляделась на играющего льва и опомнилась, только когда заметила, что киллерша придвинулась почти вплотную к клетке и тоже фотографирует красивого зверя.

Ребенок на руках у отца расшалился и едва не выпал за барьер, но отец вовремя перехватил его, тот заорал, подскочила мама… в суматохе кто-то толкнул киллершу, и она выронила телефон. Надежда ни минуты не сомневалась, что это она сделала нарочно: хорошим броском отправила мобильник прямо в клетку ко льву.

– Вы что? – закричала киллерша. – Телефон дорогущий, что теперь делать?

– Сама виновата, тетеха, нужно было крепче его в руках держать! – мигом отлаялся папаша, которому и так уже надоели шум и визг собственных детей.

– Но как же мне его достать?

Мамаша схватила за шиворот двух старших детей и повела к выходу из зоопарка, ее муж крепко держал брыкающегося младшего и поспешал за ней.

– Мужчина… – Киллерша подошла к соседней пустой клетке, где работал мрачный тип. – Вы ведь тут работаете, так что, наверное, знаете, как в клетку попасть? Раздавит ведь мобильник зверюга эта…

– Чего? – прохрипел сторож, подняв голову. – Чего надо?

Надежда подкралась ближе и увидела на кармане его комбинезона надпись: «Окунев А.В.»

Точно, тот самый Артур Окунев.

– Мужчина… – в голосе киллерши звучали заискивающие нотки, – вы мне не поможете? Телефончик не достанете? Вы ведь этого льва хорошо знаете и не боитесь. А я была бы вам так благодарна, так благодарна… в размере пятисот рублей…

– Чего? – Мужик бросил шланг, забыв его закрутить. – Пятьсот рублей? Да я за такие деньги и шагу не сделаю!

– А сколько вы хотите?

Надежда Николаевна, прислушиваясь к разговору, маленькими шажками продвигалась вперед. Шумное семейство удалилось, и теперь возле клетки остались парочка школьников, явно прогуливающих занятия, и бабушка с тихим внуком в очках.

– Три тыщи! – брякнул сторож.

– Ну-у… – Киллерша нервно облизнула губы и оглянулась.

Надежда понимала, что сейчас самый удобный момент: народу возле клетки немного, а то вдруг экскурсия какая-нибудь явится или группа детей.

– Ну возьмите себя в руки! – Очевидно, злодейка решила, что слишком быстрое согласие вызовет у сторожа подозрение. – За такие деньги я сама в клетку полезу!

– Попробуй! – усмехнулся Окунев.

– Тысяча! – надбавила женщина.

– Две!

– Черт с тобой! Доставай! – Киллерша показала ему купюры. – Деньги после!

– Само собой! – кивнул Окунев и направился к дверце, соединявшей две клетки.

Лев в это время подгреб лапой телефон к себе и смотрел на него в удивлении, потому что телефон засветился. Сторож открыл дверь, вошел в клетку и сказал вполголоса:

– Цезька, отдай телефон.

Лев сделал вид, что не слышит.

Совсем как Бейсик, когда утащит что-нибудь и не хочет отдавать, снова восхитилась Надежда.

– Цезька, – сторож сделал небольшой шаг в сторону льва, – отдай телефон, мне за него денег обещали, я с тобой поделюсь, куплю тебе вкусненького…

Лев посмотрел на него очень выразительно: дескать, обманешь, всегда обещаешь и ничего не даешь…

– Ну что такое, – расстроился сторож. – Ты это нарочно, да? Отдай телефон!

И он решительно пошел ко льву, протягивая руку.

Какая-то сила буквально отвела взгляд Надежды от такого увлекательного зрелища. Краем глаза она успела заметить, что киллерша достала из кармана небольшую металлическую рогатку и выстрелила во льва. Такими рогатками пользуются ветеринары, которые лечат диких зверей, только в этой капсуле было не снотворное, а что-то другое, потому что лев, до этого с удовольствием слушавший сторожа, вдруг напрягся и рыкнул.

– Не балуй! – прикрикнул на него Окунев. – Хватит уже!

Он-то, конечно, не видел манипуляций киллерши, как и остальные зрители.

Лев присел и начал бить хвостом. Сторож остановился.

– Цезька, ты что, совсем уже? Это же я…

От звука его голоса лев озверел окончательно, даже неопытные зрители поняли, что он готовится к прыжку. Сейчас прыгнет, набросится на человека и… запросто разорвет его зубами или убьет лапой.

Бабушка схватила внука и закрыла ему глаза, парочка школьников взялись за руки, жадно наблюдая.

Сторож понял, что дело его плохо, и попятился к дверце в соседнюю клетку, не отрывая взгляда от озверевшего хищника. Правильно: в такой момент нельзя поворачиваться спиной к зверю. Но как назло под ноги Окуневу попался тот самый резиновый детский мячик, и сторож растянулся на грязном полу клетки. Лев зарычал уже совершенно злобно, и быть бы сторожу разорванным на сто кусков, если бы Надежда за долю секунды до прыжка не успела перемахнуть через барьер и схватить шланг, брошенный сторожем в соседней клетке. Хорошо, что он не успел перекрыть общую воду, так что Надежда мигом переключила шланг на сильную струю и направила ее в морду этому чудовищу.

От неожиданности лев присел на задние лапы, а передними стал отбиваться, что со стороны выглядело очень уморительно. Сторож же ползком добрался до дверцы, на ощупь открыл и вывалился в соседнюю клетку, а оттуда и наружу.

Сообразив, что добыча от него благополучно ускользнула, лев впал в неистовство, начал носиться по клетке и трясти прутья решетки, так что зрители испуганно отступили.

Надежда оглянулась: киллерши нигде не было. Опять ушла, зараза такая!

Сторож сидел на полу, ошеломленно потирая ушибленный бок.

– Никогда с Цезькой такого не было, всегда спокойный был, ласковый… Что случилось?

Надежда Николаевна знала, что случилось, – эта зараза уколола льва каким-то наркотиком, от чего он впал в ярость. Она и сама была в ярости. Если бы киллерше удалось выполнить свое черное дело, то мало того что погиб бы Окунев, так еще и льва усыпили бы. Нет уж, льва Надежда ей ни за что не простит!

Клетка так тряслась, что злополучный телефон выпал наружу. В павильоне послышался шум, появилась женщина, которая бросилась к клетке с криком:

– Цезинька, Цезинька, что с тобой, дорогой мой?

Сторож съежился под ее взглядом и попытался отползти подальше. Надежда поняла, что лев в надежных руках, незаметно подобрала телефон и ушла.

На выходе ее встретила Лиля.

– Ну что там?

– Да ничего, – мрачно ответила Надежда Николаевна. – Ты, как всегда, к шапочному разбору. Все уже случилось.

– Да что случилось-то?

– Подожди… – Надежда схватила Лилю за руку. – Вон же машина той бабы! На проспект выруливает! Едем за ней!

– Не успеть, – вздохнула Лиля. – Я свою далеко поставила.

– Черт! Хотя…

Телефон киллерши пискнул: пришла эсэмэска, и на экране появились слова: «Как дела? Успешно?»

Аппарат был самый простой, очевидно, им пользовались только для связи с заказчиком, и Надежда отстучала: «Все в порядке, дело сделано».

– Это вы о чем? – Лиля смотрела через ее плечо.

«Тогда встречаемся там же, где прошлый раз», – пришел незамедлительный ответ.

– Вот незадача… – Надежда Николаевна принялась просматривать предыдущие сообщения, и в какой-то момент ее лицо просветлело. – Вот оно!

За три сообщения до последнего от заказчика пришло: «Кафе «У камелька», угол Малого и Бармалеевой…»

– Будем считать, что это и есть то самое место, где они встречались в прошлый раз, – вздохнула Надежда, – и она туда поедет, потому что хочет получить деньги за работу, пусть и не выполненную. Едем сейчас в это самое «У камелька», охота на ее заказчика посмотреть.

– А если она не придет?

– Но он-то придет, я ему свидание назначила, – усмехнулась Надежда Николаевна и написала одно слово: «Буду».

Ехали они недолго, так как зоопарк находился тоже на Петроградской стороне, на Зверинской улице, и окрестным жителям в тихую ночь было слышно рычание львов и тигров.

– Снова негде машину поставить, – расстроилась Лиля.

– Смотри! – Надежда порывисто схватила ее за руку. – Вон она, из ворот выходит!

Из соседнего двора выходила та самая киллерша, только теперь на ней не было жуткого берета, а в руке она держала довольно большой непрозрачный пакет с чем-то тяжелым.

– Значит, как-то машину там пристроила, – сообразила Лиля, грустно глядя на закрывающиеся ворота.

– Узнает она меня, – забеспокоилась Надежда Николаевна, – ох, узнает! У нее глаз наметанный!

Она размотала шарф и надела очки, которые не любила и надевала только в темном кинотеатре. Но сейчас пригодились.

– Сумку вот возьмите! – Лиля подала ей яркую торбу, где на красном фоне любезничали два зеленых попугая.

– Ой…

– Ничего не ой, все будут на сумку смотреть, а вас не заметят! Я всегда так делаю.

Напоследок накрасив губы морковной помадой, невесть как завалявшейся у Лили в бардачке, Надежда Николаевна отправилась в кафе «У камелька».

Зал был маленький, столиков восемь или десять. С одной стороны, хорошо, а с другой – плохо, потому что хоть Надежда и видела двоих посетителей за столиком в углу, но и сама тоже была на виду. Выставив сумку на всеобщее обозрение, она села так, чтобы видеть парочку сбоку, и сказала подошедшей официантке:

– Кофе. Я приятельницу жду, потом заказ сделаем, а пока кофе.

Та кивнула, ей было все равно.

Надежда сняла пальто и уставилась на столик в углу поверх меню. Судя по всему, зря она так шифровалась, потому что те двое, не обращая на нее никакого внимания, довольно тихо разговаривали, хотя по их лицам было видно, что они весьма недовольны друг другом.

Узнав в заказчике яйцеголового Журавлика, Надежда Николаевна нисколько не удивилась: примерно так она и думала, больше-то некому.

Стало быть, это ему нужно, чтобы исчезли те люди, которые могли видеть его в тот самый день, запечатленный на фотографии.

Между тем страсти за столиком в углу накалялись. Киллерша стала говорить громче, и Надежде удалось разобрать пару слов: «оплата» и «поставленная задача».

Ясно, денег требует, а этот Журавлик жадничает. Или недоволен выполненной работой. И то сказать: с библиотекаршей-то у этой бабы ничего не вышло, жива она, слава богу. Только бедный Семен Семеныч пострадал. Опять же Окунева Надежда спасла, впрочем, про это заказчик может и не знать.

Внезапно киллерша зыркнула на Надежду, видимо, почувствовав ее взгляд, но тут вовремя подоспела Лиля и загородила Надежду. Еще бы не спрятаться за такой орясиной!

– Ну, что там у них? – прошептала Лиля. – Ой, а это же…

– Он самый, Журавлик.

– А я его в клубе видела… Значит, это он ту бабу нанял? Вы знаете, зачем?

– Погоди, не суетись… – не разжимая губ, произнесла Надежда Николаевна. – Что-то у них там…

Киллерша явно наезжала на заказчика, и он вроде бы поддался. Во всяком случае, кивнул и нажал что-то на экране телефона. Она тоже достала телефон и уставилась на экран.

– Он ей деньги переводит на счет… – прошептала Лиля.

– Да погоди ты!

Со стороны было видно, как Журавлик, воспользовавшись тем, что его визави смотрит в телефон, незаметно капнул ей что-то в чашку с кофе.

– Травит ее! – ахнула Лиля.

– Так ей и надо! – мстительно прошипела Надежда, вспомнив ни в чем не повинного льва Цезаря. А вдруг у него теперь будут проблемы со здоровьем?

Киллерша, очевидно, увидела, что деньги благополучно переведены, и расслабилась. Во всяком случае, выглядела уже не такой напряженной и, пробормотав что-то типа «с вами было приятно работать», собралась уходить. Журавлик же улыбнулся и поднял в ответ чашку с кофе.

Ей ничего не оставалось, как сделать то же самое. После чего Журавлик кивнул на пакет, и киллерша наклонилась, чтобы взять его. Очевидно почувствовав себя неважно и сообразив, что это неспроста, она резко выпрямилась и попыталась опустить тяжелый пакет на голову Журавлика, но не получилось: она покачнулась, пакет выскользнул из рук, и из него вывалился здоровенный альбом для фотографий – старый, тяжелый, в зеленой плюшевой обложке.

– Что такое, что случилось? – подбежала официантка.

– Женщине стало плохо! Немедленно вызывайте «скорую»! – крикнула Надежда Николаевна.

Официантка скрылась в служебном помещении, Надежда же бросила на стол деньги за кофе, незаметно подхватила альбом и, бросив его в торбу, устремилась к выходу.

– Туда! – Лиля махнула в сторону торгового центра, где она оставила машину.

– Ух! – Надежда плюхнулась на переднее сиденье и перевела дух. – Ну и ну! Еле успели! Сейчас понаедет полиция, кафе закрыли бы, нас в свидетели записали бы…

– Знаю, как вы полиции боитесь, – усмехнулась Лиля, – а вот мне хорошо бы там очутиться. Ведь прямо у меня на глазах произошло убийство!

– А вот и нет! Смотри!

К зданию кафе подъехала машина «скорой помощи», и через некоторое время фельдшер и санитар вынесли носилки с лежащим на них человеком. Врач суетился рядом, поддерживая кислородную маску.

– Видишь? Не померла она, не прошел номер у Журавлика.

– Ох и живучая же баба! – восхитилась Лиля и кивнула на набитую торбу: – А что это вы там прихватили?

– Ой, забыла совсем! – Надежда Николаевна достала и развернула альбом.

На обложке золотыми буквами было выгравировано: «На память дорогой учительнице Марфе Петровне от благодарных учеников шестого “В” класса».

– Ага… – пробормотала Надежда, – вот зачем киллерша замутила историю со старой «Волгой»… чтобы попасть в квартиру к этой Марфе Петровне и утащить этот альбом.

– Да зачем он ей?

– А вот это мы сейчас узнаем… – Надежда стала переворачивать страницы.

Вначале шли парадные фотографии класса: мальчики и девочки, кто повыше, стоят, остальные сидят, и учительница в центре.

Видев Марфу Петровну мельком, Надежда не узнала ее в молодой симпатичной женщине в красивом платье и с гладкой прической. Ну, надо полагать, это она и есть сорок лет назад. Артура же Окунева узнала сразу, уж больно шкодливый вид был у парня.

Дальше пошли любительские фотографии. Вот класс отправился в поход: раньше такое движение называлось «Поход по местам боевой славы». А поскольку в Ленинградской области таких мест было много, то летом школьники массово ходили в такие походы. Мальчишки находили оружие и гранаты, и некоторые даже подрывались. Но в данном случае лица у всех ребят были веселые, стало быть, ничего плохого в том походе не случилось.

Вот снимок у костра: на первом плане как раз Окунев в профиль. Мочка уха и правда рассечена и заросла криво. Ну, парню это неважно… Гораздо заметнее, что шею выгибает как-то неправильно. Да, не зря его дразнили…

Лиле надоело разглядывать старые фотографии, и она тронула машину с места. Надежда же листала и листала альбом, потому что какая-то важная мысль ворочалась в голове, но никак не хотела выбраться наружу.

Вот на сцене ансамбль девочек, наверное, поют что-то пионерское; вот снова сцена, а на ней за столом сидит полная женщина, в которой Надежда Николаевна без труда опознала директора школы, уж больно она была похожа на директора средней школы, в которой в свое время училась сама Надежда. Рядом с директором двое мужчин: один в спортивном костюме, физрук, стало быть, второй грамоту вручает. И кому? Артуру Окуневу.

Надежда пристально вгляделась в фотографию.

– Не может быть…

Но глаза ее не обманывали. Мальчик стоял в профиль, и хорошо было видно его левое ухо. Причем абсолютно целое, мочка не повреждена. И голову держал прямо. Да раз физрук грамоту вручает, значит, получил ее Артур за спортивные достижения и с шеей у него все в порядке.

Мысль наконец вырвалась наружу, но все Надеждино естество бурно протестовало против нее. Два разных мальчика? Не может быть! Не было у Артура никакого близнеца, только брат старший, который умер в колонии.

– Надежда Николаевна, вы так на эту фотку смотрите, будто там покойник изображен, – заметила Лиля.

– Я знаю, почему киллерше был нужен этот альбом… Точнее не ей, а Журавлику.

– Ну и зачем?

– Ой, Лилька, если я скажу, ты еще в аварию попадешь! Да я и сама толком свою мысль не обдумала! Никто мне не поверит.

– Ну, как хотите, – обиделась Лиля.

Позвонил муж и сказал, что вернется в субботу, но поздно вечером. Надежда решила не уточнять, чем он будет занят целый день, и отреагировала так спокойно, что Сан Саныч даже обиделся: жена без него нисколько не скучает. Распрощались супруги довольно холодно.

Совершенно без сил Надежда легла спать, однако рано утром вскочила бодрая и веселая, как птичка. Ей приснился поэт Двоемыслов, который отчего-то сидел на берегу реки в расстегнутом камзоле и закатанных по колено бархатных штанах и держал в руках удочку. Парик сбился набок, но он нисколько по этому поводу не переживал, а смотрел на воду и пел глубоким, выразительным голосом советской певицы Людмилы Зыкиной ее любимую песню «Издалека долго течет река Волга…».

Надежда Николаевна решила, что такой сон – к удаче в делах (хоть, убей бог, не поняла, к чему тут Волга), а посему быстро собралась, как солдат на марше, и отбыла в музей поэта.

Музей-усадьба Арсения Гавриловича Двоемыслова располагался в дальнем конце Екатерининского канала.

Это было внушительное здание, можно даже сказать, дворец в стиле классицизма, с тремя большими флигелями, позади которых располагался обширный регулярный парк.

Надежда купила билет и прошла внутрь. В просторном холле стояли две статуи греческих богинь – римских копий с греческих оригиналов, рядом с одной из которых висела табличка: «Начало экскурсии» и нарисована стрелка, указывающая на длинный коридор.

По этому коридору Надежда Николаевна и отправилась. По одну его сторону висели портреты вельмож в пудреных париках, с орденскими лентами, и дам в пышных парчовых платьях. По другую сторону были окна, выходящие в просторный зимний парк – остатки некогда огромного имения Арсения Двоемыслова.

Мимоходом полюбовавшись этим парком, Надежда вошла в небольшую комнату, перед входом в которую имелась очередная табличка: «Место сбора экскурсантов».

Экскурсовод, сутулый мужчина лет сорока, с красными, как у кролика, глазами и простуженным голосом, дождался, когда соберется десяток посетителей (в основном это были женщины раннего пенсионного возраста, среди которых случайно затесался невысокий лысоватый мужичок), и начал свое выступление:

– Сегодня я расскажу вам о выдающемся деятеле Екатерининской эпохи Арсении Гавриловиче Двоемыслове. Арсению Двоемыслову повезло меньше, чем его современнику и в каком-то смысле сопернику Михаилу Ломоносову, память о котором сохранилась намного лучше. Именем Ломоносова названы горы на Новой Земле, на Сахалине и на Шпицбергене, бухта в море Лаптевых, мыс на берегу Амура, полуостров на Дальнем востоке, кратеры на Луне и на Марсе, я уже не говорю о фарфоровом заводе, Московском университете, Московском электротехническом университете и других учебных заведениях, населенных пунктах и улицах.

Надежда про себя поразилась, сколько всего было названо в честь Ломоносова: она-то помнила только про университет в Москве и фарфоровый завод в Петербурге (в свое время мать всегда хвалила посуду его производства). Что касается деятельности самого Михайлы Васильевича, то она смутно представляла его научные достижения, а стихи так просто считала скучными.

Иное дело Рихман. Он и правда был ученым-физиком, занимался электричеством и погиб, если можно так выразиться, на боевом посту, когда проводил опыт: во время грозы его убило шаровой молнией. Еще в школе узнав эту историю, Надежда решила, что для ученого это почетная смерть.

В общем, никакого особого почтения к Ломоносову она не испытывала, а про Двоемыслова вообще услышала в первый раз не далее как вчера. Алка, конечно, в школе делала доклад о его жизни и творчестве, но Надежда про это благополучно забыла.

Экскурсовод между тем продолжал:

– Память о Двоемыслове сохранена намного хуже, что лично мне кажется несправедливым. Ведь он, как и Ломоносов, был не только одним из первых русских поэтов нового времени, но и крупным ученым. Правда, сфера его научных интересов отличалась от того, чем занимался Ломоносов. Арсений Гаврилович больше интересовался… как бы это сказать… альтернативной наукой.

– Это как? – спросила одна из слушательниц.

– Магией! – подсказала другая.

– Как интересно! – выпалила третья.

Надежда Николаевна еле слышно хмыкнула, за что удостоилась недовольных взглядов дам, но не заметила их. Или сделала вид.

– Занятия магией в те времена не поощрялись, – продолжал экскурсовод, – а возможно, свою роль сыграла известная конкуренция между Двоемысловым и Ломоносовым. Так или иначе, в конце концов Арсения Гавриловича вызвала к себе императрица и мягко отчитала, сказав, что очень ценит его преданность, высоко ставит его научные и государственные заслуги, но не хочет, чтобы о нем ходили сомнительные слухи – якобы он занимается колдовством и чернокнижием, поскольку такие слухи недопустимы для истинного христианина, мало того, бросают тень на ее собственное правление. Поэтому если он хочет и впредь пользоваться ее расположением, то должен непременно прекратить сомнительные эксперименты. Двоемыслов слезно просил снисхождения у матушки государыни и поклялся, что прекратит нежелательные занятия и избавится от всяких сомнительных книг и инструментов. «Вот-вот, сударь мой! – одобрила его решение Екатерина. – А книги те сожги, так оно будет спокойнее!» Слово Екатерины в те времена было законом, и Двоемыслов исполнил ее приказ – лично сжег все книги о магии и колдовстве у себя на заднем дворе, не доверив такое дело никому из слуг и никому из близких друзей. С тех пор любые разговоры о занятиях колдовством и чернокнижием прекратились, хотя еще долго ходили слухи, что Арсений Двоемыслов сберег свою коллекцию редких средневековых книг и манускриптов, посвященных различным разделам магии и колдовства, а сжег какие-то другие тома, не представляющие такого интереса. Позднее многие специалисты и простые любители потратили немало времени в поисках его тайной библиотеки, перерыв особняк поэта от чердака до подвала… Как бы то ни было, эта часть его обширной библиотеки так и не была найдена. Следовательно, он все же исполнил приказ императрицы и сжег всю сомнительную литературу, что неудивительно… Екатерина, при всей своей мягкости, не прощала непослушания.

Тут экскурсовод заметил, что некоторые слушатели отвлеклись и даже начали зевать от его монотонного повествования, и решил подогреть их интерес:

– Правда, злые языки утверждали, что Двоемыслов отказался от занятий алхимией и чернокнижием только на словах, для виду, втайне же продолжал сомнительные эксперименты. Особенно оживились эти разговоры после таинственного исчезновения Арсения Гавриловича…

– Исчезновения? – взволнованно переспросила любознательная экскурсантка.

– Да, в один из ноябрьских дней тысяча семьсот семьдесят шестого года Арсений Гаврилович Двоемыслов после обеда удалился в свою библиотеку. Он поступал так практически ежедневно, и все ближайшее окружение знало о таком обыкновении. Слуги полагали, что барин в одиночестве наслаждается коньяком и сигарами либо читает Платона или Сенеку. Только доверенный слуга Пантелей помалкивал – да он иначе и не мог, поскольку был немой. Однако в тот день Двоемыслов не вернулся из библиотеки. Слуги прождали его три часа, безуспешно стучали в двери, а когда Арсений Гаврилович не вышел даже к ужину, решились их взломать. В библиотеке Арсения Гавриловича не было. Не было его и нигде в доме. Арсений Двоемыслов более никогда и нигде не появлялся. Те же злые языки утверждали, что его утащил дьявол, тем более что последний год в доме Двоемыслова проживал загадочный немец преклонного возраста, отзывавшийся на прозвание доктор Фауст и, по слухам, состоявший в сношениях с самим дьяволом. Доктор также исчез из дома за несколько дней до пропажи самого хозяина. Нашелся даже отставной солдат, который в самый день исчезновения Двоемыслова, выходя из кабака, якобы видел, как из дымовой трубы вылетела некая рогатая фигура, тащившая на спине дородного мужчину, смахивающего на господина Двоемыслова. Но солдат тот был не слишком трезвого поведения, почему его показаниям не давали веры. Пытались приступить с расспросами к доверенному слуге Двоемыслова Пантелею, но тот, как уже говорилось, был немым от рождения, так что только отмахивался и мычал. Так или иначе, Арсений Гаврилович бесследно пропал, что придало его фигуре еще больше загадочности и таинственности…

Экскурсовод откашлялся, обвел слушателей взглядом и продолжил:

– Однако мы начнем нашу экскурсию не с этой страницы биографии Арсения Гавриловича, а с его основной деятельности. Он занимал несколько высоких государственных должностей, на которых достиг значительных успехов…

Экскурсовод провел посетителей музея через анфиладу комнат в интерьерах екатерининской эпохи, где были выставлены старинные документы, свидетельствующие об успешной работе Двоемыслова на ниве государственной деятельности, а также картины, где вельможа был изображен в окружении своих сподвижников и среди придворных великой императрицы.

То и дело кто-то из экскурсанток спрашивал, есть ли в музее те комнаты, где Двоемыслов занимался магией, но экскурсовод каждый раз только принимал загадочный вид и говорил:

– Всему свое время!

Наконец, после того, как все полюбовались усыпанной бриллиантами табакеркой, которую Екатерина Великая подарила Двоемыслову в знак своего особенного расположения после сочинения им оды в честь ее тезоименитства, экскурсовод снова придал лицу торжественный и загадочный вид и проговорил:

– А теперь, дорогие друзья, я проведу вас в святая святых нашего музея – в лабораторию, где Арсений Гаврилович ставил научные опыты. Правда, многие современники и потомки считали его занятия антинаучными, противоречащими законам природы, но у истины, как известно, не одно лицо, и только будущее покажет, кто был прав в этом споре. Однако я хочу отметить, что великий датский физик, нобелевский лауреат Нильс Бор в одной из своих работ упомянул Арсения Двоемыслова как первого ученого, который выдвинул предположение о множественности миров…

При этих словах Надежда Николаевна навострила уши. И не одна она – та женщина, которая особенно интересовалась магическими занятиями Двоемыслова, выступила вперед и спросила голосом первой ученицы:

– Множественность миров? А что это такое? Как это понимать?

– Честно говоря, я учился на филологическом факультете и не очень хорошо разбираюсь в физике, особенно квантовой науке, но, по сути, эти соображения сводятся к тому, что наш мир не единственный, он – один из множества миров…

– Ну да, на других планетах тоже может быть жизнь… если там подходящие условия…

– Нет, не в этом смысле. Сам наш мир – Земля, и все населяющие ее люди в каждую долю секунды проходят через развилку, выбирая один из множества вариантов будущего. Но все эти варианты как бы существуют одновременно…

– Как-то это очень сложно. Нельзя ли объяснить попонятнее, подоступнее?

– Ну, я сам не очень это понимаю, но если говорить совсем просто, мы будто идем по тропинке, которая то и дело разветвляется, и случайно переходим на другую, и снова на другую… и вот представьте, мы пошли направо, а могли повернуть налево…

– Каждый человек имеет право на лево! – подал голос случайно затесавшийся в экскурсию мужичок.

– Так вот, – продолжал экскурсовод, не заметив этого выпада, – в одном мире мы, предположим, пошли по правой тропинке, а в другом – по левой, и от этого изменится наше будущее, потому что справа нас ожидает, допустим, выигрыш в лотерею или денежная премия, а слева – кирпич, который упадет с крыши…

– Допустим, пойдешь налево – коня потеряешь, – снова вступил в разговор мужчина, – а пойдешь направо – предположим, ферзя…

На остроумца тут же зашикали, и он больше не выступал.

Та женщина, которая задала вопрос об интересе Двоемыслова к магии, недовольно проговорила:

– Все равно непонятно и антинаучно.

– Да, я тоже не очень это понимаю, – подтвердил экскурсовод, – но Нильс Бор признавал научную ценность исследований Двоемыслова, а он как-никак нобелевский лауреат… а теперь наконец пойдемте в научную лабораторию Арсения Гавриловича!

Он торжественным жестом хотел открыть очередную дверь, но та оказалась заперта.

Экскурсовод нахмурился и крикнул куда-то в сторону:

– Иван Сергеич! Опять вы заперли лабораторию! Сколько раз я просил, чтобы вы этого не делали?

Только тут Надежда Николаевна заметила копошившегося в дальнем углу комнаты пожилого человека, который что-то привинчивал к стене. Он повернулся к экскурсоводу… и Надежда невольно попятилась, попытавшись спрятаться за свою рослую соседку.

Иван Сергеевич обладал очень характерной головой – удлиненной, яйцеобразной. И вообще, Надежда, вне всякого сомнения, узнала в нем того человека, которого видела в больнице, где навещала Веронику Павловну. Того самого, который – только на сорок лет моложе – выглядывал из окна дома на газетной фотографии… Яйцеголовый Журавлик! Он-то что здесь делает? Впрочем, Надежда Николаевна не очень удивилась, уже догадавшись, что все связано: музей, газеты, этот самый Журавлик…

Ну да, он же нанял киллершу, чтобы устранить мешавших ему людей (зачем, вот вопрос), он же ее и отравил. А здесь он, судя по всему, на постоянной должности. Но не просто так подрабатывает на пенсии, явно не просто так…

– Что же вы? – Экскурсовод уже не скрывал, что сердится. – Группа вас ждет!

На этот раз яйцеголовый не смолчал, ответив склочным голосом:

– Да, я электрик и отвечаю за всю электрику и технику безопасности! А там, в этой самой лаборатории, много опасных приборов, и если кто из экскурсантов причинит себе вред или, не дай бог, убьется – кто будет отвечать? Журавлик будет отвечать!

Голос у него был на редкость противный. Надежда даже удивилась, как это Вероника Павловна ему поверила, когда защищала на своем первом судебном процессе…

Надежда подняла воротник, обмотала лицо шарфом и еще дальше отступила за соседку, чтобы Журавлик ее не заметил. Вдруг он заприметил ее в больнице и теперь узнает? А может, вчера в кафе запомнил? С этим типом надо быть очень осторожной, он опасен.

Соседка обернулась и недовольно проговорила:

– Что вы там пыхтите?

– Я не пыхтю… не пыхчу… – принялась смущенно оправдываться Надежда Николаевна. – Это я так дышу, когда волнуюсь.

– А чего вы волнуетесь?

– Я очень давно хотела увидеть знаменитую лабораторию Арсения Двоемыслова!

– Увидите, никуда не денетесь!

Тем временем Журавлик открыл дверь, и экскурсовод распахнул перед своей группой святая святых.

Эта комната была большой и темной по сравнению с ярко освещенными покоями, через которые они только что прошли. В первый момент из-за недостатка освещения Надежде даже показалось, что она попала в келью колдуна и чернокнижника, но когда глаза привыкли к скудному освещению, поняла, что это все же научная лаборатория, хотя и очень старая.

Тут и там на столах и полках стояли старинные инструменты для физических и химических экспериментов – колбы и реторты, перегонные кубы и микроскопы, квадранты и астролябии. Был здесь и прибор, знакомый Надежде по школьным урокам физики: два соприкасающихся диска с отведенными от него электродами, между которыми, если раскрутить ручку прибора, пробегает мощный электрический разряд – так называемая вольтова дуга.

Экскурсовод разливался соловьем, рассказывая о широте научных экспериментов Двоемыслова, Надежда же слушала его вполуха, внимательно осматривая лабораторию.

Заметив в дальнем углу большую темную нишу, она незаметно подошла к ней и, заглянув внутрь, увидела странную металлическую конструкцию с чеканными узорами и какими-то значками, напоминавшую печную заслонку.

В эту минуту Надежда Николаевна почувствовала хорошо знакомое ей легкое покалывание в корнях волос, означавшее, что она находится на пороге разрешения какой-то важной криминальной загадки…

Выходит, за этой чугунной дверцей скрыто что-то важное?

Только бы открыть ее, только бы проникнуть внутрь… Но как?

Посветив на дверцу телефонным фонариком, она разглядела, что на ней выгравированы буквы старого русского алфавита, но тут совсем рядом раздался неприязненный голос:

– Что вы тут делаете?

Надежда вздрогнула и обернулась.

У нее за спиной стоял не кто иной, как электрик Иван Сергеевич, он же яйцеголовый Журавлик…

Оставалось надеяться, что он не узнает Надежду в темной нише, обмотанную шарфом и с поднятым воротником. Тем не менее риск был, и большой…

– Я туалет искала… – прогундосила Надежда Николаевна простуженным голосом. – Я думала, здесь туалет…

– Нет здесь никакого туалета! – отрезал Журавлик, продолжая подозрительно смотреть на Надежду.

– Ах, нет? – пролепетала она, изображая полный кретинизм, и протиснулась мимо Журавлика, опустив глаза и придерживая шарф рукой. – Извините, я думала, что это здесь…

Журавлик все еще следил за ней. Неужели он ее узнал? Неужели маскировка не сработала?

Она смешалась с группой экскурсантов и при первой возможности покинула музей.

– Что же вы не дождались конца экскурсии? – с подозрением, как показалось Надежде, спросила дама, продававшая билеты. – Не понравилось?

– Утюг дома забыла выключить, – буркнула Надежда Николаевна. – Как бы чего не вышло…

Дородный господин в богатом камзоле шел по рынку, с любопытством поглядывая по сторонам. Чего только здесь не было! На одних столах и прилавках разложены чудесные засахаренные фрукты, бахлава и удивительные пряности, распространявшие вокруг острые волнующие ароматы. На других – удивительные изделия золотых дел мастеров, ожерелья, перстни с самоцветными камнями. Тут же разнообразные флаконы с благовониями и притираниями, ножи и кинжалы в драгоценных чеканных ножнах, многочисленные шкатулки и табакерки – золотые и серебряные, черепаховые и из слоновой кости, инкрустированные перламутром и всевозможными каменьями.

Известное дело – восток! Яркий, богатый, безалаберный!

Дородный господин приехал в этот город не для потехи, а по поручению великой императрицы, но грех не использовать свободное время к своей пользе и удовольствию…

Следом за вельможей поспешал слуга – крепкий плечистый парень по имени Пантелей. Парень был немым от рождения, но это скорее достоинство, нежели недостаток.

Пантелей нес изрядных размеров кофр, куда складывал все, что его господин изволил купить. Здесь были и экзотические лакомства, и украшения, и пара прекрасных кинжалов…

Вельможа остановился перед очередным лотком, на котором были выставлены разнообразные шкатулки и табакерки, и приметил маленькую черепаховую шкатулку, отделанную золотом и перламутром. Казалось, в ней не было ничего особенного, но отчего-то она привлекла его внимание.

Он взял шкатулку в руку, приоткрыл… и в то же мгновение ему показалось, что на рынке наступила удивительная тишина – замолчали шумные торговцы, перестали лаять тощие бездомные собаки, прекратили свое гортанное воркование пурпурные горлинки, даже ветер стих, и облака замерли на небе.

В шкатулке лежали два кубика из черного вулканического стекла. На гранях одного были вырезаны открытые глаза, на гранях другого – ладони…

Вельможа закрыл шкатулку и заявил:

– Беру! Сколько это стоит?

Торговец, жирный левантиец в пестром тюрбане, неожиданно скривился и назвал несусветную цену.

– Что так дорого? – проговорил вельможа.

– Дорого – так не бери!

Но вельможа махнул рукой и протянул деньги:

– Где наша не пропадала!

Едва вельможа со слугой скрылся в толпе, к лотку подошел старик с пергаментным от возраста лицом, маленькой седой бородкой и голубыми глазами и спросил:

– Где они?

– Прости, эфенди… – торговец почтительно поклонился. – Их купил какой-то русит…

– Как – купил? Я ведь велел тебе не продавать!

– Я не хотел, эфенди! Я назвал немыслимую цену, но он все равно купил, даже не стал торговаться…

– Что же ты натворил, несчастный… а впрочем, ничто в этом мире не делается помимо воли Всевышнего… Говоришь, это был русит?

– Да, важный русит, с ним еще был немой слуга…

Чтобы не маячить на остановке, Надежда прошла на всякий случай пару кварталов от музея и только потом позвонила Лиле. Долго никто не брал трубку, потом пришла эсэмэска: «Прекратите трезвонить! Я на пресс-конференции».

«Пошли эту конференцию на фиг, – отстучала Надежда, – ты мне нужна срочно!»

Через некоторое время Лиля перезвонила и полушепотом произнесла:

– Слушайте, вы соображаете, что делаете? Я же работаю!

– А я тут груши околачиваю! – завелась было Надежда Николаевна, но тут же прикусила язык.

Ну да, сейчас эта зловредная Лилька скажет, что именно этим Надежда и занимается, то есть просто выдумывает себе занятие от нечего делать. Она хотела в сердцах отсоединиться и больше никогда-никогда не обращаться к этой… к этой…

Но очевидно, Лиля вспомнила, сколько интереснейших материалов заполучила благодаря Надежде, и усовестилась. А скорее всего поняла, что если сейчас повесит трубку, то источник материалов исчезнет навсегда, как исчезает вода в пустыне. А этого Путова боялась больше всего, потому что, зная Надежду, не сомневалась, что та найдет кого-нибудь другого и будет передавать информацию ее, Лилиным, конкурентам.

Перед тем как нажать кнопку «отбой», Надежда Николаевна чуть помедлила, и оказалось, что очень правильно сделала, потому что в трубке послышались шаги, скрип двери, а потом Лилька нормальным голосом сказала:

– Ну ладно, рассказывайте, что нужно?

Надежда вкратце поведала ей про поэта Арсения Двоемыслова, про дядю, который работал всю жизнь в его музее, и про яйцеголового Журавлика, который устроился в этот же самый музей электриком и топчется возле лаборатории Двоемыслова, охраняя ее получше служебной собаки.

– Обязательно нужно туда попасть! – втолковывала Надежда Николаевна. – Чтобы обследовать ту часть лаборатории, куда экскурсантов не пускают. Только сделать это надо быстрее, потому что…

– Ну что еще за спешка… – проворчала Лиля.

– Потому что завтра муж приезжает, и я не смогу выбраться из дома! – потеряв терпение, заорала Надежда. – Ты хочешь материал для статьи получить или нет?

– Хочу, – вздохнула Путова.

– Значит, как можно скорее едем туда. Скажешь, что хочешь взять интервью или сделать большой репортаж. А я с тобой вроде как ассистентом…

– Угу… – задумчиво согласилась Лиля. – Говорите, это большой музей?

– Ага, богатый, много ценных и красивых вещей…

– Тогда нужно действовать по-другому. Я вот что предложу… Встретимся через час в театре «Под мостом», локацию я вам на телефон скину. Успеете?

– Спрашиваешь…

Театр назывался так потому, что действительно находился под мостом на берегу Невы. Надежда Николаевна про него и не слышала никогда, Лиля же по роду занятий знала в Петербурге все и про всех, а с костюмершей театра Симой даже дружила.

Здоровенная тетка ростом примерно с Путову, только раза в четыре толще, Сима очень ловко управлялась в небольшой костюмерной и, мигом уразумев ситуацию, крикнула зычным голосом куда-то за сцену:

– Олеся!

Тотчас явилась гримерша, в противовес Симе маленькая и худенькая. Пока она трудилась над Лилиным лицом, костюмерша принесла нечто серое и огромное.

– Что это? – удивились дамы.

– Шинель, – пояснила Сима, – из одноименной пьесы.

– По Гоголю, что ли? – сообразила Надежда Николаевна.

– Вот люблю иметь дело с культурными людьми! – расцвела Сима. – Значит, смотри, Лилька: тебе будет она вместо пальто, распахнешь так ненароком, а там…

Подкладка была из алого шелка.

– Ух ты! – искренне восхитилась Надежда.

Лиля же смотрела настороженно.

– Только не дергай сильно и ни за что не цепляйся, потому как подкладка на живую нитку пришита.

– Не могла, что ли, как следует пришить…

– Серость ты, Лилька, – хором сказали Сима с Надеждой. – Во втором акте шинель уже без подкладки, кухарка же шелк спорола и платье себе пошила, а генерал, старый и слепой, ничего не заметил.

– Угу, – прищурилась Лиля, – значит, я – серость? А сами-то! У Гоголя шинель с Акакия Акакиевича вечером грабители снимают, а подкладку кухарка сперла – это у Лескова!

– Лилька! – снова хором завопили Сима и Надежда. – Откуда ты такие подробности знаешь?

– Когда-то давно я у одного литературного критика интервью брала к его юбилею. Зануда ужасный оказался, но насчет классики меня просветил. Ладно, давайте эту шинель.

– А на голову можно шляпу из «Трех сестер»… – прикинула Сима, – с вуалью…

– Вуаль – это перебор, – запротестовала Лиля.

– Тогда бери вот эту, с полями.

Надежде Николаевне в отместку за насмешки Лиля подобрала свободный комбинезон со множеством накладных карманов и кепку с большим козырьком.

– Все фотографы так ходят!

Она договорилась с редакционным водителем Стасиком, у которого как раз выдался час свободного времени, и он подкатил к самому входу в музей на представительском «Мерседесе», выскочил из него и распахнул дверцу.

Лиля выплыла из машины с видом вдовствующей императрицы, а Надежда выскочила следом, обогнала приятельницу и открыла перед ней массивную дверь музея.

Прежде чем войти внутрь, Лиля повернулась к шоферу и высокомерно проговорила:

– Не жди меня. Когда я здесь закончу, вызову другую машину. Лимузин.

Стасик, с трудом сохраняя серьезное лицо, почтительно проговорил:

– Да, Лиля Евгеньевна… слушаюсь, Лиля Евгеньевна… – и тут же укатил по своим делам.

Войдя внутрь, Надежда тут же сделала несколько снимков Путовой. Правда, она не была уверена, что на них что-нибудь получится, но со стороны это выглядело очень торжественно и впечатляюще. Лиля у знакомого фотографа раздобыла дорогущий аппарат и взяла с Надежды честное слово, что та будет беречь его как зеницу ока, потому как, если что случится, фотограф ее, Лилю, просто убьет на месте.

Музейный охранник смотрел на это представление, отвесив челюсть, однако, когда женщины отправились вглубь помещения, опомнился и выпалил:

– Вы куда? Музей закрывается!

Лиля посмотрела на него как на случайно залетевшее в стакан насекомое и процедила:

– Что значит – закрывается? Для меня он откроется!

– Закрывается музей… – повторил охранник.

Лиля повернулась к Надежде и бросила:

– Кто это? Разберись!

Надежда Николаевна угодливо кивнула, подскочила к охраннику и бойко затараторила:

– Вы что же, не узнали ее? Вы должны были ее узнать! Это же Лиля Евгеньевна! Ее невозможно не узнать, ее все знают! Позовите сейчас же вашего самого главного начальника!

Охранник несколько растерялся от такого напора и забормотал:

– Самого главного сейчас нет… он в Москве, в министерстве… будет только в понедельник…

– Ну, тогда позовите самого главного после него!

– Его тоже нет… он ушел уже, у него сегодня сокращенный… в смысле, библиотечный день…

– Ага, кот из дому – мыши в пляс! Знаю я эти библиотечные дни! Отгул за прогул! Ну, позовите хоть кого-нибудь, а то Лиле Евгеньевне уже надоело ждать!

И для большего эффекта еще раз сфотографировала сурово нахмурившуюся Лилю на фоне невозмутимых греческих богинь и растерянного охранника.

– Да, я сейчас… я буквально сию минуту…

Охранник снял с пояса допотопное переговорное устройство и забубнил в него:

– Римма Матвеевна, кто из начальства есть? Тут какая-то важная персона приехала, требует открыть для нее музей и чтобы кто-то из начальства пришел… Никого нет? Только он? Ну хоть кого…

Через минуту, на ходу что-то дожевывая, в холл вбежал знакомый Надежде экскурсовод и, увидев Лилю во всем ее великолепии, закашлялся – скорее всего, просто чтобы выиграть время.

Надежда решила немного ему подыграть:

– Надеюсь, вы узнали Лилю Евгеньевну…

Она хотела добавить: «И не узнали меня», но вовремя остановилась.

– Да… конечно… узнал… – промямлил мужчина.

– Она – знаменитый журналист, колумнист и культуртрегер… ее колонка «Наука и культура за завтраком» набирает десятки тысяч просмотров, и то, что она выбрала темой очередного материала ваш музей, – большая удача и даже, не побоюсь этого слова, честь. За такую честь бьются многие учреждения культуры и науки.

– Да, конечно, я понимаю… – уныло мямлил экскурсовод. – Я проведу вас по залам музея… я лично открою для вас все двери… все вам покажу и расскажу…

С этими словами он прошел мимо греческих богинь, безмолвно взиравших на весь этот цирк, в сторону знакомого Надежде коридора с портретами екатерининских вельмож и придворных.

Далее началась привычная лекция о владельце особняка Арсении Двоемыслове. Лиля делала вид, что внимательно слушает, Надежда то и дело щелкала музейные интерьеры роскошным профессиональным аппаратом.

Наконец Лиля посмотрела на часы и заявила, что ее интересует не столько государственная деятельность Двоемыслова и его литературное творчество, сколько необычные научные изыскания.

– Да, Арсений Гаврилович являлся большим ученым, и то, что он не был по достоинству оценен современниками, не умаляет его несомненных заслуг перед мировой наукой. А то, что в конце жизни ему запретили заниматься исследованиями, является следствием происков его более удачливого современника…

– Вы имеете в виду Ломоносова? – уточнила Лиля.

– Совершенно верно. Они с Ломоносовым стояли на разных теоретических платформах, и у них часто возникали споры, которые, впрочем, не выходили за рамки научной полемики… выдающийся датский физик Нильс Бор…

– Слышали уже про Нильса Бора, – оборвала его Лиля. – Хватит разговоров. Мне нужен конкретный, яркий материал. Ведите уже нас в его лабораторию.

– Сейчас, непременно! Мы как раз туда направляемся.

Экскурсовод подошел к знакомой двери, подергал ручку…

Дверь снова была заперта.

– Опять этот Журавлик ее закрыл… – проворчал экскурсовод недовольно. – Сколько раз мы ему говорили…

– Ну уж решите этот вопрос как-нибудь! – высокомерным тоном проговорила Лиля. – Я исключительно ради этой лаборатории к вам приехала!

– Сию секунду… сейчас я свяжусь с завхозом… – Экскурсовод достал откуда-то переговорное устройство и торопливо проговорил в него: – Лев Николаевич, попросите Журавлика подойти, он опять запер дверь лаборатории!

Надежда забеспокоилась: появление Журавлика никак не вписывалось в ее планы.

Ответ завхоза, однако, расстроил экскурсовода:

– Журавлика нет? Ушел? Как ушел? Почему так рано? Ах, ко врачу… Ну, сделайте же что-нибудь! У нас здесь вип-персона, нам непременно нужно попасть в лабораторию! Хорошо, пришлите Платоныча! – Прервав разговор, экскурсовод виновато взглянул на Лилю и проговорил: – Сейчас вам откроют…

Лиля демонстративно посмотрела на часы.

Через несколько минут к двери подошел невысокий человек с длинными, как у гориллы, руками.

– Это Платоныч, – представил его экскурсовод. – Мастер на все руки… все умеет, все может!

Надежда сфотографировала умельца.

Тот взглянул на нее недовольно и спросил экскурсовода:

– Что открыть-то надо?

– Вот эту дверь.

– Опять?

– Ну, вы же знаете Журавлика…

Умелец крякнул, достал из кармана отвертку и занялся замком. Через минуту раздался щелчок, и дверь открылась.

– Ну, вот оно…

Платоныч с довольным видом удалился, а экскурсовод провел женщин в лабораторию вельможного алхимика и начал рассказывать о его псевдонаучных изысканиях.

Надежда Николаевна усердно фотографировала старинные приборы, а Лиля внимательно осматривала лабораторию, слушая многословные пояснения. Внезапно она громко закашлялась и сделала вид, что задыхается.

– Ох, какой ужас! – всполошилась Надежда. – У Лили Евгеньевны иногда случаются такие приступы… ей нужно срочно выпить воды… принесите, пожалуйста!

Экскурсовод подбежал к стоявшей в лаборатории раковине, открыл кран и наполнил стакан, но Надежда воскликнула в ужасе:

– Что вы делаете? Лиля Евгеньевна пьет только минеральную! От воды из-под крана у нее могут начаться судороги!

Экскурсовод бросился к дверям, но когда почти уже выбежал из лаборатории, Надежда окликнула его:

– И минеральную не всякую! Она пьет только швейцарскую, такую, знаете, с голубой этикеткой!

Лиля зашлась новым приступом кашля.

Экскурсовод позеленел и под взором Надежды Николаевны вылетел из лаборатории.

Как только дверь за ним закрылась, Путова перестала кашлять и повернулась к своей спутнице:

– Ну, приступаем! У нас очень мало времени!

– Не так уж и мало. Пока он найдет швейцарскую минеральную воду с голубой этикеткой, мы много успеем сделать…

– Все равно не нужно терять времени! Где тот тайник, про который вы говорили?

Надежда Николаевна прошла к темной нише и осветила телефонным фонариком металлическую дверцу, напоминавшую печную заслонку, с выгравированными на ней буквами дореволюционного русского алфавита.

– И что с этим делать? – спросила Лиля.

– У меня такое чувство, что это нечто вроде старинного кодового замка…

– На одном вашем чувстве далеко не уедешь!

– Вот это ты зря! Забыла уже, сколько раз мы разгадывали сложнейшие загадки благодаря моей интуиции?

– Ну хорошо. И что подсказывает ваша интуиция?

Надежда в задумчивости потыкала пальцем в некоторые буквы. Они мягко углублялись, как клавиши компьютерной клавиатуры. Значит, она была права – это что-то вроде кодового замка.

Знать бы только код…

Когда Надежде случалось проникать в дом с кодовым замком на двери, она освещала этот замок сбоку. Те кнопки, которые часто нажимали, блестели сильнее остальных, значит, их и нужно было нажать. Но на этой дверце все металлические кнопки с буквами блестели одинаково, так что можно было полагаться или на логику, или на интуицию.

Интуиция – это, конечно, хорошо, но, если нужно расшифровать сложный текст, на одной интуиции не выедешь. Нужно знать способ кодировки, ключ шифрования, да еще иметь шифровальную книгу…

Тут Надежда вспомнила текст, который расшифровала при помощи чисел Фибоначчи: «Душа моя стремится к небу, где зрит величественну Гебу, чьей юности предела нет…»

Слишком длинный текст, чтобы использовать его в качестве кода. Но дальше там было еще одно слово: «шибболет». Надежда не поленилась посмотреть в интернете его значение.

Оказалось, что это слово пришло из библейского сюжета о войне двух племен. Побежденные пытались сбежать в безопасные места, переодевшись в чужую одежду, а для этого им нужно было переправиться через Иордан по единственному мосту. Победители же устроили у этого моста заставу (в теперешних терминах блокпост), где каждого путника останавливали и заставляли произнести фразу: «Мне нужно переправиться через поток». «Шибболет» и означает «поток» на языке победившего племени, тогда как в языке побежденных не было звука «ш» и вместо «шибболет» они произносили: «сибболет», после чего их убивали или отдавали в рабство. С тех пор словом «шибболет» стали обозначать характерное слово, которое не вписывается в фонетику какого-либо языка и потому может служить для определения его носителей.

Впрочем, все это не объясняло простого факта – зачем слово «шибболет» вставлено в зашифрованную стихотворную строку поэмы Арсения Двоемыслова?

И тут Надежду осенило.

Если в Библии «шибболет» служил паролем для переправы через Иордан, так, может, и здесь это слово служит паролем, чтобы открыть таинственную дверцу?

– Ну что, ваша интуиция молчит? – насмешливо проговорила Лиля. – Поторопите ее, ведь с минуты на минуту может вернуться наш провожатый, и ему может не понравиться то, что мы делаем!

– Ну, посмотрим, на что способна моя интуиция… – и Надежда Николаевна одну за другой нажала кнопки с буквами, составляющими слово «шибболет».

В первое мгновение ничего не произошло, но через несколько секунд в дверце что-то заскрежетало, словно там пришли в движение заржавевшие шестеренки, затем раздался громкий щелчок, и металлическая дверца открылась.

– Ну, что скажешь? – скромно проговорила Надежда, отступая в сторону.

– Я просто поражена! – честно ответила Лиля. – Снимаю шляпу!

– Ты ее уже сняла. Ну, раз уж дверь открыта – нужно в нее войти…

И, слегка наклонившись, Надежда шагнула внутрь. Лиле же, чтобы последовать за ней, пришлось согнуться чуть ли не в три погибели.

Они оказались в темном просторном помещении.

Чугунная дверца тут же за ними закрылась, и стало совсем темно, однако Надежда ничуть не испугалась и включила телефонный фонарик. Первое, что она увидела, был круглый столик на резных ножках, на котором стояли два серебряных подсвечника со свечами и лежал коробок спичек. Это оказалось очень кстати, потому что телефон был почти разряжен.

Надежда Николаевна зажгла свечи, один подсвечник подала Лиле, а второй подняла над головой.

Перед женщинами куда-то во тьму тянулся длинный коридор, по обеим сторонам которого висели многочисленные зеркала в массивных золоченых рамах.

– Ну что ж, идти так идти! – вздохнула Надежда и двинулась вперед.

Лиля, безоговорочно уверовавшая в ее интуицию, послушно зашагала следом.

Внезапно покосившись на одно из зеркал, Надежда Николаевна увидела в нем свое отражение с подсвечником в руке и второе зеркало, в котором отражалась еще одна Надежда Лебедева. В этом, втором зеркале, в свою очередь, отражалось противоположное зеркало и еще одна женщина со свечой…

Таким образом возникла бесконечная галерея из зеркал и женщин со свечами…

В голове всплыли стихотворные строчки: «Друг друга отражают зеркала, взаимно искажая отраженья…»

«Пожалуй, такая зеркальная галерея – прекрасная иллюстрация множественности миров, о которой говорил красноглазый экскурсовод…» – подумала Надежда, продолжая идти вперед.

Лиля следовала за ней буквально след в след.

Вскоре коридор, по которому они шли, повернул, и впереди показалась сверкающая конструкция, сделанная, как и все здесь, из многочисленных зеркал.

Надежда Николаевна прибавила шагу и вскоре оказалась перед сплошной зеркальной стеной, в которой имелся широкий проход. Она невольно остановилась.

– Странное место, – проговорила догнавшая ее Лиля. – Сплошные зеркала. Кажется, что я и сама стала отражением.

– Ну, раз уж мы пришли сюда – нужно идти дальше, чтобы узнать, какую тайну хранил здесь Арсений Двоемыслов!

Надежда вошла в проход. Обе его стены были зеркальными и странно изгибались, так что у нее невольно закружилась голова от собственных отражений, но она справилась и пошла дальше, на всякий случай сказав Лиле:

– Не отставай, а то заблудишься в этом зеркальном лабиринте!

Когда-то давно, в детстве, Надежда пошла на такой аттракцион – зеркальный лабиринт. Блуждать среди собственных отражений было очень забавно, пока она не захотела выйти. Это оказалось совсем непросто…

– Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения… – пропела Лиля, отчаянно фальшивя.

– Да, голова действительно кружится от этих отражений… – пробормотала Надежда Николаевна.

– Как же все-таки ужасно я вырядилась! – Лиля остановилась, разглядывая себя в зеркальной стене. – Пошла у вас с Симой на поводу…

– Ну, это же для дела…

Тут Лиля внимательно вгляделась в свое отражение и, заметив на щеке косую черную полосу, удивленно проговорила:

– А это еще что?

– Грим, наверное, размазался, – предположила Надежда.

– Ну вот, а вы мне не сказали!

– Да я и не заметила.

Лиля достала из кармана платок и оттерла щеку.

– Ну вот, теперь вроде порядок…

– Да, все чисто, – подтвердила Надежда и двинулась вперед.

Пройдя по коридору еще несколько минут, спутницы оказались в квадратном зеркальном зале, в центре которого в глубоком кресле с резными подлокотниками сидел высокий человек в завитом парике и пышном наряде екатерининского вельможи. Однако, приглядевшись внимательно, Надежда Николаевна поняла, что перед ней всего лишь статуя.

Несомненно, это был хозяин особняка, алхимической лаборатории и таинственного зеркального лабиринта – Арсений Гаврилович Двоемыслов.

Вельможа-чернокнижник смотрел на женщин, нарушивших его уединение, ехидно улыбаясь, и грозил им пальцем, как расшалившимся детям. А вокруг, в зеркальных стенах, улыбались и грозили пальцем его многочисленные отражения, десятки ехидных Двоемысловых.

У Надежды зарябило в глазах.

– Кажется, он не хочет, чтобы мы шли дальше… – протянула Лиля, зябко поежившись.

– Нет уж, мы зашли так далеко, что просто обязаны идти дальше! – решительно сказала Надежда и потрясла головой, чтобы избавиться от ряби в глазах.

– Да, вы правы…

Спутницы обошли статую Двоемыслова и, пройдя вперед, вскоре оказались перед высокой вращающейся дверью, сделанной, как и все в этом лабиринте, из зеркал.

Надежда Николаевна шагнула вперед, и дверь повернулась. Дальше простирался такой же зеркальный коридор, уходящий в неизвестность. Внезапно ощутила какое-то беспокойство. Что-то вокруг неуловимо изменилось… И Лиля не появлялась. А зеркальный коридор разделился на два.

– Лиля, ты что там застряла? – крикнула Надежда и, мгновение поколебавшись, пошла было направо, но затем остановилась и снова окликнула Лилю: – Не отставай!

Сзади никто не отозвался, зато впереди послышался хорошо знакомый голос:

– Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения…

«Надо же, она просто зациклилась на этой песне… – подумала Надежда Николаевна, прибавив шаг. – И как она умудрилась меня обогнать? Вроде не проходила мимо…»

Вскоре она увидела Лилю, стоявшую перед зеркальной стеной и разглядывавшую свое отражение.

– А это еще что?

– Грим, наверное, размазался… – проговорил кто-то удивительно знакомым голосом.

Надежда отчетливо увидела косую черную полосу на лице Лили. Но ведь она уже стерла ее! И с кем она там разговаривает?

– Ну вот, а вы мне не сказали! – ответила Лиля своему невидимому собеседнику.

– Да я и не заметила…

Надежда Николаевна похолодела. Ведь она совсем недавно произнесла точно такую же фразу! И с такой же интонацией.

Да и голос… неудивительно, что он показался ей знакомым! Это был… ее собственный голос!

Надежда вдруг почувствовала ужас. Что, если сейчас она увидит саму себя?

Она попятилась и вернулась к месту, где коридор раздваивался.

Лилино отражение исчезло среди бесчисленных зеркал. Зато сзади послышались приближающиеся шаги и раздался такой знакомый голос – на этот раз Лилин:

– Не уходите вперед, мне здесь одной как-то неуютно… когда я прошла через вращающуюся дверь, что-то на меня такое нашло…

– Да, здесь правда странное место!

– Куда сейчас – налево или направо? – проговорила Лиля, остановившись перед развилкой. – А, не все ли равно… – и она шагнула направо.

– Ой, нет, только не туда! – Надежда схватила ее за руку и оттащила назад.

– Да? – Путова удивленно взглянула на свою спутницу. – А что там такое? Почему вы так напуганы?

– Да ничего… просто интуиция.

– Интуиция? – недоверчиво переспросила она. – Или вы что-то видели?

– Сама не знаю… – неуверенно проговорила Надежда Николаевна.

У нее вроде бы появилось более-менее логичное объяснение всего происходящего, но оно было таким странным, таким фантастическим, что Надежде, убежденному материалисту, трудно было в него поверить. Почти невозможно.

Впрочем, Нильс Бор и другие создатели квантовой физики тоже были материалистами, при этом допускали множественность миров и временные петли… Так, может, владелец этого особняка, екатерининский вельможа Двоемыслов, тоже изучал этот вопрос?

Да нет, это невозможно! Чтобы в восемнадцатом веке ученый-самоучка дошел до таких научных высот? Чтобы предвосхитил и даже опередил ведущих физиков двадцатого века? Хотя… Христиан Гюйгенс еще в семнадцатом веке пришел к пониманию волновой природы света. Так почему бы и Двоемыслов не мог оказаться в авангарде научной мысли?

Надежда Николаевна взглянула на Лилю: на щеке у той не было и следа от черной полосы. Поделиться с ней своими мыслями? Да нет, она только поднимет Надежду на смех!

Они повернули налево и несколько минут шли в окружении своих бесчисленных отражений.

Постепенно коридор начал забирать вверх. А пол, который до сих пор был покрыт темными керамическими плитами, стал стеклянным. Идти по нему было как-то боязно: казалось, что он может разбиться под ногами. Однако женщины шли дальше, осторожно ступая по стеклянной поверхности, как по льду не до конца замерзшей реки. Внизу, под стеклом, клубился молочный туман, вроде того, который поднимается над рекой летним утром.

Женщины шли все дальше, постепенно туман стал редеть, и сквозь него они разглядели, что внизу точно такой же коридор с зеркальными стенами, по которому им навстречу идут две женские фигуры.

Надежда присмотрелась… и испуганно схватила Лилю за руку: на какое-то мгновение ей показалось, что по нижнему коридору идут они, Надежда и Лиля! Ну да, вон высоченная Лилька, а рядом она сама в дурацком комбинезоне с фотоаппаратом наперевес.

И снова, как в первый раз, Надежда Николаевна почувствовала тоскливый ужас. Ужас перед чем-то более страшным, чем смерть.

Впрочем, в следующее мгновение нижний коридор снова начал наполняться белесым туманом, и женские фигуры растворились в нем, как будто их и не было.

– Господи, – пролепетала Лиля, проследив за взглядом Надежды. – На мгновение мне показалось, что это мы с вами! Но этого ведь не может быть, правда?

– Правда… – повторила за ней Надежда Николаевна, но в ее голосе не было уверенности.

– Во всяком случае, мы здесь не одни! – продолжила Лиля. – Здесь есть кто-то еще. Вот бы с ними встретиться, узнать, как они сюда попали и что делают…

– Не уверена, что это удачная мысль…

– Ну, в любом случае пойдемте дальше – раз уж мы здесь, нужно узнать все тайны этого лабиринта! Я не в том положении, чтобы потратить столько времени зря, главный каждый день грозит увольнением!

– Нужно узнать… – как эхо, повторила Надежда ее слова.

Она все еще не могла избавиться от ужаса, который испытала, увидев саму себя.

Что-то подсказывало ей, что ни в коем случае нельзя встречаться со своим двойником лицом к лицу… Она не могла это объяснить, знала только, что нельзя, никак нельзя…

Они прошли еще немного вперед, то и дело бросая взгляды вниз. В какой-то момент Надежда увидела у себя под ногами, как зеркальный коридор обрывается, точнее, переходит в просторное помещение, все стены которого заняты резными деревянными стеллажами, заполненными массивными книгами в старых, вытертых и поврежденных временем переплетах и пергаментными свитками.

Надежда остановилась и ответила на молчаливый вопрос Лили:

– Я знаю, что это. Это те книги, которые Екатерина Великая приказала Двоемыслову уничтожить. Выходит, он не исполнил приказа императрицы!

– О чем это вы? – удивленно спросила ее Лиля.

И Надежда Николаевна пересказал ей историю, которую узнала от экскурсовода.

– Выходит, он ее обманул! – закончила она свой рассказ. – Наверняка это и есть те самые книги! Значит, вместо них он сжег что-то другое. И то сказать, у кого рука поднимется уничтожить такие немыслимые редкости?

– Как бы нам туда попасть? – проговорила Лиля, приглядываясь к библиотеке. – Ведь вы говорите, что эти книги искали почти триста лет. Наверняка это стало бы настоящим открытием!

– Не уверена… – отозвалась Надежда, – не уверена, что нам туда нужно…

Ее все еще не отпускал страх перед собственным двойником.

Казалось бы, что в этом такого ужасного? Она каждый день видела себя в зеркале, и ничего плохого при этом не происходило. Ну разве что замечала одну-две новые морщинки…

В это время дверь тайной библиотеки открылась, и в нее вошел какой-то человек. Сверху он был плохо виден, пропорции и черты лица искажались, тем не менее Надежда Николаевна узнала лысую удлиненную голову…

– Это же он, Журавлик!

– Правда, тот самый человек с фотографии! – подтвердила Лиля, приглядевшись. – А я его видела еще в одном месте!

– Да мы его вчера видели в кафе!

– Да, точно… но тогда…

Лиля вспомнила потайную комнату за старинной аптекой, вспомнила, как этот же человек разговаривал со стариком, прячущимся за занавеской…

В эту минуту ей показалось, что земля – точнее, стеклянный пол – качнулась у нее под ногами, как палуба корабля. Мир вокруг стал каким-то ненадежным, непрочным, ненастоящим, сшитым на живую нитку, как театральная декорация, а сквозь контуры этого мира проступили другие очертания, другая реальность, дрожащая и колеблющаяся, как полуденный воздух над разогретым асфальтом…

Она схватила Надежду за руку, чтобы удержаться на ногах, вернее удержаться в реальности, не провалиться сквозь нее в сквозящее, продуваемое ветрами вечности пространство неизвестности…

– Что с тобой? – озабоченно спросила Надежда Николаевна.

– Ни… ничего… – неуверенно ответила Лиля. – Просто голова немного закружилась…

– Да, ты так побледнела!

– Мне уже лучше… – отмахнулась Лиля и почувствовала, как странное, щемящее чувство отпустило, разжалась ледяная рука, на какой-то страшный миг перехватившая горло. Мир вокруг снова стал прочным, реальным, подлинным.

«Что это было? – подумала она. – Какое странное ощущение! И оно возникло, когда там, внизу, я увидела Журавлика… нет, когда я вспомнила, как он разговаривал с тем стариком за занавеской…»

Путова опасливо взглянула вниз, но Журавлика там уже не было. Библиотека оказалась пуста, и ее начал окутывать молочно-белый туман. Старинные фолианты и древние манускрипты один за другим исчезали, слизанные белесым языком тумана, и вот уже ничего не было видно, только живая клубящаяся субстанция…

– Если ты в порядке, пойдем дальше, – проговорила Надежда Николаевна. – Здесь нам делать нечего. Нужно посмотреть, какие еще сюрпризы приготовил для нас господин Двоемыслов!

Коридор стал заметно снижаться, одновременно, закручиваясь вправо как огромная спираль. Через несколько секунд пол у них под ногами стал, как и прежде, покрыт керамическими плитами. Зато стеклянным сделался потолок, и сквозь него проступали какие-то странные фигуры, мелькающие среди клочьев струящегося белесого тумана.

То и дело поднимая глаза, Надежда и сама не знала, что хочет там увидеть… Хочет или боится?

Она в очередной раз посмотрела вверх… и увидела, как сквозь клочья тумана движутся две женские фигуры.

Ее опять охватил тоскливый ужас, и она вцепилась в Лилину руку.

– Что с вами? – Путова покосилась на спутницу, потом проследила за ее взглядом и сдавленным, испуганным голосом проговорила: – Это же мы!.. – Тут ее глаза округлились. – И полчаса назад там, внизу, выходит, мы тоже видели себя?

Надежда Николаевна ничего не ответила, а в голове постепенно складывалась странная, фантастическая картина…

В это время наверху, за стеклянным потолком, снова заклубился белесый туман, и две женские фигуры растворились в нем.

Ощутив странное облегчение, Надежда сказала:

– Пойдем дальше! Мы должны пройти этот путь до конца!

Они прошли еще несколько метров и внезапно уперлись в дверь из голубоватого матового стекла.

Надежда толкнула эту дверь, но та не подалась. Тогда она сделала единственное, что пришло ей в голову, – громко и отчетливо произнесла:

– Шибболет!

К ее собственному удивлению, дверь послушно открылась.

– Как вы это делаете? – в очередной раз удивилась Лиля.

– Как всегда – интуиция! – гордо ответила Надежда Николаевна и шагнула вперед.

Они оказались в библиотеке – в той самой библиотеке, которую совсем недавно видели через стеклянный пол галереи.

Все стены комнаты были заняты массивными стеллажами и шкафами старого, изъеденного древоточцами темного дерева, возле которых стояли столы – видимо, для того, чтобы можно было класть на них взятые с полок фолианты.

Надежда осторожно сняла с ближней полки одну книгу, покрытую толстым слоем слежавшейся пыли. С трудом удержав ее на весу – такая она была тяжелая, положила на стол и открыла. Старая пыль поднялась облаком, и Надежда громко чихнула.

На первой странице замысловатым старинным шрифтом было написано: «Записи приснопамятного Арнульфа Анжуйского, касаемые до его изысканий в ворожбе и волховании, знаемые как Серая Кожа, переведенные на российский язык в году от Рождества Христова одна тысяча пятьсот двадцатом стараниями инока Сильвестра и попечением боярина Федора Фуникова».

– Интересно! – проговорила Лиля, заглянув через плечо спутницы. – Шестнадцатый век! С ума сойти! Надежда Николаевна, вы хоть сфотографируйте.

Надежда послушно сфотографировала титульный лист, поставила фолиант на прежнее место и взяла другой: «О свойствах минералов и их способности к преломлению света. Сочинение Генриха Корнелиуса».

– Странно, обычный научный трактат… – разочарованно протянула Лиля. – Зачем было прятать его вместе с книгами о колдовстве и магии? Вряд ли императрица настаивала на его уничтожении!

– Может быть, Двоемыслов не прятал эту книгу, а просто держал под рукой? Может, он здесь работал?

– Посмотрите, что я нашла!

Лиля стояла в дальнем конце библиотеки перед деревянным пюпитром, на котором лежала раскрытая тетрадь, страницы которой были исписаны необычным, красивым почерком. Зеленоватые чернила сильно выцвели, но прочесть записи еще было можно.

Подойдя к пюпитру, Надежда Николаевна, принялась читать, с трудом разбирая старинные буквы:

…сообразно с записями преподобного Арнульфа, я велел Пантелею изготовить несколько зеркал, добавив в амальгаму тинктуру меркурия, обработанную парами монашеского корня. Когда зеркало сие было готово, я провел опыт по прежнему артикулу. Помещенная в зеркальную клетку мышь…

Дальше чернила окончательно выцвели и расплылись – видимо, на страницу капнули чем-то едким.

Надежда перевернула ее и продолжила чтение:

Опыты мои не привели к желаемому результату. Однако господин Доктор сказал, что моя ошибка в том, что…

Дальше текст снова стал нечитаемым.

На следующей странице записей не было, зато имелись два рисунка – лента, завернутая восьмеркой, и сосуд, изогнутое горлышко которого уходило в его же дно.

Надежда прекрасно знала, что это лента Мёбиуса и бутылка Кляйна. Объекты с необычными, парадоксальными топологическими свойствами.

У ленты Мёбиуса была только одна сторона, двигаясь по которой, можно попасть в любую ее точку, не переходя границы ленты. У бутылки Кляйна не было понятия «снаружи» и «внутри» – они совпадали.

На рисунках в тетради по ленте Мёбиуса бежала жизнерадостная мышь, еще одна сидела в волшебной бутылке.

– Сфотографируйте это! – взмолилась Лиля.

Надежда сделала снимок и перевернула страницу. Здесь записи продолжались:

…удивительный успех. Однако господин Доктор строго велел мне остановиться, иначе…

Снова пришлось перевернуть страницу.

…то, что при этом случилось, повергло меня в священный ужас. Когда же я хотел обратиться к господину Доктору, дабы он разъяснил мне смысл оного, его не оказалось в отведенных покоях и нигде более не оказалось, хотя никто из людей моих не видел, чтобы он покидал мое имение. На столе же в его комнате я нашел лист бумаги, на коем было начертано единственное слово: «Предупреждал! Ф.»

Не могу спорить – господин Доктор и впрямь неоднократно предупреждал меня об опасности проводимых мною опытов, но разве опасность когда-либо останавливала пытливый человеческий ум, взыскующий истины?

Итак, несмотря на пережитый ужас, я намерен завтра же повторить опыт. И да поможет мне Творец!

На этом записи заканчивались.

– Господин Доктор… – проговорила Лиля, вспомнив портрет доктора Фауста в старинной аптеке. Не он ли тот самый Ф.?

Она повернулась к Надежде Николаевне и пристально на нее взглянула.

– Вы что-нибудь понимаете? По вашим глазам вижу: вы что-то об этом знаете!

– Слово «знаю» здесь неуместно, – ответила Надежда. – Скорее догадываюсь. И вовсе не уверена, что моя догадка соответствует действительности!

– Но расскажите, а то у меня уже ум за разум заходит!

– Я думаю, что господин Крандиевский, который многие годы работал в этом музее, нашел тайную лабораторию Двоемыслова. Если мы с тобой нашли ее за полчаса, то уж он-то…

– И что он тут узнал?

– Что ученый и вельможа восемнадцатого века Арсений Двоемыслов во время своих научных и околонаучных изысканий наткнулся на что-то очень необычное. Каким-то образом, воспользовавшись записями средневековых алхимиков и чернокнижников, он сумел создать петлю времени…

– Что? – удивленно переспросила Лиля. – Какую петлю?

– Временную. То есть сумел переместить какой-то объект, может быть, даже живое существо…

– Мышь! – подсказала Лиля.

– Может быть, мышь, если верить рисункам. Так вот, он сумел переместить это существо в другой, более ранний момент времени…

– А почему на рисунке мышь сидит в бутылке?

– Потому что это не простая бутылка, а так называемая бутылка Кляйна.

– Это еще что такое?

– Это особый объект – кстати, вполне реальный, – для которого нет понятий «внутри» и «снаружи». Мышь, которая сидит внутри этой бутылки, в то же время находится снаружи…

– Как это? Вы меня совсем запутали.

– Ох… не думаю, что смогу тебе за пять минут это объяснить, но пока поверь на слово. Проще всего было бы сделать такую бутылку, но здесь нет оборудования. Зато я легко могу смастерить ленту Мёбиуса. Это такой же парадоксальный объект, только двумерный. У тебя нет никакой ленты?

– Ленты? Откуда? Я уже лет двадцать не заплетаю косичек!

– Да, действительно…

Надежда огляделась и вытащила матерчатую закладку из какой-то книги.

– Ну вот, хоть какая-то лента… Смотри: у нее две стороны – назовем их «левая» и «правая».

– Ну да…

– Пометь одну из них ручкой.

Лиля поставила точку на одной стороне закладки.

– А теперь – смотри! – Надежда скрепила концы ленты булавкой, предварительно повернув один ее конец на сто восемьдесят градусов. – Вуаля! Мы сделали удивительный объект, у которого только одна сторона.

– Почему одна? У него две стороны…

– А вот и нет. Ты пометила одну сторону ленты ручкой, а теперь проведи линию по всей этой стороне.

Путова так и сделала. Линия обошла всю ленту и вернулась в исходную точку.

– Теперь видишь? Ты ни разу не выходила за край ленты, при этом твоя линия обошла обе ее стороны!

– Действительно… – удивленно согласилась Лиля.

– Ну вот. И бутылка Кляйна устроена так же, только она не двумерная, а трехмерная. Подозреваю, что именно это свойство бутылки Кляйна, а также какие-то особые зеркала позволили Двоемыслову создать ту самую петлю времени… И боюсь, что дело не ограничилось одной мышью…

– А что, их было две? Или больше? – Представив большую стаю мышей, Лиля поежилась.

– Судя по тому, что рассказывал экскурсовод о странном исчезновении Двоемыслова, можно предположить… не смотри так, говорю же, это только предположение…

– Браво! – раздался за спиной Надежды хрипловатый мужской голос. – Удивительно, как вы смогли самостоятельно прийти к этой мысли!

Надежда Николаевна резко повернулась.

В углу библиотеки стоял Иван Сергеевич Журавлик.

– Браво! – повторил он и медленно похлопал в ладоши. – Надо сказать, вы меня удивили! Чтобы обычная женщина самостоятельно, своим собственным умом смогла дойти до объяснения такого сложного физического феномена…

– Вы что-то имеете против ученых женщин? – возмутилась Надежда. – А Мария Склодовская-Кюри? А Софья Ковалевская? А Ирэна, опять же, Кюри?

– Это еще кто такая?

– Серость! Она – дочь супругов Кюри и тоже нобелевский лауреат, между прочим!

– Да ничего я против них не имею, просто сам я с трудом в этом разобрался при том, что день за днем читал книги и рукописи в этой библиотеке…

– День за днем?

– А что здесь еще делать? С ума можно сойти в одиночестве, вот я и читал эти раритеты и инкунабулы, пытался разобраться в этих загадках… в конце концов, вот та рукопись на пюпитре дала мне ключ к пониманию всего остального.

– Он что, все время здесь находился? Но как же так? – подала голос Лиля. – Ведь мы его то и дело встречали во внешнем мире…

– А я поняла. – Надежда пристально взглянула на Журавлика. – Видишь, какой он бледный? А все от чего? От того, что много дней не видел солнечного света!

– А кого же мы тогда встречали на каждом шагу?

– Его же.

– Ничего не понимаю…

– По какой-то причине возникла непредусмотренная временная петля, и господин Журавлик раздвоился.

– Бред какой-то!

– Все верно. – Журавлик с уважением посмотрел на Надежду. – Это вышло случайно… шкатулка упала, и кости выпали…

– Кости? – переспросила Надежда Николаевна. – А при чем здесь кости?

– Знаете, есть знаменитое высказывание Эйнштейна: «Бог не играет в кости»…

– Слышала. Но Эйнштейн этим только хотел сказать, что в мире нет ничего случайного, что все события можно рассчитать и предугадать, если обладать необходимыми данными.

– Что бы Эйнштейн ни имел в виду, он был не прав. Бог играет-таки в кости. Но не в любые, а в одни-единственные… в кости, которые триста лет назад нашел Арсений Двоемыслов. Благодаря этим костям ему и удалось создать «машину времени». А мой дядя много лет спустя нашел эти кости и библиотеку Двоемыслова и разобрался в этом удивительном феномене…

– Почему же никому об этом не рассказал?

– Потому что он убедился – эта тайна очень опасна.

– Но что-то мне подсказывает, что он все же воспользовался своими знаниями!

– Воспользовался… – Журавлик помрачнел, опустил глаза. – Честно говоря, это я его уговорил.

– После того как убил свою жену! – жестко проговорила Надежда и на всякий случай отошла подальше, взяв в руки объемный фолиант. В случае чего хоть по голове этого типа можно приложить. Ничего, вдвоем с Лилей они его одолеют.

– Да! – Лицо Журавлика искривилось, в глазах горела злоба. – Да, я ее убил, – проскрипел он изменившимся голосом. – Это был порыв… я не выдержал… не вынес… Эта стерва… она мне такого наговорила, что я не смог сдержаться… Она смеялась мне в лицо, бросила в меня кольцо, которое я принес ей в качестве новогоднего подарка, сказала, что ее тошнит от меня, что она видеть меня больше не может, чтобы я собирал свои вещи и немедленно убрался из ее квартиры, потому что завтра же к ней переедет ее любовник, с которым она знакома давно, еще до замужества.

– Вот как? – Надежда Николаевна притворно удивилась, чтобы отвлечь Журавлика от воспоминаний: уж больно страшный был у него вид. – Тогда зачем же она вышла за вас замуж? Судя по тому, что я о вас знаю, женихом вы были незавидным. Из провинции, родители небогатые, и… – Она хотела прибавить, что и внешне-то Журавлик был неказист, с этой его яйцевидной лысой головой, но прикусила язык, чтобы еще больше его не спровоцировать.

– Вот именно. Я тоже ее об этом спросил, а она проговорилась, что любовник ее женат и что теперь, когда у нее есть квартира, он уйдет из семьи к ней. Нет, вы представляете? Она все рассчитала и ждала, когда родители построят кооперативную квартиру! А если бы она не была замужем, они не стали бы этого делать!

«Стало быть, не наврала подружка, был у нее любовник. И вот почему после убийства его не нашли. Женатый он был, затаился и молчал в тряпочку, чтобы на него убийство не повесили».

– Нда-а… жена ваша была, конечно… впрочем, о мертвых плохо не говорят, но все же за это не убивают…

– Я только помню, что в глазах потемнело, а в руке оказался нож… ах да, я же резал мясо к новогоднему ужину… А потом смотрю – она лежит на кровати вся в крови. И молчит. Наконец-то она перестала смеяться! Вы не поверите, но я почувствовал такое облегчение…

Лиля незаметно ткнула Надежду в бок – кончайте, мол, такие разговоры, надо отсюда ноги уносить. Видно же, что этот Журавлик полный псих.

– Потом я понял, – продолжал он, – что жизнь моя безвозвратно кончена, что на зоне я не проживу и года… и я бросился к единственному близкому человеку – к дяде… Я думал, у него есть влиятельные знакомые, он обратится к ним и как-то сможет смягчить наказание… – Он перевел дыхание, прикрыл глаза и договорил: – И дядя мне помог. Но совсем не так, как я рассчитывал.

– Он что, все вам рассказал? Про эту зеркальную галерею, про открытие Двоемыслова?

– Нет, конечно. Все это я узнал только когда оказался здесь, в одиночном заключении. Тогда дядя сказал, что создаст для меня стопроцентное, несокрушимое алиби, а все, что от меня требуется, – это три дня безвылазно сидеть в его квартире на Монетной и носу оттуда не высовывать…

– Но вы и этого не сумели сделать, – не удержалась Надежда Николаевна, хоть Лиля больно ущипнула ее в бок.

– Так получилось! – Журавлик отвел глаза. – Я был молодой и глупый… услышал внизу голоса и выглянул в окно. Я ведь не знал, что тем самым создам временной парадокс! А там, как назло, еще и фотограф оказался… К счастью, дядя вовремя об этом узнал и каким-то образом исправил все последствия моего промаха. В общих чертах он объяснил мне, чем это опасно, и потом много лет все было как будто хорошо… ну, скажем, нормально.

«Ага, нормально. Ты жил себе припеваючи, квартиру ту продал, а что за тебя другого осудили и он вообще умер, это тебе до лампочки», – подумала Надежда, но смолчала, чтобы не усугублять.

Очень ей не нравилось, что Журавлик раскрывает перед ними душу, ни к чему хорошему это не приведет.

– Но потом случилось то, о чем я говорил… кости случайно выпали… и та, давняя временная петля снова проявилась.

– Как же вы так неосторожно? – Надежда Николаевна нарочито всплеснула руками.

– Как-как… – проворчал он, – ну не удержал я шкатулку, она раскрылась и… И началось. Самое ужасное, что люди, которые были тогда возле дома на Монетной, реплицировались…

– Что?!

– Раздвоились. А это недопустимо. Нужно было непременно как-то все исправить. Если бы дядя был жив, он бы как-то с этим справился, а так пришлось исправлять все самому. Дядя тогда, первый раз, не объяснил мне всего, но строго предупредил, что нельзя допустить, чтобы репликанты… двойники встретились, столкнулись лицом к лицу. Это приведет к ужасным последствиям!

Надежда кивнула – она вспомнила, какой ужас испытала, когда даже издали увидела своего двойника.

– Так вот, единственное, что я смог сделать, – это устранить по одному человеку из каждой пары… Чтобы они никогда не встретились, понимаете?

– Убить, – жестко уточнила Надежда Николаевна.

– Можно и так сказать… но я же не убийца…

– Кто бы говорил!

– Ну, жена – это другое дело! Там был порыв, взрыв эмоций. А здесь нужно было все продумать и выполнить тщательно. Поэтому я нанял профессионала…

– Видели мы вашего профессионала! Несчастного Семена Семеновича она, конечно, угробила, а вот с библиотекаршей прокол вышел. – Надежда не сумела скрыть в голосе малую толику злорадства. – Возможно, потому, что вы ошиблись, указали ей не на тот объект, нужно было уничтожать другого двойника… Но, разумеется, свои ошибки вы не признаете, поэтому решили избавиться и от нее. Однако и тут, кажется случился прокол, мы видели, как ее отвезли в больницу.

– Вы и это знаете? – Журавлик растянул губы в неприятной улыбке. – Ну тем лучше…

– Что значит – лучше? – вмешалась в разговор Лиля. – И почему он все это нам рассказывает?

– Ему хочется выговориться.

– Да, но это значит…

Надежда Николаевна выразительно взглянула на Путову. Она и сама понимала: то, что Журавлик рассказывает им свою историю, ничего не скрывая и не умалчивая, означает только одно – он не собирается их отсюда выпускать. По крайней мере, живыми.

– Вы совершенно правы, – проговорил Журавлик, словно прочитав Надеждины мысли. – Вы слишком много знаете. Значит, вы не должны выйти отсюда. Смерть ваша будет быстрой и безболезненной… – Он достал из кармана хрустальный флакончик, в котором плескалась золотистая жидкость. – Это сильный и быстрый яд, тоже из запасов Двоемыслова. Сейчас вы его выпьете, и все для вас закончится.

«А вот это мы еще посмотрим», – подумала Надежда, незаметно оглядевшись.

– Не питайте ложных иллюзий! – проговорил Журавлик, и в его руке оказался большой старинный пистолет. – На таком маленьком расстоянии я не промахнусь! Раны от него ужасные, и ваша смерть будет мучительной. Так что я советую выбрать яд.

– Но нас двое, а заряд в пистолете один…

– Вот и второй! – Журавлик приподнял полу пиджака, и Надежда увидела второй пистолет, заткнутый за пояс.

– Похоже, этот паразит все предусмотрел! – констатировала Лиля.

– Именно так! – Он скрипуче рассмеялся.

– Кроме этого! – выпалила Надежда, глядя на что-то за спиной Журавлика.

– Не думаете же вы, что я попадусь на такую старую и примитивную уловку? Ну, Надежда Николаевна, я был о вас лучшего мнения!

– А зря! – припечатала она.

В дверях библиотеки стоял человек, как две капли воды похожий на Журавлика. Вернее, это и был сам Журавлик – только не такой бледный, как первый.

– Вот вы где! – проговорил он, в упор разглядывая Надежду. – Я так и знал, что застану вас здесь!

– Идиот! – процедил первый Журавлик, с ненавистью глядя на своего двойника.

– Не забывай, что я и ты – одно и что если я идиот, то ты – ничуть не лучше…

– Не время препираться! Быстро уходи отсюда… немедленно уходи… если сможешь!

– Что? Ты веришь в дядины страшилки? Опомнись! Старик просто хотел меня запугать! Хотел придать себе больший вес в моих глазах, большее значение…

– Идиот… – проговорил первый тоскливо. – Все, поздно, больше уже ничего не поделать…

В эту минуту лицо второго Журавлика переменилось. На нем проступило сначала удивление и растерянность, затем – страх, переходящий в дикий, животный ужас, какой охватывает человека, который сталкивается с чем-то неведомым и непостижимым. В то же время тело стало содрогаться в конвульсиях, меняя форму, – словно его, как глину, мяли чьи-то сильные пальцы. То же самое происходило и с первым Журавликом.

А в следующее мгновение два одинаковых существа медленно, нехотя двинулись навстречу друг другу.

Было видно, что они пытаются противиться этому, но невидимая непреодолимая сила притягивала их как магнитом. Лица обоих Журавликов были перекошены ужасом и страданием, но они оказались бессильны что-либо поделать…

Когда репликантов разделяло не больше метра, между ними пробежали бледно-голубые разряды, раздался сухой треск, и в воздухе запахло озоном, как перед грозой.

Двойники продолжали сближаться, а разряды становились все чаще и все ярче, пока наконец не слились в сплошные голубые дуги, которые соединяли тела, как переплетающиеся ветви двух деревьев, растущих рядом.

Надежда и Лиля смотрели на происходящее в ужасе и изумлении.

Между репликантами оставалось не больше полуметра… четверти метра… еще совсем немного… Наконец они соприкоснулись и в то же мгновение слились, соединились, вросли друг в друга…

Раздался негромкий хлопок, и возникло лиловое облако, которое на глазах почернело и свернулось в бешено вращающуюся воронку, втягивающуюся в неизвестность…

И все исчезло, все стихло.

На месте, где только что находились два Журавлика, больше никого и ничего не было. Даже горстки пепла. Даже пятна копоти.

– Что это было? – тихим дрожащим голосом проговорила Лиля.

– Аннигиляция. Должно быть, два экземпляра одного и того же человека не могут находиться слишком близко, иначе возникают какие-то физические парадоксы. Они притянулись друг к другу, а потом – хлоп – и аннигилировали!

– Думаете, от того, что произнесли красивое наукообразное слово, все стало понятнее?

– Ну, так часто поступают. Ученые, столкнувшись с каким-нибудь непонятным явлением, первым делом дают ему название и считают, что тем самым делают его понятнее. Но если честно, я тоже не поняла, что это было.

– И что нам теперь со всем этим делать? – проговорила Лиля.

– Забыть.

– Забыть? Вы считаете, я смогу забыть такое?

– Я? Я ничего тебе не говорила!

В эту минуту Лиля поняла, что вовсе не Надежда советовала ей забыть все случившееся.

В углу библиотеки стоял маленький сухощавый старик в старомодном сером костюме. Лицо его казалось пергаментным от старости, но на нем сияли яркие и молодые бледно-голубые глаза, а подбородок украшала реденькая белоснежная бородка.

– Кто вы? – пролепетала Лиля. – Как сюда попали?

– Ох, как много вопросов! – усмехнулся он. – Впрочем, я могу ответить на любые вопросы, потому что вы все равно все забудете. И свои вопросы, и мои ответы…

– Любые вопросы? – оживилась Надежда Николаевна.

Вот уж чего-чего, а вопросов у нее накопилось великое множество! И похоже, только этот старик мог на них ответить…

– Вот что меня беспокоит, – начала Надежда издалека, – те газеты, с которых началось это удивительное дело… с ними связано столько непонятного…

– Ну, это мелочь… побочный эффект случайно возникшей временной петли. В ваш вариант пространства-времени попали газеты, напечатанные в другое время и в другом мире.

– Но описанные в них люди и события отчасти совпадали с людьми и событиями нашего времени.

– Да, потому что разные варианты пространства-времени могут различаться совсем незначительными деталями.

– Ох! Для меня все это слишком сложно, но одно я могу точно сказать: я видела, что печатавший эти газеты станок не был ни к чему подключен, даже к электрическому кабелю.

– Ну, во Вселенной есть много вещей куда более загадочных…

– Нет, постойте! Я, как человек с высшим техническим образованием, точно знаю, что вечный двигатель невозможен! Он нарушает то ли второй, то ли третий закон термодинамики…

– А вы, как человек с высшим образованием, не можете допустить, что в другой Вселенной, параллельной вашему миру, найдены способы беспроводной передачи энергии?

Надежда почувствовала, что старик ее дурит, но не нашла подходящего ответа.

Зато подключилась Лиля:

– А что это за место, в которое можно попасть из исторической аптеки? Это ведь не просто подпольное казино?

– Нет, конечно. Это – единственное место во Вселенной, где человек может получить шанс изменить свою жизнь. Вернее, не всю жизнь, а какое-то одно мгновение, которое кажется ему очень важным, меняющим всю судьбу. Правда, получить такой шанс может не каждый, это право нужно заслужить…

– А кто был тот симпатичный мужчина в маске леопарда, который помог мне в этом подпольном казино?

– Ах, он и на вас произвел впечатление? – Старик усмехнулся. – Это Зигмунд, мой ассистент. Славный малый…

– И он… обычный человек из плоти и крови… не как вы… то есть простите, я не хотела вас обидеть… но он… настоящий?

– Кончай о мужиках думать! – прошипела Надежда Николаевна, больно ткнув Лилю в бок. – Нашла время! Сказано же, что мы все забудем, значит, и его тоже!

– А жаль… – погрустнела Путова.

– И вот еще что, – решительно сказала Надежда, – все те люди, которые не по своей воле оказались на той роковой фотографии и тем самым попали в петлю времени, – что с ними будет?

– За них можете не беспокоиться. Как только петля времени будет устранена, они вернутся к своей обычной жизни.

– Как – к обычной? Ведь кто-то из них погиб…

– Погиб – но в другом варианте времени. В той Вселенной, к которой мы вернемся, они будут живы, можете не сомневаться.

– И Семен Семенович?

– И он тоже. Скоро вы сможете в этом убедиться.

– Но киллерша… она ведь столько всего натворила… Неужели это сойдет ей с рук?

– Не сойдет. Уверяю вас, она получит по заслугам.

«Вот заладил – не беспокойтесь, не сомневайтесь… тоже мне, психотерапевт! Мне не успокоительное нужно, мне нужно докопаться до истины».

– И Вероника Павловна? Она тоже все забудет? Ведь Журавлик… он не зря приходил в больницу, он и ее пытался убить!

– Да, потому что знал: так просто она это дело не оставит, обязательно узнает правду. Поэтому будет гораздо лучше, если она все забудет… Зачем портить человеку последние годы жизни?

Тут Надежда сообразила, как сделать так, чтобы старик не смог отделаться таким же обтекаемым ответом.

– А вот те кости, про которые говорил Журавлик… они действительно существуют, или это просто метафора, фигура речи?

– Почему фигура? Эти кости – удивительный, единственный в своем роде артефакт. Наверное, не будет преувеличением сказать, что это – сердце нашего мира. Они могут выбрать единственный из миллионов, миллиардов возможных миров.

– Кстати, о костях. Журавлик говорил, что все странности и неувязки начались с того, что эти кости выпали случайно.

– Совершенно верно. Священные кости попали в неподходящие руки. Дядя Журавлика, господин Крандиевский, был разумным и осторожным человеком и обращался с костями бережно, но после его смерти племянник отказался вернуть артефакт… законному владельцу. Он клялся, что будет очень осторожен с ними, и, разумеется, не выполнил своего обещания. Кости по небрежности выпали из шкатулки, и все пошло наперекосяк. Но нельзя безнаказанно нарушать законы Вселенной… нам пришлось немало потрудиться, чтобы восстановить утраченное равновесие… зато теперь кости вернутся на свое законное место и больше не попадут в случайные руки.

– И как они выглядят? – глаза Надежды Николаевны горели. – Вот бы взглянуть на такой необычайный артефакт! Впрочем, наверное, это невозможно…

– Почему же? В этой жизни нет ничего невозможного. Есть только вещи маловероятные. А эти кости… они гораздо ближе к вам, чем вы думаете.

Старик подошел к пюпитру, на котором лежала тетрадь Двоемыслова, и выдвинул его нижнюю часть. Там оказалось незаметное со стороны углубление, в котором лежала небольшая черепаховая шкатулка, отделанная золотом и перламутром, а в ней – две игральные кости из черного вулканического стекла. На гранях одного кубика были вырезаны широко открытые, словно удивленные глаза – от одного до шести, на гранях другого – человеческие ладони, тоже от одной до шести.

– Посмотрите на них, – проговорил старик тихим, взволнованным голосом, – немногим из людей довелось их видеть, но вы это заслужили. Жаль, что скоро вы не будете этого помнить…

– Не буду помнить? Почему?

– Почему? Почему вы так думаете?

Надежда Николаевна вздрогнула и очнулась.

Она сидела на неудобном, жестком стуле в длинном, ярко освещенном люминесцентными лампами коридоре. Несомненно, это был коридор участковой поликлиники. Рядом с ней, на точно таком же стуле, сидела Лиля Путова. Глаза ее были полуприкрыты: Лиля то ли спала, то ли просто дремала.

Перед ними, грозно нахмурившись, стояла приземистая тетка в сиреневой вязаной кофте, с волосами неестественного ядовито-рыжего оттенка.

– Вы что думаете, если раньше меня пришли, так раньше пройдете? – отчеканила тетка грозным голосом. – Ничего не выйдет! Посещение исключительно согласно предварительной записи! Вот у вас, к примеру, запись на какое время?

– На какое? – неуверенно переспросила Надежда, пытаясь вспомнить, что с ней было приключилось и как она оказалась в этом малопривлекательном месте. На белой двери напротив нее красовалась табличка: «Врач-невролог высшей категории Щукина П.П.». – Если ваше время, так вы и проходите, я ни на что не претендую…

– То есть как это – не претендуете? – продолжала клокотать «сиреневая» особа. – Мне от вас подачки не нужны! Если ваша запись раньше – тогда пожалуйста, а если позже – тогда извините! Я вас конкретно спрашиваю: на какое время у вас запись?

– Да ни на какое! – отмахнулась Надежда, и потянула Путову за руку. – Лиля, просыпайся, нужно идти отсюда!

– Что значит – ни на какое? – все не могла успокоиться «сиреневая» особа. – Что же вы, отдохнуть сюда пришли? Да еще и с подругой? Тут вам не здесь!

– Женщина, что вы так нервничаете? – примирительным тоном проговорил мужчина, сидевший чуть поодаль, перед кабинетом кардиолога. – Имейте в виду, все болезни от нервов! И нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются!

Надежда Николаевна покосилась мужчину, который ей был определенно знаком. Где-то она встречала его… в голове даже всплыло имя – Семен Семенович Захаров… но она никак не могла вспомнить, где же его видела и откуда знает, как его зовут. Мало того, у нее было странное ощущение дежавю: когда-то она, так же как сегодня, сидела в коридоре районной поликлиники и не могла вспомнить, как там оказалась.

Лиля открыла глаза, встряхнула головой и, оглядевшись, растерянно проговорила:

– Где это мы?

– Пойдем отсюда, – прошипела Надежда, поднимаясь. – Я тебе потом все объясню…

Она быстро пошла прочь по коридору, волоча за собой огромную полусонную Лилю, как маленький буксир тащит большую, тяжело нагруженную баржу.

– Наркоманки! – гремела им вслед «сиреневая» особа.

– Так что вы мне хотели объяснить? – спросила Лиля, когда они вышли из поликлиники.

Надежда нахмурилась: кто бы ей самой объяснил, что с ними произошло…

Они проходили мимо афишной тумбы, на которой красовалась яркая реклама циркового представления: «Только одно выступление в нашем городе! Только на нашей арене! Мировая сенсация! Знаменитые укротители зверей Роберт и Артур Окуневы со своей группой крупных хищников! Львы, тигры и леопарды в одной программе!»

На афише были изображены двое мужчин в сверкающих цирковых нарядах, а вокруг них стояли и сидели львы с косматыми гривами, огромные тигры и грациозные леопарды. Но один лев с особенно красивой золотистой гривой разлегся под ногами младшего брата, и тот незаметно трепал его за ухо.

Надежда замедлила шаги, приглядываясь к мужчинам на афише, потом перевела взгляд на льва и пробормотала:

– Цезарь… его зовут Цезарь.

– О чем вы? – спросила Лиля.

Надежда не ответила, мучительно пытаясь вспомнить. Братья Окуневы… а ведь Надежда тоже их где-то видела… или не видела, но слышала о них от кого-то…

Да что же такое происходит с ее памятью?

Она проснулась от какого-то неприятного, резкого запаха. Пахло химией, дезинфекцией, больницей.

Ну да, наверное, она в больнице…

Как всегда, прежде чем открыть глаза, она стала перебирать в памяти предшествующие события.

Встреча с заказчиком.

Этот человек вел себя очень странно… И заказ был необычный. Она даже не хотела браться за него, но других давно уже не было. Ее даже охватило беспокойство – может, ее считают слишком старой для серьезной работы? Может, ее исключили из из списка настоящих профессионалов?

Поэтому она и взялась за этот заказ, желая доказать всем – и коллегам по опасному ремеслу киллера, и потенциальным заказчикам, и в первую очередь самой себе, что она еще может работать.

Но когда работа была выполнена, этот мерзавец-заказчик, вместо того чтобы расплатиться, решил убить ее. Разве можно конкурировать с профессионалом на его поле? Разве можно пытаться убить киллера?

Вот и этот яйцеголовый идиот всего лишь отправил ее в больницу. А то, что не убивает нас, – делает нас сильнее. И теперь она отплатит ему сторицей… вот только выйдет из больницы – и рассчитается с ним!

Вдруг ярко вспыхнул свет, и совсем рядом прозвучал незнакомый раздраженный голос:

– Сельдереева, опять спишь в рабочее время?

Она осторожно открыла глаза и уставилась на особу в крахмальном белом халате, которая стояла перед ней, подбоченившись, и сверлила взглядом.

В голове внезапно всплыло имя этой особы и ее должность: старшая сестра Варвара Петровна.

Она напрягла глаза и прочла на бейдже: «В. П. Кремноземова».

Но откуда она ее знает, если видит первый раз в жизни?

– Это вы мне? – проговорила она, постаравшись сохранить в голосе ноты оскорбленного достоинства.

– Тебе, тебе, а кому же еще? – отчеканила Варвара Петровна. – Опять уединилась в пустой палате и улеглась спать! Тебе здесь не за это платят! Еще раз такое устроишь – и сделаю то, что давно обещала. Переведу тебя в морг!

– Не надо в морг… – машинально возразила она.

– То-то – не надо! Тогда давай впрягайся! В третьей палате судно вынести надо, и коридор не вымыт! Быстро встала, ноги в руки, и пошла работать! Тебе не за безделье платят!

– Или это деньги… – машинально ответила она.

Однако встала, вышла из палаты и, прежде чем выполнять то, что велела Варвара Петровна, подошла к зеркалу.

На ней был халат – не такой свежий, как на старшей сестре, но бейджик на лацкане присутствовал. И на нем черным по белому было напечатано: «Санитар Сельдереева Н.В.»

Стало быть, она и правда Сельдереева. И работает в этой больнице санитаркой. И будет работать, пока не выйдет на пенсию. Будет мыть этот коридор, и выносить судна, и терпеть беспричинные нападки Варвары Петровны…

А что ей такое виделось во сне?

Будто она профессиональный киллер и ее попытался отравить очередной заказчик…

Приснится же такое!