Felipe Fernández-Armesto

STRAITS

Beyond the Myth of Magellan

Опубликовано с согласия The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd и The Van Lear Agency LLC

© 2022 by Felipe Fernández-Armesto

© Коробейников А.Г., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри^®

Неудача не делает человека счастливым, но может принести ему славу. Метафорически говоря, за распятиями часто следуют воскресения. Иногда падению придает величие частичный, но впечатляющий успех, как то было с Александром или Наполеоном. Магеллан – личность исключительная, поскольку его провал был полным. Но и его слава кажется непоколебимой.

Португальцы, среди которых он вырос, и испанцы, к которым он принадлежал по праву натурализации, называют его своим соотечественником. Но его в прямом смысле глобальное значение, кажется, превосходит любой национализм. Многие страны собираются отметить 500-летие со дня его гибели[3]. Его имя – судя по его популярности среди профессионалов в области PR – знают абсолютно все; оно вызывает ассоциации с наукой, предпринимательским духом и достижениями. Его имя с гордостью – или по меньшей мере с надеждой – носят роскошный круизный лайнер, дорогостоящая компания в области медицинского страхования, а также фирмы, занимающиеся финансовым менеджментом и аэрокосмическим приборостроением. В честь Магеллана была названа миссия НАСА на Венеру. В последней главе этой книги приведены еще более странные случаи использования его имени на пользу себе со стороны людей, в разной степени невежественных или малозначительных. Судя по количеству компаний и проектов, носящих название «Магеллан», он кажется подходящим символом.

Между тем список его провалов почти не уступает списку названий, данных в его честь. В ходе путешествия, сделавшего его знаменитым, большая часть кораблей была утрачена, а все его подчиненные, кроме горстки уцелевших, погибли или были оставлены на чужих берегах. Доход, якобы полученный экспедицией, – не более чем миф. Магеллан даже не добрался до своего предполагаемого места назначения. В своих попытках найти кратчайший путь от Испании до островов Пряностей он не просто провалился, а настаивал на провале, когда он стал уже практически очевиден. Его амбиции – заполучить доходное имение – пошли прахом, потому что он наделал чудовищных ошибок. Он никогда не задумывался о кругосветном путешествии (и не совершил его), однако общее мнение продолжает приписывать ему этот успех. Путешествие Магеллана в глазах его почитателей имеет универсальную значимость, как первая передача радиосигнала или первая высадка человека на Луну: путешествие считается вкладом в развитие науки, а не демонстрацией грубой силы и материальной эксплуатацией – такой же, как у большинства других покойных белых исследователей.

Его намерения были имперскими, однако Магеллан пока что избег постколониального пересмотра и мести. Его действия, пусть храбрые и решительные, были ничуть не менее кровавыми и разрушительными, чем у большинства последовавших за ним конкистадоров. Но он умер, не успев основать какую-либо колонию, и это явилось очередным его провалом. В результате в отличие, например, от Колумба или Кортеса он оказался вне критических стрел антиимпериалистов. Из всех славных или некогда славных европейских исследователей времен «века экспансии» Магеллан кажется самым подходящим героем – или хотя бы менее очевидным злодеем – в нашу постколониальную эпоху политически корректных исследований.

Во многих отношениях он заслуживал той высокой оценки, которую получил. Среди его выдающихся качеств можно назвать бесстрашие, целеустремленность, способность переносить трудности и приверженность благородной, рыцарской манере поведения, о которой он много читал и которую хорошо усвоил. Кроме того, он обладал трудноуловимой, но очевидной харизмой, которая завоевывала ему преданность друзей и последователей в моменты опасности и трудностей – чего-чего, а этого в его жизни хватало. В его жизни, как мы увидим, можно найти множество причин, почему отважные исследователи заслуживают свою славу, даже если в их адрес выдвигаются настойчивые и анахронистические обвинения.

Но те, кто восхваляет Магеллана или пытается воспользоваться его славой, не знают, кем он был на самом деле. Им стоит поразмыслить лучше. Наиболее важные причины воздавать ему хвалу (о которых пойдет речь на этих страницах) отодвинуты в сторону причинами ложными. А человек, заинтересовавшийся Магелланом благодаря происходящим по всему миру празднованиям, которые достигли своего апогея в 2022 году, возможно, захочет отринуть мифы, найти правду и узнать больше о жизни путешественника и о его времени.

Источники не позволяют написать достаточно личную биографию, подобную жизнеописаниям Колумба или Веспуччи, потому что от Магеллана осталось мало его документов. Однако на страницах этой книги я постарался как можно тщательнее проанализировать все доступные нам тексты. В результате, как я считаю, мне удалось продемонстрировать личность Магеллана в большей степени, чем кому-либо из моих предшественников. В частности, я раскрываю развитие его характера, изменившегося со временем, а также указываю на остававшиеся доселе незамеченными источники, повлиявшие на его самовосприятие и послужившие ему образцом в формировании тех ценностей, что определили его временами непостижимое и путаное поведение. Его поступки, насколько можно о них судить по противоречивым повествованиям, описаниям и оценкам его современников, свидетельствуют о взаимодействии с миром, который его окружал; поэтому много времени я потратил на изучение контекста – начиная с мира, каким тот был во время Магеллана, во всяком случае в тех частях, где он жил, сражался и путешествовал.

Поскольку с уверенностью сказать нельзя почти ничего, а не самые достоверные предположения, мифы, умозаключения и прямая ложь закрепились в исторической традиции, я буду пытаться постоянно напоминать читателю о доказательствах и предлагать не соглашаться со мной, если я делаю предположение на основании собственного воображения и интуиции. Однако я должен отметить, что мои допущения основаны на доказательствах и опираются на длительное изучение темы. Впервые я начал работать с относящимися к делу источниками при редактировании The Times Atlas of World Exploration («Атласа Великих географических открытий The Times») около 30 лет назад. Я не работал для этой книги над главами, в которых фигурирует Магеллан, и сейчас не подписался бы под всем, что в ней сказано на эту тему. Но тот опыт разжег во мне интерес, с тех пор неугасимый. К истории Великих географических открытий я обращался постоянно и сейчас именно в общем контексте пытаюсь понять, что именно сделал Магеллан и до какой степени это имеет значение для современного мира.

По традиции всех предисловий я должен отчасти прибегнуть к самооправданиям. В некоторых местах, отраженных в тексте и критическом аппарате, я превысил обычные полномочия ученого, превратив косвенную речь в диалог. Надеюсь, привередливые читатели поймут, что в каждом подобном случае такой разрыв с научной традицией оправдан и что это позволяет оживить свидетельства и способствует лучшему пониманию событий. В главе 1, особенно при описании плаваний Магеллана по Индийскому океану и к берегу Суахили, я во многом основывался на своей предыдущей книге «1492». Настоящая книга главным образом писалась во время пандемии 2020–2021 годов, так что мне приходилось часто находиться в изоляции, что не всегда позволяло получить доступ к лучшим изданиям всех текстов. В подобных случаях я привожу в критическом аппарате как текст, которым пользовался в работе, так и более авторитетный его вариант, с которым впоследствии смогу при случае сравнить собственный источник. Переводил источники я сам во всех случаях, кроме отдельных оговоренных; однако, цитируя переводы рассказа Антонио Пигафетты о кругосветном путешествии, я использовал (опять же помимо отдельно указанных случаев) замечательную работу своего коллеги Теодора Кэчи. Он работал с изданием 1987 года, которое подготовила на основании самой авторитетной рукописи известная поэтесса и критикесса Мариароза Масоэро (сам я не имел возможности свериться с этим изданием); я сравнил перевод со знаменитым изданием Мосто и включил в сноски перекрестные ссылки.

Постоянно сталкиваясь с написаниями «Магеллан», «Магалланес», «Магальяеш», трудно сохранить последовательность в передаче имен. Вариант «Фернан Магеллан» по меньшей мере имеет то преимущество, что знаком читателям во многих странах мира и исключает возможные стычки между испанскими и португальскими исследователями. За исключением имен испанских монархов (которые передаю в кастильском варианте по причинам, изложенным далее), я использую английские варианты имен. Для географических названий, изменившихся в ходе деколонизации, я привожу новые варианты при первом упоминании.

Было бы невозможно написать эту книгу в столь неблагоприятных обстоятельствах без предварительной работы издателей источников, указанных в критическом аппарате. Особенно я хочу поблагодарить тех, кто много работал над публикацией в интернете свежих и точных расшифровок или факсимиле хорошо известных документов, прежде всего Кристобаля Берналя, Томаса Масона и Браулио Васкеса, а также их верных сотрудников в соответствующих архивах. Исследования, проведенные такими специалистами, как Ф. Борха Акинальде, Сальвадор Бернабеу, Хосе Мануэль Гарсиа и Хуан Хиль, дали в последние годы новые важные свидетельства или угол зрения. Иногда я не соглашаюсь с их интерпретациями, но без их трудов не было бы этой книги.

Я хочу также поблагодарить Гвидо ван Меерсбергена, благодаря которому появилась идея написания этой книги; Тессу Дэвид, которая убедила меня эту идею реализовать и дала ценные советы по поводу того, как это сделать; Эндрю Гордона, который благородно разрешил мне работать на сей раз с другим, конкурирующим агентом; Майкла Фишвика, Нильса Хупера, Франсиско Рейнкинга и Элизабет Магнус – самоотверженных и проницательных редакторов; а также Себастьяна Арместо, Теодора Кэчи, Джойс Чаплин, Криса Лэйна, Мануэля Лусену Хиральдо, Линкольна Пэйна, Карлу Ран-Филлипс и Санджая Субрахманьяна, которые были так любезны, что прочли эту книгу в черновиках полностью или частично и оказали мне большую помощь, указав на очевидные ошибки. Все возможные оставшиеся фактические несоответствия и неудачные выражения только на моей совести. Я благодарен коллегам, студентам и персоналу Университета Нотр-Дам за создание прекрасной среды для обучения и преподавания, а в особенности – сотрудникам Хесбургской библиотеки за то, что, несмотря на вирус, охвативший мир в период моей работы, они продолжали снабжать меня материалами. Эта книга не воспевает «великих людей», но у нее есть свои герои.

«Пиши о том, что знаешь», – говорил Роберт Грейвс, который сам редко следовал собственной максиме. Эта фраза стала шиболетом для преподавателей литературного творчества, но при этом она кажется постыдной: слишком легкой, беспроблемной, ограниченной, нацеленной исключительно на успех. Напротив, неведомое притягивает как магнит: это приглашение к решению вечных запутанных проблем, соблазн отступающего горизонта, манивший Магеллана. Все это дало ему возможность придумать себе совершенно неправдоподобные истории, в соответствии с которыми он и пытался поступать в жизни. В грязных и пыльных классах, увешанных педантичными схемами, история – это «только факты». Для меня факты – лишь сырье для проблем, в первую очередь проблем нерешаемых, которые ускользают от тебя каждый раз, когда подступаешь к их решению.

Думаю, что о Магеллане я знаю столько, сколько вообще может знать современный человек. Я могу указать на противоречия в источниках. Я могу обвинить своих предшественников в ошибках и разобраться в хронологических неувязках. Я могу обратить внимание на самые разные детали, связанные с Магелланом: например, как и предыдущие исследователи, я знаю, сколько именно стрел (21 600) и магнитных игл компасов (35) фигурирует в описании кораблей Магеллана, сколько он взял с собой песочных часов (18 штук), бочонков с анчоусами и тонн хамсы[4].

Я также считаю, что знаю – или с уверенностью могу предположить – многое о его внутреннем мире: о трагически непомерных амбициях, героическом самообмане, постоянно досаждающем чувстве собственной правоты, несколько извращенном чувстве юмора. Все это будет отражено на следующих страницах. Я могу описать то, как со временем менялся его характер, и воссоздать странную религиозную экзальтацию, сопутствовавшую ему в смерти. Но кое-что от меня все же ускользает. Магеллан был одним по меньшей мере из 150 человек, погибших во время его путешествия. Если вывести за скобки тех, кто выжил благодаря тому, что был оставлен по дороге или попал в плен, то уровень смертности составит около 90 %. Даже по стандартам того времени, когда чрезмерно оптимистичные путешествия часто заканчивались провалом, проект Магеллана выходит за всякие рамки. Объективно говоря, шансы не просто на успех, но даже на выживание были минимальными. Как мы увидим, за отданные жизни не последовало никакой компенсации. Несмотря на уверения предыдущих историков, баланс доходов и расходов не сошелся. Путешествие под руководством Магеллана не выполнило ни одной из заявленных целей.

Почему же такое чудовищное предприятие показалось привлекательным не только тем, кто непосредственно рисковал своей жизнью, но и пайщикам, вложившим в него свои деньги? Не уверен, что понимаю это или вообще могу понять. Жизнь в то время ценилась дешево, и причины этого во многом очевидны – со временем мы до этого дойдем. «Поднять паруса, – писал Луис де Камоэнс, много путешествовавший поэт, описавший в 1572 году в стихах португальскую историю мореплавания, – необходимо. Остаться в живых? Это уже излишне»[5]. Почему такое искажение здравого смысла могло казаться разумным? Почему жизнями моряков можно было пренебрегать – в гораздо большей степени, чем чьими-либо еще? Почему Магеллан и некоторые из его подчиненных продолжали упорствовать, даже когда перспективы становились все более мрачными? Что побуждало короля Испании и прижимистых купцов из Севильи и Бургоса верить в Магеллана? Почему они выложили деньги по предложению человека, который имел репутацию предателя, не обладал должным опытом, а его приятель-ученый Руй Фалейру, если бы его обследовали современные психиатры, был бы попросту признан сумасшедшим?

Чтобы разрешить эти проблемы, следует прежде всего попытаться разобраться в возможностях и ограничениях мира, в котором жил Магеллан.

Этот мир был полон парадоксов. В любом учебнике вы прочтете, что век Магеллана был «эпохой экспансии», временем поразительных новых открытий. В Европе в эпоху Возрождения началось обращение к античной классической традиции, которая готовила умы к новому искусству, новой философии, новым поискам и которая распространилась почти на весь земной шар, включая известные части Америки и Экваториальной Африки. Это было первое действительно глобальное интеллектуальное направление[6]. Когда Магеллан вышел в море, стала подавать первые признаки так называемая научная революция. Она позволила Западу, прежде отстававшему от Востока, поравняться с ним, а в некоторых отношениях (примерно в течение следующих 100 лет) и превзойти китайскую науку и технологии. Тем временем глобальный экологический обмен разбросал биологические виды по всему прежде разделенному миру: в новом окружении оказались люди, животные, растения и микробы. Историческая традиция упорно утверждает, что время Магеллана приблизительно совпало с «истоками современности»: распределение мировых религий и их деноминаций стало обретать современные очертания; некоторые из самых распространенных современных языков и литератур стали обретать форму, понятную и современным читателям. Крупнейшие мировые цивилизации – христианский, исламский и буддистский мир – стали расширяться в прямом смысле, обретать все новые территории и людей, тянуться навстречу друг другу в культурном смысле, распространять конфликты, коммерцию, контакты – и контактные инфекции.

Индийский океан, где в 1505 году начались морские приключения Магеллана, в то время был богатейшим в мире центром коммерции. Вплоть до 1490-х годов на большинстве европейских карт мира XV века Индийский океан изображался замкнутым и недоступным по морскому пути из Европы, за что следует сказать спасибо влиянию «Географии» чрезвычайно почитаемого в то время космографа II в. н. э. из Александрии Клавдия Птолемея. Толкования его текстов определяли взгляды самых образованных европейцев конца XV века, как видно по данному примеру из «Космографии» Себастьяна Мюнстера: карта была создана в 1480-х годах, но перепечатывалась вплоть до 1550-х, притом океан по-прежнему показывался со всех сторон окруженным сушей. Ангелочки-путти дуют на мир с покрытого облаками небесного свода. Магеллан сохранил элементы описания Птолемея, включая полуостров к востоку от Индии, здесь помеченный как «India extra Gangem» («Индия за Гангом»), и остров Тапробана, примерно соответствующий современной Шри-Ланке. Испанские космографы утверждали, что меридиан большого залива, подписанного «Sinus Gangeticus» («Гангский залив»), служит разграничительной линией для зон навигации, согласованных между Испанией и Португалией. Библиотека Джеймса Белла Форда, Университет Миннесоты

Как все это могло произойти в тот период, который был, помимо прочего, эпохой чумы и холода?[7]

Казалось бы, странно было бы ожидать масштабных миграций, долгих походов или взрыва изобретательности в условиях общей суровости природы[8]. Климат и эпидемии задают контекст всего происходящего, причем климат имеет первостепенное значение, так как от него зависят болезни. Жизнь Магеллана пришлась примерно на середину одного из самых резких периодов прекращения глобального потепления со времен так называемого позднего дриаса (почти 12 000 лет назад). «Малый ледниковый период», продлившийся с середины XIV до начала XVIII века, причинил серьезный и вполне измеримый ущерб тем обществам, которые затронул: голод, частые войны, восстания, эпидемии. Холоднее всего было к его концу, что породило рассказы об ужасном оледенении всего подряд: от бороды французского короля до целых соленых морей[9].

Во время карьеры Магеллана даже близко не было таких суровых условий или событий, а в первой половине XVI века температура, судя по всему, была более умеренной, чем до или после этого времени. Тем не менее в тех частях мира, для которых доступны количественные данные, весенние и зимние температуры были, как правило, в среднем на 1–2 °C ниже, чем мы считаем нормальным сегодня (судя по средним значениям первой половины XX века)[10]. Как мы увидим, команда Магеллана постоянно жаловалась на холод и по этой причине угрожала мятежом.

Холоду сопутствовали постоянные вспышки смертельных заболеваний[11]. В то время люди называли все такие болезни чумой, объединяя в этом термине болезни, связанные со сложной экологией, блохами (переносчиками патогенов) и грызунами (их хозяевами)[12]. Все эти болезни приносили неисчислимые страдания. С середины XIV до начала XVIII века (то есть в период, соответствующий малому ледниковому) никого в Европе не изображали с той же частотой, как Мрачного Жнеца при исполнении своих смертоносных обязанностей, выбирающего партнера по жуткому танцу без оглядки на возраст, пол или внешность[13]. В 1493 году, незадолго до того, как Магеллан стал пажом при португальском дворе, в «Нюрнбергской хронике» появился примечательный текст под изображением танцующих мертвецов в разной степени гниения. Они радостно демонстрируют разлагающуюся плоть и трясут костями, не обращая внимания на пожирающих их червей и выпадающие внутренности.

Ничто не может помешать их веселью. Так и хочется сказать, что мертвецы показывают joie de vivre – радость жизни. В тексте есть слова песни, под которую трупы поднимаются из могил: «Нет ничего лучше Смерти». Смерть справедлива, поскольку ожидает всех. Смерть милостива, потому что избавляет стариков от горестей. Посещая узников и больных, Смерть соблюдает заповеди Христа. Смерть милосердно освобождает жертв от страданий. Смерть мудро презирает земные блага и тщеславие обладающих властью и богатством.

Когда эпоха чумы отступила, Смерть стала менее знакомой, и оттого, по всей видимости, ее стали меньше бояться. Сейчас смерти стараются избегать. О ней говорят эвфемизмами: «возлюбленный… скончался». Магеллан и его современники были знакомы со смертью не понаслышке, так что нам трудно их понять.

Постоянно возвращающиеся эпидемии в какой-то мере бросают вызов нашим представлениям о том, что их вспышки дают уцелевшим иммунитет. Однако противоречие может разрешить высокий темп микробных мутаций. Причиной многих, если не большинства эпидемий служила бацилла бубонной чумы Yersinia pestis. В бактериях чумы, сохранившихся в ДНК жертв чумы разных эпох, имеются и небольшие, и значительные ее вариации[14]. Однако неизменным оставалось одно: хотя причины, по которым преобладавшие в то или иное время штаммы бактерий так реагировали на изменение температуры, остаются неизвестными, несмотря на большое количество работ на эту тему, связь с похолоданием можно считать установленной. «Черная смерть» 1348–1350 годов последовала за понижением температуры в Северном полушарии. Отступление чумы совпало с возобновлением глобального потепления[15].

Во взрослые годы Магеллана чума никуда не отступала, хотя население в Европе росло. В Англии произошли три вспышки «великой чумы», или «великого мора», только за два первых десятилетия XVI века. Судя по частоте, с которой городской совет Эдинбурга принимал карантинные меры вплоть до того, что мы назвали бы сейчас «локдауном», город с 1498 по 1514 год так и не избавился от чумы[16]. В Лейпциге в 1521 году знахари готовили «первые в истории Германии брендовые лекарства» именно от чумы[17]. В 1520 году в Базеле собралась настоящая международная медицинская конференция по вопросу мер ее предотвращения.

На Пиренейском полуострове во время самой суровой за время жизни Магеллана зимы 1505/06 года чума пришла в Эвору, Лиссабон, Порту и Севилью. В Барселоне эпидемии фиксировались в 1501, 1507, 1510 и 1515 годах. Эпидемии 1507 и 1510 годов распространились по всему восточному побережью Испании вплоть до запада Андалусии. Годы с 1507-го по 1509-й были, по некоторым данным, самыми смертоносными со времен «черной смерти». Вспышка 1507 года убила одну десятую всех каноников Кадисского собора, а андалусский священник и усердный летописец Андрес де Бернальдес утверждал, что только в мае случилось 30 000 смертей. Годом ранее из-за обвинений евреев в распространении чумы произошел погром в Лиссабоне[18]. Пока Магеллан плавал, чума возникла в Вальядолиде и перекинулась на Валенсию, Кордову и Севилью, где собирался его флот. Землетрясение 1519 года в Хативе и последовавший за этим чрезвычайно дождливый год считались современниками предвестниками новой чумы, разразившейся в Лиссабоне, Валенсии, Сарагосе и Барселоне, откуда она не уходила до 1521 года[19]. Чума и холод не затмевали и других традиционных причин страданий и смертей – например, в 1513 году засуха случилась в долине реки Гвадианы, а в 1515 и 1516 годах и на всем полуострове. В 1521–1522 годах всей Португалии угрожали засуха и голод[20].

Впрочем, в одном отношении карьера Магеллана совпала с беспрецедентно агрессивным ростом эпидемических заболеваний в мире: патогены Старого Света распространились на другие континенты наряду с иной биотой в рамках глобального экологического обмена, который спровоцировал Колумб, перевезя товары Старого Света в Новый и наоборот во время своих первых трансатлантических путешествий[21]. Прибытие испанских поселенцев (или, возможно, кого-то из последовавших за ними колонистов) на Эспаньолу в 1493 году принесло на новые территории неизвестные болезни, с которыми не смогла справиться иммунная система туземцев. Последовал резкий рост смертности, и в 1519 году монахи, которым испанская корона поручила контроль за колониями, оставили надежду на то, что аборигены останутся живы[22]. Местные жители практически полностью вымерли. Ко времени путешествия Магеллана испанцы таким образом практически истребили жителей Карибских островов и принесли эпидемии и на сушу Центральной Америки. «Дыхание испанца» разносило болезни так эффективно, что уровень смертности доходил до 90 %[23]. Жизнь ценилась дешево не из-за того, что на Земле в то время жило много людей. Эра Магеллана отличалась от нас не так уж сильно, однако люди меньше ценили жизнь и гораздо больше – смерть. В те времена смерть правила бал.

Так или иначе, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, в различных отдаленных друг от друга уголках мира происходило ускорение экономической активности и территориальных завоеваний. «Век экспансии» действительно начался, но дело было не в европейской экспансии, как утверждают многие историки, а в расширении мира в целом. Мир не ожидал пассивно, пока его мановением волшебной палочки изменят европейцы. Иные общества творили собственную магию, превращая государства в империи, а культуры в цивилизации. Вдали от постоянных эпидемий, приостановивших экономический рост в большей части Евразии, возникали государства, по сравнению с которыми католические страны Европы выглядели карликами. Едва ли не самые динамично и быстро развивающиеся общества XV века сформировались в доколумбовой Америке и Африке южнее Сахары. В плане территориальных завоеваний и военных успехов в сражениях с противником африканские и американские империи превосходили все европейские государства вплоть до установления всемирной испанской монархии в XVI веке.

Даже Испания и Португалия примерно за 30 лет до осуществления проекта Магеллана смотрелись бледно по сравнению с темпами расширения других империй. Ацтеки и инки превосходили испанцев как завоеватели, пока пришельцы из Европы необъяснимым образом не поглотили их империи буквально в один присест – всего за пару десятилетий начиная с 1520 года. Ацтекский правитель, встретивший Кортеса, был самым активным завоевателем в истории своего народа. Он оперировал войсками от устья реки Пануко до залива Соконуско, собирал дань – кукурузой, фасолью, какао, золотом, нефритом и перьями экзотических птиц – с 44 новых покоренных народов. Уайна Капак, умерший незадолго до вторжения испанских конкистадоров в Перу, превратил государство инков в одно из самых быстрорастущих в эпоху Магеллана, расширил его границы во всех направлениях, завоевал каранков на территории современного Эквадора и, как утверждается, утопил 20 000 побежденных воинов в озере Явар-Коча.

Тем временем Россия в 1490-х годах расширяла свое государство к северу, отправляя экспедиции за Северный полярный круг и на восток от Камы и Оби. В то же десятилетие, когда Магеллан отправился в свое путешествие, царь[24] завоевал Смоленск и укрепился на Днепре. Пока Магеллан готовил свой флот, Москву в качестве посла Священной Римской империи посетил Сигизмунд фон Герберштейн. Он слышал пророчества некой непонятной шаманки, известной как Золотая старуха, которая предсказывала России будущее своего рода ледяного Эльдорадо, среди «людей чудовищного вида» и «рыбы с человеческим образом»[25][26].

Незадолго до того, как Магеллан отправился в свою великую экспедицию, турки захватили Египет и стали распространять свой контроль или влияние по всему южному побережью Средиземного моря. Тем временем в Западной Африке Аския Мохаммед Туре укрепил позиции империи Сонгай в обширной долине Нигера. В Восточной Африке, где Магеллан в 1510 году участвовал в военной кампании по обеспечению безопасности португальских прибрежных крепостей и получению доступа к торговле золотом, солью и слоновой костью, империя Мономатапа завоевывала земли от Лимпопо до Замбези. В 1520 году португальский посол в Абиссинии решил было, что нашел сказочное царство пресвитера Иоанна: так впечатлен он был тысячами красных шатров, в которых размещалась на переходах армия негуса. Имперские привычки распространялись по всему миру, а там, где империализма никогда и не было, образовывались новые империи.

Магеллан родился в небольшом государстве – Португалии, а умер в попытках создать великую империю для Испании. За время его жизни обе монархии, которым он служил, стали центрами формирования самых новых и динамичных империй мира, беспрецедентных по своему размаху и разнообразию входивших в них культур и среды. За время своей карьеры он побывал в таких местах, которые были недоступны предыдущему поколению. В молодости он восемь лет – с 1505 по 1513 год – провел в Индийском океане, барражируя близ берегов Африки и Индии и участвуя в строительстве Португальской империи, захватывая в 1511 году Малакку и узнавая о загадочных островах за океаном, которые станут центром притяжения его дальнейшей карьеры. С 1513 по 1517 год он сражался за Португалию в Марокко. Во время путешествия из Испании, начатого в 1519 году, он забрался на юг Атлантического океана дальше любой предшествующей европейской экспедиции, а затем, насколько нам известно, первым за одну экспедицию пересек Тихий океан и побывал на архипелагах, расположенных на его краю и ныне известных как Марианские острова и Филиппины. Мы совершим ознакомительный тур по местам за пределами Пиренейского полуострова, которые сыграли важную роль в жизни Магеллана, а в следующей главе вернемся к началу его жизни и образования.

В Северной Африке наиболее успешная в то время империя – Османская – никак не могла расшириться за пределы пустыни, ограничивавшей ее владения. К западу от Египта, вдоль африканского побережья Средиземного моря, процветало множество небольших государств, основанных на доходы от торговли или пиратства: здесь как раз был перекресток средиземноморского и сахарского торговых путей. Первым проливом, определившим жизнь Магеллана, был тот, что отделял западную часть Северной Африки от Пиренейского полуострова. Марокко, где он провел большую часть трехлетней военной кампании, было королевством на рубеже исламского мира, сдерживавшим натиск христиан. В 1465 году наследственные визири династии Маринидов совершили государственный переворот, но вынуждены были отражать натиск других претендентов из пустынных сект, некоторые из них утверждали, что якобы происходят от пророка Мухаммеда. Последователи аль-Джазули, убитого суфийского имама, подняли в стране восстание, объезжая марокканские города с его набальзамированным трупом. Это ослабило государство перед вторжениями из Испании и Португалии. Для пиренейских монархов Северная Африка являлась естественной целью расширения собственного полуострова, легитимной зоной военных действий. В качестве оснований для завоеваний выдвигалось то, что в древности Северная Африка составляла одно политическое целое с Испанией и некогда была христианской землей, которую и необходимо отобрать у исламских узурпаторов. Португальцы стремились захватить порты к западу от Гибралтарского пролива. Там, как мы увидим, и служил Магеллан, обороняя новые португальские территории от новых наследников аль-Джазули – рода Саадитов из долины Драа в современной Западной Сахаре, утверждавших, что ведут происхождение от самого пророка, а в 1509 году объявивших джихад и организовавших конфедерацию племен, которая сперва фактически, а затем формально стала править Марокко.

Приключения Магеллана за Гибралтарским проливом были лишь кратким эпизодом в его заморской карьере, в основном проведенной в более отдаленных проливах, через которые проходили прибрежные маршруты Азии на берегах Индийского океана – от Ормуза до Малакки (сейчас пролив принято называть Молуккским) на восток.

Здесь жизнью управляет муссон. К северу от экватора зимой преобладают северо-восточные ветры. В конце зимы направление ветра меняется, и он, как правило, устойчиво дует с юга и запада, поглощаясь азиатской сушей, когда воздух нагревается и поднимается над континентом.

Регулярность системы ветров сделала этот океан древнейшей и богатейшей в мире зоной коммерческих дальних плаваний, чему завидовали сравнительно бедные и замкнутые христианские государства. Спланировав экспедиции так, чтобы воспользоваться предсказуемыми изменениями в направлении ветра, мореплаватели могли быть уверенными в том, что благоприятный ветер доставит их к месту назначения, а затем домой. Более того, в Индийском океане, по сравнению с другими удобными для навигации морями, постоянство сезона муссонов позволяло быстро передвигаться в обоих направлениях. Судя по сохранившимся древним и средневековым источникам, путешествие по Средиземному морю с востока на запад против ветра занимало от 50 до 70 дней. А при помощи муссона корабль мог пересечь весь Индийский океан от Палембанга на Суматре до Персидского залива за более короткий срок. За три-четыре недели от Индии можно было добраться в любой порт Персидского залива и обратно.

Муссон значительно ускорял плавание, но океан был бурным и небезопасным. Кроме того, в него было сложно войти, а затем сложно его покинуть. Летом с востока в океан было почти не попасть, поскольку у берегов бушевали тайфуны. Южные подступы охраняли яростные шторма. Никто из тех, кто знал славу этих вод, не совался в район между 10 и 30 ° южной широты и 60–90 ° восточной долготы в сезон ураганов. На протяжении большей части истории, таким образом, в этот торговый рай попадали только жители окрестных государств или немногие сухопутные путешественники из Европы или Армении. Более того, вся торговля была внутренней. Купцы Индийского океана совершенно не собирались выходить на своих судах за пределы системы муссонов и не интересовались другими рынками.

Одна вымышленная испанская мать советовала сыну: «Держись богатых – что-нибудь от них да отвалится» (Arrimarse a los buenos por ser uno de ellos). Европейцам очень хотелось найти способ прикоснуться к богатству региона, даже оставив за скобками привлекательные продукты, которые нельзя было найти где-либо еще. Однако в XV веке в регионе произошли значительные изменения, связанные с растущим всемирным спросом (и, соответственно, предложением) на специи и ароматические вещества, главным образом на перец. Эти продукты продавались богатым покупателям из Китая и Юго-Восточной Азии, а также, хотя в меньшей степени, из Европы, и были самыми прибыльными в мире из расчета цены на единицу веса. Пока никому не удалось удовлетворительно объяснить причины, по которым произошел такой резкий рост спроса. На рынке доминировал Китай, обеспечивавший больше половины мирового потребления, но Европа, Персия и Османская империя стали поглощать еще больше. Конечно, сыграл свою роль рост населения, но увеличение спроса на специи, похоже, намного его опережало. Традиционное объяснение – дескать, повара маскировали специями вкус и запах подгнившего мяса – не выдерживает критики[27]. В средневековом мире продукты были в среднем гораздо более свежими, чем в современных урбанистических и индустриальных обществах, а те из них, что не потреблялись сразу же, уже можно было надежно законсервировать. Говорилось об изменении вкуса, но никаких свидетельств этому тоже нет: моду на специи породил неизменный спрос на резкие вкусы, который виден и сейчас по успеху в мире мексиканской, индийской и сычуаньской кухни; те же обстоятельства и в то же время способствовали спросу на сахар, который стал популярен не из-за новизны вкуса, а потому, что на расширяющемся рынке сделался более доступен[28]. Бум специй был частью общего, пока еще не до конца изученного резкого улучшения экономических условий по всей Евразии. Особенно заметно это стало в Китае, где повышение благосостояния сделало дорогие пищевые добавки доступными более широким слоям населения: смута, которая привела к воцарению династии Мин, улеглась и сменилась долгим периодом относительного покоя и внутренней стабильности.

Одним из последствий повышения спроса стало то, что производство специй началось на новых территориях. Перец, традиционно выращивавшийся на Малабарском берегу Индии, и корица, некогда ограниченная территорией Шри-Ланки, распространились по всей Юго-Восточной Азии. Перец в XV веке стал главным продуктом экспорта Малайзии и Суматры. Камфара, саппановое и сандаловое дерево, ладан и гвоздика – все, чему приписывалась медицинская и кулинарная магия, – вышли за пределы своего традиционного ареала. Тем не менее регионы сохраняли свою специализацию в достаточной степени, чтобы обеспечивать огромные доходы корабельщикам и торговцам. Коммерческие возможности Индийского океана не позволяли арабам, торговым сообществам суахили, персам, индийцам, яванцам и другим островитянам сидеть на месте. Однако они уже не справлялись с межрегиональной торговлей в условиях новых масштабов спроса. Вот почему они в целом благожелательно встретили в XVI веке пришельцев из Европы, хотя те вели себя грубо, по-варварски, а часто и просто жестоко: их появление добавило логистических мощностей, а следовательно, внесло свой вклад в общее увеличение благосостояния.

Парадоксальным образом бедность европейцев сыграла им на руку в конкуренции с местными торговцами: она стимулировала исключительно широкий по стандартам того времени охват территорий, вынуждая отправляться за море из-за ограниченности экономических ресурсов на родине и удешевляя их услуги по сравнению с обитателями берегов Индийского океана.

Искать способы попасть из Европы в Индийский океан очень даже стоило. Это сегодня Европа – магнит для мигрантов из более бедных стран. В дни Магеллана же все обстояло ровно наоборот: Европа считалась сравнительно бедной периферией, жителей которой в богатых обществах, располагавшихся в Азии на побережье океана, презирали как варваров. Европейские купцы мечтали заполучить долю на самых богатых торговых маршрутах и самых процветающих в мире рынках. Широко распространенное мнение о том, что первым в глубь Индийского океана проник в 1498 году Васко да Гама, обогнув мыс Доброй Надежды, – вульгарная ошибка. Уже в Средние века итальянские купцы часто вели там торговлю, однако путь был слишком долгим, тяжелым и опасным, чтобы сулить большую прибыль. Из Средиземного моря европейским купцам нужно было попасть в Александрию, дальше двигаться вверх по Нилу и оттуда перебираться с верблюжьим караваном от первого или второго порога на побережье Красного моря, где им приходилось дожидаться наступления муссона, чтобы добраться до Адена или Сокотры. На севере Красного моря плавать нежелательно: навигация там была чрезвычайно опасной[29]. Был и альтернативный маршрут: европейцы могли попробовать добраться через Османскую империю до Персидского залива, если дело происходило в краткий момент перемирия и передышки в религиозной вражде. В любом случае они все равно оказывались без собственных кораблей. Это ограничение было потенциально роковым, потому что европейцам практически нечего было предложить жителям бассейна Индийского океана, кроме услуг грузоперевозки.

Большую часть западных предпринимателей, работавших в Индийском океане до появления там Васко да Гамы, мы знаем только по случайным упоминаниям в архивах[30]. Торговцы редко записывали свои впечатления. Сохранились, однако, два обстоятельных отчета XV века: первый был составлен Николо Конти, который в 1420-х годах добирался на восток как минимум до Явы, второй – генуэзцем Джироламо ди Санто-Стефано, совершившим столь же долгий путь с торговыми целями в 1490-х годах. В этих источниках описаны те условия, с которых начинали их португальские последователи, включая и Магеллана.

Конти решил добраться до Индийского океана по суше через Персию до Персидского залива, где сел на корабль до Камбея в Бенгальском заливе. Санто-Стефано избрал другой традиционный маршрут. Вместе со своим деловым партнером Джироламо Адорно он поднялся вверх по Нилу, пересел на караван до Красного моря и отправился через океан из Массауа – порта, находившегося в то время в основном под контролем Эфиопии.

Вернувшись, Конти обратился к папе за отпущением грехов: в Каире ему пришлось отречься от христианства, чтобы спасти жену и детей, которые ехали с ним[31]. Свою историю он пересказал одному флорентийскому гуманисту, который отредактировал ее в духе поучительного рассказа о непостоянстве фортуны. Когда Санто-Стефано в 1499 году описывал свои приключения в Индийском океане, он тоже сосредоточился в основном на жалобах на горькую судьбину, которая ополчилась на него «за грехи». Если бы ему повезло, он мог бы разбогатеть и почивать на лаврах, но состояние уплыло из рук, так что ему пришлось броситься к ногам покровителей – что, собственно, он и делал в своем рассказе. «Но кто может бросить вызов судьбе?» – спрашивал он[32]. Они с Адорно добрались до Северной Суматры, откуда морем отправились в Пегу в Бирме – вероятно, с целью принять участие в торговле драгоценными камнями. Дела шли у них чрезвычайно медленно. На обратном пути в Суматре местный правитель отобрал их груз, в том числе ценные бирманские рубины. В 1496 году Адорно умер «после двадцати пяти дней страданий» в Пегу, где «его тело было похоронено в какой-то заброшенной церкви, куда никто не приходил»[33].

Вполне логично, что Конти и Санто-Стефано, будучи купцами, описывали товары во всех местах, где бывали, проявляя особый интерес к специям и ароматам. Санто-Стефано рассказывал о сушке зеленого перца в Каликуте, изобилии корицы на Шри-Ланке, доступности перца на Суматре, расположении сандалового рынка на Коромандельском берегу Индии. Описание Конти производства ароматического масла из плодов корицы на Шри-Ланке явно сделано по собственному опыту, хотя в других случаях он явно выдавал за свидетельство из первых рук то, о чем просто читал. Он рассказывал о камфаре и дурианах («Их вкус разнится, как у сыра»)[34] на Суматре. Особенно интересуясь драгоценными камнями, оба путешественника старались разузнать, где «растут» рубины, гранаты, гиацинты и хрусталь. Оба занимались и разведкой. Санто-Стефано заинтересовался разведением слонов для военных действий и подтвердил слова Конти о том, что властитель Пегу содержит у себя 10 000 боевых слонов.

Все их наблюдения выдают трезвый расчет. Однако там, где они поддаются обаянию экзотики, здравый смысл им изменяет. Они описывают мир наизнанку, в котором убийство – моральное деяние, змеи летают, чудовища ловят рыбу, зажигая на берегу костры, к которым она направляется неотвратимой силой, а в шахты запускают грифов и орлов для добычи алмазов[35]. Некоторые их рассказы напоминают сказки о Синдбаде-мореходе, что свидетельствует о том, что авторы действительно получили знания о Востоке из первых уст. Тяга к сенсациям особенно видна по их одержимости сексом. Санто-Стефано описывал, как индийцы «никогда не женятся на девственницах» и предлагают потенциальных невест незнакомцам для дефлорации «на 15–20 дней» перед свадьбой. Конти тщательно перечислял гаремы великих правителей и высоко оценивал хладнокровие их жен, совершавших сати, то есть бросавшихся в погребальный костер своих умерших мужей.

В Индии он обнаружил огромное количество борделей, привлекающих посетителей «сладостными ароматами, притираниями, льстивыми речами, красотой и юностью», и сделал вывод о том, что индийцы «чрезвычайно привычны к распутству», но при этом мужская гомосексуальность «здесь излишня и совершенно неизвестна»[36]. В бирманской Аве женщины высмеяли слишком маленький пенис Конти и посоветовали ему держаться местной традиции – засовывать под кожу с десяток золотых, серебряных или медных шариков размером примерно с небольшой фундук – «и с этими включениями и опуханием члена женщины испытывают самое утонченное удовольствие». Однако Конти отказался, «потому что не хотел, чтобы его боль стала источником удовольствия для других»[37].

В целом отчеты торговцев создают впечатление о мире изобилия и покоя. За Гангом, согласно переводу книги Конти, сделанному в эпоху Елизаветы I, люди «схожи с нами в обычаях, жизни и поведении; они имеют роскошные и чистые дома, вся их посуда и домашняя утварь вообще очень чиста; здешние придворные и богатые купцы ведут жизнь благородных людей, избегая злодейств и жестокостей»[38].

Если на Востоке чего-то и не хватало, так это оборота грузоперевозок, который удовлетворял бы нужды высокопродуктивной экономики и активной торговли региона. Санто-Стефано поражался связанным веревками судам, которые везли его по Красному морю и через Индийский океан. Но хотя эти суда были хорошо спроектированы, хорошо построены и отлично управлялись, их не хватало для перевозки всех необходимых грузов.

В результате в 1490-х годах Индийский океан находился в ожидании нового будущего, в котором европейские захватчики монетизируют свои преимущества. Чтобы это будущее сбылось, европейцам нужно было попасть в океан со своими кораблями. Поскольку на продажу им предложить было нечего, надо было найти другой способ ведения дел, и лучшим вариантом было участие в грузоперевозках. Без собственных кораблей такие купцы, как Конти и Санто-Стефано, мало чем отличались от бродячих коробейников. Индийский океан был так богат и производителен, так полон спроса и изобилен предложением, что на этот рынок могло выйти куда больше перевозчиков, чем их в то время существовало. Любой европеец, который дошел бы сюда с кораблями, наверняка бы сделал себе состояние.

Добиться этого можно было лишь одним способом – отправиться на судах вокруг южной оконечности Африки. Но возможно ли вообще было столь долгое и опасное путешествие? Выдержали бы его корабли того времени? Могли они взять с собой достаточно еды и воды? Более того, было даже не до конца понятно, получится ли таким образом попасть в океан. В то время самым уважаемым географом являлся Клавдий Птолемей, живший в Александрии во II в. н. э. Его «География» была излюбленным чтением по данному вопросу на Западе с начала XV века, когда текст сделался общедоступен. Его читатели, как правило, ошибочно полагали, что Индийский океан со всех сторон окружен сушей и попасть туда морским путем нельзя. На картах мира того времени отражались идеи Птолемея: океан рисовали огромным озером, окаймленным на юге длинной полосой земли, простирающейся от Юго-Восточной Африки вплоть до оконечности Восточной Азии. Сказочные богатства Индии и острова Пряностей находились внутри, как драгоценности в сейфе[39].

Хотя это представление и было ошибочным, его можно было понять. Торговцы, действовавшие в Индийском океане, придерживались надежных маршрутов, которые обслуживались предсказуемыми муссонами: это обеспечивало движение в обе стороны между большей частью торговых городов приморской Азии и Восточной Африки. Немного смысла отправляться туда, где океан сотрясают лавины штормов, или спускаться южнее Мозамбика, где на подветренные берега налетают бури. Там не было потенциальных торговых партнеров, а следовательно, и возможностей, ради которых стоило так рисковать. Путь в муссонную систему и из нее был практически закрыт.

Для тех же, кто пытался попасть в Индийский океан из Атлантического, подобных ограничений не существовало. Однако существовали другие, столь же серьезные. В 1487 году португальский путешественник Бартоломеу Диаш сумел преодолеть мыс Бурь у южной оконечности Африки. Как считается, португальский король из рекламных соображений и своеобразного нахальства лично переименовал его в мыс Доброй Надежды[40]. Однако надежда была слабой, а бури сильными. Пройдя мыс, Диаш столкнулся с противотечением и опасными подветренными берегами. Путь в Индийский океан был по-прежнему закрыт. Кроме того, Диаш так и не продвинулся достаточно далеко, чтобы доказать, что океан не окружен сушей со всех сторон. Все, чего он добился, так это доказал, насколько трудно путешествие к южной точке Африки. Чтобы избежать встречного течения у берегов Западной Африки, его последователям приходилось углубляться далеко на юг Атлантического океана – дальше от дома, дальше в море, чем любым другим путешественникам, – в поисках западных ветров, которые помогут им обогнуть мыс. Поэтому, пока Диаш исследовал морской путь, португальская корона по суше направила агентов в Индийский океан знакомыми дорогами, чтобы собрать данные и в первую очередь понять, действительно ли океан все же открыт с южной стороны. Возглавил эти усилия Перу да Ковильян. Он был одним из тех бедных, но даровитых дворян, кто постоянно пересекал туда-сюда открытую границу между Португалией и Кастилией. Он провел несколько лет в Севилье, где служил у кастильского графа (впоследствии герцога) Медины-Сидонии. Вероятно, то была полезная школа. Граф инвестировал в завоевание Канарских островов и являлся крупной фигурой в производстве сахара и вылове атлантического тунца. Когда между двумя королевствами в 1474 году разразилась война, Ковильян вернулся в родную Португалию служить своему королю. Задания неизвестного характера – то ли шпионаж, то ли дипломатия – привели его к магрибским дворам, где он выучил арабский.

Примерно в то же время, когда Бартоломеу Диаш отправился на поиски прохода в Индийский океан через Атлантический, Ковильян вместе с Афонсу де Паивой отправились по Нилу через Эфиопскую пустыню в порт Зейла на Красном море. Во время своих путешествий он доходил на восток до Каликута и на юг, возможно, до Софалы на побережье Мозамбика, откуда в Индийский океан вывозилось восточноафриканское золото. В конце 1490 года он вернулся в Каир, откуда послал отчет домой о своих результатах. Тот не сохранился. Затем Ковильян обратился к новому аспекту своей миссии – установлению дипломатических контактов с двором правителя Эфиопии, который оставил португальского посланника при себе. Когда в 1520 году в Эфиопию прибыло новое португальское посольство, Ковильян все еще был там[41].

Судя по тому, что последовало за отчетом Ковильяна, в нем содержались полученные на месте сведения о том, что Индийский океан все же открыт с юга. В 1497–1498 годах португальский король – возможно, на средства итальянских банкиров – снарядил торговую эскадру, целью которой было благодаря западным ветрам Южной Атлантики пробиться в Индийский океан. Руководитель экспедиции Васко да Гама приказал повернуть на восток слишком рано и испытал большие сложности с прохождением мыса Доброй Надежды. Так или иначе, он все же сумел попасть в Индийский океан и добраться до богатого перцем Малабарского берега. Следующая экспедиция, в 1500 году, добралась до Индии уже без особых проблем. Путь в океан, где началась карьера Магеллана, был проложен.

Что ждало его там? К югу от Эфиопии побережье Суахили было усеяно торговыми городами-государствами. Там Магеллан находился на португальской службе в 1506 году во время кампании по защите торговых постов. Это были первые кусочки пазла городов на берегу Индийского океана, в которых он побывал или о которых услышал в течение последующих полутора десятилетий перед своим великим путешествием через Тихий океан. Руководство по навигации в Индийском океане, которое прежде приписывалось самому Магеллану, соединяет их[42]: торговые порты побережья Суахили, где Магеллан дебютировал, – Килва, Момбаса и Малинди; Персидский залив и остров Сокотра, расположенный на пути из этого залива в океан; Мальдивские острова, трудные для плавания, где Магеллан в 1510 году потерпел крушение, но уцелел; материковую Индию и главным образом ее западное побережье, где португальцы во времена Магеллана были наиболее активны; Малакку, которую он помог превратить в форпост Португальской империи; Молуккские острова, к которым направлялся в своем великом путешествии; и Филиппины, где хотел основать собственное королевство, но погиб. Мы посетим все эти пункты по очереди.

Расхожее представление о том, что порты побережья Суахили служили пристанищем морякам, ходившим по океанам, излишне упрощено. На протяжении многих поколений народы суахили в ответ на расизм своих западных хозяев подчеркивали свои культурные и торговые связи с Аравией и Индией. После обретения независимости некоторые их сухопутные соседи решили взять свое, трактуя жителей побережья как колонистов, как в свое время жившие в глубине материка народы Либерии и Сьерра-Леоне восстали против переселенцев из числа освобожденных рабов в Монровии и Фритауне, посчитав их пришлой элитой. В Кении политики-демагоги требовали изгнать суахили, словно иностранных захватчиков. Однако язык суахили, пусть и приправленный арабскими словами, – это близкий родственник других языков банту. Те, кто говорит на нем, явились на побережье из глубины материка тысячи лет назад и сохраняли связи с сухопутными народами, даже сосредоточившись на торговле по Индийскому океану[43].

Береговое местоположение городов суахили создает ошибочное впечатление: на самом деле близость пресной воды и начинающиеся здесь маршруты в глубь континента были важны не меньше, чем доступ к океану. Местная элита, как правило, выдавала дочерей замуж за своих деловых партнеров на материке, а не за иностранных купцов. Хорошие пристани имелись в немногих городах. Город Геди, или Геде, занимавший площадь 18 акров внутри трехметровых стен и располагавший дворцом более 30 метров в длину, вообще находился в шести километрах от моря. Некоторые купцы суахили пересекали океан[44], но по большей части они торговали по собственному побережью и часто посещали внутренние регионы, где закупали золото, древесину, мед, ароматическое вещество цибет, рог носорога и слоновую кость. Затем они продавали все это арабам и индийцам, которые везли товары через океан. Они были классическими посредниками, которые, видимо, сочли риски трансокеанского плавания излишними, раз уж покупатели являются к ним сами[45]. Одним из крупнейших торговых городов суахили был Килва: благодаря муссону трансокеанские купцы могли добраться туда за один сезон. Порты дальше к югу, такие как Софала, славились изобилием золота, но попасть туда можно было только после длительного ожидания перемены ветра, обычно как раз в Килве. Индийские купцы редко ходили дальше Момбасы или Малинди, где продавались товары со всего побережья вплоть до Софалы, а платить за них можно было тонким шелком и хлопком.

В начале XVI века посещавшие побережье Суахили португальцы отметили, что суахили связаны с жителями глубин материка своеобразными отношениями любви-ненависти. Они нуждались друг в друге для успешной торговли, однако религиозная вражда между мусульманами и их соседями-язычниками довела их до войны. Именно поэтому, как отмечал Дуарте Барбоза, шурин Магеллана[46], прибрежные жители строили «города, хорошо укрепленные каменными и кирпичными стенами, ведь они часто воюют с сухопутными язычниками»[47]. Были и материальные причины конфликта. Суахили нуждались в плантациях для выращивания пищи и рабах для обслуги – то и другое достигалось ценой ущерба, наносимого соседям. Береговые и материковые народы столь же часто совершали друг на друга набеги и требовали дань, сколь и торговали. Когда в начале XVI века на побережье Суахили прибыл Магеллан и его спутники, то у них сложилось впечатление, что в Момбасе, величайшем из портовых городов Восточной Африки, чрезвычайно боятся своих соседей – «диких», пускающих отравленные стрелы мусунгулов, у которых «нет ни закона, ни короля, ни других радостей в жизни, кроме краж, разбоя и убийства»[48].

Для португальских пришельцев порты суахили стали важной вехой на пути в Индию, где в 1505 году Магеллан впервые принял участие в боевых действиях. По дороге лежали Мальдивские острова, где Магеллан однажды провел некоторое время на необитаемом острове, когда его корабль в 1510 году затонул, и их часто посещали купцы: здесь можно было поменять оснастку – тут в изобилии делались веревки из кокосового волокна – и купить раковины каури, высоко ценившиеся в Индии. Низко расположенные над уровнем моря и потому опасные для неопытных штурманов, острова часто становились местом кораблекрушений. Самый неприятный случай еще до Магеллана произошел с Санто-Стефано. Пытаясь вернуться домой хотя бы с тем немногим, что у него еще оставалось по итогам странствий, он шесть месяцев ждал на Мальдивах наступления муссона. Но когда муссон наступил, с ним начались такие дожди, что под весом воды с неба суденышко Санто-Стефано затонуло: «Те, кто умел плавать, спаслись, а остальные утонули»[49]. С утра до вечера злополучный коммерсант держался на плаву на обломках судна и был наконец спасен шедшим мимо кораблем.

Неутомимый путешественник XIV века Ибн Баттута в 1340 году получил предложение остаться на Мальдивах надолго: местные жители были так впечатлены его ученостью, что попросили его стать главным судьей в Мале – крупнейшем поселении островов. Вознаграждение, получаемое за эту работу, – жемчуга, драгоценные камни, золото, юные рабыни, знатные жены, пользование лошадью и паланкином – позволяет предположить, что острова процветали. Однако культурный уровень новоиспеченных сограждан расстроил Ибн Баттуту, который занимался внедрением законов шариата: приказывал рубить руки ворам, пороть тех, кто уклонился от пятничных молитв, и наказывать отступивших от исламских обычаев в одежде, которой на мальдивцах было, на его взгляд, слишком мало, и в сексе, которого было как раз слишком много[50].

Возможно, из-за большого количества иностранных купцов, соперничающих за влияние, или из-за множества группировок местной знати, скопивших большие состояния и значительные амбиции, Мальдивские острова славились на весь океан своей нестабильной политической ситуацией. Когда Магеллан попал сюда, султан Калу Мухаммед непрочно сидел на шатком троне, с которого его периодически смещали враги, пользовавшиеся покровительством правителя Каннанора, для которого острова были важны как центр торговли перцем[51].

Каннанор (ныне Каннур) был частью довольно турбулентного мира полуострова Индостан. Здесь португальцы тоже могли воспользоваться политической разделенностью, которая шла на руку новоприбывшим, а также противоречиями между индуистами и мусульманами. Некогда доминировавший во всей Индии Делийский султанат так и не оправился от неудач середины XIV века. Вплоть до 1525 года, когда мусульманские завоеватели, придя из Афганистана, смогли захватить большую часть Индийского субконтинента, здесь процветали индуистские государства, часто сражавшиеся с исламскими соседями и врагами. Разумеется, все эти государства никак не были затронуты мусульманством. В некоторых кругах ислам встречал скептицизм. Например, Кабир из Бенареса, которого считают своим как индуисты, так и мусульмане, был скорее поэтом светского направления:

Индуисты в глазах Кабира были немногим лучше:

В деле противостояния распространению ислама отвращение было более эффективным, чем скептицизм. Индуисты, как правило, яростно сопротивлялись мусульманской пропаганде. Самым воинственным индуистским государством была, вероятно, Виджаянагара (название переводится как «город победы»), чья одноименная столица укрывалась за 100-километровым кольцом уложенных в семь кирпичей стен. Раджи Виджаянагары называли себя «владыками Восточного и Западного океанов». Согласно изречениям правителя начала XVI века, «монарх должен улучшать гавани своей страны и способствовать торговле, чтобы без труда завозить лошадей, слонов, драгоценные камни, сандаловое дерево, жемчуга и другие товары… Заставь купцов из дальних иностранных государств, которые закупают слонов и хороших лошадей, торговать только с тобой… Ежедневно принимай их у себя и дари подарки. Пусть они получают достойную прибыль. И тогда эти товары никогда не попадут к твоим врагам»[53].

Однако в реальности столица государства находилась очень далеко от моря, а дальние провинции контролировать было непросто. К 1485 году соседи Виджаянагары не только стали препятствовать дальнейшему расширению, но и поставили под угрозу само ее существование. Налоги, собранные в океанских портах, не доезжали до столицы. Маршруты между ними захватили мусульманские правители. Когда Магеллан прибыл в Индию, Виджаянагара оправилась от потрясений, но лишь частично. Независимые, но враждебные друг к другу прибрежные государства предоставили португальцам возможность выторговать себе места для ведения коммерческой деятельности или попросту их захватить.

В 1505 году Магеллан в составе португальской экспедиции, которая должна была обманным или насильственным путем урвать долю в торговле перцем и текстилем, попал на Малабарский берег, где росла большая часть выращиваемого во всем мире перца. Здесь благодаря нескольким крепостям мусульманские султаны собирали дань со своих индуистских подданных и полностью доминировали в торговле – возможно, дело было еще и в «замечательной солидарности», которую один историк усмотрел у мусульман Кералы[54]. Через Каликут (ныне Кожикоде), Каннанор (сейчас Каннур), Кочин (современный Коччи) и Квилон (теперь Коллам) вывозилась большая часть перца для зарубежного рынка – главным образом в Китай. Происхождение самых знатных семейств невозможно уверенно установить из позднейших хроник, которые окутывают их фигуры туманом мифа: одни были местными, другие из Гуджарата[55]. Но независимость им удалось обрести благодаря ослаблению власти Виджаянагары, к тому же торговля перцем по всему миру позволила им удерживать власть или оспаривать ее друг у друга. Каликут, где Магеллан получил первый боевой шрам, был самым успешным городом с военной точки зрения. Он обоснованно претендовал на гегемонию в регионе, что вызывало неприязнь у соседей-соперников. Превосходство Каликута так раздражало их, что, когда прибыли португальцы, они сразу заключили военные и торговые союзы, хотя саморин – наименование правителя Каликута – пытался от них отделаться. В Каликуте, согласно итальянскому путешественнику начала XVI века, «море билось в стены домов», скученных в центре города, однако еще на 10 километров простирались довольно просторные пригороды. Скромный внешний вид города скрывал его богатство: жилища были низкими и легкими, крытыми соломой, поскольку грунтовые воды, на которых стоял город, не позволяли заложить глубокий фундамент. Однако армия правителя Каликута, по слухам, состояла из сотни тысяч воинов[56].

Далее к северу располагался весьма богатый мусульманский султанат Гуджарат, чье благосостояние зиждилось на промышленном производстве хлопка, выкрашенного индиго, и общей конкурентной коммерческой культуре мусульманских и джайнистских торговых домов.

Махмуд-шах Бегара в 1484 году отвоевал Чампанер у индуистских властителей и начал масштабную перестройку города, о которой до сих пор можно судить по впечатляющим руинам дворцов, базаров, площадей, садов, мечетей, цистерн для орошения и искусственных озер. Местные мастерские изготавливали шелка, текстиль и оружие, а за городскими стенами разрешалось строить индуистские храмы. Самый могущественный из подданных султана Малик Аяз прибыл в Гуджарат, вероятно, в 1480-х годах в качестве раба: хозяин подарил его султану, восхваляя его доблесть и искусство в стрельбе из лука. Малик получил свободу либо за храбрость в бою, либо, по другой версии, за то, что застрелил ястреба, испражнившегося на голову султана. В награду он получил наместничество в районе, куда входили руины древнего порта, показавшиеся из джунглей незадолго до Малика благодаря его предшественникам. Он стал привлекать корабельщиков из Красного моря, Персидского залива, Малакки, Китая и Аравии, чтобы воротами в северную часть Индии для них стал именно Диу. Его стиль жизни соответствовал масштабу организованной им торговли. Когда он приехал к султану, его караван состоял из 900 лошадей. На него работали 1000 водоносов, а гостям он подавал блюда индийской, персидской и турецкой кухни на фарфоровых тарелках[57].

Малайский мир, где Магеллан действовал с 1511 по 1513 год, включал континентальную Юго-Восточную Азию. В начале XV века началась ползучая китайская экспансия, и к приходу в регион португальцев китайцы пользовались здесь всеобщей ненавистью. Однако после 1430-х годов династия Мин решила отказаться от заморского империализма и оставить соседние государства в покое, так что теперь они боролись уже друг с другом. Тайское государство – предтеча современного Таиланда – определенно имело желание расширяться и к началу XV века стало крупнейшим в регионе за счет соседей – бирманцев, кхмеров, монов и малайцев. Однако в целом на этой территории не было доминирующей империи: ряд примерно равных государств конкурировали друг с другом.

Острова Индийского и Тихого океанов, примыкавшие к Юго-Восточной Азии, были известны своими торговыми городами-государствами и традициями мореплавания. С коммерческой точки зрения уникальной была Малакка, которая контролировала пролив близ южной оконечности Юго-Восточной Азии, соединявший Индийский океан с китайскими морями. В XV веке на Яве и в окрестностях распространился ислам, что сделало пролив центром притяжения исламских купцов. Однако Малакка была еще и фактическим китайским протекторатом – в связи со своим идеальным положением она помогала направить усилия индийских купцов на восток. В 1402 году китайский флот усадил на трон Малакки марионеточную династию; частые дальнейшие посещения Малакки создавали иллюзию, будто порт – это форпост Китая на дальних берегах. Когда португальцы в 1511 году захватили Малакку, китайцы в ответ подвергли пыткам и тюремному заключению членов первого португальского посольства в Китай. В проливе, над которым возвышалась Малакка, сходились торговые потоки специй с островов и текстиля с Индийского субконтинента. В 1468 году султан Малакки отметил: «Чтобы овладеть голубыми океанами, нужно заниматься торговлей, даже если твоей стране и нечего предложить»[58]. На итальянской карте говорилось, что в Малакке есть «гвоздика, ревень, слоновая кость, драгоценные камни, жемчуга, ароматы, фарфор и прочие продукты, многие из которых поступают издалека и следуют в Китай»[59]. Луиш де Камоэнс, бывавший на Востоке и прославивший его в своих стихах в конце XVI века, возвещал читателям:

В начале XV века правитель Малакки обратился в ислам. К концу века обращений стало больше, чему благоприятствовали династические браки или сам процесс распространения ислама: суфийские миссионеры разъезжались в разные стороны из каждого города, в который прибывали. Вероятно, именно из Малакки ислам распространился на Яву, а Ява, в свою очередь, в начале следующего века послужила полигоном для исламизации Тернате – острова в составе Молуккских островов, откуда миссионеры проследовали далее. Провинциальные правители гарантировали приток доходов к дворам султанов в обмен на ничем не ограниченную власть. «Нам, наместникам, – говорил знатный малаец в одной из хроник, – нет никакого дела до вас… Мы делаем то, что считаем нужным, не беспокоя монарха своими проблемами. Он лишь пользуется достигнутыми нами добрыми плодами»[61].

За Малаккой лежали еще два кусочка пазла Магелланова мира: сказочные «острова Пряностей», откуда поставлялась большая часть мускатного ореха, мускатного цвета и гвоздики, и группа островов, впоследствии ставшая Филиппинами и располагавшаяся на пути в Китай. Магеллан не побывал ни на одном из архипелагов во время службы в «Португальской Индии», но хорошо знал о них из адресованных ему писем и разговоров, которые, вероятно, вел в Малакке. Пожалуй, в то время гвоздика была самым дорогим в мире растительным продуктом на вес. На ее выращивании специализировались пять островов: Тернате, Тидоре, Мотир, Макан и Бакан. Согласно португальскому аптекарю Томе Пирешу, который официально отвечал за закупку корицы в начале XVI века (и которого мы еще встретим далее), общее производство составляло около 6000 бахаров в год. Непонятно, что это значило, поскольку точный вес бахара неизвестен, но примерно около 450 фунтов, или чуть более 200 килограммов. Так или иначе, покупатели могли получить баснословный доход: в Малакке гвоздику продавали по цене в 70 раз больше, чем та, за которую она покупалась на Тернате. Гвоздичные деревья вырастают до 12 метров высотой, в дело идут высушенные нераскрывшиеся цветочные почки. Лучший аромат получается, если собрать почки прямо перед цветением: в это время они из белых становятся зелеными, а потом красными, после чего их сушат или коптят на продажу[62].

Мускатный орех и мускатный цвет (мацис) – семена и присемянники

Myristica fragrans соответственно – поступали в основном с островов Банда, расположенных несколько южнее, за островом, ныне известным как Серам. Оба товара – «плоды, которые мы так любим», как писал Томе Пиреш – ценились в Европе одинаково высоко, но мускатного ореха в целом было больше. Согласно тому же Пирешу, жители островов Банда соглашались продать бахар мускатного цвета только в том случае, если покупатель брал и семь бахаров мускатного ореха. Мускатный орех перед продажей сушили и коптили, в то время как мускатный цвет вялился на солнце, притом из алого он становился желтым. До прибытия португальцев только малайские торговцы и сами жители островов Банды торговали этими пряностями на месте, в то время как всем остальным приходилось приобретать их уже у перекупщиков[63].

Место произрастания пряностей долго было покрыто тайной. Вплоть до XIV века в китайских источниках не было и признака понимания: в географических справочниках товары сопоставлялись с центром их приобретения. Первое свидетельство проникновения китайцев на острова относится к 1349 году, в первом китайском тексте, где упоминаются острова Банда, сообщалось, что «купцы, которые… торгуют в Западном океане, везут с собой такие товары, как гвоздика и мускатный орех… и возвращаются с товарами в десять раз более ценными»[64].

Переходящие из рук в руки между несколькими соперничающими династиями, острова не имели коллективной идентичности, не могли наладить общую оборону или выбирать по своему усмотрению наиболее перспективных торговцев. Само название «Молукка» буквально означает «много царей», и политически оно являлось вполне оправданным[65]. Соперничество между Тернате и Тидоре носило практически уникальный характер, создавая своеобразное единство, которое парадоксальным образом было основано на разделенности[66]. Среди отличительных характеристик островитян Томе Пиреш называл темную кожу, гладкие блестящие волосы и постоянные междоусобные войны. Ему больше нравились жители Тернате, которых он называл «молуккскими рыцарями»: их почти не затронул ислам, так что они весьма любили вино, а их султан и князья носили золотые короны «скромной стоимости». Мусульман на Тернате было мало – всего две сотни из двухтысячного населения, да и определить их было не так легко: многие из них уклонились от обрезания. По стандартам Молуккских островов султан обладал исключительной местной властью, творя суд и требуя полного повиновения. По мнению Пиреша, он был готов уступить португальцам («Он и его земли подчинялись королю») и принять христианских священников, «чтобы, если наша вера ему понравится, отречься от своих заблуждений и стать христианином»: возможно, после падения Малакки ему просто отчаянно нужны были торговые партнеры. Другие острова управлялись плохо. На Банде Пиреш даже не мог обнаружить какого-либо государства: здесь не было короля, а высшая власть принадлежала деревенским старейшинам[67].

Молуккские острова – беззащитные и плохо управляемые – искушали любое торговое государство, которое задумывалось о контроле над производством дорогих товаров, а не просто о монополизации торговли ими. В результате они стали главным предметом соперничества между Испанией и Португалией, в ходе которого Магеллан перешел на испанскую службу и возглавил испанскую экспедицию за специями. Но собственные интересы, если отделить их от интересов нанимавших его королей и купцов, скорее касались островов к северу от Молуккских. Филиппины, как они впоследствии были названы, имели два серьезных преимущества: во-первых, они находились близко к Китаю и, соответственно, могли стать идеальной базой для контроля китайской торговли; во-вторых, там добывали золото, которое всегда можно было выгодно обменять почти на любой другой товар, особенно на японское серебро или индийский текстиль. Однако китайцы почему-то никогда не считали острова особенно важными и не пытались их завоевать, даже в тот краткий период, когда государство Мин в начале XV века вело политику заморского империализма. Хронисты династии Сун жаловались на набеги обнаженных, неотесанных, наглых дикарей с «Пи-сьяе», которые на бамбуковых плотах добирались до Фуцзяня на юго-востоке Китая и грабили местные деревни: в поисках железа они срывали дверные ручки и забирали доспехи всадников, которых убивали копьями с приделанными веревочными петлями. В географическом трактате о Юго-Восточной Азии, созданном Чжао Жугуа, есть страницы, написанные, возможно, очевидцем: «На каждом острове живет свое племя… примерно из сотен семей». Их хижины сделаны из камыша, они обильно питаются рисом, кореньями, свининой и домашней птицей. Обитатели горных внутренних районов посылали женщин-водоносок для обмена своего хлопка, кокосов, пчелиного воска и высококачественных циновок на китайские импортные товары – шелковые зонты, фарфор и ротанговые корзины. Жители низин в тексте называются хан-тай и описываются как невысокие, кареглазые и курчавые люди с блестящими зубами, способные ловко залезать на верхушки деревьев – вероятно, чтобы поджидать в засаде дичь и неосторожных торговцев, которые, впрочем, могут откупиться фарфоровыми чашками, – и тогда нападающие, «крича от радости», «удаляются со своей добычей»[68].

Перспективы для потенциальных захватчиков были весьма привлекательными. Прибрежные районы архипелага были в основном заселены родовыми общинами барангай из 30–100 семейств, хотя на Лусоне, Себу и Вигане такие общины могли насчитывать и 2000 семей, делившихся на семьи вождей – дату, знати (махарлика на основном языке жителей Лусона), свободных людей тимагуа и множества простых крестьян, занимавших подчиненное положение. Некоторые вожди к описываемому времени уже давно выказывали стремление к более широкой власти. С 1372 года в Китай с Филиппин периодически прибывали посольства, получавшие при дворе в подарок шелка, и в правление императора Юнлэ, которому идея построить империю с заморскими колониями казалась особенно интересной, на Филиппины был даже назначен постоянный представитель Китая[69]. Когда в 1521 году на острова добралась экспедиция Магеллана, самый могущественный местный вождь Хумабон явно имел уже собственные имперские амбиции, которыми Магеллан воспользовался, чтобы убедить вождей соседних общин создать единое государство[70].

Основными преимуществами Филиппин являлись экономические: в начале XV века посольства Пангасинана[71] в Китае всячески демонстрировали богатства Лусона, привозя дань – лошадей, серебро и золото[72]. Томе Пиреш, собиравший в 1511 году информацию в Малакке, подтвердил наличие золота, хотя и «очень низкого качества», а также большое количество сельскохозяйственных товаров, особенно продуктов пчеловодства. Он подчеркивал и политическую раздробленность островов. Его рассказ объясняет, как он, а за ним и Магеллан, который в то время тоже находился в Малакке, узнал об островах: в городе было растущее сообщество мигрантов с будущих Филиппин, «полезных и трудолюбивых»; они открывали лавки и строили дома. Наперекор португальским оккупантам 500 филиппинских купцов, по замечанию Пиреша, «склонялись в сторону бывшего короля Малакки, хотя и не очень открыто»[73].

За Филиппинами, насколько было известно Магеллану и другим европейцам, лежал уже только океан. Во время своего великого путешествия он наткнется на одинокие острова, а на Марианских из-за него даже случится резня. Но вопрос был в том, сколько там этого океана. Все, кто об этом задумывался, надеялись, что океан, который Магеллан впоследствии назовет Тихим, окажется узким и удобным для плавания из Атлантики или испанских форпостов в Новом Свете. Пока Магеллан не предпринял попытку, никто ничего об этом не знал. Даже после его смерти, как мы убедимся, европейцы не сразу осознали истинную ширину океана. В следующей главе мы рассмотрим самообман в вычислениях некоторых европейских географов и их тщетные надежды.

Из всего неевропейского мира, где бывал Магеллан, нам осталось поговорить только об Атлантическом океане. Во время великого путешествия он служил для Магеллана лишь препятствием, которое надо преодолеть. Берег, к которому он приставал в поисках прохода в Тихий океан, запомнился ему бунтами, кораблекрушением, сокращением рациона и чудовищным холодом. В то время на территории современной Бразилии или юга Южной Америки не было европейских поселений – лишь несколько хижин лесорубов в бразильских лесах, куда путешественники наведывались, чтобы быстро нарубить древесины. Коренные же жители, считавшиеся каннибалами и великанами, были, как мы увидим, своенравными и порой действительно опасными. Однако все предприятие Магеллана было бы немыслимым без долгой истории предшествующего изучения Атлантического океана и установления надежных трансокеанских маршрутов. Во времена Магеллана Атлантический океан был основным путем из Европы в остальной мир. Он способствовал соприкосновению прежде разделенных культур. Разрозненные, изолированные миры Античности и Средневековья начали контактировать, что в итоге произвело на свет тот полный взаимосвязей мир, что известен нам.

Как это произошло? Как нескольким европейским странам на берегах Атлантического океана удалось в поисках новых земель покрывать беспрецедентные расстояния, следуя ранее неизвестными путями? Соблазнительно было бы искать объяснения в теории «вызова и ответа», согласно которой суровые условия способствуют развитию человеческой изобретательности и в конечном счете прогрессу, или концепции «инвестиций в культуру в трудные времена», которая изначально пыталась объяснить Возрождение направлением в культуру и искусство тех средств, которые не смогла бы освоить слабая экономика[74]. Однако лучшее объяснение кроется в карте ветров океана. Большую часть истории ветры и морские течения играли огромную роль в создании условий (а иногда и в самом предопределении направлений) для путешествий во всем мире. Единственный приемлемый морской путь из Европы лежит на запад, где в сторону побережья дуют стабильные ветры. В отличие от муссонных систем, где ветер меняет направление в зависимости от сезона, в Атлантическом океане направление ветра, как правило, устойчивое; изменения непредсказуемы, редки и в основном недолги. На протяжении большей части века парусов мореплаватели, собиравшиеся пересечь океан, должны были идти против ветра, так что в результате их относило назад и им не удавалось открыть никаких новых земель или путей. Норвежские открыватели Северной Америки в X–XI веках решили эту проблему, плывя на запад вместе с течениями, которые пересекают Атлантический океан у самой Арктики, а затем находя западный ветер, который доставлял их домой. Но этот путь вел лишь в сравнительно бедные и малонаселенные регионы.

Чтобы Атлантический океан стал главным для европейцев путем в остальной мир, мореплавателям нужно было найти способ использовать систему стабильных ветров. Им нужно было обнаружить ветры, которые способны доставить их в коммерчески важные районы. Таковыми служили в первую очередь северо-восточные пассаты, которые легко было поймать из Испании и Португалии: они вели в богатые ресурсами, густо заселенные части Нового Света, находящиеся намного южнее тех, что были открыты норвежцами. После этого западные ветры в более северных широтах могли доставить их домой. Южноатлантическая система ветров, благодаря юго-восточным пассатам и западным ветрам далеко на юге океана, способствовала попаданию европейцев в Индийский океан или, как обнаружил с куда большим трудом Магеллан, в Тихий океан – если обогнуть Южную Америку.

Технология, позволявшая воспользоваться атлантической системой ветров, развивалась постепенно и медленно на протяжении XIII–XV веков. Как и большинство технологий в истории, она сформировалась методом проб и ошибок. Мы мало знаем об этом процессе, поскольку он не был как следует задокументирован. Никому не известные корабелы совершенствовали конструкцию корпуса и снастей – а стало быть, и маневренность судов, а также делали все более удобные для долгосрочного хранения бочонки для пресной воды, необходимые для долгих путешествий. Историки по традиции подчеркивают вклад науки в создание морских карт и инструментов для навигации по звездам. Сейчас же оказывается, что эти новшества вовсе не имели значения: похоже, что европейские мореплаватели в то время ими попросту не пользовались.

Помимо постепенного развития технологий, к исследованию морских путей в большой мир европейцев подталкивало увеличение знаний о ветрах и течениях. Европейское открытие Атлантического океана начиналось из глубин Средиземного моря – изначально мореплаватели направлялись туда из Генуи и с острова Майорка. В XIII веке они пробились через Гибралтарский пролив, где встречное течение мешало выходу из Средиземного моря. Оттуда одни повернули на север, к знакомым европейским берегам Атлантики. Другие направились на юг, в неведомые воды, и в течение нескольких веков познакомились с Мадейрой, Канарскими островами и Атлантическим побережьем Африки. Эти первые попытки отнимали много времени и сил, поскольку исследователям были известны лишь небольшие участки океана прямо перед ними, где ветры, казалось, дули беспрестанно. Мореплаватели были подобны дешифровщикам, лишенным информации, с которой можно было бы работать. К тому же исследования были прерваны или по меньшей мере сильно замедлены «черной смертью» и последовавшим в середине XIV века экономическим спадом.

Только благодаря долгому накоплению информации и опыта удалось совершить существенный прорыв. Мореплаватели не имели возможности вычислять долготу, пробиваясь домой против ветра. Им приходилось все дальше уходить в море, чтобы поймать западный ветер и лечь на него по дороге домой. Это привело к открытию Азорских островов, протянувшихся цепочкой посреди океана более чем в 1100 километрах от Португалии. Морские карты, составленные не позже 1380-х годов, фиксируют все острова этой группы, кроме двух. Появилась возможность совершать гораздо более долгие путешествия по открытому морю. С 1430-х годов португальцы построили на Азорских островах аванпосты с пшеницей и дикими овцами, где проходящие корабли могли запастись провизией[75].

На протяжении XV века проводились постоянные попытки освоения Атлантического океана, по большей части обреченные на провал: корабли попадали в зону западных ветров. Возможно, мореплаватели сами выбирали такой маршрут, чтобы быть уверенными в том, что смогут попасть домой. По редким картам и разрозненным документам все еще можно проследить очень скромные и постепенные достижения в деле исследования Атлантики. В 1427 году португальский штурман Диогу де Силвеш впервые установил приблизительное расположение Азорских островов относительно друг друга. Чуть позже 1450 года были открыты самые западные из Азорских островов. На протяжении трех следующих десятилетий португальская корона часто снаряжала экспедиции в глубь Атлантического океана, но ни одна из них, насколько нам известно, не принесла значительных результатов. Возможно, проблема была именно в том, что они отправлялись с Азорских островов, где попадали в полосу западных ветров, прибивавших их обратно к берегу[76].

Изучение Атлантики не только медленно продвигалось, но и не приносило существенных выгод. Исключением стал остров Мадейра, плативший в португальскую казну огромные налоги после того, как в середине XV века там стали выращивать сахарный тростник. Надежды путешественников выйти на прямые контакты с источниками западноафриканского золота не оправдались, хотя им и удалось получить золото сравнительно недорого через торговлю с королевствами Западной Африки. Там же приобретали и другой товар, который можно было продать на европейских рынках. С 1440 года португальские авантюристы стали вывозить все больше рабов: кого покупали, кого захватывали. Однако рынок рабов был ограничен: в Европе не было плантаций, где их потребовалось бы огромное количество, как впоследствии на юге США; большинство рабов в Европе становились домашней прислугой.

Канарские острова привлекали значительные инвестиции, поскольку там имелись натуральные красители и можно было выращивать сахарный тростник. Но местные жители оказали европейцам ожесточенное сопротивление, так что завоевание островов оказалось делом долгим и дорогостоящим[77].

Однако в 1480-х годах ситуация изменилась, а исследования Атлантики стали окупаться. В Северной Атлантике, судя по таможенным записям из английского порта Бристоля, значительно увеличилось поступление продуктов китобойного промысла, соленой рыбы и моржового клыка. В Западной Африке португальцам удалось основать аванпост Сан-Жоржи-да-Мина у устья реки Беньи в непосредственной близости от золотых рудников в долине Вольты. После этого в руки европейцев потекло огромное количество золота. В 1484 году на Канарских островах наконец-то началось производство сахара. В том же десятилетии португальцы установили контакт с королевством Конго. Хотя путешествия в сторону южной оконечности Африки и вокруг нее были затруднены из-за постоянных встречных течений, они показывали, однако, что на юге Атлантического океана дуют западные ветры, с помощью которых, вероятно, можно достичь Индийского океана. К концу 1480-х годов стало ясно, что вложения в Атлантику могут оказаться доходным делом[78].

1490-е годы стали прорывным десятилетием: европейцам удалось пересечь океан и достичь другого континента. В 1492–1493 годах Христофор Колумб во время путешествия, которое спонсировали итальянские банкиры и испанские чиновники, обнаружил быстрые и надежные пути через Атлантику, связавшие Средиземное и Карибское моря. В 1496 году Джон Кабот, еще один итальянский путешественник, финансируемый бристольскими купцами и английской короной, нашел прямой маршрут через Северную Атлантику: на запад весной при помощи переменных ветров, обратно – при помощи ветров западных. Однако маршрут был ненадежен, и в течение следующей сотни лет его использовали только для добычи трески у острова Ньюфаундленд. Когда в 1497 году Васко да Гама нашел путь в Индийский океан, уже удалось понять систему ветров в Южной Атлантике, где царили северо-восточные пассаты и сильные западные ветры на юге.

Прорывные открытия 1490-х годов обеспечили длинные прямые маршруты морской торговли между Европой, Азией и Африкой. Этот успех можно было бы считать внезапным, но на самом деле он был предопределен постепенным развитием навигации и науки в Европе, а также теми выгодами, которые принесли исследования Атлантики в предыдущем десятилетии. Только ли в этом причина? Или же в европейской культуре было что-то особенное, благодаря чему именно европейцы, а не исследователи из других цивилизаций открыли связывающие весь мир маршруты из Старого Света в Новый, а из Индийского океана в Атлантический? Некоторые европейские историки именно так и утверждают: дескать, у европейцев было нечто такое, чего не было у других.

Однако это предположение кажется малообоснованным. Как мы увидим в следующей главе, некоторые путешественники – в том числе Магеллан – руководствовались специфически европейской моделью поведения, которая поощряла моряцкую доблесть; в Испании и Португалии были монархи и миссионеры, чьи религиозные взгляды предусматривали проповедь христианства язычникам словом и делом. Однако по сравнению с жителями прибрежной Азии европейцы стали предпринимать дальние путешествия достаточно поздно. Атлантический океан, к которому имеет выход Европа, довольно специфичен: господствующая в нем система ветров много веков затрудняла его исследования, но сразу после установления надежного маршрута путешественникам воздалось сторицей. Кроме того, нужно отметить, что великие открытия совершили не абстрактные «европейцы», а жители нескольких стран Атлантического и Средиземноморского побережий. Их отличала не какая-то особенная культура, а то, что они начинали путешествия из подходящих мест.

Выход европейцев в Атлантику стал результатом скорее не науки или мощи, а самообмана и отчаяния. В этой гонке имело смысл быть догоняющим. Процветающим культурам, имевшим доступ к Индийскому океану, не казалось нужным пускаться на поиски дальних земель и морей в надежде на новые ресурсы. А вот для ограниченной в средствах Европы попытки покорить Атлантический океан были сродни попыткам современных недостаточно развитых стран бурить свой шельф в отчаянных поисках нефти или газа. И в каком-то смысле они оправдались.

Для большинства людей новые возможности взаимосвязанного мира значили мало, или являлись в лучшем случае источником развлечения при чтении описаний путешествий или романов, или приносили товары, добытые ценой риска других. Однако некоторые были либо рождены для риска, либо научились рисковать со временем. Среди этих людей был и Магеллан.

Магеллан был человеком Атлантики, он родился на берегу океана. В детстве у него было много возможностей смотреть на море и чувствовать, как постоянные западные ветры дуют ему в лицо. Мы мало что помним о нашем месте рождения: в то время мы слишком юны, чтобы воспринимать все правильно или вспоминать последовательно. Однако чиновники постоянно донимают нас вопросами о деталях, которые мы можем знать в лучшем случае из вторых уст. Когда Магеллану приходилось отвечать на подобные вопросы, он именовал себя уроженцем Опорто – большого серого города в устье реки Дору, где в наши дни к набережным пришвартованы баржи, везущие продукты для услаждения вкусовых рецепторов иностранцев. Относительные современники Магеллана подтверждают его слова[79][80]. Но если отправиться примерно на 90 километров вверх по реке, к гранитным холмам Саброзы, местные проводники укажут вам на улице, названной в честь Магеллана, песчаниковый фасад и широкие окна Каса-де-Перейра и заявят, что он родился здесь, – но уверенность их не подкрепляется фактами.

Никаких подлинных документов в поддержку этой точки зрения не существует, но дом, вероятно, принадлежал зятю Магеллана Жоану да Силве Теллешу, мужу его сестры Тересы[81]. В декабре 1504 года, когда Магеллан перед первым заморским путешествием составил завещание, он проявил интерес к местной общине, велев потратить скромный доход с собственности на молебны за его душу в случае его смерти и выразив недвусмысленное желание, чтобы «небольшой дом Квинта-де-Соута, находящийся в его собственности», остался во владении семьи[82]. Великий португальский историк Антониу Байяу в 1922 году усомнился в подлинности этого документа на основании трех аргументов: первый – не самый убедительный – состоял в том, что документ сохранился лишь в копии XVIII века; второй – весомый, но недостаточный – что не все перечисленные в документе лица известны по другим источникам; третий – явно ошибочный – что это завещание сильно отличается от хорошо известного и явно подлинного завещания, оставленного Магелланом в 1519 году[83]. Что это была за собственность, неизвестно (хотя постоянно делаются заявления, что ее удалось идентифицировать)[84], но, судя по названию, это было скромное имение в какой-то лесной глуши, где-нибудь в холмах, в окрестностях маленького городка. В любом случае этот документ, подлинный он или нет, ничего не сообщает о месте рождения Магеллана. Он имел или приобрел собственность и в Опорто (или непосредственно рядом с городом) – «ферму с виноградниками, каштановыми деревьями и пшеничными полями», которую в марте 1519 года, готовясь к великому путешествию, передал сестре Исабель[85].

«Моя семья, – утверждал он в первом завещании, – происходит из знатного и древнего рода властителей Нобреги» и является «одной из самых именитых, лучших и самых древних в нашем королевстве»[86]. Но возможно, что гордость, которую испытывал Магеллан в связи со своим происхождением, была избыточной. Его семья принадлежала всего лишь к местной аристократии. В своем завещании он требовал – тщеславно и тщетно, – чтобы его зять добавил герб Магелланов к гербовому щиту Силвы Теллеша. Его опасения насчет того, что фамилия Магеллан может исчезнуть, понятны: по португальскому обычаю члены семьи могли через брак брать другие, более впечатляющие фамилии: брат самого Магеллана, Дуарте, так и сделал, назвавшись де Соузой по предкам матери.

В юридических документах периода взрослой жизни Магеллана он постоянно называл отца Руй или Родригу – это варианты одного и того же имени – де Магальяеш, а мать – Алдой де Мескитой, хотя писец при португальском дворе считал, что отца Магеллана звали Педру[87].

Алвару де Мескита, который был вместе с Магелланом в тихоокеанском путешествии, обычно именуется его двоюродным братом, что несколько неконкретно, но, видимо, верно. Имена брата Магеллана, Дуарте де Соузы, и сестер Исабель, Жинебры и Тересы встречаются достаточно часто, чтобы быть истиной. Если свидетельство двоюродного брата Магеллана, записанное в 1563 году, достоверно, то у Магеллана были дядья с «похожими» на его собственные вкусами – «очень предприимчивые, любители мореплавания, неутомимые и страстные путешественники». Они служили в Гвинее (то есть, по терминологии того времени, в любом месте Черной Африки) «на суше и на море»[88].

В империи были и другие носители той же фамилии, в том числе некий Мартин, который точно был родственником, потому что дети Диогу (впоследствии Диего) Барбозы, который станет тестем Магеллана, в исках 1525 и 1526 годов претендовали на его наследство[89]. Родство Магеллана с неким Руем де Магальяшем, который был хранителем крупнейшего в окрестностях замка, установить не получилось. Однако долгая служба в хозяйстве главной местной династии герцогов Визеу отличала почти всех известных нам предков и родственников Магеллана[90]. Благодаря этой службе семейство Магеллана с 1481 года имело перспективы оказаться и под королевским покровительством: в этом году Леонор де Визеу вышла замуж за короля Жуана II. Ее брат Мануэл в 1495 году из герцога Визеу стал новым португальским королем.

Патрон Магеллана Мануэл Счастливый, «христианнейший» король Португалии, сидит верхом на ките, контролируя путь из Атлантического океана в Индийский через мыс Доброй Надежды на карте Мартина Вальдземюллера Carta Marina («Карта морских странствий португальских путешественников», 1516). На короле доспехи и туника в римском стиле, на голове корона, он потрясает скипетром и королевским знаменем на древке, увенчанном крестом. Подпись в крупной рамке сообщает, что «морские странствия португальцев в наши времена» показали ошибочность прежнего мнения о недоступности Индийского океана со стороны моря. На карте есть и сетка широт и долгот, впервые предложенная Птолемеем, и румбы, призванные помочь мореплавателям в прокладке курса. Обращает на себя внимание масштаб в правом нижнем углу и ангелочки-путти, символизирующие ветры и подписанные основными направлениями компаса на нижненемецком языке, в то время как остальные подписи на карте выполнены на латыни. Печатается с разрешения Библиотеки Конгресса

Не сохранилось документов о рождении Магеллана, что, впрочем, не редкость для тех мест и времен. По традиции считается, что наш герой родился в 1480 году или около того: одни авторы просто переписывают этот факт у других, он распространяется, как древесная гниль, но на самом деле никаких доказательств тому не существует. Судя по хронологии последующих событий, Магеллан вряд ли родился до середины того десятилетия. Нет и причин считать, будто он служил пажом королевы Леоноры до того, как стал пажом короля[91]. Это предположение впервые возникло лишь в начале XVII века. С тем же скепсисом нужно отнестись и к рассказам о том, что смерть родителей, после которой он остался опекуном своих родственников со стороны Соуза, стала причиной его переезда ко двору: все объясняет уже факт восшествия на престол Мануэла – представителя дома герцогов, которым служила его семья. Время переезда Магеллана ко двору неизвестно, но, когда Мануэл стал королем, Магеллан, вероятно, уже был подходящего возраста: пажами обычно становились в семь лет, хотя не исключались и более старшие мальчики. Документальные подтверждения статуса юноши при королевском дворе появляются только в 1505 году: он обозначен как придворный в списке участников путешествия на восток Франсишку де Алмейды, первого португальского вице-короля Индии[92]. Переход с придворной службы к активному участию в войнах или экспедициях был инициацией королевского пажа – своего рода выпускным экзаменом по окончании обучения при дворе. Подходящим для такого шага являлся возраст 16–20 лет.

В Португалии королевский двор уже был средоточием политической жизни. Монархия забрала себе власть не силой оружия, не ореолом королевского трона, а обычным дерганием за ниточки. Большое значение имел успех на рынке династических браков, а также раздача титулов, фискальных привилегий или прав вершить суд. Играло свою роль и право короля назначать людей на доходные должности в администрациях, рыцарских орденах и в какой-то степени в католической церкви[93]. Преступников и авантюристов, которых среди аристократов было большинство, удавалось удерживать от мятежей – порой с трудом – благодаря войнам и приключениям за морями.

Казна была пуста, так что король не мог предъявлять слишком больших претензий. У Жуана II практически не было земли. Подобно Роджеру Миллеру в знаменитой песне бродяги, он был, по собственным словам, «королем дороги»[94], поскольку предшественники растратили почти все королевское имущество. До воцарения Мануэла траты всегда превышали расходы[95]. В 1480-х годах открытие гвинейской торговли обогатило королевство Жуана и придало его двору некоторый лоск. Иеронимус Мюнцер, критически настроенный нюрнбергский врач, совершивший турне по Пиренейскому полуострову и посетивший Португалию (причинами путешествия стали одновременно благочестие, любопытство и желание уехать подальше от эпидемии чумы, разразившейся дома), рад был увидеть товары, ввезенные из Германии, наряду с такими экзотическими вещами, как золото, рабы, слоновая кость и перец из Малакки – зерна рая. Разговоры за обеденным столом короля показались ему более учеными и яркими, чем мрачный интерьер дворца, «за которым король почти не следил после смерти сына Афонсу, упавшего с лошади»[96]. Надежды путешественника на то, что такому замечательному королю суждена долгая жизнь, не оправдались: Жуан умер вскоре после отъезда Мюнцера.

Восшествие на престол Мануэла I изменило все. Поэт Гарсиа де Резенде, который служил пажом короля Жуана II и стал доверенным лицом его преемника, подвел итог этой трансформации:

Новый король был, по большинству расчетов, следующим по порядку наследования, хотя его предшественник сделал все возможное, чтобы этот порядок максимально запутать; однако иностранная поддержка и искусный подкуп сделали свое дело. Король получил прозвище Счастливый, и счастье сопутствовало ему в обоих значениях. Ряд династических инцидентов – трагедии на поле боя, во время охоты, политические убийства – привел к устранению соперников, а заодно и сделал его самым богатым человеком во всей Португалии[99]. Личное состояние Мануэла и то искусство, с которым он управлял деньгами, наполнило сундуки королевской казны. Мне вспоминается случай из детства Р. У. Сазерна: в школе он написал сочинение, в котором утверждал, что Генрих VII был «первым бизнесменом у власти в Англии… Конечно, – добавил он, – я был не прав, но в тот момент я стал историком».

Мануэл был если и не бизнесменом, то вполне по-деловому настроенным королем, склонным извлекать прибыль и сокращать расходы. Он взял себе титул «властителя коммерции», который традиционно настроенный монарх мог бы счесть оскорблением. Новый король в прямом смысле жил над лавкой: королевские покои располагались над Каса-да-Индия – складским и бухгалтерским помещением, куда стекались все товары из Индийского океана. Мануэлу принадлежала пятая часть всех доходов от бурно развивавшейся сахарной промышленности Мадейры[100]. Унаследованные им доходы от герцогств Бежа и Визеу и доля гроссмейстера самого богатого португальского рыцарского ордена позволили Мануэлу значительно увеличить свой двор. Расходы на его содержание существенно выросли. Он выплачивал пенсии уволенным со службы, и за первые три-четыре года его правления расходы короны увеличились более чем вдвое – до 16 миллионов реалов. В целом за время правления Мануэла количество молодых людей при его дворе выросло со 140, что было близко к официальным лимитам, установленным обеспокоенными налогоплательщиками в кортесах, до более 400. В самой же дорогостоящей категории придворных рыцарей, входивших в королевский совет и, как правило, получавших более 50 000 реалов в год, произошло практически четырехкратное увеличение[101]. Но король мог это себе позволить.

Эта стратегия пользовалась большим успехом у европейских монархов того времени. Набирая себе пажей и удерживая знатную молодежь при себе так, чтобы они оставались под наблюдением и в прямой зависимости от короны, монархи могли осуществлять над ними контроль. Знатные отпрыски, выросшие среди принцев и принцесс, гарантировали будущее сотрудничество и нынешнее подчинение своих родителей, фактически являясь заложниками. Однако такая ситуация устраивала обе стороны: знать могла сэкономить средства, а их дети могли попасть в фавор к монархам. Монархи же получали то, что современные политологи именуют рычагами влияния. Молодые дворяне получали выплаты – так называемые морадии, которые еще теснее связывали их с короной. Эти выплаты выделялись в приблизительном соответствии с представлениями королевских чиновников о том, чего стоит поддержка той или иной дворянской семьи. Знатная молодежь ужинала в компании короля – их сажали по старшинству за параллельными столами, как в школьных или университетских столовых. Они преломляли с королем хлеб-соль, тем самым воздавая символический долг почтения. Им выдавалось оружие и платье на сумму, превышающую их содержание. Финансовая зависимость выстраивала между ними и королем практически нерушимые узы.

Магеллан появился на свет, вероятно, как раз в то время, когда Мануэл начал расширять двор. Что делал будущий путешественник примерно в те десять лет, что прошли между его появлением при дворе и отплытием на восток? В источниках сохранились намеки, каково было расти при дворе короля Мануэла. Образование при дворе стало более тщательным, чем когда-либо, даже при Жуане II, чье окружение так поразило Иеронимуса Мюнцера. Можно было изучать древнегреческий язык. Алхимия королевского золота помогла трансмутировать некоторым лиссабонским школам в настоящий университет. В 1500 году Мануэл I поставил выплату морадий молодым дворянам в зависимость от их успешной сдачи экзамена по грамматике[102]. Перо начало соперничать со шпагой и становиться аристократической доблестью[103].

Однако уклон в военное дело при воспитании никуда не делся. Поля боя по-прежнему нуждались в рыцарях с дорогой экипировкой – лошадьми, оружием, доспехами, а рыцарям необходимо было долго обучаться весьма специфической форме ведения боевых действий. Целью знатных юношей – moços fidalgos, к числу которых относился и Магеллан, – при королевском дворе было стать оруженосцем и принять участие в войне, после чего самые умелые и успешные могли уже сделаться полноценными рыцарями. Тех, кто умел владеть пером, могло ожидать членство в королевском совете, но это был, как сейчас бы сказали, вариант почетной пенсии. Магеллан учился благородному поведению и владению оружием. Для большинства представителей элиты доблесть была большей ценностью, чем гуманизм, что сказывалось и на воспитании. Эта доблесть, возможно, не делала людей такими уж хорошими, зато помогала выигрывать войны. Например, в 1492 году монархи испанского королевства Кастилия расширили границу христианского мира, завоевав Гранаду – последнее мусульманское государство в Испании. Венецианский посол называл эту войну «прекрасной… Не было ни одного властителя, который не был бы очарован какой-либо дамой», а та «часто вручала воинам оружие… с просьбой доказать свою любовь делами». В 1504 году королева Изабелла II Кастильская умирала с молитвами к архангелу Михаилу как «принцу доблести среди ангелов»[104].

Рыцарская доблесть была кодексом чести аристократов того времени[105]. Ее принципы складывались на протяжении четырех веков, с тех пор как в XII веке формулировать их начали священники и представители военного сословия: Крестовые походы превратили насилие в источник святости для своих участников, воевавших за землю, по которой некогда ходили Христос и апостолы и на которой оставалось множество святых реликвий. Для рыцарей война являлась единственным занятием. Это требовало такой подготовки, которая почти не оставляла времени для чего-либо еще, к тому же войны случались очень часто. Казалось, привилегированный доступ в рай, гарантированный монахам и монахиням, закрыт для тех, кто живет в миру и чья работа заключается в том, чтобы, грубо (но верно) говоря, убивать людей. Однако рыцарская доблесть помогала устранить препятствия на пути в рай, которые устанавливала жизнь военных.

Те, кто следовал «рыцарскому кодексу», имитировали религиозную жизнь, оставаясь людьми светскими. Как и у монахов, у них были свои обеты и бдения. В теории они обладали добродетелями, превосходящими традиционные семь дел милосердия: материальной щедростью, великодушием, безупречной храбростью. Они могли влюбляться и вне брака, но эта любовь должна была быть целомудренной; многие образцы рыцарской литературы рассказывают о трагической любви, которая вышла из-под контроля, как любовь Ланселота к Гвиневре. Многие рыцари принадлежали к орденам, которые, подобно соответствующим религиозным сообществам, регулировали их повседневную жизнь и помогали освободить рыцаря от материального бремени, мешавшего богачу войти в Царство Небесное. В единственном ордене, который сохранился со времен крестоносцев до наших дней, – Мальтийском (он же орден святого Иоанна) обязательства заботиться о больных и бедных сохранялись, даже несмотря на то, что почти все члены ордена были заняты отчаянными попытками отразить натиск неверных на границы христианского мира.

Любимыми святыми рыцарей были небесные воины – например, Михаил-архангел, которого в церковных молитвах до сих пор именуют «архистратигом небесного воинства», то есть предводителем райского рыцарства в войне против Сатаны, или святой Иаков Матаморос (Мавробойца), который, как утверждается, стал являться воинам на поле брани в X веке[106] и продолжил эту свою деятельность вплоть до XVI века при завоевании христианами Нового Света. Если принципы рыцарской доблести должны были исправить грешников, то нужно признать, что цель эта не достигалась: средневековые войны были столь же исполнены жестокости, безжалостности, убийств и резни, как и все остальные. В то время распространилось представление о том, что война может быть священной и служит одним из тех занятий, в которых дворянин может принимать участие без ущерба для своей чести[107].

Все сказанное выше относилось и к военному флоту. Корабли сражались друг с другом. Их экипажи сходились в массовых потасовках, где решающим аргументом становились индивидуальные качества. Мало какой текст способен так удачно описать влияние рыцарских традиций на морские сражения, как хроника деяний графа Перо Ниньо, написанная его подчиненным во второй половине XV века. El victorial («Непобедимый») может считаться учебником рыцарства и летописью морских кампаний. В книге описывается рыцарь, не побежденный на поле брани или любви. Основные битвы он провел на море, а «выиграть бой – величайшее благо и величайшая слава земная». Когда автор вдается в рассуждения об изменчивости жизни, его собеседниками становятся Фортуна и Ветер, «матерью» которого является море, «где я подвизаюсь»[108]. Морское поприще давало рассказчику рыцарских историй серьезное преимущество: там, где быстро сменяются шторм и штиль, колесо Фортуны тоже вращается быстрее. Море – стихия Господа; ветер дует там, где Он укажет, и путешественник неминуемо вверяет себя Богу и помнит о Его существовании. Магеллан знал об этом и вспоминал незадолго до своей смерти.

В описании морских сражений того времени, когда корабли действовали как участники единой битвы, угадываются гомеровские мотивы. В Средние века большинству мирян, умевших читать, поэмы Гомера были известны в лучшем случае в романтизированной версии, где греки и троянцы изображались современными рыцарями: подобные произведения были тогда своеобразным бульварным чтением.

Рыцарская доблесть пронизывала и мореплавание, так что служба на флоте была привлекательна не только возможностями богатой добычи. Море стало достойным поприщем даже для королей. В XIII веке одним из ярких выразителей рыцарского кодекса поведения на Пиренейском полуострове был Хайме I, король Арагона и граф Барселоны. Когда он описывал завоевание им Майорки в 1229 году, то пояснил, что считает войну на море высшим выражением рыцарского духа. В завоевании королевства «посреди моря, куда Господу было угодно его поместить», было «больше чести», чем в захвате трех королевств на суше. Эта метафора быстро обрела популярность и стала общим местом вплоть до окончания эпохи паруса. Корабль, по словам Альфонсо X Кастильского Мудрого, стал «конем для тех, кто сражается на море». Святой Людовик X планировал учредить орден Корабля для участников своего тунисского похода. Орден Дракона, основанный в начале XV века графом Фуа, поощрял тех своих членов, кто сражался на море, изумрудными знаками отличия[109]. В окружении португальского принца Энрике было полно пиратов и головорезов; именно они составляли костяк тех, кого он отправлял на завоевание королевств на атлантическом берегу Африки, колонизацию Мадейры и Азорских островов и исследование африканского берега вплоть до Сьерра-Леоне. Все они называли себя рыцарями и оруженосцами и давали друг другу имена из рыцарских романов – например, Ланселот или Тристан. Сам Энрике, вошедший в историю под вводящим в заблуждение прозвищем Мореплаватель, считал себя романтическим героем, которому звезды предрекли совершить множество великих дел и завоевать собственное королевство. На самом же деле он никогда не выходил в море; чтобы заплатить своим приверженцам, он прибегал к захвату рабов и организации монополии на производство мыла[110]. Среди его последователей был тесть Христофора Колумба – по профессии ткач, который, однако, решил стать одним из «рыцарей и завоевателей», чтобы освободиться от социальных ограничений на родине[111].

Во времена Колумба португальский поэт Жил Висенте в написанном на испанском языке стихотворении ухитрился уподобить корабль одновременно боевому коню и милой женщине, поскольку все три объекта в рыцарской традиции были практически равноценными.

Это сходство казалось очевидным самым разным авторам, начиная с короля-барда XIII века Альфонсо Мудрого[113]. Глядя на позднесредневековые миниатюры, изображающие сражения кораблей, которые словно бы покрыты богатыми чепраками, как боевые кони, можно понять, что в представлении людей той эпохи море вполне могло быть полем битвы рыцарей, а волны можно было оседлать, как скакунов.

Рыцарские романы только подкрепляли стремление дворян вести жизнь рыцаря. Типичный герой книг того времени отправлялся в море, завоевывал остров, женился на принцессе и становился властителем. Путешественники, часто имевшие довольно скромное происхождение, стремились воплотить этот вымысел в жизнь. Тех, кто знаком с артуровскими легендами только по викторианским и позднейшим источникам, может удивить тот факт, что в артуровский цикл – самый влиятельный из всех рыцарских романов – входили и многие морские приключения, однако тексты этих книг утрачены. Судя по сохранившимся намекам, самым популярным был роман «Gesta Arthuri» («Деяния Артура»), посвященный завоеваниям, которые планировались за круглым столом[114]. Королевство Артура, по словам читателя XVI века, «стало ему мало», и он решил заняться завоеванием Исландии, Гренландии, Норвегии, Лапландии «и Северного полюса»[115].

Роман XIV века «История Мелюзины», купленный сыном Колумба для его знаменитой библиотеки, иллюстрирует типичный перенос рыцарского сюжета в морскую среду. В нем рассказывается о приключениях сыновей Мелюзины во время их завоеваний в Ирландии и на Кипре. Один из мальчиков удачно резюмирует призвание истинного путешественника, говоря матери: «Госпожа, если вам угодно, то нам, должно быть, пришло время отправиться в путешествие, узнать о неведомых землях, странах и местах, добиться почестей и славы на дальних берегах… Так мы познаем разные вещи, что находятся в отдаленных странах, и поймем, чем они отличаются от того, что привычно нам здесь. И потом, если нам будет сопутствовать фортуна или успех, мы наверняка захотим завоевать эти земли и страны»[116].

Прощаясь со своими смелыми отпрысками, Мелюзина напоследок советует им «делать что угодно и смотреть на что угодно, что будет к вашей чести и выгоде». Она рекомендует им придерживаться всех правил рыцарского поведения, а некоторые ее реплики словно бы предвосхищают империализм XVI века: «И если волей Господа вы сможете завоевать новые страны, то управляйте собой и вашими подданными в соответствии с природой и рангом каждого, а если против вас начнется бунт, позаботьтесь о том, чтобы его подавить, и действуйте, как подобает правителям. Не позволяйте никому оспаривать ваши права на власть… Взимайте с подданных налоги и пошлины, но не берите лишнего, если только на то будет крайняя необходимость»[117].

Впрочем, по меньшей мере один совет Мелюзины остался без внимания. «Не говорите ничего бессмысленного и ложного», – наставляла она. А вот авторы рыцарских романов наполняли их сказками, чудесами и волшебством. Так же поступали и авторы книг о путешествиях. В эпоху Магеллана популярна, например, была рыцарская поэма «Юон из Бордо», где герой плывет на корабле, который, подобно боевому коню, перепрыгивает к «Заливу опасностей» и «Острову несокрушимого замка». Главный герой «Книги графа Партинуплеса» садится на зачарованный корабль, который доставляет его в замок, где он наслаждается объятиями византийской принцессы. Вымышленные приключения Оливерио де Кастильи происходят в Ирландии: эта страна чрезвычайно неромантична, зато попасть туда можно только морем. В «Истории любви Париса к Виане» воздыхатель плывет в Индию и обучается там соколиной охоте. В испанской версии романа об Александре Македонском тот попадает в Индию морским путем[118]. В самом известном рыцарском романе – лучшей, по мнению Дон Кихота, книге в мире «Тирант Белый» – король Канарских островов отправляется завоевывать Англию[119]. Традиционный для таких книг сюжетный ход лег в основу одной из шуток Сервантеса: Санчо Панса просит своего хозяина сделать его губернатором какого-нибудь острова, на что тот отвечает: «Дай срок, будут у нас и такие приключения, которые дадут мне возможность сделать тебя не только губернатором острова, но и вознести еще выше»[120].

Порой традиции рыцарской доблести смешивались с житийным каноном, ведь святые, чтобы проповедовать слово Божие во всех уголках мира, должны были путешествовать. Морские приключения святого Павла служили примером остальным. Древние легенды приписывали подобные же путешествия святому Фоме и Марии Магдалине. Некоторые жития святых вообще были неотличимы от рыцарских романов. Например, святой Евстафий подвергся тяжким испытаниям в море в поисках утраченной семьи. «История сэра Плакидаса, который затем стал христианином и принял имя Евстафий» – это безусловно светский текст, как и «Книга рыцаря Зифара», где отсутствовало даже обращение святого и описание его мученичества.

Вряд ли можно с гарантией утверждать, что Магеллан читал подобные книги. Но он это делал. В отличие от Колумба и Веспуччи, которые с готовностью изливали душу, изводя литры чернил, Магеллан написал мало собственных текстов. Из источников мы немного знаем о его круге чтения. Он не оставил, подобно Колумбу, комментированного списка книг собственной библиотеки. Однако единственное сделанное им упоминание о прочитанной книге очень показательно. Мы увидим, что во время путешествия, у берегов Патагонии, он вспоминал «Книгу Прималеона». Этот Прималеон, судя по английскому переводу, сделанному в XVI веке, воплощал собой все добродетели, ценившиеся при дворе короля Мануэла: «В самые юные свои годы он так проявлял все Добродетели (которые, в соответствии со своими естественными наклонностями и желаниями, усердным образом изучал), что его можно справедливо назвать истинным чудом совершенства. Его качества были таковы, что по мудрости его можно было сравнить с Соломоном; по красоте внешней и внутренней – с прекрасным греком Алкивиадом, по великодушию, рассудительности, способности к военной стратегии – с благородным Сципионом Африканским или же Ганнибалом, особенно во времена его юности, когда он еще не стал рыцарем»[121].

Жизнь вымышленного Прималеона была отчасти похожа на жизнь самого Магеллана. Как и Магеллан, Прималеон страдал от отчуждения: не потому, что был, как Магеллан, сиротой, а потому, что его отец был незаконнорожденным. Обоим героям приходилось сталкиваться с обвинениями в предательстве. Оба совершали долгие морские путешествия, сражались с гигантами (об этом эпизоде в жизни Магеллана подробнее далее) и надеялись прославиться подвигами в области мореплавания. Оба стали рыцарями. Оба отказались от помощи в битве. В жизни Прималеона важнейшую роль играли соперничество с английским принцем и попытки добиться руки возлюбленной, мать которой неизменно проявляла к нему враждебность: она даже заявила, что руку ее дочери получит только тот, кто принесет ей голову Прималеона. В жизни Магеллана, разумеется, ничего подобного не было, но его знакомство с романом несомненно, можно предположить и воздействие книги на него. Те, кто читал «Прималеона» (роман напечатан в 1509 году, вскоре после отбытия Магеллана от португальского двора), наверняка читали и другие рыцарские романы: эта книга была частью целой серии, которая начиналась с описаний приключений отца Прималеона и включала в себя многочисленные отсылки к другим романам.

Помимо принципов рыцарской доблести, стремление к заморской экспансии могло было быть вызвано утопическими фантазиями, которые, возможно, повлияли и на мировоззрение самого Магеллана. В воображении Мануэла ярко вставали образы мессианского царства и живы были ожидания конца света. Начиная с XII века в Западной Европе присутствовало предчувствие неминуемого наступления «века Святого Духа», которому будет предшествовать космических масштабов борьба «последнего земного императора с Антихристом»[122].

Первый король правящей португальской династии именовался «Мессией Португалии». Колумб и другие придворные вовсю льстили арагонскому королю Фердинанду, уверяя того, что Бог отвел ему главную роль в новом веке: он должен возглавить крестовый поход, взять Иерусалим и разрушить Мекку. Колумб заявлял, что прибыль от его открытий можно использовать для завоевания Иерусалима и исполнения Божьего промысла в следующем веке. Францисканские монахи, поддерживавшие Колумба, верили в скорое наступление «века Святого Духа» перед концом света, и некоторые из них даже отправились в Новый Свет, где это наступление представлялось наиболее скорым[123].

Король Мануэл тоже был чувствителен к лести. Один из поборников путешествий на Восток уверял его: «Бог желает избрать Ваше Величество для покорения варварских королей и принцев Востока и взимания с них дани»[124]. Те же цели преследовали и упоминания античных героев от Александра до Соломона. Августинский прелат брат Жил де Витербо видел в Мануэле «короля-мессию, который опрокинет ислам, реформирует церковь и установит всеобщую империю мира»[125].

В начале правления придворные Мануэла разделились на две фракции: первая считала необходимым расширить реконкисту с Пиренейского полуострова на Северную Африку, вторая советовала вторгнуться в коммерческий мир Индийского океана. Таким образом можно было атаковать ислам с тыла, при этом значительно увеличив свои ресурсы и, возможно, заключив соглашение с христианами, которые, как уже было известно, жили на берегах Индийского океана, но почти не поддерживали контактов с европейцами: Васко да Гама, достигнув Индии, в свое время объявил, что ищет «христиан и пряности»[126]. Хотя христианских союзников обнаружить не удалось, а Мануэл никогда не отказывался от своих целей в Марокко, успех в получении доли в индийской торговле перцем со временем привел к перемещению амбиций короля к востоку. На карте 1516 года Мартин Вальдземюллер, великий картограф из Сен-Дье в Лотарингии, изобразил его плывущим в Индийский океан с флагом Португалии на спине кита.

Отправка Магеллана на восток шла в русле общей стратегии короля. Обучение кандидата в рыцари закончилось. Теперь начиналось практическое образование. Он не производил ни приятного, ни внушительного впечатления. «Его внешность, – пишет один наблюдатель, оставивший его описание, – не вызывала особенного почтения: он был невелик ростом и не казался способным на многое, поэтому люди считали, что могут использовать его благоразумие и смелость в своих целях»[127]. Но внешность была обманчива: как показали дальнейшие события, он редко бывал благоразумен – впрочем, смелости ему хватало всегда. Гонсало Фернандо де Овьедо, теоретик рыцарской доблести и летописец карьеры Магеллана, отметил устремления, пронизывавшие всю жизнь путешественника с этого момента: «Он рассчитывал стать великим властителем»[128]. Те же устремления приписывали своему вождю моряки Колумба.

Магеллан отправился из Португалии в составе экспедиции Франсишку де Алмейды 25 марта 1505 года. Это было самое амбициозное на тот момент предприятие Португалии: в путешествии принимало участие более 20 кораблей, включая как минимум семь купеческих, 1000 членов команды, около 1500 солдат. Преследовались сразу четыре цели: показать португальский флаг в новых водах, устрашить врагов и соперников, обеспечить базы для получения доли в торговле, а в идеале – и для контроля над ней; создать основу для империи – сеть аванпостов во главе с Алмейдой.

Ганс Майр, представлявший во время экспедиции немецкие торговые интересы, оставил совершенно бесшабашное описание путешествия, согласно которому оно представляло собой пиратскую экспедицию вдоль побережья Восточной Африки; периодически он рассказывал о церемониях поднятия флага с криками «Португалия! Португалия!», которые предшествовали массовой резне и открытым грабежам[129]. Предыдущие португальские экспедиции смутили и раскололи элиты берега Суахили: одни видели в новоприбывших угрозу, другие рассматривали их как потенциальных союзников и арбитров в спорах. Алмейда был решительно настроен на то, чтобы извлечь максимальную выгоду из противоречий местных племен и затруднить их сотрудничество. Он (или его подчиненные) назначил нового правителя и установил португальские гарнизоны в Килве и Софале. В Момбасе португальцев встретили пушечным огнем, и живший там христианский отступник предупредил их, что здесь «они не найдут людей с цыплячьими сердцами, как в Килве». Алмейда в ответ разграбил и сжег город. В Малинди, вероятно, испугались жестокости Алмейды и решили пойти на сотрудничество.

На побережье Индии португальский адмирал сперва испробовал ту же тактику устрашения. Зачем он решил похвастаться мощью, которую очевидно не мог поддерживать в дальнейшем на том же уровне, непонятно. Если он намеревался испугать торговые государства Индии, то достиг своей цели лишь частично. Каннанор, где Алмейда объявил себя вице-королем, покорился, хотя верить местным до конца было нельзя. То же самое произошло в Кочине. Каликут, однако, держался твердо. Этот результат был связан не с запугиванием со стороны Алмейды, а отражал местную политику: элиты этих городов ненавидели друг друга гораздо сильнее, чем боялись или презирали португальцев. В Каликуте, по словам Майра, Алмейда «не добился ничего» (fizeram nichil)[130]. Но кое-что, судя по всему, произошло: вероятно, именно здесь Магеллан получил свою хромоту: через несколько лет собиратель историй о португальской Индии Гаспар де Коррейя писал, что будущий путешественник получил серьезное ранение в стычке, о которой раньше ничего не говорилось[131]. В 1506 году Магеллан вернулся на берег Суахили в составе экспедиции по укреплению гарнизонов, которые оставил Алмейда, и решению вопроса о престолонаследии в Килве[132]. Данных о роли Магеллана в этой экспедиции не сохранилось, но, согласно другим собранным Коррейей рассказам, Магеллан принял участие в самой знаменитой кампании Алмейды – битве при Диу в феврале 1509 года, обернувшейся впечатляющим успехом португальского флота в сражении с превосходящим противником. Египетские корабли, посланные на подмогу единоверцам, соединились с флотами Каликута и Гуджарата, дабы поставить португальцев на место; но Малик Аяз перешел на сторону португальцев и смог задержать гуджаратский флот[133]. Победа Алмейды позволила посадить Малика Аяза в Диу, сделав его важным союзником, и укрепила присутствие Португалии в жизни западной части Индийского субконтинента.

Магеллан вернулся в Кочин в июле того же года, о чем свидетельствует сохранившаяся ведомость: часть жалованья он получил зерном[134]. Вероятно, в том же году по дороге из Кочина началась (или впервые отмечена) его дружба с товарищем по экспедиции Франсишку Серраном: вероятно, это путешествие имело целью исследовать не до конца изученные районы океана и убедиться в наличии на берегу Суматры золота, о котором шли упорные слухи. После этого флотилия отправилась в Малакку, чтобы заключить договор, который позволил бы португальским кораблям вести торговлю. Именно в этой экспедиции Магеллан почувствовал вкус к открытиям: ни один португальский корабль прежде не заходил так далеко на восток. В Малакке, согласно не очень правдоподобному мнению первых историков того времени, которое не подтверждается сохранившимися документами, он открыл (или по меньшей мере сделал об этом сообщение) заговор с целью похищения кораблей. В последовавшей схватке он спас Серрану жизнь.

История кажется чрезмерно литературной, но Серран, несомненно, был важной фигурой. Его происхождение неизвестно, но его будущее, как мы увидим, оказалось связано с Молуккскими островами: он стал первым их обитателем среди португальцев, доверенным лицом султана Тернате, активным участником торговли гвоздикой и источником информации о богатстве островов, которая помогла разжечь огонь вражды между Испанией и Португалией или подлить в него масла. Официальная придворная историография Португалии середины XVI века высказывалась в том духе, что дружба Магеллана с Серраном стала «источником большого вреда для нашей страны» (sucedeo muito damno a este Reyno), поскольку рассказы последнего могли разжечь алчность первого[135].

К тому времени, как разведывательная экспедиция в Малакку вернулась на Малабарский берег, Алмейда неохотно передал власть своему вновь назначенному преемнику в роли губернатора (с 1515 года – вице-короля) Афонсу де Албукерке. Новый начальник стремился избавиться от ведущих сотрудников предыдущего режима. Вряд ли Магеллан был достаточно важным лицом, чтобы попасть в эту категорию, но он решил воспользоваться возможностью монетизировать свою службу и, как всякий удачливый конкистадор, отправиться домой в Португалию наслаждаться жизнью.

Сохранившиеся документы о его торговой активности в Индии начинаются только с октября 1510 года, когда он описывает себя как «человека, ведущего торговлю в этом городе [Кочине] с купцами, которым ссужает средства под законный интерес по обоюдному согласию и они, как правило, соглашаются выплатить ему половину доходов от заключенной сделки по ставке 10 процентов в год»[136]. Маловероятно, что первые четыре-пять лет в Индийском океане он отказывался от доступных коммерческих перспектив: слуги португальского короля вполне могли вести торговлю, никак себя не обесчестив. Записи о торговых делах сохранились в составе судебного иска, который он подал в Кочине и Лиссабоне, требуя компенсацию за инвестиции в два груза перца, один из которых он лично сопровождал в Португалию. Трудно удержаться от соображения, что именно этот груз и стал причиной его возвращения домой в 1510 году. В любом случае вскоре после отъезда Алмейды в 1510 году Магеллан сел в Кочине на корабль до Португалии. Он потерпел кораблекрушение у берегов Мальдивских островов.

Согласно одной из самых известных легенд о Магеллане, он принял командование тонущим кораблем, отправив в Каннанор на спасательной шлюпке всех остальных офицеров и дворян, что были на борту. Заручившись обещанием отъезжающих как можно быстрее прислать помощь, он остался на мальдивском мелководье, чтобы успокоить страхи простых матросов, которые считали себя брошенными[137]. Он раздавал пайки и утихомиривал возможные бунты с равным успехом на протяжении нескольких недель, пока не подоспела помощь. Эта история непроверяема, но не невозможна, поскольку Жуан де Барруш – летописец, чья враждебность к Магеллану будет все более очевидна на страницах этой книги, – ее подтверждает. «Если бы только, – отмечал он, – Магеллан проявил такую же верность своему королю и отечеству»[138]. Судя по всему, после катастрофы Магеллан одумался, вернулся к исполнению долга, примирился с новым губернатором и дал ему обязательство вернуться к военной службе. С Мальдивских островов он отплыл не домой, а в Индию: вполне возможно, что потеря груза, в который он вложил и капитал, и все надежды, просто не оставила ему выбора. Тот факт, что губернатор в сентябре 1510 года, прямо перед грядущей новой кампанией, подарил ему подержанную военную экипировку, позволяет предположить, что в кораблекрушении Магеллан потерял свою[139].

В следующем месяце он участвовал в совещании, которое губернатор созвал по поводу предложения о захвате порта на Малабарском берегу. Кочин и Каннанор служили полезными убежищами для португальского флота и моряков, но предпочтительнее было иметь крепость под полным португальским контролем. Целью стал город Гоа. Причины не совсем понятны, но защищать крепость было сложнее, чем Каликут, где Албукерке был отражен и ранен, а естественные преимущества для потенциального создания аванпоста мирового значения были примерно теми же. Первое нападение провалилось, но атакующие, судя по всему, остались довольны увиденным. Гоа выглядел как спелый плод – только срывай. И сам город, и прилегающие территории за предыдущие полвека четыре раза переходили от одного правителя к другому, причем те становились все более жадными. Налоги, которые в основном платили индуистские подданные исламским владыкам, были непомерны и взимались прямо с продуктов крестьянского труда. Часто проводились экспроприации земель в пользу тюркских воинов на службе местных султанов[140]. Большая часть населения, скорее всего, не возражала бы против очередной смены режима. В результате Албукерке «призвал на службу всех – от местных танцовщиц и музыкантов до боевых слонов и наемников», а индуисты позаботились, чтобы отрезать мусульманам на суше пути для отступления и прибытия помощи[141].

Магеллан не упоминался в депешах: его имя отсутствует среди имен тех дворян, которых Албукерке отдельно выделял в своих отчетах португальской короне. На совете, состоявшемся перед кампанией, он выступил против мнения губернатора, но при поддержке большинства капитанов, считая, что торговые корабли нужно исключить из состава военного флота, чтобы не мешать коммерции. Возможно, дело было в том, что на кону стояли и его деньги[142]. Губернатору пришлось прислушаться к совету офицеров, но вряд ли он запомнил с лучшей стороны тех, кто его дал.

Успех кампании преобразил перспективы португальцев. Для Томе Пиреша, главного аптекаря Португальской империи, государство Гоа было или стало «самым важным царством в Индии». Его завоевание свидетельствовало о том, что Бог готовит решающий удар по исламу в преддверии конца света[143].

Внимание Албукерке обратилось на Малакку, куда «прибывало больше кораблей, чем в любое другое место на земле»[144]. Султан отвергал предыдущие предложения португальцев. А там, где не действовала дипломатия, можно было попробовать силу. Томе Пиреш, который некоторое время жил и работал в Малакке после того, как она перешла в руки португальцев, хорошо понимал, почему порт имел такое значение. «Золото здесь – самый дешевый товар», – отмечал он. Но не только богатство делало Малакку «более ценной, чем все Индии». Это был главный торговый узел всего Востока. Малакка контролировала пролив, через который на запад поступали все запасы мускатного ореха, мускатного цвета и гвоздики. Традиционные привилегии Венеции в торговле пряностями, уже пострадавшие, могли окончательно улетучиться и перейти к португальцам. «Властитель Малакки, – продолжал Пиреш, – держит руки на горле Венеции… Малакка – это золотое дно; нельзя забывать, что здесь ценят чеснок и лук (которые в Португалии стоили гроши. – Авт.) больше, чем мускус, ладан и другие драгоценные товары».

Здесь собиралась такая разномастная компания купцов, каждый из которых пользовался правом быть судимым по своим законам, что «Малаккой должен был управлять настоящий Соломон – и она того заслуживала»[145]. Тогдашний же правитель Соломоном вовсе не был. Осада заняла всего шесть недель. Малакка пала в середине августа 1511 года.

Среди осаждавших были Магеллан и Франсишку Серран. Пиреш в каком-то смысле пал жертвой успеха португальцев. Он был избран португальским посланником в Китай – самую богатую и явно самую привлекательную страну из всех, что являлись объектом внимания Албукерке, желавшего после взятия Малакки продолжать двигаться на восток. Однако в Китае расценили захват португальцами бывшего китайского протектората как образчик наглости варваров, подвергли Пиреша и его спутников пыткам и посадили в тюрьму. Домой они так и не вернулись.

Как и в предыдущих случаях, деяния Магеллана оказались недостаточно важны, чтобы привлечь к себе особое внимание. Однако можно сказать, что в Малакке его жизнь вступила в новый этап, заключавшийся в дальнейшем стремлении на восток. Политика Албукерке, как и Алмейды до него, сейчас может показаться чрезвычайно рискованной. Да, захватить Гоа и Малакку оказалось сравнительно просто, но еще проще было бы потерять их, если бы коренные жители предпочли изгнать захватчиков. Он надеялся воплотить эсхатологические фантазии своего короля, повернув на запад, атаковав твердыни ислама и выйдя к Мекке. Захват Малакки он оправдывал не стремлением обогатить Португалию, а желанием задушить мусульманскую торговлю. «Я совершенно уверен, – писал он, – что если отобрать у них торговлю Малакки, то Каир и Мекка сразу же будут потеряны»[146]. Он уже пытался закупорить Персидский залив и Красное море, построив крепости у их выхода в Индийский океан. В 1513 году он вместе с флотом вторгся в Красное море, похваляясь, что сожжет Мекку, похитит мощи пророка и потребует за них выкуп. Он вел безжалостную войну с Каликутом, пока наконец не сумел низложить местного султана, установив полную гегемонию португальцев над западным берегом Индии. Программа казалась даже чрезмерно амбициозной для небольшого количества португальцев (которые ни в один момент не могли выставить более 1000 воинов) и их кораблей, оказавшихся на другом конце света от дома, имевших проблемы с поставками и перевооружением и вынужденных контролировать огромный океан.

Однако Албукерке хорошо понимал и собственные слабости. К востоку от Малакки, где можно было вести выгодную торговлю и заниматься бизнесом, не прибегая к шантажу и бандитизму, он стал искать возможности заключить мирные соглашения и предлагать местным купцам хорошие условия за использование португальских торговых судов и портов. Захват Гоа и Малакки делал такую политику весьма привлекательной. В каком-то смысле нехватка ресурсов у Португалии, чтобы двигаться на восток от Малакки, делала Албукерке безопасным партнером для большинства тамошних стран. Посольство в Китай закончилось провалом, а вот на Суматре и в Индокитае португальских эмиссаров ждал хороший прием.

Наиболее привлекательным направлением для дипломатических усилий губернатора стали Молуккские острова, где было сосредоточено производство самых дорогих специй в мире. В том же 1511 году, скорее всего в ноябре, Албукерке воспользовался поездкой на острова малаккского купца Нехода Исмаэля, загрузившего свою джонку малайскими и яванскими товарами, чтобы обменять их на гвоздику на островах, где она выращивалась, и на мускатный орех и мускатный цвет на островах Банда. Губернатор отправил туда своего представителя с флотилией, одним из кораблей которой командовал Франсишку Серран. Барруш писал, что миссия «будет хорошо принята, поскольку эти люди опасаются нас»[147]. Однако путешествие преследовали неудачи.

Историки потратили много сил и энергии, пытаясь выяснить, какова была роль Магеллана в этой экспедиции, если он вообще в ней участвовал. Первые летописцы, которые родились еще при жизни Магеллана и порой даже знали его лично, знали или предполагали, что он находился на борту[148]. Сам Абреу говорил, что Магеллан «может рассказать об окрестностях этих островов» (fôra testemunha, e tendo certeza onde aquelas ilhas jaziam), то есть был уверен в его участии в экспедиции[149].

Реконструировать события сложно, так как сведения о них противоречивы. Малайские и яванские штурманы провели экспедицию вдоль северо-восточного берега Явы, по дороге сняв с мели корабль Серрана у Сапуди. Погода была так плоха, что пришлось провести зиму в Гулигули, где оставили корабль Серрана, потому что «он был уже старый» – или, возможно, потому что он пострадал при вытаскивании на берег[150]. В Амбоине они приобрели взамен судна Серрана джонку и нагрузили ее таким количеством мускатного ореха и гвоздики с Молуккских островов, что решили возвращаться в Малакку, не окончив предполагаемого пути, тем более что корабли сильно пострадали от непогоды и нуждались в ремонте.

Бурей джонку Серрана отогнало от остальной флотилии и вынесло на берег Лука-Пино – согласно одному из свидетельств, острова в составе архипелага Тартаругас примерно в 33 лигах (несистемная единица измерения, соответствующая где-то 5–6 километрам) от островов Банда. Другой источник утверждает, что путников забросило аж на остров Минданао. Это вряд ли возможно, но стоит об этом упомянуть в свете последующих событий, поскольку так Серран, а стало быть, и его друг и корреспондент Магеллан могли получить достоверные сведения о Филиппинах – островах, которые, как мы увидим, стали играть главную роль в его планах на будущее и куда его действительно привели амбиции в конце жизни[151].

Без еды и воды потерпевшим крушение мало что светило, особенно когда явились пираты, чтобы разграбить злополучный корабль. Но Серран оказался парнем не промах, захватил пиратский корабль и вернулся на Амбоину, где местные жители немедленно наняли его для борьбы с соседями из Веранулы – своими вековечными врагами. Он сделал многое для победы своих нанимателей, и те построили для него деревянный дом, который он украсил гербом Португалии и распятием. Его репутация, наряду с рекомендацией Нехода, привлекла внимание правителя Тернате Баяна Сируллы (португальцы называли его Кашилом Болеифом). Португальские источники утверждали, что в дело вмешалось пророчество. Услышав, что «с самого дальнего конца мира» прибудут железные люди, властелин «воздел руки вверх, воздавая хвалу Богу за то, что тот до его смерти показал ему этих железных людей, во власти которых находилась безопасность его королевства»[152]. Подобные рассказы нередко встречались в литературе конкистадорского периода: они служили обоснованием вторжения в другие страны и их захвата. Но Серран, судя по всему, действительно вошел в фавор при дворе Тернате, открыл торговлю с Малаккой и предложил построить португальский форт.

Серран прибыл в Тернате в 1512 году и оставался там, вероятно, до 1521 года, то есть до своей смерти. Письма, которые он отправлял в Малакку чиновникам и друзьям, включая Магеллана, не сохранились, но, судя по упоминаниям о них и уцелевшим цитатам, он воспевал острова и советовал португальцам активнее участвовать в производстве гвоздики или по меньшей мере закупать ее непосредственно у поставщиков[153]. Хотя его отчеты значительно преувеличивали привлекательность местности, португальцы в Малакке получили по ним лучшее представление о Молуккских островах. Барруш, возможно, руководствовался именно письмами Серрана, когда вносил поправки в «Географию» Птолемея – составленный во II веке н. э. текст, который до сих пор служил жителям Запада основой для представлений о мире. Птолемей, по словам Барруша, мало знал о землях за Суматрой, но «теперь мы знаем благодаря нашим исследованиям, что эти земли разделены на тысячи островов, которые покрывают большую часть окружности мира… и что в центре этого множества островов лежат те, что мы называем Малуко»[154]. Он указывал, что Молуккские острова находятся в окрестностях экватора или даже за ним. К подобным же данным имел доступ и Магеллан. Вопрос о том, как, когда и что именно он узнал о Молуккских островах, имеет чрезвычайную важность: ответ позволяет понять обстоятельства, при которых ему пришла в голову идея организации экспедиции к данному архипелагу. Однако ответить непросто. Барруш, имевший доступ к копиям писем Серрана, недвусмысленно сообщал, что Магеллан, будучи другом автора, эти письма получал, притом едва ли не в первую очередь. Барруш постоянно и настойчиво подчеркивал, как высоко Магеллан ценил дружбу Серрана «с того времени, как они вместе служили в Индии, особенно при захвате Малакки». С точки зрения португальского двора хуже всего было то, что Серран «стремился вызвать большее восхищение своим поступком, преувеличивая его сложность и перенесенные тяготы и вдвое увеличив расстояние до островов». Серран давал понять читателям, что «он открыл новый мир, который был еще обширней, еще более удаленным, еще богаче, чем тот, что обнаружил адмирал Васко да Гама», «подкрепляя свои утверждения множеством слов и загадок, представляя Молуккские острова чрезвычайно удаленными от Малакки, чтобы еще более возвысить себя в глазах короля Мануэла, как если бы он отправлял свои письма от антиподов или из другого Нового Света»[155]. К тому времени, как историк-гуманист Франсиско Лопес де Гомара в 1552 году составил компендиум истории открытий и завоеваний испанцев, представление о том, что Магеллана привлекли именно письма Серрана, уже укоренились у исследователей. Лопес упоминал «письмо от Франсиско Серрано [sic] с Молуккских островов, куда тот и предлагал Магеллану отправиться, чтобы быстро обогатиться»[156].

Неожиданным выводом из преувеличений в сообщениях Серрана стало представление, будто бы на острова легко добраться из испанских владений в Америке. Ведь чем дальше они от Малакки, тем ближе к Америке, а следовательно, и к Атлантическому океану. В результате «этот же Фернан де Магальяеш получил новые представления, которые приведут его к смерти, а его королевство – к некоторым неудачам»[157]. Иными словами, сознательные искажения в письмах Серрана породили у Магеллана идею добраться до Молуккских островов через Атлантику – разумеется, на испанской службе, то есть после предательства родной страны.

Серран, конечно, многое преувеличил, но подозреваю, что в том же можно упрекнуть и Барруша. Магеллан имел и другие источники информации о Молуккских островах: он общался со многими торговавшими с ним купцами; был знаком с данными Томе Пиреша (уже приведенными выше), которые тот изложил на бумаге в 1512–1515 годах, когда жил в Кочине и Малакке одновременно с Магелланом (последний уехал оттуда в 1513 году); возможно, получал сведения и от собственных рабов, включая знаменитого и порой очерняемого Энрике, которого он описывал как «мулата родом с Малакки». Происхождение Энрике, собственно, неизвестно. Пигафетта предполагал, что раб был родом с Суматры, а другие, возможно из-за понятной путаницы, помещают место его рождения на Молуккские острова[158]. Однако он должен был быть полезен в долгом путешествии – вероятнее всего, как раз на Молуккских островах, в 1519 году. Перед отплытием Магеллан в своей последней воле и завещании пообещал Энрике свободу и значительное наследство в 30 000 мараведи, «потому что он христианин и может молиться за мою душу»[159].

В любом случае не вполне понятно, получал ли Магеллан известия от Серрана до отъезда из Индий[160]. Отследить путь всех писем не представляется возможным. Первое из них попало в Малакку где-то в 1513 году, но в январе того же года Магеллан уехал в Кочин. Как мы знаем из сообщения Жорже де Албукерке, который доставил письма из Амбоины, где имел личный разговор с Серраном, другие письма прибыли только в 1514 году, когда Магеллан уже вернулся из Индии в Португалию[161].

Какую бы роль ни сыграли послания Серрана, возникают вопросы по поводу того, что Магеллан мог узнать в детстве и юности о космографии и текущей политике, а следовательно, и о местонахождении и спорном статусе Молуккских островов. Истоки идеи путешествия на острова через Атлантический океан нужно искать во множестве влияний, которые ощущались при лиссабонском дворе времен юности Магеллана. Там можно было почерпнуть характерные для той эпохи представления о размере мира, узнать о дипломатических спорах между Испанией и Португалией по поводу раздела сфер влияния и зон мореплавания и заразиться амбициями. Обратим же наше внимание на то, как сочетались все эти обстоятельства.

Нам нужно перенестись в 1493 год, обратно к португальскому двору еще до появления там Магеллана – к тому моменту, как Колумб вернулся с известиями об открытиях, которые совершил во время первого трансатлантического путешествия. Если доверять информации первого редактора и биографа Колумба (вероятно, осуществившего литературную запись его воспоминаний), то король Жуан II отреагировал на новости немедленно и страстно, выразив «печаль из-за того, что столь ценные возможности были упущены»[162].

Карта 1. Магеллан на Пиренейском полуострове

1. Опорто – вероятное место рождения (скорее всего, в конце 1480-х годов); владел небольшим имением неподалеку; возможно, также имел собственность в Саброзе в 90 километрах вглубь суши; там же жили его сестра и зять.

2. Лиссабон – получал образование при дворе Мануэла I, вероятно с 1495 года; отбыл оттуда в Индийский океан в марте 1505 года; вновь посетил Лиссабон в 1515 и 1516 годах, подав судебный иск по поводу своих вложений в торговлю перцем; в последний раз – в 1517 году, когда король 15 апреля отказал ему в повышенном содержании.

3. Бургос – родина братьев Аро; торговый узел для купцов, интересующихся рынком пряностей в Лиссабоне, которые поддерживали Магеллана при кастильском дворе.

4. Вальядолид – беседа с великим канцлером в марте 1518 года; здесь же подписан договор с короной о путешествии на Молуккские острова (22 марта).

5. Медина-дель-Кампо – посетил по дороге в Вальядолид, январь–февраль 1518 года.

6. Сараус – верфь, где был построен корабль «Виктория».

7. Малага, Кадис, Уэльва – проводил набор рекрутов для путешествия, 1519.

8. Пуэнте-дель-Дуэро – заключает сделку с Хуаном де Арандой в январе 1518 года.

9. Севилья – отправился сюда в добровольное изгнание из Португалии в октябре 1517 года; до конца 1517 года здесь же женился; в феврале 1518-го – 1519 году собирал здесь флотилию; отведя корабли в Санлукар, продиктовал здесь завещание 24 августа 1519 года.

10. Санлукар-де-Баррамеда – поднял паруса в плавание к Молуккским островам 20 сентября 1519 года.

11. Барселона – посетил в мае 1519 года; дал показания относительно спора с Хуаном де Арандой.

12. Бильбао – тесть Магеллана в 1519 году покупал здесь порох для флотилии Магеллана.

13. Триана – принес клятву верности Кастилии в августе 1519 года.

14. Сьюдад-Родриго – здесь в 1519 году скрывался беглый раб Магеллана Антонио.

15. Марокко – участвовал в войнах на стороне Португалии в 1513–1517 годах; возможно, был ранен; оправдан по обвинению в растрате.

Теперь королю нужно было решить проблему раздела сфер влияния в океанских путешествиях со своим испанским соседом.

Португальским и испанским правителям уже доводилось согласовывать друг с другом право на отвоевание территорий, якобы узурпированных мусульманскими захватчиками у последних вестготских правителей полуострова.

Начиная с подписания в 1151 году Тудиленского договора, который периодически подвергался пересмотру, христианские пиренейские королевства старались воздерживаться от ссор друг с другом за сферы экспансии, находя себе потенциальных жертв среди мусульманских государств и присоединяя их в соответствии с предварительными договоренностями. Однако для раздела Нового Света это прецедентом стать не могло, потому что – если не брать в расчет малоубедительные фантазии о том, что в древности иберийские монархи уже правили в Америке (например, один летописец объявил, что Новый Свет некогда принадлежал не то мифическому королю Гесперу, не то вымышленному герою-кузнецу Тувалкаину, не то Геркулесу, а уже от них перешел в наследство королям Испании)[163], – права на завоевание, основанные на возвращении узурпированных территорий, на заокеанские земли распространяться не могли. Однако один принцип соблюдался и в океане, и на полуострове: Испания и Португалия могли договориться о демаркационной линии, традиционной для эпохи Реконкисты, которая должна была разграничить зоны экспансии обоих государств.

Размер мира был известен уже достаточно точно благодаря вычислениям Эратосфена, библиотекаря из античной Александрии, которые дошли до христианских государств в позднейших текстах[164]. Как указал в 1524 году сын Колумба Фернандо, важные эксперименты и вычисления древних в Новое время не повторялись, но их результаты были хорошо известны и в целом пользовались доверием[165]. Испанский космограф середины XVI века Педро де Медина считал одним из главных достижений своей профессии способность измерять Землю[166]. Прежде космографы опирались на авторитет античных ученых, а также на довольно образные отчеты путешественников, предположения и попросту фантазии.

Оценки значения 1 ° широты, принятые в XV веке, трудно назвать точно, но чаще всего фигурировали цифры 16²/₃, или 17 лиг, что давало примерно 25 000 миль в современной имперской системе мер, или примерно 40 000 километров. Это впечатляюще близко к современным реальным значениям.

Путешествия Колумба оказали парадоксальное влияние на традиционные географические представления. Мир стал казаться одновременно больше и меньше, чем раньше, и одно вполне согласовывалось с другим. С одной стороны, открытия Колумба и его последователей позволили нанести на карту обширные новые земли – terrae incognitae; с другой – мир после них стал казаться намного меньше, чем в реальности: он сжался до удобных для представления пропорций, а все его части (или, по крайней мере, большинство их) оказались на разумном расстоянии друг от друга.

Космографы столкнулись с дилеммой, подобно нерешительному студенту из рассказа Рафаэля Диесте[167]: тот думал, что мир мал, но «не так мал, как говорят».

Уже в древности размеры Земли, в соответствии с ортодоксальной наукой того времени, стали «сжиматься». Эратосфен насчитал 252 тысячи стадиев (полагают, что стадий соответствует примерно 200 метрам), а последующие географы Античности этот результат уменьшали: Посидоний до 240 тысяч, а Страбон – до 180 тысяч[168]. Та же тенденция к общему уменьшению цифр продолжилась и при Колумбе. Самым маленьким оказался его же результат, на 20–25 % уступавший реальному значению[169]. Парадоксально, что полушарие, которое открыл Колумб, попросту не поместилось бы в такой маленький мир, который он себе представлял. У других современников вычисления размеров земного шара тоже не так уж отличались. Особенно известны результаты, полученные флорентийским ученым Паоло Тосканелли и изготовителем Нюрнбергского глобуса 1492 года, приписываемого Мартину Бехайму: оба недооценили размер примерно на 13 процентов[170]. Предположительный успех первого путешествия Колумба убедил многих экспертов, что его вычисления верны. Однако это было только первое впечатление: затем наступило отрезвление – стало ясно, что Колумб никак не мог добраться до пределов Востока[171]. Если говорить о последователях Колумба, то Висенте Яньес Пинсон и Америго Веспуччи определенно думали, что достигли в своих путешествиях Восточной Азии[172]. Папа римский не ставил под сомнение тот факт, что Колумб приблизился к Индии. Так, образ мира, созданный Колумбом, отвечал современным ему представлениям, несмотря на всю абсурдность предположения, что до Азии можно добраться после, преодолев всего 4000 километров (приводим его данные к современным единицам). Ложный оптимизм по-прежнему заставлял путешественников недооценивать расстояния, а картографов – ошибочно их отражать на картах. Даже в 1524 году, после того как Магеллан доказал огромные размеры Тихого океана, Фернандо Колумб по-прежнему на полном серьезе цитировал расчеты отца, согласно которым длина окружности Земли составляла 5100 лиг, то есть 36 000 километров[173].

Упорно сохранявшееся представление о сравнительно небольших размерах земного шара, непостижимое с точки зрения реальности, становится понятным, если принять во внимание переговоры между Испанией и Португалией о разделе мира. Как отмечал Фернандо Колумб, чтобы правильно разделить мир, «мы должны сначала понять и определить, насколько он велик»[174].

Космографические диспуты оказывали значительное и в основном отрицательное влияние на дипломатию.

Когда после первого путешествия Колумба встал вопрос о необходимости раздела мира, единственным посредником, к которому в принципе могли обратиться соперничающие стороны, был папа Александр VI, родившийся подданным испанского короля. Предыдущий понтифик Иннокентий VIII выдал Португалии монополию на действия в Атлантической Африке за Канарскими островами, и нужно было освободить испанцев от этих ограничений, чтобы они могли без опаски следовать по пути Колумба. В булле Inter Caetera, изданной 4 мая 1493 года, Александр даровал испанским монархам «все острова и материки, найденные и те, которые будут найдены, открытые и те, которые будут открыты, к западу и к югу» от линии, проведенной в 100 лигах от «любого из островов» в составе Азорского архипелага и островов Зеленого Мыса: «От арктического полюса, то есть севера, до антарктического полюса, то есть юга, невзирая на то, имеются ли в виду уже найденные материки и острова или те, что будут найдены по направлению к Индии или по направлению к иной какой-либо стороне; названная линия должна отстоять на расстояние 100 лиг к западу и к югу от любого из островов, обычно называемых Азорскими и Зеленого Мыса»[175]. Несмотря на неясности в тексте, в булле четко говорилось, что разделительная линия, которую предложил папа, должна делить весь мир, а не только Атлантический океан. Следующая булла – Dudum Siquidem – была издана 26 сентября и оказалась еще более недвусмысленной: она предоставляла «владение дарами с островов и земель, которые уже найдены или могут быть обнаружены или найдены, о которых имеются или могут появиться упоминания в плаваниях или в путешествиях на запад или юг, будь то Ост-Индия»[176].

Такие географические представления были характерны для сухопутных крыс. Как через несколько лет писал один чиновник с острова Эспаньола, папа разделил мир, «словно апельсин» – чрезвычайно неточно, с помощью «воображаемых» демаркационных линий, а задача тех, кто должен был эти линии определить, была заведомо невыполнимой[177]. Непонятно было, откуда мерить эти 100 лиг. Неясно и на какой широте необходимо проводить измерения. В любом случае способов достаточно точно измерить расстояние по поверхности океана все равно не существовало. Изучение долготы только еще начиналось, определить ее в открытом море было нельзя. Поскольку размеры мира были неизвестны, нельзя было и провести разграничительную линию в Восточном полушарии. Но даже если и так, то какая часть Востока оказалась бы на португальской стороне, а какая – на испанской? Чем меньше был мир, тем больше отошло бы к испанцам. Дикие фантазии и ничем не сдерживаемая жадность обеих сторон отводили весь мир от Индии до Японии одному из двух соперничающих государств.

Сначала казалось, что все это не имеет практического значения, поскольку получить добычу из Индийского океана было вроде бы невозможно. Но когда португальские корабли проникли туда, то нерешенные проблемы начали становиться все более насущными. После падения Малакки для Испании стало бессмысленным оспаривать португальские права на нее. Но Молуккские острова были совсем другим делом. Они сулили самую богатую добычу с точки зрения относительной стоимости и, казалось, готовы были покориться тому, кто предъявит свои права – при помощи ловкости в вычислениях, космографической ловкости или превентивного удара.

Испании и Португалии было очевидно: необходимо прийти к какому-то совместному решению вместо положения дел, описанного в булле; провести разумные и логичные границы между кастильской и португальской зоной влияния в обеих частях мира; избежать конфликта между сторонами. Последовали переговоры, которые имели и еще одну цель: отобрать у папы римского возможность влиять на отношения между двумя мощными государствами. При этом парадоксальным образом оба государства продолжали ссылаться на папское подтверждение легитимности присвоения заморских территорий. В то время других источников легитимности попросту не существовало, если только не считать неубедительных, но оттого не менее дурацких и упорных фантазий по поводу того, что Новый Свет – это бывшее владение каких-то мифических древних правителей Испании или, в случае Португалии, средневековых монархов, бежавших от мавров. Но ни те ни другие короли не собирались с готовностью подчиняться Риму. Королям вообще редко присуще желание делиться властью.

У Португалии и Кастилии уже был успешный прецедент договоренности в обход папского решения: в 1479 и 1482 годах они утвердили свои сферы влияния в Атлантической Африке. Канарские острова, на которые долго претендовала Португалия, отошли Кастилии вместе с небольшим форпостом на Африканском континенте – Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья. В обмен на это Португалия сохранила права на завоевание остального побережья Западной Африки и на другие архипелаги в этом регионе[178]. Это урегулирование стало основой для следующего дипломатического хода. В Тордесильясском договоре 7 июня 1494 года стороны, по сути, денонсировали папские пожалования Кастилии и заявляли свои права на основании двустороннего договора. Так им удалось отодвинуть в сторону Ватикан и найти способ утверждения легитимности своих имперских начинаний светскими методами.

Тордесильясский договор имел больше политическое значение, чем практическое: он едва ли превосходил по полезности предыдущие папские буллы. Он удовлетворил гордость португальцев, отодвигая демаркационную линию дальше в океан: государства словно бы забрасывали сеть, ожидая необыкновенного улова. Точкой отсчета для проведения демаркационной линии указывались острова Зеленого Мыса, но при этом не говорилось, какой именно остров имеется в виду или откуда, собственно, нужно проводить вычисления. В тексте заявлялось, что линия должна пройти от полюса до полюса в 370 лигах западнее точки отсчета, но даже не говорилось, какие именно лиги имеются в виду, а ведь лиги служили чрезвычайно неточными единицами измерения, их значение было разным в зависимости от местности.

Договор усугубил неясности в трактовке так называемого «антимеридиана» – линии на другом конце Земли, где две пиренейские державы вскоре сойдутся вновь в соперничестве за привлекательные рынки, при этом никаких удовлетворительных способов решить, кому какие острова и порты должны принадлежать, естественно, не было. Предполагалось – в том числе и по мнению Жауме Феррера де Бланеса, космографа с Майорки и почитателя Колумба, – что местонахождение антимеридиана остается открытым вопросом, который будет решен позже. Однако прежде всего Тордесильясский договор сводился на нет совершенно неисполнимыми мечтаниями подписавших его сторон, которые хотели провести линию по зыбкой поверхности моря и с помощью этой линии, местоположение которой было невозможно установить, разделить зоны влияния соперничающих государств[179].

Таким образом, договор решил мало проблем, но поставил много новых. Феррер де Бланес сначала предположил, что авторы договора намеревались провести самые важные измерения по экватору начиная с меридиана одного из островов Зеленого Мыса, но впоследствии пересмотрел свое мнение и предположил, что расстояние должно было измеряться по пятнадцатому градусу северной широты. Как следствие, демаркационная линия, согласно вычислениям самого Феррера де Бланеса, должна была лежать где-то между 18 ° 20́ и 20 ° к западу от точки отсчета[180].

Однако сомнения вызывала даже широта островов Зеленого Мыса. Колумб указывал ее почти в 6 ° к югу от Феррера де Бланеса. А космограф Джанбаттиста Джезио, который в 1580 году анализировал положения договора для Филиппа II, указал, что демаркационную линию можно провести в 54 разных местах без нарушения текста соглашения[181].

Поэтому неудивительно, что испанские и португальские космографы и участники переговоров так и не определили местонахождение Тордесильясской линии. Собственно говоря, требуемые для этого данные оставались неизвестными до 1743 года, когда франко-испанская экспедиция (состоявшаяся в рамках проекта по выявлению того, насколько форма земного шара отличается от идеальной сферы) смогла провести надежные вычисления долготы Гран-Пара в Бразилии[182]. Вскоре после этого новый договор между Испанией и Португалией раз и навсегда отменил Тордесильясский.

Однако последствия этого договора в значительной степени повлияли на судьбу Магеллана. Каким бы ни было будущее переговоров между Испанией и Португалией по поводу специй Молуккских островов, начинаться они все равно должны были с определения антимеридиана. Меньшие размеры Земли подходили Испании. Уменьшив оценку длины окружности планеты, географы могли сдвинуть местонахождение антимеридиана к западу и тем оправдать претензии Испании на объекты ее интереса. В 1524 году три эксперта, подданные Испании, заявили: «Мы должны объявить значение расстояния, которое занимает один градус земного шара, как можно меньшим, поскольку чем меньше оно, тем меньше мир, что служит к большой выгоде наших короля и королевы»[183].

Пока картографы спорили друг с другом, путешественники из Португалии и Испании предпринимали практические усилия по решению вопроса, стремясь попросту первыми захватить Молуккские острова. Какое-то время попытки португальцев казались бесперспективными, поскольку Индийский океан оказался полон препятствий: система муссонов, несмотря на все свои преимущества, сильно ограничивала движение судов, которым нужно было ожидать смены ветра. С 1499 года испанцы постоянно и безуспешно пытались пробиться на запад через Америку. В 1502 году Колумб рыскал вдоль побережья Центральной Америки в поисках пролива и доказательств незначительных размеров мира. На следующий год трое его бывших подчиненных – Веспуччи, Хуан де ла Коса и Висенте Яньес Пинсон – вошли в Испании в состав комиссии, которая настаивала на дальнейших действиях в том же направлении, утверждая, что Молуккские острова должны быть доступны с востока. Через три года состоялось новое совещание, по итогам которого было решено продолжать искать вход в Тихий океан «к западу от Антильских островов и к северу от экватора»[184]. Постоянные неудачи никак не мешали дальнейшим попыткам.

Появление Франсишку Серрана в Тернате могло склонить чашу весов в пользу Португалии, как и появление Молуккских островов на португальских картах – вероятно, скопированных с яванских оригиналов. Однако на деле успехи португальцев только разожгли аппетиты испанцев, и те удвоили усилия. Когда Магеллан в 1513 году вернулся в Португалию, испанцы смогли по суше перейти Панамский перешеек, что усилило их оптимизм, поскольку доказывало, что по крайней мере в некоторых местах Американский континент довольно узок. Когда Магеллан отправился на собственные поиски Молуккских островов, его предшественники добрались как минимум до Ла-Платы, где руководитель самой успешной на тот момент экспедиции погиб – по слухам, был съеден каннибалами. Магеллану необязательно было полагаться на какой-то единственный источник для поисков западного прохода к Молуккским островам. Идеи носились в воздухе. Схожие планы уже вынашивали многие.

Пророки, не нашедшие славы в своем отечестве, ищут ее на чужбине. В конце Средневековья и начале Нового времени христиане-европейцы – клирики, художники, поэты, ораторы, ученые, алхимики и потенциальные королевы – активно пересекали границы в поисках лучшей доли, и это практически никогда не воспринималось как предательство. Некоторые амбициозные рыцари и оруженосцы при дворе инфанта Энрике Мореплавателя были родом из Италии, включая тестя Колумба, родившегося в Пьяченце, и венецианца Альвизе де Мосто, оставившего первые описания Гамбии и островов Зеленого Мыса[185]. Колумб оказывал услуги множеству европейских дворов, прежде чем осесть в Испании, а сам был родом из Генуи. Джон Кабот, как его называли в Англии, где он служил, по происхождению был венецианцем. Веспуччи и Верраццано были флорентийцами. Хуан Диас де Солис был известен под этим именем в Испании, а в Португалии его знали как Жуана де Солиса. Он служил обеим коронам; неизвестно даже, в каком королевстве он родился. Португальскую службу он оставил якобы по тем же причинам, что и Магеллан, – чтобы предпринять путешествие к Молуккским островам, лежавшим в сфере влияния Кастилии, но на самом деле просто бежал от правосудия: его подозревали в убийстве жены[186]. Эстеван Гомеш – штурман, который, как мы увидим, уехал в Испанию примерно в то же время, что и Магеллан, а затем присоединился к его экспедиции, поднял там бунт и был высажен, – долго находился на испанской службе и исследовал Атлантическое побережье Северной Америки[187]. Васко да Гама, по некоторым сведениям, угрожал перейти на испанскую службу, когда король решил было уклониться от своего обещания сделать путешественника графом[188].

Магеллан был лишь одним из множества рекрутов, хлынувших в Испанию из Португалии. Иногда их объявляли изменниками и грозили возмездием. В недатированном документе, один из экземпляров которого имелся у Афонсу де Албукерке, говорилось об изъятии любой собственности у отъехавших в Испанию моряков и ссылке их на остров Святой Елены[189]. Порой можно было переходить с одной стороны на другую совершенно безнаказанно. Однако когда Магеллан ушел с португальской службы и переехал в Испанию, то результатом стали упреки и отчуждение со стороны собственной родни. Семья, которую он оставил в Португалии, объявила его бессовестным изменником. Его внучатый племянник Франсишку да Силва Теллеш приказывал следующим поколениям не украшать дом под Саброзой гербом мореплавателя, «потому что я желаю, чтобы он был навеки забыт, в соответствии с приказом господина моего короля, в наказание за преступление Фернана де Магальяеша, который вступил на службу Кастилии, нанеся ущерб этому королевству, и отправился на поиски новых земель, где и умер, опозорив нашего монарха»[190].

Сам Магеллан отрекался от бывшей родины с тем же пылом. В августе 1519 года, в канун отплытия в кругосветное путешествие, он приказал установить штандарт короля Испании в мужском монастыре Санта-Мария-де-ла-Виктория в Триане, где надеялся упокоиться после смерти и где он примет «клятву и присягу верности, согласно законам и обычаям Кастилии, в том, что предпринимает это путешествие со всей преданностью доброго вассала Его Величества»[191]. Через два месяца он поставил условие вступления в наследство: будущие наследники обязаны были переехать в Кастилию и сменить фамилии на его. «Я желаю, – пояснял он, – чтобы мой брат Диего де Соуза, который в настоящий момент проживает под властью Светлейшего Государя, короля Португалии, получил всю вышеозначенную собственность в том случае, если переедет жить в королевства Кастилии и вступит здесь в брак и если он примет фамилию Магальяес [sic] и герб Магальяес в той же форме, в которой ношу его я, то есть в сочетании гербов Магальяес и Соуза»[192]. Те же условия относились и к следующему по очереди его наследнику – сестре Исабель.

Вряд ли составитель завещания всерьез рассчитывал, что его требования будут приняты. У него уже был собственный маленький сын, а шансы на то, что его брат или сестра оставят Португалию, можно было приравнять к нулю. Требование смены фамилии явно было рассчитанным актом неповиновения, бравады или оскорбления. Результат предсказуем: в Португалии Магеллана стали считать ренегатом, в Кастилии же он рассматривал свое отступничество как повод для гордости.

«О Магеллан, – восклицал Камоэнс, – истинно родившийся португальцем, но затем бесчестно нарушивший клятву!»[193][194]

По какой причине бывший паж превратился в заклейменного предателя? Некоторые современники Магеллана считали или верили, что его переезд в Испанию был вызван гневом и стремлением осуществить мечту о плавании к Молуккским островам через Атлантический океан. Согласно этой теории, отказ португальского короля спонсировать или хотя бы выдать лицензию на такое путешествие был возмутительной провокацией. Теория не то чтобы невероятна, но отдает фанатизмом. Мы уже видели, что Франсишку Серран настойчиво просил своего друга присоединиться к нему на Тернате. В единственных уцелевших фрагментах ответных писем Магеллана, которые, если они вообще являются подлинными, должны были быть написаны из Португалии или Марокко между 1514 и 1517 годами, «он говорил, что если Господу будет угодно, то вскоре они встретятся лично и что он прибудет туда если не португальским, то кастильским путем; таково было состояние его ума, а Серран должен был ожидать его на месте… И дьявол, что всегда смущает мысли людей, склоняет их ко злу и разрушает изнутри, устроил дела так, что этот Фернан де Магальяеш разочаровался в своем короле и королевстве», как писал по этому поводу Барруш[195].

Дон Жайме I, герцог Браганса, на итальянской гравюре XVII века, изображающей родовое древо португальских королей. Жайме являлся номинальным командиром Магеллана во время кампаний 1513–1514 годов в Марокко, которые предшествовали отказу Магеллана от португальского подданства и переезду в Испанию (и внесли в это свой вклад). Династия Браганса, ведущая род от незаконнорожденного сына короля Жуана I, соперничала с Ависской династией за португальский трон. При предшественнике короля Мануэла члены рода Браганса бежали в Испанию во избежание монаршего гнева или мести. Мануэл предпринял попытку примирения: итальянский специалист по генеалогии в сопроводительном тексте к портрету Жайме упоминает, что тот был избран королем в наследники в том случае, если у Мануэла не будет прямых потомков. Однако некоторые изгнанники из рода Браганса остались в Севилье, где приветствовали появление Магеллана и сформировали португальский круг, в котором он нашел поддержку и жену. Предоставлено Национальной библиотекой Португалии

Барруш продолжает: когда Магеллан не добился желаемого в Португалии, «он воплотил в жизнь тот план, о котором писал своему другу Франсишку Серрану еще из Малакки, так что, судя по всему, отъезд в Кастилию уже какое-то время занимал его ум, а не пришел ему в голову внезапно после отказа»[196]. Антонио Пигафетта, который, как мы увидим, стал доверенным лицом Магеллана, подтверждал, что «в то время как Магеллан был в Малакке, он неоднократно писал ему», что находится в Тернате, и «побудил… предпринять это путешествие», не поясняя, когда Магеллан получил эти письма и они ли привели его к переезду в Кастилию[197]. Впрочем, в любом случае Магеллан никогда не терял интереса к Молуккским островам. Письма от султана Тернате прибывали к португальскому двору с 1514 года и вызывали значительный интерес[198]. Магеллан ходил из Молукки на судах, которые добирались по меньшей мере до Амбоины.

Вероятнее всего, план открытия атлантического пути к Молуккским островам был не причиной, а следствием его перехода на испанскую службу. Он вернулся в страну, где все жаловались на инфляцию, а на королевском монетном дворе серебро заменялось медью. Его недовольство, пусть даже вызванное дьяволом, имело причиной финансовые затруднения, от которых его не могли избавить ни покровительство короля, ни португальские суды; а также чрезмерное честолюбие, оскорбленное тем, что король отказал Магеллану в тех наградах, на которые он рассчитывал. Сыграли свою роль и растущие связи Магеллана с другими недовольными, которых в Португалии было предостаточно.

Непосредственным поводом для перехода на испанскую службу стала экспедиция в Марокко и ее итоги. Экспедиция выдвинулась из Лиссабона в августе 1513 года и имела целью освобождение португальской крепости Азамор на Атлантическом побережье Магриба и взимание дани с марокканских вождей. В составе экспедиции находился и Магеллан, только что вернувшийся домой. Номинальным командиром являлся дон Жайме, герцог Браганса. Реальное же руководство, видимо, было отдано подчиненным, однако подчинение герцогу – первое свидетельство связи Магеллана с династией, которая рассчитывала сместить короля Мануэла с португальского престола.

Дом Браганса был основан королевским бастардом, получившим герцогский титул в 1442 году. Жуан II отреагировал на рост благосостояния, власти и амбиций дома Браганса казнью третьего герцога, а также конфисковал его собственность, часть наследников истребил, а часть изгнал в Испанию, где возможность принять участие в завоевании Гранады создавала благоприятный предлог для их отсутствия дома; в Севилье сформировался круг недовольных португальцев, к которому впоследствии присоединился и Магеллан[199]. Возвращение дона Жайме ко двору было частью политики короля Мануэла по отказу от ряда решений своего предшественника, но аристократ находился в двусмысленной ситуации: убив свою первую жену, он поставил себя в полную зависимость от короля, и экспедиция в Азамор должна была частично искупить его вину.

Согласно Баррушу, именно в Марокко Магеллан получил рану копьем, из-за которой впоследствии хромал[200]. Это противоречит приведенному ранее рассказу о ране в Каликуте. Однако Магеллан обрел не только рану, но и перспективы обогащения. Как мы видели, во время захвата Гоа его финансы были настолько плачевны, что Албукерке пришлось подарить ему какие-то старые доспехи. Он потерял один из грузов перца, в который вложил средства; часть он рассчитывал вернуть по суду, подав иск против семьи своего бывшего делового партнера, но процесс требовал времени и денег. Доходы от второго груза он тоже еще не получил, хотя ему и удалось наложить арест на спорную партию товаров, которая оценивалась в 60 крузадо[201]. Чтобы поехать воевать под Азамор, ему пришлось купить боевого коня в кредит, а когда конь под ним погиб, то Магеллан вынужден был отправить прошение королю, «потому что его убили, когда я был на вашей службе, в честном бою, подвергаясь большой опасности, и должен был для спасения биться пешим»[202].

Успех Азаморской кампании улучшил его перспективы. Португальцы захватили в плен 890 человек и 2000 голов скота. Вместе с неким Алвару Монтейру Магеллан стал официально отвечать за скот. Эта должность предусматривала контроль за выпасом стада, его содержанием, кормежкой и уборкой навоза и предоставляла возможности как для сравнительно честного обогащения, так и для прямой коррупции. Очевидно, что предложение продать 400 голов скота местным жителям, которое выдвинул Магеллан, относилось к последней категории. Судя по всему, он передал скот ночью, а затем объявил, что его угнали. Его внезапное возвращение в Португалию в июле 1514 года выглядит попыткой уклониться от обвинений, хотя сам он утверждал, что у него срочные дела при дворе и в судах[203].

Судя по всему, Магеллан указывал на свою хромоту как на свидетельство самоотверженной службы и на финансовые неурядицы, которые, как он считал, ему должны компенсировать. Он начал выдвигать королю требования, среди которых, как писал Барруш, «говорилось, что он требовал увеличения своего содержания – вопрос, всегда вызывавший сложности у знатных людей в этом королевстве; в известном смысле источник мучений для португальцев и частая причина их ссоры с королями».

Значительные расходы на двор заставили понести большой урон даже такую богатую казну, что была у Мануэла. Обязанности тех, кто получал содержание, были плохо определены, а монаршая милость, как объяснял Барруш, не являлась постоянной. Она основывалась на оказанных услугах, личных качествах и происхождении получателя средств. Если в содержании отказывалось, к этому следовало относиться с терпением. Магеллан же посчитал себя жертвой несправедливости и указал, что его менее даровитым соперникам достается больше. По крайней мере, на это указывает наблюдение Барруша по поводу того, что если человек видит, что кто-то равный ему попал в большой фавор, особенно на основании не подлинных достоинств, а сомнительных операций и личного знакомства, то терпение теряется, уступая место гневу, затем ненависти и, наконец, отчаянию. После этого человек переходит к действиям, за которые может быть только проклят вместе со своими приспешниками[204].

Тень дела о похищенном скоте нависала над всеми требованиями Магеллана. Обвинители предполагали, что его сетования на бедность – лишь отговорка. Когда от начальника Магеллана пришло письмо о том, что он уехал без уведомления, король отказался слушать его объяснения и приказал ему вернуться в Азамор к своим обличителям. В Марокко он приехал в июле 1515 года и сумел добиться снятия обвинения или его отсрочки – как не без умысла написал Барруш, «либо потому, что был невиновен, либо (как утверждает большинство) потому, что неразумно было делать что-либо идущее во вред безопасности Азамора. Король, однако, продолжал его подозревать»[205]. Историки выдвигают фантастические версии об иррациональных чертах характера или даже психологических патологиях, из-за которых Мануэл якобы ненавидел Магеллана. Сэмюэл Элиот Моррисон, закаленный в битвах и всегда готовый к бою адмирал, а также профессор Оксфорда и Гарварда, выразился по этому поводу с характерной краткостью: «Никто не знает почему»[206]. Но нет никаких свидетельств ненависти – только подозрения, вполне естественные в реальных обстоятельствах и усилившиеся, как мы увидим, после дальнейших событий.

В марте–апреле 1516 года Магеллан освободился от своих обязанностей в Марокко и смог вернуться в Лиссабон, к своим финансовым проблемам. Средства от продажи второго груза перца с Востока наконец-то прибыли[207]. Получить их, однако, было нелегким делом.

Условия контракта Магеллана с его партнером из Кочина Педро Анешем Абральдесом, судя по сохранившимся документам судебного иска, который был подан в результате этого договора, довольно бессмысленны[208]: они едва ли устраивали хотя бы одну из сторон, так что, вероятно, при составлении договора учитывались какие-то соображения, которых мы уже не узнаем. Подробности весьма утомительны, но важны для понимания причин беспокойства, тревоги и несдержанности, которые Магеллан проявлял в дальнейшем вплоть до отъезда из Португалии.

В 1510 году он вложился в груз перца, заплатив 100 крузадо; в Португалии его должны были ожидать 200 крузадо. Эта стопроцентная прибыль, судя по условиям исходного договора, составляла 50 % общего дохода и подлежала выплате периодическими траншами.

Вероятно, Магеллан ожидал получения своей доли после продажи следующего груза, поскольку иначе вычислить доход было бы невозможно. Однако Абральдес в 1513 году умер в долгах. Несомненно, гибель одного из кораблей, участвовавших в сделке, сыграла роль в его личном крахе. От казначея Каса-да-Индия в 1515 году (более точная дата неизвестна) Магеллан получил значительную сумму в компенсацию за перец и наличные деньги, «которые прибыли к нему на корабле как к партнеру с половинной долей»[209]. Однако он не остановился на достигнутом, продолжал судиться с отцом своего умершего партнера и в результате добился успеха. В 1516 году брат истца Дуарте де Соуза получил от его имени 80 000 реалов, то есть 277 крузадо по официальному курсу, но только 205, если принимать во внимание произошедшее незадолго до того падение стоимости товара. Источник этой суммы не вполне понятен: по всей вероятности, сюда вошли проценты и судебные издержки. Магеллан, впрочем, продолжал безуспешные попытки доказать, что его вознаградили недостаточно[210].

В мае 1517 года он признал, что получил большую часть из того, что ему полагалось[211]. Ему по-прежнему нужны были деньги – и, по всей вероятности, повышение статуса. Поэтому он продолжал требовать повышения своего положения и содержания как придворного короля Мануэла (в апреле 1516 года содержание составляло 1250 реалов)[212]. В документах не указано, какой именно суммы он домогался, так что историки могут только предполагать. Но Себастьян Алвареш, «фактор», то есть представитель короля в Севилье, возможно, знал, о какой сумме идет речь, потому что впоследствии он взялся за неблагодарную задачу убедить Магеллана вернуться к португальской короне после перехода на испанскую службу. Он говорил о сумме всего в 100 реалов[213]. Честь, как и деньги, стояла на кону, а по вопросам чести истинный дворянин готов был поднять шум из-за тончайшего волоска. Официальный отказ короля 15 апреля 1517 года вызвал кризис.

Летописец Гаспар Коррея, работавший парой десятилетий позже, возможно, придумал приводимую им драматическую сцену, но она не лишена поэтической правды: столкнувшись с неуступчивостью короля, Магеллан попросил разрешения «уехать куда-либо, где ему окажут больший почет, на что король кратко ответил: мол, нигде его не примут». Магеллан на это «встал и вышел из дома, где был король, порвав свой офицерский патент и выкинув обрывки»[214].

Для всех обиженных португальцев первым вариантом отъезда была Испания. Пиренейский полуостров был своего рода политическим конструктором Lego: королевства объединялись и распадались после каждой войны или династического брака. В целом наблюдалась общая тенденция к последовательному объединению: кастильская корона постепенно включила в себя или покорила большую часть других государств, но создание королевства «Испании» – точнее, союза королевств, монарх которого именовался королем Испании, – стало новинкой: Гранада покорилась только в 1492 году, а Наварра и вовсе в 1513-м. Арагон вместе с другими историческими государствами – Валенсийским королевством, графством Каталония, Балеарскими островами – стал частью королевских владений лишь в 1516 году, когда трон занял Карлос I, которого большинство английских читателей знают как Карла V, поскольку впоследствии он стал под этим именем императором Священной Римской империи. Сам он наверняка называл себя Шарлем на французский манер – на этом языке он, как утверждается, «говорил с мужчинами», в то время как «на итальянском с женщинами, на немецком со своей лошадью, а на испанском с Богом»[215], – а в большинстве своих нидерландских владений был известен как Карол. Для немецких подданных он был Карлом, для чешских – Карелом, для итальянских – Карло или Кароло, а на латинском языке, общем для западного христианства, именовался Каролус. В Испании он был Карлосом, и так мы и будем его называть на страницах книги (для других испанских монархов мы тоже сохраняем испанское написание).

В Испании не было никаких общих институтов, кроме инквизиции, не было общих законов или системы управления, а чувство общей идентичности если и было, то очень слабое. Процесс слияния по праву династических браков и престолонаследия в 1580 году приведет к тому, что и Португалия окажется в составе Испании. А понятие «Испании» как группы провинций Римской империи относилось ко всему Пиренейскому полуострову.

Культура королевств тоже была схожей. Мы уже отмечали, что португальские поэты порой писали не на родном языке, а на кастильском, языке элит; что Испания служила приютом узникам из дома Браганса и их португальским союзникам в правление Жуана II; что переход со службы одной стране на службу другой происходил часто и нередко оставался без каких-либо последствий и обвинений; что набор португальцев на испанскую службу был особенно активен в части флота и морских путешествий.

Коммерческий сектор Испании, финансировавший заморские открытия и империализм, находился в поиске новых возможностей. Банкиры учуяли запах огромной прибыли: в сундуки португальцев с 1480-х годов стало прибывать золото из Западной Африки; из того же региона завозились рабы; сахар и продукты моря поступали с архипелагов Атлантики или окрестных вод; с 1498 года португальцы принялись ввозить перец из Индии; после путешествия Колумба появились соблазнительные перспективы открытия западного пути в Азию. Мелкие дворяне, лишенные серьезных возможностей дома и обуреваемые рыцарской доблестью, готовы были идти на поразительные риски. Как и купцы, чья готовность финансировать путешественников была основана на мышлении игрока: огромная ценовая разница между рынками позволяла извлечь выгоду уже из нескольких успешных путешествий даже при потере большей части груза. В Испании перспективы участия в торговле специями больше всего привлекали – можно даже сказать, как магнитом притягивали – одну фирму. Семейство Аро долгое время занималось торговлей шерстью в Бургосе, в Северо-Западной Кастилии, постепенно расширяя свое международное присутствие. Один из братьев, Диего, жил в Антверпене, где торговцы одеждой платили за шерсть больше, чем где-либо в Европе. Его брат Кристобаль переехал в Лиссабон – сначала с целью скупки бразильской древесины и сахара с Мадейры для дальнейшей их перепродажи на более богатых рынках. В Лиссабоне началось его восхождение к статусу своего рода короля купцов, которое завершилось роскошным надгробием в бургосской церкви Сан-Лесмес, где он изваян вместе с женой коленопреклоненным в молитве – словно тоже присутствует на одной из тех пяти месс в неделю, которые велел устраивать по себе после смерти.

Благодаря знакомству с ключевыми фигурами международной торговли Кристобаль де Аро, вероятно, заинтересовался операциями с пряностями. Он сотрудничал с Якобом Фуггером – представителем самого богатого в городе немецкого купеческого дома, вместе они снарядили два из более 12 кораблей экспедиции, с которой Магеллан в 1505 году отправился в Индию. Он получил прибыль 300 процентов и, по слухам, плакал из-за того, что не стал вкладывать больше[216]. Королевский секретарь, женившийся на племяннице Кристобаля, утверждал, что тот торговал на восточных рынках из Лиссабона «много лет». Предполагается, что он принял участие в финансировании экспедиции по поиску пролива через Америку в 1514 году.

Интересы Аро разделяли и другие купцы из Бургоса. Например, в 1511 году один из партнеров Аро, Мартин Алонсо, купил в лиссабонском Каса-да-Индия перца на 5500 крузадо, а португальский король, в свою очередь, приказал конторе пожертвовать 500 дукатов (дукат составлял примерно половину крузадо) церкви Сан-Косме в Бургосе – либо в знак благодарности, либо как часть сделки. В том же году Кристобаль де Аро и Диего де Коваррубиас (в 1525 году он выступит спонсором экспедиции Лоайсы по следам Магеллана) совместно приобрели огромное количество перца – 50 квинталов (квинтал составляет от 45 до 100 кг)[217]. Купцы окучивали и испанский двор. Они снабжали деньгами Фердинанда Арагонского. Они выплачивали гонорары (по сути взятки) Хуану де Фонсеке, епископу Бургоса, в чьи обязанности при королевском дворе входил надзор за торговлей с Новым Светом, которая шла через Севилью. Фонсека, чиновник, своими сетями опутывал все королевство подобно пауку.

Для Бургоса возможность оттеснить португальских посредников и открыть прямой путь к островам Пряностей была, разумеется, очень привлекательной. Его вдохновляла значительная вероятность того, что Молуккские острова могли оказаться в кастильской зоне мореплавания. Так же расценивались пока что не самые удовлетворительные результаты поиска западного пути в Азию после Колумба. К концу первого десятилетия XVI века исследователи побывали в регионе от Бразилии до Мексиканского залива и изучили его достаточно тщательно, чтобы понять: никакого пролива там нет. 27 марта 1512 года король Фернандо, который в то время правил Кастилией как регент, а Арагоном как монарх, отправил Хуана Диаса де Солиса – как мы уже знаем, еще один новобранец, перешедший с португальской службы, – через Цейлон (то есть Шри-Ланку) к «острову Малуко, находящемуся в границах нашей зоны, чтобы вы получили контроль над ним»[218]. По дороге следовало захватить Суматру, Пегу в Бирме, «землю китайцев и землю джонок» (la tierra de los chinos and la tierra de los Jungos). Амбиции короля были пропорциональны тому невежеству, которое их и породило. Причина, по которой король выбрал начальным пунктом экспедиции Цейлон, состояла в том, что, «согласно очень образованным людям» (por personas muy sabias), то есть космографам на испанской службе, антимеридиан по Тордесильясскому договору проходил через центр этого острова, что по любым стандартам было просто абсурдно. По сути, этот план предполагал плавание в водах, выделенных португальцам, но король обелил свою совесть, выдав следующие строжайшие указания: «Вы должны быть чрезвычайно осторожны, чтобы перед Господом и своей совестью провести демаркационную линию как можно точнее»[219].

Фердинанд отказался от предприятия после возражений короля Мануэла. Аро, ничуть не смутившись, присоединился к своим друзьям Фуггерам и спонсировал экспедицию из Португалии через Атлантику к берегам Южной Америки в поисках пролива примерно к сороковому градусу южной широты. Руководил ею почему-то неназванный португальский капитан. Свидетельством этому служит документ, опубликованный в 1514 году в Аугсбурге под названием Newe Zeytung auss Presillig Landt («Новые сведения о земле Бразилии»). В нем описывались одетые в кожу местные жители и покрытые снегом горные пики – путешественники видели их, прежде чем пройти через пролив между самой южной точкой Америки – Бразилией – и юго-западной землей, именуемой vndtere Presill, или Brasilia inferior, то есть нижней Бразилией. Описание достаточно туманное, но может относиться к Огненной Земле, где сочетание кожаной одежды жителей и заснеженных гор во время путешествия на «Бигле» породило у Чарльза Дарвина мысли о том, как жизнь адаптируется к окружающей среде[220].

Этот текст, возможно, был частью кампании по дезинформации, если выражаться современным языком, а его целью могло быть обманное завлечение конкурентов в бесплодные поиски в том же направлении. Однако никто не мог полностью исключить существование такого пролива, так что этот отчет, скорее всего, был просто оптимистическим преувеличением итогов экспедиции.

«Они увидели земли на другой стороне, – уверял автор отчета, – когда прошли 60 миль после мыса – примерно так, как после Гибралтарского пролива видишь Берберию. А когда они обогнули мыс, то направились на северо-запад в нашем направлении. Там они столкнулись с такой ужасной бурей, что из-за сильного встречного ветра не смогли продвинуться дальше. И поэтому они должны были вернуться обратно на эту сторону от мыса и повернуть на север вдоль берега Бразилии».

В Zeytung говорилось также, что, по мнению капитана судна, «от этого мыса до Малакки было не более 600 миль», а там уже можно было встретить и китайских купцов[221].

Утверждение о возможности обойти Южную Америку оказало на картографию того времени по меньшей мере одно, а то и два влияния.

Иоганн Шёнер из Карлштадта был исключительно даровитым картографом и астрономом, способным и с технической, и с научной точки зрения. В юности он чувствовал такую сильную духовную связь с Региомонтаном, составителем самых распространенных в то время астрономических таблиц, что на полях его книги вел интимный дневник, куда вписывал не только результаты научных наблюдений, но и подробности жизни с любовницей и ребенком, которых у него, как у священника, не должно было быть. На его карте и глобусе 1515 года берега Америки в общих чертах соответствуют знаменитой карте 1513 года, составленной Мартином Вальдземюллером из Сен-Дье (который известен тем, что именно на его карте Новый Свет был впервые подписан «Америка»). Однако Шёнер указывает два пролива: один, в Центральной Америке, скопирован с образца Вальдземюллера и имеет чисто умозрительное происхождение или связан с поиском Колумбом западного пути в Азию. Другой пролив указан примерно на 46-м градусе южной широты на карте и примерно в 7 градусах к югу на глобусе. Это очевидная отсылка к Newe Zeytung – источнику, который Шёнер приблизительно цитировал в своей книге Luculentissima quaedam terrae totius descriptio («Наиболее ясное описание всех земель мира»), вышедшей вместе с картой. Он писал: «Португальцы плавали в этом регионе, Бразилии, и нашли там пролив, очень похожий на тот, что есть в нашей Европе, и идущий с востока на запад. С одного берега виден противоположный, ширина пролива составляет около 60 миль, как у Гибралтарского пролива, который отделяет Севилью от Берберии. Далее от этой части Бразилии не так велико расстояние до Малакки, где принял мученичество апостол Фома»[222].

Следующая карта, приписываемая известному путешественнику Жуану де Лисбоа и датированная 1514 годом, также показывает конусовидное сужение Южной Америки к югу. Предполагаемый автор, скончавшийся в 1525 году, – возможно, тот же человек, что вместе с Магелланом принимал участие в завоевании Малакки и в октябре 1514 года был в Терсейре на Азорских островах (он носил то же имя). Карта входит в состав его трактата по навигации, но прочие карты, входящие в ту же книгу, содержат признаки позднейшей правки. Как мы увидим, Магеллан уверял, что доподлинно знает о существовании прохода, который он искал и нашел – правда, не там, где ожидал. Кроме того, по некоторым свидетельствам, у него была карта с изображением окрестностей. Будь то карта Шёнера или Жуана де Лисбоа, это позволяет поместить путешествие Магеллана в общий контекст, представив его частью долгих и все более лихорадочных поисков прохода к Молуккским островам в предшествовавшие годы, и доказывает упорство попыток найти путь на запад из Атлантического океана.

Эти попытки продолжались почти до самого отплытия Магеллана. 24 ноября 1514 года король Фердинанд поручил Солису новое предприятие – возможно, в ответ на новые успехи португальцев и явно вдохновляясь сухопутными исследованиями Центральной Америки – или, если пользоваться рекламными лозунгами того времени, Золотой Кастилии. Здесь в сентябре 1513 года Васко Нуньес де Бальбоа, бывший свиновод, тайно пробравшийся на корабль, который шел через Атлантику, и выбившийся в губернаторы нового региона благодаря сноровке, решительности и дипломатическим качествам, пал на колени на берегу Тихого океана, обнажил шпагу, поднял знамя и объявил все «Южное море», как он его назвал, собственностью Кастилии. Фердинанд поручил Солису дойти до «обратной стороны Золотой Кастилии» (a las espaldas de Castilla del Oro). Как мы знаем, путешественник добрался до устья Ла-Платы, где его предположительно сожрали каннибалы. Однако его неудача никак не сказалась на всеобщем возбуждении при мысли о доступе к обнаруженному Бальбоа морю с запада.

Если до отъезда из Португалии Магеллан сформулировал для себя похожие задачи, то источником этого замысла можно считать письма Франсишку Серрана, которые наконец дошли до него после долгих скитаний через океаны. Но с тем же успехом таким источником могли стать разговоры с Кристобалем де Аро и его кругом.

Аро считал себя основоположником испанской мечты о Молуккских островах. Его одержимость поисками пути туда началась задолго до путешествия Магеллана и продолжилась после него. В 1520 году он вместе с епископом Фонсекой снарядил еще одну неудачную экспедицию на Молуккские острова через Панаму. Капитанами должны были стать Андрес Ниньо из Каса-де-Контратасьон (испанское правительственное агентство, отвечавшее за торговлю с Новым Светом) и Хиль Гонсалес Давила, слуга епископа. Корабли должен был предоставить Бальбоа. Давила исследовал озеро Никарагуа, вроде бы вступил в беседу о реальности бессмертной души с местными вождями и устроил тысячи крещений, но в географических исследованиях продвинулся мало[223]. В 1522 году Аро спонсировал еще одну бесплодную попытку пройти Северо-Западным проходом, который картографы изображали в районе северного побережья Америки[224]. Наконец, в 1529 году, когда португальцы уладили противоречия с испанцами по поводу островов, попросту выкупив испанские права по сходной цене 350 000 дукатов, Аро потребовал у своего короля долю.

«Эта сумма, – утверждал он, – выплачена в компенсацию за стоимость, доходы и прибыль флотилий, снаряженных и отправленных из Испании на острова Пряностей, и я прошу Его Величество включить меня в число получателей средств, наряду с Его Величеством и другими вкладчиками, потому что именно благодаря нам были открыты Молуккские острова… Я потерпел большие убытки от португальцев, являясь действующей силой этого открытия и его организатором»[225].

Аро уехал из Лиссабона в 1517 году после какого-то непонятного спора с королем Мануэлом. Примерно в то же время и при тех же обстоятельствах из Португалии в Испанию прибыл и Магеллан. У Аро была концессия на торговлю с португальскими крепостями на африканском побережье, но местные коменданты с недоверием отнеслись к нему и похитили или уничтожили некоторые товары[226]. Непонятно, впрочем, было дело до или после ссоры с королем: это могло быть не только причиной разрыва, но и его следствием.

В любом случае, если говорить о знакомстве Магеллана с другими коммерсантами из Бургоса, имевшими значительное влияние в Севилье, то рука Аро чувствуется и в этом, и в тех знакомствах, которые путешественник свел при испанском дворе, где друзья и родственники купца активно поддерживали общину эмигрантов из Португалии. Как мы увидим в следующей главе, от радушно встретивших Магеллана португальских изгнанников через купцов из Бургоса, помогавших их финансировать, и испанских чиновников, с которыми они работали, протягивается нить к самым важным людям при дворе, которые и могли похлопотать за Магеллана перед королем.

В Севилье Магеллану пригодились связи с португальцами, многие из них пользовались чрезвычайным доверием и занимали ответственные должности в руководстве Каса-де-Контратасьон. Приехав в Севилью 20 октября 1517 года, он влился в сообщество, организовавшееся вокруг изгнанников из дома Браганса, прибывших еще при предыдущем португальском короле. Чрезвычайно важен был теплый прием, оказанный ему одним из самых влиятельных местных португальцев Диогу (или, как его стали называть в Испании, Диего) Барбозой. Барбоза занимал должность, на которую король Фердинанд некогда назначил Жорже де Брагансу – коменданта комплекса зданий Каса-де-Контратасьон и доков. Он был членом самого почитаемого в Испании рыцарского ордена Сантьяго. В Индии Магеллан, вероятно, познакомился с Дуарте, племянником Барбозы (степень их родства, впрочем, не до конца понятна). Дуарте присоединился к родственнику в изгнании и отправился с Магелланом в путешествие.

Можно сказать, что Барбоза положил Магеллану в рот палец, а тот откусил руку по локоть, женившись на дочери Диего Беатрис еще до конца года. Это было то, что сейчас принято называть бурным водоворотом чувств, и брак состоялся еще до подписания контракта, которое последовало только 4 июня 1519 года и было, вероятно, ускорено появлением у пары примерно в то же время сына Родриго. Историк Хуан Хиль недавно обнаружил, что греческий участник великого путешествия Магеллана по имени Николао де Наполес, сумевший вернуться домой, впоследствии свидетельствовал, что качал маленького Родриго на руках перед отплытием[227]. В брачном контракте оговаривалось приданое в 60 000 мараведи (этой суммы было достаточно, чтобы выплачивать годовое содержание пятидесяти матросам в кастильской валюте): половину Магеллан получал наличными сразу, остальное должен был получить в течение трех лет в материальных ценностях: драгоценности, мебель, украшения, предметы быта[228]. Магеллан подтвердил получение наличных денег 23 августа 1519 года, прямо перед самым отплытием. Однако в своем завещании Барбоза писал, что не до конца выплатил приданое, а Магеллан, в свою очередь, не передал ему 13 монет, которые составляли символический выкуп за невесту со стороны жениха[229]. Однако эти неувязки никак не повлияли на законность союза и не свидетельствуют о сожалении о нем или неохоте с какой-либо стороны. Магеллан женился в спешке; времени спокойно во всем разобраться не было.

Во время прибытия Магеллана в Севилью португальская колония в Севилье как раз несколько увеличилась. Разумеется, он привез с собой рабов, включая Энрике. Хорошо информированный рафинированный гуманист середины XVI века Франсиско Лопес де Гомара (лучше всего известный льстивыми описаниями деяний Кортеса в Мексике) утверждал, что жена Магеллана и ее отец дурно относились к Энрике и обидели его, что в итоге повлияло на его решение бежать и остаться после смерти Магеллана на Филиппинах, а не возвращаться в Испанию[230]. История выглядит правдоподобно: у Магеллана был еще один раб по имени Антонио, который бежал из дома семьи и был пойман в марте 1519 года в Сьюдад-Родриго[231]; а Дуарте Барбоза, родственник Беатрис, угрожал, по некоторым свидетельствам, высечь Энрике за леность уже после гибели Магеллана на Филиппинах. Судя по всему, хотя образ простого матроса с ребенком капитана на коленях может создать ощущение чудесного домашнего уюта и хлебосольства для всех без различия чинов, жизнь в доме Магеллана-Барбозы была приятной не для всех.

К Магеллану в Испании присоединились его друзья и родственники: помимо Дуарте Барбозы, это были родственники его матери Алвару и Франсишку де Мескита, а также Мартин де Магальянес, чьи отношения с нашим героем мы уже описывали. Барруш сетовал, что Магеллан «взял с собой нескольких капитанов, которые страдали от того же недуга» нелояльности короне[232]. Эстеван Гомеш если и не входил в их число, то прибыл примерно в то же время, как и Педру и Жорже Рейнели, опытные в космографии и картографии, и Диогу Рибейру, который должен был выступить официальным картографом и подготовить большую часть карт для экспедиции. Однако он не присоединился к путешествию: согласно агенту короля Португалии в Севилье, «ничего он так не желает, как жить своим искусством»[233].

Ядро тех, кто поддерживал проект нового путешествия, обретало форму. Самым важным его участником, по единодушному мнению комментаторов того или чуть более позднего времени, был Руй Фалейру – еще один изгнанник из Португалии, чьи работы в области навигации и географии произвели серьезное впечатление на тех, кто с ними ознакомился, и подкрепляли представления испанцев о том, что Молуккские острова находятся в их зоне мореплавания. Фалейру был астрологом: в то время астрономия и астрология были тесно связаны друг с другом. Гороскоп Энрике Мореплавателя побудил принца оказывать покровительство путешественникам[234]. То же самое знание звезд лежало в основе навигации, космографии и предсказаний будущего – в то время все эти занятия давали почти одинаково ненадежный результат. Астрология была не слишком уважаемой сферой деятельности, так как отдавала языческими прорицаниями. Но связь между расположением звезд и другими природными явлениями продолжали усматривать, и наука того времени считала ее достойной изучения.

Особенно Фалейру преуспевал (или делал вид) в вычислении долготы методом углового расстояния Луны, который он описывал точно и подробно: разницу в долготе можно вычислить по сравнительным измерениям расстояний между двумя небесными телами (как правило, одним из них была Луна) в разных точках поверхности Земли. Этот метод казался перспективным для того, чтобы наконец-то провести демаркационные линии между испанской и португальской зонами мореплавания. Однако, как мы увидим, его было проще отстаивать в теории, чем реализовать на практике.

В последующих судебных исках выяснилось, что Магеллан и Фалейру на ранних этапах сотрудничества поклялись друг другу, что будут работать вместе, не разгласят свои планы третьей стороне, что расторгнуть соглашение по предварительному уведомлению может любой из них и что любые споры будут решаться с привлечением арбитража. Они согласились «быть равными во всем, и ту информацию, которую любой из них узнает в Португалии или Кастилии и которая может быть важной для путешествия, каждый из них обязан сообщить другому в течение шести часов»[235]. Суть совместного плана в сохранившихся документах не указана. Однако место, которое Фалейру занимал в круге общения Магеллана в Севилье, показывает, что в это время рассматривалась именно экспедиция на Молуккские острова, поскольку, согласно самому Фалейру, архипелаг лежал на кастильской стороне антимеридиана, что, возможно, и послужило причиной его отъезда из Португалии. Согласно Баррушу, Магеллан привлек Фалейру в число своих сторонников именно для того, чтобы заставить испанцев поверить, что Молуккские острова принадлежат им по праву. «Он приблизил к себе Руя Фалейру – португальца по рождению, астролога, тоже поссорившегося с королем Португалии, который не желал дать ему работу, поскольку не хотел иметь ничего общего с астрологией»[236].

Фалейру прибыл в Севилью в декабре 1517 года, через полтора месяца после Магеллана. С ним был брат Франсишку, а возможно, что и жена Эва Афонсу[237]. Он выразил недовольство тем, что его партнер уже установил контакты с Каса-де-Контратасьон по поводу возможной экспедиции; вероятно, это было связано с тем, что Фалейру хотел сам выдвинуть независимое предложение или по меньшей мере представить себя старшим партнером. Предложение Магеллана, насколько его понимали на тот момент испанские чиновники, состояло в том, что он «заявлял, будто может открыть очень значительный источник специй и других богатств в Океаническом море в границах зоны, выделенной Кастилии»[238]. Разлад между партнерами уладил Барбоза с помощью еще одного лидера португальского сообщества Руя Лопеша, который являлся доверенным лицом дона Жорже де Брагансы и сам немного занимался космографией на любительском уровне: в его библиотеке была «География» Птолемея и трактат об астролябии[239].

Как мы увидим, Фалейру должен был стать одним из двух командиров предстоящей экспедиции и отвечать за навигацию и измерения долготы на месте при помощи как углового лунного расстояния, так и стандартного метода расчета затмений; можно было прибегать и к магнитным вариациям – все эти методики описаны в его работах[240]. Но Фалейру так и не отправился в плавание. Соблазнительно было бы предположить, что его исключение из состава экспедиции стало итогом дальнейших разногласий, но, судя по всему, причина заключалась в прогрессирующих проблемах с психическим здоровьем. В сентябре 1518 года португальский посол Алвару да Кошта, который пытался разубедить соотечественников действовать на испанской службе, писал своему королю, что Фалейру «практически выжил из ума» (quasi fora de seu seso)[241].

По этому поводу так и хочется заметить: мол, зелен виноград, но представитель Португалии в Севилье – «фактор», аналог современного консула, – высказывал те же опасения. Впоследствии испанцы тоже называли Фалейру сумасшедшим. Гомара, писавший поколение спустя, предполагал, что тот окончательно утратил психическое здоровье, осознав невозможность планируемого путешествия[242].

Конечно, поддержка Фалейру вряд ли была необходима для того, чтобы убедить испанцев в их законных правах на Молуккские острова. Мы уже видели, что космографы, нанятые для переговоров с Португалией, пытались уменьшить общепринятые размеры земного шара, а некоторые испанские источники вообще сдвигали антимеридиан на запад к Шри-Ланке. В том же году, когда флот Магеллана отправился в путь, в Севилье была издана «Сумма географии», составленная, возможно, наиболее информированным среди испанских специалистов Мартином Фернандесом де Энсисо. В ней антимеридиан проходил по Бенгальскому заливу через устье Ганга[243]. Участники переговоров с Португалией со стороны Испании продолжали выдвигать те же или похожие требования и после того, как остатки экспедиции Магеллана вернулись домой, и по их продолжительным мучениям стало ясно, насколько широк Тихий океан. Энсисо поместил Малакку в испанский сектор, в то время как, согласно большинству измерений, город на самом деле лежал менее чем в 150 ° к востоку от Тордесильясского меридиана. Настоящий антимеридиан находился, видимо, сразу за Молуккскими островами, недалеко от Новой Гвинеи.

Где мысленно помещал его сам Магеллан? Самое раннее его собственноручное заявление по этому поводу датировано сентябрем 1519 года – то было письмо Карлосу I в сентябре 1519 года, накануне отплытия. Целью письма, как он заявлял, было предоставить королю истинную информацию в случае гибели его автора: иначе, дескать, Испания не смогла бы опровергнуть претензии португальцев, «ведь никто не понимает их так хорошо, как я»[244]. Он советовал королю беречь записку «очень хорошо, потому что в свое время она оказалась весьма полезной для разрешения противоречий; и я пишу это в ясном уме, не имея никакого иного намерения, кроме как говорить правду»[245].

Судя по всему, его уверенность оправдывалась не знаниями, поскольку он утверждал, что португальцы могут попытаться выставить размеры неизвестных морей (или «заливов», как он писал) меньшими, чем на самом деле, в то время как это пошло бы на пользу скорее испанцам. Возможно, он использовал португальские карты – например, составленные Франсишку Родригешем или после экспедиции Абреу, чтобы показать, к каким результатам «пришли португальские капитаны, которые открыли» острова[246]. Вполне разумно со стороны Магеллана было бы предположить, что португальские источники трактовали цифры в свою пользу; его вычисления, пусть и не настолько дикие, как у других испанцев, тоже были пристрастны.

Другие предположения Магеллана были поразительно робкими, хотя и основаны на внушающих чрезмерную уверенность точных числах. Его расчеты, каковы бы они ни были, исходили из того, что Тордесильясский меридиан следует измерять по самой западной точке островов Зеленого Мыса – Сан-Антан. Он относил его на 22 ° к западу от нее. Португальский сектор, как он уверял, начинался «в португальской земле Бразилии» (en la misma tierra del Brasil de Portugal). На шесть с четвертью градусов к западу он относил мыс Санта-Мария – так он называл то, что в реальности было эстуарием Ла-Платы.

Три острова Пряностей, самые близкие к антимеридиану, находились, по его утверждению, в 2,5 ° к востоку от него. Самую восточную точку Молукки он относил на 1,5 ° градуса далее. Следует отметить, он сознавал, что Молуккские острова пересекают экватор, как мы увидим по его поведению в тот момент, когда он достиг этой самой широкой параллели Земли в конце своего путешествия по Тихому океану в 1521 году.

Его расчеты показывают, что, по его мнению, от эстуария Ла-Платы ему потребуется пройти до меридиана Молуккских островов около 170 ° – недооценка составила около 20 °. Представление о том, что Малакка находится на 17,5 ° западнее антимеридиана, видимо, соответствует его другим заблуждениям. Нужно принять во внимание тот факт, что в любом случае он сильно недооценивал размер Земли. Мы не знаем, насколько именно: можно судить разве что по тому, что он утверждал, будто Малакка лежит в 1600 лигах от мыса Доброй Надежды – реальная разница долгот составляет почти 84 °, а по Магеллану – примерно 75 °. Впрочем, мы не знаем ни значения лиги по Магеллану, ни маршрута, по которому он это расстояние высчитывал, так что это свидетельство мало нам поможет. Кроме того, нужно держать в уме, что он, вероятно, считал, что искомый пролив находится в более низких широтах, чем на самом деле. Имея в виду оба этих наблюдения, можно понять, до какой степени он недооценивал стоящую перед ним задачу. Он сделал то, что по технологиям его времени было практически невозможно, считая, что это относительно просто.

Чтобы понять, какой образ мира был в голове у Магеллана, нужно вернуться к географическим загадкам того времени. Малый мир по Колумбу по-прежнему считался возможным; эта гипотеза выглядела даже более убедительной, чем когда-либо, ведь узость Панамского перешейка уменьшила размеры Западного полушария в представлении большинства. Ширина Тихого океана оставалась неизвестной, а для тех, кто был жизненно заинтересован в осуществимом проходе в Тихий океан с запада, была практически непредставима. Сравнительные размеры Нового и Старого Света тоже были непонятны. Америка могла быть отдельной от Азии обширной территорией, доселе неизвестной; но по меньшей мере с той же вероятностью она могла оказаться продолжением мира, известного еще Птолемею и другим античным гигантам географической премудрости – еще одним крупным полуостровом или выступом вроде Индокитайского или Малаккского, только расположенным еще восточнее[247]. Таким она и рисовалась на многих картах того времени. Магеллан считал, что ему нужно только обогнуть этот протуберанец или пройти его насквозь, а не пересечь целое полушарие и океан, более обширный, чем все известные доселе.

Какими бы выверенными ни были его планы при приезде в Севилью, им нужно было вылежаться четыре месяца. В это время он крутил роман с Беатрис, ссорился с Фалейру, совещался с бургосскими купцами и донимал чиновников из Каса-де-Контратасьон. Когда просителям наконец разрешили изложить суть своего дела канцлеру короля Жану де Соважу в Вальядолиде в марте 1518 года, очень удачно для нас у встречи нашелся свидетель – Бартоломе де Лас Касас, доминиканский священник и красноречивый лоббист. При дворе он упорно отстаивал интересы подданных короля из числа коренных американцев, неизменно требуя уважения к их традиционному укладу и иерархии, прекращения их эксплуатации испанскими колонистами и освобождения от непосильной дани или рабского труда. Кроме того, он был по сути литературным душеприказчиком Колумба и самоназначенным историком завоевания Испанией заморских земель. Его наблюдения, заметки, вопросы Магеллану и записанные им ответы заслуживают уважения, хотя и не всегда им можно слепо верить.

Лас Касас позволяет нам дать ответ на неотвязный вопрос: какими материалами Магеллан подкреплял свое утверждение, что может добраться до Молуккских островов через Атлантический океан? Седельные сумки будущего путешественника, по словам Барруша, были полны карт и документов, которые должны были произвести впечатление на короля Испании, «большого любителя морских карт и глобусов». Как обычно, большую часть вины за то, что он считал предательством, Барруш возлагал на письма Франсишку Серрана, на которых Магеллан «главным образом основывал свои аргументы и которые приводил в доказательство». Порицал он и участие Фалейру[248]. Но что еще повлияло на формирование плана?

Мы знаем из последующего признания Франсишку, брата Руя Фалейру, что у Магеллана был доступ к картам Веспуччи, чья репутация как картографа была, видимо, полностью основана на саморекламе, и Нуно Гарсии – профессионала с отличной репутацией. Фалейру переработал их труды, добавив меридианы[249]. Возможно, у него были карты, куда Шёнер и Лисбоа нанесли проливы, слухи о которых появились после недавних путешествий. Но, судя по всему, на важнейшей встрече с Соважем всех этих карт под рукой не было.

Самое поразительное наблюдение Лас Касаса, в котором нет оснований сомневаться, состоит в том, что Магеллан демонстрировал свои планы при помощи глобуса, на котором уже явным образом присутствовал проход из Атлантического океана на запад: он «принес с собой хорошо раскрашенный глобус всего мира и на нем показал курс, который собирался взять, при этом место пролива было намеренно оставлено пустым, чтобы никто не мог его опередить». Представьте себе, чтобы соискатель патента отказался описать свой продукт или получатель инвестиций скрыл часть своего плана от потенциальных инвесторов, не до конца им доверяя. Если таким образом выказывается недоверие самому королю или королевскому представителю, то наглость такого соискателя представляется поразительной.

По собственным словам Лас Касаса, он не понимал, на чем основана самоуверенность Магеллана, до самого завершения путешествия, когда он смог прочесть дневник Антонио Пигафетты, одного из уцелевших членов экспедиции, где говорилось, что путешественник заметил «скрытый от глаз пролив» на карте, «нарисованной таким превосходным мужем [quello exelentissimo huomo], как Мартин Бегайм»[250][251].

Карта 2. Магеллан в Индийском океане

Согласно письму итальянца Пигафетты из Виченцы, Магеллан был полностью убежден в том, что найдет пролив, потому что в Казначействе португальской короны видел на морской карте Мартина Бехайма, известного капитана и космографа, пролив, расположенный ровно там, где он его нашел. А поскольку пролив и его берега относились к области, отведенной властителю Кастилии, ему пришлось, таким образом, переехать и предложить королю Кастилии свои услуги по открытию нового маршрута к Молуккским и другим островам. Мартин Бехайм, иначе Мартин Богемский, по профессии был купцом, жил в Нюрнберге, но хорошо знал Португалию. Впрочем, не вполне ясно, заслуживал ли он тех комплиментов, что расточали ему Лас Касас и Пигафетта. Одно из своих путешествий за рубеж он, похоже, предпринял не без задней мысли, желая отсрочить наказание в три недели тюрьмы за танцы на свадьбе друга-еврея во время Великого поста или даже вовсе его избежать. В 1484 году он оказался в Лиссабоне и, судя по всему, не на шутку увлекся географией и составлением карт в этом городе путешественников по Атлантике, откуда вовсю отправлялись исследовательские экспедиции на запад Африки. Он утверждал, что участвовал в этих экспедициях, но это не подтверждается другими свидетельствами, а также вряд ли совместимо с теми ошибками, что он наделал в изображении африканского берега. Похоже, амбиций у него было больше, чем знаний.

Вернувшись в 1490 году в Нюрнберг, он вызвал своими рассказами многочисленные ожидания, которых никак не мог оправдать. Тем не менее, хотя у него почти или вовсе не было опыта навигации или путешествий, он стал кабинетным географом своего времени, добросовестно собирал информацию разной степени достоверности, изучая карты других авторов и судовые журналы настоящих путешественников. Данные, которые он привез в Германию из Португалии, должны были неизбежно вызывать энтузиазм, ведь эта информация была получена с переднего края исследований Земли.

Сохранился глобус его работы, сделанный в 1492 году. Самой очевидной особенностью, почерпнутой из новейших открытий португальцев, стало изображение Индийского океана доступным из Атлантического – мимо южной оконечности Африки. Он показывает африканское побережье вдающимся сильно на восток, в соответствии с традицией старинных карт, где Индийский океан был со всех сторон окружен сушей, а на юге забаррикадирован длинным куском земли, протянувшимся от Южной Африки до Восточной Азии. Ни на одной из сохранившихся работ Бехайма нет Америки; так что на глобусе 1492 года путь на запад к Молуккским островам открыт. Если Магеллан показывал какой-то другой глобус того же автора, то там явно должны были быть отражены открытия Колумба и путь был бы заблокирован. Либо Пигафетта неправильно указал автора карты, либо неизвестная работа Бехайма включала информацию, сходную с той, которую использовали Шёнер и Лисбоа, показывая на своих картах проход из Атлантики в море к западу от Америки.

В любом случае если Лас Касас прав, то Магеллан должен был делать упор на привлекательности Молуккских островов, а не на местонахождении пролива, через который к ним можно добраться. Тут ему могли помочь письма Серрана. Как мы уже видели, согласно Гомаре, Серран отправлял с Молуккских островов цветистые письма, в которых «просил его прибыть туда, чтобы быстро обогатиться»[252]. У него было и печатное издание об островах – изданный в 1510 году экземпляр отчета о путешествиях на Восток, ставший настоящим бестселлером на конкурентном рынке травелогов и выдержавший целых 27 изданий на четырех языках уже к середине века[253]. Автор называл себя Лодовико Вартема и утверждал, что путешествует не по какой-то иной причине, как «ради своего удовольствия и для познания вещей»[254].

Вартема – персонаж настолько странный и практически не находящий подтверждения в других источниках, что соблазнительно было бы отмахнуться от него, назвав его свидетельства ненадежными, его труды фальшивыми, а его поразительный дар точности описаний и достоверности повествований – результатом работы какого-то извращенного гения, подобного Джорджу Макдональду Фрейзеру с его получившими заслуженную известность книгами о Флэшмене – заведомо недостоверными историческими романами, написанными на основании таких тщательных исследований, что автора почти невозможно подловить на анахронизме или фактической ошибке. Как и Флэшмен, Вартема – плут-пикаро, чьи приключения объясняют эпизодичность повествования рассказчика. Он напоминает Флэшмена и в своей убежденности в сексуальной неотразимости, проявляя нешуточное знание книжного рынка в каждой скабрезной сцене соблазнения и сексуального общения с туземками. В его рассказах есть что-то от книг о Синдбаде-мореходе, он постоянно оказывается на волосок от смерти, причем все истории кажутся весьма правдоподобными. В ходе самой отчаянной эскапады наш герой переодевается мусульманином и попадает в Мекку, а затем в Аден, где его разоблачают как христианина, но он скрывается от наказания в объятьях жены султана. Если эта история верна, то его следует считать первым христианином в священном городе ислама, который он описывает с такой предусмотрительностью и так подробно, что от этого трудно отмахнуться. Он был даровитым лингвистом, и его транскрипция экзотических языков подкрепляет утверждения о том, что он их знал.

Само его существование достоверно подтверждается, в том числе и самым скептическим из его оппонентов доктором Гарсиа де Ортой – медиком и знаменитым травником, который на основании сведений от общих знакомых называл Вартему великим лжецом[255]. Но чтобы лгать, надо по меньшей мере существовать. Магеллан имел возможность недолго лично знать этого лжеца, потому что Вартема, по собственным словам, состоял у Алмейды на службе в Каннаноре, где рассказывал байки о своем посещении островов Пряностей. Можно считать доказательством и упоминание какого-то «Лудовико» в отчете разведки об Адене в конце 1506 года[256]. Орта отрицал, что Вартема вообще когда-либо бывал дальше Малабарского берега, но Магеллан, судя по всему, с доверием относился к сообщениям Вартемы о двух десятках островов к востоку от Явы, в том числе Бантаме, Борнео, Тидоре «и других островах Пряностей»[257].

Обвел ли Вартема Магеллана вокруг пальца или тот просто готов был поставить себе на службу любой текст, сколь угодно сомнительный? Доступность книги Вартемы, испанское издание которой вышло в Севилье вскоре после отъезда Магеллана, и переиздание в мае 1518 года книги Марко Поло заставляют предположить, что в то время в Севилье существовал определенный интерес к трудам о Востоке[258]. На первый взгляд кажется, однако, что текст Вартемы вряд ли так уж мог помочь Магеллану в Испании, поскольку в нем воздаются неописуемые хвалы Португалии, португальской доблести и непобедимости, что, возможно, указывает на то, что Вартема на самом деле был каким-то португальским пропагандистом.

Более того, автор так яростно отстаивал претензии португальцев на господство на островах Пряностей, что очернял их обитателей, дабы дать основания проигнорировать их естественное право защиты своих территорий. В результате архипелаг стал выглядеть на редкость отталкивающе. На «уродливом и мрачном» острове Банда, где в основном рос мускатный орех, жизнь была грубой и мерзкой, о законах не знали, а местные жители были так глупы, что «если бы они захотели причинить кому-то зло, то не знали бы, как это сделать». Жители Тернате, производившие в огромных количествах гвоздику, которая ценилась выше, чем мускатный орех, были еще хуже, а их образ жизни столь же дик и груб[259]. Из писем Серрана Магеллан не мог не знать, что книга Вартема грубо искажает сложную культуру островов и коммерческие таланты их жителей. Однако вывод, состоящий в том, что острова можно законно захватить, с легкостью завоевать и с большими доходами эксплуатировать, не мог не нравиться как королю Карлосу, так и королю Мануэлу. На самом же деле, как писали и Франсишку Серран, и Томе Пиреш, Тернате было законным государством, где «власть была дарована Богом», правосудие осуществлялось по законам, а следовательно, христиане не имели права его захватывать. А вот земли беззаконных дикарей казались легкой и правомерной добычей.

Лас Касас сразу начал испытывать сомнения по поводу возможности предлагаемого предприятия. Доминиканец вспоминал: «Я спросил его, каким маршрутом он намерен пройти. Он ответил, что собирается пройти мимо мыса Санта-Мария, который мы зовем Ла-Платой, а затем идти вдоль берега, пока не найдет пролив. Я спросил: «Что, если вы не найдете пролива, ведущего в другое море?» Он ответил, что в этом случае пойдет тем же путем, что и португальцы»[260].

Это признание показывало, что план имел потенциально роковой недостаток. Предав своего прежнего властелина, короля Португалии, Магеллан теперь заявлял, что готов наплевать на международные договоренности и нарушить монопольные права португальцев на плавание вокруг мыса Доброй Надежды. Король Испании никак не мог юридически одобрить такую наглость, даже если бы очень хотел.

Магеллана постоянно преследовали какие-то подозрения. В течение всей атлантической стадии его путешествия, как мы увидим, подчиненные ставили под сомнение его намерения; некоторые попросту предполагали, что он сразу собирался при первой возможности повернуть в Индийский океан, обогнув южную оконечность Африки. Испанцы, которые наблюдали за его подготовкой к уже утвержденной экспедиции или были включены в состав команды, так и не избавились от убеждений в том, что он предаст их, как прежде предал родную страну, а вся экспедиция – хитрость, призванная обмануть короля Испании в интересах Португалии. Некоторые моряки отказались идти с ним на том основании, что он иностранец. Чиновники из Каса-де-Контратасьон фиксировали неоднократные оскорбления, которым Магеллан подвергался со стороны тех, кто сомневался в его честности, а его тесть жаловался на постоянную враждебность, хотя «чем больше препятствий и забот устраивали те, кто стремился вставить им палки в колеса, тем большую решимость демонстрировали Магеллан и Фалейру»[261]. Ксенофобские сплетни продолжались и во время самого путешествия.

В октябре 1518 года, когда Магеллан в Севилье готовился к экспедиции, произошел случай, хорошо иллюстрирующий противоречия, возникшие из взаимных подозрений между португальцами и испанцами. Магеллан поднял флаги с собственным гербом на рее одного из своих судов – типичный для него жест саморекламы и подчеркивания своего происхождения. Он написал королю Испании, объяснив, что не мог вывесить королевские знамена, поскольку «их изготовление еще не было закончено и потому, что, занимаясь снаряжением судов, я не имел времени за этим приглядеть»[262]. Собралась возмущенная толпа, гневно указывая на португальские символы, хотя Магеллан и объяснял явившимся полицейским чиновникам, что «вывешенный герб принадлежит не королю Португалии, а мне, а я вассал Вашего Величества»[263].

Однако инцидент получил развитие. Доктор Хуан де Матьенсо, высокопоставленный чиновник Каса-де-Контратасьон, приказал Магеллану убрать возмутительную символику. Официальный отчет подтверждает тот факт, что Матьенсо даже пытался арестовать Магеллана и его подручных, «приказав схватить португальского капитана, который поднял флаг короля Португалии»[264]. Люди Матьенсо, как утверждалось, разогнали корабельных мастеров, готовивших судно, ранили одного из моряков и разоружили членов команды Магеллана. Возмущенный капитан и его офицеры оказали сопротивление, напали на людей Матьенсо и отразили их попытки. «Кажется, что натуре Вашего Величества совершенно противоречит то, – заключал Магеллан, – что люди, покидающие собственное королевство и отечество, чтобы служить Вам в столь важном деле, подвергаются подобному обращению»[265].

Магеллан остался безнаказанным, хотя в письме королю Карлосу и содержалась опасная на вид угроза. Он готов был, по собственному утверждению, снять флаги, «поскольку там же находился рыцарь на службе короля Португалии, которому его король приказал приехать в Севилью и убедить меня вернуться в Португалию»[266]. Иными словами, Магеллан мог в любой момент передумать и вернуться домой, если бы не получил то, что хотел. Угроза была серьезной. Португальские агенты действительно много работали на двух фронтах, пытаясь рассорить Карлоса с Магелланом, а Магеллана с Карлосом.

К концу сентября 1518 года португальский посланник Алвару де Кошта писал домой, что он много «работал над этим делом» (sobre el negocio de Fernam de Magalhees [sic] he trabajado muchísimo). Он откровенно говорил королю, что «монарху не пристало принимать на службу чужих вассалов» и что «среди дворянства это вещь невиданная»[267]. К этим соображениям чести он добавлял и более практические: «Для столь ненадежных и незначительных перспектив» у короля Испании «достаточно собственных вассалов, чтобы не прибегать к помощи людей, явившихся к нему из-за недовольства» Португалией[268].

Карлос, продолжал посол, изъявил признаки недовольства, но предложил решить данный вопрос епископу Бургоса: как мы уже знаем, епископ был уже плотно втянут в дела Магеллана с членами своей паствы. Посол жаловался, что советники «убедили короля Испании, что он должен продолжать начатое и что заявленная цель путешествия находится в испанской зоне»[269]. В окончательном ответе Карлоса содержалось одно обнадеживающее заявление о том, что Магеллан и Фалейру «имели мало значения» (de poca sustancia), и одна встречная жалоба: Португалия точно так же использовала многих испанцев. Кошта заканчивал свой отчет, предлагая королю попытаться отозвать Магеллана в Португалию: «Это будет серьезный удар для этих испанцев» (que seria gran bofetada para estos). Фалейру же, напротив, можно было пренебречь: по мнению посла, тот «почти не спит и наполовину выжил из ума»[270].

В конце февраля 1519 года Карлос лично написал Мануэлу, уверяя его в добрых намерениях. «Я слышал, – неискренне объяснял он, – что у вас возникли какие-то подозрения относительно оспаривания ваших прав в этих регионах из-за экспедиции, которую мы повелели собрать для розыска Индий под командованием Эрнандо де Магальянеса и Руя Фалейру… Первое, что мы можем утверждать, – добавлял он, – что указанные капитаны письменно обязались соблюдать линию разграничения и что они под страхом сурового наказания никоим образом не будут заходить в районы, земли и моря, принадлежащие вам по соглашению о демаркации». Язык наказа короля своим будущим капитанам отражает как его опасения из-за того, что те могут проявить личную инициативу, так и стремление заставить и португальскую сторону соблюдать договор[271].

Усилия португальских агентов по организации разрыва между Магелланом и испанцами предпринимались все лето – сначала в мае в Барселоне[272], потом, когда флот уже готовился к отплытию, в Севилье, откуда португальский представитель Себастьян Алвареш отправил письмо с кратким описанием своих попыток. Он начал с издевательств над Магелланом, который якобы превратился из дворянина в лавочника. Он писал: «Увидев благоприятную возможность совершить то, что мне приказывали Ваше Величество, я пришел к Магеллану в дом и застал его за сбором провизии, припасов и т. п.; и я сказал ему, что таков итог его злостных намерений и что это последний раз, когда я с ним разговариваю как друг и добрый португалец, а ему следует хорошенько поразмыслить над ошибкой, которую он собирается совершить»[273].

Алвареш все еще надеялся на то, что Магеллан передумает, но последовавший разговор, который можно с достаточной достоверностью воссоздать из приведенной в письме oratio obliqua[274] (в соответствии с моей угрозой – или обещанием), – его обескуражил.

– Моя цель, – сказал Магеллан, – продолжить начатое.

– Нет никакой чести в недостойных приобретениях, – возразил Алвареш. – Даже кастильцы считают тебя ренегатом и изменником собственной родине.

– В путешествии я не намерен предпринимать ничего против его величества или покушаться на какие-то его владения.

– Это дело причинит много вреда Португалии, – настаивал Алвареш, – если ты действительно найдешь в кастильской зоне те богатства, которые обещаешь. Но если ты исполнишь свой долг, то обещаю, что у его величества не будет к тебе претензий.

– Но у меня нет причин покидать короля Испании, который выказал мне такое расположение.

– Главная причина – остаться верным долгу и избежать бесчестья. Позорно было покидать Португалию и нарушать клятву только потому, что король отказался прибавить к твоему содержанию сто реалов[275].

Несмотря на решительность отказа, Магеллан был впечатлен тем, как хорошо его собеседник осведомлен о его делах, а также, видимо, в той же степени не доверял своим новым хозяевам, что и они ему. Алвареш играл на его страхах, намекая на то, что, судя по данным разведки, Фалейру не станет придерживаться намеченного маршрута, а отправится на юг – скорее всего, к мысу Доброй Надежды. У других помощников Магеллана тоже были тайные указания, противоречащие планам командира, да и епископ Бургоса был ненадежен.

Эти предостережения нашли в Магеллане подготовленную почву. Как мы увидим, во время экспедиции он все время опасался бунта на корабле. Алвареш подводил Магеллана к мысли, что для успеха тот должен стать единоличным командиром. «Я сказал, – писал он, – что ему следовало бы следить за приказами, полученными другими, а в особенности за Руем Фалейру, который открыто говорил, что не будет следовать за флагманом Магеллана и намеревается идти на юг или вовсе не участвовать в экспедиции. И я предупредил его, что отправляться в плавание он должен только в статусе командующего, в то время как мне известно, что в экспедиции есть люди с другими приказами, о которых он не знает и которые противоречат его намерениям, притом всю славу могут забрать себе эти другие. И не нужно обращать внимания на тот мед, которым смазаны уста епископа Бургоса»[276].

Магеллан начал терять уверенность и сказал, что может отказаться от своего предприятия, если испанцы не выполнят какое-то из уже согласованных требований. Какие выгоды может предложить ему король Португалии, если Магеллан решит вернуться?[277] Судя по всему, родная земля все еще что-то значила для него. Алвареш усилил натиск. По его словам, настало время, «чтобы, если Магеллан даст мне письмо к Вашему Величеству, я приму на себя задачу по его доставке из любви к нему и сделаю все от себя зависящее; поскольку у меня нет никакого сообщения от Вашего Величества, но я просто откровенно рассказываю ему о своих соображениях, как и много раз в прошлом. Он ответил, что не примет никакого решения, пока не увидит какого-либо послания от Вашего Величества»[278].

Алвареш беседовал также с Руем Фалейру и понял, что его упрямство во многом связано с психическим расстройством. «Он говорил только, – сообщал Алвареш, – что не пойдет против своего господина короля, который оказал ему столько чести… Он кажется мне человеком, чей разум пошел наперекосяк [como homem torvado do juizo], но если Магеллан передумает, то Руй Фалейру, по моему мнению, последует за ним»[279]. Сомнения в здравом уме Фалейру возникли не только у Алвареша, который преследовал свои цели. Гонсало Фернандес де Овьедо тоже сообщал, что Фалейру «сошел с ума и стал весьма безумен»[280]. После того как он окончательно утратил психическое здоровье и попал в заключение, распространились слухи, что в его астрологической славе наличествовало что-то от Фауста и что безумие было вызвано какими-то злыми духами[281].

Разумеется, Алвареш тщательно готовил свое письмо, стремясь оправдаться в неудаче. Но картина, которую он рисует, одновременно убеждает и тревожит: Магеллан обладал чрезвычайно гибкой моралью и стремился чуять благоприятный ветер, лавируя между соперничающими государствами; его очень заботило возможное предательство со стороны партнеров и сотрудников; он не был способен сосредоточиться на цели и постоянно всех подозревал. Он говорил на языке чести и доблести, вынесенном из рыцарских романов, но в части принципов его никак нельзя было назвать надежным.

Какова была его подлинная цель? Не пытался ли он обвести вокруг пальца обоих своих хозяев? Доверие к нему со стороны короля Испании было непрочным. Как мы увидим в следующей главе, поручение возглавить экспедицию он получил не благодаря собственным заслугам и доводам, а потому, что за него хлопотали купцы из Бургоса. Король беспокоился – и, как выяснилось, не зря, – что Магеллан в море перестанет подчиняться приказам. Это беспокойство читается между строк множества документов, где предписывается строгое следование согласованному плану. Например, 19 апреля 1519 года Карлос так писал Магеллану и Фалейру о подтверждении свидетельств торговцев о богатствах Молуккских островов: «Насколько я могу быть уверен, согласно подробным данным, сообщенным мне лицами, имеющими должный опыт и видевшими сие воочию, на островах Малуко в изобилии имеются пряности, и ваша основная задача – достичь их со своей флотилией, я повелеваю вам следовать прямо к этим островам… так что в первую очередь, не отклоняясь в других направлениях, вам необходимо плыть к островам Малуко без каких-либо поворотов»[282].

Но что за направления могли привлекать Магеллана? Мы не можем знать, куда, кроме Молуккских островов, он намеревался отправиться, отплыв. Но есть причины сомневаться в том, что он был настроен так решительно, как требовал от него Карлос, и даже в том, что Молуккские острова вообще являлись его основной целью. Их местонахождение относительно Тордесильясского антимеридиана было сомнительным. Франсишку Серран уже проник туда и действовал в португальских интересах. Магеллан из писем друга знал, что тот предлагал по меньшей мере построить на островах португальский форт. Острова уже активно торговали с Малаккой[283]. Любые возможные испанские поселения стали бы уязвимыми для атаки со стороны португальских баз, расположенных сравнительно близко. Выбирая между несколькими гипотезами в отсутствие решающих доказательств, мы склоняемся в пользу той, что подходит под все факты. То, что конечной целью маршрута Магеллана были Молуккские острова, подтверждается рядом свидетельств, но плохо согласуется с тем фактом, что он не пошел туда, имея такую возможность.

Магеллан знал о другом архипелаге, расположенном за Молуккскими островами, еще не тронутом португальцами и более перспективном с точки зрения быстрого обогащения. Привлекательность Филиппин (как впоследствии стали они называться) была очевидной, особенно грела душу мысль о золоте – товаре, превосходившем в цене все остальные. В Малакке была колония филиппинцев, так что Магеллан, как и другие жители города, знали примерное местонахождение островов и понимали их относительную уязвимость, а также степень богатства. Как мы увидим, одно из самых поразительных решений Магеллана в ходе руководства экспедицией состояло в том, что, добравшись до экватора, где, как он хорошо знал, и находятся Молуккские острова, он предпочел следовать мимо них, к широте Филиппин. Эта смена направления шла вразрез с чаяниями его офицеров и матросов и ставила под угрозу само выживание экспедиции, участники которой к тому времени после пересечения Тихого океана были слабы, больны и умирали от голода[284].

Попав на Филиппины, он понял, что все его ожидания насчет обилия золота полностью оправданны. В судовом журнале одного из штурманов Магеллана, который всегда отличался трезвым взглядом на мир и редко упоминал что-то выходящее за пределы своей профессиональной компетенции, фигурирует неожиданная деталь: «У большого острова… который населен и имеет много золота, мы плыли вдоль берега к юго-западу, где обнаружили другой, небольшой остров, он тоже населен, люди там очень хорошие, и там мы воздвигли крест на вершине холма, а оттуда нам показали еще три острова к западу и юго-западу, сказали, что там много золота, показали, как его собирают, и заявили, что находят самородки размером с турецкий горох – и другие, размером с чечевичное зерно. И этот остров лежит на девяти и двух третях градуса северной широты»[285].

Магеллан принял чрезвычайные меры, чтобы золото не укрылось от его контроля. Он запретил команде обменивать на золото железо, ткани и все другие товары. Свидетельство, которое мятежный лейтенант Магеллана Хуан Себастьян Элькано давал уже после того, как все перипетии экспедиции завершились и он довел единственный корабль с горсткой выживших обратно в Испанию, вряд ли, конечно, могло говорить в пользу Магеллана, но Элькано был на тот момент еще и казначеем экспедиции, что прибавляло его словам веса. «Пусть никто не осмелится, – заявил, по словам Элькано, Магеллан, – под страхом смертной казни выменивать или забирать золото, потому что командир желает, чтобы цена золота оставалась низкой». Все операции, как утверждал Элькано, фиксировались в бухгалтерских книгах, которые он сам и вел в соответствии с должностными обязанностями[286]. Лопес де Гомара десятилетием позже записал слух о том, что Магеллан, по мнению команды, только и искал что «шахты и золотоносные пески». Когда они добрались до Филиппин, то Магеллан сделал заявление, которое запомнил присутствовавший при этом Хинес де Мафра. «Теперь, – объявил он матросам, – я достиг той земли, которой желал» (Ya estaba en la tierra que había deseado)[287].

Договор, который Магеллан заключил с испанским королем перед отправлением, содержал загадочное условие. Впрочем, загадочно оно лишь в том случае, если Молуккские острова действительно были единственной целью Магеллана. Если бы Магеллан открыл более шести островов, то он мог выбрать два из них по собственному вкусу и получать пятнадцатую часть с любой прибыли или товаров, что они могли бы принести в будущем. Традиционно считалось – а книги Пиреша и Вартемы подкрепляли это мнение, – что Молуккских островов было всего пять (хотя сейчас мы относим к этому архипелагу намного большее их количество). Таким образом, Магеллан определенно имел и другие цели помимо Молуккских островов, что бы ни думали по этому поводу король Испании, купцы Бургоса и его команда. И какой могла быть эта цель, если не Филиппины? В головах людей того времени господствовали библейские представления. Карты и географические трактаты были полны обозначений священных земель. Царство Фарсис, отдаленный Офир, копи царя Соломона, родные земли царицы Савской и волхвов, острова, которые вызывают страх Господень, и пределы Земли – все это обозначалось как реально существующие страны, и читатели таких карт и трактатов в этом не сомневались. Колумб искал их на другой стороне Океана. Возможно, они могли лежать чуть дальше.

Смерть короля от передозировки афродизиаков – вполне правдоподобная легенда. Фердинанд Арагонский страстно мечтал о наследнике, но 23 января 1516 года по дороге в Гваделупу, что в Эстремадуре, скончался от ужасного приступа. Слабое сердце, истощенное дорожными тяготами и охотой, которой ему не стоило бы заниматься, вероятно, сделалось причиной его тяжелого состояния. Короля спешно устроили в скромном пристанище – вариант единственный, но «неудобный и плохо обставленный» (desguarnecida e indecorosa); там он и скончался[288]. Хотя вместе со своей первой женой Изабеллой Кастильской он имеет репутацию объединителя Испании, на самом деле Фердинанд собирался после своей смерти завещать вновь разделить королевства Кастилии и Арагона, как это делали многие временные объединители иберийских государств до него. Несмотря на все афродизиаки, во втором браке у него детей не было. Единственным его наследником оказался внук; уделом Карлоса I оказалась вся Испания целиком.

Карлос прибыл в Испанию из Нидерландов, где жил прежде, примерно за месяц до того, как Магеллан въехал в страну из Португалии. Любой из тех, кто собирался предложить какой-то план или выступить с прошением, счел бы этот момент чрезвычайно благоприятным. После того как все попытки короля Фердинанда найти западный путь в Азию не увенчались успехом, Магеллан, возможно, решил, что со сменой режима новые проекты будут иметь больше шансов. Однако путь к королевскому вниманию – не говоря уже об одобрении – был долог и тернист даже в лучшие годы. Без помощи изнутри чужакам нечего было и рассчитывать на успех. Королевский двор напоминал лабиринт, по которому нужны были провожатые, способные распутывать переплетенные нити. А чтобы попасть к таким провожатым, требовались личные связи – enchufe, как называют это испанцы.

В случае Магеллана очевидный путь лежал через Каса-де-Контратасьон, где можно было попытаться привлечь внимание какого-либо местного чиновника. Он мог действовать двумя путями: через своего тестя, который находился в тесном профессиональном контакте с руководителями этой организации, и через Кристобаля де Аро. Аро был бургосским купцом, и у него нашелся земляк и коллега, послуживший ключом к попаданию в Каса-де-Контратасьон: Хуан де Аранда. Оба они входили в сеть, опутывавшую бургосскую колонию в Севилье узами брака, кумовства и коммерческих союзов. Аранда некоторое время жил и работал в родном городе Магеллана[289]. Среди его партнеров были другие бургосские купцы, сумевшие выгодно вложиться в индийскую торговлю, в том числе и Кристобаль де Аро. Одним из лиссабонских корреспондентов, сообщивших ему о Магеллане, был брат Кристобаля – Диего де Аро.

Аранда, как уверял Магеллан в своем свидетельстве от ноября 1518 года, был уникальным человеком с точки зрения оказания помощи делу. «Никто другой, – заявил он, – не мог бы так хорошо понять», что именно хотели они с Фалейру[290]. Аранда оценивал свою важность ничуть не менее высоко, но подчеркивал, наряду с собственными достоинствами, и значимость данных, полученных от Диего де Аро. «Я помог им, – заявлял Аранда, имея в виду Магеллана и Фалейру, – пересказав все, что слышал об их способностях и о том, какие чувства вызвал их отъезд в Португалии»[291].

Гавань испанского города Санлукар-де-Баррамеда, откуда флотилия Магеллана отправилась 20 сентября 1519 года, на гравюре Теодора де Бри (1594). Он иллюстрировал немецкий перевод книги Джироламо Бенцони Historia del mondo nuovo («История Нового Света»). Эта работа открыто критиковала Испанскую империю, а следовательно, соответствовала убеждениям самого де Бри, проповедовавшего протестантизм и сопротивление испанцам. Хотя изображение скорее экспрессивное, чем реалистичное, на нем присутствуют многие элементы, которые с легкостью узнал бы сам Магеллан: стены XIII века, шпиль церкви Санта-Мария-де-ла-О; на холме в отдалении виден порт Сантьяго, незадолго до того построенный местным властителем герцогом Медина-Сидонией; башня Торре-дель-Оро на переднем плане; берег, на котором до сих пор ведется погрузка; бурлящий жизнью порт с разнообразными судами; ловцы тунца, чинящие свои сети внизу справа. Из книги де Бри Das sechste Theil Americae (Франкфурт, 1594). Печатается с разрешения Библиотеки Конгресса

Однако Каса-де-Контратасьон являлось настоящим змеиным гнездом. Другие чиновники ненавидели Аранду. Он жаловался королю, что его не допускали к ним на совет[292]. Неудивительно, что чиновники Каса-де-Контратасьон не особенно доверяли Магеллану и Фалейру; большее удивление вызывает как раз доверие к данным прожектерам со стороны Аранды – возможно, оно объяснялось его коммерческим чутьем, но более вероятны какие-то обязательства перед Аро и Барбозой.

Каждому путешественнику нужен был августейший покровитель, притом необязательно для того, чтобы вкладываться в экспедицию финансово: путешествие Магеллана было слишком необычным, чтобы рассчитывать на королевскую поддержку деньгами. Как правило, риск по большей части или даже полностью ложился на частных инвесторов. Однако без опоры со стороны крупного аристократа или даже короля ни один путешественник не мог рассчитывать на удержание того, что сможет открыть, или на какое-то вознаграждение за свою службу; без королевской поддержки обнаруженные им земли могли быстро захватить соперники – как соотечественники, так и соседи.

В результате Аранде удалось-таки устроить представление двух португальских ходатаев при дворе. Они выехали из Севильи 20 января 1518 года. Вероятно, чтобы подкрепить свою репутацию знатоков Востока, они взяли с собой Энрике из Малакки и неизвестную по имени «суматранку» – эти экзотические рабы должны были усилить их позицию[293]. Эта суматранка тоже была приобретена Магелланом в Малакке и, как и Энрике, была полезна в качестве переводчицы. Возможно, она действительно происходила с Суматры, но с тем же успехом могла родиться и восточнее. Хотя она отсутствует в списках команды, Лопес де Гомара, у которого вряд ли были какие-то причины изобретать ее или выставлять в неверном свете, сообщал, что она входила в состав экспедиции и могла переводить речь жителей островов Воров, как Магеллан назвал острова, ныне известные как Марианские[294]. Если это верно (другие источники этого не подтверждают), то она была единственной женщиной на кораблях Магеллана.

Поехал представляться вместе с Фалейру и его брат Франсишку. Аранда или его гонец встретился с ними, когда они были примерно в двенадцати милях от города, и подтвердил, что аудиенция при дворе состоится, но вскоре покинул их, устремившись по неизвестным причинам вперед – вероятнее всего, чтобы поговорить с королевским канцлером Жаном де Соважем и подготовить прием для будущих путешественников.

Заночевав где-то в Медина-дель-Кампо, участники предприятия вновь собрались вместе в трактире в Пуэнте-дель-Дуэро, примерно в 15 километрах к югу от Вальядолида. Мы можем относительно подробно воссоздать последовавшие события благодаря записи опроса главных их участников в Барселоне, произошедшего более чем через год после этого, когда разногласия между партнерами чуть не привели к судебному разбирательству. В трактире в Пуэнте-дель-Дуэро, согласно Магеллану, Аранда выложил, на каких условиях он им помогает.

«Вы, – сказал он своим протеже, – не будете иметь оснований жаловаться на то, что я написал великому канцлеру. Напротив, в знак признательности за это и за то, что я сообщу Его Величеству информацию о вас, португальцах, вы должны выделить мне часть любой прибыли, которую, если Господь будет милостив, принесет ваша экспедиция»[295].

Изначально он потребовал пятую часть прибыли. Франсишку Фалейру, который впоследствии в суде заявил, что не помнит, о какой доле шла речь, сначала хотел отказать наотрез. Аранда, в свою очередь, показал, что Франсишку предложил десятую часть. Он прервал переговоры и выехал в Вальядолид, где ожидал канцлер. Аранда являлся сильным игроком. Без его поддержки проект мог бы не дойти ни до канцлера, ни до короля. Он грозил португальцам и умасливал их, рассказывая о своем огромном влиянии. Фалейру вспоминал, как тот говорил: «У меня при дворе множество друзей». В этом предложении забавным образом смешиваются угроза, обещание и хвастовство. Фалейру отреагировал «с досадой», Магеллан – с тревогой. Опасность, что Аранда обратит свое влияние против них, была вполне реальной. Переговоры закончились компромиссом: по воспоминаниям Аранды, Магеллан предложил, чтобы Аранда получил одну восьмую часть доходов в том и только том случае, если сможет выторговать у короны полное покрытие издержек на предлагаемую экспедицию. В противном случае он не получал ничего. Компромисс был для Магеллана явлением редким. Он не соглашался на него ни с португальским королем, ни с соперниками, ни с оппонентами в суде. Однако при этом он назначил своими душеприказчиками братьев Фалейру, а не Аранду[296].

Опасная тактика Аранды сработала, по крайней мере изначально. 23 февраля Магеллан и Фалейру посетили его в доме купца Диего Лопеса де Кастро, где он остановился. Согласно показаниям Магеллана, Аранда продолжал донимать собеседников, требуя объяснить, «почему они не хотят предоставить ему удовлетворение за все проблемы, которые ему пришлось решать, и за его помощь, – говоря, что он бы это очень оценил»[297]. Судя по всему, Магеллан тщательно следил за словами, потому что из его речи можно было вывести, что Аранда не имел никаких прав на то, чего требовал. Он предложил собеседникам подписать нотариально заверенное соглашение, которое уже подготовил и в котором ему отводилась восьмая часть всей потенциальной прибыли:

«Ты получаешь восьмую часть всех доходов и прибыли, которые мы можем получить от открытия земель и островов, которые, если Бог будет милостив, мы откроем и обнаружим в землях и границах демаркационной линии короля Дона Карлоса, нашего господина»[298].

Они с неохотой подписали.

Почему Аранда вообще предложил такой договор, а не просто на него согласился? С его точки зрения, здесь были два важных преимущества. Во-первых, задача переговоров с королем оставалась на нем. Во-вторых, он мог, ничем не рискуя, отсечь потенциальных конкурентов.

Очевидным конкурентом здесь был Аро. По свидетельству королевского секретаря, женатого на его племяннице, Аро был готов финансировать экспедицию при помощи «друзей», если от короля этого добиться не получится. Собственно говоря, он сообщил о таком своем интересе в письме королю уже 5 марта. Фалейру был крайне недоволен договором: впоследствии он утверждал, что так его и не подписал, а Магеллан сделал это от имени обоих и без предварительного одобрения. Так или иначе, португальцы томились в Пуэнте-дель-Дуэро или еще в каком-то трактире на Вальядолидской дороге, а Аранда вернулся ко двору и стал обрабатывать канцлера.

Вальядолид полнился интригами. Придворный хронист Педро Мартир д’Англерия, заядлый сплетник, писавший историю испанских открытий и завоеваний, сетовал на ненасытность фламандских прихлебателей молодого короля – по его выражению, «обитателей ледяных морей», которые смотрели на южан свысока и презирали испанцев, «как будто те были отпрысками их шлюх»[299].

Тем не менее Аранда преуспел в своих действиях – возможно, благодаря тому, что из Индии поступали большие доходы. 17 000 дукатов попали в казну уже через несколько дней после приезда нового короля; просители из Индии рисовали сказочные перспективы, обещая прибыль 400 000 дукатов в год и даже больше[300]. Поэтому вложения в открытия новых земель казались вполне оправданными.

Аранда устроил Магеллану и Фалейру аудиенцию у великого канцлера и епископа Фонсеки; видимо, он был вполне удовлетворен тем, как идут дела, чтобы назначить эту беседу. Будущие путешественники по его приглашению 17 марта прибыли в Вальядолид. Он предложил им разместиться у него. Те так и сделали, но уже через день спешно ретировались в гостиницу, которую выбрали сами, что говорит о трениях в отношениях или, по крайней мере, о нежелании находиться под постоянным наблюдением посредника.

Аудиенция прошла 17 или 18 марта. Мы уже видели ее глазами Лас Касаса: развернутая таинственная карта с неотмеченной ключевой частью маршрута; письма Серрана и рассказы Вартемы, посвященные несметным богатствам Молуккских островов; скептические расспросы. Решение предстояло вынести королю, который, в свою очередь, обратился к королевскому совету. Мнение членов совета оказалось неблагоприятным. Они не верили в существование пролива или какого-то другого способа прохода из Атлантического океана в восточные моря. Бог, «возможно, по своим причинам оставил восточную и западную половину отдельными и закрыл их друг от друга, дабы невозможно было найти проход между ними и совершать по нему плавания. Или, возможно, та великая суша… настолько бесконечна и длительна, что разграничивает и отделяет восточные моря от западных так, что никто и никоим образом не может проникнуть на Восток, двигаясь в этом направлении»[301].

Эта речь кажется описанием старых, основанных на Птолемеевых представлениях карт мира, на которых Тихого океана не было, а Индийский со всех сторон окружался сушей – оконечность Африки сходилась с самыми восточными полуостровами Азии. Молуккские острова, согласно данной версии, находились внутри закрытого океана. Если бы отказ членов совета не был так хорошо подтвержден документально, соблазнительно было бы видеть в нем эдакое литературное общее место – перипетии судьбы, увеличивающие драматизм по образцу истории Колумба, который после отклонения своего иска судом был внезапно вызван ко двору короля и королевы в то время, как уже безутешно ехал на осле в изгнание, и получил в январе 1492 года королевское поручение, потому что монархи внезапно передумали.

Конечно, члены совета не являлись географическими экспертами. Другие же видели преимущества предложенной схемы. «Если нас ждет успех, – писал Педро Мартир, – мы вырвем из рук португальцев торговлю специями и драгоценными камнями»[302].

Фонсека, должно быть, был рад, потому что вряд ли совет, отвечая отказом, шел против его желаний. Но либо он изменил мнение, либо решение совета служило лишь первой ступенью переговоров. Так или иначе, король, знаменитый любовью к картам и схемам, решил положиться на собственную интуицию. Он принял решение в пользу предлагаемой экспедиции чрезвычайно быстро. 20 марта Карлос вернулся в Вальядолид, сопроводив мать в Тордесильяс, куда та решила удалиться. Он отказался от помощи совета и 22 марта одобрил план Магеллана и Фалейру. Возможно, на решение короля лично финансировать флотилию повлияли опасения, что в противном случае экспедицию соберет Кристобаль де Аро и получит все доходы; впрочем, возможность воспользоваться помощью финансиста для оплаты дополнительных расходов оставалась. Документ, который Магеллан и Фалейру представили на оценку короля и членов совета, предусматривал спонсирование путешествия со стороны как короны, так и частной компании. Хотя пометки королевских чиновников показывают, что король уже принял решение не обращаться за средствами на проект к частному сектору, возможны были инвестиции в полезный груз, который можно было обменять на специи или другие товары[303]. Согласно королевским инструкциям, Каса-де-Контратасьон должно было предоставить суда, но нигде не говорилось, что корабли должны быть приобретены за счет короля. 10 марта король попросил Фонсеку найти финансистов, готовых ссудить деньги для экспедиции за право отправить груз для обмена на специи в случае успеха.

Сколько груза отправлять и из чего он должен был состоять – на эти вопросы ответа пока не было. Магеллан хотел получить товаров по меньшей мере на миллион мараведи. Король предполагал, что стоимость должна составлять полтора миллиона или больше. Наиболее востребованной на Востоке западной ценностью являлось серебро, но его бы никто не дал. А вот ртути, игравшей жизненно важную роль в процессе извлечения серебра из руды, в Кастилии имелось великое множество, и она стала самым важным элементом груза наравне с красителями для тканей, которые Индия производила на экспорт в Молуккские острова и другие архипелаги этого региона.

Аро организовал консорциум, в который не допустил ни одного представителя других крупнейших торговых домов: среди самых именитых его партнеров были Алонсо Гутьеррес, королевский советник и советник города Севильи, имевший репутацию финансиста-ловкача и в итоге предоставивший всего 157 500 мараведи, и Хуан де Картахена, который, невзирая на возможные проблемы конфликта интересов, в итоге сам отправился в экспедицию как финансовый контролер и капитан одного из судов. Его вклад был очень скромен – менее 50 000 мараведи[304]. Аро явно собирался как можно дольше удерживать в своих руках все коммерческие выгоды, которые могли возникнуть в результате открытий экспедиции. Где сам Аро взял вложенные деньги, непонятно. Фуггеры впоследствии утверждали, что часть он занял у них, но это заявление ничем не подтверждается[305].

Действия Аро оставили Аранду не у дел. Вклад Аро оказался более ценным, чем услуги его соперника, ведь его можно было измерить в звонкой монете. Однако у Аранды имелся свой актив – соглашение, которое он подписал с Магелланом и Фалейру. Королевским советникам понадобилось много времени на то, чтобы понять, как разрешить эту ситуацию. 25 июня 1519 года Фонсека уведомил его, что договор с португальцем ничего не стоит в связи с конфликтом интересов, ведь Аранда был действующим чиновником Каса-де-Контратасьон. Аранда признал поражение, но продолжал ходатайствовать, как «изобретатель и первопричина» (imbentor y primera causa) экспедиции, о прибавке жалованья и о праве сделать свой пост в Каса-де-Контратасьон наследственным.

Нужно было все-таки урегулировать условия, на которых король оказывал поддержку путешествию. Согласно записям показаний, сделанным в Барселоне на следующий год, Хуан де Аранда посоветовал партнерам умерить свои аппетиты по отношению к короне[306]. Он советовал им запрашивать не десятую, а двадцатую часть возможной прибыли от экспедиции (de lo que rentase todo lo que se descubriese)[307]. Это соответствовало традиционной практике испанских экспедиций. Магеллан и Фалейру признались на суде, что были раздосадованы, когда в ответ на свои требования столкнулись с крючкотворством. Винили они в этом Аранду.

Корона также отказала им в желании называться «адмиралами». Это звание означало не просто командующего флотом; в испанской традиции то была наследственная должность, которая к тому же предусматривала право некоторой юрисдикции. Это противоречило общей политике Карлоса, который данные права у подданных старался отчуждать. Не вдохновлял короля и пример Колумба, получившего звание, на которое претендовали Магеллан и Фалейру, а в результате иски, которые он возбудил против короны, продолжались и его наследниками. Вместо этого Магеллан и Фалейру получили звания губернаторов – это предполагало, что управление всеми новоприсоединенными колониями по меньшей мере поначалу будет осуществляться ими. Они также становились наследственными аделантадо, что, впрочем, не предусматривало каких-либо политических обязанностей, а лишь служило признанием для лидеров завоеваний, колонизации или защиты рубежей монархии.

Больше повезло Магеллану и Фалейру в удовлетворении самого странного пожелания: они попросили, как Санчо Панса у Дон Кихота, каждый по острову, притом если они откроют больше шести, то «Ваше Величество будет иметь право сделать первый выбор из любых шести, а затем из всех остальных, а нам будет разрешено взять себе два самых подходящих, на что Ваше Величество дарует нам право владения, со всей прибылью, текущей и будущей, и всеми правами торговли, притом Ваше Величество будет взимать с наших доходов налоги не более 10 процентов»[308].

Прошение было удовлетворено на том условии, что корона станет получать одну пятнадцатую часть прибыли с этих островов[309]. Как мы уже видели, этот пункт вызывает подозрения или по меньшей мере вопросы относительно планов Магеллана: он подтверждает то, о чем мы уже знали или по крайней мере догадывались, – что он держал в уме не только Молуккские острова и всех целей путешествия не раскрывал.

Контракт, подписанный сразу, без каких-либо пререканий, 22 марта 1518 года, ставил условия и по командованию флотилией. Магеллан и Фалейру назначались равноправными капитанами и командовали всей экспедицией. Это существенно, потому что Магеллан властью делиться не хотел и такое ограничение его очень беспокоило. Столь же важным для хода путешествия (которое сопровождалось мятежами и суровыми наказаниями), как мы увидим, было условие, согласно которому все члены команды и все жители «островов и земель, которые вы откроете… должны подчиняться вам и исполнять ваши приказания, под страхом такого наказания или наказаний, какие вы сами сочтете нужным наложить или приказать наложить». Особенно подчеркивалось право класть конец всем спорам на борту[310]. Все это выглядит как абсолютная власть, но в соответствии с существующими законами эта власть должна была осуществляться от имени короны, то есть не произвольно и не случайным образом, но по закону и порядку.

Корона согласилась предоставить пять кораблей с провизией на два года и 234 моряка. Наблюдать за финансами и вести записи всех событий, операций и заключенных договоров должны были королевские представители. Эти свидетельства можно было использовать против капитанов, если бы они превысили свои полномочия, злоупотребили властью или нарушили права короны. «Мы назначим представителя, казначея, счетовода и писцов на каждый корабль, и они будут составлять отчеты и объяснительные записки по всем расходам, и все, что будет взято на борт или куплено, должно быть учтено и описано ими, как и все, что окажется на борту указанной флотилии»[311].

Назначение чиновников для контроля за расходами было абсолютной необходимостью. Именно с этого момента в приготовлениях многое пошло не так: появилась возможность, а то и неизбежность конфликта между конкурирующими источниками власти. Назначение последовало 30 марта 1518 года: Луис де Мендоса как казначей получил жалованье 60 000 мараведи в год, а Хуан де Картахена был назначен генеральным инспектором с содержанием 70 000 мараведи на время всего путешествия, в ходе которого он должен был «исполнять обязанности надзора в соответствии с инструкциями, выданными ему лично королем». Картахена и Мендоса были зависимы от епископа Фонсеки, его креатурами, с точки зрения Магеллана. Их выдвинуло Каса-де-Контратасьон. В экспедиции им следовало держать под наблюдением двух португальцев. Картахена должен был к тому же командовать одним из судов, после того как свой выбор сделают Магеллан и Фалейру. Наличие у Картахены собственноручных инструкций короля никак не могло добавить Магеллану и Фалейру уверенности в себе, как и тот факт, что жалованье новых назначенцев значительно превосходило капитанское, которым изначально положили 30 000 мараведи в год, а затем увеличили сумму до 50 000 – возможно, чтобы как-то устранить столь явное неравенство.

6 апреля были назначены новые люди Фонсеки: Гаспар де Кесада стал капитаном четвертого корабля с годовым жалованьем 48 000 мараведи – должно быть, Магеллан не мог не воспринять это иначе как намеренное оскорбление. В последний день того же месяца счетоводом экспедиции стал Антонио де Кока, «который должен вести учет всего, что содержится на корабле, и сообщать об этом казначею». Его жалованье должно было составить 50 000 мараведи в год[312]. 19 апреля еще один кандидат Фонсеки, Гонсало Гомес де Эспиноса, 32 лет от роду, был назначен офицером экспедиции, хотя и не получил корабль под свое командование. Эспиноса поплывет на том же корабле, что и Магеллан, и станет ему близким и верным товарищем, но Кока останется на стороне Фонсеки и сделается подозрительным и, как покажут дальнейшие события, враждебным.

Тем временем, словно бы желая подсластить горечь, которую могли вызвать все эти назначения, король решил оказать чрезвычайное доверие Фалейру и Магеллану, возведя каждого в звание рыцаря ордена Сантьяго. К ним стали обращаться как к таковым начиная с 19 апреля. Реакция Магеллана до нас не дошла, но о его удовлетворении можно косвенно судить по его прошению, чтобы король даровал всем капитанам и офицерам рыцарское звание в случае успеха экспедиции[313]. Наконец-то он получил то, к чему готовился при португальском дворе и чего должен был страстно вожделеть при своем круге чтения. Рыцарство пришло к нему в изгнании из рук чужеземного короля и являлось, с точки зрения бывших сограждан, не знаком отличия, а каиновой печатью. Можно было считать его и утешением, ведь контроль за предприятием ускользал из рук Магеллана.

Дарование рыцарства сопровождалось пожалованием 125 000 мараведи. Однако Магеллан не успел получить деньги до отъезда из Испании, так что он попросил короля отдать их в обитель Нуэстра-Сеньора-де-ла-Виктория в Триане в пожизненное владение с возвращением его наследникам после его смерти «в связи с огромным почтением, которое я питаю к этому монастырю» (por la mucha devoción que yo tengo al monasterio)[314]. Монастырь сыграл огромную роль во время последних дней Магеллана в Испании: здесь он накануне отплытия получил королевский штандарт, здесь все моряки флотилии слушали последнюю мессу на родной земле.

Наконец, в контракте подчеркивалось, что Магеллану и Фалейру необходимо уважать границы испанской зоны мореплавания и не вторгаться в португальскую: «Вам надо во время указанной экспедиции понимать, что вы не должны проводить исследования или предпринимать еще что-либо в пределах демаркационных линий и границ зоны светлейшего короля Португалии, моего дражайшего и возлюбленного кузена и брата-монарха, не делать ничего ему во вред, но оставаться внутри границ, выделенных нам»[315].

В общем-то, этот фрагмент проливает свет на подлинные цели всего путешествия, потому что Молуккские острова находились «внутри границ, выделенных Португалии». Но даже если бы испанские требования были справедливы, а острова лежали там, где их помещали испанские космографы, экспедиция все равно была бы обречена на провал по иным причинам, возникшим на протяжении следующих месяцев.

Дело выглядело решенным. Но предстояла еще самая сложная часть: нужно было собрать, экипировать и укомплектовать флотилию. Условия соглашения короля с Магелланом неоднократно менялись по мере изменения обстоятельств.

Расходы были поразительны; неизвестно, понимали ли сразу королевские чиновники необходимость партнерства с частным сектором, но затраты росли как на дрожжах, в то время как чиновники Каса-де-Контратасьон то ли из благоразумия, то ли по злому умыслу изо всех сил стремились держать Магеллана на голодном пайке. Средства появлялись медленно и с большим трудом, как при химическом титровании; приоритетами государственные служащие явно считали экономию, а не спешку. Например, 24 сентября 1518 года они выделили на расходы Магеллана и Фалейру мизерную сумму 5000 мараведи, что заставило обоих всего через месяц умолять короля дать больше денег, в особенности на товары, поскольку «такой незначительной суммы не хватит на приобретение полного груза специй»[316]. Частично экономия была связана с тем, что экспедиция Магеллана была далеко не единственной, требовавшей денег. Как сообщал своему королю португальский агент Себастьян Алвареш, три корабля должны были отправиться к западному побережью Центральной Америки с конечной целью попасть в Китай, а Кристобаль де Аро работал над организацией коммерческой экспедиции на четырех судах для поддержки путешествия Магеллана или следования за ней.

Сложно точно оценить размер издержек на снаряжение флота, поскольку в Каса-де-Контратасьон не слишком хорошо вели бухгалтерию, но изначальные расчеты, в том числе расходы на товары, которые так и не были взяты на борт не то по небрежению, не то из-за перевеса, составляли 8,5 миллиона мараведи[317]. Пугающая сумма: весь годовой доход короны, вероятно, не превышал 520 миллионов. При этом сюда не вошли многие издержки, понесенные позже: дополнительные выплаты, пенсии, долги, затраты на бухучет, расследования, судебные иски. Из денег, пошедших на экспедицию Магеллана, корона выделила почти 6,5 миллиона; почти все остальное дал Кристобаль де Аро – он вложил больше полутора миллионов в виде товаров, которые нужно было обменять на специи, или дешевых подарков для встреченных коренных жителей, которые нужно было предлагать им за хорошее поведение или в благодарность за поддержку или поставку провизии (например, тесть Магеллана приобрел в этом качестве 20 000 колокольчиков для соколиной охоты). На 1000 мараведи было куплено гребней, экспедиция везла 600 пар ножниц, тысячу маленьких зеркалец, 500 фунтов цветных бус и «четыреста ножей самого худшего качества, какое только может быть в Германии»[318]. Аро потратил множество времени и денег на попытки вернуть свои вложения после завершения экспедиции. Выплаты по счету он получил в 1537 году, за три года до смерти. Офицеры и матросы имели право взять с собой личные товары для обмена в количестве, соответствующем их рангу, и тем самым попытаться увеличить свои доходы (однако Магеллан ограничил их свободу пользования своим имуществом).

Соотношение государственных и частных инвестиций было исключительным для той поры: корона покрыла более 77 % затрат. Уместно будет провести сравнение с другими экспедициями по поиску Молуккских островов, которые иногда продолжались до 1537 года – даже после того, как Испания отказалась от своих требований в пользу Португалии. Хотя беспрецедентные риски отталкивали большинство частных инвесторов, корона никогда не выделяла такой же суммы в процентном отношении, давая максимум чуть больше половины.

Одни только корабли экспедиции Магеллана обошлись почти в 4 миллиона мараведи, включая сюда весь рангоут, такелаж и пушки. Тесть путешественника, работавший и на Каса-де-Контратасьон, и вместе с Кристобалем де Аро, приобрел в Бильбао почти три тонны пороха и получил за это возмещение 84 000 мараведи[319]. Дальнейшие закупки запчастей, досок и медной обшивки для ремонта добавили к этой сумме еще более 1,25 миллиона мараведи[320].

Источники расходятся в оценке водоизмещения кораблей экспедиции. Оно измерялось в количестве бочек различного (и всегда приблизительного) размера, которые может взять на борт корабль. Согласно отчету епископа Фонсеки, отправленному королю, в состав флотилии вошли два корабля водоизмещением 120 тонелад, два – 80 тонелад и один – 60 тонелад. Никаких точных стандартов измерения не существовало, и небольшая разница между двумя бочками одного класса могла дать на выходе значительную разницу в водоизмещении судов. Слово tonel означало просто небольшой на вид бочонок.

Когда в XIX веке ввели стандартные меры объема, тонеладу приравняли к 2,83 куб. м. Однако бочки во времена Магеллана были сравнительно малы – в среднем, вероятно, их объем составлял около полутора кубических метров.

Видимо, более точные сведения содержатся в другом документе, где указано водоизмещение 120, 110, 90, 85 и 75 тонелад для «Сан-Антонио», «Тринидада» (этот корабль стал флагманским), «Консепсьон», «Виктории» и «Сантьяго» соответственно. Суда кажутся небольшими, но на самом деле путешественники того времени ходили на еще более мелких судах. В данном случае, однако, организаторы экспедиции считали, что она будет не только разведывательной, но и торговой. Для подготовки к ожидаемым условиям путешествия (предполагалось, что суда пойдут по ветру по меньшей мере до другого берега Атлантики) корпуса кораблей, вероятно, сделали округлыми, у них было по две или три мачты и квадратные паруса. В записях они обозначаются то как «каравеллы», то как «нао», что соответствует практике того времени. Строго говоря, каравелла была совершенно конкретным типом судна – со сравнительно узким корпусом и, как правило, латинским парусным вооружением; однако этот термин употреблялся довольно свободно, даже моряки использовали эти слова как синонимы, так что от сухопутных чиновников, которые обычно составляли документы, трудно было ожидать большей точности. Больше всего нам известно о четвертом по размеру судне – «Виктории», единственном, которое смогло завершить кругосветное путешествие: остальные были потеряны или оставлены. Согласно традиции, которая пошла с заметки на полях рукописи XVI века, «Виктория» была построена в Сараусе, провинция Гипускоа, для Хуана Себастьяна Элькано – последнего оставшегося капитана экспедиции, который и привел судно в Испанию[321]. Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и звучит как история разлученных и воссоединившихся возлюбленных. Впрочем, вполне вероятно, корабль действительно был построен на одной из верфей Кантабрийского берега. Он стоил 300 000 мараведи и имел три мачты, на центральной из которых было два паруса.

Владелец, продавший «Викторию» короне в баскском порту Ондарроа, жаловался, что цена недостаточна, но в пересчете на тонну стоимость корабля была огромной: на 38 % выше, чем обошлись все остальные корабли в среднем. Возможно, купившие корабль агенты подметили в нем какие-то качества, которые и помогли успешно завершить путешествие. Изображение «Виктории», несущейся по Тихому океану на всех парусах с поднятыми флагами, на знаменитой карте мира Абрахама Ортелия, созданной в 1589 году, прославило ее облик, по крайней мере среди историков. Ведь это изображение, выполненное в золоте, украшает почти каждый том из серии научных изданий описаний путешествий и исследований, которую Общество Хаклита издает на протяжении последних 175 лет. Если перед путешествием Магеллана корабль был переименован, то крестной матерью его стал монастырь Богоматери Победы в Триане на другом берегу Гвадалквивира в Севилье. Магеллан очень почитал этот монастырь. В своем завещании, как мы увидим, он оставил средства на раздачу милостыни в монастыре, которые должны были поступить от доходов путешествия. Именно перед алтарем церкви Богоматери Победы он получил королевский штандарт перед отплытием[322].

На закупки продовольствия для экспедиции ушло более полутора миллионов мараведи[323]. Объемы закупок показывают, как долго должна была продлиться экспедиция: максимально протянуть на половинном рационе можно было 776 дней, на трети дневного рациона – 1134 дня. Обещание короны обеспечить команду продуктами на два года практически осталось невыполненным. На корабли поступило более 2000 квинталов корабельных галет – очень твердых сухарей, которыми моряки в основном и питались; есть их было можно только размоченными или раскрошенными. В Севилье (меры веса не были стандартизированы и различались от города к городу и от королевства к королевству, вводя в заблуждение историков) квинтал соответствовал четырем арробам, или приблизительно 100 кг. Суда везли большое количество муки, так что в начале путешествия на камбузах могли печь свежий хлеб. Соленая рыба – словно бы некий оммаж морю – была основным дополнением к хлебу во всех путешествиях того времени: флотилия Магеллана везла 150 бочек анчоусов и 245 бочек другой сушеной рыбы. На каждом корабле были рыболовные снасти и наживки для дополнения рациона, а также суммарно 10 500 рыболовных крючков, но рыбалка с палубы в тот момент, когда корабль находится в движении, редко дает плоды. Мясо было роскошью: всего было погружено лишь 228 арроб бекона. Количество сушеных овощей – фасоли, чечевицы и нута – не указано. Самый крупный из множества камбузных горшков весил 25 кг.

Из жидкостей на борт подняли 200 арроб уксуса (если речь идет о севильской арробе, то этого было явно недостаточно), 475 арроб оливкового масла и 415,5 бочонка вина, в том числе 82 бочонка хереса на «Викторию» и 89 – на самый маленький корабль экспедиции «Консепсьон». Привести современные эквиваленты этих мер непросто. Арроба масла обычно была меньше, чем арроба других жидкостей: примерно 12 л против 16. Вино и уксус добавляли в воду, чтобы ее можно было пить: уксуса было очень мало, поэтому вина требовалось значительное количество. Для экспедиции такого размера и продолжительности требовалась по меньшей мере тысяча галлонов пресной воды, и хотя на пути должны были предприниматься все усилия по пополнению запасов, но первичные запасы следовало поставить в самых чистых, водонепроницаемых и изолированных емкостях, какие только могли изготовить бондари королевства. Однако от гниения воду защитить было никак нельзя – вечная и нерешаемая проблема дальних плаваний.

Однако даже при всех этих затратах королевские советники выражали тревогу относительно того, хватит ли на переход воды и питья. Каса-де-Контратасьон обязалось обеспечить жалованье и провиант для 234 человек. С начала мая 1519 года чиновники начали выпускать приказы, что в составе экспедиции не должно быть более 235 человек – по всей вероятности, из-за ограниченности имеющейся провизии (но возможно, и из-за платежных ведомостей, расходы по которым, как мы увидим, тоже были огромными)[324].

Бюджет на медицинские нужды был небольшим – около 45 000 мараведи. Большая часть пошла на питание, предназначенное для больных: 123 кг сахара, 112 арроб сыра и более 54 арроб меда, 250 связок чеснока, необозначенное количество фиг, слив, изюма и миндаля в скорлупе, живая корова на каждом корабле для молока, а на флагманском корабле хранилась единственная емкость с каперсами – проверенным отхаркивающим средством. Там же была сосредоточена большая часть аптечки, в том числе 55 банок айвового мармелада, в то время как на остальных судах находилось всего по 3–4 банки[325].

Сахар и сушеные фрукты имеют очевидный терапевтический эффект как источники энергии; они также безосновательно рассматривались как средство для лечения или по меньшей мере облегчения цинги, которая скосила некоторых моряков во время перехода через Тихий океан. Причины цинги были неизвестны, но сушеные фрукты являлись излюбленным средством ее лечения у испанских и португальских врачей[326]. В документе также фигурирует неизвестное количество «лекарств, мазей и дистиллированной воды»[327].

Сравнительно скромный бюджет – 68 182 мараведи – потребовался на карты, чертежи и навигационные инструменты. Нуно Гарсиа де Торено, прежде бывший на португальской службе, получил заказ на дюжину карт на пергаменте и еще дюжину на других материалах, из которых Фалейру заказал семь морских карт, а Магеллан 11. Фалейру также приобрел для нужд экспедиции еще шесть карт, из которых одна предназначалась для демонстрации королю и не отправилась в экспедицию. Вероятно, для иллюстрации картины мира в представлении путешественников королю также вручили карту мира стоимостью 4500 мараведи в кожаном переплете, который добавил к этой сумме еще 340, а также пару позолоченных закладок стоимостью еще 476 мараведи.

За карты экспедиции отвечали и другие португальские изгнанники – отец и сын Рейнелы, Педру и Жорже; вероятно, они воспользовались традициями яванских карт, созданных их коллегой Франсишку Родригешем – протеже Албукерке, который ходил с Франсишку Серраном в экспедицию к Молуккским островам в 1512 году и нанес на карту такие отдаленные острова, как Амбоина и Серам[328]. Карту двух полушарий работы Педру Рейнела португальские чиновники впоследствии конфисковали с захваченного корабля флотилии: она находилась в вещах космографа, который отправился вместо Фалейру, но возможно, была его личной собственностью, оплаченной не из бюджета флотилии[329]. Себастьян Алвареш сообщал, что видел «глобус и карту, которые сын Рейнела сделал здесь и которые закончил его отец, добавив Молуккские острова. Эту карту они берут за основу всех карт, которые делает Диогу Рибейру, как и некоторые квадранты и сферы»[330]. Экспедиция имела семь астролябий, одну из которых сделал сам Фалейру, 21 квадрант, 18 песочных часов, 6 циркулей, некоторые из них позолочены, в готовальнях, и 36 компасов, включая четыре, созданные Фалейру: починка всего одного из них стоила 136 мараведи[331]. Чиновники Каса-де-Контратасьон должны были подробно фиксировать все подробности жизни на корабле. Они не забыли о двух комплектах доспехов для Магеллана, 89 лампах, 50 арробах сальных свечей, священных сосудах для мессы (которая проводилась не на борту из боязни шторма, но должна была служиться при всех высадках на сушу) и сверле зубодера. Частично уцелела ведомость для королевского штандарта, поднятого на флагманском судне: восемь ярдов бахромчатой тафты (de ocho varas de tafetán con sus franjas), раскрашенной неким Вильегасом, судя по всему, состоявшим официальным художником при Каса-де-Контратасьон, но счет не сохранился[332]. Для счетоводов и капитанов предназначалось 15 чистых переплетенных журналов.

Нужно было принять во внимание и затраты на выплаты морякам. Если бы вся команда вернулась живой, к расходам нужно было прибавить более 3 миллионов мараведи, большая часть этих денег отходила наследникам. В реальности в качестве авансов, долгов и содержания вдовам было выплачено более полутора миллионов. Магеллан получил 276 886 мараведи, а Фалейру, который вообще в плавание не пошел, продолжал получать свое жалованье, изначально установленное в 35 000 мараведи в год, но повышенное с 10 августа 1519 года до 50 тысяч. Суммарно он получил выплат на сумму 636 540 мараведи, включая деньги, которые отошли наследникам. Большая часть денег была оформлена как аванс к жалованью. Например, Хуан де Картахена, который как финансовый контролер флотилии должен был получить кругленькую сумму 70 000 мараведи, а как капитан флота получал жалованье 40 000 в год, 30 июня 1519 года взял авансом 10 000; были ли произведены дальнейшие выплаты, неизвестно. Антонио де Кока, другой финансовый чиновник, получил авансом годовое жалованье 50 000 мараведи; Луис де Мендоса авансом взял половину 60-тысячного жалованья, а также 10 000 мараведи на возмещение расходов. Гаспар де Кесада получил авансом половину обещанных 48 000 мараведи в год. Гомес де Эспиноса дождался своих выплат, но ждать пришлось до 1528 года. В 1529 году он получил пенсию 300 дукатов.

31 июля все штурманы получили 7500 мараведи компенсации, поскольку должны были пользоваться собственным оборудованием, в также аванс 30 000 мараведи в размере годового жалованья, исключая одного, чье жалованье составляло лишь 20 000. Он обозначен как Хуан Лопес Карвальо, но на самом деле звался Жуан Лопеш Карвалью, поскольку тоже был португальским перебежчиком. Представленные суммы значительно превышают обычное годовое жалованье штурманов 10 000 мараведи; масштабы выплат участникам экспедиции Магеллана отражают трудность набора людей с необходимым опытом. Моряки, способные плавать в широтах, которые намеревался исследовать Магеллан, не видя Полярной звезды, были нарасхват и могли сами устанавливать себе цену. 30 июня четыре достаточно квалифицированных штурмана успешно потребовали прибавки 600 мараведи в месяц, которая и была со временем дана[333]. Семьям вернувшихся моряков тоже производились выплаты, но, возможно, не все они зафиксированы, зато сохранилось большое количество прошений[334]. До отплытия жена Магеллана получила гарантии, что будет получать его жалованье на протяжении всей экспедиции. В 1523 году вдова главного штурмана Андреса де Сан-Мартина, заменившего Фалейру, получила жалованье мужа за год; в 1530 году, после ее смерти, опекун ее дочери получил еще 12 000 мараведи. Хуане де Дуранго, вдове Хуана Родригеса Серрано, который, как мы увидим, сыграл важную роль в экспедиции, в 1534 году была назначена пенсия. Уже в 1546 году Ана де Оквинталь, пожилая мать Мартина де Магальянеса, который скончался уже на обратном пути у берега Гвинеи, подала из Лиссабона прошение о выплатах, которые ее сын так и не получил. Брат Магеллана Диогу де Соуза в возмещение долгов получил 25 октября 1524 года жалкие 15 000 мараведи[335]. Каса-де-Контратасьон предусмотрело бюджет более миллиона мараведи на выплаты низшим чинам, но в основном они так и не были произведены.

Сейчас трудно понять причины, по которым было решено потратить так много денег на многолюдную дорогостоящую экспедицию. Как мы уже знаем, путешествие было одновременно исследовательским и коммерческим. Престиж требовал, чтобы Испания произвела на Молуккских островах и во всех промежуточных пунктах яркое впечатление. Парадоксально, но чем дольше и опаснее было путешествие, тем большим должен был быть флот, поскольку в расчетах следовало учесть естественную убыль. Собственно говоря, в путешествии Магеллана погибли все корабли, кроме одного.

Прежде всего нужно принять во внимание, что организаторам экспедиции не на что было опереться даже при формировании ожиданий. Если бы подлинный размер земного шара был известен сразу, то Магеллан никогда не получил бы средств на путешествие. Но при сборе флотилии основывались на представлении о сравнительно небольшом мире. Если бы эксперты испанского двора подумали о погоде, заранее представили себе разногласия, сотрясавшие экспедицию, увидели недостаточность поставленных припасов, предсказали враждебность местного населения или приняли во внимание всю опасность цинги, то не послали бы в путешествие даже один корабль, а не то что пять. Однако все эти соображения отсутствовали. В результате экспедиция с самого начала руководствовалась ложными ожиданиями. Путешествие оказалось под ударом еще до начала.

Только ухудшили ситуацию проблемы с личным составом и организацией. 26 июля 1519 года Фалейру получил приказ остаться в Испании. Единственной причиной называлось плохое здоровье. Его психическая неуравновешенность давала к тому предлог, если таковой вообще был необходим, а противники уже давно считали его опасно иррациональным типом, но нет свидетельств серьезного ухудшения его состояния до отплытия флотилии. Тем временем король предложил, возможно неискренне, поручить ему подготовку второй экспедиции по следам Магеллана. На ухудшение состояния мужа жена Фалейру отреагировала, бросив его и вернувшись в Португалию. Он последовал за ней и попал в тюрьму, откуда его с большими трудностями освободили и вернули в Кастилию, где он исчез из поля зрения и в итоге, судя по всему, впал в неизлечимое помешательство. Как мы увидим, отставка Фалейру могла быть связана с общим недоверием к нему, поскольку другие штурманы и мореплаватели отвергали его доктрины. Так или иначе, каковы бы ни были причины отстранения Фалейру, они привели к трем источникам напряжения, которые способствовали неуправляемости экспедиции в долгосрочной перспективе.

Прежде всего, Фалейру нужно было заменить не только как главного штурмана экспедиции, но и как равноправного командира. Протеже и кандидат Фонсеки Хуан де Картахена, уже поставленный финансовым контролером экспедиции, был предложен двором и на эту роль. Он получил должность «присоединенного лица» (conjunta persona); этот термин позволял Магеллану считать его своим подчиненным, а Картахене – считать Магеллана ровней себе[336]. Магеллан отреагировал на новое назначение с явной неохотой, если не сказать с открытой неприязнью и ревностью. На решение двора он отвечал чрезвычайно уклончиво: дескать, только «ради службы Его Величеству… если Его Величество так приказывает» и «поскольку Его Величество посылает указы и наставления с упомянутым Хуаном де Картахеной»[337]. Начиналась упорная борьба за верховную власть во флотилии – а паруса еще не были подняты.

Вторым выявленным источником напряжения стала научная сторона экспедиции, в особенности методы, которые должны были использоваться для записи курса и преодоленного расстояния, исчисления долготы и определения положения Молуккских островов относительно Тордесильясского антимеридиана. Магеллан требовал, чтобы, раз Фалейру не может отправиться в путь, его Regimento – текст с его «вычислениями долготы, восточной и западной, со всеми сопутствующими этому правилами» – был взят на борт, а не остался в Каса-де-Контратасьон; если же расчеты Фалейру окажутся неверными, то, как предлагал Магеллан (вероятно, уверенный в безупречности методов своего партнера), он не получит причитающейся ему по договору доли[338]. Неизвестно, что по поводу этого самоуверенного великодушия думал сам Фалейру и его родственники.

Известны зато мнения штурманов о работе Фалейру, и они были неблагоприятными. Его текст, составленный примерно в 1516 году, судя по всему, действительно имелся в распоряжении экспедиции; по крайней мере, один из участников снял с него копию, которую впоследствии заполучил португальский летописец Барруш – вероятно, в числе бумаг, конфискованных у тех испанских моряков, что попали в плен к португальцам[339]. Основная тема сочинения – вычисление долготы в соответствии с упомянутыми выше методами, характерными именно для Фалейру: исчислением лунных расстояний с поправкой на магнитное склонение. Как знает или, во всяком случае, должен знать каждый школьник, надежного метода определения долготы в море не существовало вплоть до усовершенствования морского хронометра в 1760-х годах. Однако Фалейру шел в авангарде этой работы: его методы годились для вычисления долготы на берегу. Когда чиновники Каса-де-Контратасьон предложили штурманам оценить работы Фалейру, все, кроме одного, признали их бесполезными. Возможно, они просто знали, что от них требуется.

Единственным исключением стал как раз штурман, занявший место Фалейру в качестве главного штурмана экспедиции, – Андрес де Сан-Мартин, о котором в дальнейшем нужно будет поговорить подробнее. Он счел метод лунных расстояний практичным. Хотя при этом требовались более спокойные условия, чем могли быть в море, Сан-Мартин пытался применять его на суше[340].

К сожалению, из пяти попыток, которые, по собственному утверждению, предпринял Сан-Мартин, сохранились результаты только первой, при этом из-за ошибки печатника в таблицах долготы, которыми он пользовался, эти результаты оказались недостоверны[341]. Честное и непредвзятое рассмотрение, впрочем, показало бы, что Молуккские острова находятся в португальской зоне мореплавания. Так, собственно, в итоге и произошло, хотя Сан-Мартин этого уже не увидел.

Наконец, последним источником напряжения, порожденным отстранением Фалейру, стали разногласия между португальскими или рожденными в Португалии участниками экспедиции и представителями других национальностей, в особенности, конечно, кастильцами. Несмотря на проницаемость границ пиренейских королевств, кастильские чиновники не забывали о присутствии иностранцев. Со времен второго трансатлантического путешествия Колумба действовал принцип, согласно которому право колонизации и эксплуатации заморских владений короля Испании оставалось за кастильцами. Теоретически можно было поручить экспедиции людям одной национальности, а колонизацию – представителям другой. Но на практике соблюсти такое разграничение было бы сложно.

Первые проблемы начались, когда Магеллан потребовал, чтобы командование одним из кораблей было поручено брату Фалейру, Франсишку. Однако Франсишку задерживался в Кастилии, где ему пришлось решать проблемы, возникшие у семьи из-за болезни Руя: нужно было договориться о его возвращении из Португалии и условиях расставания с женой. Хуану Родригесу Серрано, получившему повышение и ставшему капитаном «Сантьяго», наименьшего корабля во флотилии, было отдано предпочтение перед более квалифицированным Жуаном Карвальей, вероятно, как раз по причине кастильского происхождения. Португальские следователи, по крайней мере, называли Серрано именно так[342], несмотря на постоянные попытки приписать ему родство с португальскими носителями похожей фамилии или отождествить с Серрано, который, согласно не лучшему списку португальцев – участников экспедиции, составленному одним португальским агентом, был в ее составе[343]. Вероятнее всего, прав был товарищ Серрано по кораблю, считавший его уроженцем местечка Фрехеналь-де-ла-Сьерра в Эстремадуре[344]. Как мы увидим, во время экспедиции Серрано и Карвалью постоянно враждовали, и в итоге второй сменил первого незадолго до собственного отстранения, оставив его погибать в руках филиппинцев. После перетряхивания команды Хуан де Картахена оказался на квартердеке «Сан-Антонио». Хуан Родригес Мафра, ветеран нескольких трансатлантических переходов, кастилец родом из Палоса, где Колумб набирал команду для своего первого путешествия, был назначен штурманом этого корабля, а еще один испанец Васко де Гальего, с которым каютным юнгой плыл его сын, сделался штурманом «Виктории».

Таким образом, исключение Франсишку Фалейру, судя по всему, шло в рамках новой политики чистки экспедиции от португальцев. 17 июля король в письме в Каса-де-Контратасьон высказал беспокойство по поводу количества португальцев в составе команд, особенно это касалось тех, кто должен был плыть с Магелланом и Фалейру. Как понял король, у них «на борту много португальцев, и, поскольку это кажется неудобным, я приказываю вам объявить наиболее уместным, с вашей точки зрения, способом указанным капитанам, что каждый из них может взять с собой не более, скажем, четырех или пяти человек и что они должны отказать всем свыше этой цифры, даже если заранее обещали тем взять их в экспедицию; вы должны принять меры, чтобы убедиться в том, что это сделано; однако выполнить это надлежит как можно более благоразумно»[345].

Отчеты, которые Себастьян Алвареш посылал домой в Португалию, необязательно полностью правдивы и, возможно, преувеличивают неприязнь кастильцев к португальцам, но депеша, которую он послал на следующий день, усиливает впечатление нарастающего конфликта. Португальский агент сообщал о раздорах между Магелланом и Каса-де-Контратасьон, где путешественника считали несносным; Алвареш прямо писал: «Они не могут его проглотить» (Como no poden tragar a Magalhaes). Мы назвали бы Магеллана костью в горле испанских чиновников. Согласно той же депеше, некоторым другим участникам экспедиции были даны указания, противоречащие тем, что получил Магеллан. Как мы уже знаем, Алвареш впоследствии предоставил Магеллану доказательства двуличности кастильцев. В документе от 18 июля он называет среди получателей других указаний Хуана де Картахену, Кристобаля де Аро и «Хуана Эстебана, казначея» – то ли имелся в виду Луис Мендоса, действительный казначей флотилии, то ли искаженный до неузнаваемости Хуан Себастьян Элькано (или некий генуэзец с похожим именем), имевший некоторый опыт в части финансов и, возможно, бывший помощником Мендосы, которого он впоследствии и сменил на посту[346].

Алвареш утверждает, что спросил Магеллана, почему португалец Жуан Карвалью, способный командовать кораблем, имел лишь ранг штурмана и почему столько штурманов имеют португальское происхождение (на тот момент вообще все штурманы были португальцами). Магеллан с улыбкой ответил, что «в море он будет делать все, что захочет» (respondió que haria en la Armada lo que quisiese sin dar les cuenta). Вскоре после этого Магеллан и королевские чиновники обменялись обвинениями – «многочисленными и суровыми» (pasaron tantas y tan malas palabras). В результате, по заявлению Алвареша (которое не подкрепляется никакими другими источниками), выплаты португальским участникам экспедиции были приостановлены[347].

В день отставки Руя Фалейру поступил новый приказ короля чиновникам Каса-де-Контратасьон: «Я узнал, что в указанную экспедицию набрано 16 или 17 юнг и что в то время, когда они были записаны в число участников, новобранцы требовались, а теперь, когда все юнги и матросы набраны, я приказываю вам набрать других юнг… и не принимать других иностранных членов команды сверх того, что я разрешил ранее, дабы они не служили при капитанах… поскольку я намерен придерживаться того, что приказывали господа мои Католические Монархи, которых Господь приемлет во славе»[348].

На требование подчиниться этим указаниям Магеллан отвечал, что принял португальских новобранцев «так же, как и многих других иностранцев – венецианцев, греков, бретонцев, французов, немцев и генуэзцев, потому что, когда он брал их, уроженцев сих королевств набрать было нельзя». Однако он заявил, что готов взять на замену кастильских моряков, если их предоставит Каса-де-Контратасьон. Говоря же о внештатных работниках, слугах и родственниках, Магеллан настаивал, что не потерпит приказов, которые будут противоречить исходному договору[349]. Чиновники указали, что он должен подчиняться желаниям короля без каких-либо возражений, могущих отсрочить отправление флота. Они повторно сообщили, что капитан может сохранить имеющихся слуг и юнг, только если их невозможно заменить, а число португальцев в каждом экипаже должно быть сведено максимум к пяти. Франсишку Фалейру, которому было отказано в капитанстве, мог пойти в плавание только с Магелланом, а лимит распространялся и на него.

Особого практического результата эти споры не дали. Другие португальские новобранцы продолжали пользоваться почестями. Эстеван Гомеш, который, как мы уже знаем, незадолго до того прибыл из Португалии, 10 сентября был назначен официальным штурманом Каса-де-Контратасьон, имеющим право участвовать в трансатлантических экспедициях. В то же время одним из штурманов, успешно потребовавших увеличения жалованья, был португалец Жуан Лопеш Карвалью (или, как он подписался в прошении, Хоан Лопес Карвальо), вновь назначенный штурманом «Консепсьон». В итоге в экспедицию отправился по меньшей мере 31 участник португальского происхождения, а также минимум 137 испанцев и, возможно, 70–80 представителей других национальностей. Один штурман был генуэзцем, другой греком. Пятнадцать моряков были записаны как французы, имелись в командах итальянцы, немцы, фламандцы и даже англичанин.

9 августа, за день до отплытия из Севильи, Магеллан взял свидетельские показания у офицеров, занимавшихся набором команды, в том числе у Элькано, Эспиносы и Мафры, по поводу того, почему в состав экспедиции вошло так много португальцев и других иностранцев. Он хотел письменно зафиксировать свою позицию: из-за проблем с набором вербовщикам пришлось добираться, например, до Малаги, Кадиса и Уэльвы. В таких обстоятельствах пренебрегать услугами иностранцев было невозможно. Он записал, что в плавание отправились 62 человека на «Тринидаде», 57 на «Сан-Антонио», 44 на «Консепсьон», 45 на «Виктории» и 31 на «Сантьяго» – всего 239. Это число согласуется с одним из сохранившихся списков экипажа, но некоторые имена, встречающиеся в надежных воспоминаниях об экспедиции, отсутствуют в списках, а некоторые из тех, кто отмечен в списках, на самом деле никуда не отправились[350]. Изменения в последнюю секунду, замены, донабор, бегства, болезни и смерти всегда делают такие списки не до конца достоверными источниками.

Очевидно, еще до отплытия экспедиция разделилась на две враждующие фракции: люди Фонсеки против людей Магеллана, испанцы против португальцев. Партия Фонсеки на вид была сильнее. Сам Картахена занимал номинальную должность «присоединенного лица», хотя тот, к кому это лицо было присоединено, собирался все претензии Картахены просто игнорировать. Тайные наказы короля, на которые мы уже намекали, усиливали позицию Картахены в любом потенциальном конфликте, поскольку давали ему явное право следить за небрежением или проступками других капитанов, хотя король и призывал его проявлять такт и благоразумие и «причинять как можно меньше вреда» при проявлении своей власти. Вел он себя как король. Его сопровождали десятеро слуг. Его каюта была огромна, хотя и не больше, чем у Магеллана, что бы ни писали по этому поводу в большинстве предыдущих исследований. В тайных наказах он назначался капитаном первой крепости, которая будет построена или захвачена на Молуккских островах. И именно в его задачи входила организация расселения испанцев на новом месте и обращение местных жителей в христианство, что, по словам короля, «является нашим главным желанием»[351]. Даже если бы на борту не разгорелось никаких ссор, эти условия явно вызвали бы конфликт между ним и Магелланом на месте назначения.

Картахена командовал самым большим кораблем, а среди его приятелей были капитаны двух других – Луис де Мендоса и Гаспар Кесада. При необходимости они могли превзойти Магеллана в численности людей и огневой мощи, если бы вдруг начался бой. Мендоса и Антонио де Кока контролировали финансы экспедиции и могли подчистить записи не в пользу Магеллана. Кроме того, они могли рассчитывать на Хуана Себастьяна Элькано, капитана «Консепсьон», которого наняли в Севилье во время паломничества: он предпринял его в искупление вины за потерю корабля, нелегально им заложенного[352]. Он не проявлял никакой враждебности к Магеллану до отплытия, но сотрудничал в пути с фракцией Картахены и принимал участие в дальнейших раздорах, поставивших экспедицию под удар.

Магеллан мог рассчитывать на португальцев, за исключением, как мы увидим, Эстевана Гомеша, который сделался его врагом. События показали, что на его стороне оказался Гонсало Гомес де Эспиноса, несмотря на его предыдущие связи с людьми Фонсеки; Гонсало Герра, агент Аро, а также Хуан Серрано, ставший капитаном «Сантьяго» после перетасовки, вызванной исключением братьев Фалейру, тоже проявили верность Магеллану в нужный момент. Самыми надежными его сторонниками оказались члены семьи – Дуарте Барбоза, племянник Диего, и родственник матери Магеллана Алвару де Мескита (оба плыли на его корабле), а также, вероятно, Мартин де Магальянес, находившийся на «Консепсьон». Среди личных сопровождающих Магеллана был Кристобаль Ребело – как иногда утверждается (впрочем, чисто хронологически это маловероятно), его родной сын. Магеллан называл его «мой паж»; впоследствии он погибнет вместе с Магелланом в сражении на филиппинском пляже. Магеллан, как оказалось, напрасно оставил ему в своем завещании 30 000 мараведи «за услуги, которые он оказал мне, и чтобы он молился за мою душу»[353]. Предположительное родство не имеет никаких серьезных доказательств и не опирается на свидетельства современников. Как мы увидим в следующей главе, Магеллан взял с собой и личного летописца. Он не собирался, по совету Уинстона Черчилля, сам писать собственную историю, но решил воспользоваться другой возможностью – заказать ее написание.

Тем временем из королевской канцелярии продолжали исходить требования поддерживать мир на борту[354]. В результате предпосылок для конфликта становилось только больше.

Прежде всего, в заявлениях короля подчеркивалась власть Магеллана как руководителя. «Все моряки, отправившиеся в составе указанной флотилии, – объявлял король, – поступают в распоряжение нашего капитана Фернандо де Магальянеса, ибо он наиболее опытен в подобных вещах». Все участники экспедиции «должны следовать приказаниям и мнениям указанного Фернандо де Магальянинса [sic]» (sigais el parecer e determinación del dho Fernando de Magallanins)[355]. Магеллан мог назначать подчиненных офицеров и нес прямую ответственность за исполнение приказов короля. Однако было не до конца понятно, насколько далеко распространяется его власть. До отстранения Фалейру право назначать наказания даровалось обоим руководителям: «Генерал-капитаны наделены властью назначать и исполнять наказания для непокорных». Все члены экипажа обязывались дать обоим командующим клятву «соблюдать приказы и оставаться на королевской службе», то есть не дезертировать. Картахена, сменивший Фалейру и имевший статус «присоединенного лица», мог рассчитывать на ту же степень ответственности, что и Магеллан. Как мы уже знаем, к таким мыслям его побуждали и частные инструкции, данные королем.

Так или иначе, но право карать было заявлено уже тем фактом, что все вассалы короля обязывались действовать в соответствии с законом, а также прямым приказом короля, согласно которому непокорные сперва имели возможность перевоспитаться: за первым нарушением следовало предупреждение; повторный проступок мог повлечь за собой наказание, «если это будет к нашей пользе и выгоде» (sea nuestro servicio y provecho del armazón). Возможность исправиться до наказания отражала правила монашеских и религиозных орденов, начиная с бенедиктинского. Корабли были общинами, где, как и в монастырях, самоотречение должно было быть добровольным. Правосудие умерялось не столько милосердием, сколько благоразумием и учетом общих интересов. Поведение Магеллана во время экспедиции, как мы увидим, поднимало вопросы о том, как и где проходили практические границы между справедливым управлением и намеренным превышением полномочий.

Едва ли не наиболее ясными были инструкции Магеллану в части того, что мы сейчас назвали бы «прозрачностью». И именно к этой части инструкций он отнесся с поразительным равнодушием. Он должен был полностью сообщать информацию о маршруте и направлении своим офицерам. Целью этого условия было не поставить под сомнение исключительное право Магеллана определять курс, а обеспечить цельность флотилии и возможность воссоединить корабли, если они отойдут друг от друга по погодным или другим условиям. Как было указано в инструкциях, «все вы будете постоянно держать путь вместе, с доброй надеждой, до земли, которую вы укажете другим капитанам и штурманам»[356]. Но Магеллан постоянно отказывался подчиняться этому приказу, и это укрепляет предположение о том, что он собирался игнорировать заранее определенный пункт назначения. «Прежде чем, – гласила инструкция, – вы выйдете из бухты… Севильи или после этого вам следует созвать капитанов, пилотов и старших матросов, раздать им карты, сделанные специально для указанного путешествия, и указать первую землю, которой вы надеетесь достичь, чтобы они знали путь при необходимости»[357]. Эта формулировка, судя по всему, давала Магеллану возможность раскрывать свои планы постепенно, по мере достижения промежуточных точек маршрута; но он даже этого делать не стал. Инструкции, выданные подчиненным ему офицерам, подтверждают, что им было положено знать цели экспедиции и с ними следовало консультироваться по поводу того, как найти наилучший маршрут:

В то время навигация была настолько неточной наукой, что штурманы часто сильно расходились в определении положения флотилии на земной поверхности посреди неотличимых друг от друга в любой момент плавания морских пейзажей. Поэтому ежедневно по возможности нужно было проводить совещания по определению истинного положения. Другие методы поддержания контакта между судами оставались стандартными: все должны были следовать за фонарем флагмана; если бы один корабль отбился от остальных, Магеллан должен был ждать его в заранее условленной точке рандеву впереди по маршруту в течение месяца; после этого флотилия двигалась бы дальше, оставив сообщение под грудой камней, увенчанной крестом, на тот случай, если бы заблудившийся корабль все же прибыл позже. Разумеется, все это требовало, чтобы все капитаны и штурманы заранее знали намеченный маршрут, что никак не соответствовало поведению Магеллана.

В указаниях отчетливо виден один из величайших страхов короля, заключавшийся в том, что Магеллан может нарушить соглашения с Португалией, проигнорирует Тордесильясский договор или просто откровенно пересечет антимеридиан. «Наше первое поручение и приказ, – писал король в последний день февраля 1519 года Магеллану и Фалейру, – состоит в том, что вы должны уважать линию демаркации и ни под каким видом, под угрозой суровой кары, не посещать какие-либо районы земель или морей, выделенных Светлейшему королю Португалии и принадлежащих ему»[359]. По прибытии на Молуккские острова путешественники должны были «водрузить знак с нашим гербом»[360] и указать разницу в широте и долготе между новообретенными королевствами и владениями Испании[361]. «Прежде всего, – настаивал король, – нужно уважать владения и демаркационные линии короля Португалии»[362].

Далее следовали подробные инструкции насчет того, что еще нужно будет сделать по прибытии. Право Магеллана на заключение договора с местным правителем или правителями ничем не ограничивалось:

Хуану де Картахене и его помощникам Луису де Мендосе и Антонио Коке поручалась торговля с целью получения наилучших условий приобретения специй и других продуктов, а также ведение записей всех операций. По возвращении судов домой нужно было провести оценку доходов экспедиции и распределить их пропорционально между спонсорами и участниками, а некоторые суммы, как то обычно делалось в предприятиях, где многое зависело от Бога и счастливого случая, резервировались для пожертвований религиозным организациям – монастырю Сантьяго в Севилье и Нуэстра-Сеньора-де-ла-Виктория в Триане, на другом берегу реки, а также для выкупа христианских пленников, которые удерживались неверными ради выкупа.

Участники экспедиции могли также, вероятно, по пути открыть до того неведомые и никому не принадлежащие земли, поскольку они должны были пройти на юг вдоль побережья Южной Америки дальше, чем предыдущие путешественники, а затем и пересечь совершенно неизвестное к тому времени «Южное море». В этих землях они должны были зафиксировать «все, что может служить нашим интересам», и взять образцы всех потенциально полезных товаров[364]. Перед обычными ритуалами принятия новых земель во владение – поднятием королевского знамени и записью события в журнал – следовало предпринять необходимые меры предосторожности. Перед высадкой нужно было отправить послов на берег для переговоров с туземцами. Магеллан должен был рисковать собственной персоной в переговорах только в случае крайней необходимости и только взяв предварительно заложников. Затем, обращаясь к местному вождю, «в знак мира и в качестве гарантий безопасности вы должны сообщить ему, что в наших традициях установление на открытой земле столба с нашим гербом, в качестве гарантий безопасности, и что обязанность его и его людей – содержать этот столб в хорошем состоянии»[365].

Если бы Магеллан нашел уже торгующих на новой территории языческих купцов, ему следовало попытаться вступить с ними в переговоры по поводу устраивающих всех условий торговли. Если бы они отказались, он должен был предупредить их не вести дела без разрешения короля Испании (sin nuestra licencia). Если бы они не подчинились, он имел право захватить их самих, их суда и товары[366].

Мусульманских купцов, прибывших из-за пределов зоны влияния Испании, нужно было брать в плен ради выкупа, обмена или продажи в рабство – на основании принципов «справедливой войны». Испанская корона никогда не начинала войну, не найдя предварительно для нее причины, с чем неизменно справлялись придворные юристы и теологи. Но Магеллану предписывалось: если ему нужно будет взять в плен вражеские корабли и принять на борт пленников с территорий вне испанской зоны влияния, обращаться с ними следовало хорошо – ради установления добрых коммерческих отношений в будущем: «Хорошо будет, если вы будете обращаться с ними достойно, объясните им причины, по которым вы отбираете корабли, а именно что они принадлежат к людям, с которыми мы не желаем устанавливать мир и торговые отношения»[367].

Если бы эти люди оказались склонными к торговле с Испанией, их нужно было распустить по домам, вернув все товары, «чтобы они знали, что не в наших намерениях причинять вред тем, кто желает установить с нами мирный договор и обмениваться товарами»[368]. Напротив, команды пиратских кораблей «нужно было захватывать в плен по принципу справедливой войны и проявлять к ним при необходимости определенную жестокость, чтобы показать пример другим и отвратить их от этого занятия»[369]. Магеллан (вместе с Фалейру еще до его отстранения) имел право выбрать определенные пункты возможной добычи: драгоценный камень стоимостью 500 дукатов (около 300 000 мараведи), если таковой будет в наличии, или товары на ту же сумму, а также 3 % от всей добычи, превышающей 10 000 дукатов. Десятая часть оставшейся добычи или стоимости захваченного груза отводилась опять-таки монастырям Сантьяго и Ла-Виктория.

Корона, как обычно, заботилась о том, чтобы высокое моральное положение Испании перед Богом и церковью не пострадало из-за дурного обращения с местными жителями, которых могли встретить путешественники. В инструкциях короля постоянно подчеркивается, что с indios, как испанцы обычно называли всех аборигенов подряд, нужно обращаться хорошо. Самая распространенная причина конфликта – защитные меры туземцев, которые испанцы часто принимали за оскорбление или непростительную наглость, – не должна была становиться основанием для насилия: «И даже если кому-то из ваших людей будет нанесена какая-либо обида, да не будут туземцы в ответ обижены вами»[370].

Указания призывали уважать права женщин. За товары и материалы для ремонта судов нужно было платить. Участники экспедиции должны были бесплатно оказывать местным жителям медицинскую помощь, в том числе при лечении ран, полученных в стычках с самими испанцами. Решительно запрещалось применение на новых землях огнестрельного оружия, «потому что indios боятся его больше, чем чего-либо еще». Характерным для испанской колонизации вообще было пожелание к путешественникам пропагандировать изучение испанцами местных языков: это был старый принцип не только хорошего управления колониями, но и хорошей миссионерской деятельности. Чтобы обрести союзников и новообращенных, нужно было говорить на их языке. В случае с экспедицией Магеллана приказ короля учить местные языки выглядит бессмысленным, но вообще из инструкций, как и из отдельного поручения Хуану де Картахене, следует, что среди целей короля было и учреждение постоянного представительства испанцев по меньшей мере на Молуккских островах. Резюмируя, король писал: «Главным образом мы советуем вам при любом контакте с indios вести себя порядочно и справедливо, не нарушать никаких соглашений, и даже если они не будут вести себя мирно, то вы должны приложить все усилия для установления согласия; вы не должны причинять им какой-либо вред или ущерб… мы больше приобретем, обратив 100 человек этим способом, чем 1000 каким-либо иным»[371].

По инструкциям короля ясно, что он предвидел вероятность ропота среди команды, неудивительного в условиях беспрецедентно долгого нахождения в море: «И поскольку некоторым людям в указанной флотилии будет казаться, что проходит много времени, а ничего так и не достигнуто, вам нужно будет известить их… что если у них будет достаточно провизии, то никто не осмелился бы сказать… что в указанном путешествии или экспедиции тратится много или мало времени, а пусть они оставят эти вопросы тем, кто за них ответствен»[372].

С другой стороны, каждый матрос был в полном праве писать домой в Испанию, сообщая все связанное с королевской службой, в том числе жалобы на Магеллана. Взаимные доносы служили важным ресурсом для монархии, где большинство чиновников находились просто слишком далеко для того, чтобы вмешаться в дело. Наказание могло последовать только уже через долгое время – либо когда виновник возвращался домой и представал перед судом, либо если речь шла о колониальном чиновнике, когда из Испании прибывал судья для выслушивания всего потока жалоб. В любом случае обвинители составляли досье из информации, изложенной корреспондентами.

Другие меры, призванные успокоить команду и пресечь ее нежелательную активность, были стандартными: имя каждого матроса, его жалованье, происхождение, место жительства и гражданский статус записывались, как и любая собственность, взятая ими на борт. Все золото и драгоценные вещи запирались на три ключа, каждый из которых вручался трем разным офицерам. Для всех перед отплытием были обязательны исповедь и причастие. Все возможные источники недисциплинированности или мстительности – карты, кости, ругательства – были формально запрещены на борту, хотя эти правила часто обходились.

После окончания погрузки на берегу осталось материалов и товаров на 400 000 мараведи (согласно описи Каса-де-Контратасьон, это были товары на продажу и снаряжение) – либо из-за нехватки места, либо из-за излишней дороговизны. Магеллан и агенты Каса-де-Контратасьон получили от короля строгий приказ не перегружать суда, что явно было излишней предосторожностью для сведущих в корабельной утвари людей, но, возможно, возымело свой эффект. Среди оставшегося на берегу снаряжения, возможно, был порох, которого, как заверял ранее Магеллан, у него было уже предостаточно.

После церемоний и мессы в церкви монастыря Ла-Виктория флотилия переместилась в порт Санлукар близ устья реки, на краю Атлантического океана. Предстояло, однако, еще закрыть несколько долгов, в том числе оплатить счета за рис для рациона команды, материалы – в основном свинец и сталь – и ремонт «Сан-Антонио»; не оплачены были и работы по переоборудованию каюты Андреса де Сан-Мартина – вероятно, связанные с тем, что ранее ее должен был занимать Руй Фалейру; эти счета были переданы гонцам, в том числе тому, который принес в Лиссабон официальную весть об отбытии флотилии. В ответ на просьбу короля Кристобаль де Аро покрыл все оставшиеся издержки – всего 263 345 мараведи[373].

Флотилия была готова отправиться в путь – по крайней мере формально – почти через шесть месяцев после того, как Магеллан убедил короля, что все приготовления, помимо погрузки товаров, завершены, и почти через пять месяцев после установленного королем крайнего срока. За время отсрочки Магеллан съездил в Севилью, чтобы повидаться с женой и сыном и написать завещание[374]. Он продиктовал его условия 24 августа 1519 года. «Если я умру в этом городе Севилья, – просил он, – пусть мое тело будет похоронено в монастыре Санта-Мария-де-ла-Виктория в Триане»[375], где ему было вручено королевское знамя перед отплытием флотилии из города.

В случае же смерти в море он хотел быть похороненным в ближайшей церкви, посвященной Богоматери. Это желание кажется странным, поскольку обычно тела погребали прямо в море; если бы он имел реалистичные представления о масштабах своего путешествия, то вряд ли предположил бы, что может умереть недалеко от суши, не говоря уже о суше с католическими церквами (хотя он и собирался самостоятельно построить некоторые). Он отдавал десятую часть своего состояния на благотворительные нужды: треть этой десятины шла тому самому монастырю в Триане, а остальное делилось между монастырем Монсеррат, который он, возможно, посещал, будучи в Барселоне; францисканским монастырем Аранда-де-Дуэро, который, возможно, он видел по дороге на ответственную встречу с великим канцлером в Вальядолиде; и женским монастырем Санто-Доминго-де-лас-Дуэньяс в его родном Опорто. Также выделялись обычные для завещаний того времени дополнительные средства на строительство Севильского собора, выкуп пленников у мусульман, одежду для бедных и содержание больниц[376].

Он был готов к отъезду. Но куда же он отправлялся? Великий историк морских путешествий Сэмюэл Элиот Морисон, сочетавший в себе уникальные таланты – непревзойденную ученость, почерпнутую в Гарварде, опыт боевого адмирала американского флота и умение писать чрезвычайно увлекательно, – настаивал, что Магеллан с самого начала планировал кругосветное путешествие[377]. Ныне статуя Морисона величественно возвышается над самым широким из бостонских бульваров. Его безапелляционные суждения, высказанные языком, больше характерным для капитанского мостика, по-прежнему привлекают внимание, но не заставляют с ними согласиться. Нет никаких доказательств в их поддержку. Более того, попытка кругосветного плавания явно противоречила бы полученным инструкциям, так как нарушала эксклюзивное право португальцев на воды за антимеридианом. Король Испании был уверен, что Магеллан собирается на Молуккские острова, хотя его последние слова по этому поводу, похоже, выдают некоторые сомнения: «В первую очередь, не отклоняясь в других направлениях, вам необходимо плыть к островам Малуко… и уже после этого возможно будет искать что-то иное в соответствии с полученными вами приказами»[378]. Непонятно, какое иное направление могло здесь иметься в виду: возможно, Магеллан упоминал Филиппины в частном разговоре с королем.

Единственным человеком, кроме Магеллана, лучше всего понимавшим намерения путешественника, был Себастьян Алвареш, который вел с ним разговоры, уже нами реконструированные, и собирал информацию от своих шпионов. Он считал, что Магеллан направится к мысу Кабу-Фриу на южной стороне южноамериканского выступа – там, где побережье Бразилии отходит к западу. Оттуда, «оставив Бразилию за правым бортом», он будет продолжать движение за Тордесильясской линией, пока не сможет повернуть на запад, а затем, держа курс на запад и северо-запад, пойдет «прямо к Молуккским островам» (diretos a Maluco). Согласно Алварешу, «от Кабу-Фриу до Молуккских островов по этому маршруту, судя по картам, которые есть с собой у экспедиции, нет никакой обитаемой земли. Да будет угодно Всемогущему Богу, чтобы эта экспедиция разворачивалась так же, как и все остальные в этом направлении» – то есть закончилась провалом. Возможно, португальский агент хотел бы включить в число неудавшихся экспедиций и те, что снаряжались в то время или должны были снаряжаться впоследствии из испанских колоний в Центральной Америке. «Тогда Ваше Величество сможет спать спокойно»[379].

Первые члены ордена святого Иоанна были убогими и грубыми людьми, достойными своего покровителя – волосатого Крестителя в верблюжьей шкуре. Один из первых посетителей их больницы в Иерусалиме с презрением писал об их неопрятных бородах. Второй магистр ордена, блаженный Раймонд дю Пюи, приказал им раздать свое имущество бедным и больным, хотя все члены ордена были состоятельными людьми благородного происхождения[380].

Но условия средневековой Палестины, где крестоносцы сражались против воспрявших духом врагов, заставили их взять в руки оружие, облачиться в броню, стать рыцарями, а после изгнания из Святой земли продолжить битвы на море. Рыцари Родоса, как их называли во времена Магеллана по острову, ставшему их твердыней, сделались сведущи в морских сражениях и с кораблями были знакомы не хуже, чем с боевыми конями.

Антонио де Пигафетта, дворянин из Виченцы, 3 октября 1524 года получил должность в ордене, которая, по сути, давала ему пенсию за счет доходов с земель ордена – мы знаем об этом из копии именного списка, сделанной в 1738 году одним антикваром[381]. На приеме при дворе венецианского дожа в 1523 году он поделился своими впечатлениями от экспедиции Магеллана, и один из присутствующих назвал его тогда chavalier hierosolomitano, то есть рыцарем Иерусалимского ордена[382]. Сам он стал так подписываться по меньшей мере с февраля 1524 года и позже[383]. По некоторым фразам в произведениях Пигафетты можно судить о том, что он был уже знаком с атмосферой ордена, с его литературными и религиозными традициями еще до отъезда в составе экспедиции Магеллана. Он предстает здесь как образцовый придворный, искушенный в рыцарской литературе и новейшем этикете двора[384]. Бальдассаре Кастильоне, «арбитр изящества» того времени, автор книги «Придворный» и один из «цивилизаторов» эпохи Возрождения, сформулировавший формальные правила поведения для компаний тех, кто считает себя возвышенными людьми, хорошо знал Пигафетту и рекомендовал издателям и патронам[385]. Пигафетта получил неплохое воспитание, был образован в духе гуманизма – недостаточно для того, чтобы из первых рук знать греческих и латинских классиков, но достаточно, чтобы быть исключительно (по стандартам конкистадоров) заинтересованным в культурах и языках тех людей, которых встретил за океаном.

Что заставило высокородного, обладающего хорошим образованием, манерами и связями дворянина принять участие в авантюре Магеллана? Пигафетта сам приводил два мотива, по которым примкнул к экспедиции: разузнать «о великих и удивительных явлениях на Море-Океане…» и «снискать себе некую славу в далеком потомстве»[386]. Оба мотива выглядят вполне правдоподобно. Любопытство было отличительной характеристикой Возрождения: в 1450-е годы венецианский патриций Альвизе Када-Мосто поступил на службу к принцу Энрике Мореплавателю, чтобы, по собственным словам, расширить свои познания о мире[387]. Пигафетта писал, что прочитанные им книги и их обсуждение вызвали у него горячий интерес к Новому Свету: действительно, он упоминает большое количество доступной ему литературы, в том числе первые издания и пересказы первого опубликованного отчета Колумба, книги Веспуччи (или приписанные ему), а также как минимум первые части работы Педро Мартира д’Англерии, которая продолжала публиковаться[388].

«Чудеса», к которым относились экзотические товары, монструозные деформации, научные новинки, обычаи, считавшиеся грубыми или варварскими, и уютные страхи перед дальними опасностями, испытываемые читателями у себя дома, были неотъемлемым ингредиентом рассказов путешественников. А слава являлась одной из главных ценностей того времени.

Скорее всего, Пигафетта познакомился с Магелланом в Барселоне в феврале 1519 года. Он находился в свите папского нунция Франческо Кьерикьяти, последний должен был склонить короля Карлоса к планируемому крестовому походу против турок и сохранил с Пигафеттой чрезвычайно дружеские отношения, что подтверждается в рекомендательном письме, которое он написал от имени своего приятеля Вичентино уже после окончания экспедиции Магеллана. Возможность присоединиться к экспедиции явно привлекла Пигафетту, поскольку это деяние было достойно рыцаря, представляло собой ценный опыт и способ изучения людей и чудес. Для Магеллана Пигафетта тоже был ценным приобретением: грамотный внештатный член экспедиции мог воспеть путешествие, воздать хвалу ее вождю, разнести весть об успехе, оправдать провал и отвлечь критиков.

Пигафетта стал великолепным хронистом. По меньшей мере черновик его хроники был готов для вручения королю Карлосу по возвращении: Пигафетта поднес монарху «не золото и не серебро, а предметы, гораздо более ценимые столь могущественным государем»[389]. После этого автор отправился в то, что в современной книготорговле назвали бы лекционным турне, и посетил Лиссабон, Мантую, Венецию и Рим, повсюду распространяя рукописные копии своего труда[390]. Его рассказы затмили влияние всех остальных очевидцев и ранних хронистов.

О беспокойных водах Южной Атлантики можно судить по изображению «Oceanus Australis» (Южного океана) на карте Левина Хульсиуса. Киты, летучие рыбы и нарвал с бивнем должны демонстрировать экзотичность и коммерческие перспективы местной фауны. Прически Нептуна и Тритона, дующего вместо рога в моллюска наутилуса, украшены травами и вызывают в памяти головные уборы коренных американцев. Вверху слева плывет «португальский флот на пути в Каликут». Именем Магеллана подписан не только пролив, но и обширный Антарктический континент, который географы помещали к югу от него. Нептун держит герб Португалии, помещенный внутрь кастильского, поскольку в это время династические альянсы объединили обе короны пиренейских государств. Хульсиус включил подписи на латинском, испанском и голландском языках, что свидетельствует о высоком уровне конкуренции в борьбе за Атлантику. Из книги: Levinus Hulsius, Kurtze, warhafftige Relation vnd Beschreibung der wunderbarsten vier Schifffarten, so jemals verricht worden («Краткое и правдивое повествование и свидетельство о четырех самых поразительных морских путешествиях, когда-либо совершенных») (Франкфурт, 1626), vi. Помимо Магеллана, рассказывается еще о путешествиях Дрейка, Томаса Кавендиша и Оливье ван Ноорта. С разрешения Библиотеки Конгресса

Достоверность повествования Пигафетты вызывает вопросы по четырем причинам: его слабости к Магеллану, которая положила начало традиции почитания того как героя, сохранившейся у большинства исследователей; его пристрастия к чудесам, в духе требований вкуса читателей того времени; его снобизма, из-за которого книга просто усеяна упоминаниями о его замечательных знакомствах и могущественных покровителях; а также последствий невероятного спасения от неминуемой гибели. Это вызволение от опасности он считал проявлением божественной благодати. Флот Магеллана достиг Филиппинских островов, когда Пигафетта предавался своему любимому развлечению – рыбачил с борта судна: «Я подошел к борту, намереваясь половить рыбу, и, не успев поставить ногу на рею, ведущую в кладовую, поскользнулся, так как рея была мокрая от дождя, и упал в море, а меж тем поблизости не было никого. Я уже погрузился в воду, но тут моя левая рука нащупала веревку от грот-мачты, которая болталась в воде. Я крепко ухватился за нее и стал так громко кричать, что ко мне поспешили на шлюпке и спасли меня. Разумеется, не мои заслуги были причиной моего спасения, а только благость этого источника милосердия (Богородицы)»[391].

Чувство спасения силой божественной благодати усугублялось у Пигафетты тем фактом, что он вообще пережил экспедицию: этот исход действительно кажется чудесным, ведь, кроме него, то же удалось лишь 17 морякам. Поэтому его книга наполнена возвышенной духовностью, которая иногда заставляет его рассматривать явно приземленные события с точки зрения божественного промысла. В сочетании с явным намерением автора полностью оправдать Магеллана это заставляет автора опускать или оттеснять на задний план конфликты, восстановившие друг против друга участников экспедиции, и не замечать или замалчивать все кровавые бойни, в которых Магеллан принимал непосредственное участие. При первом упоминании своего героя Пигафетта хвалит его за многочисленные путешествия, которыми тот снискал «великую славу», и называет его командором ордена святого Якова Меченосца, намекая на узы приязни, порожденной рыцарским братством[392].

Ни одно из других сохранившихся свидетельств очевидцев не может сравниться с хроникой Пигафетты по широте обзора, яркости деталей и легкости языка. Некоторые из написанных в то время источников утеряны. Например, Андрес де Сан-Мартин вел дневник или, по крайней мере, судовой журнал, этот документ известный португальский гуманист Дуарте де Ресенде скопировал для Барруша, который собирался использовать его при написании истории Португальской Азии. Затем журнал исчез. Из других судовых журналов по меньшей мере частично сохранилось три. Один из них написан без всяких излишеств: в основном там приводятся чрезвычайно точные указания направления плавания, хотя записи за два первых месяца путешествия отсутствуют; лишь изредка встречаются дополнительные подробности или комментарии[393]. Этот журнал в Испанию привез Франсиско Альбо – моряк из Хиоса или, возможно, из Родоса, который либо имел навигационную подготовку, либо забрал журнал умершего штурмана на позднем этапе путешествия[394]. Документ значительно отличается по стилю и содержанию. Иногда на протяжении многих недель опускаются даты. Есть короткие промежутки времени, в течение которых автор проявляет интерес к окружающим событиям и иногда упоминает их, при этом никаких различий между включенными в журнал и опущенными не наблюдается. В некоторых случаях имеются перекрестные ссылки, которые, видимо, были вставлены в разное время: некоторые, похоже, появились только в конце путешествия. Вероятнее всего, этот журнал переходил из рук в руки, его вели в разное время разные штурманы – или он сразу задумывался как сплав различных текстов.

Второй сохранившийся журнал вел автор, известный научной традиции как Генуэзский Штурман. Долгие дискуссии о том, кем он был, ныне завершены: автором журнала признан Леоне Панкадо из Савоны, который служил на «Тринидаде» и оставался, наряду с 16 другими уцелевшими моряками с этого корабля, узником на Молуккских островах, схваченный португальскими властями. За этим последовали ужасные лишения и ряд потрясающих воображение побегов. Из тюрьмы в Кочине, где держали всех моряков с «Тринидада», он бежал вместе с другим лигурийцем, служившим штурманом на корабле, и спрятался на шедшем домой португальском судне. В Мозамбике его обнаружили и снова заключили в тюрьму, откуда он отправил умоляющее послание епископу Фонсеке и королю Карлосу. Были ли услышаны его мольбы или же местным властям просто наскучило держать его в заключении, но он смог вернуться в Лиссабон примерно в июле 1526 года, когда его товарищ по побегу уже был мертв[395]. Его возвращение примерно совпало с возвращением последних выживших с «Тринидада», которых отпустили из тюрьмы по случаю очередной серии испано-португальских династических браков. Повествование Панкадо менее подробно, чем у Альбо, но включает периодические отступления, выражения негодования и упоминания событий на берегу.

Наконец, имеется предположительно выдержка из третьего журнала, описанная Джованни Баттистой Рамузио, известным компилятором отчетов о путешествии, который опубликовал этот текст в 1554 году под названием «Рассказ португальца, компаньона Дуарте Барбозы»[396]. Название, выбранное Рамузио, предполагает, что автор находился в окружении Магеллана на борту «Тринидада».

В тексте кратко описано все путешествие, при этом рассказ не выходит за пределы сферы обязанности штурмана и ничего не добавляет к материалам других источников, кроме двух пунктов: в нем говорится, что, когда флотилия прибыла к проливу, ныне известному как Магелланов, «мы назвали его проливом Виктории, потому что с корабля “Виктория” первыми его заметили. Другие же назвали его Магеллановым проливом, потому что нашего командира звали Фернандо де Магеллан»[397]. Маловероятно, чтобы текст оказался обычной компиляцией: в противном случае Рамузио снабдил бы его более привлекательными чертами; однако упоминание названия «Магелланов пролив», которое не фигурирует в других источниках до 1527 года, заставляет предположить позднюю вставку.

Помимо Пигафетты, только один участник экспедиции написал воспоминания, предназначенные именно для публикации. Хинес де Мафра был обычным матросом, который поступил на «Тринидад» за жалованье 1200 мараведи в месяц, притом получил его за четыре месяца вперед[398]. Он тоже попал в плен к португальцам и сидел в тюрьме сперва в Тернате, а затем в Кочине. Когда после династического брака 1526 года испанские заключенные были выпущены из тюрьмы, в живых оставалось уже только трое. Когда Хинес наконец-то добрался до Испании, с ним случилась своего рода история Мартена Герра:[399] его жена Каталина Мартинес дель Меркадо, как выяснилось, устроила так, что его официально объявили умершим, после чего вышла замуж повторно и продала его собственность. Обвинив ее в супружеской измене и присвоении чужого имущества, он снова ушел в море. Его рукопись, написанная «его рукой», в итоге оказалась у издателя, который охарактеризовал автора как «человека пожилого, правдивого и немногословного», который «представил свой рассказ обо всем, чему был свидетелем во время путешествия Магеллана, мне как автору, зная, что я желал написать книгу обо всем этом»[400]. Насколько мы знаем, эта книга так и не была написана; ее материалы в основном касались следующих за Магелланом экспедиций. Труд Мафры оставался незамеченным, пока один испанский исследователь в 1920 году его не опубликовал[401]. Язык работы действительно пахнет морем, что, впрочем, конечно, может само по себе быть риторическим приемом, повышающим достоверность; практически никак не проявляется пристрастие автора к какой-либо точке зрения, хотя, как мы увидим, он и был полностью верен Магеллану; если читатели сделают скидку на простительные пробелы в памяти и попытки автора представить дело так, будто он «везде был и все видел», то получат ценный источник, дополняющий и проясняющий остальные.

Еще один рассказ свидетеля известен только через посредство издателя – это так называемый Лейденский манускрипт, названный так по университетской библиотеке, где ныне хранится. Этот текст был в числе материалов, которые хроникер королевского двора Жуан де Барруш отобрал для написания истории Португальской Азии, уже неоднократно нами процитированной. Это своего рода палимпсест из утраченных источников. Его переписал в 1560-х годах Фернан де Оливейра, гувернер одного из сыновей Барруша[402]. Попытки установить авторство оказались бесплодными, и он может быть компиляцией других источников. У Барруша был также ныне утраченный рассказ Гомеса де Эспиносы, но в Лейденском манускрипте трудно обнаружить какое-то сходство с материалами, достоверно написанными Гомесом, а именно отчетом испанскому королю, который он написал после того, как подошли к концу его долгие приключения[403]. В его рассказе описываются попытки пересечь Тихий океан на «Тринидаде» от Молуккских островов в обратном направлении, невозможность это сделать из-за неблагоприятной погоды, попадание в плен к португальцам и долгое тюремное заключение, окончившееся только в 1526 году, когда его, как и Хинеса де Мафру и еще одного выжившего на тот момент моряка, после династического брака между испанской и португальской короной выпустили власти Кочина[404].

Панкадо и Элькано также написали краткие самооправдания перед королевским судом, вернувшись домой с требованиями выплаты жалованья и премий и получения наград, среди которых Элькано добился членства в рыцарском ордене Сантьяго, явно подражая Магеллану (como lo dio a Fernando de Magallanes), и доли во всех доходах, которые корона могла получить от торговли с Молуккскими островами[405]. Элькано, очевидно, написал и более продуманный собственный рассказ об экспедиции – по крайней мере, о какой-то из ее частей. Он упоминал об этом походя во время допроса королевскими чиновниками. «Я не осмеливался, – объяснял он, – писать что-либо, пока Магеллан был жив. Но после этого я был избран капитаном и казначеем и стал записывать то, что происходило»[406].

Некоторые участники, оставившие письменные свидетельства, также устно отвечали на вопросы официальных расследователей по поводу поведения членов экспедиции и ее результатов. Элькано и Альбо были подвергнуты допросу вместе с еще одним выжившим моряком – бывшим хирургом-цирюльником Эрнандо де Бустаманте – в октябре 1522 года по возвращении в Испанию на «Виктории» – единственном корабле, пережившем путешествие[407]. Расследователей больше интересовал вопрос возможных хищений – расхождения в записях грузов или неопределенность судьбы призов и пленных, захваченных в ходе путешествия, – чем реконструкция хода экспедиции, однако в процессе выявился ряд интересных и полезных подробностей. Тем временем дезертиры, вернувшиеся в Испанию ранее, были подвергнуты суровому допросу относительно причин столь скорого их возвращения, а те, кто попал в руки португальцев после захвата «Тринидада», вынуждены были отвечать на вопросы о своих поступках перед куда более враждебными чиновниками[408]. Юнга Мартин де Айямонте, которого португальцы захватили отдельно от других – после того, как он дезертировал или, по его словам, был оставлен на Тиморе по невыясненным причинам, – тоже подвергся допросу и дал показания, в целом благоприятные для своего бывшего командира[409].

Уцелевших участников экспедиции опрашивали и хронисты. Педро Мартир д’Англерия (Англерия – итальянский город, ныне известный как Анджера), получивший доступ к ним быстрее всех как официальный историк при дворе Карлоса I, спешно составил свое описание уже через семь недель после возвращения «Виктории», чтобы как можно быстрее представить его папе римскому. По большей части он опирался на свои беседы с генуэзским моряком по имени Мартинус де Юдицибус (возможно, деи Джудици), изначально плывшим на «Консепсьон» и оказавшимся среди истощенных, утомленных людей, участвовавших в босоногой благодарственной процессии в рубищах и со свечами в руках после прибытия «Виктории» в Севилью. То, что Педро Мартир услышал в ходе этих бесед, заставило его усомниться в честности Магеллана или по крайней мере в его следовании приказам и добросовестном поведении по отношению к экипажу.

Рассказ Педро Мартира краток и содержит в основном общие детали[410], но его соперник по быстрому сбору материала оказался еще стремительнее и неизмеримо более подробным: в изложении Максимилиана Трансильвана история путешествия вносит коррективы в повествование Пигафетты, потому что если тот был рупором Магеллана, то Трансильван основывался в основном на беседах с врагами командира экспедиции[411]. Франческо Кьерикьяти, покровитель Пигафетты, имел экземпляры обеих книг, а книгу Трансильвана переслал своему коллеге по канцелярии Святого престола. Имя автора заставило читателей предполагать, что Трансильван родом из Венгрии, хотя на самом деле он – будучи гуманистом и создавая, как и Мартир, тексты на латыни – просто взял латинизированный псевдоним, происхождение которого неизвестно. Он был из Брюсселя, его отец Лукас ван Зевенберген – ювелир; почему он не назвался «де Септем Монтибусом», то есть «с семи гор» или как-то так, непонятно[412]. В легкой эротической поэме, которую написал в 1507 году, он утверждал, что родом «из Брюсселя». В этом городе он женился на Франсиске – дочери Диего де Аро и племяннице Кристобаля де Аро. Не то чтобы это сразу настроило его против Магеллана, но данный факт помогает понять глубину его интереса к путешествию.

В начале карьеры Трансильван служил личным секретарем ученого архиепископа Зальцбурга. Благодаря связям в Нидерландах он переехал ко двору Карлоса I и стал одним из королевских секретарей. В 1520 году он присутствовал в Молинс-де-Рей на приеме посольства из Германии, явившегося провозгласить короля императором Священной Римской империи. Он закончил книгу о путешествии Магеллана в Вальядолиде 24 октября 1522 года – менее чем через неделю после того, как Элькано и его спутники представили королю отчеты. Пигафетта в лучшем случае только что прибыл, поскольку по сравнению с бывшими попутчиками он на несколько дней задержался, так что Трансильван никак не мог включить в свою работу положительное мнение Пигафетты о Магеллане, даже если бы хотел. Таковы особенности чрезвычайно суровых дедлайнов, больше характерных для современной журналистики. Книга, которую автор посвятил своему первому работодателю, архиепископу Зальцбурга, «моему единственному господину», мгновенно сделалась бестселлером: она была напечатана на следующий год и в течение следующих 12 месяцев выдержала три издания[413].

Путешественники лгали. Подобно современным выпускникам, пишущим «мотивационные письма» в поисках работы, они считали скромность помехой, а точность – глупостью. Целью написания прошения о наградах – документа, из которого взяты повествования многих путешественников и который имел целью добиться признания их заслуг короной, – было не изложение истины, а произведение благоприятного впечатления. Те же, кто писал ради публикации, должны были ублажать публику, стремившуюся читать о «чудесах» и предпочитавшую, как и сейчас, вымысел фактам.

Так или иначе, нам повезло заполучить довольно много источников, по которым можно попытаться реконструировать великое путешествие Магеллана. Как сказал однажды Нильс Бор, contraria sunt complementa: противоречия дополняют друг друга. Авторы, благожелательно настроенные к Магеллану (прежде всего Пигафетта и Мафра), уравновешивают свидетельства тех, кто ненавидел командира или обижался на него, а также частично восполняют отсутствие его воспоминаний. Если бы он выжил, как Веспуччи и Колумб, то, без сомнения, сочинил бы множество самооправданий и выдвинул бы встречные обвинения в адрес всего мира. Однако этого не случилось, и нам приходится довольствоваться словами тех, кто выступал в его защиту или против него.

Как мы уже знаем, Магеллан намеревался, выйдя в море, полностью взять контроль над экспедицией в свои руки, чтобы не допустить перехода власти к королевским чиновникам. Расставания в XVI веке были намного более резкими, чем в современности. Когда корабль отходил от берега, он становился отдельным миром; коммуникация между ним и домом быстро затухала и сходила на нет. Последнее письмо, которое Магеллан, насколько нам известно, получил, привезли на шлюпке 3 октября, в четверг, на следующий день после того, как корабль покинул Тенерифе, куда корабли заходили за древесиной и водой. Это был последний испанский порт, который мореходы должны были увидеть, пока их миссия не будет завершена или провалена. Мы не знаем содержания письма, но в записях интендантства фигурирует необходимость заплатить посланцу[414]. После этого уже никакие вести с берега не могли повлиять на Магеллана. Он знал, что ему предстоит командовать еще минимум два года, и это номинальное командование намеревался обратить в абсолютную власть. Только после этого он мог понести какую-либо ответственность за свои действия. Как он с улыбкой сказал Алварешу, «в море он будет делать все, что захочет». С другой стороны, как видно по прошлой главе, исходный баланс сил складывался не в его пользу. Он действовал с великолепным сочетанием решительности, безжалостности и благоразумия.

Трения с «присоединенным лицом» – формально равноправным командующим экспедицией Хуаном де Картахеной – начались почти сразу, когда Магеллан отказался сообщить подробности предполагаемого маршрута. Такой отказ противоречил как королевским приказам, так и морским обычаям. Мы знаем, что король в своих инструкциях был недвусмыслен: «Все вы будете постоянно держать путь вместе, с доброй надеждой, до земли, которую вы укажете другим капитанам и штурманам», к тому же Магеллан должен был передать карту путешествия «всем штурманам, которые будут в составе настоящей флотилии»[415]. Элькано в своих показаниях перед расследователями в октябре 1522 года сообщил, что Картахена указывал: «Оба командира должны были совместно входить в курс всего необходимого, на что упомянутый Фернандо де Магальянес ответил, что в данном случае приказы были ошибочны, и он понимал их не в том смысле»[416]. Эти слова кажутся верными: они идеально отражают позицию Картахены; они передают подлинный тон Магеллана, сочетающий резкость с уклончивостью, неподчинение с увертками и выражающий предельную наглость. Пигафетта защищает Магеллана от обвинений в нарушении приказаний, но только подтверждает факты. Командир, по словам его хрониста и защитника, действовал так, «решив совершить столь длительное плавание по Океану, на котором повсеместно свирепствуют неистовые ветры и сильные бури, и не желая в то же время, чтобы кто-нибудь из его экипажа знал о его намерениях в этом предприятии, дабы их не могла смутить мысль о свершении столь великого и необыкновенного деяния»[417].

От этого текста несет пристрастностью, и полной чушью выглядит заявление автора, что Магеллан скрывал свои замыслы «с желанием выполнить клятвенное обещание, данное им императору дону Карлу, королю Испании»[418]. Подчиненные ему капитаны знали об официальном пункте назначения флотилии, так что если у Магеллана не было цели его изменить, то и смысла скрывать от остальных не было. Пигафетта и сам уже «слышал», что флотилия была собрана «для добычи пряностей на Молуккских островах»[419]. Все моряки уже видели, какое количество провизии было погружено на корабли, так что, даже если среди участников экспедиции и не успели еще распространиться слухи, все они могли предположить, что собираются идти на другой конец земного шара. Более того, очевидно, что Пигафетта понимал: смысл сообщения маршрута всем капитанам и штурманам состоял в том, чтобы свести к минимуму риск потери кораблями друг друга, так что, словно бы в оправдание, излагал меры предосторожности, которые принял Магеллан: корабли должны были оставаться в виду фонарей друг друга. Однако королевские приказания были совершенно ясны: Магеллан должен был применять оба метода – не только держать ближний строй, но и сообщать подробности маршрута. Здесь Пигафетта показал себя неискренним или уклончивым.

Напряжение между испанской и португальской частью экспедиции усугубляло болезненные ощущения, вызываемые скрытностью Магеллана. Пигафетта утверждал, что единственной причиной враждебности «сопровождавших его капитанов»[420], какую он мог себе представить, был ложно понятый патриотизм. Столь же маловероятны утверждения Элькано о том, что присутствие португальцев и других иностранцев представляло такую сильную угрозу, что вызывало у испанцев настоящий страх[421].

Однако в начале октября все ссоры между Магелланом и другими капитанами, отмеченные в источниках, возникали из-за более существенного, чем разница в происхождении участников экспедиции: это были вопросы обнародования маршрута и повиновения приказам короля. Дата первой стычки различается в разных источниках, но примерно 3 октября (максимум 5 октября) Магеллан огласил свое решение, которое не могло не привести к серьезным разногласиям: вместо следования обычным трансатлантическим курсом на юго-запад флотилия должна была повернуть на юг и идти по маршруту мимо островов Зеленого Мыса параллельно побережью Сьерра-Леоне. Никакого навигационного смысла такой маршрут не имел. Во время своего второго трансатлантического путешествия Колумб обнаружил оптимальный маршрут через океан: от Канарских островов на юго-запад с попутными северо-восточными пассатами. Он добрался до Антильских островов за 24 дня. Все путешественники за ним, направлявшиеся в Гвиану или Бразилию, следовали его путем. Во время третьего путешествия Колумб попытался взять к югу и застрял в полосе штилей; после этого большинство мореходов старались этот эксперимент не повторять. Но курс Магеллана выглядел еще более странно, потому что он приказал кораблям держаться вдоль побережья за самым западным выступом Западной Африки, то есть следовать по траектории, прямо противоположной той, что от него ожидалась.

Картахена приблизился к «Тринидаду» в ярости и с требованиями уважения (com fúria e desacatamento), согласно свидетельству, нашедшему отражение в Лейденском манускрипте[422]: он хотел знать причины изменения маршрута. Он имел на это полное право и как командир, и, даже если учесть, что Магеллан игнорировал его статус «присоединенного лица», как один из офицеров, допущенных до ежедневных совещаний по выбору маршрута. Штурман флагманского корабля перегнулся через борт и выкрикнул ответ Магеллана: Картахене нужно воздержаться от вопросов и следовать за флагом[423]. Вероятно, столь бескомпромиссный приказ должен был не только поставить Картахену на место, но и дать понять, что он не имеет никакой власти. Не желая поднимать бунт, он вынужден был проглотить оскорбление и сделать так, как ему было велено.

Если у Магеллана и были причины избрать новый курс (помимо желания спровоцировать Картахену), то он их никогда не раскрывал. Вероятно, он пытался избежать возможной засады со стороны португальцев, но в то время отношения между Испанией и Португалией были хорошими: незадолго до того король Мануэл женился на сестре короля Карлоса. Нет никаких свидетельств, что португальцы пытались как-то перехватить Магеллана на его пути к Молуккским островам[424]. В Атлантическом океане немыслима была бы никакая конфронтация – если бы Магеллан следовал приказам. Тем более заход в воды, где португальцы бывали довольно часто, сложно было считать наилучшим способом уклониться от встречи с ними. Возможно, у него была некая идея, как в свое время у Колумба, которая состояла в том, что курсом на юг он быстрее попадет в богатые земли на другом конце океана или приблизится к гипотетическому проливу, который должен был найти[425].

Так или иначе, результат получился катастрофическим: новый маршрут пролегал через «множество яростных шквалов», а «в течение 60 дней беспрерывно лил дождь». «Так как не было возможности двигаться вперед, то, во избежание кораблекрушения, паруса убирались, и таким-то образом нас носило то туда, то сюда все время, пока продолжалась буря, – так яростна была она». На мачтах то и дело мигали вводящие моряков в заблуждение огни святого Эльма[426].

Атлантика сурова: волны либо беспокойно накатывались на корабль, либо – между зонами пассатов – воды лежали спокойно и бездыханно в полосе штилей. Путешествие через Атлантический океан преображало человека и освобождало его, несмотря на все ограничения корабельной жизни: моряк оказывался вдали от дома, семейных проблем, церковных требований и назойливых чиновников. В путешествии сильнее проявлялись уже присущие людям черты характера. Или же, напротив, как на маскараде, во время долгого пути моряк мог начать вести себя непредсказуемым образом или проявлять такие особенности характера, которые подавлял в обычной жизни. Поскольку моряки могут перемещаться от порта к порту, «обещая вернуться, но не собираясь возвращаться»[427], мореплавание порождает безответственность. Вот почему, как я подозреваю, в книгах путешественников так много внимания уделяется сексу.

Атлантический океан не так уж сильно изменил Магеллана – основные личностные изменения стали происходить с ним уже позже, – но освободил его, позволил быть собой – человеком решительным, смелым, мстительным и безжалостным. Капризы Атлантического океана были более суровыми, чем у Средиземного моря, для которого типично спокойствие, а вдали от берегов моряков редко подстерегают опасности. Полоса бурь наступила за полосой штилей, длившейся минимум две недели. В итоге у экспедиции ушли два тяжелых, потребовавших значительного терпения месяца, чтобы добраться от гавани отплытия до экватора. Штурманы записали в журнал, что эту параллель они пересекли 20 ноября.

Пигафетта проводил спокойные дни за своим любимым делом, которым всегда разгонял скуку, – рыбачил с палубы. Ему часто попадались акулы, но он отмечал: «Мы выловили много рыб при помощи железных крюков, но они непригодны для еды; размерами поменьше лучше, но точно так же не годятся для этой цели»[428]. Другие проводили время не так невинно. 30 октября Антонио Соломона, штурмана «Виктории», застали за актом содомии с юнгой, его признали виновным, но с отсрочкой казни, дарованной по неизвестным причинам, почти на два месяца. Он стал первой потерей в ходе экспедиции: на берегу близ современного Рио-де-Жанейро его повесили.

Важно подчеркнуть, что для смертного приговора Соломону потребовалось собрать на флагмане целый совет из старших офицеров флотилии – или по крайней мере заручиться их голосами. Беспрецедентный случай: конкурирующие фракции сошлись лицом к лицу, и оппоненты Магеллана оказались в его власти. Однако Картахена чувствовал себя достаточно безопасно, чтобы по вынесении приговора вновь бросить Магеллану вызов, потребовав от того объяснить смену курса, раскрыть предлагаемый маршрут и оправдать нарушение инструкций короля, предписывавших делиться информацией.

Магеллан от ответов уклонился и выдвинул встречное обвинение. Он указал, что в предыдущие дни Картахена не следовал протоколу, согласно которому должен был ежедневно в условленный час обмениваться салютами с флагманским кораблем. Картахена называл Магеллана не капитан-генералом, а просто «капитаном», приказывая выкрикивать «капитан» в соответствии со стандартной формулой: «Приветствую вас, капитан, господин, хозяин и добрая компания!» (Salve, señor capitán y maestre y buena compañía!) Первое такое оскорбление со стороны Картахены прозвучало за четыре дня до инцидента. Магеллан потребовал называть себя полным титулом. Картахена, согласно некоторым свидетельствам, отнесся к этому требованию с презрением. Он заявил, что в следующий раз будет заставлять выкрикивать приветствия не офицера, а простого юнгу. На этом он не остановился: вообще перестал следовать этому обычаю. Дело было даже не в этикете: если Картахена был младше Магеллана по званию, он виновен в нарушении субординации. Однако, с точки зрения самого Картахены, он являлся ровней Магеллану и должен был иметь ту же власть. Обращаясь с ним как с подчиненным, Магеллан вновь нарушал королевский приказ. Обмен оскорблениями задел честь обоих офицеров, а честь дворян XVI века была предметом столь же щекотливым, что и честь Хотспура[429]. Но речь шла не столько о чести, сколько о реальной власти.

Магеллан отреагировал, устроив целое театральное представление, явно надлежащим образом подготовленное. Воспользовавшись преимуществом своего корабля и своих моряков, он схватил Картахену за горло и, согласно воспоминаниям Хуана Себастьяна Элькано, посадил его под арест. Тактика устрашения сработала. Магеллан, если верить Элькано, грозился, что высадит узника где-нибудь на побережье Бразилии, но «по единодушной просьбе других капитанов в тот раз не стал высаживать его на берег».

Магеллан назначил капитаном «Сан-Антонио» вместо Картахены своего родича Алвару де Мескиту. Таким образом, крупнейший корабль флотилии оказался в руках человека, которому Магеллан мог доверять. Возможно, после этого он решил сделать великодушный жест и освободил Картахену, передав его в руки члена собственной фракции Гаспара де Кесаду «при условии, что тот будет держать его в заключении»[430]. Магеллан исполнял свой план и «делал в море все, что ему угодно».

Долгая задержка выполнила свои цели – если целью было дождаться повода отстранить Картахену от командования крупнейшим кораблем, но далось это серьезной ценой. К 29 ноября, когда флотилия увидела самую восточную точку бразильского побережья, уже был съеден трехмесячный запас. Прямым маршрутом флотилия добралась бы до той же точки из Тенерифе за шесть-семь недель. Бразилия давала возможность пополнить запасы свежей еды. Довольно показательной выглядит реакция Пигафетты – облегчение и радость. Он тщательно подавлял все упоминания преступлений и насилия в море. До высадки на сушу он посвящал все свое время наблюдениям за умеренно странными птицами, включая один вид «без ануса», другой без ног и третий – который питался пометом других птиц, перехватываемым прямо в воздухе. Он воспевал «бесчисленное множество другого продовольствия», которое экспедиция нашла на суше, в том числе местные ананасы, сахарный тростник, лишь недавно туда завезенный, и мясо какого-то четвероногого – возможно, тапира, – «напоминающее по вкусу говядину»[431].

У мыса Санто-Агостиньо флотилия достигла района, который часто посещали португальские и французские торговцы лесом, заготовлявшие ценное дерево, давшее название Бразилии, а потому местные жители – тупи – привыкли к европейцам. В журнале Альбо прелести региона описаны в характерной сжатой манере: «Здесь много хороших людей, они ходят нагими и меняют еду на рыболовные крючки, зеркала и колокольчики для соколиной охоты. И здесь много дерева бразил»[432][433]. Тупи сами прибыли на эту территорию незадолго до того – возможно, за пару поколений, в результате поисков мифической «Земли без зла», прославленной в их легендах, записанных многими этнографами. Некоторые традиции тупи – каннибализм, междоусобные войны, полигамия и даже кочевой образ жизни, предполагавший первобытную необузданность, – претили миссионерам. Однако светские европейцы легко мирились с образом жизни местных.

Здесь, как и почти везде, где увенчался успехом европейский империализм, новоприбывшие воспользовались склонностью местных жителей встречать чужаков с исключительными почестями. Я называю этот феномен эффектом чужого[434]. В современных западных сообществах такая склонность встречается редко. Мы не доверяем чужакам. Мы отвергаем их. В США, где я живу, некоторые называют их «нелегальными мигрантами». Мы накладываем на них бюрократическое или фискальное бремя. Если мы принимаем их, то часто с очевидной неохотой, обычно приписываем им низкий статус и даем низкооплачиваемую унизительную работу. В другие времена и в других частях света, однако, люди вели себя иначе. Священные правила гостеприимства в некоторых культурах обязывают людей встречать чужаков с лучшими подарками, товарами и женщинами и относиться к ним с большим почтением. Когда испанцы обнаружили, что так относятся к ним в разных частях обеих Америк, то почувствовали себя богоподобными: отсюда, как я предполагаю, и мифы об испанцах как о «вернувшихся богах» и «людях с неба». Как указала антрополог Мэри У. Хелмс, чужак часто приносит с собой ореол «божественного горизонта», который и делает его сверхъестественным существом[435]. Возможно, полезной здесь будет аналогия с экзотическими товарами и импортом из дальних стран, которые пользуются большим успехом в современных западных обществах. Это происходит во многих культурах и с людьми, прибывшими издалека. В прошлом в христианстве, а также в сегодняшнем исламе такой же эффект приносил пользу паломникам, которые обретали престиж среди соседей, вернувшись домой из дальних странствий, притом этот престиж был пропорционален проделанному расстоянию или святости места, которое они посетили.

Уважение к чужакам, учитывая соответствующий культурный контекст, часто является весьма разумным подходом. Чужак может стать полезным арбитром или судьей, поскольку никак не встроен в существующие конфликты между фракциями и династиями и может непредвзято судить о сути дела. Ранние колониальные архивы Испанской Америки полны записей о случаях, в которых местные элиты обращались к испанцам за арбитражем, тем самым незаметно отдавая власть в их руки[436]. По тем же причинам чужаки, никак не связанные с историей местного соперничества, могут становиться первоклассными союзниками, телохранителями или советниками правителей, а также брачными партнерами для семейств элиты. Конечно, эффект чужака не может быть продолжительным: империалисты, как правило, остаются слишком надолго и сводят его на нет – или же возвращаются уже нежеланными гостями, как в свое время капитан Кук. Наглая эксплуатация со стороны европейцев могла зачеркнуть все преимущества эффекта чужака, но у мыса Санто-Агостиньо во времена Магеллана он еще действовал.

Взаимовыгодные экономические отношения укрепляли взаимодействие между местными жителями и европейцами. Пигафетта приводит подробности: за рыболовный крючок или дешевый немецкий нож, которые в изобилии имелись на кораблях, местные жители давали «столько рыбы, сколько хватило бы на прокормление десятка людей, за погремушку или кожаный шнурок – целую корзину патата». «Пататы вкусом напоминают каштаны, величиной они с репу», – писал Пигафетта, имея в виду не бататы, а маниок. На том же побережье «за короля в игральных картах давали мне шесть кур и при этом считали, что надули меня»[437]. Невероятные обменные курсы европейских товаров в Америке были неистощимым общим местом по сути рекламной литературы, адресованной потенциальным европейским купцам, колонистам и конкистадорам; в таких зарисовках местные жители изображались простоватыми и легкоуправляемыми. Однако, с точки зрения самих коренных жителей, имело смысл отдавать излишки еды, которые практически не обладали ценностью для тех, кто ее вырастил, за безвкусные безделушки, презираемые европейцами, но имевшие ценность в Бразилии как заморские редкости.

Несколько дней флотилия пользовалась благами района мыса Санто-Агостиньо. На следующем этапе путешествия штурманом флагманского корабля стал Жуан Лопеш Карвалью, бывавший в этом регионе во время одной из предыдущих экспедиций. Пигафетта писал, что Карвалью провел в Бразилии четыре года – возможно, в плену у тупи. Вернувшись, он воспользовался возможностью забрать своего сына от местной женщины – «негры», как назвал ее Мартин де Айямонте[438]. Молодой человек пал жертвой охотников за головами недалеко от Брунея в конце путешествия. Карвалью, судя по всему, считал себя неотразимым мужчиной. То, что он «спал с чернокожими рабынями», стало, согласно Айямонте, одной из причин его отстранения от командования: вероятно, это были три пленницы, которых Карвалью «оставил себе» при дележе имущества джонки, захваченной у берегов Брунея[439].

Эстеван Гомеш передал свою должность Карвалью и перешел на «Сан-Антонио», что, возможно, стало одной из причин возникновения неприязни к Магеллану. Впрочем, перевод на крупнейший корабль флотилии вряд ли можно было считать унижением; это демонстрирует скорее уверенность Магеллана в своем соотечественнике, чье присутствие на «Сан-Антонио», как он рассчитывал, должно было укрепить позиции Алвару де Мескиты, ставшего капитаном при сомнительных обстоятельствах. Но если это решение Магеллана было вызвано доверием к Гомешу, оно оказалось, как мы увидим, глубоко ошибочным.

Удивительно поздно – лишь 13 декабря – была зафиксирована следующая высадка на берег, в гавани, которую легко определить по описанию Альбо: низинный остров в устье реки с илистым дном, изрезанной узкими заливами и мелкой слева по курсу при входе в нее. Это был залив Гуанабара в эстуарии реки Рио-де-Жанейро, который путешественники назвали в честь святой Люсии, чей день как раз отмечался[440]. Современный город Рио-де-Жанейро расположен чуть к югу. Либо флотилия бездельничала на мысе Санто-Агостиньо в течение всех 13 дней, что Пигафетта отметил как проведенные в Бразилии, либо путешественники все же провели исследования близлежащего побережья. В окрестностях бухты они оставались до 27 декабря[441]. Нужно было пополнить запасы еды и питья и провернуть множество дел.

Отсроченная смертная казнь Антонио Соломона была проведена 20 декабря. Согласно малоправдоподобной, но все равно любопытной истории, Магеллан привел в исполнение еще один приговор: он заковал в железа двоюродного брата своей жены Дуарте Барбозу, чтобы тот не остался в Бразилии[442]. Почти невероятно, чтобы Магеллан проделал такое именно с Барбозой, но Бразилия действительно казалась многим европейцам той поры привлекательным местом, по крайней мере на какое-то время. Мореплавание – профессия не для людей приземленных и лишенных духа приключений. Тем, кто не особенно скучал по домашнему уюту, Бразилия действительно могла в какой-то степени казаться «Землей без зла», которую искали тупи. Пигафетта перечислял ее преимущества: высокая, по слухам, продолжительность жизни, изобилие пищи, сексуальное гостеприимство и женщины с ненасытными аппетитами: «За один топор или большой нож мужчины отдавали нам в рабыни одну или двух своих дочерей… Одна прекрасная молодая женщина пришла на флагманский корабль… лишь с целью найти то, что может предоставить ей удача»[443]. Выражение «удача», примененное Пигафеттой, как указывает его лучший переводчик на английский Теодор Кэчи, свидетельствует о сексуальном хищничестве. «Находясь там в ожидании, она обратила внимание на каюту штурмана и увидела гвоздь длиной больше пальца. Вынув его самым очаровательным образом, она просунула его между губами своей вагины и, низко склонившись, немедленно удалилась»[444]. Место, которое она выбрала для сокрытия своей добычи, было, вероятно, вызвано соображениями безопасности, поскольку она понимала, что украденный ею предмет ее соплеменники сочтут ценным; но весь этот эпизод подкреплял представления о сексуальной утопии, о которой часто мечтали европейцы, думая о далеких желанных землях.

Большая начитанность и завышенные ожидания окрашивали наблюдения Пигафетты. Однако его интерес к этнографии был неподдельным, а данные, которые он собрал о жителях Бразилии, слишком важны и интересны, чтобы отнестись к ним с безразличием, которое выказывают многие читатели. Он провел в этой стране не так много времени, как в Патагонии или на Филиппинах, так что часть собранного им материала основана не на личном опыте, а порой на ошибочных предположениях, выводах и аналогиях, почерпнутых из того, что он когда-то прочитал сам или о чем ему рассказал Жуан Карвалью.

К первой категории принадлежит практически все, что он якобы знал об обитателях первого порта захода в Бразилию: об обширных размерах страны, которую они населяли; о длинных домах, в которых они вроде бы жили; об отсутствии одежды – не то невинном, не то дьявольском – и, соответственно, отсутствии стыда; о гамаках, в которых они спали, обогреваемые разведенными на земле кострами; об их каноэ с веслами, «напоминающими ухваты», которые описывал еще Колумб; о странном нежелании местных жителей опознать ужасных чудовищ, которыми населяли эти земли средневековые картографы; о технологиях каменного века; о безразличии к любому праву, кроме естественного; об имеющемся у них убеждении в том, что европейцы «сошли с неба», что доказывает не столько достоверность пересказа, сколько то, что эффект чужака часто связан с появлением людей с божественного горизонта; об отсутствии какой-либо определенной религии[445].

Все эти детали могли относиться к карибским или околокарибским племенам в той же или даже большей степени, чем к тупи, и могли быть попросту списаны у предыдущих авторов. Яркий пассаж о том, как «черные, нагие, остриженные догола, они походят во время гребли на гребцов на стиксовом болоте» (asimigliano, quando vogano, a quelli de la Stigia palude) звучит как аллюзия на Античность, достойная пера Педро Мартира. Однако на самом деле это отсылка, как отметил аргентинский ученый Антонио Герби, к нагим, покрытым слизью злобным обитателям болот из Дантова «Ада»[446]. Данте был необходимой частью образования любого итальянского дворянина. Цитировал его и Веспуччи[447].

Образ «стиксова болота» с трудом согласуется с остальным материалом, который Пигафетта почерпнул из книг и который рисует людей, готовых к Божественному искуплению: полностью разумных, не затронутых жуткими уродствами, только и ждущих обращения в христианство. Впрочем, некоторые наблюдения самого Пигафетты соответствовали этому оптимистическому взгляду или даже создавали еще более благоприятное впечатление. Нагота, которая была литературным общим местом и могла свидетельствовать о невинности, предании себя Богу, безумии или дикости, в реальности оказалась не такой уж нагой: и собственные наблюдения Пигафетты, и описания других путешественников говорили, что по особым случаям туземки облекаются в луковицеобразные платья из ярких перьев. «Естественный» образ жизни, на который намекал Пигафетта, – не с точки зрения романтики или экологии, но с точки зрения в лучшем случае иносказательного одобрения первозданной дикости, – кажется в какой-то степени цивилизованным, если принять во внимание упоминания Пигафетты о ведении сельского хозяйства: здесь одомашнивали свиней пекари и выращивали маниок и саго. Сексуальная распущенность, судя по некоторым его замечаниям, умеряется образцами супружеской верности. Более того, оказывается, что «цвет кожи у них не черный, а желтоватый» (non sono del tuto negri, ma olivastri). Быть чернокожим в Европе эпохи Возрождения необязательно было плохо: большинство широко известных изображений чернокожих людей были либо изображениями одного из волхвов на празднике Богоявления, либо портретами любимых, обласканных или профессионально компетентных рабов; с другой стороны, черная кожа вызывала множество негативных ассоциаций, как, например, в Дантовой сцене «стиксова болота», так что в целом иметь «желтоватый» (точнее, оливковый) цвет кожи было лучше[448]. Но прежде всего Пигафетта считал, что местные жители выказывают своего рода предрасположенность к благочестию, как будто Бог частично дал им откровение для подготовки к их обращению: во время мессы «туземцы стояли на коленях с таким покаянным видом и поднятыми горé сложенными руками, что видеть их такими доставляло истинную радость… Этот народ можно легко обратить в веру Иисуса Христа»[449].

С другой стороны, информация, полученная от Жуана Карвалью, касалась морально сомнительного обычая – каннибализма. Участники экспедиции хорошо знали о так и не разрешенном средневековом споре относительно порядка творения. Этот порядок был иерархическим: никто не сомневался, что образы «лестницы» творения и «цепочки бытия» соответствуют реальности. Не вызывало особенно серьезных возражений место человечества где-то наверху, сразу под ангелами, и божественно предопределенное подчинение человечеству всех остальных созданий. На витраже в нефе Леонского собора отлично видна вся эта схема. Под святыми во славе и смертными людьми звери топчут землю, из которой поднимаются растения. Но сколько ступенек у этой лестницы – и сколько звеньев в этой цепи?

Главные споры велись вокруг существ, известных лишь понаслышке – из античных текстов, народных легенд или библейских аллюзий, в особенности similitudines hominis – монстров, которые физически настолько отличаются от людей, что это исключает их из числа разумных и подлежащих спасению, как считал святой Альберт Великий, или же могут быть разновидностью человеческой красоты, доступной Богу, но скрытой от несовершенного человеческого взгляда, по мнению святого Августина. Следует ли поместить этих монстров в число людей, зверей или в какую-то промежуточную категорию?

Августин перечислял наиболее распространенные легенды о чудовищах: «Говорят, например, будто некоторые имеют один глаз посредине лба; у некоторых ступни обращены назад; другие имеют природу обоих полов: правую грудь имеют мужскую, левую – женскую, и, поочередно сообщаясь, и оплодотворяют, и рождают; у иных нет рта, а поддерживают они жизнь только посредством дыхания через ноздри; некоторые имеют рост вышиною в локоть, и греки называют их, от названия локтя, пигмеями; иные женщины зачинают в пятилетнем возрасте и не живут дольше восьми лет. Рассказывают также, будто есть народ, который имеет ноги, состоящие из одних голеней, колен не сгибает и отличается удивительной быстротою: их называют скиоподами, потому что в летнее время, лежа навзничь на земле, они прикрывают себя тенью от ног; некоторые, не имея шеи, имеют глаза в плечах. Есть будто и другие породы людей, или якобы людей, мозаичные изображения которых, заимствованные из книг, содержащих рассказы о разного рода диковинках, находятся на приморской улице в Карфагене. А что сказать о кинокефалах, собачья голова которых и лай скорее выдают их за животных, чем за людей?»

Августин указывает, что люди не перестают быть людьми оттого, что странно выглядят или появляются из чрева матери с физическими особенностями. «Итак, нам не должно казаться несообразностью, что как в среде тех или других отдельно взятых народов обнаруживаются некоторые человеческие уродства, так и в целом человеческом роде есть известные народные уродства»[450][451]. Многие читатели соглашались с ним; в их числе был и автор хроники путешествия Магеллана гуманист Максимилиан Трансильван, который считал одним из научных достижений экспедиции подрыв веры в реальность мифических существ[452]. Сохранившаяся с XII века часть церкви аббатства Везле, известного всему христианскому миру благодаря посещавшим его паломникам, содержит яркое изображение Страшного суда[453], где Христос в величии своем метает молнии из кончиков пальцев; среди собравшихся на суд есть хромые и одноногие, искалеченные и деформированные, а также те самые монстры, описание которых Августин почерпнул из античных источников. В православной церкви один кинокефал даже стал святым: святой Христофор часто изображается с собачьей головой. Идея ясна: нормальный внешний вид для спасения души не требуется.

Моральные уродства прощались не так легко, особенно если они считались преступлениями против природы. Стандарты естественности, впрочем, меняются. Строго говоря, любой грех и любое зло, что мы совершаем, естественны для нас, и невозможно действовать иначе, кроме как в согласии со своей природой. Однако мало кто из современников Магеллана согласился бы с этой точкой зрения. Содомия была противоестественна: за нее Магеллан приговорил двух членов своей команды к смерти. То же отвращение вызывал и инцест. Богохульство, как утверждали многие юристы и богословы, тоже было нарушением естественного права, поскольку в человеческой природе было хвалить Бога. Человеческие жертвоприношения, несмотря на множество примеров нарушения неприкосновенности человеческой жизни в то время, считались противоестественным способом умерщвления. Особенный ужас вызывал каннибализм – возможно, дело было в том, что, как показывали наблюдения уже того времени, в природе он встречался редко, по крайней мере у млекопитающих. Все подобные преступления лишали виновных защиты естественного права, так что их можно было обратить в рабство или предать смерти[454]. Карвалью пояснял, что тупи «не съедают труп целиком, но каждый отрезывает по кусочку и уносит его домой, где и коптит его. Затем каждую неделю он отрезает небольшой прокопченный кусочек и съедает его вместе с другой пищей»[455]. Согласно европейским правовым традициям, каннибализм, будучи нарушением естественного права, лишал тех, кто его практиковал, любых возможностей защитить свою независимость и свободу от посягательств завоевателей и работорговцев. Поэтому данный пассаж Пигафетты нес в себе политический и экономический заряд. Впрочем, помимо свидетельства самого Карвалью, который жил среди тупи, их ритуальный каннибализм подтверждают рассказы многих наблюдателей и путешественников XVI века.

Однако Пигафетта первым не только представил обоснование каннибализма, но и, на мой взгляд, понял его истинную природу. Хорошо известна апология каннибализма, созданная в 1550 году Лас Касасом: он указывал, что это универсальный человеческий обычай, известный в истории всех народов, включая предков римлян и испанцев. Если зайти достаточно далеко, то под краеугольным камнем любой цивилизации можно обнаружить кости с каннибальских пирушек. Гонсало Фернандес де Овьедо знал об этом, хотя и не высказывал схожих моральных соображений в защиту людоедства[456]. Еще более знаменито эссе Монтеня «О каннибалах», опубликованное в 1580 году: в нем содержатся обвинения в адрес европейцев в том, что они пользуются каннибализмом, чтобы отвлечь внимание от собственных постоянных и еще более возмутительных отступлений от естественного права. Не так известно лестное сравнение Жаном де Лери каннибалов тупи с более достойными порицания гугенотами, вынужденными прибегнуть к каннибализму во время осады Сансера в 1573 году, но и оно в то время получило свою порцию внимания[457]. Однако Пигафетта заслуживает похвалы по меньшей мере за столь же важное замечание о каннибализме тупи: «Они едят мясо своих врагов, и не потому, что оно было вкусное, а таков уж установившийся обычай»[458]. Продолжая, он приводит две причины этого: месть, что он иллюстрирует историей пожилой женщины, которая, увидев одного из убийц своего единственного сына, «вспомнив сына… накинулась на него, как разъяренная сука, и укусила его в плечо»; а также память – «чтобы помнить о своих врагах»[459].

Похоже, что Пигафетта осознал факт, который долго ускользал от внимания многих исследователей каннибализма: как правило, в нормальных условиях каннибализм – это не способ насыщения или тем более смакования пищи, но моральное деяние, порой имеющее целью уважительное захоронение мертвого тела, а в других случаях выражающее моральные чувства – любовь, месть или благочестие, – или же служащее для присвоения опять-таки моральных качеств жертвы. Практически всегда каннибализм служит для самопреобразования и ритуализации взаимоотношений едока и едомого. Именно так он работает у племени гими в Папуа – Новой Гвинее или у уари в Амазонии, где женщины из уважения едят своих мужчин, или у новогвинейских хуа, которые поедают тела, чтобы сохранить ну – жизненную жидкость, которая, по их мнению, не возобновляется в природе. Среди ацтеков поедание отдельных кусочков тела военнопленного должно было способствовать обретению его мужества. На Фиджи человеческое мясо было пищей богов, которое поедалось «по мифическому общественному договору»[460]. Конечно, есть случаи, когда в игру вступают другие мотивы – например, выживание, как в «морских обычаях», в случаях массового голода или иррациональной ярости, как в печально известной истории жителей французского Отфая, которые съели хорошо известного, пользовавшегося общим уважением местного дворянина, заподозрив в нем прусского шпиона; или же при самых омерзительных проявлениях психопатологии, как у Джеффри Дамера из Милуоки, чей холодильник в 1991 году оказался полон частей человеческих тел[461].

Последним вкладом Пигафетты в этнографию тупи стал лингвистический. Этнография эпохи ренессансного гуманизма всегда была охоча до списков слов на экзотических языках как пособия по сравнительной филологии, а главным образом при поиске праязыка всего человечества, которым ученые занимались в первую очередь с XIV по XVII век. Как мы увидим в последующих главах, Пигафетта прилежно собирал лексическую информацию. Однако у тупи, вероятно из-за слишком краткого пребывания флотилии в Бразилии, он записал не так много. Слова, которые он приводит для ножа – tacse – и для ножниц – pirame, – действительно выглядят словами из языка тупи и напоминают те, что записал в свой словарь французский купец Жан Лами, побывавший на том же побережье в 1540-х годах[462]. Этими товарами бразильский рынок наполнялся десятилетиями[463]. С другой стороны, слово maiz, которое также содержится в перечне Пигафетты, или что-то подобное никак не может быть исконным словом из языка тупи. Оно происходит от слова или словосочетания из аравакских языков, было впервые записано Колумбом и подверглось латинизации Педро Мартиром в виде maizium – только тогда Пигафетта впервые его использовал. Если только тупи не переняли это слово у самих араваков или европейских купцов и путешественников, Пигафетта явно почерпнул его наряду с другими словами карибского происхождения из каких-то книжных источников и ошибочно приписал бразильским племенам. Местные слова для обозначения домов, гамаков, каноэ и вождей отсутствуют в его перечне, но содержатся в его описаниях жителей Бразилии; при этом все они имеют аравакское происхождение и присутствуют в трудах Колумба и Педро Мартира[464].

Корабли провели в устье реки Рио-де-Жанейро две недели, воспользовавшись случаем пополнить свой запас продуктов свежей пищей. Теперь они находились на том берегу, где в ходе предыдущих экспедиций вполне можно было просмотреть пролив. И по журналам штурманов видно, что теперь флотилия продвигалась медленно и осторожно, проверяя каждый залив. Они покинули Паранагуа в последний день 1519 года и, попав на встречное Фолклендское течение, которое еще более замедляло их ход, 10 января 1520 года наткнулись на эстуарий с «холмом в форме шляпы»[465]. Внезапная буря ненадолго скрыла от них землю. Когда горизонт расчистился, Карвалью увидел береговую линию, которую опознал как место, где тремя годами ранее встретил свою смерть Хуан Диас де Солис. Они находились на границе мира, который некоторые из них знали лично или по достоверным отчетам. Португальцы называли этот мыс Кабо-де-Санта-Мария и знали его как последнюю точку, которой достигали в своих плаваниях[466].

Пресная вода, которую набрали в устье Ла-Платы, вероятно, убедила Магеллана в бессмысленности дальнейшего исследования эстуария. Мелководье тоже не обещало ничего хорошего. Впрочем, теоретически могло быть так, что река или реки, приносившие в море пресную воду, могли впадать в пролив, так что выход в открытое море к западу оказался бы возможным. Обширность устья – 220 километров в ширину – подпитывала эту иллюзию. Пигафетта действительно, судя по всему, полагал, что пролив здесь будет вот-вот найден, – по меньшей мере до изысканий, предпринятых Магелланом: «Одно время полагали, что отсюда можно выйти в Южное, то есть Полуденное море»[467]. Начались исследования территории. 12 января Магеллан отправил на рекогносцировку «Сантьяго». Пока корабли запасались древесиной и водой – с осторожностью, помня о том, что погубило Солиса, – шлюпки пытались пройти заливы на другой стороне эстуария. Хуан Серрано провел свое судно довольно далеко вверх по реке, пока не начались отмели; постоянное мелководье доказывало, что никакого пролива там нет. Меж тем знамения становились все более дурными. Один юнга 25 января упал за борт и утонул. Через несколько дней случилась драка, в которой погиб матрос[468]. Флотилия вновь отправилась в путь 3 февраля.

С этого момента на юг пробиваться пришлось медленно. Течение, которое несло корабли вдоль побережья Бразилии, теперь обратилось против них. Участились бури. Например, 12 и 24 февраля яростные ветры выносили флотилию в открытое море на три дня. Затем корабли рассеяло штормом. Наступили холода. 27 февраля посланную на берег какого-то островка за водой партию отрезало от экспедиции бурей. Последовали еще шесть дней яростных штормов, и флотилия снова потеряла из виду землю и чудом не села на мель, пока на выручку, по словам Пигафетты, не явились святой Эльм, святой Николай и святая Клара – специалисты именно по помощи морякам, после чего волны угомонились[469]. Франсиско Паскасио Морено плавал вдоль этого побережья уже в 1876 году во время исследования реки Санта-Крус и признавался, что здешние широты внушали ему ужас: стонущие мачты, доходящие до самого вороньего гнезда волны, чувство опасности от невозможности держаться ближе к берегу в бурном море[470].

Даже если бы погода была более благоприятной, Магеллану все равно нужно было тратить много времени, нащупывая нужный курс методом проб и ошибок и исследуя каждый залив в надежде на то, что он окажется долгожданным проливом. Например, 24 февраля его задержал, внушил ложные надежды и разочаровал залив Сан-Матиас (или Сан-Мартин, как назвал его сам Магеллан). Негостеприимный берег не давал убежища от падающей температуры и усугубляющихся ветров, но 27 февраля им удалось найти бухту, которая изобиловала пингвинами и тюленями – по словам Пигафетты, в неисчислимом количестве: «…за один час мы нагрузили ими все пять кораблей… Они такие жирные, что вовсе не было необходимости ощипывать перья, – мы попросту сдирали с них кожу»[471].

Трудно выяснить точный маршрут флотилии по всем этим отмелям и бухтам, островкам и заливам, потому что вычисления широты штурманами расходились. Опытные мореходы могут «по ощущениям» от своего местонахождения приблизительно сказать, где это место располагается по отношению к другому месту с известной широтой. Щурясь на солнце или глядя на Полярную звезду (пока она видна), можно сделать грубое, но достаточно надежное предположение о широте местности, если у вас достаточно опыта. Но такие методы давали слишком приблизительные результаты, так что нам не удается точно реконструировать местонахождение кораблей во время медленного этапа путешествия по изрезанному побережью в конце лета (февраль в Южном полушарии – летний месяц) 1520 года: мысы или бухты были слишком близки друг к другу, чтобы строить догадки и предположения. Все точные методы зависели от погодных условий. Колумб уподоблял навигацию «божественному прорицанию», а Веспуччи воображал себя волхвом, призывающим небеса. Впрочем, частично это было связано с тем, что они хотели подобными мистификациями добиться уважения команды, а частично с тем, что они скрывали собственную некомпетентность. Они пользовались самым простым, самым любительским методом из доступных: в северных широтах считали часы дневного света при помощи склянок и оценки прохождения звезд рядом с Полярной и вычитали результат из двадцати четырех; после этого они могли узнать соответствующую широту из печатных таблиц[472]. Но даже для такой элементарной процедуры звезды должны были быть видны, таблицы точны, а память юнги, который переворачивал песочные часы, – надежна.

Для более технически совершенных методов, применяемых профессионалами, нужно было хотя бы немного ясного неба между облаками. Высота любого небесного светила над горизонтом была ключом к расчетам, которые мог провести любой обученный мореход. Полуденное солнце или – в Северном полушарии – Полярная звезда служили для этой цели самыми удобными объектами, поскольку они хорошо видны и использовались составителями печатных таблиц, с помощью которых можно было проверить данные с небес. К тому же солнце, разумеется, монополизировало небо большую часть любого дня. Альбо – или тот, кто вел его журнал, – полностью полагался на солнце и пользовался четырехлетней таблицей, идентичной той, которую опубликовал в Севилье Мартин Фернандес де Энсисо[473].

В Южном полушарии для тех же целей можно было взять любую звезду Южного Креста, зато печатные таблицы не могли помочь в сверке данных. Когда небо было ясным, мореходы, как правило, обрабатывали небесные данные с помощью астролябии, но для использования на корабле вполне годился и обычный квадрант или квадрант Дэвиса: все это отлично работало на спокойном море, но никак не помогало в плохую погоду. Почти весь март – со 2-го по 31-е число – Альбо не видел солнца. Некоторые из вычислений, сохранившихся в путевых журналах экспедиции Магеллана, были сделаны на суше, но и в этом случае требовалось ясное небо.

Иными словами, участники экспедиции в прямом смысле не понимали, где они находятся, пребывая где-то у берега на краю известного мира. Нервы путешественникам трепали и многие другие обстоятельства: усиление холодов и опасные для жизни бури; ощутимое сокращение светового дня и окончание лета; постоянное встречное течение; неоднократные разочарования тем, что все предполагаемые проливы один за другим оказывались заливами и вели в никуда; сокращение пайков и переход на питание жирными и невкусными животными; берег каннибалов с одной стороны и яростное море – с другой. Борьба фракций, естественные антипатии, межнациональная вражда, атмосфера таинственности и подозрений – все это превратило флотилию в малоприятный мирок с самого начала плавания. Теперь же, когда корабли замедлили ход, раздоры только усилились.

В высоких сороковых южных широтах, по позднейшим воспоминаниям Магеллана, союз офицеров разных кораблей возобновил попытки заставить Магеллана следовать приказам. «Другие капитаны, вместе с упомянутым Картахеной (который был все еще под арестом на корабле Гаспара Кесады. – Авт.), потребовали от указанного Магеллана держать совет с офицерами, чтобы он объявил им маршрут, по которому хочет идти, и чтобы он перестал блуждать в неизвестности»[474]. По меньшей мере в одном пункте Элькано преувеличивал: все «другие капитаны» едва ли могли бы объединиться, поскольку Алвару де Мескита едва ли принял бы участие в заговоре против своего родственника, от которого он во многом зависел.

Однако можно верить Элькано, когда тот сообщает, что у офицеров возникли новые страхи: они опасались, что Магеллан заставит их зимовать в негостеприимных широтах и у них кончатся запасы провианта. Согласно свидетельству Элькано, капитаны говорили: «И пусть он [Магеллан] не выбирает порт для зимовки и траты рациона, а продолжает путешествие до того места, где можно будет вынести холод»[475]. Понятно, что именно Элькано хотел внушить королевским чиновникам этой информацией: «другие капитаны» хотели следовать указаниям короля и без задержки продолжать поиски пролива. Как только пролив был бы найден, можно было бы сразу же повернуть на север, в более теплые воды. Элькано пытался обмануть расследователей. Поскольку местонахождение пролива оставалось тайной, а само его существование представлялось сомнительным, то требования, которые он вкладывал в уста капитанов, выглядели бессмысленными. Настоящим пунктом расхождения был вопрос о том, не стоит ли отказаться от дальнейшей экспедиции или переключиться на восточный маршрут к мысу Доброй Надежды, который был уже разведан, но отправиться по нему мешало эксклюзивное право португальцев на навигацию в этом направлении. Отправиться на Молуккские острова восточным путем значило нарушить королевские приказания еще более дерзко, чем все, что до этого сделал Магеллан. Враждебные лагеря готовились к открытой стычке. Наблюдались предпосылки для своего рода классовой борьбы. Показания, которые португальские расследователи впоследствии взяли у тех членов экспедиции, что попали к ним в плен, гласили, что «низкий народ, большинство» (la gente baja, la mayoría) поддерживали Магеллана и что большинство простых матросов были на его стороне (los marineros estaban bien con Magallanes) или по меньшей мере ничего не имели против его командования. Это вполне вероятно: проступки Магеллана на тот момент были очевидны только офицерскому составу, а оскорбительны лишь для фракции, сложившейся вокруг Картахены.

Более того, продолжалось противостояние между кастильцами и португальцами. Элькано жаловался, что родственники Магеллана «били и унижали кастильцев» (maltrataban e daban palos a los castellanos).

Где-то у патагонского побережья, среди бурь и огорчений, Картахена и Кесада, формально заключенный и тюремщик, а на деле старые приятели и товарищи по заговору, предложили Элькано принять участие в планируемом мятеже. Элькано утверждал, что бунт был продиктован верностью королю. По его словам, они попросили, «чтобы он оказал им услуги и помощь, дабы они смогли сделать так, чтобы приказания короля исполнялись точно как указано в его инструкциях»[476]. Он согласился.

«И этот свидетель, – жаловался он, – следовал приказаниям, за что попал под арест, пытаясь заставить указанного Фернандо де Магальянеса тоже им следовать»[477]. Заговор, к которому примкнул Элькано, принес чудовищные результаты, о которых и будет рассказано в следующей главе.

Сначала они увидели «скалы, подобные башням». Потом появилось множество островов в бухте. Один из них они избрали своей ставкой. В июне 1578 года, когда Фрэнсис Дрейк в ходе самого потрясающего и амбициозного из своих пиратских рейдов на испанские владения сошел на берег залива Сан-Хулиан на территории современной Аргентины, его люди обнаружили остатки виселицы, сколоченной не то из сосны, не то из ели. Она стояла «на суше близко к морю… и покосилась, а под ней лежали человеческие кости». Из «твердой и целой ее части», как записал фанатичный и узколобый, но достойный доверия капеллан Дрейка, «наш бондарь сделал кружки или чашки, чтобы подобная компания могла из них пить, но моя мне не очень-то нравилась»[478].

Бревна, из которых изготовили столь мрачные сувениры, – это все, что осталось от сооружения, на котором Магеллан повесил нескольких бунтовщиков и выставил четвертованные тела тех, кого обезглавил.

Дрейк знал об этой истории. Магеллан был в своем роде незримым спутником в путешествии, ставшем первым английским кругосветным плаванием. Почти все рассказы о той экспедиции, включая собственные воспоминания Дрейка, содержат частые упоминания его предшественника – и как образец для подражания, и как соперника. По собственной оценке Дрейка, он «во многих отношениях опередил благородного моряка Магеллануса и значительно превзошел его увенчанный лаврами успех»[479].

Английские моряки, обнаружив виселицу, сразу поняли, что это такое. Трудно противиться впечатлению, что Дрейк избрал залив Сан-Хулиан не только как пункт, где можно было пополнить запасы пресной воды, собрать хворост, приобрести у местных жителей съестные припасы и переждать южную зиму, но и за символические ассоциации – как место казни. Он собирался последовать примеру Магеллана и самостоятельно казнить нескольких предполагаемых предателей.

Магеллан прибыл сюда 31 марта 1520 года, в канун входа Иисуса в Иерусалим. Только что окончилось солнцестояние. Экспедиция забралась чуть южнее 49 ° южной широты. Шансы найти пролив до зимы и повернуть на север, в более теплые широты, стремительно таяли. Единственный путь к возможному проходу лежал дальше на юг – к удлиняющейся ночи и усиливающимся холодам. Согласно Трансильвану, повествование которого здесь значительно расходится со всеми остальными сохранившимися свидетельствами, однако полно таких ярких деталей, что автор явно пользовался рассказами очевидцев, бухта сначала привлекла внимание путешественников, поскольку показалась похожей на вход в пролив (sinus hic vastus videbatur et speciem freti referre)[480]. В этом отношении она не оправдала надежд так же, как и все предыдущие: побережье по-прежнему тащило их на юг, к неведомым опасностям.

Погода стояла ужасная: испанцам было холодно, обшивка кораблей не всегда выдерживала частые бури. Поэтому укромная бухта хотя и не была входом в пролив, но по крайней мере давала убежище. Узкий, стесненный вход в нее можно было легко защищать от предполагаемых захватчиков снаружи и дезертиров изнутри. Из-за недостатка провианта и необходимости в ремонте судов Магеллан предвидел – или понял впоследствии, – что необходима долгая стоянка для починки и отдыха на зимних квартирах, которые он и предложил построить на берегу. Пигафетта, который всегда выступал на стороне Магеллана, писал просто: «Так как наступила зима, то суда остановились в одном безопасном для зимней стоянки порту»[481]. Для флегматичного штурмана Франсиско Альбо, чьи интересы всегда были непосредственно связаны с его работой, чистка днищ кораблей была основной задачей и главным мотивом для остановки. В своем путевом журнале он даже не упоминает о событиях, которые произошли во время стоянки, – о кризисе управления и обвинении жертв Магеллана[482]. Трудно, однако, отделаться от ощущения, что Магеллан уже во время прибытия в бухту Сан-Хулиан был сосредоточен на поисках способов устрашения соперников, возмездия врагам и их полного искоренения. Он нанес удар не только потому, что для того сложились благоприятные условия: потребность в самоутверждении, порой максимально жестоким образом, проистекала из его характера и жизненных ценностей. Лопес де Гомара, который был еще мальчиком, когда впервые узнал о путешествии Магеллана, резюмировал события в заливе Сан-Хулиан с тщательно отмеренной иронией: «Будучи исполненным духа и чести, он показал зубы» своим врагам (Mostrándoles dientes, como hombre de ánimo y de honra)[483]. Скорость, с которой стали разворачиваться события, предполагает, что они были спланированы заранее.

Свидетельства очевидцев здесь расходятся: согласно Трансильвану, мятеж и убийства, которыми он завершился, произошли ближе к концу пребывания в бухте. Свои данные он по меньшей мере частично брал, по собственному утверждению (подкрепленному свидетельством его собрата по перу Гонсало Фернандеса де Овьедо), из защитной речи мятежника Хуана Себастьяна Элькано, которую тот произнес после того, как довел уцелевших участников экспедиции до Испании[484]. Однако хронология, которой придерживался Трансильван, – его личная. По его словам, нарушение порядка произошло после долгой и неуютной зимовки, которая возродила «старую извечную вражду между португальцами и испанцами, тем более что Магеллан был португальцем»[485]. Когда Магеллан наказал ропщущих, то, по словам Трансильвана, обратил их в мятежников.

Решающее доказательство того, что Магеллан читал рыцарские романы, получая образование при португальском дворе, – его постоянные отсылки к «Книге Прималеона», титульный лист испанского издания 1535 года которой мы приводим (Primaleon: Los tres libros del muy esforçado cavallero Primaleon et Polendos su hermano hijos del Emperador Palmerín de Oliva – «Три книги весьма храброго рыцаря Прималеона и Полендоса, его брата, сыновей императора Пальмерина де Оливы». Магеллан назвал своего пленника, захваченного на юге Американского континента, Патагоном в честь персонажа этой книги – гиганта, чьи физические и психологические характеристики Магеллан и его люди находили и в местных жителях. Соответственно, Патагонией был назван и весь регион. Встречи с великанами нередки в романе, одна из них изображена на приводимой иллюстрации: Прималеону противостоит великан Гатару, который удерживает на своем острове зачарованную деву. На заднем плане виден луковичный купол, отвечающий за экзотику, а виселица и засохшая ветка вызывают чувство опасности. Судя по всему, Магеллан спланировал собственное возведение в рыцарство по образцу того же Прималеона. Национальная библиотека Испании

Это весьма убедительное изложение, но оно неверно: здесь, как и в других частях книги, Трансильван свел воедино несколько событий, что и неудивительно, ведь он стремился как можно быстрее закончить книгу и опубликовать ее раньше потенциальных конкурентов. Другие источники сходятся в том, что роковые события имели место в самом начале зимовки – «как только мы вошли в бухту», по словам Пигафетты[486].

Еще до того, как появились какие-либо сигналы, не говоря уже о проявлениях потенциального мятежа недовольных, Магеллан подготовил превентивный удар. Если верить позднейшим воспоминаниям Хинеса де Мафры, то капитан-генерал, прибыв на Сан-Хулиан, первым делом созвал команду собственного корабля и сообщил им «со сладкими речами и большими обещаниями» (con palabras dulces y grandes promesas), что другие капитаны планируют убить его на пасхальной мессе на следующей неделе[487]. Памяти Мафры можно было верить не всегда, но ему, как ревностному стороннику Магеллана, не было нужды придумывать ни «сладкие слова», ни горькие предсказания. Так или иначе, Магеллан разоблачил и наказал предполагаемых заговорщиков в течение нескольких дней: первые приговоры и казни случились в субботу перед Пасхой – возможно, чтобы вызвать ужас у колеблющихся, которые все еще ставили под сомнение власть Магеллана или его решимость. После конфликтов, случившихся еще в ходе пересечения Атлантики, результат был предсказуем. Когда мангуст сражается с коброй, бессмысленно жаловаться на нарушение правил игры. Победит тот, кто нападет первым. Трения во флотилии нарастали с момента отплытия из Испании, и ситуация требовала разрешения. Магеллану нужна была возможность разгромить клику офицеров, которую внедрил в экспедицию Фонсека и которая группировалась вокруг Хуана де Картахены. По источникам трудно понять, как Магеллану удалось добиться успеха. Некоторые рассказчики неправильно помнили события, воспроизводя их ход годы спустя: например, воспоминания Хинеса де Мафры полны полезных сведений, но местами противоречат его показаниям, которые он дал во время официального допроса ранее.

Во время этого допроса свидетели постоянно путались в показаниях, что можно списать на ненадежную память. Почти все историки неправильно воссоздали историю в заливе Сан-Хулиан, следуя за Антонио де Эррерой, который писал через 80 лет после произошедших событий и свел воедино разные эпизоды, которые никак не могли разворачиваться в изложенном им порядке и на самом деле, должно быть, разделялись между собой многими месяцами[488]. Однако если не поддаться искушению вставить в свое изложение все данные, пусть даже своекорыстные и малоправдоподобные, из всех сохранившихся документов, и избежать в поисках более систематизированной информации следования фантазиям первых историков, которые пытались составить связный рассказ или поддержать точку зрения, угодную своему патрону, все же можно получить на выходе вполне убедительное повествование.

Все началось в Пальмовое воскресенье, 1 апреля, когда Магеллан пригласил капитанов флотилии на обед после мессы. Обед с Борджиа? Или с Титом Андроником? Или с крестным отцом? Приглашение на смертельно опасную трапезу – общее место в искусстве со времен истории Авессалома и Амнона[489] вплоть до Агаты Кристи и итальянской мафии[490]. Обеденный стол – удобное место для убийства: жертве неловко за столом, она не вооружена ничем, кроме тупых столовых ножей, к ней легко подобраться сзади и перерезать горло или просто отравить. Поэтому, вероятно, мало удивительного в том, что из всех приглашенных явился только родственник Магеллана Алвару де Мескита. Луис де Мендоса и Антонио де Кока, которые, будучи назначенцами Фонсеки и союзниками Картахены, наверняка находились в проскрипционном списке Магеллана, рискнули посетить мессу, но от обеда отказались. Гаспар де Кесада и его номинальный узник Хуан де Картахена и вовсе блистали своим отсутствием[491].

Хотя Хинес де Мафра, вспоминая события годы спустя, перепутал Пальмовое воскресенье с Пасхой, его рассказ о разговорах на мессе довольно интересен.

Магеллан и Мендоса «явно неискренне» (con disimulado semblante) обменивались любезностями.

«Почему другие офицеры не пришли на мессу?» (Cómo no venían los demás capitanes a misa?) – спросил Магеллан.

Мендоса ответил, что не знает, и предположил, что, возможно, они себя плохо чувствуют[492].

Приглашение по меньшей мере вывело врагов Магеллана на чистую воду. Неизвестно, действительно ли он собирался нарушить долг гостеприимства и арестовать или убить своих гостей, но приглашенные проявили понятные признаки тревоги. Они проигнорировали приглашение, подобно гранд-дамам, смеющимся над пригласившей их выскочкой. После этого им оставалось только действовать. Отмененный обед стал сигналом к мятежу. Картахена и Кесада перешли к делу (если можно верить свидетелям событий) той же ночью.

Самое раннее свидетельство, которое у нас имеется, рисует яркую картину случившегося под покровом ночи. Этот документ далек от беспристрастности: это петиция, адресованная Магеллану Алвару де Мескитой, который требовал наказать заговорщиков и приводил свидетельства в поддержку своей точки зрения. Петиция была датирована 9 апреля – после событий прошло больше недели. У Магеллана было более чем достаточно времени, чтобы вместе с лояльными подчиненными придумать благоприятную для себя версию событий. Он официально подтвердил факт получения петиции 15 апреля и сообщил об удовлетворении прошения Мескиты через два дня; в тот день случилось мрачное предзнаменование – полное солнечное затмение. Таким образом, для сговора времени было еще больше.

Расследование происходило в четверг, 19 апреля, на борту «Сан-Антонио», под полным контролем Магеллана. О беспристрастии и речи не было. Свидетели подозрительным образом точно сходились в своих показаниях. Поэтому эти свидетельства ни в коем случае нельзя считать достоверными, но именно их Магеллан явно хотел представить миру. И это единственная версия, зафиксированная во время предполагаемого мятежа, а точнее, через три недели после него. Впрочем, ее общую достоверность подкрепляет тот удивительный факт, что ее в целом подтверждают показания тех мятежников, которым впоследствии все же удалось добраться до Испании. Сохранившаяся копия была сделана в Севилье в мае 1521 года с первичной рукописи писцов Мартина Мендеса и Санчо де Эредии, которые вели и допрос свидетелей; поэтому, если сделать скидку на незначительные погрешности при снятии копии, подлинность содержимого гарантирована[493].

В показаниях Мескиты сквозит праведное негодование, которое возвращает нас к тому моменту, когда соперничество между фракциями Магеллана и Картахены на борту «Сан-Антонио» приобрело особенно жесткий характер. «Я заявляю, – начинал свое сообщение Мескита в корректной юридической манере того времени, – что ночью того Пальмового воскресенья, 1 апреля нынешнего 1520 года, когда я был в своей каюте на указанном корабле и весь экипаж отдыхал, пришли Гаспар де Кесада, капитан корабля “Консепсьон”, и Хуан де Картахена, вооруженные, и с ними было около 30 вооруженных людей. Они вломились в мою каюту с обнаженными клинками и выволокли меня, приставив к груди острие».

Захватив корабль для своих мятежных целей, они повели своего пленника вниз «и они втолкнули меня в каюту Херонимо Герры, писца этого корабля, и надели на меня оковы, и, как будто этого им было недостаточно, закрыли дверь этой каюты на засов, а к тому же поставили у двери человека, чтобы тот не спускал с нее глаз»[494]. Рассказ подтверждали и другие свидетели. Педро де Вальдеррама, священник и судовой капеллан флагманского судна, утверждал, что бросил вызов Кесаде, призывая его вернуться к своему долгу цитатой из Псалма 17: «Cum sancto sanctus eris et cum perversis perverteris» («Со святыми ты будешь свят; а с развратным и сам развратишься»).

«Кто говорит это?» – бросил в ответ Кесада, не нуждавшийся в переводе.

«Пророк Давид».

«Тут нет никакого пророка Давида, отче»[495].

Присутствие Вальдеррамы на борту «Сан-Антонио» никак не объясняется. Впрочем, в диалог вполне можно поверить: священник, словно бы пытающийся оправдать грешника, духовного преображения которого он пытался добиться; и одержимый дьяволом злодей, откладывающий свои расчеты с Богом.

Хуан де Элорриага, штурман «Сан-Антонио», вмешался в разговор.

«Я требую от вас, – сказал он Кесаде, по всей вероятности, для соблюдения формальностей, – во имя Бога и короля Карлоса вернуться на ваш корабль, потому что сейчас не время бродить по кораблям с вооруженными людьми, а также я требую от вас освободить нашего капитана»[496].

Кесада отказался. Тогда штурман велел своим непосредственным подчиненным призвать экипаж к оружию «и потребовать освободить нашего капитана» (e demandemos nuestro capitán).

В ответ Кесада несколько раз ударил штурмана в руку[497] – или, по другим свидетельствам, нанес ему шесть ударов и оставил «умирать»[498] (так гласят самые убедительные рассказы о произошедшем). Чтобы прийти в себя, Элорриаге потребовалось два часа. Тем временем мятежники унесли его на «Консепсьон» и, по собственным утверждениям, сделанным позднее, пытались его вылечить. Но после долгой агонии он все же умер – 15 июля, согласно Declaración de fallecidos, своего рода списку мертвецов, составленному в Севилье в сентябре 1522 года, где перечислялись смерти участников экспедиции[499]. С помощью Антонио Коки Кесада обезоружил команду, которую судьба Элорриаги, видимо, серьезно обескуражила. Он запер все отобранное оружие, поместил под арест всех недовольных и поручил командовать пушечными расчетами Хуану Себастьяну Элькано, служившему канониром на корабле самого Кесады. При расследовании свидетели отмечали последовавший беспорядок на борту «Сан-Антонио»: постоянно поднимали и отдавали якоря, спутывали канаты и носились взад-вперед в замешательстве. Рассказчики прекрасно понимали, как вызвать ужас бюрократов, которые впоследствии будут разбираться в ситуации уже в Испании: главным обвинением должен был стать даже не мятеж, а анархия, нарушающая интересы короля и инвесторов. Отсюда, вероятно, настойчивое упоминание свидетелями «огромного ущерба товарам, которые были оставлены без внимания к их весу или объему открытыми, так что любой мог без помех забрать себе сколько угодно»[500].

На следующий день, 2 апреля, мятежники «раздавали еду без соблюдения правил» (daban pan a la gente sin regla) своим сторонникам[501]. Расхищение складов получило на следствии больше внимания, чем акты насилия, якобы совершенные мятежниками. Но что могло быть хуже разграбления королевского имущества? Оно было менее простительно, чем то, что Кесада, сражаясь с лояльными Магеллану людьми, «чуть не убил их своими ударами и не выдавал провизии»[502].

Показания, собранные в Испании у уцелевших мятежников, не подвергают сомнению свидетельства Мескиты. На допросах они сознались в том, что действительно захватили корабль Мескиты и заключили его под стражу, причем примерно в тех же словах, но, разумеется, без тона благородного негодования. Однако они заверяли, что их первоначальным намерением было не избить или похитить его, а попытаться убедить его перейти на их сторону и вместе с ними требовать от Магеллана подчиняться приказам короля.

Как и в предыдущих спорах в пути, они считали себя людьми короля, своего покровителя Фонсеку – королевским представителем, а своего вожака Картахену – назначенным королем руководителем. Они собирались не узурпировать командование, а осуществлять его в положенном им объеме, соблюдая королевские пожелания и требования. Они утверждали, что хотели убедить Мескиту выступить от их имени, поскольку боялись гнева капитан-генерала. Только когда Мескита отказался сотрудничать, его связали. Что же до Элорриаги, то его требования освободить Мескиту были подтверждены, как и его ранение, хотя мятежники и утверждали, что сами же вылечили его раны[503]. Но если и так, то их врачебного искусства хватило лишь еще на несколько дней жизни пострадавшего.

Картахена получил «Консепсьон», Кесада – «Сан-Антонио», а «Викторией» и так командовал член фракции Фонсеки Луис де Мендоса, так что заговорщики утром 2 апреля почувствовали себя достаточно сильными, чтобы диктовать свои условия. Их предложения сохранились в протоколах еще одного, столь же необъективного допроса, которому подверглись в мае 1521 года мятежники, бежавшие в Испанию[504]. Впрочем, подтверждение большей части данных этого документа содержится в протоколе допроса Мартина де Айямонте, юнги «Виктории», который дезертировал, попал в руки португальцев и 1 июня 1521 года был опрошен в Малакке[505].

Судя по этим данным, предложения мятежников были вполне разумными; но нужно помнить, что им грозил приговор за мятеж, который их показания могли приблизить или отвести. И если бы мятежники смогли захватить Магеллана, то нет никаких гарантий, что они оказали бы ему такой же почет, который обещали.

Требований было три, и все кажутся безобидными и умеренными. Во-первых, Магеллан должен соблюдать приказы, данные императором на всю поездку; конечно, разница в интерпретации этих приказов вызывала конфликты на протяжении всего путешествия. Во-вторых, он должен прекратить плести интриги, в которых его подозревали оппоненты. Эти подозрения не были конкретизированы, но, видимо, были связаны со страхами, вызванными угрожающим приглашением на обед. В-третьих, он должен был прийти к соглашению с теми, кто предлагал «то, что будет наилучшим образом служить Его Величеству»: иными словами, он должен был слушаться своих противников до конца экспедиции. Если бы он принял эти условия, их авторы обещали перестать именовать Магеллана унизительным – для него – титулом «ваша милость» (Vuestra Merced) и будут называть «ваша светлость» (Vuestra Señoría). Этот пункт может показаться современным читателям глупым, если они забудут о тонких градациях чинов и титулов, столь важных для Магеллана и его современников. В любом случае мятежники готовы были пойти на это.

Магеллан в ответ пригласил вожаков мятежа обсудить вопросы лично. Они отказались, добавив, что «не пойдут, чтобы он на них не напал». Нельзя не узнать в этом отсылку на последний случай общего сбора офицеров и агрессивные действия Магеллана во время его. Они выдвинули контрпредложение – встретиться на одном из кораблей под их контролем и «вместе выработать стратегию в согласии с приказами короля»[506]. Это был явный вызов: мятежники, судя по всему, надеялись на то, что их корабли превосходят оставшиеся у Магеллана по водоизмещению и количеству пушек, и готовы были применить силу, если устрашение не сработает. Встреча была невозможной: нейтральной почвы, на которой ее можно было бы провести, чтобы одна из сторон не чувствовала себя в опасности, не осталось.

В тот же день, 2 апреля, Магеллан предпринял следующий шаг: он послал на шлюпке письмо Луису Мендосе на «Виктории». Но письмо было лишь предлогом: шесть матросов и посланец капитан-генерала имели другие приказания. Когда Мендоса, возможно с улыбкой или смешком, ощущая себя в полной безопасности, распечатал письмо и начал его читать, Гонсало Гомес де Эспиноса вынул кинжал из-под полы и нанес им удар в шею капитана. Следующий удар пришелся в голову и довершил дело.

«Необходимость не признает законов». Убийство было отчаянной мерой: это преступление, возможно, помогает понять, почему корона отказалась чтить память Магеллана и выплачивать компенсацию его наследникам. Деяние было совершено в тот момент, когда с флагманского корабля прибыла вторая шлюпка, на которой находилось (по противоречивым сведениям) по меньшей мере 15 вооруженных людей под командованием свойственника капитан-генерала, Дуарте Барбозы. Не встречая сопротивления, они подняли флаг Магеллана. Вновь захваченный корабль и «Сантьяго» сомкнули ряды с «Тринидадом». Баланс сил между сторонниками и противниками Магеллана качнулся в другую сторону. Теперь все шансы были на его стороне.

На следующий день, во вторник 3 апреля, Картахена и Кесада, у которых осталось лишь два корабля, судя по всему, решили, что их лучший шанс – бегство. Однако узкий вход в бухту был блокирован флагманским кораблем. Последовали тщетные попытки убедить Мескиту, остававшегося у них в руках, вступиться за них; затем они решили использовать его в качестве заложника, чтобы он с носа «Сан-Антонио», приближающегося к «Тринидаду», крикнул Магеллану не открывать огонь. Этот план не имел шансов на успех. Той же ночью, сразу после наступления сумерек, пока вожди заговорщиков спали, некоторые члены экипажа подняли якорь и подвели «Сан-Антонио» ближе к флагману – якобы чтобы перейти на сторону капитан-генерала: по крайней мере, так они рассказывали по возвращении в Испанию. Их встретили пушечные выстрелы[507].

На палубу «Сан-Антонио» высадилась абордажная команда, члены которой стали задавать вопросы: «На чьей вы стороне?» (¿Por quién estáis?) Те, кто понимал свою выгоду, отвечали: «За нашего господина короля и за вас».

Кесаду, Коку и других вождей мятежа, находившихся на борту «Сан-Антонио», заковали в железо. На «Консепсьон» сопротивление тоже быстро подавили и посадили под арест Картахену. Мафра вспоминал, что тот сдался сам после того, как понял, что экипаж больше не на его стороне. Магеллан послал спросить, «за кого этот корабль». «За короля, – ответил Картахена, – и за Магеллана во имя его» (впрочем, Мафра испортил патетический эффект от этой явно выдуманной сцены, повторив свою обычную ошибку: он постоянно забывал имя Магеллана и называл того Себастьяном)[508]. Что было на уме у Картахены? Были его слова трусливыми или благородными? Он поставил все на кон и проиграл; козыри были в руках у Магеллана. Толку от бравады не было, но, возможно, имело смысл сохранять достоинство.

4 апреля тело Мендосы выволокли на берег, четвертовали в соответствии с обычным приговором, выносимым предателям, и вывесили на виселице pour encourager les autres[509]. 7 апреля наступила Страстная суббота – день, когда Христос пребывает в могиле и голос молитвы тщетен. Это был отличный день для узаконенного судом убийства. Чтобы избавить Кесаду от повешения, к которому его приговорил Магеллан, слуга отрубил ему голову. Тело четвертовали и подвесили рядом с гниющими останками Мендосы.

В тот же день Магеллан приговорил Хуана де Картахену и Педро Санчеса де Рейну – священника, обвиненного в разжигании мятежа, – к высадке на необитаемом острове[510]. Согласно показаниям самих мятежников, вина священника на самом деле состояла в том, что он отказался выдать тайну исповеди. Стал ли отказ от смертной казни жестом милосердия или у Магеллана сдали нервы? Магеллан освободил от наказания 40 других мятежников, включая Хуана Себастьяна Элькано, который, согласно показаниям своих обвинителей, заслуживал смерти: Мафра утверждал, что этих людей тоже приговорили к повешению, но помиловали по просьбам других моряков[511]. Как Картахену и отца Санчеса, их оставили в цепях и заставили выполнять самые тяжелые работы, пока корабли не отплыли из гавани.

Согласно воспоминаниям, собранным Гаспаром де Корреа в Гоа примерно в 1540-е годы, Магеллан отправил некоторых участников мятежа на рекогносцировку пешком. Они «прошли более 40 лиг и воротились без каких-либо новостей»[512][513].

Их жизнь спасло не милосердие, а необходимость. Люди были нужны, а масштабная бойня ослабила бы экспедицию. Картахену и Санчеса пришлось освободить от виселицы по соображениям собственной безопасности. Казнь священника навлекла бы обвинения в кощунстве. А приговорить к смерти назначенца короля, в особенности без какого-либо юридически серьезного судебного процесса, являлось оскорблением величества[514]. Высадка же на необитаемом острове означала, что конечный приговор должен был вынести Бог. Если бы у жертв были хоть какие-то шансы на спасение, Магеллан бы, разумеется, не предоставил им такую возможность: выжив и попав домой, они смогли бы выдвинуть против него обвинения.

Магеллан держал своих высокопоставленных узников в кандалах до самого исполнения наказания, когда их высадили, снабдив «всего одной галетой и одним мечом каждого» (cum biscocti panis pera, singulisque ensibus)[515]. Согласно официальному реестру смертей, дело было 11 августа – менее чем за две недели до того, как корабли покинули залив Сан-Хулиан. Литература полна рассказов о тех, кто выжил на необитаемом острове благодаря героизму или чудесному спасению. Картахена и Санчес умерли в неизвестности. Интересно, сколько времени прошло после того, как корабли ушли, прежде чем они начали обвинять друг друга? В популярных литературных описаниях, которые берут начало из предположения Эрреры, Санчес отождествляется с другим священником – Бернальдо Кальметой (он же Бернардо Кальметас) из списка уцелевших участников экспедиции. Этот человек был предположительно гасконцем из окружения Антонио де Коки и плыл на «Сан-Антонио»[516]. Но нет никаких оснований смешивать двух совершенно разных людей и выдумывать истории о каких-то увертках Санчеса или сокрытии им своей личности. Хотя другие источники сообщают о нем только в реестре смертей, где он был упомянут, этот человек определенно существовал. Согласно некоторым показаниям свидетелей, он угрожал Магеллану адским пламенем за недобросовестное ведение следствия. Свидетели ничего не говорят о том, был ли он заговорщиком, входил ли вообще во фракцию Картахены. Учитывая все это, принципиальный исповедник и главный заговорщик представляли собой странную парочку. Бежавшие мятежники впоследствии имели возможность вернуться на Сан-Хулиан и спасти их: они обсуждали между собой эту возможность. Но в итоге беглецы прямым ходом направились в Испанию, предоставив изгнанников милости Бога. Картахена и его товарищ по несчастью, судя по всему, не умели вызывать сочувствие.

Некоторые свидетели утверждали, что еще один судовой капеллан подвергся пыткам – его подвешивали на веревке, прикрепляя к ногам грузы. Судя по всему, его считали ответственным за недостаток провианта, но возможно, целью было заставить его выдать тайну исповеди и назвать новые имена заговорщиков. Моряк по имени Эрнандо де Моралес, чье имя находилось в списке экипажа «Сан-Антонио», составленном 8 августа 1519 года перед отплытием из Севильи, подвергся такому же обращению и в итоге скончался[517]. Впоследствии попавшие в Испанию мятежники утверждали, что Андреса де Сан-Мартина, вызвавшего подозрения Магеллана, пытали с той же жестокостью: он якобы выбросил за борт обличавшие его бумаги, которые, по одному из источников, представляли собой фиксацию маршрута плавания[518]. Если эта история действительно происходила, то едва ли в рамках той же пасхальной бойни. Существуют неопровержимые доказательства, что 17 апреля Сан-Мартин находился в добром здравии и по просьбе Магеллана выполнял астрономические наблюдения. В тот день происходило солнечное затмение, которое давало астрономам возможность вычислить долготу.

Чтобы попытаться понять, что случилось, нужно совершить краткое отступление и изучить не вполне ясные и несовершенные записи с результатами астрономических вычислений Сан-Мартина во время путешествия. Магеллану требовались как можно более точные вычисления долготы, чтобы по достижении Молуккских островов представить оправдания прав Испании на эту территорию. Вот почему Фалейру, с его шарлатанским, но убедительным на вид методом исчисления долготы, был такой большой потерей для экспедиции: вместо путешествия он оказался в севильском сумасшедшем доме. Те же причины привели и к назначению Сан-Мартина: он лучше большинства других владел астрономическими инструментами. Однако до прибытия в бухту Сан-Хулиан ему не удавалось вычислить долготу. Одно из изложений результатов его попыток принадлежит Баррушу, который имел под рукой бумаги Сан-Мартина при написании истории Португальской Азии в 1540-х годах и приводил убедительные цитаты из них[519].

Первая попытка астронома состоялась в устье реки Рио-де-Жанейро 17 декабря 1519 года, но была обречена на провал. Это занятие требовало большой точности: нужно было вычислить угол между положениями Луны и Юпитера. Результат оказался чудовищно, смехотворно неверен: 23 ° 45́ к западу от Севильи – ошибка составила почти 14 °. Сан-Мартин оправдался опечатками в своих астрономических таблицах. Барруш, который презрительно отнесся к его попыткам (вероятно, считая, что все данные Сан-Мартина пристрастны и противоречат интересам Португалии), не приводит никаких цифр, но упомянутые таблицы действительно содержат опечатки, которые и могли привести к неудаче. Это подтверждают и цифры, записанные Эррерой[520]. Сан-Мартин предпринял еще две попытки на южноамериканском побережье 1 февраля 1520 года, когда имело место сближение Луны и Венеры; но их результаты не сохранились. Трансильван имел информацию из неизвестного источника, что в Сан-Хулиане были получены результаты «56 ° к западу от Канар», что на 6 ° дальше, чем на самом деле, согласно историку начала XX века Денюсе, который считал, что Сан-Мартин действительно получил такие данные; но в его бумагах, по сообщению завладевших ими португальских чиновников, ничего подобного не содержалось[521].

Напротив, во время солнечного затмения 17 апреля удалось получить неожиданно точные результаты. Сан-Мартин вычислил, что залив Сан-Хулиан находился в 61 ° к западу от Севильи – ошибка составила всего 37́. До изобретения морского хронометра получить более точные данные никому не удавалось[522].

Солнечное затмение – идеальная возможность вычисления долготы, потому что разница во времени между наблюдениями этого события в разных точках полностью соответствует разнице в долготе между ними. Если вы находитесь в бухте Сан-Хулиан и точно знаете, в какое время затмение можно наблюдать в некоторой точке Европы, вам легко удастся провести нужные вычисления. Однако, конечно, это выдающееся достижение для человека, который только что подвергся пыткам. Но тут возникает новая загадка: не существовало европейских печатных таблиц, в которых предсказывалось точное время солнечного затмения, которое наблюдал Сан-Мартин. Более того, в Европе его вообще не было видно[523]. Объяснение здесь простое: Сан-Мартин видел затмение, но не использовал его при своих вычислениях, которые, видимо, совершались методом лунного расстояния.

Согласно Эррере, который, видимо, имел в своем распоряжении данные, не дошедшие до других историков, Сан-Мартин 21 июля предпринял новую попытку вычисления долготы в бухте Сан-Хулиан[524]. Однако здесь автор допустил очевидную ошибку: это было вычисление широты, которое оказалось практически идеально точным: 49 ° 47́. Эррера также приписал Сан-Мартину еще одно наблюдение солнечного затмения 11 октября, когда флотилия возобновила поиски пролива. Но в тот день солнечное затмение, о котором Эррера, видимо, читал в европейских источниках, так далеко на юге не было видно[525].

Португальские источники постоянно настаивают на том, что Магеллан и его штурманы сговорились фальсифицировать результаты наблюдений, чтобы пройденное ими расстояние казалось меньшим, чем на самом деле. Начало этим подозрениям положил Фернан Лопеш де Кастаньеда, родившийся и выросший в Индии, где он собрал материалы по истории Португальской Индии, прежде чем вернуться в 1538 году в Португалию и составить из них книгу. Его сообщение, что штурманы Магеллана, в том числе Сан-Мартин, собравшись вместе, отвергли методы Фалейру как неоригинальные или фантастические, несмотря на то что сам Магеллан их придерживался и настаивал на их использовании, правдоподобно, но не подтверждается другими источниками. На той же встрече, по его словам, все присутствующие договорились исказить результаты[526]. Это выглядит не то слухом, не то прямой ложью, поскольку данный автор всегда рад был принизить врагов и соперников Португалии, особенно перед лицом невероятной точности результатов вычислений 17 апреля, в случае которых мы можем быть вполне уверены, что имеем на руках записи самого Сан-Мартина. Однако, возможно, такая встреча действительно имела место, и Сан-Мартин принимал в ней участие.

Так пытали Сан-Мартина или нет? Если да, то дело, вероятно, происходило во время новых стычек в бухте Сан-Хулиан. И чьи кости гнили под виселицей, когда на остров высадился Дрейк? Возможно, это было все, что стервятники оставили от четвертованных тел Кесады и Мендосы. Однако жертвы Святой недели были не единственными погибшими в этом месте. Магеллан, по словам его обвинителей, продолжил «сеять разрушения и смерть»[527]. Например, 27 апреля Антонио, генуэзский юнга, некогда уличенный в содомии (возможно, был и более поздний случай), был сброшен с борта «Виктории». Его раздувшееся от морской воды тело вновь видели 20 мая, согласно составленному уже в Севилье реестру мертвых: труп появился, как жуткий призрак. Другие жертвы возмездия Магеллана в тот период в реестре не отмечены, но перечень очень неполон.

То, что проблемы и слухи о новом мятеже не прекращались, кажется бесспорным. До нынешнего времени историки принимали за аксиому то, что Магеллан решительными действиями подавил любую оппозицию. На самом же деле верно обратное. Он ранил бунт, но не убил его. В каком-то смысле проявления безжалостности командира только подлили масла в огонь. «Ненависть еще глубже укоренилась в сердцах испанцев» (altius itaque hoc odium pectore Castellanorum insedit), – подметил Трансильван[528]. Магеллан, безусловно, превысил любые свои полномочия. Король действительно потребовал соблюдать его указания и наделил правами вершить суд, но только в границах закона. Меж тем Мендоса был убит без суда, а смерть Кесады можно расценивать в лучшем случае как узаконенное убийство. Высадка на необитаемом острове была неминуемым смертным приговором под маской милосердия. Намеком на незаконность расследования можно считать то, что Пигафетта нигде не упоминал о судьбе мятежников: он всегда избегал любых пассажей, которые могли бы свидетельствовать против Магеллана. Уже приняв, по свидетельству уцелевших, решение, что «либо он погибнет, либо выполнит свой обет», Магеллан стал неосторожен[529]. Убийства и пытки врагов и их высадка на необитаемых островах были не столько рассчитанной стратегией, сколько результатом отчаяния. Таким образом сопротивление можно было не подавить, а как раз наоборот – оправдать.

Свидетельства продолжавшегося беспокойства на корабле по-прежнему покрыты мраком, потому что Эррера, который писал свой труд более чем через 80 лет после путешествия, вызвал смятение среди последующих историков. Он перенес к началу стоянки в бухте Сан-Хулиан эпизод, который произошел позже в апреле, если следовать хронологии Трансильвана. Этот гуманист, писавший свое повествование на основе бесед с уцелевшими участниками экспедиции и успевший, как мы уже говорили, уложиться в несколько недель после их прибытия в Испанию, наверняка был более точен, чем Эррера. К несчастью, однако, он усугубил проблему, допустив собственную ошибку в хронологии: он перенес события Святой недели к концу зимы. Очевидный способ примирить данные с реальностью – не обращать внимания на эту ошибку и придерживаться хронологии Трансильвана во всем остальном.

После этого истина станет очевидна: после пасхальной трагедии разумное бережливое обращение Магеллана с корабельными припасами вызвало новый виток бунта. Он уже сокращал рационы, а в бухте Сан-Хулиан поступил так снова. На суше и в бухте можно было добыть пингвинов, морских котиков и гуанако и засолить их мясо впрок. Но запас галет подходил к концу. Вино было незаменимой драгоценностью. Свежие овощи на берегах Патагонии было практически невозможно добыть, за исключением, возможно, трав, жевать которые моряки научились у местных жителей. Остановка на зимних квартирах не пополняла, а истощала продовольствие. На скудном пайке в условиях усиливающихся холодов энтузиазм команды неизбежно тает. Зима тревоги была вовсе не позади. «Приближался месяц май», и южные ветры давали основание надеяться на успешную дорогу домой – нужно было только убедить командира в том, что это необходимо.

Трансильван передает жалобы команды и ответы Магеллана[530]. Моряки открыто говорили о своем страхе из-за того, что «стояли холода и страна была почти безлюдная». Даже Магеллан, по их словам, мог видеть, «что земля бесконечно тянется к югу и что не оставалось никакой надежды на отыскание края этой страны или какого-нибудь пролива». Однако командир был последним человеком, от которого можно было бы ожидать признания неудачи. У него была его драгоценная карта. Он поставил все на обнаружение пролива. «Суровая зима была неминуема», – продолжали жалобщики. Но Магеллан именно по этой причине и приказал остановиться на зимние квартиры. Многие матросы, по словам просителей, «уже умерли от голода и лишений». Однако Магеллан вынужден был считать эти протесты неоправданными. Сан-Хулиан был малоприятным местом, но он находился не настолько к югу, чтобы жалобы на суровость зимы были уместными, а рацион можно было дополнить охотой и рыбалкой. Пигафетта, как обычно, защищал своего героя, восхваляя изобильные ресурсы бухты. Его рассказ выглядит рекламным проспектом: он повествует о ладане и раковинах – несъедобных, но зато содержащих жемчужины, так что малоправдоподобные жалобы он парирует еще менее правдоподобными утверждениями[531].

Дальнейшие аргументы жалобщиков – «что они зашли так далеко, куда ни храбрость, ни безрассудство смертных еще не заводили» – были и не вполне верными, и непригодными для того, чтобы впечатлить их вожака, который уже пережил на своем веку немало приключений и считал самовосхваления своей прерогативой. Воззвания к авторитету испанского короля часто фигурировали в препирательствах между капитанами и их командами, но утверждение недовольных, что «кесарь не заставлял их так упорствовать в борьбе с природой и обстоятельствами», явно должно было вызвать гнев Магеллана: ставилась под сомнение его мудрость, храбрость и сама власть. Настоящее требование мятежников, оно же их самая серьезная угроза, было спрятано внутри всей этой возмутительной риторики: они заявили Магеллану, что «не могут согласиться с правилами раздачи пайков, которые он установил, и умоляют увеличить рацион и подумать о возвращении домой». Вероятнее всего, эти требования выглядели более безапелляционно, чем в изложении Трансильвана: разумеется, информаторы гуманиста воздерживались от признания в подготовке мятежа.

Хотя Трансильван передает слова Магеллана в косвенной речи, они так точно воспроизводят собственный голос путешественника, что у писателя, возможно, был какой-то экземпляр его речи под рукой; впрочем, Трансильван, как и любой образованный гуманист-классик, мог следовать античным образцам и вложил в уста своего персонажа те слова, которые показались ему наиболее яркими. И они действительно выглядят убедительно[532].

Прежде всего, Магеллан заявил, что никак не может удовлетворить требования недовольных. Его курс был проложен самим кесарем. Он не хотел и не мог отклоняться от него никоим образом. «Он будет плыть до тех пор, пока не отыщет страны или какого-нибудь пролива». Это проявление бесшабашной храбрости, возможно, выглядело провокационно, но Магеллан сочетал его с умасливанием, за которым читались упреки. Путешествие будет легким, если возобновить его летом, а до тех пор «что касается продовольствия, то им не на что жаловаться: ведь в этой бухте обилие вкусной рыбы, пресной воды, птиц и топлива, в хлебе и вине недостатка у них нет и хватит надолго, если только они будут соблюдать меру в потреблении». Не затронули ли совесть моряков укоры в отсутствии предприимчивости и доблестного духа? Магеллан продолжал свои упреки: по его словам, экспедиция еще не совершила ничего достойного восхищения.

Затем капитан-генерал сделал рискованный ход, поддев моряков других национальностей превосходством португальской нации. Трудно представить себе более верный путь к тому, чтобы разжечь ксенофобские настроения. Кроме того, если верить тексту, то его цифры и факты были опасным образом ложны: он указывал, что его соотечественники часто забирались к югу от тропика Козерога на 20 °. В то же время его экспедиция спустилась всего на 4 ° к югу, «так что гордиться тут совершенно нечем». Магеллан, со своей стороны, не собирался терпеть такого бесславия и «увещевал и убеждал их не утрачивать доблестного духа, который кастильцы обнаруживали и продолжают обнаруживать повседневно в предприятиях еще более значительных». При этом наверняка все знали, что на самом деле находились намного южнее указанной капитаном точки – где-то в 26 ° к югу от тропика. Если эта ошибка не сделана при переписывании, то, возможно, ее нужно приписать Трансильвану, который мог перенести какую-то речь Магеллана с бразильского побережья близ Санта-Катарины в бухту Сан-Хулиан.

Капитан-генерал закончил свою речь, в соответствии с лучшими правилами риторики и литературного повествования, разговором о деньгах. Он пообещал своим людям вознаграждение «тем более обильное, чем больше трудностей и опасностей они перенесут, открыв для кесаря новый мир, богатый пряностями и золотом»[533].

Согласно Трансильвану, «в течение нескольких дней» после этого зашедшего в тупик разговора возобновились трения по обычным вопросам: «старая извечная вражда между португальцами и испанцами, тем более что Магеллан был португальцем»; «ужасные снега, льды и постоянные бури»; наконец, безнадежность миссии Магеллана: «Было маловероятно, чтобы он даже собирался достичь Молуккских островов, даже если бы мог» (Neque credendum etiam si posset Moluccas insulas reperire, cupere)[534]. Барруш, имевший под рукой показания, которые участники экспедиции дали захватившим их португальцам, подчеркивал, что простые матросы, не участвовавшие в дебатах офицеров, подозревали, что их капитан хочет вернуться в португальское подданство[535]. Они считали, что тот затеял путешествие в пользу Португалии, дабы отвлечь Кастилию от более доходных предприятий. Магеллан, «весьма возмущенный такими словам, наказывал этих людей, но намного более сурово, чем это простили бы иностранцу».

Барруш приводит подробности разговоров между офицерами, которые могли произойти в любое время, но, скорее всего, относятся к периоду, когда зима уже давно наступила, поскольку темой их была аналогия, которую Магеллан проводил между Южной и Северной Атлантикой. Он якобы говорил: «Поскольку моря у берегов Норвегии и Исландии, что находятся в высоких широтах, летом удобны для плавания не меньше испанских, то же должно относиться» и к Южному полушарию. На это недовольные отвечали, что причина в том, что плавающие там моряки происходят из тех же широт и могут добраться до самых отдаленных точек маршрута примерно за две недели. А путешествие длиной шесть или семь месяцев в любом климате несопоставимо по затратам, опасностям и потерям[536].

В разгар обмена обвинениями Магеллан в конце апреля отправил «Сантьяго» вперед на поиски пролива. Около 1 мая корабль достиг перспективного эстуария примерно в морскую милю шириной, который капитан Жуан Серрано 3 мая нарек рекой Санта-Крус в честь отмечавшегося тогда праздника Святого Креста. Им удалось добыть дичь – огромного морского льва и множество морских котиков, «забив их дубинками»[537]. На следующий день, когда корабль прошел около трех лиг, буря сорвала паруса, корабль налетел на скалы и разбился. Вся команда спаслась, за исключением чернокожего раба Серрано, смерть которого подтверждается севильским реестром.

Карта 3. Патагония: названия, приведенные в тексте

Воспоминания уцелевших не сходятся между собой, но, судя по всему, развитие событий шло по нисходящей, потому что люди питались жесткими моллюсками, именуемыми лапас и пользующимися незаслуженной популярностью в южноамериканской кухне, собирая их на скалах. Возможно, так пришлось питаться на протяжении восьми дней, когда они ожидали подмоги, но та так и не пришла. После этого они решили не пытаться вернуться в бухту Сан-Хулиан. Они оказались в негостеприимном краю, где на каменистой почве росло множество растений. Путешественник XIX века так описывал эту гнетущую землю, которая резко поднимается к обширным плоскогорьям, где царит серая, безжизненная степь:

Потерпевшие крушение оттащили доски корабля к устью реки. «И поскольку они были очень слабы, – сообщают отчеты, которые словно бы писал барон Мюнхгаузен, – им пришлось добираться туда четыре дня» (i por estar muy flacos, tardaron cuatro dias en llegar). Их было 36 человек, но плот им удалось построить лишь двухместный. Так или иначе, возвращение по морю из-за бурь было неосуществимо. Проплыв вверх по эстуарию, два избранных разведчика после этого два дня шли пешком, но так и не нашли съедобной зелени. Они отклонились от прямого маршрута к северу, чтобы собрать с берега моллюсков, но вынуждены были вернуться в глубь суши, потому что не смогли попасть на побережье. «Через 11 дней они вернулись такими слабыми, что их было не узнать»[539].

Магеллана больше удручала потеря провианта из-за кораблекрушения «Сантьяго», чем судьба потерпевших. Он отправил партию из 20 человек с вином и галетами на поиски, «потому что море было столь бурным, что идти на корабле было невозможно»[540]. Питьем во время экспедиции служил растопленный снег. Когда они явились с галетами, «люди с потерпевшего кораблекрушение судна сказали, что ничего не ели уже 35 дней»[541]. Если они были правы, то дело было примерно 9 июня. Некоторые из выживших успели за это время спасти с разбитого «Сантьяго» часть ценных материалов. Когда потерпевших удалось доставить обратно, Магеллан распределил их по оставшимся кораблям и назначил Серрано капитаном «Консепсьон». Как это несчастье сказалось на духе команды? Мафра и генуэзский штурман, судя по всему, смогли его пережить. Но теперь оставалось меньше еды. А прошла еще только половина зимы.

Однако бухта, где «Сантьяго» встретил свою гибель, казалась привлекательной по меньшей мере в одном отношении: она кишела морскими млекопитающими, которых можно было добыть и засолить и тем избежать голода. 24 августа Магеллан воспользовался улучшением погоды и через два дня пути перебрался с лагерем в устье реки Санта-Крус. Или же флотилия попала туда по случайности, как пишет Пигафетта: «Наши корабли тут чуть не погибли из-за яростных ветров, но Господь и силы небесные вызволили нас из беды»?[542]

Здесь наконец все сохранившиеся источники сходятся относительно времени, проведенного в бухте, пополнения запасов воды и леса, выловленного «множества рыбы» «длиной в один и более локоть, покрытой чешуей», и спасения того, что можно было забрать с «Сантьяго» после кораблекрушения[543]. Все это происходило до 18 октября – дня святого Луки. Тем временем по меньшей мере шестеро моряков умерло «от болезни», согласно реестру. Близилось лето, и наступало время проверить утверждение Магеллана, что теперь плыть будет легко. Перед отплытием все исповедовались и причастились[544].

Тем временем еще в Сан-Хулиане – через два месяца после прибытия, где-то в начале июня, когда земля была покрыта снегом, а команда «Сантьяго» еще томилась на скалах, – начались встречи с местными жителями[545].

Пигафетта, который, как мы уже знаем, путешествовал ради удовлетворения своего любопытства, всегда уделял наибольшее среди всех источников внимание этнографическому аспекту. Он был самым проницательным и сочувствующим наблюдателем других рас. В Сан-Хулиане он отметил в местных жителях много черт, которые отличали их от тех, с кем Пигафетта был знаком раньше. Прежде всего бросался в глаза их огромный рост. «Однажды мы вдруг увидали на берегу голого человека гигантского роста… наши головы достигали только до его пояса»[546]. Судя по описанию, он был выше, чем тот каннибал «гигантского роста» (de la statura casi como uno gigante), чей голос «походил на рев быка» (una voce simille a uno toro), который ненадолго посетил флагманский корабль в устье Ла-Платы[547]. В дальнейшем Пигафетта продолжает использовать слово «гигант» при каждом описании патагонцев. Согласно Трансильвану и генуэзскому штурману, местные мужчины, по оценкам разных наблюдателей, имели рост 9–10 локтей (примерно 2 метра), а согласно собеседникам Коррейи – до 15 локтей. Женщины были ниже, зато их груди были длиной до 30 сантиметров[548].

На протяжении двух последующих веков гигантский рост местных жителей отмечали почти все посещавшие их путешественники. Один из уцелевших в экспедиции 1525 года уверял, что встречал женщин девять футов (около 275 см) ростом, а другие были столь высокими, что он насилу доставал им до детородного органа[549]. Дрейк отмечал, что они «не столь ужасные великаны, как о них пишут… но, возможно, испанцы не понимали, что в той же стране окажутся англичане и смогут опровергнуть их речи, так что могли лгать смелее». Впрочем, он признавал, что «Магеллан не так уж преувеличивал, называя их гигантами, поскольку они, как правило, отличаются от обычных людей ростом, шириной и силой своих тел», и оценивал их рост примерно в семь с половиной футов (около 230 см), «если не несколько выше». Капеллан Дрейка подтверждал «огромный рост» жителей района бухты Сан-Хулиан[550]. Некоторые рассказы о гигантах можно смело отвергнуть как придуманные на потребу любителям сенсаций: например, потерпевший кораблекрушение английский пират Энтони Найвет, вернувшись домой в 1580-х годах, стал известным поставщиком литературных россказней. Он утверждал, что следы патагонцев вчетверо больше обычных, а их рост достигает 14 локтей[551]. Капитан Джон Нарброу, проплывая мимо Сан-Хулиана в 1670 году, никак не мог измерить местных жителей, но смог провести замеры тех, кто обитал в районе Магелланова пролива, и эти люди имели нормальные размеры. В коммерчески успешном описании путешествия командора Джона Байрона, совершенного в 1741 году, говорилось о местном вожде «гигантского роста, который словно бы воплощал в себе рассказы о монстрах в человеческом обличье… Если я могу судить о его росте по сопоставлению с моим, то он составлял не менее семи футов». Один из офицеров, «хотя и сам ростом шесть футов два дюйма [188 см]», казался «пигмеем среди великанов; потому что эти люди могут быть названы великанами даже в сравнении с самыми высокими нашими соотечественниками»[552].

Люди подобного роста сейчас в этом регионе не живут. Но историческая наука учит нас с уважением относиться к свидетельствам предков. Когда мы смотрим на что-то незнакомое, то видим не то, что есть в реальности, а то, чего мы ожидаем. Мы пытаемся осознать новое, обращаясь к предыдущему опыту, пока не найдем подходящий аналог. Опосредованный опыт, о котором мы читали или слышали, чаще всего приходит здесь на выручку. Как мы уже знаем, уродливые монстры населяли поля карт позднего Средневековья и тексты Возрождения, унаследованные от античного мира. Поэтому путешественники и ожидали встретить нечто подобное. Гиганты были монстрами, и оценки их роста в восемь футов, которые делали путешественники, были еще сравнительно трезвыми. Моряки, встретившие местных жителей, с удовлетворением подтверждали расхожие представления, оправдывали собственные ожидания и с радостью рассказывали о чудесах жадным до них читателям в Европе[553]. Стремление Магеллана поймать кого-то из местных гигантов, отвезти домой в Испанию и выставлять там в цирке, чего он не собирался предпринимать ради обычных встреченных им людей вроде тех же каннибалов с побережья Ла-Платы, – заставляет предположить, что гиганты Сан-Хулиана произвели на него особенное впечатление.

Если людей можно описать как монстров, обычно возникают более серьезные и философские вопросы, берущие начало в многолетних спорах о рациональности паранормального, возможности спасения тех, кто обделен природой, и зазоре между животными и разумными существами. В этом споре Пигафетта и генуэзский штурман определенно поддерживали Трансильвана, который, как мы знаем, был на стороне святого Августина. Все они подчеркивали нормальное пропорциональное сложение встреченных гигантов. Пигафетта отмечал, что он «очень хорошо сложен», «так же пропорционален, как мы»; штурман вторит ему, говоря, что дикари «очень стройны»[554]. Часто подчеркиваемая нагота местных жителей имела двойной смысл: ее можно было трактовать либо как остатки доклассического золотого века или эдемской невинности, либо, как считал Колумб относительно людей, которых встретил на Карибских островах, как знак вручения себя Богу. Но даже обнаженные люди имели то, что христиане того времени считали должной стыдливостью: их женщины, «гораздо более тучные», прикрывали свои срамные части.

Впрочем, эти великаны могли шить и носить одежду из шкур гуанако – существ, которых Пигафетта тоже считал монструозными, ведь они сочетали в себе головы мулов, тела верблюдов, оленьи ноги и лошадиные хвосты. Генуэзский штурман настаивал на том, что местные жители носили одежду и обувь, лишь иногда «не желали покрывать себя выше пояса», так что нагота, тем более лишь частичная, была сознательным выбором. Пигафетта обнаружил у них следы донаучного знания: они «довольно сведущи в медицине»; например, они умели при помощи стрел вызывать рвоту и практиковали кровопускание – процедуру, освященную одобрением лучших умов Запада, – при головной боли: «Один из тех, которых мы захватили и содержали на нашем корабле, объяснил нам, что кровь отказывается оставаться дольше (там, где чувствуется боль), отчего и причиняет им страдание». Больше всего Пигафетту впечатлило то, что они проявляли склонность к Божественному откровению в части брака и «весьма сильно ревновали своих жен». Один мужчина, особенно высокий и статный, научился повторять имя Иисуса и даже был крещен, что путешественники могли считать настоящим благодеянием: это подтверждало, что новообращенный – бесспорно человек разумный и способный к спасению, которого нельзя подвергнуть порабощению. Генуэзский штурман дошел в своем восхвалении до неправдоподобного, переместив великанов в пасторальную идиллию, которая существовала только в романах того времени. Он уверял: «Они не причиняют вреда и кочуют за своими стадами»[555].

Впрочем, большинство людей Магеллана, судя по всему, не отметили в местных жителях черт, которые делали их пригодными для спасения души. Их поведение казалось, напротив, зверским или варварским. Они были кочевниками, «как цыгане», носили с собой свои хижины, так что поймать их не удавалось. Они ели сырое мясо, что считалось прямым доказательством нецивилизованности, да еще и поглощали его со зверским аппетитом. Они пугались своего отражения в зеркале – этот тест до сих пор используется в научных экспериментах для оценки сознания животных. Их привлекал бесполезный мусор – колокольчики, гребенки, бусы «и другие безделушки». Они «действовали с варварской пышностью, которую считают королевской». Подарки и безделушки испанцев они предоставляли носить своим женщинам, «как будто они вьючные животные». Их религия, «судя по всему, сводилась к почитанию дьявола» и самого большого демона по имени Сетебос. Шекспир позаимствовал это имя для бога, которому поклонялась мать Калибана. Их демоны были окрашены «на тот же лад», что и сами туземцы, но при этом имели атрибуты, подозрительно напоминающие христианские концепции: рога и адское пламя[556].

Иными словами, великанов могли очернять или хвалить, но в источниках они фигурируют не в своем настоящем виде, а как герои уже существующей литературной традиции, подходящие под известные модели и правовые категории. Сохранилось лишь несколько реальных наблюдений. Первый великан, которого встретили путешественники, поприветствовал их песнями и танцами. С танцев начинались и последующие встречи. Глотание стрелы – явно такой же фокус, что и, например, зарывание топора войны, – было частью определенных обрядов. При первой встрече танцор посыпал голову пеплом; еще как-то раз местный житель начал контакт с того, что коснулся своей головы, – вне всякого сомнения, это была упрощенная версия того же жеста. Пигафетта, видимо, понимал, что перед ним какой-то ритуал, но, разумеется, не понимал его значения. Во всех культурах посыпание головы пеплом свидетельствует о почтительном отношении, а песни и танцы можно считать приглашением пришельцам представиться. Туземцы с радостью были готовы установить контакт. Когда Магеллан послал на берег человека и тот решил при знакомстве повторить действия туземцев, он понял, что его хорошо понимают: это вряд ли было возможно, но свидетельствует о попытках установить дружеские отношения, тем более что гигант согласился отправиться вместе со своим «собеседником» на корабль. Туземцы без промедления поделились с европейцами едой и до какой-то степени сохраняли гостеприимство даже после того, как гости стали отвечать на него грабежом и насилием[557].

Часто встречавшийся в танце жест – указывание пальцем вверх – испанцы преподносили как доказательство того, что они «явились с неба». Это типичный образчик похвальбы. Люди Колумба тоже утверждали, что их приняли за богов. Конкистадоры часто твердили, что их жертвы из числа коренных жителей были настолько запуганы или попросту тупы, что ошибочно считали пришельцев богами. Мифы о «богах из моря» действительно встречаются в некоторых культурах. Но в бухте Сан-Хулиан мы скорее имеем дело с феноменом, который уже принес пользу нашим путешественникам, а именно с эффектом чужака.

Культура великанов была гостеприимно настроена к чужакам. То, что испанцы приняли за жесты поклонения, было, скорее всего, какими-то уже неизвестными сейчас фигурами местного танца; в лучшем случае, возможно, это было признание того «налета божественного горизонта», который привезли с собой издалека европейцы.

Эффект чужака быстро сходит на нет, если захватчики начинают пользоваться им слишком самоуверенно. Гиганты вовсе не были буколически-идиллическими персонажами воображения генуэзского штурмана. У них были стрелы с острыми наконечниками из кремня и луки с тетивами из жил гуанако. При необходимости они пользовались кремневыми топорами «для работы с деревом». Но при встречах с испанцами гиганты, как правило, были безоружными или же брали с собой только луки, на близком расстоянии бесполезные. Хотя первые контакты прошли мирно, Магеллан был решительно настроен на то, чтобы, по словам Пигафетты, кого-то из аборигенов «захватить при помощи очень хитрой уловки, чтобы повезти их в Испанию», а его подчиненные вовсю грабили местных жителей. Мафра вспоминал о многих случаях насилия: испанцы совершали набеги на гуанако коренных жителей и предпринимали вылазки с целью похищения людей, причем Магеллан возмущался, что захватить кого-то из великанов и взять с собой никак не удавалось.

Первые визиты коренных жителей на корабль произошли еще до того, как Магеллан возымел желание взять кого-то из них в плен. Трансильван так описывает экспедицию по захвату аборигенов: «Наши люди пригласили нескольких местных вернуться с ними на корабли со всеми семьями. Когда индейцы долго отказывались, а наши люди достаточно жестко настаивали», те отошли якобы посоветоваться со своими женами, но затем вернулись в воинском облачении, «покрытые от подошв до волос на голове разными жуткими шкурами, а их лица были выкрашены в разные цвета». Путешественники открыли огонь. Приведенные в покорность выстрелами, три местных жителя примкнули к испанцам на пути в лагерь Магеллана. Двое смогли ускользнуть, потому что умели так быстро бегать, что их нельзя было поймать. Третий вскоре после прибытия умер «по обыкновению индейцев, от тоски по дому»[558].

Со временем Магеллану удалось заковать некоторых пленников в кандалы, которые он выдавал за преподнесенные в дар браслеты. «Однако, увидев, что обмануты, они рассвирепели, как быки, громко крича “Сетебос” и призывая его на помощь» (avedendose poi de l’ingano, sbufavano como tori, quiamando fortement Setebos). Попытка захватить женщин кончилась неудачей, к тому же один испанец был убит: согласно реестру смертей, его звали Диего де Барраса, и он скончался 29 июля. Мафра вспоминал, как капитан-генерал отправил отдельную экспедицию, чтобы забрать и похоронить тело жертвы, и испытал ярость и отвращение, когда оказалось, что мстить некому: все куда-то исчезли. Все племя бежало, так что отряду возмездия пришлось просто сжечь их деревню[559].

Пигафетта не упоминал случаи более жестоких деяний, а рассказал только о попытках забрать то, что считал научными образцами; одного пленника Магеллан как раз поручил его заботам. Пигафетта «присматривал за ним как мог» на борту флагманского корабля. Будучи гуманистом-любителем, Пигафетта стал составлять еще один словарик местного языка, расспрашивая гиганта «при помощи своеобразной пантомимы… об именах разных предметов» и действий. Оба участника игры к ней привыкли. Пигафетта только успевал записывать слова, которые гортанно произносил его информатор. Из 89–90 списков слов, напечатанных во всех ранних изданиях текста, к частям тела относилось 40–41; так что легко представить себе, как гигант и гуманист хлопали по частям своих тел, как Екатерина Валуа[560] и ее няня в «Генрихе V», только к шекспировскому списку добавился пенис (isse) и гениталии (scancos). Следующая по многочисленности категория – морская лексика. Пигафетта считал, что узнал слово для обозначения бури (ohone), которую действительно можно показать экспансивной жестикуляцией. Они ходили туда-сюда, смотрели друг на друга и бегали. Патагонец показал, как добывать огонь (ghialeme) трением. В разных сохранившихся версиях собранные Пигафеттой слова почти идентичны, если учесть имеющуюся в нескольких случаях разницу в транскрипции, однако мы не можем судить о точности его работы в качестве лексикографа патагонцев. Трудно обнаружить какое-либо сходство его словаря с известными словарями языка теуэльче, который с трудом сохраняется в этом регионе сейчас (на данный момент остался единственный носитель)[561]. Великан уклонился от целования креста, который выстругал для него Пигафетта: «Он крикнул “Сетебос!” и знаками пояснил мне, что если я сделаю еще один крест, то он пронзит мой живот». Но впоследствии, когда пленник уже умирал, он обнял крест, подражая Пигафетте, который решил, что тот хочет принять крещение. Он умер под именем Пабло – единственным, под которым мы его знаем[562].

Что Магеллан думал о великанах? И почему он так настойчиво хотел забрать одного из них в Испанию? Как мы уже знаем, сбор образцов считался одной из задач путешественников того времени: они должны были обогащать королевские зверинцы, кунсткамеры собирателей редкостей и радовать восхищенную публику разнообразием земных творений. Рывок западного познания, который принято называть «научной революцией», зависел от доступности материалов для обучения. Магеллан, впрочем, руководствовался не столько научными интересами и не был одержим зудом любителя экзотики, чудес и чудовищ. Ключ можно найти в книге Пигафетты: «Капитан-генерал назвал этот народ патагонцами» (Il capitano generale nominò questi populi Patagoni)[563], отчего впоследствии получил название и весь регион Патагония. Довольно неотесанному и плохо образованному читателю, каким был Магеллан, античные рассказы о монстрах были доступны не из греческих и римских источников или латинских ученых компендиумов, но благодаря аллюзиям из популярной литературы, как современный малограмотный подросток может получить некоторое представление о сюжетах Гомера и Вергилия из саги о Гарри Поттере[564]. Я говорю своим студентам, что историками они становятся, когда «понимают» старую шутку, поскольку юмор – самый сложный язык, который можно распознать сквозь пробелы во времени и культуре. Назвав своих великанов патагонцами, Магеллан таким образом пошутил, что бывало с ним редко: это название буквально значит «большие ступни». Но при этом он имел в виду рыцарский роман «Прималеон» – одну из немногих книг, бывших в его интеллектуальном багаже. В соответствующем эпизоде Прималеон путешествует по дальним землям, где «живет племя, весьма отдаленное от всех остальных, потому что они живут как звери, очень дикие и уединенные, и они едят сырое мясо дичи, на которую охотятся в своих горах; и они настоящие дикари, которые не носят одежду, помимо шкур животных, которых убивают; они настолько не похожи на других созданий, что видеть их удивительно. Но самый удивительный из них некий Патагон, и этот Патагон, как они утверждают, был рожден от зверя из этих гор, самого ужасного и в том краю, и на всей земле; но при этом он наделен большим разумом и очень охоч до женщин. Говорят, что он совокупился с одной из женщин-патагонок – так называются эти дикие люди, – и от этого зверя родился такой сын»[565].

В этом описании можно выделить целый каскад общих мест: сырое мясо как свидетельство звероподобности; антиобщественная сущность дикарей; намек на наготу; ношение шкур животных как признак сходства с ними; подчеркивание исключительности и удивительности; теория о том, что монстры – это люди лишь наполовину; угроза женскому целомудрию со стороны чудовищ. С другой стороны, есть упоминание «большого разума», что подразумевает сознательность, как и в случае с великанами Сан-Хулиана. Затем следует описание самого Патагона как кинокефала – одного из «собакоголовых людей», чье существование подтверждал Плиний, вокруг свидетельств которого в Средние века шли споры о разумности монстров и возможности спасения их душ: «И они считают это весьма верной причиной, по которой он родился таким ужасным: лицо его собачье, а большие уши достают до плеч; зубы очень острые и большие и торчат изо рта, а ступни как оленьи копыта; и бегает он так легко, что никому не под силу его поймать».

Неуловимость – еще один признак, который связывает героя с великанами Магеллана, раз за разом убегавшими от преследователей. Далее из текста «Прималеона» мы узнаем, что этот кинокефал с луком охотится на львов, подзывает других патагонов охотничьим рогом, неуязвим и сам несет смерть. Но Прималеон побеждает его, а на сдачу – и двух его ручных львов. Это позволяет нам лучше понять мотивы Магеллана: путешественник хотел заполучить собственного великана в подражание своему герою, который, «когда он узнал, как ужасен сей Патагон и с каким странным существом ему придется иметь дело, посчитал необходимым захватить его живым и решил, что если он сможет перенести его на свои корабли, то доставит себе большую честь, если великана сможет увидеть его дама Гридония»[566]. Сходство между патагонцем Магеллана и героем книги, в честь которого был назван этот народ, углубляется тем, что в книге его заковывают в железа, а он «издает могучие рыки» (le dava grandes bramidos). «Отвезем Патагона туда, где все смогут его увидеть!» (Llevemos a Patagon vivo porque todos lo vean!) – восклицают похитители. В дальнейшем Патагон в плену впадает в мрачное настроение и отказывается от лечения своих ран. Селуида, дочь короля, правящего на волшебном острове, где находится база Прималеона, приходит посмотреть на монстра. Сначала она приходит в ужас. Но тут разыгрывается история в духе «Красавицы и чудовища»: красота Селуиды усмиряет Патагона, и ее добрая душа отвечает на это. «И знайте же, что он имел те же способности, что и монстр, его породивший, а именно очень нравился дамам»[567]. Селуида преодолевает страх, обрабатывает раны Патагона и «сладкими речами» убеждает его принять лечение и пищу, хотя они и не понимают языка друг друга. Здесь проявляется другое общее место позднесредневековых книг и изображений: дикого человека – «зеленого человека» с вывесок пабов, покрытого шерстью или листьями, только что вывезенного из родных лесов, – усмиряет дама, обучая его игре в шахматы, мирным искусствам или любви[568]. Мораль: красота сильнее грубой мощи.

До отплытия из бухты Сан-Хулиан, согласно Пигафетте, отряд водрузил крест на возвышении, названном ими Монте-Кристо, которое лежало на несколько лиг в глубь суши, «в знак того, что страна эта принадлежит королю Испании»[569]. Люди Дрейка, однако, увидели здесь только виселицу – более подходящий монумент в честь зимы тревоги Магеллана. Они сами с поразительной точностью повторили события испанской экспедиции. Как и в случае Магеллана, экспедиция Дрейка была расколота на два лагеря, существовавшие в то время и при английском дворе. Его фракция, состоявшая из воинственных радикальных протестантов, противостояла фракции доверенного лица королевы, сэра Кристофера Хаттона, защищавшего заморский империализм и колонизацию Америки, но не отличавшегося большой религиозностью и потому желавшего избежать фазы активной войны с Испанией. Некоторые обвинения Дрейка в адрес представителя Хаттона, Томаса Доути, вызывают в памяти жалобы Магеллана на Картахену. Доути был «слишком дерзким и превышал свои полномочия, возлагая на себя слишком много обязанностей». Другие обвинения либо туманны, либо фантастичны. Доути был «волшебником и ведуном», «очень дурным и распутным человеком», а брат его «был ведуном и отравителем». «Не могу сказать, откуда он явился, – писал Дрейк, – но думаю, что от дьявола». Большая часть свидетельств против обвиняемых была полной ерундой и глупыми слухами, не доносившими никакой достоверной информации, кроме той, что Доути был склонен бестактно критиковать Дрейка. Обвинения в потворстве португальцам показывают подлинную суть расхождений: сохранится ли в результате путешествия мир или начнется война. Беспристрастные мнения показывают Доути богобоязненным, правдивым, образованным человеком наилучших качеств, «истинным солдатом», «плодовитым философом». Однако после показательного суда ему отрубили голову, а тело сожгли там же, где вершил самосуд Магеллан; говоря словами капеллана Дрейка, «у усыпальницы тех, кто был перед ним, на чьи могилы я поставил камень»[570].

«Вы боитесь говорить»[571]. Магеллан сознательно провоцировал своих офицеров, предлагая им – или даже заставляя их – бросить ему вызов. Легко представить себе сцену в каюте: капитан-генерал в бешеной паранойе извергает угрозы; подчиненные, сжав губы, в неловкости отводят глаза. Снаружи: безжалостное море и сверкающие горы по обе стороны пролива. «Пролив Всех Святых» – название, которое дали ему моряки. Мир начал именовать его Магеллановым проливом. Именно его они и искали – предположительный путь в Азию; правда, никто еще не знал, как далеко на самом деле лежит их конечная цель.

Вожак экспедиции ждал от своих подчиненных выражения радости. Вместо этого оказалось, что они охвачены ужасом. Их цель была совсем близка: по крайней мере, так считал – или объявлял – сам Магеллан, когда флотилия с трудом лавировала и продвигалась через постоянно вводящий в заблуждение лабиринт заливов и узких проливов между сушей Американского континента и островами, примыкающими к нему с юга. Обретение этого пролива стоило года мучений, наступила своего рода кульминация путешествия. Даже самые скептические из критиков капитан-генерала, должно быть, чувствовали смесь ожиданий и надежды: ожиданий еще больших тягот и разочарований, надежды на счастливый исход. Должно быть, то был момент триумфа, столь редкого в путешествии, которое до сих пор преследовали неудачи и злой рок. Несомненно, некоторые моряки на какое-то время почувствовали удовлетворение. Но пушечные залпы в ознаменование успеха отражались от холодных скал, и ответить на них было некому, кроме безразличных пингвинов и не проявляющих любопытства морских котиков.

Путешествие уже следовало признать безнадежным провалом. Пролив находился очень далеко от Испании. Путь сюда был крайне долгим и тяжелым, здесь было слишком холодно, еды оставалось мало, и она не могла насытить, ветры были слишком неблагоприятными, а берега слишком опасными. Маршрут Магеллана, даже если бы он и привел к островам Пряностей, не шел ни в какое сравнение с более быстрым путем, которым давно пользовались португальцы.

Бесконечные несчастья вообразить слишком легко, но маршрут и хронологию следования флотилии через пролив проследить не так просто – отчасти, как обычно, из-за того, что источники противоречат друг другу, а отчасти потому, что по некоторым критическим моментам данных просто нет. Зато можно представить себе атмосферу – характер моря и берегов, громадность пройденного пути, масштаб поставленной задачи.

Пигафетта, открытый защитник Магеллана, восхвалял красоту пролива. Он действительно великолепен: окружен ослепительными горами, с которых в море стекают родники. К югу простирается Огненная Земля, которую словно бы насильно оторвали от южной оконечности Южной Америки, усеяв при этом пролив островками, подобными кусочкам плоти или каплям крови с прокрустова ложа. В результате получился лабиринт обманчивых проливов и заливов, с многочисленными рифами и отмелями, грозящими уничтожить или обездвижить проходящие суда. Хотя на востоке пролива на побережье простираются луга, большую часть пути с обеих сторон над судами круто возвышаются обрывистые скалы. Пройти требуется почти 650 километров, и это трудный путь. Погода меняется непредсказуемо. Туманы спускаются и исчезают, словно сети, которые набрасывает злобный гладиатор-ретиарий. В любом случае красота, в отличие от большинства историй любви, здесь не «сочетается с добротой», не успокаивает и не умиротворяет враждебных чувств. Хотя Магеллан плыл здесь в разгар лета, погода была почти невыносимой; пролив представляет собой широкий туннель, где воющие западные ветры юга Тихого океана препятствуют судам, пытающимся пройти на запад: так произошло с «Сан-Антонио», то же самое заставило «Тринидад» и «Викторию» как можно быстрее искать убежища. Нередко корабли выскакивают из пролива, как пистоны из пистолета, и их относит к самым Фолклендским островам.

Современные отдыхающие на круизных лайнерах могут посетить пролив, чтобы избежать северной зимы и равнодушно испытать те же погодные условия, что вселяли ужас в сердца моряков в век паруса. До XIX века плавание было тяжелым: нужно было непрерывно сохранять бдительность, не предаваясь романтическим мыслям или поэтическим реакциям на великолепие природы. Там, где современные путешественники на входе в пролив видят отлогие холмы со стороны мыса Кабо-де-лас-Вирхенес и белые утесы Огненной Земли на юге, мореходы в эпоху Магеллана наблюдали безжизненные берега, бедные лесом и пресной водой, и длинную полосу предательски опасных песков, преграждающих им путь. На современных судах, где почти не чувствуется качка и сохраняется идеальное равновесие, пассажиры редко замечают набегающие приливы и опасное мелководье. Скалы, которые сейчас выглядят живописно, раньше словно бы так и хотели разорвать корабли на части. Пингвины, живописно строящие свои гнезда в песчаных породах на побережье, были в голодных глазах первых путешественников всего лишь дичью, добыть которую к тому же было непросто. Прекрасно известные ныне заливы и протоки уподоблялись сиренам, сбивающим суда с пути и уводящим в обманчивые туманы. Там, где современные пассажиры увлечены фотографированием природы, корабельные офицеры в отчаянии поедали глазами берега в поисках жизненно важных ручьев с пресной водой или перелесков.

Изображение Магеллана, выполненное во Франкфурте в 1594 году Теодором де Бри и приводимое здесь в варианте XIX века, было, в свою очередь, скопировано с флорентийского оригинала 1589 года работы гравера Яна ван Страата, он же Джованни Страдано. Магеллан изображен как аристократ и профессионал: он бесстрастно стоит в рыцарских доспехах возле мачты своего корабля, держа в руках измерительный циркуль и другие навигационные инструменты. Упавшая мачта символизирует бурное путешествие. На знамени изображен орел династии Габсбургов. Нептун парит слева вверху, ветер стремится отогнать корабль. Огромная птица сжимает в когтях слона – возможно, отсылка к схожему мифу, изложенному Пигафеттой, а также напоминание о том, что за проливом лежит Восток. Вспышки огня символизируют Огненную Землю. Патагонский великан глотает стрелу; рядом резвятся другие местные и морские жители. Аполлон, благословляя корабль и сжимая лиру, словно бы прорицает, что рассказ о путешествии будет чрезвычайно поэтичным, что солнце разгонит низкие облака, а экспедиция обогнет Землю подобно Солнцу. Из F. H. H. Guillemard, The Life of Ferdinand Magellan (London: Philip, 1891)

Магелланов пролив можно грубо описать как расположенный у обшлага рукава Южной Америки шеврон, сужающийся к югу. Мыс Фроуард, самая южная точка континента, находится на его конце. Восточный рукав несколько загибается, как если бы на обшлаге были небольшие складки. Широкий проток, известный как Пасо-Анчо, отходит на север и слегка на запад от мыса Фроуард, прежде чем изогнуться к северо-западу в сторону Атлантики в форме трех заливов почти круглой формы, отделенных узенькими проливами и напоминающих пузыри в детском шаре. С запада на восток действует сильное приливное течение – сначала в части пролива неправильной формы, испещренной бухтами и четырьмя небольшими островами, из которых два по сути представляют собой торчащие из воды скалы; проход в следующий «пузырь», который сейчас обычно называется Байя-Виктория, имеет в длину около 4 километров и в ширину семь с половиной. Вокруг островов лежат широкие поля водорослей. Суровые темные горы на южном берегу поднимаются более чем на 300 метров и даже летом покрыты шапкой снегов. Еще через 37 километров к востоку, за очередным широким плесом, берега сходятся, образуя проходы всего четыре километра в ширину и около 22 километров в длину. Магеллан шел с востока и вошел в пролив со стороны мыса несколько южнее 50 ° южной широты. Он назвал его мысом Дев – де-лас-Вирхенес, в честь отмечаемого 21 октября праздника святой Урсулы и ее 11 000 спутниц, убитых гуннами, захватившими Кельн. Штурманы Магеллана почти абсолютно правильно вычислили широту, а долготу определили (вновь под руководством Сан-Мартина) как 44,5 ° к западу от Сан-Антана на островах Зеленого Мыса; учитывая условия измерений и доступные средства, ошибка чуть более 2 ° была вполне простительна[572].

Чтобы попасть в «устье, напоминающее залив», Магеллану нужно было провести судно мимо длинной, но, к счастью, хорошо заметной полосы песка и обширных дюн, следуя против течения и яростного ветра, при этом отбиваясь от общего мнения команды, которое, согласно Пигафетте, состояло в том, что это очередное устье реки или залив, никуда не ведущий: «Без капитан-генерала нам бы ни за что не обнаружить этот пролив, так как нам говорили, что он закрыт со всех сторон»[573]. Тут же стали очевидны две основные опасности пролива: переменные глубины, которые, должно быть, все время заставляли моряков падать духом; и яростные, почти не прекращающиеся ветры, постоянно сносившие корабли с курса и заставлявшие путешественников опасаться за свои жизни, когда корабли оказывались в тупике. Иногда бури разъединяли корабли, и те попадали в разные протоки. После такого расхождения они плавали взад-вперед в поисках друг друга и стреляли из пушек, подавая сигналы. За этим следовали яркие воссоединения, крики радости, пальба из пушек, порой даже слезы – все это описывает Пигафетта, передавая или даже преувеличивая эмоциональное состояние путешественников. Очевидно, что почти все (кроме, возможно, самого всегда невозмутимого Пигафетты) были уже на пределе. Вражда между участниками экспедиции, выявившаяся уже в Атлантике, обострилась еще сильнее. Мятежные настроения, вызревавшие с самой стоянки в бухте Сан-Хулиан, готовы были прорваться. Безопасных стоянок было мало, да и на них полагаться не приходилось, к тому же бурями порой рвало якорные цепи. Опасности ветров и отмелей порядком мотали нервы морякам. Если ветер утихал, он часто сменялся туманом.

Как сильно бы Магеллан ни верил в свою хваленую карту, на самом деле никто не знал, куда они направляются. Последовательность заливов и протоков заставляла команду переживать маниакальную смену настроения от оптимизма к пессимизму: каждое расширение пролива заставляло рисовать перед собой картины будущих богатств; каждое сужение – готовиться к смерти. «Он был то счастлив, то печален», – резюмировал Мафра настроение самого командира[574]. Прохождение восточного рукава шеврона требовало больших усилий, берега там пустынные и безводные, так что, видимо, это заняло 10–12 дней. (Вычисления штурманов оказались неверными, здесь мы не можем быть уверенными.) Недаром последующие мореходы дали расположенному здесь городу Пунта-Санта-Ана название «Порт голода». Тупиковые протоки, бухты и устья ручьев на краю залива продолжали вводить в заблуждение, особенно в южной части Пасо-Анчо, где Байя-Инутиль («бесполезная бухта» – какое трагическое название!) и пролив Адмиралтейства отворачивают к востоку, образуя широкий и жестокий тупик. Эти и другие слишком соблазнительные тупики тоже приходилось исследовать.

Когда корабли авангарда – скорее всего, то были «Сан-Антонио» и «Консепсьон», которые Магеллан предпочитал посылать вперед, – подошли к мысу Фроуард со стороны Пасо-Анчо через проход шириной 8–12 километров, то оказались в треугольном водном пространстве. Западный берег острова Доусон, напоминающего своей формой фригийский колпак с острым концом на север, к Пасо-Анчо, образовывал одну сторону треугольника. Второй стороной являлось южное побережье полуострова Брансуик, который словно бы свешивается с Южной Америки, подобно мясницкому крюку. На юге находился первый из множества зазубренных, сводчатых, покрытых мхом островков, лежащих на запад, к Тихому океану, на протяжении всей остальной части пролива. Более того, на юг и восток здесь ведут тупиковые протоки. С этой точки пролив резко поворачивает на северо-запад. Проведенная около 1 ноября рекогносцировка, судя по всему, изменила мнение моряков, которые согласились с Магелланом в том, что они находятся в проливе, который приведет их в западный океан. С тех пор пролив получил название Дня Всех Святых, празднуемого 1 ноября.

Чтобы добраться до западной части «шеврона», Магеллану потребовалось 26 дней. Удивительно, но флотилии выпало попасть туда в сравнительно удачное время: капитанам повезло, что ветры немного успокоились и позволили им продвинуться вперед. Экспедиция завершила проход примерно за 36 дней, хотя испытала достаточно сложностей, чтобы доказать труднопроходимость маршрута и практическую невозможность его использования для торговых целей.

Значительная часть времени ушла на то, чтобы дождаться результатов разведывательных экспедиций. Все это время Пигафетта бездельничал, занимаясь ловлей рыбы, которую называл сардинами[575]. Какое-то время ушло и на поиски заблудившихся «Консепсьон» и «Сан-Антонио», причем «Сан-Антонио» так и не вернулся. Западная часть пролива труднее для навигации, чем восточная: пролив здесь повсюду узкий, редко шире десяти километров вплоть до полуострова Кордоба, где он значительно расширяется и впускает в себя ветер, дующий в нос кораблям; здесь мало стоянок, а большая часть побережья – это отвесные утесы. Если прохождение мыса Фроуард не убедило команду в том, что этот маршрут совершенно не подходит для коммерции, то на пути к Тихому океану они окончательно поняли, что пролив может служить скорее препятствием, чем воротами.

Впрочем, большинство моряков понимали это еще до вхождения в Тихий океан. Мы легко можем прочесть в строках и между строками сохранившихся воспоминаний двух офицеров признание неудачи. Оба были опытными «штурманами», или мореходами, как мы сказали бы сейчас. Они хорошо понимали, о чем говорят, когда призывали прекратить путешествие.

Когда Магеллан потребовал их совета – это случилось как минимум дважды во время прохода через пролив, – он забросил наживку. Если бы они поддержали его решение продолжать путь, то не выполнили бы свой долг и лишились бы права давать независимые советы. Им пришлось бы разделить вину за провал, к которому быстро и неумолимо приближался командир экспедиции. С другой стороны, возразив Магеллану, они пошли бы против королевских указаний, полученных экспедицией в начале пути: достичь сказочных островов Пряностей. Тем самым они оказались бы виновными в неподчинении, и им оставалось бы полагаться лишь на милость Магеллана.

Это качество Магеллан проявлять пока что не торопился. Несогласные вызвали бы его гнев и могли пасть жертвой мстительности капитан-генерала, они своими глазами видели судьбу тех, кто осмелился возражать командиру раньше: на Атлантическом побережье Южной Америки капитан приказывал сдирать с них кожу, вешать или высаживать на необитаемый остров. Магеллан сам охотно напоминал уцелевшим о судьбе предыдущих своих жертв. «Именно из-за того, что случилось, – писал он сам, – в бухте Сан-Хулиан, где умерли Луис де Мендоса и Гаспар де Кехада [sic], а Хуан де Картахена и священник Педро Санчес де Рейна были высажены на берег, вы теперь боитесь говорить или высказывать то, что кажется вам наилучшим для Его Величества»[576]. Неудивительно, что он не мог не вспомнить ужасы, творившиеся во время стоянки экспедиции в бухте Сан-Хулиан, – он все еще находился в опасности из-за плохо скрываемой неприязни к нему большей части команды. Противников по-прежнему было больше, чем друзей. Мало кто из офицеров разделял подход своего командира к делу; разрыв между его амбициями – место правителя на новой земле, в новом мире на краю Азии – и надеждами всех остальных на быстрое обогащение или стандартные королевские почести был все так же широк и глубок. Исключительность обязанностей Магеллана угнетала его все больше и больше по мере того, как флотилия плыла в неизвестность. Рыцарский романтический образ, который он придумал себе в юности, подвергался суровому нападению убогой, вонючей, кишащей крысами реальности корабельной жизни; представления о войне, почерпнутые из историй о Крестовых походах и рыцарских турнирах, рушились перед лицом мелких дрязг с недовольными и заговорщиками. Он чувствовал себя одиноким, и это одиночество выливалось в досаде, разочаровании, раздражении и презрении. Он был прав, утверждая, что офицерами овладел страх. Признавал ли он в глубине души, что боится и сам? Его разговоры с несогласными, о которых пойдет речь дальше, передают состояние ума капитан-генерала.

Магеллан издал приказ по флотилии с требованием явиться на совет (под угрозой последствий) 21 ноября 1520 года, когда флотилия приблизилась к западному выходу из пролива, уже разведанному. Реальность прохода больше ни у кого не вызывала сомнений. Когда флотилия за месяц до этого только зашла в залив, все, по словам Пигафетты, сомневались, что смогут выйти с другой стороны[577]. Долго ли длился скепсис? Судя по названию «пролив Всех Святых», решительный прорыв должен был случиться где-то 1 ноября. Так или иначе, к 21 ноября разведка, проведенная на суше и на море, несколько раз подтвердила, что западный океан уже близок. С другой стороны, опасности, тяготы и ненадежность маршрута тоже были очевидны. Пройти по проливу было можно, но в долгосрочной перспективе путь был нежизнеспособен. Магеллан уже как минимум однажды устроил показательное совещание с офицерами во время борьбы с проливом. Возможно, он хотел таким образом подтвердить собственное мнение о том, что успех все еще возможен; или же хотел поймать в ловушку подчиненных, которым не доверял и подозревал их в неповиновении. Возможно, он хотел застраховаться от новых мятежей или успокоить собственные страхи. А может быть, просто желал позлорадствовать над маловерами, подвергавшими сомнению существование хваленого пролива или доступность прохода к Молуккским островам через Атлантику. Мог он действительно нуждаться в советах подчиненных? Это противоречило бы всему, что наблюдалось в его характере ранее. Надежда только на себя служила основой его величия – и трагедии.

Первым офицером, призвавшим к прекращению экспедиции, был Эстеван Гомеш. Как и Магеллан, он был португальским перебежчиком, по невыясненным причинам уехал из родной страны и поступил на португальскую службу. В Испании он находился примерно столько же времени, что и Магеллан, что позволяет предположить, что они задумали и осуществили свой отъезд вместе. Послужной список Гомеша до экспедиции не зафиксирован или не обнаружен, но, очевидно, его опыт был значительным, поскольку он сразу же получил должность штурмана Каса-де-Контратасьон в Севилье (организации, от имени которой велись все испанские предприятия в Атлантике) и назначение во флотилию Магеллана. Историков обвело вокруг пальца свидетельство Антонио де Пигафетты, верного оруженосца Магеллана: дескать, Гомеша снедала ненависть к капитан-генералу, потому что он сам надеялся получить командование экспедицией: он «ненавидел капитана пуще всего оттого, что, когда эскадра была уже снаряжена, император повелел дать ему несколько каравелл для совершения открытий, но Его Величество так и не предоставил их ему вследствие появления капитан-генерала»[578]. Это свидетельство явно служило интересам патрона Пигафетты, выставляя мнение Гомеша необъективным и объясняя его сопротивление причинами, не имевшими ничего общего с реальностью. Данная точка зрения не поддерживается другими источниками, и вряд ли рассказу Пигафетты можно доверять, потому что моряки являлись узкими профессионалами и редко получали назначения не на привычные должности, а капитанство требовало специфических навыков и обычно давалось людям благородного происхождения или личностям харизматическим. Так или иначе, по документам Гомеш проходил как доброволец: за участие в экспедиции он получил освобождение от необходимости принимать солдат на постой[579]. Вплоть до 1524 года он не получал капитанства. Когда же наконец ему дали корабль, его компетентность в навигации и картографии стала очевидной. Возможно, его советы и были продиктованы личными интересами, но для них точно имелись основания.

Почему Гомеш решился без обиняков дать своему командиру нежеланный совет? Общее для этих двоих бегство из Португалии и поступление на испанскую службу давало им основания чувствовать себя товарищами; это ощущение берет свое начало из личного опыта и несколько сродни сообщничеству. Гомеш, возможно, считал себя вправе возражать Магеллану, так как полагал его в любом случае обреченным из-за ошибок прошлого, неприглядных перспектив и растущего числа врагов в экспедиции. Вскоре после этого Гомеш поднял мятеж и, возможно, уже планировал бегство. Любого из этих соображений могло быть достаточно, но трудно противиться более основательному соображению: Гомеш понимал, что он, в отличие от Магеллана, прав.

Мнение штурмана было зафиксировано двумя свидетелями: корабли должны немедленно возвращаться в Испанию. Поскольку пролив «для прохода к Молуккским островам» действительно был найден, экспедиция могла считаться успешной. А если в ближайшее время штиль или шторм задержат корабли или подвергнут их опасности, они потеряют все достигнутое. «Великий залив» все еще следовало пройти, и для этого нужны были корабли получше и более основательные припасы[580]. Как обычно, здесь мы должны вспомнить характерную для того времени географическую картину мира. Принадлежность Нового Света к Азии все еще не была определена. Он мог являться последним, самым длинным и самым восточным из азиатских полуостровов и выступов или же отдельным материком. На жаргоне географов того времени «Великим заливом» назывался Тихий океан – Южное море, как еще тогда говорили, то есть водная преграда между Америками и Востоком, которая омывала районы Юго-Восточной Азии, где португальские мореходы уже побывали, – Малайского полуострова, островов к югу и востоку от него, – и еще не нанесенное на карту и практически неизвестное западное побережье Нового Света. На всех картах того времени подобный пролив имеется, но ни на одной из них нет свидетельства понимания его реальных размеров. Но Магеллан поставил на карту свою репутацию и основывал свои планы на том предположении, что этот «залив» очень узок. Как мы уже знаем, вслед за Колумбом и Веспуччи он сильно недооценивал размеры земного шара.

Очевидно, Гомеш придерживался более реалистичных взглядов или, по крайней мере, благоразумно подвергал сомнению позицию командира. Он понимал, что запасы воды и пищи на кораблях истощились и их будет недостаточно для столь долгого плавания. Чтобы понять его точку зрения, полезно рассмотреть дальнейшую карьеру Гомеша, которая была главным образом посвящена поиску «Северо-Западного прохода» из Атлантического океана на Восток вокруг или через Северную Америку по широтам, которые гарантируют сравнительно короткий путь: ведь чем вы дальше от экватора, тем короче параллели. Гомеш понимал по собственному опыту, даже не пройдя через пролив, что маршрут, который предстояло первым пройти Магеллану, нереалистично долог.

Сохранились ответные слова Магеллана, адресованные собравшимся офицерам. Их легко восстановить по косвенной речи, приведенной в источниках: «Даже если нам придется жевать воловьи шкуры, которыми обернуты мачты, мы должны продолжать и достичь того, что обещали императору»[581]. Этому тексту можно верить, он подтвержден множеством свидетелей; характерен скрытый упрек тем, кто забыл об этом обещании или готов поставить на нем крест. Но эти слова окрашены своеобразной поэтической иронией, как кинокадр со спасательным кругом на «Титанике»: то, что Магеллан считал фигурой речи, оказалось пророчеством, поскольку к концу плавания по Тихому океану команде действительно пришлось жевать те самые шкуры сгнившими от цинги зубами.

Выслушав Гомеша, капитан-генерал приказал, чтобы под страхом смерти никто больше не критиковал маршрут флотилии и не упоминал о состоянии съестных припасов: фактически это было признанием того, что маршрут непригоден, а провиант почти заканчивается. Вряд ли эти приказания способствовали проявлениям откровенности со стороны тех, чьих советов он продолжал требовать.

Тем не менее по меньшей мере один офицер 22 ноября решил высказать свое мнение. Дело было уже на подступах к океану, близ западного выхода из пролива. Корабли все еще пытались найти лучший фарватер, но перспектива выхода в океан была уже неминуемой. Андрес де Сан-Мартин, севший за стол составлять записку для Магеллана, был не просто опытным моряком. Он считался замечательным географом и изучил новейшие методы в области картографии и навигации. В бухте Сан-Хулиан он при помощи солнечного затмения сумел определить долготу с погрешностью всего полградуса – для того времени невероятное достижение. Он с 1512 года являлся официальным штурманом Каса-де-Контратасьон и рассматривался как возможный глава навигацкой школы при этой организации. Его жалованье в 1518 году достигло высшего предела. Он заменил Руя Фалейру после его отказа или исключения в качестве главного космографа экспедиции Магеллана. Неизвестно, как он оценивал размеры земного шара, но нет никаких причин полагать, что им двигали здесь те же предубеждения и личные интересы, что и Колумбом, Веспуччи и Магелланом. Сан-Мартин едва ли захотел бы принять участие в экспедиции, если бы не считал, что возможность обнаружить острова Пряностей по испанскую сторону демаркационной линии все же существует; но при этом он вряд ли предполагал, что «Великий залив» так уж легко пересечь.

Сан-Мартин стоял перед опасным выбором. Я могу представить себе, как чернила сохнут на кончике его пера, пока он пытается – возможно, с поднятыми бровями и прищуренными глазами – найти слова достаточно откровенные для того, чтобы исполнить свой долг, и вместе с тем достаточно дипломатичные, чтобы спасти свою шкуру. Очевидно, что он был обязан высказать свое мнение. С другой стороны, он понимал всю серьезность угроз Магеллана. После восстания в бухте Сан-Хулиан он едва не подвергся (а возможно, даже и подвергся) жестоким пыткам, которые Магеллан мог приказать провести по простому подозрению, чтобы только выбить признание: человека за запястье подвешивали к шкиву, оставляя ноги болтаться, в то время как мучители затягивали веревки, усиливая боль. Единственная вина Сан-Мартина, насколько мы знаем, состояла в том, что он осмелился не согласиться с Магелланом, заявив, что экспедиция не зашла еще так далеко, как рассчитывал капитан-генерал. Он уцелел – либо выдержал пытки, о чем говорилось ранее, либо был освобожден еще до того, как ему начали выкручивать конечности, – и вновь приступил к своим обязанностям. Но возражать Магеллану вторично требовало немалого мужества.

Возможно, из-за этого от составленной Сан-Мартином записки веет приспособленчеством, но ее смысл совершенно ясен: миссия окончена, и экспедиция должна вернуться домой. В начале записки основную часть занимают дипломатические выражения. Сан-Мартин уверял, что, безотносительно поисков наилучшего маршрута через пролив, существует реальная перспектива со временем добраться до Молуккских островов. Пока стояла хорошая погода – «поскольку сейчас середина лета», – не было никаких причин возвращаться: «Кажется, что Ваша Милость должны действовать в это время». Однако в середине января «пусть Ваша Милость найдет причины для возвращения в Испанию, потому что с этого времени дни начинают резко сокращаться, а бури будут более утомительными, чем сейчас». Затем автор напоминал Магеллану о краткости дней прошлой зимы, проведенной в далеких южных широтах. Он сбрасывал со счетов возможность перехода к объявленному их командиром ранее плану поиска лучшего прохода на юге или повороту на восток к мысу Доброй Надежды, «поскольку в любом случае будет уже зима, как Вашей Милости прекрасно известно, а наши моряки ослаблены и лишены силы, и, хотя сейчас у нас есть провизия, чтобы подкрепляться, ее недостаточно, и ее качество не столь высоко, чтобы вернуть силы для дальнейших значительных тягот, которые непременно скажутся на телах и душах наших людей. Кроме того, я думаю, что больным понадобится много времени на выздоровление. И хотя Ваша Милость, благодарение Богу, имеет хорошие, отлично оснащенные корабли, часть оснастки на них уже отсутствует, особенно на моем корабле «Виктория»; также я повторяю, что команда истощена и устала, а провизии недостаточно для путешествия на Молуккские острова, а потому следует вернуться в Испанию»[582].

Он предупреждал о том, что корабли могут получить повреждения при лавировании у неизвестных берегов, особенно если Магеллан не откажется от ночного плавания. «Я говорю то, что думаю, и считаю, что тем исполняю свои обязанности перед Богом и Вашей Милостью, сообщая то, что кажется мне наилучшим для блага Его Величества и экспедиции». Заключал свой документ Сан-Мартин традиционной оговоркой: «Ваша Милость может делать все, что посчитает подходящим». Однако общий тон документа не оставляет сомнений в позиции автора.

Но флотилия продолжала плыть вперед, невзирая на лучшие из доступных профессиональных мнений, не обращая внимания на неудачи и риски, обрекая себя на катастрофу.

Понять, что произошло, помогают два фактора: прежде всего, можно принять во внимание обычное поведение Магеллана, всегда при неудачах он продолжал непреклонно гнуть свою линию, как патологический игрок, который постоянно проигрывает. Во всех сферах жизни рыцарские и романтические представления побуждали его к донкихотству и преследованию нереалистичных, порой даже фантастических целей. Когда счастье переставало ему улыбаться, паранойя усиливалась. Вернуться, не выполнив договора с короной, подвергнуть себя укорам со стороны врагов – все это казалось немыслимым с точки зрения его целей. Если же говорить, почему большинство подчиненных продолжало его поддерживать, то субординация, дисциплина и привычка к повиновению дополнялись харизмой Магеллана и силой его характера. Корабли были машинами для плавания, а моряки – их пружинами и шестеренками, у которых степеней свободы было не больше, чем требовал сложный скрипящий механизм. Как и в любых машинах, трение может привести к поломке. Во флотилии Магеллана некоторые части системы уже отказали; но в результате мятежа, как мы вскоре увидим, откололись лишь немногие моряки и один из кораблей.

Можно также представить себе, ограничивая воображение сохранившимися источниками, чрезвычайные обстоятельства, которыми сопровождалась экспедиция. Моряки маленьких потрепанных кораблей в каком-то смысле составляли собственный мир, где проделанное ими огромное расстояние и незнакомая природа мест, куда они попали, размывали стандарты реальности. Они проникли на юг дальше, чем любой известный им мореплаватель. Даже Веспуччи, известный склонностью к преувеличениям, не утверждал, что продвинулся дальше 50 ° южной широты. В поисках пролива Магеллан со спутниками забрался больше чем на 3 ° южнее. По дороге они встретили великанов, словно бы в подтверждение древних мифов о чудовищах, живущих на краю мира. Они испытали беспримерный холод, с которым большинство из них прежде не сталкивались. Уцелевшие участники экспедиции пережили мятежи, бури, кораблекрушения и угрозу голода.

Реальные факты их жизни уже превосходили любую литературную выдумку. Они не могли надеяться на какую-либо помощь, находясь буквально в тысячах миль от ближайших дружественных поселений. Ближе всего к ним из европейцев находились враждебные португальцы и французские лесорубы, которые только и занимались тем, что валили лес на восточном побережье Бразилии.

Междоусобная ненависть, противоположные мнения, этническая вражда и взаимные подозрения разделяли Магеллана и многих его спутников – но все они жили одной и той же поразительной корабельной жизнью: под парусом в море, в утлых суденышках, их одежда гнила, канаты истончались, вода портилась, а еды становилось все меньше. В таких условиях выживание зависело от сотрудничества. Чувство товарищества, которое позволяло меньше обращать внимание на неблагоприятные обстоятельства, усиливалось обширностью моря, опасностями на берегу и враждебностью стихий. На всех кораблях люди были уже на пределе. Экипаж каждого из них все еще мог действовать по собственному усмотрению, как и произошло при выходе из пролива, когда «Сан-Антонио» разорвал построение и дезертировал. Но парадокс неблагоприятных обстоятельств в том, что они часто усиливают решительность, как боль способствует выработке адреналина.

О состоянии самого Магеллана можно отчасти судить по документу, в котором он требовал от офицеров высказать свои мнения по вопросу продолжения миссии[583]. Это психологически обезоруживающий текст, по любым стандартам от него веет беспокойством. Нет никаких причин сомневаться в его подлинности. Андрес де Сан-Мартин сохранил свой экземпляр во время всего перехода через Тихий океан, после чего документ попал в руки взявших его в плен португальцев, а затем в лиссабонский архив, где примерно через 20 лет его скопировал официальный хронист Жуан де Барруш, как правило достойный доверия. В 1755 году оригинал погиб при землетрясении. «Я чувствую, – признается Магеллан офицерам, – что все вы считаете ошибкой мое желание продолжать путь, потому что вы думаете, что мы не успеем закончить путешествие, которое начали». За этим следует либо прямая ложь, либо пример поразительного самообмана: «Я такой человек, который никогда не сбрасывал со счетов любые мнения и советы; обо всех своих действиях я сообщал всем подчиненным, не оскорбляя никого». Он признает, что угроза повторения предыдущих инцидентов – смертных приговоров мятежникам в бухте Сан-Хулиан – мешает честному высказыванию противоположных мнений. Затем, впрочем, продолжает угрожать: «Вы плохо служите императору, нашему королю и господину, и нарушаете клятву верности и подчинения, которую дали мне. Поэтому я приказываю вам во имя нашего господина, а со своей стороны требую и рекомендую, чтобы все, что вы считаете наилучшим для нашего путешествия, – продолжать двигаться дальше или возвращаться, – вы поверили мне письменно, каждый отдельно, указав основания и причины, по которым нам следует двигаться дальше или возвращаться, не скрывая ничего по любым причинам, которые могли бы воспрепятствовать вам объявить правду. Ознакомившись с таковыми причинами и мнениями, я объявлю собственное мнение и готовность прийти к заключению относительно того, что мы должны делать».

Язык послания сочетает лесть и угрозы с параноидальными заблуждениями и настолько полным отсутствием самосознания, что его можно считать непритворным. Внутренняя противоречивость документа даже пугает. Резкость, с которой автор с самого начала сообщает, что уже принял решение, вступает в контраст с уверениями в конце письма, где он утверждает, будто готов выслушать советы остальных. Современный читатель не знает, за что бояться больше: за состояние разума капитан-генерала или за жизни тех, кто осмелится ему перечить. Для Магеллана пролив Всех Святых был предметом его надежд, подпитывавших огромные амбиции. Но он не был, как сейчас говорят, «приятным местечком».

Роковые события времени выхода из пролива можно уверенно восстановить примерно в том виде, в котором они разворачивались, хотя и без особой хронологической точности. Все историки, предпринимавшие такие попытки, получали на выходе собственную версию, склоняясь в сторону то одного, то другого из взаимно исключающих источников. Показания свидетелей с обеих сторон разнонаправленны, как корабли, рассеянные бурей. Показания мятежников, полученные на официальном судебном расследовании после их возвращения в Испанию, сжаты и уклончивы. Антонио Пигафетта, как всегда, озабочен оправданием Магеллана и в ключевые моменты отделывается разочаровывающим молчанием. Штурманы, по обыкновению, сосредоточены на фиксации изменений курса, не проявляя склонности к описанию отношений между людьми. Однако один источник нужно считать и откровенным, и проницательным: это показания моряков с «Тринидада», данные португальским властям в Тернате, почти через два года после выхода из пролива. Главный расследователь, местный португальский командир Антониу де Бриту, не собирался мягко обращаться с незаконно вторгшимися в португальские воды испанцами, но и у тех не было причин скрывать правду или отказываться сотрудничать, навлекая на себя пытки. Их рассказ вполне правдоподобен. Поскольку версия Пигафетты, судя по всему, была отредактирована уже после возвращения, показания участников «Тринидада» являются также и первым сохранившимся свидетельством непосредственных участников.

Бриту резюмировал все показания в письме своему королю[584]. Около 20 октября 1520 года корабли Магеллана попали «в пролив, еще не зная, что это такое». По словам других участников экспедиции, как мы уже знаем, это произошло 21 октября, в день святой Урсулы и ее немыслимого числа спутниц-девственниц. Этим расхождением можно пренебречь, поскольку стандартного способа определить, когда именно начинаются и заканчиваются сутки, не было. Сначала, по словам моряков, они думали, что оказались в большом заливе, из которого нельзя выбраться на запад, но события опровергли это мнение.

Тем временем, продолжали моряки, Магеллан попытался выяснить перспективы данного водного пути, отправив разведывательный отряд под командованием португальского штурмана Жуана Лопеша Карвалью исследовать залив с вершины горы. Карвалью пути на запад не нашел, но когда в ходе одной из следующих попыток «Сан-Антонио» и «Консепсьон» прошли 30 (согласно другим свидетельствам – 50) лиг вперед (то есть примерно до середины пролива), то «они вернулись сказать Магеллану, что водный путь продолжается дальше, но они не знают, как далеко он ведет. Учитывая это, он отправился дальше со всеми тремя кораблями и дошел до того места, куда они уже добирались», приказав по дороге «Сан-Антонио», «капитаном которого был его родственник Алвару де Мескита, а штурманом Эстеван Гомеш, двигаться далее на юг, чтобы узнать, что лежит за расширением пролива».

Карта 4. Магелланов пролив: названия, приведенные в тексте

В изложении тех же событий Пигафеттой преобладают эмоции, а не факты. Он подчеркивал драматизм ситуации, описывая три дня яростных штормов, которые порвали якорные цепи и заставили флагманский корабль искать защиты у входа в залив, «отдавшись на милость волн и ветра». «Сан-Антонио» и «Консепсьон» в то же время оказались заперты в следующей бухте. Отправившись на запад вдоль сурового и бесконечного на вид берега и считая себя уже оторванными от других судов, они увидели небольшой проход, который казался не протоком, а какой-то очередной бухтой. В отчаянии они стремглав ринулись туда и таким образом случайно открыли пролив, пройдя еще через два протока. «С радостным чувством поспешили они известить об этом капитан-генерала» (Molto alegri subito voltorno indrieto per dirlo al capitano generale)[585]. Описание последовательностей протоков и бухт, сделанное Пигафеттой, вызывает изумление, особенно если считать истинной информацию об их сравнительных размерах, но из дальнейшего изложения ясно, что под «третьей бухтой» подразумевается место резкого расширения пролива за мысом Сан-Исидро при формировании треугольного водного пространства перед мысом Фроуард. «Именно оттуда», по словам уцелевших членов команды «Тринидада», «они и попали» в Тихий океан.

Убежденность в том, что к западу есть выход, укрепилась 1 ноября: потом-то, как мы знаем, пролив и получил первоначально имя в честь отмечавшегося тогда Дня всех святых. Пигафетта утверждал, что проверка заняла долгое время, которое «Виктория» и «Тринидад» находились на якорной стоянке в окрестностях мыса Фроуард: «В таком состоянии мы и увидели эти два корабля, подходившие к нам на всех парусах с развевающимися по ветру флагами. Подойдя к нам ближе в таком виде, они тут же стали стрелять из орудий и шумно приветствовали нас. Тогда все мы возблагодарили Бога и Деву Марию и направились на дальнейшие поиски»[586].

Крайне маловероятно, чтобы подобная рекогносцировка смогла завершиться настолько быстро. Возможно, оптимизм вызвало само расположение пролива, который неуклонно расширяется от этого места к западу. В 1523 году корона одобрила выплату 4500 мараведи уцелевшим участникам экспедиции «в награду за то, что они обнаружили с берега выход из пролива»[587]. Счастливчиками оказались Окасио де Алонсо, бывший членом экипажа «Сантьяго» до того, как этот корабль потерпел крушение, и Эрнандо де Бустаманте, служивший на «Консепсьон», по некоторым источникам, цирюльником и хирургом. Очевидно, они действительно совершили на берегу что-то выдающееся, только мы не знаем ни что, ни где, ни когда. Искушению связать их деятельность с разведкой, о которой сообщал Пигафетта, трудно противостоять, но никаких доказательств тому нет. Выступ в западной части пролива с тех пор долго носил название Кампана-де-Ролдан («колокол Ролдана»), что вызывает предположения об участии в разведывательной партии еще одного уцелевшего члена экипажа – канонира «Виктории» Ролдана де Аргота[588]. Он вернулся в пролив вместе с Бустаманте в ходе следующей экспедиции в январе 1526 года и сошел на берег для разведки, «как они поступали и ранее»[589]. Однако Ролдану награда выдана не была.

Судя по сохранившимся описаниям, местом бегства «Сан-Антонио» стала либо самая широкая часть пролива, где Пасо-Анчо переходит в Байя-Инутиль, а к югу отходит залив Адмиралтейства, либо, что вероятнее, чуть дальше – примерно у юго-западной оконечности острова Доусон, где можно обнаружить «три протока», по которым советовал ориентироваться анонимный генуэзский штурман, участвовавший в экспедиции[590]. Ранние источники сообщают, что Магеллан попросил Сан-Мартина прибегнуть к астрологии, чтобы определить местонахождение беглого судна; астролог заявил, что корабль и его капитан попали в руки мятежников, но Магеллан «этому не очень поверил»[591]. Вполне вероятно, что Сан-Мартин имел довольно поверхностные познания в оккультизме; нам известно, что у него была репутация «астролога-прорицателя» – звездочета, определяющего будущее по светилам; впрочем, в XVI веке науку от ворожбы отделяла очень тонкая и размытая грань. Но история кажется не самой правдоподобной: зачем Магеллан просил провести гадание, результатам которого с самого начала не был настроен верить? «Сан-Антонио» «не встретился с другими кораблями», и попавшие в плен моряки «Тринидада» «не знали, вернулся ли корабль в Испанию или погиб». Это неведение гарантировало объективность свидетельств пленников. Они не знали, что может существовать другая, во многом противоположная точка зрения на события. «Магеллан продолжил путь с оставшимися судами, пока не нашел выход», – сообщали узники[592].

Проблема точного времени дезертирства судна никак не может быть решена. В хронологии Пигафетты оно произошло еще до того, как наличие выхода в западный океан было окончательно подтверждено. Это крайне маловероятно. Когда Эстеван Гомеш, штурман «Сан-Антонио» и, по общему мнению, глава мятежников, подавал свой голос против продолжения экспедиции, существование западного прохода уже явно было подтверждено. Доводы Гомеша в пользу возвращения домой не имели ничего общего со скепсисом по поводу существования самого пролива. Он говорил, что, хотя Тихий океан уже близок, пройти его в текущих условиях экспедиции будет не под силу. «Сан-Антонио» был одним из кораблей, которые во время разведки наполовину прошли пролив. Хотя разведка еще не дала точных результатов, она существенно повысила уверенность, что проход может вести в западный океан.

Очевидно, что еще до дезертирства «Сан-Антонио» предположение, если не уверенность, что экспедиция нашла тот самый проход в Тихий океан, было широко распространено среди моряков и являлось общепризнанным. Странно, на первый взгляд, бросать экспедицию в такой многообещающий момент. Но на самом деле некоторым мятежникам казалось, что открытие пролива – дополнительный повод для бегства: теперь они могли утверждать, что выполнили основную часть миссии. Прибыв с этими новостями домой раньше остальных, они могли надеяться на награду. Ожидать согласия между всеми мятежниками было бы слишком оптимистично: бунты множат расколы. Разница мнений на «Сан-Антонио» вряд ли была столь же большой, что и во всей флотилии, но привела к тому, что судно потеряло много времени в Атлантическом океане. Идти ли прямым курсом домой, усилить свою позицию, подобрав высаженных в бухте Сан-Хулиан, или же отправиться на Молуккские острова «португальским маршрутом», раз уж они все равно начали пренебрегать приказами? У каждого мнения были свои сторонники.

Пигафетта пишет, чем занимался он сам и члены команды «Тринидада», ожидая возвращения разведывательной партии. Сначала они пытались укрыться в гавани – не то в Байя-Инутиль, не то в одной из бухточек близ мыса Фроуард, потому что яростная буря опасно «носила их туда-сюда», а корабли-разведчики отнесло чуть ли не к самому входу в пролив. В течение четырех-шести дней вынужденного безделья, вызванного тщетным ожиданием «Сан-Антонио», моряки ловили «сардин», а затем снарядили поиски пропавшего судна «на всем протяжении пролива вплоть до самого выхода, через который он удалился»[593]. Пигафетта тут, как обычно, явно пребывал в собственном мире, где не существовало никаких страстей, кроме горячей преданности Магеллану, и был поразительным образом невосприимчив к ужасам и трагедиям, которые разворачивались прямо у него перед глазами. Он всегда мог найти время для радостей и удовольствий, а также для рыбной ловли. Хотя и не блистал описаниями, Пигафетта всегда готов был заметить красоту морей и проливов даже тогда, когда другими авторами воспоминаний овладевали страх и отвращение. Даже мятеж на «Сан-Антонио» – о котором, разумеется, он узнал только через несколько лет, так что его рассказ о нем ничего не стоит, – оставил его равнодушным: замечание о нем, вставленное в текст позже, удивительно бескровное и прозаичное. Однако он приводит достаточно правдоподобную деталь относительно того, что происходило в остальной флотилии. По его словам, «Виктория» была отправлена обратно чуть ли не к входу в пролив[594], что неправдоподобно, на поиски пропавшего судна, но, ничего не найдя, должна была «водрузить на вершине невысокого холма флаг и зарыть под ним письмо в глиняном горшке» с информацией для «Сан-Антонио» о предполагаемом курсе остальных судов[595]. Пигафетта, конечно, хотел создать у читателей впечатление, что Магеллан сделал для своих потерявшихся подчиненных все возможное, но и в принципе описанная процедура кажется достаточно здравой. Бесследная пропажа «Сан-Антонио» наверняка вызвала беспокойство и на остальных судах. Как правило, обычно для обнаружения отбившихся от флотилии кораблей стреляли из пушек и подавали дымовые сигналы с берега. То, что этого не было сделано, вызвало предположения, что корабль был потерян. Андрес де Сан-Мартин сказал Магеллану, что, по его мнению, «Сан-Антонио» дезертировал в Испанию[596].

Чтобы понять, что произошло на исчезнувшем судне, мы должны, сделав скидку на возможную недостоверность информации, обратиться к изложению событий членами его команды на допросе в Севилье, которому они подверглись, вернувшись в Испанию в мае 1521 года. В нашем распоряжении имеется лишь частичная запись допросов, поскольку допрошено было 70 человек и на каждого уходило по полдня. Ко времени составления сохранившегося отчета успели опросить лишь 31 моряка. Свидетельства полны предвзятости: все настаивали, что действовали в соответствии с приказами, пока понятное отчаяние не заставило их поступить по собственному усмотрению. Очевидно, эти свидетельства призваны были замаскировать то, что случилось на самом деле: на борту «Сан-Антонио» произошел мятеж, на капитана напали и заковали в цепи.

Согласно краткому резюме, подготовленному для епископа Фонсеки, который оставался главой Каса-де-Контратасьон, где-то в конце октября разведывательное плавание «Сан-Антонио» на юг дошло до 54,5 ° южной широты. Что произошло в следующие несколько дней – непонятно. Повествование возобновляется только с момента неосуществленного рандеву с «Консепсьон», после которого, как предположили свидетели, этот корабль вернулся к Магеллану. Они утверждали, что искали свои корабли на протяжении четырех или пяти дней, «а когда не нашли их, то все вместе решили повернуть на восток, на что указанный Алвару де ла [sic] Мескита возразил, дело кончилось дракой, во время которой указанный Алвару де ла Мескита ударил пилота Эстебана Гомеса [или Эстевана Гомеша в португальском варианте имени] и сам получил ножевую рану в левую руку, а затем этого Мескиту схватили». Обмен ударами между капитаном и штурманом вызывает вопрос, который часто возникает на детской площадке: кто первый начал? Очевидно, что приведенная дата ссоры – 8 октября – явная ошибка, поскольку противоречит всем остальным данным, но нельзя считать невозможным 8 ноября – дату уже после наречения залива именем Всех Святых. «И потом они вернулись прямо сюда»[597], – заключает севильский следователь.

После всего, что выпало на долю экспедиции, нет ничего удивительного, что мятежники решили воспользоваться шансом на побег. Этот ход был рискованным, но разумным. Первыми попав в Испанию, они могли объявить себя первооткрывателями пролива, не страдая от тягот продолжения путешествия. Гомеш мог представить собственный план поиска северо-западного пути на Восток (хотя у нас нет доказательств, что он когда-либо его сформулировал), подкрепив его свидетельствами явной неудачи путешествия Магеллана. Мятежники могли спастись от наказания, оговорив Магеллана в его отсутствие – если, конечно, он вообще вернулся бы домой: Гомеш знал о дурном состоянии кораблей и недостаточности провизии. Он подозревал, что «Великий залив» слишком широк для того, чтобы его пересечь, – по меньшей мере в положении Магеллана. Изложение следователем ожиданий мятежников отражает взгляды Гомеша: «По мнению и рассуждению людей, что прибыли сюда, указанный Магеллан никогда не вернется в Испанию, поскольку маршрут, по которому он шел, они считают бесполезным и невыгодным и поскольку он не собирается повернуть к мысу Доброй Надежды и следовать через остров Сан-Лоренсо [то есть идти португальским маршрутом через Мадагаскар и Индийский океан], ибо он говорил им несколько раз до их отхода, что будет придерживаться намеченного курса; он заявлял, что скорее затопит суда, чем изменит курс на западный».

Яркое высказывание Магеллана не находит подтверждения в других источниках. Пигафетта выразился аккуратнее: Магеллан только поклялся продолжать путешествие до 75 ° южной широты, на которой «в летнее время ночи нет»[598]. Впрочем, свидетельство беглецов, как обычно, кажется неправдоподобным. Мы уже знаем, что Магеллан уклончиво отвечал на вопросы о том, собирается ли он повернуть к Индийскому океану в том случае, если пролива не окажется. Такой поступок являлся бы нарушением королевского приказа: флотилии было отдельно приказано ни в коем случае не заходить в зону мореплавания, выделенную по договору Португалии.

Действительно ли к этим приказам нужно было относиться серьезно, или же они были включены в инструкции для испанской экспедиции только для того, чтобы защитить короля от возможных обвинений в нарушении договора, – другой вопрос. Не все моряки – собственно говоря, большинство подданных испанской монархии после того, как они оказывались вне зоны действия испанского правосудия, – воспринимали королевские приказы буквально. В поговорку вошел ответ: «Я подчиняюсь приказам, но не выполняю их». Разумеется, обычно его давали лишь про себя, но в целом все понимали, что именно так и обстоит дело. В испанской традиции не ставился под сомнение юридический принцип, согласно которому можно было не следовать несправедливым или незаконным приказам[599]. То же самое негласно распространялось на приказы невыполнимые или неоправданные. На кораблях традиционные запреты, например, на богохульство и азартные игры полностью игнорировались. Вопросы, от которых зависели дела войны и мира, должно быть, заслуживали более серьезного подхода, но многим морякам мыс Доброй Надежды казался верным путем к быстрому обогащению – надо было только увернуться от португальских патрулей. Важнее было не попасть в плен, чем соблюсти приказы. Поэтому если Магеллан отказывался от легкого пути, то он, по мысли мятежников, просто опасался попасть в руки преданных им соотечественников или же, что еще хуже, был в тайном сговоре с португальцами. Отчет следователя по делу мятежников продолжался горькой шуткой, которая кажется правдой, – игрой слов на тему безнадежности мыса Доброй Надежды: «По их мнению, он был виновен в двурушничестве. Они не считали, что путь с ним был полон добрых надежд, и здесь, по их словам, у них больше надежд с точки зрения четырнадцатимесячной задержки у южных берегов, не говоря уже о приведших команду в ужас злодеяниях, злоупотреблениях и финансовых махинациях в отношении чиновников и капитанов Его Величества, которые плыли с Магелланом»[600].

Таким образом, мятежники обвиняли Магеллана в финансовой нечестности, профессиональной некомпетентности и склонности к предательству. В других частях документа можно найти другие подробности их версии причин предположительных проступков Магеллана. Поводом для раздоров между Магелланом и некоторыми его офицерами, по их утверждению, был его отказ от выполнения королевских приказов. Картахену Магеллан особенно возненавидел и отказывался совещаться с ним как с равноправным командующим флотилией, назначенным на эту должность самим императором. Обвинители припомнили и придумали яркий диалог, в котором Картахена требовал от Магеллана объяснить, почему тот уклонился от предписанного курса. Как мы уже видели, Магеллан, возможно, стремился уклониться от встречи с португальскими преследователями; или, что более вероятно, почему-то считал более южный курс более быстрым; или же до последнего не исключал и возможность пойти через мыс Доброй Надежды. Однако в версии мятежников его ответ Картахене исполнен весьма характерной для него самоуверенности. «Я знаю, что делаю, – такие слова они вложили ему в уста. – Следуйте за мной. Я не собираюсь отчитываться перед вами по поводу моих действий»[601]. Попытка Картахены захватить власть в экспедиции и убить командира не была упомянута: по версии мятежников, Магеллан первым перешел к насилию, положив руку на грудь соперника и заявив: «Считайте себя арестованным».

За этим документом последовал еще один отчет о допросе, проведенном 18 октября 1522 года: тогда свидетельские показания были взяты у капитана, штурмана и команды единственного добравшегося до дома судна – «Виктории». Вопросы, поставленные перед выжившими участниками экспедиции, очевидно, продиктованы дальнейшими доносами мятежников на их бывшего командира. Зачем он приказал арестовать Луиса де Мендосу, а когда эта попытка провалилась, приказал его убить? Обещал ли он какую-либо награду убийце? Зачем он высадил на берег Хуана де Картахену и священника, которые умерли вместе, и приговорил к смерти Кесаду, Мендосу и других жертв? Действительно ли он благоволил португальцам и собственным родственникам, повышая их в чине? Почему он столько времени провел в гаванях на южноамериканском побережье, тратя время и провиант и не пополняя запасов? Все обвинения со стороны мятежников, разумеется, были связаны с их интересами. Некоторые были очевидно ложными, как, например, утверждение, будто Магеллан не пытался пополнить запасы провизии на южноамериканском побережье, другие тенденциозны. Однако в целом они были достаточно правдивыми, чтобы склонить следователей в сторону мятежников, вызвать сомнения в верности и надежности Магеллана и заставить провести дальнейшие расследования.

Стратегия мятежников была весьма успешной. Их страдания в проливе оказались едва ли меньшими, чем во время плавания под началом Магеллана в целом. Серьезной ошибкой стал прямой путь домой – они не попытались спасти брошенных в бухте Сан-Хулиан, и это вызвало подозрения, что бунт явился результатом паники преступников, лишенных чувства долга и сострадания. Тем не менее, сделав официальным командиром Херонимо Герру – родственника доверенного лица короля, крупнейшего инвестора всего предприятия, перед которым корона была в больших долгах, они обеспечили себе снисхождение на следствии. Когда они достигли Севильи, Алвару де Мескита, отстраненный от командования капитан, был немедленно помещен в тюрьму, к большому возмущению тестя Магеллана, который, по словам севильского чиновника, «с большим чувством утверждал, что Мескиту следует отпустить, а в кандалы заковать тех, кто его доставил». Хотя впоследствии Мескиту освободили и реабилитировали, мятежники почти не понесли наказания и осуждения. Все зачинщики бунта вернулись на королевскую службу.

Решающим фактором, говорившим в их пользу, стало то, что события подтвердили их правоту: Магеллан выбрал неверный маршрут.

Выбравшись из пролива, штурманы, видимо, слишком устали, чтобы составить описание событий. Более того, в первых свидетельствах даже ничего не говорится о пустынном и темном мысе Пилар, хотя он выступает из моря более чем на 600 метров в высоту. Пигафетта в тот решительный момент отвлекся на зрелище преследования солнечниками и тунцами теней летучих рыб[602][603]. Джон Нарброу, составлявший навигационные инструкции для Королевского флота в 1670 году, был исключительно наблюдателен. Он писал: «Этот залив – очень примечательная земля. Она полна высоких и крутых вершин холмов, где лежит множество мелких камней; в северной части есть пара гор, покрытых снежными шапками. Мыс представляет собой утес, который виден с 5 км с юга и севера и с 20–25 км со стороны моря. На северном углу этого мыса рядом с проливом стоят две высоких остроконечных скалы, подобные Иглам[604] на острове Уайт, но намного больше и выше. Одна окружена водой, другая находится на краю мыса. Кроме того, есть две скалы прямо в море, в двух-трех кабельтовых от этих игл»[605]. Снова вернувшись к описанию уровня моря, Нарброу указывает на грозящие здесь опасности: «В море разбросано много больших грубых остроконечных камней, закрывающих подход к берегу примерно на протяжении 10 км. Побережье с этой точки зрения очень опасно… Эти камни я называю Судьями»[606]. Магеллан назвал видимую часть северного берега «Желанным мысом» по контрасту с трудностями перехода через пролив, а океан, лежавший перед ним, окрестил Тихим – в благодарность за то, что беспрестанные бури пролива закончились. Заметил ли он опасности, предвещавшие беду следующему этапу его пути, – те, что привлекли внимание Нарброу?

Несчастья, преследовавшие экспедицию Магеллана, отразились и на последующих экспедициях, мешая им преодолеть пролив. В 1526 году следующей экспедиции испанцев удалось сделать это лишь после четырех месяцев мучительной, изнурительной борьбы и ценой потери трех кораблей. Следующая попытка состоялась в 1535 году и вообще потерпела неудачу: этому помешали холодные встречные ветры, бунт команды и убийство командира. И без того мрачная репутация пролива сделалась еще хуже. Все грехи и несчастья моряков не могли смыть даже самые яростные бури. В 1540 году лишь один корабль из трех смог пройти проливом, но эта пиррова победа надолго заморозила попытки проследовать проливом против ветра. В 1553 году из Чили была послана экспедиция, которая попыталась пройти в противоположном направлении, но только исчерпала провиант и терпение и с трудом вернулась домой на потрепанных пустых судах. За ней последовала флотилия 1557 года, которую разбросало штормом: два корабля заблудились в лабиринте протоков близ западного конца пролива и так и не нашли вход в него; капитан третьего корабля Хуан Фернандес Ладрильеро заявлял, что прошел в Атлантический океан и вернулся обратно, но в свете постоянных неудач ему мало кто верил. Никто больше не предпринимал попыток, пока в 1578 году Дрейк не проскочил пролив всего за 16 дней. Но ему несказанно повезло с погодой, и в эпоху паруса его достижение повторить больше не удавалось. Хотя плавания из Атлантического океана в Тихий в XVII веке возобновились, моряки предпочитали полный бурь путь вокруг мыса Горн проходу через Магелланов пролив. Только после появления пароходов, которым было что противопоставить встречному ветру, пролив сделался умеренно пригоден для торгового сообщения. Хотя он находился не так уж далеко от всех важных рынков, но в эпоху паруса не мог служить коммерческим интересам.

Найдя проход, Магеллан «сделал большой карьерный шаг» (возможно, в том смысле, в котором Элвис Пресли вовремя умер), чтобы продолжать плавание, не признавая неудачи. Пролив сделал его знаменитым, но не привел человечество в новую эпоху, не вызвал глобализации, научного рывка, новых коммерческих инициатив и возможностей. Испания не получила благодаря ему вожделенных островов Пряностей. Пролив даже не стал этапом запланированного кругосветного путешествия: эта идея, видимо, возникла уже после смерти Магеллана. Героизм глупости часто гарантирует славу. Если бы капитан-генерал поддался уговорам своих штурманов и вернулся назад, он не стал бы тем, чем стал в результате, – главным героем собственной романтической легенды. Его беспечность – «обычная» для Магеллана – становилась все более рискованной, потому что теперь ему было нечего терять, кроме шансов прославиться своими неудачами. Отныне он жил без какого-либо благоразумия и погиб в ходе такой же бесшабашной стычки, какой была вся его жизнь.

Трудно представить столь же поразительный пример из истории или литературы, как повествование о прохождении пролива: фантастическое место действия, переменчивая погода, которая вынуждала то и дело менять курс судов; нервозность моряков, упорство и ярость капитан-генерала; подлое бегство мятежников и неизбежная сила обстоятельств, удержавшая остальную часть экспедиции на пути. Самое удивительное во всем этом, возможно, то, что жизнь на кораблях продолжалась как ни в чем не бывало: суда удерживались на плаву, запасы пищи пополнялись, люди ели, брались замеры глубины – в протоках, где глубина морского дна часто менялась, это приходилось делать каждые несколько метров. Пугающее спокойствие записей Пигафетты могло бы служить идеальным дополнением к суровой реальности, с которой флотилии пришлось столкнуться в проливе, если бы не сохранилось другого, не столь известного текста, который даже превосходит записки Пигафетты по хладнокровию.

Каждый день флегматичный штурман Франсиско Альбо (или кто-то другой, ответственный в то время за этот журнал) невозмутимо вел свои записи. Через 145 км «мы повернули на юго-юго-восток… Затем мы повернули на юго-запад и прошли 97 км, а потом провели измерения и узнали, что находимся на широте 53 и 2/3 °, а после этого повернули на северо-запад и прошли 72 км и бросили якорь на широте 53 °… После этого мы пошли на северо-запад»[607].

И так далее. Поскольку перед Альбо стояла задача записать инструкции по навигации для будущего, он отмечал отмели, протоки, пляжи, бухты, извилины и зигзаги пролива; он описывал пейзаж, каким он представлялся его усталому рабочему взгляду: «Цепи гор очень высокие и весьма лесистые, покрыты снегом»; но ни разу он не снизошел до упоминания человеческой драмы, что разворачивалась перед его глазами. Об исчезновении кораблей, слухах о бунтах, обменах угрозами между испуганными моряками и их взбудораженным командиром он не проронил ни слова: он не интересовался ими или вовсе о них не знал так же, как морские котики на отмелях и пингвины в своих норах.

Хотя на современных картах Тихий океан выглядит устрашающе огромным и долгое время никто из чужаков по нему не плавал, на самом деле это самый надежный океан в мире. Ветры и течения гораздо более предсказуемы, чем в Атлантическом океане, и более устойчивы, чем в Индийском. Эль-ниньо порой вторгается в этот покой – как правило, дважды в десятилетие. Но по большей части поверхность океана изрезана удобными для навигации маршрутами. Резкие, но устойчивые западные ветры преобладают в северной и южной части океана: к северу от 30–35 ° северной широты и к югу от 40 ° южной широты. По обе стороны от широкого пояса штилей, что лежит к северу от экватора, дуют практически постоянные пассаты, а экваториальные течения позволяют сформировать удобные морские пути с востока на запад. Пассаты служат точным отражением атлантических, закручиваясь против часовой стрелки. Северо-восточные пассаты дуют между 15 и 25 ° северной широты и считаются одними из самых надежных ветров в мире. Юго-восточные ветры, что несли Магеллана, занимают более широкий коридор – от экватора до 20 ° южной широты – и немногим уступают им в предсказуемости. В западной части океана наблюдаются муссонные условия: зимой дуют северные ветры, летом – южные. На восточной его кромке течение Гумбольдта подхватывает корабли от изрезанного бухтами юго-западного побережья Чили и несет их до экватора. Это позволило Магеллану, пришедшему из Атлантики, сразу выйти из зоны бурь, которые грозили разбить его корабли о берег. Калифорнийское течение связывает побережье Южного Орегона с югом Мексики, следуя вдоль берега к югу; здесь зарождаются северо-восточные ветры. Лишь в конце XVIII века удалось полностью разобраться в комплексной, но в целом довольно простой системе и исследовать большие пространства между коридорами ветров и течений. Магеллану удалось обнаружить один из ключевых элементов – путь юго-восточных пассатов, открывший прямой доступ из Южной Америки в Юго-Восточную Азию. Насколько мы знаем, он первым полностью пересек Тихий океан. Местные моряки совершали долгие переходы по океану, но у них не было ни средств, ни стимулов искать пути, которые связали бы одно побережье океана с другим и тем самым с остальным миром[608]. Их достижения так и остались ограниченными, хотя иногда им удавалось покрывать огромные расстояния. Например, некоторые ученые утверждают, что еще во втором тысячелетии до нашей эры китайцы переправлялись в северной части Тихого океана в Америку. Впрочем, многие из этих утверждений неправдоподобны и абсолютно все недоказуемы[609]. В центральной и южной части Тихого океана примерно к 1000 году до н. э. азиатские колонизаторы добрались до Фиджи, Самоа и Тонга. В первом тысячелетии н. э. полинезийские потомки этих преждевременных аргонавтов продолжили путь примерно по тому же маршруту к острову Пасхи, а возможно, что и добрались до тихоокеанского берега Южной Америки[610]. Заселение полинезийскими путешественниками отдаленных островов требовало поразительных мореходных качеств. Их опыт позволяет нам лучше понять и путешествие Магеллана.

Если нанести на карту все упомянутые острова, то станет очевидной общая схема. Все путешествия, в результате которых были заселены острова юга Тихого океана, шли в соответствии с юго-восточными пассатами. Мореплаватели держали курс против ветра, что выдает в них типичных путешественников века паруса. Это дает нам возможность сделать выводы и о технологии их кораблестроения: суда должны были иметь маневренные треугольные паруса, чтобы продолжать путь в таких условиях. Периодические смены направления преобладающих ветров, которые встречаются в любой, даже самой регулярной системе, только помогали им выдерживать курс, не сбивая с пути и не заставляя возвращаться. Они плыли, пока не находили новые острова или у них не подходили к концу запасы – в этом случае они могли быстро вернуться домой, перестроившись на курс по ветру. Тот же ветер, что замедлял их первоначальный маршрут, мигом доносил их домой.

«Я впервые обогнула Землю в одном путешествии через новый пролив, который искал ты, Магеллан, мой капитан, и меня по всей справедливости должны называть “Виктория”. Окрыленная парусами, я выдержала бой с морем и в награду получила славу». Абрахам Ортелий нанес изображение «Виктории» на свою карту «Тихого моря» (Антверпен: Vrients, 1589), подписав на латыни, основном языке своих карт, что на испанском его «обычно называют» Южным морем – Mar del Sur. Огненная Земля представлена здесь частью великого «Неизвестного Южного Континента», существование которого географы того времени предполагали на основании явно неравного соотношения воды и суши на поверхности Земли. Более чем через три четверти века после смерти Магеллана его заявления продолжали воздействовать на картографию: обратите внимание на нереалистичную узость Тихого океана и загадочные, до сих пор неизвестные острова, о существовании которых сообщал Магеллан: Сан-Пабло (здесь остров Святого Петра, к северу от тропика Козерога) и Тибуронес (или остров Акул – слегка к северо-западу). Из собрания карт Дэвида Рамси

Если двигаться от ядра Полинезии, то острова Кука и Общества, Таити и Туамоту вплоть до Мангаревы лежат на знакомой траектории, прямо на пути судов, идущих строго против ветра. Остров Пасхи расположен намного дальше в океане, но при этом находится на продолжении того же прямого водного пути от Фиджи и Тонга через ряд архипелагов. Однако полинезийцы заселили и архипелаги, лежащие не на том же маршруте: Гавайи на севере, Новую Зеландию и Чатем на юге. Это удалось им не в результате бесцельного блуждания по океану, но благодаря сознательным исследованиям и попыткам идти, не считаясь с ветром. Мало-помалу они оказались на столь отдаленных островах, что поддерживать контакты с родной землей стало уже невозможно[611].

Система ветров, позволившая коренным обитателям Полинезии исследовать Тихий океан, дала возможность Магеллану его пересечь. Он двигался фактически обратным маршрутом полинезийцев, сумев лечь на пассаты, дующие от южноамериканского побережья. Они вынесли его на северо-запад. Магеллан никак не мог ожидать, что флотилия пойдет так быстро: иногда штурманы записывали, что корабли прошли до семидесяти лиг за день[612] – возможно, более 200 морских миль[613][614], «и не могли отклониться» из-за «сильных ветров и штормов»[615]. Конечно, Магеллан не мог ожидать и полученных парадоксальных результатов: сама скорость путешествия только подчеркивала его масштаб.

Размеры океана обрекали Магеллана и его команду на беспрецедентные физические и психические страдания: практически невыносимое долгое безостановочное путешествие без каких-либо признаков суши на протяжении четырех месяцев; муки голода; пытка цингой. Постоянные ветры только увеличивали мрачное настроение. Сейчас, когда яхтсмены наслаждаются скоростным путешествием по волнам, ветер дует в спину и пункт назначения становится все ближе и ближе, это трудно себе представить: таковы прелести современного парусного спорта. Но у Магеллана и его экипажей такого утешения не было. Дом становился все дальше, ужасов – все больше, тревога усиливалась, а беспрестанный ветер, постоянно дующий в одном направлении на протяжении нескольких месяцев, заставлял их испытывать величайший страх любого мореплавателя: если даже они переживут голод и болезни, встречу с неведомыми рифами, отмелями и чудовищами, они могут никогда не найти дорогу домой.

История этого путешествия – своего рода негатив традиционных описаний плаваний, в которых враждебные стихии ведут себя агрессивно, но понятно: разрушительные бури, как в рассказах о Синдбаде-мореходе, мертвый штиль, что выпал на долю Старого Морехода, или жуткие чудовища, подобные тем, что поглотили Иону или оторвали ногу Ахаву. Флотилия Магеллана более напоминала «Летучий голландец», обреченный все время плавать в открытом море, не заходя в порты. Благоприятная погода была в этом случае сродни ухмылке злодея. Попутный ветер из благословения превратился в проклятие.

Начало выглядело неплохо. К западу от острова Карлоса III Магелланов пролив выглядит как длинный мрачный коридор между темными зазубренными утесами. Чувству облегчения после того, как проход расширяется и перед тобой встает океан, почти невозможно противостоять. «Все были в восторге», – сообщал Хинес де Мафра[616], однако чувство облегчения посетило разных членов экспедиции в разное время: генуэзский лоцман писал о нем 26 ноября, а Пигафетта – не ранее 28 ноября, в то время как моряк, чьи свидетельства записал Рамузио, считал, что они вышли из пролива 27 ноября[617].

Они находились в 52 ° к югу от экватора, был разгар лета в Южном полушарии. Но океан, простиравшийся перед ними, еще не назывался Тихим. И даже когда ему дали новое имя, его могли еще не считать абсолютно новым океаном: Бальбоа, например, назвал его Mar del Sur – Южным морем – и считал, что это просто «большой залив» Индийского океана[618]. Хотя длина Южной Америки превзошла ожидания Магеллана, нет оснований считать, что он изменил свои представления о ней как об обширном выступе Азии. Таким образом, он и оставшиеся верными ему моряки считали, что приближаются к своей цели.

Впрочем, Тихий океан сначала вовсе не казался Тихим. Море по-прежнему проявляло враждебность. Сильные западные ветры все еще преобладали, что характерно для широт к югу от сороковых. С подветренной стороны от флотилии находился берег – не нанесенный на карту и явно опасный, усеянный мелями и рифами. Сразу же, видимо, возник вопрос о том, когда поворачивать на запад – по меньшей мере у нескольких участников экспедиции. Пигафетта предположил: «Если бы после оставления пролива мы двигались беспрерывно в западном направлении, мы объехали бы весь мир, но не открыли бы ничего» (haveresemo dato una volta al mondo senza trovare terra niuna)[619]: он был прав, хотя непонятно, как его вообще посетило это откровение. Течение, однако, следовало на север, так что, учитывая еще и попутный ветер, не было никакого смысла брать мористее, за исключением минимальных требований безопасности.

Так что Магеллан отдался на волю волн. Или же он, как предполагают некоторые ученые, решил как можно быстрее достичь экватора и там искать Молуккские острова, которые, как он хорошо знал, лежали на этой широте?[620] Даже если он действительно направлялся к Молуккским островам, вряд ли разумно было удлинять маршрут, следуя по двум катетам треугольника. После того как Колумб открыл способы использования ветра и его примеру последовали все остальные европейские мореплаватели, стало ясно, что всегда лучше извлекать максимум из ветров и течений, идущих примерно в нужном направлении, если только удастся их найти, поскольку «ветер дует где хочет. Ты слышишь его шум, но не можешь определить, откуда он приходит и куда уходит. Так же и с каждым рожденным от Духа»[621]. В данном случае курс на север устраивал Магеллана. Он легко вел экспедицию параллельно берегу, а вид суши придавал дополнительное чувство безопасности. По мере продвижения кораблей на север океан успокаивался. Он даже начал убаюкивать моряков. Пигафетта отмечал, что море поистине «было весьма мирным, ибо за все это время мы не выдержали ни одной бури»[622].

С 1 декабря, согласно записям в журнале Альбо, общий курс на север сохранялся до 17 декабря[623], когда экспедиция оказалась примерно на 35 ° южной широты, и Магеллан велел повернуть на северо-северо-запад, пытаясь осторожно отдалиться от берега. 18 декабря они потеряли землю из виду. Это был решительный момент. Большинство моряков, которых португальцы впоследствии схватили и допросили, запомнили, как флотилия начала резко отклоняться на запад и с тех пор сохраняла устойчивый курс на северо-запад[624]. Направление определялось ветром. Он дул беспрестанно. Эррера явно передавал реальный опыт моряков, сообщая, что «по многу дней моряки могли не трогать штурвал и не убирать паруса, как если бы огромный океан, по которому они плыли, был каналом или спокойной рекой»[625]. Эта фраза выглядит довольно идиллически, но одиночество кораблей «в этом необычайно обширном море», по словам Пигафетты, вызывало беспокойство. Моряки, подобно героям песни Ирвинга Берлина, «видели только море»[626]. Поразительно, насколько редко им попадалось что-то еще. Даже рыба, которая всегда интересовала Пигафетту, встречалась нечасто, не говоря уже о каких-либо людях. Удивительно, но на этом пути не лежали даже необитаемые острова, что может служить лучшей лоцией: получается, их курс проходил вдали от всех архипелагов, которыми усеян океан, – Маркизовых островов, островов Гилберта и Эллис, Маршалловых островов. Вполне возможно, как мы увидим, что флотилия прошла к востоку от них всех. Прошло больше месяца, прежде чем путешественники обнаружили хоть какой-то остров – где-то между 15 и 19 ° южной широты, согласно противоречивым записям штурманов и воспоминаниям других участников экспедиции[627].

Историки потратили огромные усилия (к которым мы в свое время вернемся) на попытки определить, что это был за остров, и тем самым зафиксировать хоть какое-то местоположение экспедиции, пролив свет на ее курс. Магеллан назвал этот островок Сан-Пабло – вероятно, в честь праздника обращения святого Павла, который отмечается 25 января, но ветер, который гнал их вперед, не дал возможности бросить якорь. Еще один остров – или что-то на него похожее – был замечен спустя несколько дней в водах, кишевших акулами. По расчетам Альбо, они находились в то время на 11 ° южной широты, но в другом месте своего же журнала он размещает остров в 9 ° широты от Сан-Пабло[628]; так что в этом случае его данным нельзя доверять. Другие оценки расходились настолько сильно – от 9 до 15 °[629], – что полагаться на них невозможно. Этим островам дали название Несчастных – вероятно, с горьким намеком на мифические острова Счастливых, которые, согласно античным и средневековым легендам, якобы лежали в Атлантическом океане и, возможно, подарили менее распространенное название Канарским островам. Это название свидетельствует о том, что брожение умов на кораблях Магеллана либо вернулось, либо никуда и не уходило. Погодные условия не позволили путешественникам подойти к земле или высадиться.

Они стали заложниками ветра. Болезни уже начали косить экспедицию: первая новая запись в перечне смерти датирована 23 декабря. С тех пор умерло еще пятеро: напротив их имен лаконично стоит «умер от болезни» – неизвестно какой. Кроме того, Пигафетта лишился своего приятеля Пабло, патагонского великана, который, заболев, «потребовал крест, принял его и поцеловал много раз»[630][631].

Можно с уверенностью сказать, что они заблудились или же попали в неизвестные воды. Расхождения в вычислении штурманами широты свидетельствуют о трудности навигации в незнакомой среде, под полюсом «не столь звездным, по выражению Пигафетты, как в северных морях. Магниты компасов ослабли. Поскольку такой надежной звезды, как Полярная, в распоряжении штурманов не было, им приходилось выбирать, по каким небесным телам ориентироваться; каждый сделал свой выбор, но эти звезды оказались слишком робкими или, напротив, норовистыми: одни скрывались за облаками, другие меняли свое положение на небе. Автор судового журнала Франсиско Альбо, как мы знаем, при вычислении широты полагался исключительно на расположение солнца; так что соблазнительно было бы считать его вычисления наилучшими в данных обстоятельствах. Однако лучше подготовленные штурманы расходятся с ними почти во всех результатах в ходе пересечения Тихого океана, так что полностью верить его расчетам нельзя.

Вычисление долготы оставалось во многом делом гадательным. 23 декабря Андрес де Сан-Мартин попытался вновь провести вычисление долготы методом лунного расстояния. Результат неизвестен, но, как и все подобные измерения на борту идущего, а не дрейфующего в штиле судна, вряд ли оказался блестящим. Еще один известный метод определения долготы немногим превосходил по точности гадание: мореплаватели могли попытаться вычислить скорость судна, определив время прохождения мимо специально сброшенного груза или же какой-нибудь скалы или точки на берегу. Однако точных хронометров еще не изобрели, так что им приходилось считать секунды у себя в голове или пользоваться чем-то вроде четок. Возможно, долгий опыт научил их хорошо справляться с такой задачей, но для того, чтобы вычислить среднюю скорость в более-менее значительный период времени и понять, как далеко мог уплыть корабль, все равно нужно было строить предположения. Даже в Тихом океане, в условиях постоянных ветров и устойчивого курса, точность была недостижима, поскольку невыявленные течения и внезапные опасности заставляли корабли сойти с курса, а магнитное склонение, которое тогда еще нельзя было точно измерить, подразумевало, что истинный курс может отклоняться от того, что показывал компас. В журнале Панкадо говорится, что его магнитные иглы отклонялись на две четверти[632].

Неопределенность, царившую на кораблях, передает следующий рассказ Пигафетты. «Когда мы находились на этих просторах», как писал он, Магеллан обвинил штурманов в том, что они отклонились от проложенного им курса. Все отрицали это обвинение. «Он указывал им, что они шли по неправильному курсу, в чем был прав», и предполагал, что они недостаточно уделили внимания сносу судов и магнитному склонению[633]. Находившиеся на борту эксперты не могли согласиться друг с другом по поводу того, куда они попали. Поэтому мало смысла пытаться сегодня определить их курс с точностью, которой сами они не могли не то что достигнуть, но даже предположить.

Однако эти попытки начались уже в 1540-х годах в мастерской венецианского картографа Баттисты Аньезе. Он создал десятки прекрасно составленных и украшенных атласов, каждый из которых слегка отличался от остальных, но все они имели отношение к путешествию Магеллана: предполагаемый маршрут экспедиции был нанесен на карту мира и отмечен листовым серебром. Данные Аньезе об экспедиции были достаточно полными, и он честно отобразил их на картах. Например, он не стал помещать на карту все еще неизвестный кусок побережья Южной Америки, который Магеллан не видел. Хотя его изображение Магелланова пролива не очень подробно, но оно отвечает сохранившимся описаниям участников экспедиции. Он показывает то, что мы сейчас называем Южным океаном, так, как его представлял себе Пигафетта: он окружает мир, как каемка на блюде, без каких-либо участков суши, которые в изображении большинства географов соединялись с Южным континентом. Он весьма рельефно изображает Молуккские острова по испанскую сторону Тордесильясского антимеридиана. На большинстве своих карт он использует название «Латронес» (острова Воров), которое матросы Магеллана дали Марианским островам. Кроме этого, он рисует в Тихом океане только остров Сан-Пабло и остров Акул (Тибуронес). Но извилистая линия, пересекающая океан, очевидно схематична и не в большей степени отражает реальный курс Магеллана, чем карта метро Лондона или Нью-Йорка показывает действительное расположение железнодорожных линий между станциями, а средневековые портуланы отображают фактический масштаб.

Более амбициозные и менее благоразумные историки, чем Аньезе, пытались выявить этот маршрут с большей точностью. В основном они сходятся в том, что курс Магеллана лежал к западу от Маркизских островов. Это положение сразу вызывает возражения: при этом Сан-Пабло и Тибуронес могут отождествляться сразу со многими островами, но все эти острова лежат в неподходящих местах. Сан-Пабло должен был быть довольно большим островом. Его впервые заметили 23 или 24 января. Если только Магеллан не дал ему название еще не наступившего праздника, то он оставался в виду вплоть до 25 января. Пусть около суток ушло на попытки бросить якорь: Альбо пишет, что они промеряли глубины, но не смогли пристать к берегу. В любом случае этот остров должен был быть довольно внушительных размеров, а не какой-то торчащей из воды скалой: по словам Альбо, на нем обильно рос лес[634]. Есть версия, что это был Питкэрн, но он лежит намного южнее.

Возможно, Сан-Пабло и остров, окруженный полчищами акул, соответствует одному или двум островам из группы Туамоту или каким-то атоллам из архипелага Лайн – например, Восток и Киритимати или Кэролайн и Флинт. У всех версий есть свои сторонники, но непонятно, насколько легко в различных условиях разглядеть низко расположенные атоллы. Так или иначе, все они находятся слишком далеко к северу, чтобы Магеллан мог дойти до них уже в конце января, а также, вероятно, слишком далеко к западу, чтобы их можно было увидеть, следуя в основном северо-западным маршрутом от побережья Чили. Кроме того, эти атоллы находятся рядом с большим количеством других островов, так что экспедиции бы чрезвычайно не повезло, если бы они увидели только два.

Высказывались мнения, что журнал Альбо можно сбросить со счетов, так как его записи либо намеренно вводят в заблуждение, либо были сделаны уже позже, но с теми же целями, а следовательно, речь может идти об острове Клиппертон – обычном прыщике на теле океана – и острове Кларион в составе архипелага Ревилья-Хихедо, находящемся несколько на отшибе от других островов и уже к северу от экватора[635]. Оба они лежат намного дальше любого возможного разумного курса, который можно восстановить либо по сохранившимся источникам, либо по преобладающим ветрам. Если Магеллан видел их, то вряд ли направлялся к Молуккским островам, как предписывалось в документе, составленном в сентябре 1519 года. Возможно, он и уверял королевских чиновников, что Молуккские острова находятся относительно «недалеко» от американских колоний Испании[636], но вряд ли полагал, что они лежат так близко, что нужно долгое время держаться американского побережья и уже затем поворачивать на запад в их поисках.

На роль острова Сан-Пабло предлагались и острова Гамбье, которые хотя и находятся к югу от Туамоту, но не так далеко и удовлетворяют большинству критериев. В той же мере годятся и острова Реао и Пука-Пука на восточном краю архипелага Дезаппуэнтман (впрочем, это чрезвычайно низкие коралловые острова и атоллы), находящиеся примерно в том же интервале, что указан штурманами для Сан-Пабло. Но если Магеллан не совершил резкой и незафиксированной смены курса, пройдя острова Гамбье и Дезаппуэнтман, трудно понять, как он миновал огромное количество остальных островов и атоллов к северу от Сан-Пабло.

Возможно, впрочем, Магеллану в соответствующее время попались на глаза два острова из группы Маркизских – или к востоку от нее. Если далее он взял курс на северо-восток от островов Лайн, то отсутствие других островов на его дальнейшем пути становится понятным. Это подозрение подтверждается еще одним соображением: поскольку он всерьез надеялся, что океан достаточно узок, то не мог забирать слишком круто к западу, чтобы не пройти мимо своей цели и не вторгнуться в зону исключительных прав португальцев. Интересно также, делали ли штурманы поправку на снос судна и магнитное склонение: после того как Магеллан набросился на них за то, что они этого не учитывают, штурманы могли проявить излишний энтузиазм. Отмеченный курс на северо-запад на самом деле мог быть путем на северо-северо-запад. Слишком много неизвестных, чтобы строить какие-либо предположения. Мы должны отказаться от претензий на уверенность и положиться на интуицию, сверяемую с источниками. Мое воображение подсказывает, что Магеллан прошел к востоку от Маркизских островов.

К тому времени, как флотилия приблизилась к экватору на второй неделе февраля, за борт пришлось выбросить еще как минимум два мертвых тела. Хотя корабли уже вышли за границу обычной зоны пассатов, они продолжали довольно быстро двигаться вперед. Впрочем, была возможность повернуть на запад, воспользовавшись Южным экваториальным течением, и таким образом попасть прямо на Молуккские острова. Почему Магеллан так не поступил? Самое простое объяснение состоит в том, что он его пропустил и продолжал идти северо-западным курсом, пока не обнаружил Северное экваториальное течение в конце февраля[637]. В этом случае он обогнул Маршалловы острова, так их и не увидев. Иными словами, он повернул на запад, как только смог, так что задержка была непреднамеренной. Однако это кажется маловероятным, потому что он знал, что Молуккские острова лежат на экваторе, в чем сам признавался в письме королю Испании, отправленному перед отплытием. Таким образом, самым быстрым способом до них добраться было повернуть на запад сразу перед подходом к экватору, а не ждать, пока корабль его достигнет или пройдет.

Однако на деле его манили Филиппины. В любом случае экспедиция Магеллана, если считать ее целью Молуккские острова, уже провалилась, так что не было особого смысла пытаться туда во что бы то ни стало добраться, даже если бы капитан-генерал очень этого хотел. Провал был предрешен ошибками при подготовке флотилии в Севилье, ссорами и заговорами в Атлантическом океане, виселицей в бухте Сан-Хулиан; к провалу вели уменьшающиеся припасы и нескончаемые бури, его предвещали мятежи, дезертирства и смерти от болезней. Более того, провал был все более неизбежен по мере увеличения пройденного пути. Прежде чем Магеллан вошел в пролив, который вывел его из Атлантического океана, он потратил неразумно много времени на подготовку трудного и сложного маршрута, коммерчески невыгодного и во всех отношениях уступающего португальскому пути на Молуккские острова. Поэтому, когда он все-таки добрался до экватора, разумным, хотя и не соответствующим приказам короля решением было попробовать достичь другого места назначения.

Леоне Панкадо считал, что глава экспедиции испугался, будто бы на Молуккских островах они не достанут свежего провианта[638]: возможно, Магеллан и отпустил такое замечание, но ему было достаточно известно об островах, чтобы понимать, что это не так. Другие объяснения, приходившие в голову современникам или историкам, столь же несостоятельны. Магеллан вряд ли мог решить, что он уже преодолел Тордесильясский антимеридиан и оказался в португальских водах, как впоследствии утверждали португальские же пропагандисты, или что он проскочил мимо нужных островов[639]: впрочем, даже если бы какое-то из этих предположений и было правильным, оно никак не объясняло выбранный маршрут на север. Идея о том, что он мог искать Сипангу – легендарную землю, о которой писал Марко Поло и которая впоследствии была отождествлена с Японией, кажется дикой: Пигафетта, кому Магеллан поверял свои мысли, считал, что они уже миновали ее и что она находится где-то в 20 ° к югу от экватора[640]. Даже по стандартам чрезвычайно неточной географии того времени местонахождение Сипангу было слишком туманным, чтобы делать эту страну реальной целью маршрута: организаторы экспедиции по следам Магеллана в 1525 году, судя по всему, разделяли убеждения Пигафетты и считали, что искать ее надо гораздо южнее реального положения Японии. Они предполагали, что мифический остров может стать подходящей стоянкой на пути к Молуккским островам и тем самым облегчит путь через Атлантику[641].

Единственной причиной, по которой Пигафетта поместил этот остров настолько далеко к югу от реальности, стало его убеждение в том, что они миновали и еще один легендарный остров – Сумбдит-Прадит, притом название это больше не встречается ни в одном известном нам источнике[642]. Хитроумный – иногда чрезмерно хитроумный, но всегда блистательный Дж. Э. Нанн около 90 лет назад предположил, что это название – искаженное «Серендип»: так назывался сказочный остров «золота», хорошо известный в арабской и индийской литературе и часто отождествляемый со Шри-Ланкой. Возникший в английском языке термин «серендипность», который придумал Хорас Уолпол для характеристики случайных и удивительных открытий, берет свое начало от этого названия[643]. Нанн предположил, что Пигафетта добавил к названию «Серендип» малайское слово prada, означающее «серебро»[644]. «Острова золота и серебра» постоянно фигурируют в мифах и часто встречаются на европейских картах Японского моря и окружающих вод XVI–XVII веков[645].

Если идея Нанна верна, то Пигафетта и тем более Магеллан пользовались информацией, которую частично почерпнули из малайских источников или карт, что вполне возможно. Как мы уже знаем, картограф Франсиско Родригес работал с малайскими оригиналами в то время, когда Магеллан находился на Востоке. В Малакке, где жил тогда Магеллан, можно было ознакомиться с малайскими легендами. Кроме того, с ним был Энрике. Его постоянный корреспондент Франсишку Серран поддерживал контакты с малайскими купцами и мореходами, поскольку сам жил на Молуккских островах. Конечно, малайцы не знали топонима Сипангу, но ассоциации с серебром – товаром, который Марко Поло связывал с Сипангу и который действительно являлся крупной статьей японского экспорта, – вероятно, было достаточно, чтобы образованные европейцы могли установить нужные связи[646].

Наконец, у Магеллана могла быть и еще одна причина продолжать двигаться на север: он мог решить, что если не встретит островов по пути, то доберется до материковой Азии. Пигафетта утверждает, что флотилия повернула на запад, когда командир наконец-то это одобрил «с целью быть ближе к мысу Гатикара» (per apropinquarse piú a la tera de Gaticara)[647], как в древности назывался южноазиатский полуостров неизвестного местонахождения; однако ни логика, ни источники не позволяют думать, что он был целью Магеллана. Так или иначе, он продолжал держать курс на север, пока в конце февраля не повернул на запад, когда корабли, по оценкам штурманов, находились между 12 и 14 ° северной широты; трудно удержаться от мысли, что он все-таки думал о Филиппинах.

Готовность капитан-генерала продлить путешествие должна была иметь основательные причины, по крайней мере с его точки зрения, потому что бедственное положение, до которого довели его команду голод и цинга, было очевидно и нуждалось в немедленном исправлении. Пигафетта, возможно, немного преувеличил, выставляя самого себя мучеником, описывая свои многочисленные жертвы, свое чудесное спасение, решительность капитан-генерала и силу духа команды. И это повествование действительно стало знаменитым – возможно, это один из самых цитируемых фрагментов в истории литературы о путешествиях. Но оно так ярко и убедительно, что мы все равно приведем его и здесь: «Мы питались сухарями, но то уже не были сухари, а сухарная пыль, смешанная с червями, сожравшими самые лучшие сухари. Она сильно воняла крысиной мочой. Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней. Мы ели также воловью кожу, покрывающую грот-грей, чтобы ванты не перетирались; от действия солнца, дождей и ветра она сделалась неимоверно твердой. Мы замачивали ее в морской воде в продолжение четырех-пяти дней, после чего клали на несколько минут на горячие уголья и съедали ее. Мы часто питались древесными опилками. Крысы продавались по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать»[648].

Особенно потрясает, конечно, пассаж про воловью кожу, поскольку именно этим Магеллан грозил в проливе морякам, проявившим, по его мнению, трусость. Учитывая, что десны у многих раздуло от цинги, такое меню, должно быть, было особенно невыносимым. Пигафетта вновь приводит ужасные подробности, описывая людоедские фантазии, которые овладевали изнуренными голодом и цингой людьми. Когда наконец экспедиция все-таки достигла суши, «некоторые из больных попросили нас принести им внутренности мужчины или женщины в том случае, если мы кого-нибудь убьем, дабы они могли немедленно излечиться от своей болезни»[649].

Можно ли воспринимать эту историю как обычную страшилку? Ее трудно примирить с тем, что, как мы знаем, характерный для тупи, как и других жертв европейского империализма, каннибализм служил оправданием для того, чтобы ставить таких людей вне защиты естественного права или вообще отказывать им в разуме по сравнению с другими. Однако представление о том, что поедание человеческих внутренностей может спасти страдающих от цинги, выглядит наукообразным и имеет некоторую подоплеку в европейской юриспруденции. Любую требуху, как правило, перед употреблением нужно долго готовить, но люди, которые уже не могли жевать, могли сосать полупереваренное содержимое человеческих внутренностей, чтобы получить хоть какое-то питание. Растительная пища, сравнительно богатая витамином С и недоступная жертвам цинги, накапливается в пищеварительном тракте, где медленно разлагается и переваривается. Описание моряков, питающихся кровавыми человеческими кишками, может показаться неаппетитным и рассчитанным лишь на эпатаж. Однако человеческое мясо и кровь регулярно появлялись в европейской фармакопее[650]. Более того, моряки знали «обычай моря». У нужды нет закона, и считалось общепринятым, что жертвы кораблекрушения и те, кого высадили на необитаемый остров, могли есть мясо своих товарищей, погибших случайно или наложивших на себя руки[651]. Моральный контекст внезапно проснувшегося у спутников Пигафетты аппетита к людоедству кажется менее извинительным, но они не просили своих товарищей кого-то убивать специально, а молили найти останки каких-нибудь уже погибших жертв войны, которым поедание уже не причинило бы лишнего вреда. Каннибализм ради удовольствия был запрещен. Каннибализм ради спасения жизни считался жертвой.

Впрочем, едва ли Пигафетта уклонялся от сенсационных подробностей. Его описание симптомов цинги может посоперничать с описанием людоедства: «У некоторых из экипажа верхние и нижние десны распухли до такой степени, что они не в состоянии были принимать какую бы то ни было пищу, вследствие чего и умерли… здоровых оставалось очень мало». Среди них был и сам автор: «Я, благодарение Господу, не испытал никакого недуга»[652]. Свое везение он, полагаю, упоминает как новое свидетельство милости к нему Бога, своего чудесного спасения и очищения. Свою роль сыграли и материальные обстоятельства: его корабль, как мы знаем, был полон спасительных продуктов, включая сушеные и засахаренные фрукты и драгоценные маленькие баночки айвового мармелада, который входил в диету офицеров и привилегированных внештатных лиц и, вероятно, как-то помогал против цинги.

Когда моряки смогли высадиться на берег, они были слабы телом и духом. 6 марта 1521 года им удалось увидеть на западе два острова: Гуам и Рота. Это была южная оконечность того, что мы ныне называем Марианскими островами, но Магеллан сначала назвал их Латинскими (Islas de Velas latinas) за форму парусов плоскодонок, на которых его явились приветствовать местные жители. Альбо прервал свой обычно бесстрастный перечень измерений широты, описав последовавшую сцену: два острова, «не очень большие» (no muy grandes), между которыми флотилия прошла на юг и запад, оставив их по обе руки от себя. Пигафетта, возможно, был введен в заблуждение двойной вершиной на Роте и писал о трех островах, но никакого третьего в тот момент не могло быть видно. Только между Гуамом и Ротой корабли могли пройти как практически, так и судя по сохранившимся свидетельствам[653]. Хинес де Мафра вспоминал радостный крик: «¡Tierra!» Земля! Дикая радость превосходила все разумные пределы. «Все радовались так бурно, что тех, кто проявлял сдержанность, считали безумцами»[654].

Альбо продолжал: «И тогда мы увидели много небольших парусов, которые двигались к нам, и они были так стремительны, что словно бы летели, эти паруса были ткаными и треугольными, они могли одинаково хорошо идти назад и вперед, превращая по необходимости нос в корму и наоборот»[655].

Островитяне, судя по всему, удивились меньше, чем моряки. Марианские острова лежат к востоку от Филиппин, притом довольно далеко: Гуам расположен более чем в 2400 километрах от Манилы. Поэтому неудивительно, что об архипелаге и его обитателях не имелось почти никакой информации ни в Европе, ни в португальских форпостах в Азии. Поэтому Магеллан не был подготовлен к встрече. С другой стороны, Марианские острова были не такими изолированными, как думал Пигафетта, предположивший, что, «судя по знакам, которые делали, они были в полной уверенности, что, кроме них, на свете иных людей нет»[656]. Торговые связи местных жителей, видимо, ограничивались Каролинскими островами; однако через различные рынки до них, вероятно, доходили вести с Молуккских островов о европейцах, о том, как выглядят они и их корабли, так что жители могли понимать, чего ждать.

Поэтому преимуществ, которые обычно дает эффект чужака, уже не было. Среди тупи с мыса Сан-Агостиньо Магеллан встретил людей, уже знакомых с французскими и португальскими моряками, но гостеприимство к чужакам, свойственное их культуре, еще не рассеялось из-за привычки или пренебрежения. Великаны Патагонии еще не успели увидеть достаточно чужаков и столкнуться с наглостью европейцев, так что их гостеприимное отношение тоже никуда не делось. Жители острова Гуам знали о европейцах лишь понаслышке. Но либо уже этого было достаточно, чтобы быть настроенными против них, либо у островитян просто не было принято благожелательно встречать чужаков.

Пигафетта пишет, что Магеллан надеялся высадиться и пополнить запасы пищи и воды. Но местные жители воспрепятствовали ему в этом, бесстрашно выступив против его судов в маленьких долбленых каноэ с выносными уключинами: орудуя длинными веслами как рулями, они делали лодки проворными, подобно дельфинам[657]. Неизвестно, насколько дружественными были их первоначальные намерения, но они быстро воспользовались замешательством команды, вызванным голодом и болезнями. Как только флотилия бросила якорь и еще до того, как моряки убрали паруса, туземцы перерезали канат, похитили небольшую лодку, прикрепленную к корме флагманского корабля, и погребли с добычей домой. Они взобрались и на борт, похищая все, что попадалось под руку: «Они разыскивали у нас все, что могли забрать» (Nos buscaban para hurtarnos cuanto podían)[658].

Какое-то время люди Магеллана, похоже, не предпринимали ничего, а просто с изумлением следили за тем, как на их кораблях орудуют мародеры. «Мы же не могли защититься от них», – признавал Пигафетта, а Панкадо добавлял, что испанцы «не приняли предосторожностей»[659]. У Пигафетты создалось впечатление, что эти люди «бедны, но весьма ловки и особенно вороваты», в результате чего мореплаватели прозвали этот архипелаг «островами Воров» (Islas de los Ladrones), что дошло до сведения картографов, так что вплоть до 1660-х годов острова официально носили это название.

Шок от успешных действий воров рассеял апатию моряков. Хинес де Мафра вспоминал, что на палубе началась драка, после чего туземцы принялись метать копья[660]. После нескольких выстрелов они наконец убрались восвояси со своей добычей.

Магеллан отреагировал обычным для себя образом: решительно и безжалостно. Самонадеянность воров, по словам опубликованного Рамузио отчета, «обошлась им очень дорого»[661]. Магеллан собрал достаточно крепких людей в количестве около 40 и отправил в карательный рейд. Это дало Пигафетте, вошедшему в их число, возможность провести быстрые, но удивительно подробные этнографические наблюдения.

Некоторые его фразы, видимо, призваны оправдать жестокость командира. Туземцы жили, по его словам, «каждый… по своей воле». Таким образом, они не соблюдали естественное право и, следовательно, не подпадали под его защиту. «У них нет властелина». Стало быть, они не обладали и настоящим общественным устройством. Волосы мужчин – длинные и спутанные – и женщин – распущенные и падающие до земли – тоже можно было считать признаком дикости. «Они ничему не поклоняются» – для европейцев это служило доказательством недостаточной разумности и преступления против природы, но вместе с тем увеличивало перспективы быстрее обратить местных жителей в христианство. Все они ходили нагими, только у женщин «срамная часть… прикрыта узкой полоской тонкой, как бумага, коры, растущей между древесиной и корой пальмы», а мужчины «носят, подобно албанцам, небольшие шляпы из пальмовых листьев» (portano capeleti de palma como li Albanezi)[662]. Это сравнение кажется настолько удивительным, что непонятно даже, что Пигафетта вообще мог иметь в виду. Если только речь не идет об ошибке при переписывании или опечатке, то он должен был подразумевать жителей побережья Адриатического моря, которые по-прежнему носят это или похожее название в большинстве европейских языков. Пигафетта хорошо знал о них, поскольку, как нам уже известно, вообще был хорошо знаком с восточной частью Средиземного моря, где похожие шляпы были широко распространены с Античности, о чем было известно любому, кто рассматривал изображения различных народов и их национальных костюмов. В то время эти шляпы делались в основном из шерсти, но их коническая форма и то, что туземцы носили их низко надвинутыми, могло стать причиной такого сопоставления со стороны Пигафетты.

Если чаморро, как принято называть сейчас жителей Гуама, не относились, с точки зрения Пигафетты, к числу цивилизованных людей, он находил их достойными похвалы в других отношениях. На вид они мало отличались от разумных людей: «Они такого же роста, как и мы, и хорошо сложены… Цвет их кожи смуглый, хотя родятся они белыми». Их женщины «миловидны и изящно сложены, цвет кожи у них светлее, чем у мужчин». Пигафетту впечатлили некоторые технологии туземцев, особенно строительство лодок, которые могли стрелой носиться между кораблями и лодками флотилии Магеллана. Ему понравились их дома, которые были «построены из дерева, крышей служат жерди», имелись полы и окна, а сверху лежали пальмовые листья. «Комнаты и постели убраны очень красивыми пальмовыми циновками». Из того же материала женщины ткали корзины и другие предметы домашней утвари. «Спят они на пальмовых тюфяках, очень мягких и нежных». У них было нечто вроде эстетического чувства: «Зубы окрашены в красный и черный цвета, они считают это признаком самой большой красоты», а тела и головы они умащали кокосовым и кунжутным маслом[663]. Для человека эпохи Возрождения такие привычки служили свидетельством того, что этих людей вполне можно цивилизовать, а также, возможно, приобщить к христианству, поскольку это напоминало об иудейских обычаях, описанных в Библии: так умащали Христа в доме Симона.

Несмотря на предостережения, испанские военные технологии при своем вступлении в битву застали туземцев врасплох. Пигафетта пояснял: «Когда кто-нибудь из туземцев бывал ранен стрелами наших арбалетов, которые пронзали его насквозь, он раскачивал конец болта во все стороны, вытаскивал его, рассматривал с великим изумлением и таким образом умирал»[664], возможно, не понимая, что, вынимая стрелу, он тем самым вызывает сильное кровотечение. «Так же поступали и раненные в грудь» (Et altri che erano feriti nel peto facevano el simile)[665]. Единственным оружием туземцев, по Пигафетте, был вид «копья с насаженной на его конец рыбьей костью»[666]. Разумеется, арбалетные болты испанцев были куда более смертоносными, а стальные клинки – вероятно, более эффективными в ближнем бою: корабли везли 1000 копий и 200 пик[667].

Огнестрельное оружие в битве не участвовало. Пушки играли чисто декоративную роль, будучи непрактичным оружием в тропическом климате и на дальних берегах[668]. Залп, которым мародеров отогнали от судов, когда флотилия впервые причалила к Гуаму, являлся предупредительным; но ручное огнестрельное оружие начала XVI века было неудобным и неэффективным. Пока аркебузир вставлял запал, заряжал оружие с дула, поджигал порох и давал фитилю прогореть, на него уже давно бы напал противник. Даже если бы удалось произвести успешный выстрел и пистолет не взорвался бы в руках у стреляющего, вряд ли бы в кого-то получилось попасть, поскольку оружие того времени было гладкоствольным. Порох был веществом капризным и, отсырев, переставал поджигаться. После выстрела перезарядить оружие было невозможно – требовалось изготавливать патрон на месте: Магеллан, как и все испанские путешественники того времени, вез для этой цели с собой свинец и специальные формы[669].

Порох являлся невосполнимым активом. Миф о том, что технология всегда прогрессивна, затмил собой бесполезность огнестрельного оружия на суше во время войн, повлекших за собой создание первых современных европейских империй[670]. Потребовались многие поколения изменений в тактике и технических усовершенствований, прежде чем огнестрельное оружие стало эффективным[671].

Впрочем, экспедиция Магеллана в любом случае была плохо вооружена для наземных битв: в ее распоряжении имелось лишь 59 или 60 арбалетов и 50 мушкетов[672]. Несомненно, количество соответствует числу людей, способных управляться с этими сложными видами оружия. На борту не было профессиональных солдат – лишь несколько подготовленных канониров. На кораблях имелись довольно большие пушки на случай стычек в море с пиратами или неприятелем. Большинство из них, вероятно, предназначались для нанесения осколочных ранений или повреждения оснастки кораблей противника. Когда флотилия выходила из Севильи, корабли несли на себе 58 полукулеврин, способных стрелять примерно четырехкилограммовыми ядрами; семь малокалиберных длинноствольных фальконе, стрелявших полутора- и двухкилограммовыми ядрами; для более серьезных ядер использовались три короткие толстоствольные бомбарды; их стволы могли разорваться и потому были скованы железными обручами. Имелись также три большие пушки (для ядер свыше семи килограммов весом), именуемые пасамуро – сокрушающими стены. Весь этот арсенал существовал до дезертирства «Сан-Антонио», где оружия было больше всего, и кораблекрушения «Сантьяго», с которого удалось спасти не все. Сколько больших пушек было на каждом корабле, неизвестно, как и количество специальных приспособлений, установленных на палубах для отражения возможной абордажной атаки[673]. Португальский агент в Севилье писал своему королю про 80 больших пушек, но возможно, он преувеличивал, чтобы придать веса полученным данным. «Сан-Антонио» мог иметь достаточные размеры, чтобы нести на себе 15 пушек, но возможности применить их на суше в любом случае не было, а эти пушки исчезли вместе с дезертирами за линией горизонта в Атлантическом океане. Большинство пушек Магеллана, если не все, были железными, а не бронзовыми, хотя бронза была более эффективной и долговечной; некоторые ядра (впрочем, неизвестно, сколько именно) были каменными, крошились при выстреле и причиняли мало вреда. В общем, огневая мощь флотилии была невелика.

Когда отряд высадился на берег, Магеллан «в гневе» применил свою обычную тактику: он подпалил деревню и отправил людей, «которые сожгли 40–50 хижин вместе с большим числом лодок». Пигафетта выразил сожаление в связи со смертями местных жителей, которые порой сами проявляли неосторожность, с изумлением глядя на вытащенные из ран арбалетные болты, и сочувствовал плачущим вдовам, которые собрались в лодках вокруг кораблей и «кричали и рвали на себе волосы, вероятно оплакивая убитых нами» (gridare et scapigliarse, credo per amorede li suoi morti)[674]. Магеллан же никакого сострадания не испытывал. Той же тактикой устрашения он ответил на предполагаемые оскорбления со стороны патагонцев, а затем пытался использовать тот же метод и на Филиппинах.

На первый взгляд его поведение подтверждает «черную легенду» о жестокости испанцев, в данном случае – натурализованного испанца. Однако здравый смысл велит эту легенду отвергнуть. Испанцев нельзя считать морально неполноценными только из-за того, что они испанцы, только на основании их происхождения. Считать иначе – открытый расизм. Испанское правление в испанской же мировой монархии – несмотря на традиционно негативное отношение англосаксов – имеет значительно менее дурную репутацию, нежели прочие европейские империи: «Если ты ищешь монумент, взгляни вокруг»[675]. Коренные жители выживали, а нередко и процветали под испанским правлением и продолжают до сей поры сохранять свою идентичность, традиции, языки и численность в большинствах государств Америки, некогда бывших испанскими, в то время как в бывших британских колониях их часто изгоняли или уничтожали. Впрочем, и эта разница никак не связана с моральными качествами испанцев или англичан. Испанский империализм разворачивался главным образом в условиях, в которых труд местного населения ценился слишком высоко, чтобы устраивать геноцид, а продолжение существования доколумбовой экономики было жизненно необходимым для выживания самих колонистов; нарушать его не было никакого смысла. Английские же поселения в основном образовались там, где коренные жители почти не имели экономической значимости и пользы и имело смысл прогнать их, а территорию заселить европейскими колонистами и завезенными рабами. Хотя Магеллан избежал дурной репутации, которую щедро приписывают всем остальным конкистадорам на испанской службе, на деле он являлся одним из самых безжалостных среди них. Он без особых угрызений совести прибегал к резне, бойне и поджогам, но мы не можем на этом основании высказывать моральные суждения о человеке, который жил в другое время и сталкивался с совершенно неизвестными нам опасностями. Устрашение – тактика того, кто боится сам. Почти повсюду, куда доплывали испанцы и португальцы, они значительно уступали числом неприятелю в случае стычек, да и вооружены были удивительно плохо. Они находились далеко от дома – Магеллану от Гуама до Испании нужно было бы проделать 13 500 километров по прямой, не имели шансов на подкрепление, среда была им неизвестна и враждебна, они страдали от неизвестных доселе болезней, непривычной еды и питья. Их окружали, притом с недобрыми намерениями, народы, которых они считали дикими. Часто (хотя не на Гуаме) они оказывались узниками местных «союзников», которые превосходили их числом и могли заставить их участвовать в традиционных кровопролитных войнах с врагами-соседями. В Патагонию и на Гуам Магеллан явился не как завоеватель, но как проситель или, возможно, вымогатель – ему отчаянно были необходимы припасы. Он не мог позволить себе длительные переговоры или допустить, чтобы враждебные общины взяли над ним верх или, как на Гуаме, навязали бесчестный неравноправный договор. Он действовал жестоко, но рационально. Устрашение было его наилучшим шансом.

И оно сработало. Магеллан получил обратно шлюпку, которую увели местные жители. Получил он и еду – 40 или 50 лодок с припасами, по подсчетам Панкадо[676]: возможно, он их забрал против воли туземцев, но в любом случае явно с применением запугивания и торгуясь с позиции силы. 9 марта флотилия в полном порядке убыла с острова. Согласно Пигафетте, испанцев провожало более 100 лодок «на расстоянии свыше одной лиги», с большой ловкостью скользя между кораблями экспедиции, идущими на всех парусах, и даже их обгоняя. Судя по всему, туземцы собирались вовсе не почтить путешественников, а отпраздновать их отплытие. Они показывали испанцам с лодок жестами рыбу, «точно хотели дать ее нам, и тут же забрасывали нас камнями» (con simulatione de darnello, ma trahevano saxi et poi fugivano)[677]. Возможно, здесь Пигафетта имел в виду библейскую аллюзию?

Христос спрашивал своих последователей: «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, подал бы ему змею?»[678]

Когда флотилия дала деру с Гуама, корабли, по свидетельству Альбо, направились к юго-западу[679]. Поворот на юго-запад никак нельзя считать попыткой вернуться на широту Молуккских островов, даже демонстративной. Если бы Магеллан действительно считал, что острова Пряностей находятся в зоне плавания испанцев, он должен был бы взять строго на юг, поскольку уже забрался на запад и оказался ближе к португальской зоне мореплавания, чем сам ожидал. Разумеется, этот поворот к югу никак не мог быть связан с желанием добраться до азиатской суши. Так в чем же был смысл нового курса? Магеллан, судя по всему, следовал указаниям чаморро, направлявшим его на Яп или Палау – острова, с которыми они находились в тесном контакте. Как правило, следовать рекомендациям тех, кто стремится от тебя побыстрее избавиться или отправить на погибель, не очень благоразумно, но Магеллану был уже дорог хороший совет. Судя по воспоминаниям уцелевших участников экспедиции, которые записал Максимилиан Трансильван, когда они через полтора года вернулись домой, Магеллан узнал полезную информацию у туземцев прямо в открытом море за Гуамом – они плыли в каноэ недалеко от необитаемых островов – вероятно, самых первых на его пути в архипелаге Яп. «Жестами и знаками, как глухие разговаривают друг с другом», путешественники «спросили, где они могут найти провизию, в которой очень нуждались». Их собеседники направили их к «не столь отдаленному острову, который назывался Селани, почти показали на него пальцем [quam et fere digito ostendebant] и объяснили, что он населен и что там можно найти все необходимое для жизни»[680]. Из-за шторма найти «Селани» им не удалось. Зато так они наконец вышли на нужный маршрут к Филиппинам.

Когда в 1513 году Бальбоа пересек Панамский перешеек и увидел свое «Южное море», то посчитал его узким рукавом Индийского океана, отделяющим Панаму от Азии. Европейские мореплаватели продолжали недооценивать его протяженность. Магеллан наверняка даже не попытался бы пересечь Тихий океан, если бы представлял себе его истинные размеры. Пигафетта проявил нехарактерный для себя реализм, утверждая после перехода через океан, что он слишком обширен для безопасного плавания, но ослабил убедительность своего заявления, сославшись на волю высших сил: «Если бы Господь Бог и Присноблаженная Мать Его не послали нам хорошей погоды, мы все погибли бы от голода в этом необычайно обширном море». Он не удержался и еще подбавил характерного для него хвастовства: «Я глубоко уверен, что путешествие, подобное этому, вряд ли может быть предпринято когда-либо в будущем»[681].

В результате достоверность слов Пигафетты была поставлена под сомнение, и многие мореплаватели стали пытаться повторить путь Магеллана. Но все они также недооценивали размеры Тихого океана. Альваро де Менданья в 1595 году во время уже второго кругосветного путешествия, когда он, казалось бы, должен был чему-то научиться, перепутал Маркизские и Соломоновы острова, разделенные расстоянием 6437 километров. Даже Педро Фернандес де Кирос в начале XVII века, знакомый с Тихим океаном лучше, чем кто-либо из его современников, обычно заносил в журнал расстояния меньшие, чем проходил на самом деле. В большинстве атласов того периода Тихий океан кажется меньше Атлантического или хотя бы имеет одинаковые с ним размеры. Сама обширность океана подрывала достоверность рассказов о нем.

Такое упорство в заблуждениях свидетельствовало о триумфе надежды над опытом. Путешественники той эпохи, которым нужно было набирать команды на свои корабли, изображали океан не таким, каким он был, а таким, каким они хотели его видеть. Регулярность ветров и течений, которая вообще-то должна была положительно сказаться на навигации, на деле, возможно, замедлила ее. Она ограничила Магеллана и многие поколения следовавших за ними европейцев узкими коридорами, которые определялись ветрами и течениями и по которым можно было пулей пронестись по океану. Только из-за внезапного мятежа в 1536 году экспедиция Грихальвы вышла за пределы, предписанные стихиями. Первое путешествие туда и обратно через океан состоялось лишь в 1564 году, когда весьма одаренный мореплаватель Андрес де Урданета, по совместительству августинский монах, успешно прошел из Мексики в Манилу и обратно. До капитана Кука никто из европейцев не занимался систематическим нанесением на карту Тихого океана вне пределов коридора ветров. Еще в 1789 году, после бунта на «Баунти», Флетчер Кристиан и его подельники смогли укрыться на необитаемом и отсутствующем на картах острове. Природные условия океана не определяли историю его изучения, но, как и в других случаях влияния природы на историю, ограничивали возможности и регулировали ход событий.

Любовь к спискам и перечням – почти универсальная, но совершенно необъяснимая рационально человеческая черта, подобная любви к путешествиям, викторинам, танцам и моде. Рой Пломли, создатель радиопередачи BBC «Диски необитаемого острова» (Desert Island Discs), спрашивал гостей, какие восемь грампластинок они взяли бы с собой на необитаемый остров. Мне доводилось играть в игры по мотивам этой передачи: «Книги необитаемого острова» (Desert Island Books), «Театр необитаемого острова» (Desert Island Theatre), «Картины необитаемого острова» (Desert Island Paintings) и «Блюда необитаемого острова» (Desert Island Dishes). Историки, наверное, должны играть в «Статьи необитаемого острова» (Desert Island Articles), перечисляя научные работы, которые предпочли бы иметь под рукой в данных обстоятельствах. Я бы включил в свой список статью Леонарда Блюссе о китайских шахтерах на Борнео XVIII века[682] за блестящее и живое доказательство универсальной истины: идентичность группы людей возникает за ее пределами. Эти шахтеры, переписку которых обнаружил Блюссе, были родом из разных частей Восточной Азии и, несмотря на то что все были действующими или бывшими подданными Поднебесной империи, никогда не считали себя китайцами, пока им не вбили это в голову голландские работодатели, склонные к ленивым обобщениям. Коренные американцы никогда не считали себя таковыми, пока европейцы не познакомили их с представлениями об Американском полушарии и о том, что, возможно, все его обитатели имеют что-то общее друг с другом. Слова Deutsch («немецкий») и Dutch («голландский») – термины, изначально обозначавшие иностранцев в других языках. Белые, а не черные сделали слово «черные» обозначением.

Сегодня мы твердо считаем Филиппины (именно так сегодня мы называем острова, которые в 1521 году посетил Магеллан и на которых погиб) единой сущностью не в последнюю очередь из-за того, что филиппинцы почти половину тысячелетия находились под единой властью, а также потому, что до обретения независимости Восточным Тимором это государство было единственным в Азии, где христианство являлось основной религией. Однако если говорить объективно, то филиппинцы населяют группу островов, которая не имеет между собой ничего общего, что при этом выделяло бы из числа других островов примерно того же региона. Люди, которых нашел Магеллан по прибытии на архипелаг, не считали себя какой-то совокупностью, а были самостоятельными, отличающимися друг от друга, в основном враждебными друг к другу общностями.

Так или иначе, государства формируются в результате инициативы изнутри – либо благодаря наличию общего врага, либо в результате расширения династических связей, либо как итог политических мечтаний местных вождей или правителей, укрупнявших свои владения за счет соседей. Государства же заинтересованы в создании общей идентичности, а иногда и образуются в результате ее формирования. Когда Магеллан добрался до Филиппин, некоторые острова или группы островов, на мой взгляд, находились на пороге создания государственности, подобно, например, Гавайским островам, или ирокезской конфедерации племен в канун вторжения европейцев, или монгольскому миру во время возвышения Чингисхана. По крайней мере, судя по всему, так думал Магеллан. Он попытался даже ускорить этот процесс, что и привело к его гибели.

В день, когда он произвел высадку (или по крайней мере на следующий день), в поле его зрения находилось уже несколько островов. Был день святого Лазаря – последнее воскресенье перед Входом Господним в Иерусалим, и он дал архипелагу название островов Святого Лазаря. Из-за мелей корабли не смогли пристать к первому острову, к которому приблизились. Пигафетта называет его Самар. Не совсем понятно, правда, тот ли этот остров, который носит это название сейчас. Самар лежит действительно по пути с Каролинских островов, но если бы флотилия двигалась естественным курсом, то наверняка заметила бы Минданао – огромный и хорошо видный остров, а Магеллан, судя по всему, не знал о его существовании. Согласно журналу Альбо, экспедиция впервые увидела землю на севере, а в этом случае обойти Минданао, не высадившись на нем, было бы странно.

Однако дальнейший курс флотилии между островами архипелага вполне можно восстановить. Разочаровавшись в Самаре, суда повернули на юг. Альбо (или кто-то другой, кто вел журнал в этот момент) записал, что «мы попали на другой маленький остров и высадились на нем… и этот остров называется Сулуан»[683]. Возможно, в журнале Альбо события слишком спрессованы, а места перепутаны, поскольку Пигафетта отметил высадку на необитаемом острове, который назвал Хумуну. Не исключено, что ошибся и Пигафетта, спутав два острова: то и другое вполне естественно. Сулуан, до сих пор носящий это имя, намного меньше современного Хомонхона (так сейчас передается Хумуну). Оба островка находятся там же, где их помещают свидетельства членов экспедиции, и соответствуют описанию Пигафетты: много белых кораллов, пресной воды и кокосовых пальм[684]. Отсутствие местных жителей, возможно, было преимуществом после всех злоключений, что выпали на долю путешественников на Марианских островах.

Так или иначе, судя по всему, все понимали важность прибытия на новую землю. Тем, кто не считал Филиппины конечным пунктом маршрута, острова давали передышку и возможность пополнить запасы. Предположение о том, что флотилия находится на испанской стороне Тордесильясского антимеридиана, никем не оспаривалось. Португальцев на островах не было – соперничать было не с кем. Пигафетта по такому случаю даже указал полную дату, что делал только в те моменты, которые считал чрезвычайно важными[685]. Собственный вклад внес и Альбо: он составил инструкции, как добраться до островов: идите на западо-северо-запад от пролива Всех Святых, «и вы попадете туда без отклонений» [vais a dar en ellas justamente]. Впрочем, инструкции были ошибочными: такой курс привел бы скорее куда-то на Новую Гвинею. Альбо привел также результаты измерения долготы, хотя не утверждал, что произвел их самостоятельно: флотилия, согласно его записям, находилась в 189 ° к западу от Севильи – эта оценка отличалась от реальной почти на 40 °. Разница долготы между самой западной точкой пролива и Филиппинами, по приведенным вычислениям, составляла 106,5 °[686]. Эта оценка меньше реальной как минимум на 10 градусов. Пигафетта отнес острова на 161 ° к западу от Тордесильясского меридиана – снова ошибка по меньшей мере на 40 °. Эти результаты, неизвестно как полученные, подкрепляли два заблуждения, на которых и была основана экспедиция: они утверждали, что испанская исключительная зона мореплавания вдавалась глубоко в Азию и что океан сравнительно узок[687].

На изображении сцены гибели Магеллана, выполненном Хульсиусом по мотивам более ранней испанской гравюры – иллюстрации к сочинению Эрреры о путешествии Магеллана, – можно увидеть остров Мактан: в море стоит корабль «Виктория», а отряд испанцев сражается с защитниками острова, вооруженными луками и дубинками. Союзные Магеллану жители соседнего острова Себу прячутся среди деревьев, не желая вступать в неравный бой. Хульсиус рисует неодетых туземцев, грубо построенные, бессистемно расставленные и в случайном порядке огороженные заборами жилища, что предполагает рудиментарное состояние цивилизации, никак не соответствующее богатству и культуре местных жителей. В нижней части страницы представлена сцена, на которой туземцы пытаются выманить испанцев на берег, предлагая продукты, что, возможно, намекает на бегство флотилии с Себу, где те, кто польстился на коварное гостеприимство местного раджи, встретили свою смерть, или же на эпизод отплытия с Марианских островов, где враждебно настроенное население пыталось дарами заманить испанцев назад. Библиотека Джона Картера Брауна

Остров, к которому причалила флотилия, мог предложить лишь ограниченные блага: орехи здесь были меньше кокосовых и даже миндальных, «одни похуже, другие получше» (algune bonne et algune alter cative)[688]. Приходилось питаться уже имеющимся на кораблях запасом. Впрочем, ситуация улучшилась, когда путешественники привлекли внимание лодки с девятью жителями соседнего острова. Магеллан осторожно отнесся к их появлению и «приказал всем не делать ни малейшего движения и не вымолвить ни одного слова без его позволения»[689]. Но экспедиции вновь повезло с эффектом чужака. Островитяне поприветствовали Магеллана «с великой радостью».

Они были «пышно разукрашены», то есть, очевидно, являлись людьми состоятельными и не лишенными эстетического чутья, и казались «благорассудительными», то есть разумными людьми, достойными спасения в христианской вере. Они обменивались любезностями, что сближало их с теми, кто, как Пигафетта, был знаком с советами Кастильоне придворным. Общего языка не было, но жесты обеспечивали некоторую возможность коммуникации, так что Пигафетта нашел туземцев «очень приветливыми и общительными». Магеллан предложил им пищу и безделушки – головные уборы, погремушки и зеркала, которые корабли везли именно на такой случай. К этому, согласно Пигафетте, он добавил вещи из слоновой кости и льна[690]. В обмен туземцы предложили рыбу, аррак[691], два кокоса и нечто вроде райских бананов: «фиги длиной более пяди, а также фиги меньшего размера и более сладкие»[692].

Несмотря на свежую пищу, на острове умерли от цинги еще два члена экипажа, которым уже нельзя было помочь. Так или иначе, путешественники могли радоваться этой встрече сразу по четырем причинам. Во-первых, когда Магеллан провел посетителей по флагманскому кораблю и продемонстрировал образцы товаров, которые надеялся здесь найти, они положительно отреагировали на золото, показав, что его можно обнаружить на ближайшем острове. У них самих были золотые украшения: браслеты, а у вождя и две золотых серьги. Судя по замечаниям Пигафетты и Панкадо, золото или «признаки наличия золота» могли иметься прямо на том острове, где мореплаватели остановились на отдых[693]. Во-вторых, после демонстрации пушечного огня из имевшихся у экспедиции фальконе местные жители были «сильно испуганы и пытались даже спрыгнуть с корабля». Страх мог положительно сказаться на готовности к сотрудничеству. В-третьих, некоторые туземцы, по словам Панкадо, утверждали, что видели людей, похожих на новоприбывших[694]: имена этих чужаков были неразборчивы, но если испанцы правильно их поняли, то речь явно шла о китайцах. С точки зрения европейцев, близость к Китаю и доступ к торговле с Китаем являлись одним из главных преимуществ Филиппин. Наконец – самое главное из немедленных преимуществ, – туземцы обещали вернуться и привезти больше провизии[695]. Когда они действительно прибыли, вновь демонстрируя знаки радости, то их лодки были нагружены «кокосовыми орехами, сладкими апельсинами, кувшином пальмового вина и петухом». Магеллан купил весь груз[696].

Кем же были эти гостеприимные туземцы? Поскольку малайские рабы Магеллана их не понимали, это, вероятно, были носители каких-то древних австронезийских языков – возможно, варайского языка, на котором до сих пор говорят в этом регионе, или архаического языка самар-лейте, фрагменты словаря которого до сих пор встречаются, особенно в старинных сказках[697].

Пигафетта утверждал, что они прибыли с Сулуана, расположенного примерно в 25 километрах к востоку от Хомонхона. Общаясь жестами, когда люди указывают в разных направлениях, пытаясь объяснить названия разных островов, нетрудно ошибиться; к тому же неизвестно, был ли Сулуан в то время вообще населен. Более вероятно, что туземцы были родом с какого-то более крупного острова – например, Самара. Пигафетта описывал людей «в краю поблизости от этого острова», не проясняя их связь с благодетелями экспедиции. Он говорил, что «это кафры, то есть язычники», как будто бы речь шла о мусульманах, хотя трудно представить себе, чтобы в то время на северо-востоке архипелага уже жили мусульмане. Возможно, местные жители подцепили это название от мусульман на Минданао или Себу, где у местного правителя был советник, которого путешественники, попав на этот остров, описали как «мавра».

«Кафры» были рыболовами, чьи лодки, по словам Пигафетты, «напоминают наши», то есть, видимо, были не долблеными, а сколоченными из досок. Их одежда и щиты украшены золотом. У них оливковая кожа, украшенная татуировками, и длинные черные волосы. Они ходили обнаженными, «только срамная часть покрыта плетением из древесной коры; их вожди одеты в хлопчатобумажную ткань, вышитую по концам шелком при помощи иглы»[698]. Они умащали себя кокосовым и кунжутным маслом «для защиты от солнца и ветра» (per lo solle et per il vento), а в ушах у них «были проделаны такие широкие отверстия, что сквозь них можно было просунуть руку» (che portano le braci ficati in loro)[699]. Они были тучными, их животы напоминали те, что часто приписывались людям, что жили в глубине суши. Впрочем, затем Пигафетта видел их или слышал о них и записал, что они «черного цвета, как в Эфиопии». С ним соглашался Альбо[700]. Иными словами, «кафры», судя по описаниям Пигафетты, принадлежали к той же культуре, что и многие другие прибрежные обитатели восточной части Филиппинских островов.

Отдохнув восемь или девять дней, Магеллан принялся плавать между островами архипелага – очевидно, в поисках золота и наилучшей возможности установить тесные контакты и учредить постоянную колонию. Как только путешественники вошли в глубь архипелага, им удалось найти людей, которые понимали малайский язык – родной для рабов Магеллана.

Бросив якорь у Лимасавы 28 марта – в Страстной четверг, согласно записям Пигафетты, – они вновь встретились с местными жителями, с лодкой с восемью людьми, которые пристально наблюдали за кораблями. В данном случае колебались уже туземцы, но Магеллан убедил их принять дары – велел «сбросить им красную шапку и другие вещи, привязанные к куску дерева». В течение двух часов к кораблям подошли еще две лодки с людьми, включая чиновника, которого путешественники сочли местным правителем, «который сидел под навесом из циновок». «Король», или «раджа», как местные жители называли верховных вождей, приблизился к флагманскому кораблю. К нему обратился раб Магеллана. Судя по всему, это был либо Энрике из Малакки, либо некий Хорхе, упоминаемый в прошениях, которые наследники Магеллана подавали впоследствии в адрес короны[701], и фигурирующий как «мориск» в перечне невыплаченных жалований: его жалованье за службу, так как он был рабом, должно было быть выплачено домохозяйству Магеллана[702]. Женщина с Суматры, которая, возможно, находилась на борту, вероятно, тоже умела говорить на одном из малайских языков и могла переводить («la esclava los entendia»)[703]. Кто бы ни говорил от имени путешественников, раджа понял эту речь, «так как в этих краях властители знают больше наречий, чем все другие»[704]. Магеллан раздавал подарки, но попытался произвести благоприятное впечатление, отказавшись принять «большой слиток золота и корзину имбиря»[705].

Этот жест можно было понять неправильно, и трудно понять, что заставило Магеллана пойти на риск, отвергнув щедрость хозяина. Возможно, он хотел произвести впечатление, что, подобно богам, не нуждается ни в чем. Более вероятно, впрочем, что он не хотел показывать глубину своего интереса к золоту, чтобы местные жители не задрали на него цены. Как мы уже знаем, Элькано был недоволен командиром, среди прочего, потому, что тот запретил морякам покупать или выменивать золото во избежание инфляции. Пигафетта подтверждал, что, когда туземец предложил ему «корону с шестью слитками золота» в обмен на шесть ниток стеклянных бус, «капитан запретил производить обмен, дабы туземцы с самого начала усвоили себе, что мы ценим наши товары гораздо выше золота». Он добавил, что «капитан-генерал отказывался от большого количества золота, так как среди нас находились такие, кто готов был отдать все, что у них было, за небольшое количество золота и тем самым могли бы погубить навсегда нашу торговлю»[706].

Каким бы осторожным ни было отношение Магеллана к золоту, судя по всему, его самоощущение начинало меняться. Понедельник Святой недели совпадал с праздником Благовещения. В этот многообещающий день Пигафетта чудом спасся от гибели, что повлияло на его впечатления от путешествия и на всю его дальнейшую жизнь: он упал в море во время рыбалки и был спасен, по собственному мнению, лишь благодаря Провидению. Это можно было считать подобием крещения путем полного погружения – символическим перерождением, которое Христос полагал необходимым для спасения. Чудо, произошедшее с Пигафеттой, совпало с усилением религиозных чувств и в Магеллане, как если бы тот тоже пережил подобный опыт.

Долгие морские путешествия часто меняют людей. И для этого вовсе не обязательно чудом спастись от утопления. Магеллан и его люди просто не могли остаться прежними за время самого долгого путешествия в истории, в ходе которого постоянно подвергались смертельной опасности, голодали, болели цингой, терпели лишения без каких-либо перспектив на улучшение.

В начале апреля 1521 года, когда уже перебазировался на остров Себу, Магеллан сам сотворил чудо – по крайней мере, ему таковое приписывают. Будучи дома у местного правителя, он увидел внука (или, по другой версии, племянника)[707] хозяина дома, которого мучила лихорадка, притом, как ему рассказали, уже в течение двух лет. Однако Магеллан, согласно одному из источников, где приводится этот эпизод, «велел ему приободриться и сказал, что он немедленно излечится и вернет себе былую силу, как только станет христианином. Индеец согласился на это условие, поклонился кресту и был крещен, а на следующий день объявил, что ему лучше, встал с постели, прогулялся и стал обедать вместе со всеми»[708].

Затем 2200 подданных этого правителя были «крещены и приняли имя и веру Христа»[709]. Последовали политические потрясения; если верить Пигафетте, «при этом народ кричал: “Кастилия! Кастилия!”»[710]

В подобных рассказах явным образом отражаются библейские прецеденты: случаи исцеления – как медицинского, так и чудесного – часто фигурируют в истории становления Испанской империи и спасении путешественников от опасности. В случае Магеллана, впрочем, эта история особенно изумляет, даже шокирует, во многом потому, что открывшаяся в нем духовность и обострение интереса к насаждению католической веры на островах на вид никак не проистекают из его прежнего характера и поведения. Он исповедался и причащался, как того требовали обычаи, и оставил часть своего имущества церкви, но данные достаточно традиционные благочестивые поступки никак не могли подготовить его к чудотворным подвигам. Четвертование членов экспедиции, высадка их на необитаемом острове, доведение до отчаяния или панического ужаса перед возможной местью никак не подтверждали духовного величия Магеллана и не говорили о его твердости в вере вплоть до этого момента путешествия.

Еще более странно то, что источник, который я только что процитировал, рассказывая о чуде Магеллана (конечно, читатель может отвергнуть саму информацию, но нужно обратить внимание, от кого она исходит), – это Максимилиан Трансильван, который никак не относился к защитникам Магеллана, был близок к некоторым из его врагов, а информацию о путешествии получал главным образом от Элькано – бывшего мятежника, который имел все основания ненавидеть Магеллана и который к тому же был последним капитаном корабля и в каком-то смысле соперничал со своим предшественником за славу и известность, которые могло принести это предприятие. Каким же мотивом мог руководствоваться Трансильван или его информанты, представляя Магеллана проводником божественной благодати? Конечно, патроном Трансильвана и адресатом его труда был епископ, но это был образованный человек, которого вряд ли ввели бы в заблуждение подобные россказни. Да Трансильван и сам был настроен скептически, он писал: «не знаю, какие видения» могли посетить вылечившегося туземца. Согласно мнению Трансильвана, Магеллан при помощи евангелизации скреплял свою сомнительную стратегию контроля и завоевания. Однако начать эту стратегию с обещания чуда было бы поразительной беспечностью. Думаю, нам нужно прийти к выводу, что эта история, если освободить ее от элементов волшебной сказки, истинна; иначе она едва ли достигла бы ушей того, кто о ней сообщил, или не прошла бы проверку с его стороны. То же подтверждает и Пигафетта, с небольшими расхождениями: в его версии исцелению предшествовала торжественная процессия, а произошло оно моментально; Магеллан же поручился собственной жизнью, что чудо случится: «Он дает свою голову на отсечение, если это не произойдет именно так, как он говорит» (si ciò non se foce, li tagliassero lo capo alhora)[711].

Думаю, Магеллан пошел на риск, потому что действительно находился в возвышенном состоянии духа. Каждый слуга короны понимал ту значимость, которую испанские монархи всегда придавали христианизации как средству легитимизации империи. Религиозные порывы того же типа порой охватывали в неблагоприятных обстоятельствах и Колумба, и Кортеса. Они начинали ставить распространение христианства выше других, более материалистических целей, на этот момент уходивших из поля их зрения. Успех, равно как и неудачи, может усилить религиозные чувства, особенно если он следует за изнурительными испытаниями, подобными тем, что выпали на сей раз на долю Магеллана. И вот он достиг своей цели. Сил, несмотря на болезни и лишения, у него все еще было достаточно. Он был окружен золотом, включая якобы самородки «размером с лесные орехи и яйца»[712][713], в раю, полном пищи. Перспективы прибыльной торговли были очевидны: прибыв на Себу, он прослышал, что недавно отсюда ушла сиамская джонка «с грузом золота и рабов» – видимо, основными экспортными товарами острова, – и встретил мусульманского купца, оставшегося здесь для торговли[714]. Китай, откуда, как утверждалось, тоже часто прибывали купцы, располагался неподалеку[715]. Вокруг Магеллан мог видеть и слышать китайские бронзовые колокола[716]. Казалось, что все наконец-то идет так, как ему хочется, словно бы в награду за все страдания и жертвы.

Он уже начал подавать признаки беспечной самоуверенности, отказавшись от даров местного вождя на острове Лимасава. В общем, удача, резко повернувшись к нему лицом, ударила ему в голову. Пигафетта, его ближайшее доверенное лицо на корабле, сам уверился в своем чудесном спасении во исполнение Божественного предназначения. Магеллан тоже стал склоняться к вере в сверхъестественные силы.

Первые признаки этих перемен появились еще раньше – во время ряда более или менее ритуальных взаимодействий с правителем Лимасавы, увенчавшихся торжественной мессой и вежливыми разговорами о религии. За обменом дарами последовала демонстрация Магелланом силы испанской брони и оружия, отчего хозяин «был сильно напуган» (Il ne restò casi fora di sè)[717]. Дальше были пиры – рис со свининой и рыбой во дворце властителя, «который имел вид сеновала, покрытого банановыми и пальмовыми листьями», и был поставлен на сваях, военные парады и «фехтовальный турнир»[718]. Магеллан поручил Пигафетте посетить дом правителя, где все они, включая христиан, воздевали руки к небу. Пигафетта описал обед так: «Властитель распорядился принести блюдо со свининой и большой кувшин с вином. Каждый кусок пищи мы запивали чашей вина… Перед тем как поднести чашу ко рту, властитель поднимал сложенные руки к небу, а потом простирал их ко мне, когда же он приступал к питью, то протягивал сжатый кулак (на первых порах я решил было, что он собирается ударить меня) и только после этого принимался пить. Я поступал точно так же, обращаясь все время к нему. Каждый из присутствующих делал такие же движения по отношению к рядом с ним находившимся. С такими церемониями мы вкушали пищу, обмениваясь в то же время знаками, выражающими дружбу. Я ел мясо в Страстную пятницу, но ничего не поделаешь»[719].

Весьма привлекательная и убедительная картина общения посредством действий, мимики и жестов в отсутствие общего языка, хотя можно задаться вопросом, откуда Пигафетта, собственно, знал, что именно он ест. Переводчиков не было, и собеседники общались, «переговариваясь все время при помощи знаков»[720].

Кровное братание и месса, судя по всему, воспринимались сторонами как жесты взаимной приязни. Первое, если Магеллан понял все правильно, произошло по просьбе Магеллана: как он узнал об этом обычае, осталось неизвестным. Хинес де Мафра описал церемонию, которая имела место 29 марта, в Страстную пятницу, так, как смог запомнить: «Властитель этого острова прибыл на корабль и очень хорошо разговаривал с Магелланом и со всеми нами, и Магеллан заключил с ним мир по обычаю этой страны, который состоит в том, чтобы пустить кровь из груди и смешать кровь обоих участников с вином в сосуде для питья, после чего каждый отпивает половину. Таков, видимо, их ритуал наилучшей дружбы»[721].

Пигафетта описал похожий ритуал на острове Себу, где правитель и Магеллан обменялись каплями крови из рук, а в третьем и четвертом случае Пигафетта засвидетельствовал ритуал взятия монаршей крови из ладони и языка и сам принял участие в обмене кровью из груди на Палаване[722].

Месса, которая выступила в качестве ритуала закрепления дружеского союза со стороны пришельцев, была отслужена на Пасху, 31 марта. Она часто именуется «первой мессой на Филиппинах», но очевидно, что священники начали служить мессу сразу же, как только попали на берег, а в мессах на Пальмовое воскресенье и Чистый четверг должны были участвовать все члены команды. Пасхальное богослужение стало первым из известных нам, потому что случай был слишком важным и исключительным: дело происходило на населенном острове, в присутствии местных вождей – правителя Лимасавы и находившегося в то время у него в гостях правителя соседнего острова.

Более того, речь шла еще и о политическом альянсе. Церемониал, салюты и торжественность были исключительными. Провели также и поклонение кресту, хотя на пасхальных службах его осуществляли не всегда. Возможно, причина была в том, чтобы язычники, которым нельзя было принимать причастие, могли играть активную роль. Пигафетта писал, что, когда настал час, «на берег сошло человек около 50, не в полном вооружении, но все же имея при себе оружие и одетых как можно лучше. Перед тем как мы добрались до берега, были сделаны выстрелы из шести пушек в знак наших мирных намерений… Боевым маршем прибыли мы на место, предназначенное для мессы и находившееся неподалеку от берега. Прежде чем приступить к службе, капитан окропил обоих властителей от головы до пят мускусной водой»[723].

Через некоторое время Магеллан повторил это деяние, вероятно призванное передать чувство очищения, когда мессу служили для супруги раджи Себу: «Капитан окропил ее и некоторых ее женщин розовой мускусной водой, так как аромат этот сильно нравился им»[724].

«Во время мессы властители выступили вперед, чтобы приложиться к кресту, следуя нашему примеру, но не сделали приношений. Во время возношения даров они оставались коленопреклоненными и возносили моления со сложенными руками. Как только Тело Христово вознеслось, раздался артиллерийский залп по знаку, данному выстрелами из мушкетов теми, кто был на берегу. По окончании мессы некоторые из нас причастились»[725].

Ничто так не выдает экзальтированное состояние Магеллана, как его поразительное преображение в начинающего святого. Хотя в его распоряжении имелись священники, он лично принял на себя обязанность проповеди Евангелия. Он начал после того, как была отслужена месса на Лимасаве, успешно добившись разрешения правителя установить крест «на вершине самой высокой горы так, чтобы, видя его каждое утро, они могли поклоняться ему; если они будут поступать таким образом, то ни гром, ни молния, ни буря ни в какой степени не повредят им… Капитан-генерал, в свою очередь, спросил их, какова их вера – “мавры” они или “язычники”. В ответ они заявили, что они не поклоняются ничему, но что они воздевают сложенные руки, обращают лицо к небу и называют своего бога “абба”. Капитан остался весьма доволен таким ответом».

Не поклоняясь ничему, туземцы могли проявлять пренебрежение к естественному закону, подобно чаморро с Гуама. Но на Лимасаве это утверждение определенно не нужно было воспринимать буквально: его перевешивали обнадеживающие признаки предрасположенности к христианству – складывание рук в молитве и использование, по невероятному совпадению, одного из имен, которым Христос называл Отца. Впрочем, путешественники прекрасно знали, что туземцы вовсе не поклоняются «ничему». Им часто встречались «идолы». На Себу Магелланово чудо-исцеление последовало за безуспешными обращениями местных жителей к идолам; он объяснил жене правителя, что подаренное им ей изображение младенца Иисуса нужно, «чтобы заменить идолов». Первая проповедь Магеллана, если можно ее так назвать, явно говорила о том, что он уверился в своих способностях творить чудеса, усмирять гром, сиять ярче молнии и утихомиривать бури. Он не сомневался, что ему удастся вылечить родственника правителя Себу.

Пигафетта приводит еще один пример проповеднических методов своего друга, рассказывая о том, как Магеллан выступил на Себу перед целым собранием родственников и советников вождя. Обнаружив, что они в целом настроены в пользу его предложения о мирном союзе, Магеллан посчитал, что можно «приводить доказательства в пользу обращения их в [христианскую] веру». Он «сказал им, что Господь Бог сотворил небо, землю, море и все остальное и завещал нам почитать наших отцов и матерей, тот же, кто поступает не так, осуждается на горение в вечном огне». Это был очередной пример готовности Магеллана идти на риск, поскольку прямо перед этим он услышал от местных жителей, что «когда у них отцы и матери становятся старыми, они уже больше не пользуются почетом, и власть переходит к их детям». После этого Магеллан стал пересказывать книгу Бытия: «что мы все происходим от Адама и Евы, наших праотцев, что дух наш бессмертен, и многое другое говорил он касательно веры». Затем он продолжал высказывать странные и неосторожные мнения: «Он также сказал, что если мы будем вступать в общение с их женами, то совершим этим очень большой грех, так как они “язычницы”. Он уверил их также в том, что, как только они станут христианами, дьявол перестанет являться им, разве только перед самой смертью». Непонятно, что из этого стало побудительным стимулом для крещения.

Впрочем, Магеллан показал также, что он владел начатками теологии, заявив слушателям, что «их должен подвигнуть на то, чтобы стать христианами, не страх перед нами или желание доставить нам приятное, а только их собственная свободная воля»[726]. К сожалению, впоследствии он не придерживался своей точки зрения, когда пытался угрозами, дубинками и огнем заставить жителей острова Мактан принять христианство.

Его попытки наставлять жителей Лимасавы и Себу возобновлялись при первой возможности: сначала на церемонии крещения вождя Себу Магеллан показал собравшимся, как творить крестное знамение, присоединился к ним при уничтожении идолов и приказал поклоняться кресту по утрам и вечерам; затем, перед своим чудом об исцелении, он вмешался в жертвоприношения от имени больного и «предложил им сжечь идолов и довериться Христу»[727].

Несмотря на новое состояние души Магеллана и внезапно обретенное им христианское рвение, его усилия по евангелизации были очевидным образом связаны с политической стратегией. Начиналась его политика с малого: он пытался устанавливать союзы. На Лимасаве он совершил братание кровью, провел ритуалы установления дружбы и обмен подарками. На следующем, все еще осторожном этапе Магеллан убедил вождя, что крест, который он воздвиг, установлен «ради их же блага, потому что, какой бы корабль ни явился сюда в будущем, они по этому кресту убедятся, что мы уже были тут, и, следовательно, не предпримут ничего такого, что могло бы причинить им неприятность или нанести ущерб их имуществу»[728]. Иными словами, христианский символ становился политически важным знаком.

Видимо, в той же связи Магеллан, воодушевленный уверениями раджи в «любви», через переводчика «попросил его сказать, нет ли у него врагов, дабы он вместе со своим флотом мог истребить их или привести в покорность». В данном случае предложение было вежливо отклонено, но оно знаменовало собой начало нового этапа: теперь Магеллан искал возможности проявить жестокость, запугать потенциальных врагов, укрепить сложившиеся альянсы и распространить власть своих друзей далее по архипелагу.

Предложение устранить других раджей, подчинив их властителю Лимасавы, стало первым примером общей стратегии Магеллана по объединению хотя бы нескольких островов в единое государство под началом послушного вождя. Эта стратегия будет применена, притом с роковыми результатами, на следующем острове, куда он направится, – на Себу, где, как его заверили жители Лимасавы, он найдет «самый крупный торговый порт»[729].

В течение всего времени, что экспедиция провела на Филиппинах (всего 19–20 недель), у Пигафетты было достаточно возможностей для этнографических наблюдений, помимо тех, что касались ритуалов и религии. Как обычно, он составлял словари, довольно верно записывая слова: он приводит бисайское слово для очищенного от шелухи риса и ряд себуанских слов, из которых более 80 % можно отождествить с теми, что в ходу и поныне[730].

Разумеется, прежде всего его интересовали обычаи, которые читатели-католики должны были посчитать странными или забавными. Он отмечал, что здесь жуют бетель: «Во всех этих краях бетель употребляют все, так как он освежает сердце, и, откажись они от его употребления, они умерли бы» (perchè rinfrescali molto el core. Se restasseno de usarle, moriebenno)[731]. Он с интересом описывал пиршество, на котором должен был пить наравне с раджой Лимасавы, рассказывая, как молодой принц, которого пригласили поучаствовать в процессе, «опьянел оттого, что много пил и ел» (per tanto bere et mangiare diventò briaco). Когда настало время покидать остров, после прощального пиршества отплытие пришлось отложить, потому что «раджи пили и ели столько, что целый день спали. В оправдание некоторые сказали нам, что они слегка занедужили»[732].

Карта 5. Филиппины: названия, встречающиеся в тексте

Внимания требовали и половые привычки. Пигафетта, видимо, понимал, что имеет дело с сексуальным гостеприимством: он фиксирует отказ Магеллана от предложения прислать женщин и рассказывает, что ему пришлось танцевать с тремя «совершенно обнаженными» девушками; были и другие девушки, которые играли на музыкальных инструментах и танцевали: «Эти девушки были очень красивы, белокожи, как и наши, и такого же роста»[733]. Это должно было несколько обескуражить рыцаря-иоаннита, давшего обет целомудрия. Он отметил, что «женщины любили нас гораздо больше, чем мужчин своего племени» (le donne amavano asay più noi que questi), и это правдоподобно, так как согласуется с эффектом чужака[734][735]. Экзотический вид чужаков делает их привлекательными, а отсутствие у них связей в местном сообществе позволяет рассматривать их как сравнительно беспроблемных партнеров. Когда жители Себу наконец ополчились против своих гостей, некоторые участники экспедиции сочли это местью за чрезмерную сексуальную разнузданность[736].

Пигафетта «очень часто» просил жителей Себу «как молодых, так и пожилых показать свой пенис, поскольку не мог поверить», что они прокалывают себе члены «стержнем размером с гусиное перо», украшенным крючками для колокольчиков. Другие источники тоже подтверждают существование этого странного обычая[737]. «В середине стержня, – продолжал Пигафетта, – есть дырочка, через которую они мочатся… Они утверждают, что так хотят их женщины и что если бы они этого не сделали, то те отказались бы от сношений с ними»[738]. Над его описаниями воздействия этого приспособления на женские вагины и технических подробностей половых актов, в которых женщины брали инициативу в свои руки, а «пенис всегда оставался внутри, пока не становился мягким, иначе его нельзя было бы вынуть», лучше опустить завесу милосердия[739]. Лишь немногим менее красочны рассказы Пигафетты об имитации полового акта с телом мертвого раджи перед его сожжением или о жертвоприношении свиней, в ходе которого жрицы поклонялись солнцу, танцевали, дули в трубы, пожирали огонь и мазали лбы участников ритуала свиной кровью[740].

Однако Пигафетта не позволял своему пристрастию ко всему любопытному и живописному отвлечь себя от главной цели: он подчеркивал, что большинство жителей островов были людьми цивилизованными и разумными, имели настоящие государства и могли считаться предрасположенными к принятию крещения: «Люди эти живут в согласии с правосудием. У них имеются весы и меры. Они предпочитают мир, довольство, покой»[741]. Люди Магеллана участвовали в ритуалах, праздниках, танцах и даже – за два дня до отплытия с Лимасавы – сборе урожая риса, показав тем самым, что понимают ценность местной культуры[742]. Однако покой вскоре был нарушен, довольству нанесен удар, а мир поколеблен.

Первые признаки того, что среди местных жителей есть и недовольные прибытием путешественников, появились во время приготовлений к отплытию с Лимасавы в Себу. Это направление предложил раджа, пожелавший послать туда Магеллана с собственными целями. Его отношения с раджой Себу были дружественными и явно уважительными. После парадов и муштры Магеллана, демонстрации доспехов и вооружения и его предложения располагать военной мощью экспедиции раджа явно испытывал искушение использовать чужаков как союзников в междоусобных войнах. Сначала сосед и гость раджи (судя по тому, как транскрибировал имена Пигафетта, он приехал из Кагаяна на Лусоне или с Минданао) должен был присоединиться к испанцам, но заколебался, стал приводить оправдания и отказался от поездки на том основании, что «ему нужно собрать урожай риса и закончить кое-какие другие работы» (facesse cogliere el rizo et altri sui menuti)[743]. Только правитель Лимасавы сопровождал флотилию во время следующего этапа путешествия, с трудом поспевая за кораблями на собственной лодке.

Они прибыли на Себу позже, чем предполагалось, чтобы не плыть ночью и дать радже себя догнать, – в воскресенье 7 апреля[744]. Флотилия подняла все флаги и дала салют из пушек, чтобы впечатлить собравшуюся на берегу толпу[745]. Хинес де Мафра обвинял Магеллана в «ослином упрямстве» из-за дипломатической неловкости, возникшей, когда командир отказался платить положенную таможенную пошлину[746]. Магеллан отреагировал угрозами «послать столько людей, что они уничтожат» Себу и всех других врагов «и только пот со лба вытрут», что было неудачным способом начать переговоры. Впрочем, тут ему повезло: при дворе находился мусульманский купец из Сиама, который смог предупредить Хумабона, раджу Себу, что европейцы опасны. В изложении Пигафетты он сказал: «Смотри в оба, государь. Эти люди – те же самые, что завоевали Каликут, Малакку и всю большую Индию. Обойдешься с ними по-доброму – они ответят добром, а если с ними обойтись дурно, они ответят еще хуже, подобно тому как они поступили в Малакке»[747].

Благодаря посредничеству раджи Лимасавы конфликт не перерос в вооруженную стычку; освобождение от пошлины было дано, последовала церемония кровного братания. Переговоры об условиях союза прошли тем же вечером на флагманском корабле. Магеллан восседал во главе стола на красном бархатном стуле, в то время как его гости – раджа Лимасавы, мусульманский купец, различные вожди и чиновники – сидели на кожаных. Единственное, что можно точно заключить из сохранившихся источников, так это то, что «когда они станут христианами, он оставит им комплект доспехов» (sie deventavano Christiani, gli lassarebe una armatura), чего, вероятно, открыто желали местные участники переговоров. Магеллан поклялся своей верой как рыцарь ордена Сантьяго, «что обещает им вечный мир с королем Испании». «Они, в свою очередь, дали подобный же обет»[748].

Раджа Себу готов был задобрить Магеллана, приняв крещение: ему нужна была помощь пришельцев в местных войнах, и он согласен был пойти на уступки, которые не требовали от него особых жертв. Пигафетта посчитал, что этим согласием вождь добровольно подчиняется испанской монархии: «Я и любой из подданных моих находимся в распоряжении вашего государя» (Io et li mey vasalli semo tucti del tuo signiore)[749]. Другие вожди, впрочем, проявляли куда меньше охоты. Магеллан пытался убедить их подчиниться, угрожая, «что, если они не будут оказывать повиновение своему властителю, как королю, он велит всех их убить, а владения их отдать королю»[750]. Сознательно или бессознательно, он изменил тем самым основы верховной власти на Филиппинах, превратив первого среди равных в деспота.

На берегу стали ежедневно служить мессу, которую Магеллан неукоснительно посещал и на которой раджа и члены его семьи вынуждены были постоянно выслушивать речи Магеллана, который «рассказывал радже многое, касающееся веры» (diceva molte cose della fede)[751]. Магеллан пользовался предоставленными возможностями для политических целей, желая консолидировать те изменения, которые внедрял в этом государстве: концентрацию местной власти в руках раджи при признании верховенства Испании. Например, «однажды перед мессой» Магеллан вновь пообещал оставаться верным радже, поклявшись рыцарской честью и обнажив клинок «перед образом Богоматери», пояснив, что, «кто бы ни давал клятву, он должен предпочесть смерть нарушению таковой клятвы, если дает ее перед этим образом»[752].

По этому случаю он велел дать клятвы, которые превосходили все предыдущие ожидания: от «городской знати» он потребовал «поклясться в верности» радже, в знак чего те облобызали его руку: видимо, они не понимали всей значимости этого жеста для феодальной христианской традиции. Этот знак явно выдавал намерения Магеллана самому стать властителем, что проявлялось еще в его переговорах с королем Испании. Радже же он велел «объявить, что он будет всегда соблюдать покорность и верность государю Испании» (d’essere sempre hobediente et fidelle al re de Spagnia)[753]. Те же обещания, которые дал сам Магеллан, выглядели по меньшей мере экстравагантно: он отметил, что с этого дня радже «будет гораздо легче одолевать своих врагов» (que vincerebe più facilmente li sui nemisi che prima) и что в будущем Испания подкрепит его «такими значительными силами, с помощью которых сделает величайшим властелином этих областей»[754].

Все, казалось, готово для следующего этапа программы Магеллана – распространения власти Себу на другие острова. Чтобы понять, что здесь пошло не так, нужно перенестись более чем на год вперед, к расследованию, которое провели испанские чиновники по завершении экспедиции, распутывая обстоятельства смерти Магеллана и того, что к ней привело.

Не столкнулись ли они здесь с убийством? Какое-то время севильские власти считали это возможным. По мере того как накапливались сведения о мятежах на кораблях Магеллана, а молчание продолжалось еще долго после того, как капитан-генерал, по всем расчетам, должен был завершить свою миссию и отправить отчеты домой, все упорнее ходили слухи о том, что он мог пасть жертвой какого-то злодейского заговора. Когда в октябре 1522 года в порту показались выжившие участники экспедиции на «Виктории», истощенные, усталые и больные, чиновники Каса-де-Контратасьон их уже поджидали.

Один из вопросов расследования гласил: «Как индейцы убили капитана Магеллана?» Вплоть до этого момента вопрос мог показаться безобидным. Он отражал ту точку зрения, с которой все уцелевшие участники экспедиции легко готовы были согласиться. Но продолжение было полно яда: «Некоторые утверждают, что он погиб по-другому»[755]. Под некоторыми подразумевались те, кто остался на Востоке или уже прибыл на «Виктории».

При расследовании выяснилось, что Магеллан погиб в битве с туземцами во время нападения на остров Мактан[756]. Но все остальное по-прежнему представляет собой загадку. Показания участников экспедиции, прибывших в Севилью, пленников, попавших в руки португальцев в Тернате, и воспоминания, собранные в последующие годы, полны противоречий. При этом противоречивые сведения сообщают не только разные информанты, но порой даже одни и те же люди в разное время.

Исторические данные могут помочь исключить прямую ложь или предположения, сделанные свидетелями из корыстных мотивов или же из-за того, что на самом деле они отсутствовали на месте событий, о которых вспоминали. После того как мякина отсеется, исследователь, как правило, прибегает для поиска истины к логике, здравому смыслу и знанию человеческой природы. В дело вступает максима Шерлока Холмса: если отбросить невозможное, то, что останется, каким бы невероятным это ни было, и будет истиной. В случае смерти Магеллана нам приходится выбирать между в равной степени невероятными фактами.

Конфликт источников начинается с причин, по которым Магеллан предпринял атаку. Никто не отрицает, что инициатива полностью принадлежала ему. Пигафетта даже предположил, что Магеллан выбрал день битвы – 27 апреля, суббота, «ибо это был особенно чтимый им день» (perchè era o giorno suo devoto), хотя и не поясняет почему[757]. Ни в одном источнике не утверждается, что у Магеллана были сколько-нибудь адекватные причины для атаки. Его ссора с правителем Мактана стала результатом отклонения требования дани в форме провизии, в которой отчаянно нуждалась экспедиция. Один свидетель утверждал, что капитан-генерал чувствовал себя оскорбленным и обманутым, когда ему предложили один бушель риса и козу[758]. Согласно Панкадо – генуэзскому штурману, который утверждал, что спор из-за провианта стал единственной причиной, по которой Магеллан прибег к насилию, жители Мактана в ответ на просьбу дать трех коз, трех свиней, три меры (fardos) риса и три меры проса предложили снизить требования до двух штук в каждой категории, так как «им больше нечего дать»[759].

Провизия действительно была жизненно важна, но не меньшую роль играла и политика. Магеллан уже прибегал к насилию и в Патагонии, и на Марианских островах, либо для мести, либо для получения пищи, либо для похищения жертв. Предметом спора на Мактане была не еда, а власть. Магеллан не мог позволить себе проявить слабость в переговорах. Он должен был скрыть прискорбное состояние своих кораблей и людей за внешней бравадой и всегда готов был пойти на риск. Мы уже видели, как он получил ранение в Каликуте, поставил на кон свою жизнь на Мальдивах, с трудом избежал правосудия в Марокко, провоцировал португальского короля, бросил свою страну и семью, чтобы начать новую жизнь в Кастилии, и отправился в долгое путешествие без каких-либо разумных шансов на успех. Расчетливый игрок, возможно, не рискнул бы всей экспедицией, когда на кону стояло по паре коз и свиней, но для Магеллана такое, возможно, было вполне естественным.

Проблему распространения выгодных союзов на оставшуюся часть архипелага можно было решить или отложить разными способами. Стратегия, избранная Магелланом, напоминала ту, которой примерно в то же время придерживался Кортес в Мексике: сделать одного вождя верховным и пытаться управлять с его помощью остальными. В Мексике Кортес решил положиться на Куаутемока, вождя Теночтитлана; выбор оказался неудачным, эксперимент провалился, и кандидата сместили, приговорив к смертной казни. Магеллан же избрал в верховные вожди раджу Себу.

Альянс с Хумабоном обязывал его. Они стали кровными братьями. Раджа в ответ согласился принять крещение, при котором взял имя испанского короля Карлоса и дал ему формальную вассальную клятву[760]. Себуанцы были самыми послушными союзниками Магеллана, но во многих отношениях выбор оказался неудачен: маленький остров не был готов к распространению своей власти на соседние острова. Магеллан избрал его по незнанию, по продиктованной личными мотивами рекомендации раджи Лимасавы (крещенного в ходе той же церемонии как Хуан). В итоге он оказался в тупике. Он не мог позволить себе оставить на острове гарнизон: его команда поредела и была сильно истощена. Но если бы он бросил Себу на произвол судьбы в войне с Мактаном, поражение свело бы на нет все его достижения.

Стоит помнить, что для извлечения наибольшей выгоды из своего договора с короной Магеллану нужно было прибрать к рукам как можно больше островов: желанную награду ему бы принесли лишь острова сверх шестого[761]. При этом сам он считал, что Молуккских островов всего пять. Даже если бы он смог успешно покорить все, записав на свой счет также Лимасаву и Себу, в его активе было бы всего семь. Хинес де Мафра считал, что желание Магеллана во что бы то ни стало покорить Мактан проистекало именно из этого факта[762]. Такие подозрения вполне обоснованны: Магеллану нужны были острова, которые он мог бы оставить себе, где местные властители целовали бы ему руки, а король подтвердил бы его губернаторские права. Понятно его стремление распространить свою власть и на другие территории.

Магеллан имел основания обеспечивать власть Хумабона над другими раджами, выступая словно бы посредником от имени верховного властителя – короля Кастилии, некоторые из прав которого, как и некоторая часть доходов, по контракту позднее вернулись бы к нему. Сейчас кажется очевидным, что такая политика не могла быть жизнеспособной, но в то время это могло так не выглядеть. Раздробленные государства, как известно, имеют порой тенденцию к консолидации. Слияние племен в единые государства встречается в истории сплошь и рядом. Однако программа Магеллана содержала две роковые ошибки, которых он едва ли мог избежать: во-первых, другие острова не собирались подчиняться Себу; во-вторых, Мактан, с которого Магеллан предложил начать кампанию, был более мощной и крупной державой, которая могла выставить больше вооруженных людей. Возможно, Магеллан просто не знал этого.

Свою самоуверенность он подкрепил, начав жечь деревни и захватив одного или двух – тут источники расходятся – вождей невысокого уровня. Враждебные Магеллану источники уверяли, что своим самоуправством он достиг немногого, поскольку большую часть похищенных продуктов съели его союзники с Себу[763].

Пигафетта, рыцарь-иоаннит, который должен был вроде знать о христианских стандартах рыцарства, возражал. В его изложении поджог деревень был своего рода актом веры, эффективность которого измерялась крещениями: в течение восьми дней все на Себу крестились. «Одну хижину на соседнем острове мы сожгли» словно бы в назидание другим[764].

Источники расходятся в том, что именно Магеллан потребовал на Мактане и почему получил отказ. Те, кто имел на совести мятеж, пытались подорвать репутацию Магеллана, утверждая, что Лапулапу, раджа Мактана, объявил о своей готовности покориться королю Испании и христианскому Богу, но не радже Себу. Несложно считать намек: дескать, Магеллан был больше увлечен собственной выгодой, чем интересами короля Испании. Конечно, это свидетельство пристрастное. Но, на мой взгляд, оно правдоподобно: всегда проще согласиться на формальное подчинение какому-то отдаленному властителю, чем соседу, чьи претензии на господство могут быть обременительными. Одним из преимуществ, которые испанская монархия предоставляла многим сообществам Нового Света, было комфортное расстояние, с которого королю Испании приходилось отдавать свои приказы: даже в том маловероятном случае, если они сохранят свою важность после пересечения океана и достижения пункта назначения, их можно было просто с чистой совестью игнорировать. Чиновники, как правило, встречали их с ритуалами верности долгу: они целовали документы, исходящие от короля, и возлагали себе на голову в знак подчинения, после чего откладывали их в сторону с традиционной формулой: «Я подчиняюсь приказам, но не выполняю их»[765].

Но на этот раз мактанцы отказывались и подчиняться. Один из допрошенных в Севилье моряков говорил: «Жители Мактана не хотели целовать руку этого короля Себу»[766]. Магеллан вновь применил силу, спалив очередную деревню: вероятно, он действительно считал, что мактанцев легко запугать. Меж тем у него был доступ ко множеству точных данных – и на Себу, и во время переговоров с другими общинами. Все сохранившиеся документы показывают единодушие, с которым свидетели настаивают на том, как раджа Себу и некоторые собственные офицеры Магеллана пытались отговорить его от немедленного перехода к насилию. Хинес де Мафра, к чьим воспоминаниям, как мы знаем, нужно относиться с сомнением, высказался наиболее осторожно: «Король Себу попросил Магеллана не беспокоиться, поскольку со временем непокорность уляжется»; более того, раджа «сможет справиться с этим сам, потому что раджа Мактана – брат его жены»[767]. Неизвестно, откуда хронист Эррера получил информацию, которую добавил в свое повествование, но он цитирует в косвенной речи совет, приписанный Жуану Серрано, «что Магеллан не должен начинать предложенную кампанию не только потому, что она не принесет ничего хорошего, но и потому, что корабли останутся без должной защиты и их можно будет легко захватить; и что если он настаивает на нападении, то не должен принимать в нем участие сам, но выбрать себе заместителя»[768]. Эррера понимал также, что местные союзники Магеллана предостерегали его от атаки.

Вся эта история выглядит художественным преувеличением: герой, снедаемый неумеренной гордостью, рок, ведущий его к падению, драма неизбежной гибели. Если попытаться реконструировать следующие этапы истории и связать несколько свидетельств в единое повествование, то ощущение нарастающего напряжения и неминуемой катастрофы сгустится; возникнет впечатление, что мы читаем роман, а не повествование о подлинных событиях. Подобно знаменитому роману Гарсиа Маркеса об убийстве в Колумбии, это хроника объявленной смерти – заранее известной и неотвратимой.

Магеллан ринулся в битву с мактанцами так же безрассудно, как рыцарь с копьем наперевес. Все сохранившиеся свидетельства единодушны в том, что он совершенно не сознавал силы своих противников. Число людей, которых смог выставить Мактан, нельзя подсчитать точно. В пылу сражения или повествования свидетели и хронисты могли его значительно преувеличить. Но все сходятся в том, что их было несколько тысяч, в то время как Магеллан ввязался в драку лишь с несколькими товарищами – здесь показания расходятся: от 38 до «примерно 60»[769]. Он вряд ли мог бы выставить больше, не прибегая к помощи местных союзников, поскольку в основном моряки еще были слишком слабы от болезни, голода или истощения, чтобы принимать участие в бою.

Кроме того, он недооценил технико-тактическую подготовку врага. Арбалеты Магеллана были полезны лишь до того, как кончились болты, а мактанцы проявили здравый смысл и оставались на безопасном расстоянии, пока испанцы не расстреляли свой запас. Примененные аркебузы оказались неэффективны: гладкоствольное оружие стреляло недостаточно прицельно, и пороха было мало, поскольку он отсырел при высадке, и темп стрельбы кремневого оружия был очень низким. У защищающейся стороны, по большинству свидетельств, копья были длиннее, чем у испанцев, в изобилии имелись каменные стрелы, отравленные дротики и пики с железными наконечниками, купленные у китайских торговцев[770]. Маршрут, по которому должны были двигаться наступающие, был полон ям (согласно некоторым источникам, с торчавшим оттуда острым дрекольем), что замедляло наступление и ставило под удар отступление.

Магеллан предпринял нападение на судах, которые словно бы нарочно были самыми неудобными для этой цели – слишком глубоко погружались килем в воду, притом что берег был окружен мелководьем и защищен скалами, омываемыми пенящимися волнами; но при этом были слишком легкими, чтобы нести тяжелую артиллерию. В результате им просто пришлось остаться в море – очень далеко для пушечного выстрела или участия в битве. Плацдарм совершенно не подходил для высадки десанта, так что людям Магеллана пришлось идти до суши по пояс в воде. Короче говоря, поле боя полностью благоприятствовало противнику.

Как если бы всего этого было недостаточно, подготовка Магеллана увенчалась рыцарским жестом, который кажется образчиком прямо-таки невероятного упрямства. С тех пор как Роланд якобы отказался дуть в свой рог в Ронсевальском ущелье, представление о том, что отказываться от помощи в битве благородно, стало общим местом в рыцарских романах. Прималеон, герой романа, припомненного Магелланом в бухте Сан-Хулиан, при встрече с врагами постоянно отказывался от поддержки. История Давида и Голиафа и гомеровская тема сведения битвы к одному-единственному сражению только укрепляли эту традицию. Согласно Хинесу де Мафре, Магеллан даже превзошел Роланда в храбрости, несколько раз отказавшись от помощи своих союзников с Себу, даже в тот момент, когда его отряд был разбит, а сам он умирал. Они вмешались только для того, чтобы спасти раненых, когда сам Магеллан был уже мертв[771]. Автор Лейденского манускрипта подтверждает: «Пока был жив, он намеренно не хотел, чтобы король, его союзник, послал ему подкрепление, утверждая, что с Божьей помощью христиане смогут победить всю армию врага»[772].

Условия, в которые Магеллан поставил своих людей, уже не реконструировать. Но в первых источниках есть повторяющиеся сведения. Элькано и уцелевшие участники экспедиции, с которыми разговаривали Трансильван и Овьедо, соглашались, что Магеллан вспоминал схватки, в которых две сотни испанцев побеждали в бою сотни тысяч индейцев. Что он мог иметь в виду? Оба хрониста говорят о битве на Хувагане, но это явная ошибка: это название испанские авторы приписывают необитаемому острову на Филиппинах или в составе Каролинских островов[773]. Часто утверждается, что Магеллан цитирует Кортеса. Но как новости о боях в Мексике могли достичь Тихого океана? Впрочем, это не совсем невозможно. Первые отчеты Кортеса достигли Испании после того, как Магеллан уже ушел из Севильи. Каса-де-Контратасьон доставило их ко двору только 7 ноября[774]. К тому времени Магеллана уже и след простыл. Однако какая-то версия рассказа о деяниях Кортеса могла попасть на борт корабля Магеллана на шлюпке вместе с другими письмами, которые продолжали поступать вплоть до отхода флотилии из Тенерифе. Трансильван и Овьедо работали в традиции Геродота, не стесняясь вкладывать речи собственного изобретения в уста своих героев; однако вряд ли они смогли бы изобрести две настолько похожие версии независимо друг от друга. Должно быть, они узнали об этом от Элькано или другого моряка, с которым беседовали оба. Возможно, впрочем, Магеллан просто сделал общую отсылку к героической традиции, а места, которые упоминают хронисты, они выдумали сами.

Короче говоря, история гибели Магеллана в том виде, в котором она представлена в показаниях свидетелей и ранней исторической традиции, полна литературных общих мест. Некоторые из первых хронистов прямо повествуют в романическом ключе. Педро Мартир говорил о несчастливой звезде Магеллана и объяснял его смерть этическими причинами – «жадностью до пряностей» (Suae cupiditati aromatatrice finem imposuit)[775]. Эррера связывал его гибель с безрассудной смелостью и склонностью без надобности искушать фортуну[776]. Для Пигафетты жертва Магеллана была подобна жертве Христа: «он, как добрый пастырь, отказывался покинуть свое стадо», ценой смертельных ран стремясь дать товарищам возможность вернуться к лодкам. Описание продолжительной агонии напоминает страсти из агиографической традиции: большинство источников сходятся в том, что Магеллан долго боролся с многочисленными ранами в ноги, в шею, в голову, прежде чем наконец изнемог.

Что же в таком случае действительно произошло? Если история гибели Магеллана выглядит как рыцарский роман, это связано не только с изобретательностью очевидцев и литературными наклонностями хронистов. Выжившие в битве часто прибегают к романтизации, чтобы воспоминания не были такими невыносимыми: это показал Пол Фассел в своей важной работе «Великая война и современная память». По его наблюдениям, даже самые реалистичные в общем восприятии поэты защищались от ужаса, облекая его в вымысел. Но в случае Магеллана трудно отделаться от мысли, что он сам был автором саги о собственной гибели. Он сам устроил свою смерть так, чтобы она соответствовала роману, сочиненному им заранее: он представлял себе рыцарскую гибель в битве, освященной идеалами Крестовых походов, традициями Роланда и осененной героическими деяниями, которые, по более приземленным стандартам, следует назвать попросту неосторожными. Он умер так, как хотел.

Других жертв среди испанцев было мало. Педро Мартир писал, что из людей Магеллана погибло еще семеро и 22 человека было ранено (cum septem sociis trucidatus, vulnerati duo et viginti)[777]. Генуэзский штурман говорил о шести погибших, а источники Эрреры – о семи; Пигафетта писал, что потери составили восемь человек (плюс четыре жителя Себу, попавшие под дружественный огонь)[778]. Вместе с Магелланом погиб Кристобаль Ребело, а также еще шесть человек, включенные в перечень смертей[779]. Антон Эскобар, один из участников мятежа в бухте Сан-Хулиан, умер от ран два дня спустя. Канонир с «Виктории», тоже получивший многочисленные раны, скончался уже 1 сентября. Еще одним погибшим стал Андрес Сан-Мартин – так пишет Барруш, который, скорее всего, знал это точно, хотя, как мы увидим, другие источники утверждают, что Сан-Мартин протянул еще несколько дней[780]. Раб Магеллана Энрике из Малакки тоже получил раны и с трудом, по свидетельству Пигафетты, оправлялся от них, лежа под одеялом. Пигафетта рассказывает историю, которая выглядит правдоподобно, учитывая то, что мы знаем об обращении с рабами в доме Магеллана: Дуарте Барбоза, свояк капитан-генерала, судя по всему, заподозрил со стороны Энрике симуляцию и пригрозил его высечь, а по возвращении в Испанию отдать обратно в рабство жестокой хозяйке[781]. Это было просто бессовестно: Магеллан освободил Энрике в своем завещании; если обвинение справедливо, то возмущение раба вполне понятно.

Хотя, как признавал Пигафетта, «среди наших раненых было много», небольшое число смертей сначала не позволило путешественникам понять масштаб своего поражения. Необходимость немедленно бежать с Филиппин стала очевидна сразу, судя по тому, что выложенные на берег товары были немедленно погружены на борт. Но бедственность состояния экспедиции никак не впечатлила ее руководителей. Обещания, данные Магелланом радже Себу, оказались пустыми. Испанская военная машина потерпела неудачу. Каждый раз, когда эффект чужака не проявлялся, как на Марианских островах, где туземцы имели своеобразную культуру и были наслышаны о пришельцах, или на Мактане из-за требований региональной политики, испанцы терпели неудачи. Завоеватели были унижены. Чаша весов в войне склонилась в пользу Мактана, обстоятельства складывались против Себу. Лучшим решением с точки зрения себуанцев было повернуть оружие против путешественников и попытаться восстановить таким образом хорошие отношения с правителями других островов.

Должно было быть очевидно, что союз с Себу подошел к концу и рассчитывать на дружбу недавних союзников больше нельзя. Однако 1 мая отряд примерно из 28–30 человек принял приглашение Хумабона на пир, где раджа обещал передать им драгоценные камни, которые собирался подарить Магеллану; предполагаемый получатель дара был уже мертв, но подарок вполне подходил королю Испании. Жуан Серрано, который, по большинству источников, заступил на место Магеллана, возглавил отряд. Сан-Мартин, по словам Пигафетты, пошел с ним, как и Жоао Карвалью и Гонсало Гомес де Эспиноса. Пигафетта остался на корабле: он был ранен в ногу мактанской отравленной стрелой. Его рассказ о происшествии слишком ярок, чтобы его здесь не привести.

Карвалью и Эспиноса заподозрили неладное, когда увидели, что человек, излеченный Магелланом, увел к себе в дом священника, словно бы желая его защитить. Как только они вернулись на корабли, «послышались громкие крики и вопли. Немедленно подняли мы якоря и, стреляя из многих пушек по домам, подошли ближе к берегу». Жуан Серрано, окровавленный, в одной рубашке, вышел на берег, умоляя товарищей прекратить огонь, «так как туземцы убьют его». Всех остальных сошедших на берег уже истребили, за исключением, возможно, Энрике из Малакки. Серрано умолял его выкупить, но Карвалью заговорил о том, что посылать к берегу вторую лодку рискованно. Этот совет нельзя считать беспристрастным: он был следующим в очереди на общее руководство флотилией. Серрано, «плача, молил его не поднимать так быстро паруса, так как они убьют его, и заявлял, что он молит Бога потребовать от него возмездия за свою душу в день Страшного суда; мы тут же отбыли. Я не знаю, убит ли он или остался в живых»[782].

В официальных записях он числится среди предположительно мертвых, «убитых из-за предательства» (mataron a traición), вместе с Дуарте Барбозой, свойственником Магеллана, который принял командование «Тринидадом» и якобы угрожал рабу Энрике наказанием за симуляцию, а также еще с 25 моряками, включая самого Энрике и Андреса Сан-Мартина.

Судьба Энрике остается неразрешимой тайной. Пигафетта, который редко сходился с Элькано, здесь вместе с ним обвиняет раба в организации бойни. Согласно их предположениям, Энрике перешел на сторону туземцев и побудил Хумабона выступить против путешественников, забрав их товары. Однако необходимости прибегать к теориям заговора нет. В интересах самого Хумабона было избавиться от доставляющих одни неприятности гостей и по возможности очистить свое имя в глазах других раджей, автономному правлению которых угрожал Магеллан.

Теперь флотилия наконец-то могла вернуться к своей исходной задаче и начать поиски Молуккских островов, хотя на то, чтобы добраться туда, ушло еще полгода. Поступил бы так Магеллан, если бы остался жив? Его толмач сказал королевскому советнику-«мавру» на Себу, что Молуккские острова были следующим пунктом назначения флотилии, но сам Магеллан уверял раджу Себу, что собирается держать путь сразу в Испанию, откуда вернется с подкреплением[783]. В своем сознании он всегда держал Филиппины на первом месте. Но полностью игнорировать приказы испанского короля, разумеется, было нежелательно. Впрочем, даже если бы Магеллан и выжил, следовало признать, что путешествие давно уже утратило все шансы на успешный исход. Путь, которым он впервые в истории добрался к Молуккским островам, был явно непрактичным. Катастрофы на Мактане и Себу просто вбили последний гвоздь в крышку гроба экспедиции. Однако раз уж флотилия забралась так далеко, не было никаких причин отказываться от реализации исходной миссии.

В каком-то смысле Магеллан, проявив показной героизм, совершил «большой карьерный шаг». Можно легко представить себе его на берегу: он идет вброд, босой, его раны кровоточат, он начинает вязнуть в песке; его потрепанный отряд отступает, над волнами летят дротики и копья, поражая людей. Битва, особенно если вы ранены, проигрываете, а враг приближается, – не лучшее место для спокойного созерцания будущего. Больше шансов на то, что перед глазами у вас пронесется прошлое. Перспективы Магеллана – если только у него была возможность их представить – были мрачными. Он не подчинился приказу. Его миссия закончилась коммерческим провалом и военным поражением. Если бы он вернулся домой, мятежники и дезертиры собрались бы его оговорить, кружа над ним, как стервятники над трупом. Его самодурство возмущало подчиненных и отчуждало бывших друзей. Приговорив к смерти или без суда убив людей епископа Фонсеки, он настроил против себя самого влиятельного человека при дворе. Все его надежды терпели крах; жизнь, построенная по образцу рыцарских романов, заканчивалась – лучший момент для пересмотра приоритетов. Ему было нечего терять, кроме своей жизни. Упав замертво, он избежал расплаты за неудачи и заложил основания легенды.

Когда я был маленьким, то учился в ужасной школе, где нас каждый день заставляли бегать по пустоши. Я терпеть не мог этого занятия не только потому, что был медленным и слабым ребенком, но и потому, что даже мой самый быстрый одноклассник не доказывал этим ничего, кроме того, что, приложив множество бесполезных усилий, мог первым вернуться к точке старта.

Движение по кругу с тех пор неизменно меня раздражает. Кругосветные путешествия впечатляют меня только как образец того же идиотизма, который отравлял мое детство. Они интересны не потому, что достойны восхищения, а потому, что это странная затея. «Первым» сделать что-то не имеющее особого смысла – как правило, чрезмерно переоцененное достижение в мире, бездумно поглощенном рекордами. Мне сразу же вспоминается еще один момент из моей ранней юности, когда я слушал интервью Алана Дж. П. Тейлора – одного из самых коммерчески успешных академических историков всех времен. Видимо, это было на BBC, и вопрос касался первого в истории полета человека на Луну.

– Какова историческая значимость этого момента?

– Никакой, – ответил он.

Журналист, похоже, был в шоке. Тейлор был по сути прав: США слишком много инвестировали в политический жест, призванный показать, что СССР больше не первый в «космической гонке», однако это не прибавило человечеству ни знаний, ни счастья[784]. Примерно то же самое я ощущаю и по поводу первого в истории кругосветного плавания. Оно не имело никакого значения.

Однако по окончании путешествия совершившие его очень им гордились и получили значительные награды. Хуану Себастьяну Элькано, который довел его участников домой, был дарован герб, украшенный земным шаром и девизом «Primus Circumdedisti Me», то есть «Ты первый меня обошел». Почти сразу же после того, как уцелевшие моряки добрались домой, Трансильван воспел их корабль, утверждая, что его слава выше корабля «Арго», ведь он обошел земной шар кругом (In Orientem penetrans, rursum in Occidentem remeavit – «На восток проник, показавшись с запада»)[785]. Соглашался с ним и Овьедо[786]. Не расходился с ними во мнениях и Педро Мартир, который считал это событие очень важным из-за его беспрецедентности[787]. Путешествие «Виктории», как писал Антонио де Эррера-и-Тордесильяс, официальный хронист Испанской империи конца XVI века, было «самым замечательным из всего, что видело человечество со времен Сотворения мира»[788]. Более замечательным, чем пришествие Христа? Это заявление явно было чрезвычайно экстравагантным.

Магеллан удостоился отдельной, тоже совершенно непропорциональной доли всеобщей славы. Пигафетта восхвалял своего покровителя на том основании, что «никто другой не владел таким даром и такой вдумчивостью при исследовании того, как должно совершать кругосветное плавание, каковое он почти и совершил»[789].

Но Магеллан ничего подобного не совершал даже близко, он даже, скорее всего, и не собирался совершать. Однако с того момента началось его возвеличивание. Кристиан Йостманн, один из лучших современных биографов Магеллана, связывает зарождение и развитие легенды о нем с романтизмом XIX века[790]. Почитание путешественника именно тогда усилилось и обрело международный характер, но началось оно после его смерти, с публикацией Рамузио повествования Пигафетты. В середине века ему способствовало появление карт Аньезе. Гонсало Фернандес де Овьедо резюмировал взгляды многих современников: хотя Магеллан так и не достиг «островов Пряностей, слава этого путешествия и всех открытий принадлежит ему одному»[791]. В 1589 году Ортелий сопроводил свое изображение «Виктории» бессмертными виршами: «Я первой обошла земной шар, окрыленная парусами: Магеллан! Через пролив ты провел меня к новым вершинам»[792].

Джованни Страдано и Теодор ле Бри, на гравюрах которых в конце XVI века отразились образы развивавшихся империй, запечатлели Магеллана в доспехах, так как он был рыцарем, рядом с небесной сферой, как будто он созерцал космос. Рядом оказались Нептун и весьма корпулентная русалка в окружении романтизированных патагонцев; в отдалении Аполлон держит лиру, словно показывая, что эти деяния достойны быть воспетыми в стихах[793]. Портрет Магеллана венчает галерею изображений путешественников вокруг света в голландском повествовании о первой экспедиции вокруг мыса Горн, созданном в 1615 году[794]. В следующем веке гравюры, на которых Магеллан принимал различные героические позы на фоне глобуса, продолжали появляться: например, в Голландии в книге Арнольда Монтана De Nieuwe en Onbekende Weereld («Новый и неизвестный мир», 1671) и в «Атласе» Фредрика де Вита 1675 года, где Магеллан (если это действительно он) изображен на берегу пролива своего имени, на фоне туземцев, выплавляющих золото, что невероятно; или во Франции, где Николя де Лармессен изобразил его в 1695 году с циркулем и свитком[795].

Даже те, кто высоко оценивает кругосветные путешествия, не должны считать Магеллана первопроходцем в этой области. Он никогда не собирался его совершать: было бы глупо рассчитывать на успех, поскольку все его предприятие основывалось на том предположении, что кратчайший путь (nuevo y más breve camino) к его пункту назначения и обратно лежит через Атлантический океан[796]. Столь же несостоятельно предположение, что он мог все же неосознанно совершить кругосветное путешествие, сначала посетив когда-то острова к востоку от Филиппин, а затем добравшись до них же с противоположной стороны[797]. Никаких документальных свидетельств тому нет. Точно так же никаких подкреплений не находят заявления, что один из рабов Магеллана мог когда-либо посещать Филиппины до путешествия, или даже родился там, или вернулся на свою родину во время какого-то из незафиксированных, более поздних путешествий, хотя довольно забавно, что таким образом первое кругосветное путешествие приписывается человеку, занимавшему заведомо подчиненное положение, имевшему восточное происхождение и темную пигментацию кожи[798]. Всегда приятно, когда раб получает должное признание, до того узурпированное хозяином. Так или иначе, споры относительно того, кто должен считаться «первым» в этом бессмысленном соревновании, напоминают споры за власть в бункере – напрасная потеря времени, сил и эмоций.

Карта Роберта Торна, английского купца в Севилье, активно торговавшего с Левантом, Испанией и Португалией; составлена в 1527 году. Согласно Ричарду Хаклиту, английскому пропагандисту создания империи, опубликовавшему эту версию в 1582 году, Торн отправил эту карту английскому послу в Испании. Торн показывает Тордесильясский меридиан на долготе островов Зеленого Мыса, саму Тордесильясскую линию – чуть дальше 20 ° к западу, а также рисует оба конкурирующих варианта антимеридиана – как испанских, так и португальских картографов, – оговариваясь, что так называемые «острова Фарсиса и Офира» – вероятно, здесь он отождествляет Молуккские и Филиппинские острова с источниками богатства царя Соломона – лежат где-то в тех краях. Влияние путешествия Магеллана очевидно: Торн смещает бухту Сан-Хулиан чуть к югу от ее реального положения и рисует пролив Магеллана, давая ему то название, которым его окрестил первооткрыватель: Strictum Omnium Sanctorum, то есть пролив Всех Святых. Из Divers Voyages touching the Discovery of America and the Islands adjacent: Collected and published by Richard Hakluyt, Prebendary of Bristol, in the Year 1582 (London: Hakluyt Society, 1850). Общество Хаклита

Никто из тех, кто плыл с Магелланом, судя по всему, не расценивал возвращение в Испанию как окончание кругосветного путешествия. Этот путь скорее был отчаянной уловкой, на которую пустились, когда остальные варианты оказались невозможными. Единственное, насколько мне известно, свидетельство противного – это рассуждение Пигафетты, что флотилия могла бы, двигаясь далее на запад от мыса Желанного, обойти весь земной шар. Однако эта мысль могла прийти ему в голову позже, уже после того, как кругосветное плавание было окончено. Желание «набросить решетку на Землю» остается привлекательным – и большую часть времени довольно бессмысленным – с тех самых пор[799].

Кругосветное плавание, несомненно, внесло свой вклад в формирование того, что Джойс Чаплин называет «планетарным сознанием»[800], – понимания возможности связей с довольно удаленными точками мира, возможности охватить весь мир, как Карлос Борха. Однако это не имело никаких научных последствий. В то время уже любой, кто задумывался об этом, знал, что Земля круглая. В наше время у идеи плоской Земли сторонников больше, чем во времена Магеллана. Франсиско Лопес де Гомара, хронист-гуманист, довольно часто раздражавшийся, на эту тему высказался подходящим образом: «Любой разумный человек, даже плохо образованный, может видеть, как ошибались те, кто прежде считал Землю плоской, и больше тут говорить не о чем»[801]. Можно даже сказать, что образованные люди как раз переоценивали сферичность Земли, считая ее идеальной сферой, поскольку Бог, по их мнению, не мог оказаться плохим художником и сотворить ее неровной. Для демонстрации реальной формы нашей планеты – сплющенного сфероида – потребовались рассуждения Ньютона и работы Кондамина и Мопертюи в XVIII веке[802]. Гимн кругосветным путешествиям, созданный Стефаном Цвейгом, так напыщен, что дискредитирует сам себя: «Ибо, узнав после тщетных тысячелетних исканий объем земного шара, человечество впервые уяснило себе меру своей мощи; только величие преодоленного пространства помогло ему с новой радостью и новой отвагой осознать собственное величие»[803][804]. Люди падки на гиперболы, но пустота их очевидна.

Единственное научное открытие (если его можно так назвать) в ходе начатого Магелланом путешествия произошло, когда ближе к концу экспедиции ее участники обнаружили, что отстают на день в расчете дней года от тех, кто оставался дома. Педро Мартир д’Англерия поднял из-за этого парадокса большую шумиху: согласно версии первого английского перевода его книги, «это наполнит читателей восхищением, особенно тех, кто считает, что им известны изменчивые пути Небес»[805], но в мире, где «солнце, покидающее нас перед отдыхом, будит наших братьев под западными небесами», объяснение стало бы легким делом для любого, кто вообще бы об этом задумался; его можно было бы дать еще до самого эксперимента. Научные способности самого Магеллана оставляли желать лучшего. Пигафетта хвалил его способности к навигации, но не приводил никаких примеров, кроме упреков, адресованных штурманам. Записка Магеллана о Молуккских островах содержала сплошь неверные сведения и в любом случае отражала скорее мысли Фалейру, чем его личные.

Забавно, что Магеллан заслужил признание за то, чего не делал, то есть за кругосветное путешествие, а не за реальное достижение – пересечение Тихого океана и доказательство его огромных размеров. Его путешествие должно было оказать важное влияние на сложившуюся в то время картину мира, поскольку показало, что мир гораздо больше, чем заявляли Колумб и картографы.

Однако обстоятельства сложились так, что это деяние Магеллана не получило должного отклика. Его штурманы и навигаторы вынуждены были поддерживать миф об узком море или даже «заливе» между Азией и Америкой для подкрепления сомнительных претензий Испании на то, что Молуккские острова лежат по испанскую сторону Тордесильясского антимеридиана. Недостаточность исследований и обилие глобусов с неправильными данными способствовали укреплению представлений о том, что мир достаточно мал; как выразился в 1566 году Карлос Борха, явно пытавшийся хоть что-то написать в благодарственном письме по поводу получения от дяди в подарок глобуса, пока он не взял этот глобус в руки, он не понимал, насколько мала наша планета[806]. Переход Магеллана через Тихий океан продемонстрировал его подлинные размеры, но наиболее широко разошедшиеся отчеты об этом путешествии позволили картографам по-прежнему изображать его сравнительно узким. На всех картах мира XVI и XVII веков Тихий океан соблазнительно сжат и вытянут[807]. В испанской имперской геополитике колонии по обе стороны океана всегда считались единым целым и объединялись в одну административную единицу[808]. Как мы уже знаем, следовавшие за Магелланом путешественники продолжали недооценивать расстояние, которое им предстояло пройти, даже во время повторных для себя переходов. Иезуитский ученый Хосе де Акоста, написавший в конце XVI века так называемую «моральную историю» Нового Света, считал, что величие путешествия «Виктории» состоит в том, что оно доказало: человек подчинил себе Землю, «потому что может ее измерить»[809]. Возможно, в каком-то смысле Акоста был прав: длительность кругосветного путешествия в принципе была измерима, но практических методов такого измерения еще не существовало.

Сразу же после гибели Магеллана флотилия буквально осталась без руля. Когда они бежали с Себу, прежде всего нужно было найти свежие продукты. Корабли перегруппировались на близлежащем острове Бохол, известном своими горбатыми холмами. Для трех кораблей личного состава уже не хватало; поэтому они затопили «Консепсьон» и перераспределили груз и экипаж корабля[810]. Большинство офицеров погибли на Себу. Общее руководство взял на себя Карвалью – в результате выборов или самоназначения, а Гомес де Эспиноса стал командовать «Викторией». Давая показания через несколько лет, Эспиноса не упомянул Карвалью и заявил, что «был избран» вожаком после гибели Магеллана (fue elegido en su lugar)[811]: возможно, простительное упрощение.

Чтобы предотвратить «великий голод», они стали двигаться от острова к острову, нагружая слонов подарками от раджи на Палаване и захватывая джонки близ побережья Брунея[812]. Порой они встречали самое радушное гостеприимство, но им так и не удалось набрать достаточно провизии для далекого путешествия, которое еще предстояло. Корабли нужно было проконопатить. Мореходы продолжали вести жизнь, которая состояла наполовину из голода, а наполовину из безудержных пиров. Нарастало напряжение, поскольку не все были довольны руководством Карвалью: можно предположить, что состоялся очередной мятеж, после которого Гомес де Эспиноса встал во главе «Тринидада», а «Виктория» перешла под командование Хуана Себастьяна Элькано. При этом, видимо, давние распри между португальцами и испанцами уже не играли никакой роли: судя по всему, в ходе совместных страданий и лишений взаимная ненависть исчезла, однако Карвалью обвиняли в том, что он присвоил себе золото, полученное как выкуп за захваченные джонки, а не обменял его на провизию, а также в том, что монополизировал услуги похищенных рабынь. Только захваченный груз кокосовых орехов заставил экспедицию временно вздохнуть с облегчением[813].

Согласно Пигафетте, корабли шесть недель блуждали, прежде чем добраться до Борнео, что произошло в середине сентября. Здесь наконец-то удалось пополнить запасы провианта. Возникли мысли, чтобы все-таки идти к Молуккским островам, но никто на борту не знал, как туда добираться[814]. Они продвигались, следуя ненадежным указаниям захваченных путников или местных лоцманов, пока 6 ноября 1521 года не обнаружили «четыре высоких острова». Местный лоцман – единственный, согласно Пигафетте, имевшийся на корабле – заявил, что они относятся к Молуккским. «Услыхав это, мы возблагодарили Бога и в знак радости дали залп из нашей артиллерии»[815]. Возможно, радость была не такой уж сильной при мысли, что практическое использование столь долгого маршрута, который они проделали, было бы бессмысленно.

Если бы они могли точно определять долготу, это тоже не доставило бы им особого удовольствия, поскольку корабли уже вышли из разрешенной испанской зоны мореплавания. После гибели Андреса де Сан-Мартина, возможно, на кораблях просто не оставалось никого, кто мог бы провести хоть какие-то вычисления. В журнале Альбо фиксация долготы возобновилась после того, как корабли достигли Борнео. Расчеты местоположения того, что он называет Брунеем, – 201 ° 5́ «от демаркационной линии» – примерно верны, если имеется в виду Тордесильясская линия и мы помещаем ее примерно в 46 ° к западу от Гринвичского меридиана. Такой результат дал бы путешественникам понять, что они уже глубоко забрались в португальскую зону мореплавания; однако этого бы не произошло, если бы Альбо, вопреки собственным записям, вел расчеты от пункта отправления – Севильского меридиана. В любом случае, поскольку путешественники еще не достигли Молуккских островов, подозрения в том, что Борнео полностью или частично находился в зоне интересов Португалии, не могли стать поводом для отчаяния, даже если бы было известно, что долгота определена точно. Но этого известно не было. Ни один моряк того времени не полагался на вычисления долготы. Даже широта, как известно, определялась приблизительно, а порой и гадательно. Согласно вычислениям Альбо, Бруней (если действительно имелся в виду современный Бруней) оказывался гораздо севернее, чем в реальности, – примерно на градус с четвертью. На суше штурман мог бы справиться с расчетами и лучше.

По дороге на Молуккские острова Альбо записал очередные вычисления положения «острова на экваторе»: судя по всему, это был Моти (если мы правильно отождествляем его с нынешним островом Мотир), но в таком случае он отправил остров слишком далеко к югу – точно на экватор. Впрочем, в разных местах журнала Альбо приводит различающиеся данные об «острове на экваторе»: в первом случае, возможно, имеется в виду Тернате, а не Мотир, и он располагается в 190,5 ° к западу от Севильского меридиана; во втором – в 191,75 ° к западу от него. Возможно, вся эта арифметика кажется утомительной, но ее необходимо понять, если мы хотим знать, где находились путешественники, по их мнению, и в какой момент, как они считали, вторглись в область интересов Португалии. Нет оснований предполагать, что измерения Альбо берут за точку отсчета Тордесильясский меридиан: его слова явно следует трактовать так, что он вел расчеты от Севильи[816]. Оба этих результата, таким образом, помещают острова по испанскую сторону Тордесильясского антимеридиана, притом с хорошим запасом – около 30 °. Пигафетта писал, что Тидоре находится на «161 ° долготы от демаркационной линии», что соответствует долготе примерно 200 ° к западу от Севильи[817], то есть намного дальше, чем у Альбо (и примерно на 70 ° меньше истинного значения), но примерно в той же зоне. Поскольку Альбо пишет, что архипелаг тянется с северо-востока на юго-запад, теоретически возможно, что часть его он мысленно располагал гораздо ближе к португальской части. Но широко распространенное представление, что Альбо в принципе размещал Молуккские острова в зоне португальских интересов, ошибочно.

Из писем Франсишку Серрана Магеллан знал, что Тернате – лучшее место для ведения дел. Но Серран был мертв, а вероятность встретить дружественный прием на Тернате мала, так что Элькано и Эспиноса отправились на Тидоре, чтобы обменять свои безделушки и ткани на гвоздику, мускатный орех и мускатный цвет. Но один остров не мог предоставить столько товаров, сколько они могли погрузить и приобрести по местным ценам. Поэтому корабли, встав на якорь, стали своего рода торговой базой, куда устремились купцы со всего архипелага. Испанцы заключили ряд договоров, в том числе с султаном Тидоре: Элькано, вернувшись в Испанию, продолжал сжимать в руках этот бесценный документ. В итоге корабли закупили больше груза, чем могли перевезти, так что договорились, что султан Тидоре обеспечит хранение некоторых покупок. Они оставили здесь также часть своих безделушек и другого невостребованного товара. Это довольно печальный список: множество тюков оказавшихся ненужными тканей, полсотни сгнивших окороков, около 100 гребней, 150 дюжин колокольчиков для соколиной охоты, 75 дюжин красных шапок, небольшие весы, большая медная печь, десять сломанных пушек, два сломанных якоря и пять дюжин свистков-пищалок, сделанных в Париже и взятых Мендосой в качестве личных товаров для обмена. Пятьсот швейных игл были преподнесены в дар султану Тидоре, которому они предположительно были не нужны. Ему же предназначалось седло, обитое бархатом и шелком[818].

Корабли находились в плохом состоянии: «Тринидад» был весь изъеден червями и давал слишком много течей, чтобы успешно добраться домой. Поэтому Элькано было поручено сразу же отправиться на «Виктории» домой, а второй корабль встал на ремонт. Испанцы узнали, что португальцы охотились за ними и пытались перехватить еще в Атлантическом океане. Поэтому нужно было решить, как лучше избежать погони по дороге домой.

Очевидным решением было бы следовать, по всей вероятности, изначальному плану Магеллана и вернуться в Испанию тем же путем, каким они добрались до Молуккских островов. Однако сила и регулярность ветров, которые перенесли их через Тихий океан, не обещали шансов на успех. Тем не менее единственным способом не попасть в португальскую зону интересов и тем самым выполнить приказы короля и избежать преследования было отправиться на восток. Ближайшим дружественным направлением была Центральная Америка, или Дарьен, как она в то время чаще всего называлась: в то время там уже существовали испанские колонии. Основной проблемой, однако, было поймать западные ветры: в широтах Молуккского архипелага они не дули, а течения были направлены в другую сторону.

Видимо, после консультаций с местными мореплавателями Гонсало Гомес де Эспиноса решил попытаться направиться на восток на «Тринидаде». В поисках попутного ветра он повернул на северо-восток. «Я молился Господу, – вспоминал один из членов экипажа Хуан Баутиста де Пунсароль (возможно, более правильно – Джованни Баттиста да Пунцароло, так как его родным языком был итальянский), – чтобы корабль смог в течение 50 дней отбыть в Дарьен». Однако на самом деле прошло четыре месяца, прежде чем «Тринидад» смог выйти в море. Изображение этого корабля на всех парусах, но с низкой осадкой встречается на карте 1529 года, составленной Диего Риберо, с подписью: «Это корабль “Тринидад”, который в поисках пути по Южному морю столкнулся с встречными ветрами, поднялся на 42 ° к северу, но затем вернулся на Малуко, проведя шесть месяцев в море, потому что дал течь и лишился провианта»[819]. Это путешествие не только превзошло по продолжительности безостановочного пути плавание самого Магеллана, но и продемонстрировало бесполезность проекта испанского маршрута к Молуккским островам. Добраться до островов через Атлантику было возможно, но возвращаться все равно приходилось через португальские воды. Найти практический способ пересечь Тихий океан с запада на восток удалось лишь в 1560-х годах.

Тяготы первой попытки совершить это отражаются в отчетах Гомеса де Эспиносы королю – в письме от 12 января 1525 года из тюрьмы в португальском Кочине и на допросах в Вальядолиде в 1524 году[820]. Путешествие заняло семь месяцев. Хотя корабль ценой неимоверных усилий поднялся к северу на 42 (согласно письму Эспиносы) или 33 ° (согласно его показаниям) от экватора, найти искомый ветер не удалось. Они пережили двенадцатидневный шторм, а большая часть команды «ослабела, потому что им нечего было есть»[821].

Примерно из 55 членов экипажа лишь около 20 оставались в живых на борту на момент возвращения на Молуккские острова. «Поскольку моряки этого корабля были больны, и многие из них умерли, и не хватало матросов, чтобы управляться с кораблем», Эспиноса обратился к португальцам с острова Тернате с просьбой помочь ему добраться до Тидоре[822]. Эспиноса изобразил наигранное удивление, «поскольку данный свидетель считал, что указанные Молуккские острова непременно принадлежат королевской короне Кастилии и находятся в соответствующих границах, линиях и демаркациях, и поскольку он вступил во владение ими от имени Его Величества», но вся команда была арестована. Когда их отвезли в Тернате и заставили работать на строительстве португальского форта, Эспиноса ответил в духе фильма «Мост через реку Квай»: «Этот свидетель ответил Антониу де Бриту, португальцу, бывшему их начальником, что если и положит камень, то сделает это во имя короля Кастилии»[823]. В свою очередь, Хинес де Мафра признался, что принимал участие в работах «из страха перед тем, что его убьют, если он откажется» (de miedo que lo matasen sy lo dease de hacer)[824]. Много лет заключенные мыкались по португальскому Востоку и сидели там в тюрьмах, большинство из них умерло, но последние четверо выживших все же вернулись в Испанию, пережив много страданий, о чем мы, впрочем, уже писали.

Согласно показаниям Панкадо на допросе 1524 года, решение отправить «Викторию» и «Тринидад» домой разными маршрутами было сознательной диверсификацией рисков, «чтобы хотя бы один корабль мог достичь Испании и передать новости Его Величеству»[825]. В результате этого решения «Виктория» пошла в Испанию мимо мыса Доброй Надежды, через португальскую зону мореплавания, хотя король прямо запретил путешественникам ее нарушать. Антониу Бриту, командующий португальским гарнизоном на Тернате, не имел никаких причин хвалить своих кастильских врагов, однако признал, что «ввиду состояния корабля, побитого и изъеденного червями, дурного настроя команды по отношению к капитану, а также многих опасностей, которые подстерегают испанцев на востоке, и трудностей, которые я сам не премину им создать», обратное путешествие «Виктории» должно было стать не менее тяжелым, чем предыдущий ее путь[826]. Судя по всему, на основании допросов выживших моряков «Тринидада» он собрал информацию о разногласиях в команде. Вероятно, она была истинной. Например, по непонятным причинам Пигафетта на пути домой перешел на «Викторию», а трудно себе представить, чтобы он, верный защитник Магеллана, сохранял хорошие отношения с Элькано, недоброжелателем покойного командира.

Ужасы, которые испытали моряки «Виктории», мало уступали тому, что пришлось пережить членам экипажа «Тринидада», но они были менее продолжительными и в конечном итоге не столь фатальными: с «Тринидада» до Испании добралось только четверо, а на борту «Виктории», вошедшей в гавань Севильи, было 18 человек, а еще 13 моряков, захваченных в пути португальцами, вернулись позже. Выйдя с Тидоре 21 декабря 1521 года, корабль встал на ремонт на острове Алор; разведав прославленные сандаловые рынки Тимора, судно вышло в открытый океан. Тем временем Пигафетта продолжал собирать сенсационные и хорошо продающиеся сведения – якобы записывал сообщения местных, но на самом деле явно обращался к греческим и индийским мифам: о пигмеях, чьи огромные уши свисали до лодыжек; об острове женщин, беременевших от ветра; об огромных птицах, способных переносить в когтях слонов[827]. Самой важной задачей было избежать встречи с португальскими кораблями, для чего пришлось отклониться далеко на юг, почти к ревущим сороковым, которые сбили бы их с курса, а потому являли собой южную границу навигации того времени[828]. 30 апреля, когда на корабле кончились все продукты, кроме риса, они только-только начали возвращаться в более благоприятные широты.

Мыс Доброй Надежды они обогнули примерно в середине мая и продолжили путь на север, выбрасывая мертвецов в море и задумываясь, не сдаться ли на милость португальцев. «Корабль дал сильную течь», но, по утверждению Пигафетты, «другие, заботясь больше о своей чести, чем о жизни, решили плыть до Испании, хотя бы это стоило им жизни»[829].

В результате решение о курсе корабля было принято, можно сказать, демократическим путем: большинство уцелевших моряков решили передохнуть на островах Зеленого Мыса, чтобы найти там продукты и пресную воду[830].

Они понимали, что нарушение территориальных вод Португалии следует держать в тайне, но, не имея денег, попытались заплатить за продукты гвоздикой. В результате береговой отряд, состоявший примерно из 13 человек, был арестован. Корабль отчаянно нуждался не только в припасах, но и в ремонте, однако, поклявшись скорее погибнуть в море, чем попасть в руки португальцев, – по крайней мере, так утверждал Элькано, возможно, пытаясь приукрасить стыд или смущение показным героизмом, – экипаж «Виктории» покинул своих товарищей и отбыл.

Чтобы двигаться быстрее, они были слишком слабы и немногочисленны: на этом этапе путешествия оставалось около 24 человек. С островов Зеленого Мыса они отошли только в конце июля. По собственным словам, они собирались двигаться на север по Атлантическому океану в поисках западного ветра столь же упорно, как «Тринидад» по Тихому[831], изрыгая такие же проклятия в адрес холода. Наконец 6 сентября 1522 года они все же прибыли в Санлукар. Прошло более трех лет с тех пор, как они покинули тот же порт под началом Магеллана.

Путешествие оказалось абсолютно провальным. Поразительно, что кто-то вообще добрался домой живым; а уж возвращение с каким-либо товаром, должно быть, и вовсе заставило торговцев глотать слюну. Однако общепринятое мнение, что экспедиция принесла какую-либо прибыль, не имеет под собой оснований. Оно проистекает из сверки, выполненной в Каса-де-Контратасьон в 1537 году в ходе судебной тяжбы с Кристобалем де Аро по поводу его доли в доходах и других сумм, полагающихся ему за вложения в экспедицию[832]. Приведенные расчеты показывали, что всего было потрачено 8 334 335 мараведи. Но то была недооценка трат. Сложение расходов, понесенных и записанных во время подготовки флотилии, дает сумму 8 480 684 мараведи[833]. После этого было и много других расходов: на послания, отправленные на уже вышедшие в море корабли, выплату задолженностей по оплате, пенсий, содержания вдовам и другим наследникам, а также на расследования и судебные иски по результатам возвращения мятежников и уцелевших кругосветных путешественников.

Поразительно, но только на бухгалтерию пришлось потратить почти 400 000 мараведи. Из денег, которые корона получила после реализации груза, 2 793 157 мараведи были распределены по пяти религиозным организациям и 40 выжившим и их наследникам. Наследники отдельных погибших участников экспедиции выдвинули дорогостоящие материальные запросы. Каса-де-Контратасьон получило прибыль 8 680 551 мараведи. Почти вся она была получена от продажи специй, привезенных «Викторией» в Испанию; разумеется, прибыль не смогла покрыть всех расходов. Даже если считать номинальную оценку расходов правильной, то общее превышение доходов над тратами на экспедицию составило лишь 346 216 мараведи – это меньше, чем затраты, понесенные на составление бухгалтерских отчетов[834].

Именно бухгалтеры отвечают за то, чтобы навести как можно больше лоска на неоправданные бюджетные расходы. В нашем случае нужно отметить, что даже если признать вычисления верными, то цифры, лежащие в их основе, довольно страшные. 350-тысячный доход, якобы полученный в результате экспедиции, – это по 25 000 за жизнь каждого из погибших путешественников, то есть меньше годовой зарплаты одного из штурманов, не говоря уже о страданиях членов экипажей, о сожженных деревнях, об ужасе местных жителей, о гибели людей в Патагонии, на Марианских островах и на Филиппинах. В то время, однако, некоторые посчитали, что все это не зря, и те люди были достаточно влиятельными, чтобы отправить новую экспедицию курсом Магеллана в надежде на то, что полученный опыт и оптимизированное командование позволят сократить расходы и увеличить доходы. В 1525 году Хуан Себастьян Элькано стал капитаном одного из семи кораблей в составе экспедиции Франсиско Гарсиа Хофре де Лоайса, который, как и Пигафетта, являлся рыцарем-иоаннитом. Это путешествие оказалось еще более катастрофическим, чем у Магеллана, и подтвердило только то, что пройденный тем маршрут не имеет практического значения. Отыскать Магелланов пролив оказалось трудно даже для Элькано. Сравнительно легкий проход через него, который удался первой экспедиции, повторить не удалось: в обычных погодных условиях ветер просто его закупорил. Для выхода в Тихий океан потребовалось семь месяцев. К тому времени в строю осталось лишь четыре корабля, которые еще и рассеяло штормом. Еще два корабля погибли, а третий, с командой из 80 человек, бежал в американский порт.

На единственном оставшемся корабле люди гибли один за другим. Когда путешественники достигли Молуккских островов, они потерпели кораблекрушение. Те, кто не погиб, сражаясь против португальцев или нанявшись вести междоусобные войны к местным раджам, попали в португальский плен. В Испанию вернулось лишь несколько человек[835]. Меж тем попытки добраться до Молуккских островов из американских портов показали, что сделать это сравнительно просто, а вот попасть обратно на текущем уровне знаний невозможно. В 1529 году кастильская корона, подсчитав убытки, уступила права на Молуккские острова Португалии практически за смехотворную сумму 350 золотых дукатов, то есть за 1 312 500 мараведи (в одном дукате было 375 мараведи)[836].

Неудача – частая спутница героического статуса. Трагический герой в греческой традиции – жертва немилости фортуны. Дух Дюнкерка[837] осеняет побежденных. В Японии принято почитать «благородство поражения». Ценности романтизма – это ценности «голубого цветка»[838], который невозможно сорвать, ценности влюбленного с греческой вазы Китса, который «не упьется негой»[839], или «высота оказалась слишком высокой, а героизм слишком героическим для Земли»[840]. Приняв смерть по образцу Роланда, Магеллан подтвердил приверженность поэтике благородного поражения. Но почитают его за ложные успехи, а не за эпический финал.

Трудно считать Магеллана образцом для подражания хоть в каком-то смысле, его никак нельзя назвать «добрым», даже по невысоким стандартам прочих светских героев того времени. Его защитники порицают его обвинителей за то, что те приписывают ему предательство, лживость, упрямство, уклонение от ответственности, жестокость, эгоизм, кровавые бойни и прочие преступления; Сэмюэл Элиот Морисон объявил все это «грузом лжи, призванным прикрыть проступки мятежников»[841]. Когда первые выжившие бунтовщики вернулись на «Сан-Антонио» домой, Педро Мартир был потрясен «их прискорбными обвинениями в адрес Магеллана. Мы уверены, что такое серьезное неподчинение нельзя оставить безнаказанным»[842]. Но эти обвинения – как и другие, не выдвинутые официально, – были справедливыми. Магеллан действительно пренебрегал королевскими приказами, не сообщая о запланированном маршруте своим непосредственным подчиненным офицерам и штурманам и минуя Молуккские острова. Он превысил все полномочия своей власти командующего экспедицией. Он узурпировал единоличную власть во флотилии. Он совершал убийства и выносил незаконные смертные приговоры. Он растрачивал королевские ресурсы, решив остановиться на зимовку в Патагонии. Он не справился со своими обязанностями командира: к экспедиции подготовился не надлежащим образом, в путешествии тоже проявил себя не с лучшей стороны. Он шел на ненужные риски, обернувшиеся для команды голодом, болезнями и неудачами. Он плохо обходился с матросами, провоцируя мятежи или не замечая подготовку к ним. Его поведение в отношении коренного населения ничем не отличалось от поведения других флагманов европейского империализма и сейчас, как правило, вызывает отвращение.

Колумб, который в худшем случае двояко, а в лучшем случае весьма уважительно относился к культурам коренных американцев, вызывает ныне чрезвычайную неприязнь, и ему желают отомстить за преступления, которых он не совершал и даже не замышлял. Наши разгневанные современники опрокидывают его статуи, очерняют его память, а в моем родном университете закрыли муралы, созданные в его честь, чтобы защитить их от зрителей, а зрителей от нападок. Статуи святого Людовика находятся под угрозой даже в названном в его честь Сент-Луисе, поскольку он возглавлял Крестовый поход, как и статуи святого Хуниперо Серра в Калифорнии, поскольку его благодеяния, любовь и страдание во имя своей паствы из числа коренных американцев сейчас, как выясняется, недостаточны, чтобы умерить гнев публики. Памятники Черчиллю, Вашингтону и Джефферсону, оказывается, увековечивают грехи своего времени, а не добродетели этих исторических личностей.

Магеллан вел себя по меньшей мере ничем не лучше вышеперечисленных людей. Однако его статуи и памятники в Лиссабоне и Саброзе продолжают стоять, не вызывая, насколько известно, никаких возражений у местных благонамеренных или у более традиционно настроенных португальцев, помнящих о его предательстве. Памятники ему на Мактане и Гуаме, где он руководил вторжениями и сжигал дома местных жителей, на Себу и в других частях Филиппин, где пытался основать империю, в Пунта-Аренасе в Патагонии, где его жертвы из числа аборигенов имели все основания сожалеть о его появлении, не осквернены ничем, кроме памяти о его деяниях.

Единственный, насколько мне известно, разрушенный памятник Магеллану стоял в Маниле. Дело было в 1945 году, и связано это было с войной, а не с постколониальными протестами. То, что памятники, названия улиц, надгробные камни, мемориальные таблички и другие объекты сохраняются, всегда меня радует, поскольку я считаю, что для понимания настоящего нужно знать свое прошлое во всей его полноте, включая и те моменты, что нам не нравятся; однако непоследовательность меня все-таки удивляет.

Если бы правда о Магеллане была известна или общепризнана, он наверняка бы стал предметом такой же ненависти и возмущения, что и любые другие герои прошлого, ныне признанные неполиткорректными. Возможно, это как-то связано с его репутацией ученого-исследователя. Как нам уже известно, эта репутация не заслужена. Однако в его честь постоянно называют различные научные проекты. Карликовые галактики, впервые упомянутые в повествовании Пигафетты, получили в 1678 году имя Магеллана[843]. Его имя носят кратеры на Луне и Марсе – с 1935 и 1976 года соответственно. В 1985 году появился астероид (4055) Магеллан. Телескопами имени Магеллана снабжена чилийская обсерватория Лас-Кампанас. НАСА в 1989 году запустило к Венере миссию «Магеллан». Его именем названы южноамериканские пингвин и дятел, а также филиппинская бабочка.

Количество научных премий, названных в честь Магеллана, заставляет полагать, что он и сам совершил что-то научно важное. Добавлять его фамилию к различным научным наградам начали в 1786 году, когда Жан Гиацинт Магеллан убедил Бенджамина Франклина в том, что Американское философское сообщество должно учредить премию Магеллана за вклад в развитие навигации, воздухоплавания, астрономии и науки в целом. Девиз премии – Nititur in ardua virtus. Действительно, не приходится сомневаться, что истина мерцает и среди трудностей, но Магеллан продемонстрировал, что тем же свойством обладают и грехи. Особенно примечательна популярность имени Магеллана у организаторов различных университетских состязаний: она свидетельствует о том, что о его жизни мало кому известно, иначе университеты давно бы ощутили на себе гнев чувствительных студентов. Например, премия Магеллана, «учрежденная благодаря щедрости наследников знаменитого первопроходца Фердинанда Магеллана», ежегодно вручается «лучшему студенту, начинающему последипломные исследования в университете Оксфорда в области языка, литературы, культуры или истории португалоязычного мира»[844]. Колледж Вашингтона и Джефферсона сообщает, что его проект «Магеллан» – это «уникальный… проект, полный возможностей. Включаясь в проект “Магеллан”, вы оказываетесь в авангарде образования. Колледж предоставляет финансирование, так что вы можете пуститься в путь летом в погоне за страстью, интересом, стажировкой, обучением за границей, совершить исследовательскую поездку или же получить все это сразу. Вы покидаете университетскую аудиторию и начинаете обучаться в открытом море, исследуя все, что видите, – хоть за углом, хоть на другом конце мира»[845].

Это странноватое и чрезмерно цветистое объявление, составленное умненькими молодыми университетскими бюрократами, содержит невероятное количество отсылок к Магеллану: пуститься в путь, погоня за страстью, заграница, исследовательские поездки, открытое море, другой конец мира.

Университет Южной Каролины идет еще дальше, придумав в честь десятилетнего юбилея своих Магеллановых проектов какую-то «Охоту за мусором»:

«Нашим Магеллановым программам исполнилось 10 лет. Это большой срок! Отпразднуйте с нами эту важную веху – и выигрывайте призы, приняв участие в “Охоте #Magellan10”… Чтобы принять участие, сделайте фотографию, вдохновленную нашей ежедневной подсказкой #Magellan10, и запостите ее в Твиттер как можно быстрее… За первое фото с тэгом… мы вручим футболку Магеллановых программ и шопер нашего исследовательского центра!»[846]

Не столь неуместно, но все равно удивительно, что в Чили (где имеется Университет Магеллана) правительство вручает «Премию Магелланова пролива в области инноваций и исследований, имеющих глобальную значимость» «исследователям XXI века, которые воплощают в себе тот же дух, что 500 лет назад двигал людьми, совершившими эпическое кругосветное путешествие»[847]. А сайт одного нью-йоркского клуба вопрошает: «Что общего у генерала Дугласа Макартура, писателя Джеймса Миченера, океанографа Жака-Ива Кусто, сенатора Джона Гленна, журналиста Уолтера Кронкайта, религиозного лидера доктора Нормана Винсента Пила, астронавтки Салли Райд, океанолога Роберта Балларда и аэронавтов Бертрана Пикара и Брайана Джонса? Они входят в состав элитной группы… которую Клуб кругосветных путешественников почтил престижным орденом Магеллана в знак признания их заслуг в деле познания мира»[848].

Хотя тот факт, что награда за «познание мира» носит имя неудавшегося завоевателя, который сжигал деревни, похищал и убивал людей, весьма удивителен, можно простить Клубу кругосветных путешественников Нью-Йорка, что они делают вид, будто кругосветные путешествия что-то значат. Многие ли из них, подобно Марку Твену, в конце собственной кругосветки чувствовали себя гордыми «на секунду»[849]?

Коммерческие организации на различных основаниях тоже вовсю эксплуатируют славу Магеллана. «Глобальный» резонанс, связанный, хотя и незаслуженно, с его именем, явно привлекателен с точки зрения маркетинга. Вот почему компания по производству GPS-устройств именует себя Magellan Navigation, Inc., а компания, управляющая моим пенсионным планом, держит глобальный инвестиционный фонд под названием Magellan, не говоря уже о ныне не работающей поисковой системе с тем же именем.

Один канадский производитель называется Magellan Aerospace. Еще одна фирма Magellan предлагает «фантастические приключения на мотоциклах». Компания Magellan Vacations Inc. владеет сетью отелей Magellan Luxury Hotels. Повсюду можно найти путеводители серии Magellan. То же имя с честью – или с позором – носит круизный лайнер, который, как ни странно, совершает рейсы для желающих взглянуть на северное сияние. В железнодорожном музее округа Майами-Дэйд, штат Флорида, можно увидеть вагон «Фердинанд Магеллан», в котором американские президенты в 1940–1950-х годах перемещались по стране. Можно купить и 135-футовую яхту, носящую имя Магеллана, если у вас достаточно денег и недостаточно здравого смысла[850].

Магеллан продолжает оставаться почитаемым источником вдохновения. «В связи с тем, что из-за пандемии COVID-19 регата была отложена, гонка The Tall Ships Races 2020 будет проведена в 2021 году под названием The Tall Ships Races Magellan-Elcano 500 Series 2021». Но это хотя бы объяснимо, в отличие от существования компании под названием Magellan Health («К здоровой, яркой жизни!»). Ассоциация Магеллана со здоровьем довольно странная, учитывая, сколько людей на кораблях Магеллана умерли от болезней и какова их роль в распространении болезнетворных микробов. Однако есть и более странные случаи. Основатель компании Magellan Life Sciences Абхирам Дуккипати утверждает: «Наш продукт – белковый подсластитель, призванный решить проблему сокращения потребления сахара. У него вкус сахара, но, в отличие от сахара, он не содержит калорий. Более того, он стабилен при экстремальной температуре и кислотности, что способствует гибкости с химической точки зрения»[851].

Именем Магеллана названы скаковая лошадь, контейнеровоз, венесуэльская бейсбольная команда, нефтяная корпорация, бывшая группа прогрессив-рока, ряд видеоигр, аукционный дом в Северном Йоркшире и светильник компании Kuzco Lighting, «составленный из нескольких абажуров, окружающих шар, испускающих рассеянный или пучковый свет»[852]. Название Magellan House носят дом престарелых в английском Ист-Гринстеде и 2947 квадратных футов креативного пространства в одном из доков Лидса.

В честь исследователя предположительно названа обувь Magellan Outdoors Waterproof Leather Landman Snake Hunting Boots, а нижнее белье Magellan’s EveryWear Camisoles and Women’s Full Cut Briefs – скорее всего, все-таки нет. Но перечень все равно впечатляет. Сейчас, когда спонсоры и рекламодатели регулярно разрывают контракты со знаменитостями, нарушающими правила политкорректности, вездесущность имени Магеллана – свидетельство того, насколько положителен его образ в восприятии людей. Однако по большей части использование его имени не опирается на факты или просто никак с ними не связано. Иммунитет Магеллана к нападкам, которым подвергаются другие его современники, судя по всему, основан на ошибочном восприятии его личности.

Конечно, у Магеллана были и замечательные качества. Никто не может поставить под сомнение его отвагу, решительность, неустрашимость и упорство, из них проистекающее, а также четкое осознание своих жизненных целей и настойчивое стремление к ним. Пигафетта восхвалял его равнодушие к голоду и бушующим вокруг бурям[853]. Хотя его лидерские качества обсуждаемы, учитывая, сколько людей погибло под его началом, он все же довел своих подчиненных дальше, чем кто-либо из известных нам путешественников до него. И хотя он все же не обогнул земной шар, это удалось ему наполовину. Как говорил юнга Мартин де Айямонте, матросы его любили: он был своего рода демагогом или народным тираном, выступая за простых людей против придворной клики во главе с Картахеной. О способности самого Магеллана хранить преданность можно спорить, но он пробуждал верность в остальных. Его храбрость граничила с беспечностью, и он привел свою экспедицию к катастрофе из-за того, что не взял более благоразумный курс на возвращение домой. Но «высота оказалась слишком высокой, а героизм слишком героическим для Земли», а это, согласно высоко ценимому романтиками кодексу, «музыка, которую Бог ниспосылает влюбленным и поэтам»[854].

Однако все добрые качества Магеллана никак не могут объяснить то, что его до сей поры не могут низвергнуть с пьедестала. Люди, которые жаждут сокрушать памятники, осквернять храмы и пятнать репутацию, уверены, что никакая добродетель не может устоять даже перед слабым намеком на связь с империализмом, рабством, бесконечной жаждой крови, несправедливой дискриминацией и всеми теми приметами прошлого, которые мы ныне воспринимаем как преступления.

Впрочем, ранее Магеллан прекрасно вписывался в героические мифологемы. Он подходил романтической эпохе, когда сверхчеловека считали спасителем, а великие люди, такие как Карлейль, Гегель, Ницше и Уильям Джеймс, не сомневались в их праве на славу. «История мира, как я уже говорил, – это биография великих людей»[855][856]. Перевод повествования Пигафетты, выполненный Аморетти и опубликованный в 1800 году, приблизил Магеллана к той эпохе[857]. Общество Хаклита было основано в 225-ю годовщину гибели Магеллана. В августе следующего года управляющий совет общества проголосовал за то, чтобы на обложке всех выпускаемых томов красовалась виньетка с изображением «Виктории». Как мы увидим, это был хороший выбор символа эпохи открытий, но в принципе он только подтверждает безупречную репутацию Магеллана как путешественника и первооткрывателя.

Маргерит Каттан продемонстрировала, как авторы XIX и начала XX века представляли жизнь Магеллана при помощи стандартного героического нарратива, основанного на эпосе, сагах, священной истории и агиографии[858]. Первым шагом в этом, возможно, бессознательном проекте стало подчеркивание загадочных элементов – например, отсутствия сведений о рождении и детстве Магеллана. Загадочное происхождение – общее место героических повествований. Затем следуют эпизоды страданий и лишений: воспитание сироты вдали от дома, описание борьбы с отвергающим его миром и фортуной. Жизнь Магеллана предоставляла много соответствующего материала: пренебрежение заставило его покинуть родину; смекалка и смелость оживляли борьбу с невзгодами в чужих землях; трудности великого путешествия привели его к моральному очищению; перипетии фортуны; тяготы командования, которые усугубили одиночество героя; героические моменты, честно изобретенные и изложенные кристальной прозой.

Биографы XIX века любили выделять Магеллана из числа простых смертных, щедро рассыпая намеки на предопределенность его судьбы, упоминая его ощущение «предназначенности для великих дел и бессмертной славы» (predestinado para altas empresas e glorias immortales) или стремление к величию, проявившееся еще в детские годы[859]. Побег в Испанию оказывался в таком изложении не актом измены, осужденным современниками, а своего рода переходом Рубикона. Самые известные апологеты Магеллана в Португалии – Кейруш Велосу и Висконде де Лагоа – хотели реабилитировать его именно как португальского героя[860]. В этом они преуспели: Магеллан фигурирует в числе португальских путешественников, которые собраны вокруг принца Энрике Мореплавателя на огромном монументе в Лиссабоне. Право праздновать его путешествие и проводить торжества по поводу юбилея его смерти – предмет ожесточенных споров между Испанией и Португалией, а средства массовой информации докучают мне и, вероятно, другим исследователям с просьбой доказать приоритет одной страны над другой.

За пределами Пиренейского полуострова в то же время историки тоже не ставили под сомнение романтические подвиги великого человека. «Если он и допускал ошибки, то это были ошибки сильной личности», – уверял Ф. Г. Х. Гиллмард, для которого Магеллан служил воплощением аристократических добродетелей, а они – вместе с физической красотой, мускулистым христианством и способностями к спорту – раньше слишком часто переоценивались в университетах Англии. Гиллмард являлся профессором географии в Кембридже и никоим образом не был лишен критического мышления, но тут оно его, похоже, покинуло. Магеллан, писал он, «носит незапятнанное честное имя. Нет ничего, что омрачало бы его добродетель, ему нечего было скрывать и прятать; он не совершил ни единой жестокости в век жестокости»[861].

Истина лежит (впрочем, в разные времена она находится в разных местах) где-то между образцовой безупречностью в представлении Гиллмарда или несравненным сочетанием «мужества, ума и способностей» в описании Морисона и образом «более или менее… безжалостного убийцы», который Джойс Чаплин рисует в своей истории кругосветных плаваний[862].

В XX веке героическая традиция вовсе не была отринута. Ее устойчивость демонстрируют два любопытных примера. Эдвард Бенсон, чья биография Магеллана вышла в 1929 году (книга не имела претензий на научность, но основывалась на тщательном анализе имеющихся источников и работ), был не историком, а умелым литератором; его коньком являлись наблюдения над обществом в беспощадных комедиях нравов. Однако он не смог представить Магеллана с той же едкой иронией, с которой относился к слабостям своих современников. Магеллан для него был одним из «величайших светильников просвещения человечества». Его достижение было «выдающимся», а все крайности, в которые он впадал, извинительными[863].

Еще более удивляет отсутствие критического подхода в биографии, написанной Стефаном Цвейгом в конце 1930-х годов во время английского изгнания. Еврей-пацифист, жертва преследований, бежавший от нацизма, Цвейг должен был бы устать от национальных героев и не принимать на веру миф о сверхчеловеке, созданный немецкими идеалистами. Но никто так не возвеличивал Магеллана, как Цвейг в своей книге. Как вообще автор мог всерьез считать, что Магеллан – «заклятый враг ненужного кровопролития, антипод воинственных конквистадоров»[864][865]? Цвейг по сути повторяет представления о безупречных «людях судьбы», которые были его политическими врагами, «отправившихся на священную войну человечества против неведомого…», одержимых идеей, которая, «если гений ее окрыляет, если страсть неуклонно движет ее вперед, превосходит своей мощью все стихии»[866].

Эта книга выдержала десятки переводов, постоянно переиздается и по сей день, думаю, служит самым распространенным источником сведений о Магеллане. В большинстве биографий после Цвейга повторяется тот же героический нарратив. Для одной биографии, не выдерживающей никакой критики, однако часто и обильно цитируемой, выражение Пигафетты «столь благородный капитан» послужило названием[867].

Сэмюэл Морисон, доблестный и серьезный ученый, посвятил Магеллану столько места в своей истории The European Discovery of America, что его работу можно считать биографией. Нетрудно заметить, что он просто очарован предполагаемым величием своего героя и постоянно выступает в его защиту[868]. Героизм Магеллана он подчеркивает, часто слишком избирательно относясь к фактам.

Большинство других биографов таковы, что лучше из милосердия не обращать на них внимания. В XX веке лишь двое исследователей попытались сохранить объективность и реализовать подлинно научный подход: один работал в начале века, другой – ближе к его концу. Жан Денюсе, чья монография вышла в 1911 году, почти образцово использовал материал, известный на тот момент; его книга до сих пор остается самой авторитетной в данном вопросе (хотя тут читатели Денюсе увидят, что я исправил некоторые его ошибки и выразил несогласие с рядом его суждений). Однако и он не до конца смог отделаться от героической традиции, поддавшись искушению смехотворного преувеличения и назвав Магеллана «без сомнения, величайшим из древних и современных мореплавателей» (sans contredit, le plus grand des navigateurs anciens et modernes)[869].

Денюсе оправдывал своего героя, не признавая за ним вины в убийствах врагов. Еще более странно то, что он восхвалял щедрость Магеллана по отношению к своим товарищам, – возможно, источником здесь послужил список долгов, не выплаченных еще в 1537 году 108 участникам экспедиции. (Согласно нумерации, их было 107, но Франсиско Альбо и Жоан Карвалью слились в один номер.) Не менее 31 человека значатся как должники Магеллана, и суммы колеблются от нескольких сотен мараведи (юнга Андрес де ла Крус и вовсе задолжал всего 68) до вполне значительных: Франсиско Альбо был должен 25 034 мараведи.

Непонятно, впрочем, каким образом и почему возникли эти долги и включали ли эти суммы проценты. Некоторые более крупные суммы явно были результатом авансовых платежей внештатным участникам, набранным лично командиром, как, например, Гонсало Эрнандес, в отношении которого было явно отмечено, что он не является служащим короля, и который задолжал 15 190 мараведи, а также португальцы Алонсу де Эбора (10 600) и Алонсу Коту (17 186). Мы не можем судить о том, насколько со стороны Магеллана все это было благотворительностью[870].

Ради объективности следует признать, что работа Денюсе не знала себе равных вплоть до 1992 года, когда Тим Джойнер, вышедший в отставку после работы в Национальной службе морского рыболовства, опубликовал свою книгу о Магеллане, честно стараясь сделать своего персонажа более человечным[871]. Из-за отсутствия у автора формальной квалификации книга не получила должного признания, однако вышла весьма достойной – не в последнюю очередь из-за того, что в ней признавался абсолютный провал Магеллана. Но автору недоставало понимания контекста, чувства истории, знакомства с методами гуманитарных наук и фактических знаний, которые требовались для наилучшего выполнения задачи. Он так стремился воздерживаться от оценочных суждений, что созданный им портрет Магеллана получился слишком смутным, чтобы быть убедительным или хотя бы понятным. Более того, из-за гнета традиции он продолжал строить повествование по привычным трагическим лекалам, и в его книге все еще читается классическое драматическое падение героя ввиду излишней гордыни. С тех пор, хотя похвалы и продажи выпадали на долю убогих и безвкусных книг, достоверную биографию Магеллана смог написать только Кристиан Йостманн. Сам он называет свою книгу научно-популярной, однако она основана на тщательных исследованиях, хотя, к сожалению, не снабжена критическим аппаратом; автора не трогает магия великих имен, он объявляет свой проект «демифологизацией»[872]. Однако проклятие героической традиции чувствуется и здесь: книга рассказывает о трудностях, триумфе и трагедии в карьере крестоносца, склонного к рискованным, роковым решениям[873].

За героической маской скрывается динамизм характера Магеллана и подлинная природа книжных образцов, его сформировавших. Гордыня и борьба с трудностями действительно вписываются в истинную картину; но для того, чтобы понять их роль и связь с другими аспектами жизни Магеллана, следует отбросить литературные шаблоны и присмотреться к тому, что происходило в реальности. Раннее сиротство – дурное начало жизни для любого. На кушетке психоаналитика Магеллан признался бы, что думает по этому поводу. Его чувства нам неизвестны, но факт переезда с провинциальной малой родины к отдаленному и незнакомому королевскому двору реален. Нам приходится противиться искушению представить Магеллана в королевском дворце, лелеющего обиду или накапливающего раздражение против более богатых и знатных сверстников, и считать его кем-то вроде изгоя в элитной частной школе. Но можно с уверенностью говорить, что он вынес оттуда избалованность, характерную для всех дворян и получателей королевских выплат, и рыцарскую модель поведения, которая сформировала его отношение к миру.

Если я прав в своих предположениях, основанных на его любви к рыцарским романам, то будущее Магеллана сформировала литература: он отождествлял себя с Прималеоном и другими героями подобных книг в момент их наибольших неудач, для них ратные подвиги в отдаленных краях являлись единственным средством восхождения по общественной лестнице или восстановления утраченных по какой-то причине прав крови. Воспитание при португальском дворе сознательно было направлено на подготовку молодых людей к службе империи, поскольку в то время завоевания и торговля распространялись все дальше на восток. Магеллан ухватился за предоставленную возможность. Первые надежды сколотить состояние он утратил, когда корабль с его грузом затонул на мальдивских отмелях. Требование о повышении содержания было отвергнуто. Сомнительное поведение во время марокканской кампании, казалось, обрекло его карьеру на вечный тупик. Но тут он обратился в странствующего рыцаря: сначала перебрался через кастильскую границу и вступил в самый престижный в стране рыцарский орден, а затем принял решение стать путешественником – эта карьера, вслед за церковной и армейской, была самым верным путем к обогащению в Испании того времени.

Ни в один момент жизни развитие его характера не прекращалось. Некоторые черты сформировались еще до выхода в путешествие из Севильи: на Мальдивах он продемонстрировал храбрость и лидерские качества, на побережье Индийского океана – неустрашимость в боях, в Марокко – изобретательность и пренебрежение к врагам. Он проявил достаточно нахальства, чтобы выдвигать требования королю Португалии и отказаться от службы ему, когда эти требования не были удовлетворены. Его склонность к обидам, гневу и презрению к окружающим тоже уже сформировалась. Он часто совершал дерзкие поступки, граничившие с беспечностью. В переговорах с Арандой и агентами кастильской короны он проявил трезвый расчет и понимание, когда можно идти на уступки – не из любви к компромиссам, а из расчета на то, что эти уступки можно впоследствии игнорировать или переиграть.

О его амбициях свидетельствуют условия договора с королем: он хотел заполучить собственный удел на краю мира – как можно дальше от короля, что отдаленно напоминало истории о заморских похождениях из тех рыцарских романов, по которым он строил свою жизнь. Как и Колумб, в поисках покровителя он проявлял гибкость, стремясь угодить потенциальному спонсору. Король Испании нуждался в коротком пути к Молуккским островам – его и предложил Магеллан, и сделал вид, что полностью сосредоточен именно на этом. Но на островах уже закрепился Франсишку Серран, пользовавшийся там завидной автономией, властью и богатством. Куда разумнее для Магеллана было обратить свой взор далее, на Филиппины, которые манили золотом и предлагали еще никем не испробованные перспективы для возвышения. В его планы, однако, не входило кругосветное плавание: нет никаких свидетельств, что он когда-либо даже думал о чем-то подобном, а если и думал, то это противоречило другим его целям.

В плане развития характера Магеллана путешествие можно разделить на два этапа: первый прошел под знаком борьбы с опасностями Атлантического океана, разочарований от ускользающего успеха, тягот плавания и угрозы мятежа. Он реагировал на все это с безжалостностью, до того не имевшей аналогов в его жизни, но в целом соответствующей его амбициозному и решительному нраву. Он устранил оппонентов тремя простыми методами: кого зарезал, кого повесил, кого высадил на берег. Хинес де Мафра вспоминает, что близ патагонского берега он был «задумчив» и отличался бешеными перепадами настроения: радость от возможного открытия пролива сменялась подавленностью, когда надежды не оправдывались[874]. Оставшиеся несогласные с мнением командира решили дезертировать. К тому времени, как флотилия вышла из пролива, ныне известного как Магелланов, требования беспрекословного подчинения приняли у Магеллана прямо-таки параноидальный характер.

На втором этапе путешествия Магеллан так и не восстановил чувство реальности или готовность обращать внимание на практические ограничения; он вел флотилию – без сомнений, без оглядки на приказы короля, интересы и благополучие своих людей – не туда, куда обязывался согласно договору; вероятно, он стремился попасть на Филиппины. Однако тут стихии моря и ветра изменили его совершенно беспрецедентным образом. Тяготы усилились: моряки столкнулись с голодом и болезнями, но попутный ветер и чувство приближения к тем землям, которые он так искал, вызвали новое ощущение свободы и, возможно, безответственности, усугублявшееся тем, что корабль шел через спокойный, обширный, пустынный и «тихий» океан. Похоже, Бог наконец-то ему покровительствовал, готовя к великим деяниям: само то, что он был жив, а большинство участников экспедиции уже умерло, служило тому доказательством. Некоторыми путешественниками овладела экзальтация: у Пигафетты она проявлялась явным образом – после его якобы чудесного спасения от смерти. Экзальтацию самого Магеллана можно предположить по его деятельности на Филиппинах, где он произвел чудесное исцеление, проповедовал островитянам сложные богословские концепции, в которых едва ли сам хорошо разбирался, и отстранил священников экспедиции от их непосредственного занятия, проникшись духом миссионерства. Религия никогда не играла для него особой роли: его понимание христианства было поверхностным и не мешало ему наводить ужас на врагов, жечь деревни и развязывать войну, оправдания которой не нашел бы святой Августин. В конце жизни он вновь вернулся к тем ценностям, которыми руководствовался на всем ее протяжении. Он ввязался в битву и обрек себя на смерть в подражание любимым героям рыцарских романов.

А что с тем вопросом, который я поставил в начале книги: почему Магеллан, его подчиненные и товарищи по экспедиции были готовы идти на невероятные риски, не оставлявшие разумных шансов на успех? Сейчас, 120 000 слов спустя, мы, возможно, еще не приблизились к ответу; но обрести ответ можно, если обратить внимание на явление исследовательского зуда в целом. Рассмотрим Магеллана в общем контексте истории географических открытий и исследований.

«Это странная змея», – сказал Лепид. Крокодил наверняка счел бы самого Лепида не менее странным – если бы, конечно, они встретились.

Каждый вид уникален, но люди считают себя уникальным образом уникальными. По большей части такое самовосхваление ни на чем не основано. Приматология и палеоантропология показывают, что и у других существ в той или иной степени есть способности к культуре, разуму и общению, которые мы некогда считали характерными только для человеческого рода. Возможно, полностью объективный наблюдатель, глядящий на нас откуда-нибудь из космоса, с огромного расстояния во времени и пространстве, сочтет нас существами, которые уникальны лишь тем, что считают себя уникальными.

Галактический наблюдатель, безусловно, заметит, что мы, люди, отличаемся от других видов нашей маленькой планеты в двух отношениях – скромных, но загадочных. Во-первых, наш ареал поразительно разнообразен: помимо бактерий, которые распространяются вместе с нами, ни один вид не занимает на Земле такую обширную территорию. Во-вторых, несмотря на наше беспримерное распространение по всему земному шару, человеческое сообщество находится в тесной взаимосвязи, хотя в популяциях других видов особи знают только своих непосредственных соседей. Обе эти особенности – результат деятельности исследователей, которые проторили тропы для заселения планеты и нашли маршруты, воссоединившие некогда разошедшиеся культуры.

Почему? Тяга к исследованиям у человека врожденная или приобретенная? Это побочное явление (например, результат странной генетической мутации) или общая для человечества черта, у некоторых людей принявшая концентрированные формы? Она возникает в ответ на какие-то внешние обстоятельства, является свойством «духа» или выражением каких-то особых качеств мышления или души? Что мотивирует исследователей?

Возможно, такого явления, как типичный исследователь, не существует. Возможно, поиски универсального объяснения причин, толкающего человека к исследовательскому поведению, обречены на провал, подобно экспедициям к Эльдорадо или Шангри-Ла. В разное время, в разных культурах, у разных людей мы не находим общих исследовательских характеристик – к схожим результатам ведут совершенно разные мотивы и потребности.

Если начать с первых исследователей, существование которых можно постулировать, но не документировать, то мы сталкиваемся с самым загадочным из всех случаев: эти люди, которые вели свое происхождение из Рифтовой долины в Восточной Африке, повели небольшие группы других людей по незнакомой территории в направлениях, требовавших беспрецедентного уровня адаптации. Началось все это, вероятно, около миллиона лет назад в сообществах Homo erectus. Около 100 000 лет назад, уже много после того, как вид H. erectus исчез с лица земли, странствовать принялись представители нашего вида, итогом чего стало значительное увеличение ареала вида[875].

Наши родичи – человекообразные обезьяны – позволяют понять масштаб этих действий. Например, шимпанзе живут в лесах и чрезвычайно к этому приспособлены, но нередко они порывают со своими родными стаями и направляются на неведомые земли, которые часто контролируются враждебными кланами. Самая распространенная причина подобных скитаний – сексуальная неудовлетворенность. Молодые самцы, которым их высокопоставленные соперники закрывают возможности для секса, имеют два варианта: либо организовать своеобразный заговор против альфа-самца и его приближенных, либо поискать удовлетворения на стороне. Предки горных горилл, безусловно, бежали из равнинных стай, где их возможности были разнообразными способами ограничены. Импульсы, заставившие первых человеческих путешественников выйти со своих родных территорий, должны были быть схожими – если, конечно, аналогия верна. Внутренняя конкуренция за самок, пищу или другие ресурсы, боязнь соперничества, тяготы войн или неприятных мелких стычек, поражения в противостоянии – все это могло побудить их сняться с места и идти на другие территории[876].

Материальные выгоды или удовлетворение потребностей оправдывают большинство известных нам рисков: можно было захватывать местных жителей в рабство или выгодно с ними торговать; обрабатывать землю или использовать ее ресурсы; добывать ценные минералы; устанавливать на завоеванных территориях налоги или дани; заключать союзы для военных действий или мятежей.

Когда к этому прибавились не столь грубые мотивы – такие, как научное или религиозное рвение? Как часто бывает, первые примеры практически всех западных течений содержит «История» Геродота: в V веке до н. э. он писал о путешественниках, которые, отправившись по известным торговым маршрутам, не ограничились ими, а зашли дальше купцов и потом рассказывали об окутанных туманом морях северных киммерийцев, о похожих на сон азиатских землях, где обитали призраки и чудовища[877], о Западной Африке, где жили звери, «тело которых поросло шерстью; переводчики называли их гориллами»[878][879]. Через пару сотен лет в буддистских джатаках[880] появились недостоверные рассказы о путешествиях во славу веры; примерно с IV века н. э. начинаются документально зафиксированные буддистские миссии из Китая в Индию за священными текстами или в Юго-Восточную Азию с целью обращения местного населения[881]. Ирландские монахи на своих кожаных куррахах исследовали острова Северной Атлантики и, возможно, добирались даже до Ньюфаундленда; в поздней Античности и раннем Средневековье они практиковали своеобразную форму покаяния через самоизгнание, при этом важно было путешествие, а не его цель. «Не Бог ли, – писал один аббат, – управляет нашим суденышком?.. Он направляет нас туда, куда пожелает»[882].

Некоторые норвежские путешественники, основавшие примерно в тех же местах колонии несколькими веками позже, были изгнаны из родных семей и обречены на странствия в наказание за преступления или после проигрыша тяжбы.

Все выявленные мотивы, судя по всему, сошлись в период так называемых Великих географических открытий – эпохи с XV по XVIII век, когда Европа начала познавать остальной мир и завоевывать его. Обычная жадность, имперские амбиции, религиозное миссионерство, научное любопытство – все эти мотивы понятны любому читателю. Но как тогда быть с тем самым неуловимым «исследовательским духом»?

Полагаю, он все-таки был. Зафиксировано его пробуждение в двух жанрах литературы: первый – агиография, описывавшая морские странствия таких путешественников, как Брендан и Евстафий, признанных со временем святыми за их страдания и предание себя воле Бога, то есть волнам и ветру. Далее следовали рыцарские романы – легкое чтение позднего Средневековья, характерное для эпохи Магеллана и любимое им самим. Литература часто опережает реальность, особенно если читатели воспринимают ее серьезно – как модель для собственной жизни. Так произошло с рыцарскими романами, полными заморских приключений: они вдохновили на настоящие путешествия. Мореходы XIV–XV веков, превратившие атлантические архипелаги в плацдармы европейского знания, торговли и колонизации, часто являлись бессовестными головорезами, зато брали себе имена из рыцарских романов – например, Ланселот или Тристан[883]. Картографы давали их открытиям (а также воображаемым островам, которыми были испещрены карты того времени) названия, почерпнутые из мифов о короле Артуре[884]. Мореплаватели, посланные португальским принцем, в 1430-х годах достигли выступа Западной Африки и обогнули его – и принц писал о местных жителях, которых они встретили, как о homines sylvestri – «лесных людях» рыцарских легенд[885].

Много было написано о религиозном рвении Колумба и Кортеса, но они пришли к нему каждый в финале пути, как и большинство из нас, как и Магеллан: разочаровавшись в жизни и земных покровителях, они решили ввериться Богу. Изначально же все они стремились к совершенно земным вещам – славе и богатству, как и герои рыцарских романов. Один из людей Кортеса сравнил город ацтеков с замком великана из прославленного в то время рыцарского романа «Амадис Гальский»[886]. Колумб прочитал больше рыцарских романов и житий святых, чем географических сочинений. Историков долго поражало его настойчивое, легко опровергаемое стремление доказать, что именно он заметил Новый Свет раньше остальных моряков. Дело в том, что в «Александрии» – испанском варианте средневековой переделки повествования об Александре Македонском – завоеватель мира отправляется в Индию по морю и «объявляет, что первым из всей команды увидел землю». Колумб, считавший Александра образцом, представлял себя на его месте[887].

В течение всей эпохи Великих географических открытий путешественники черпали вдохновение в рыцарских романах. В год публикации «Дон Кихота» Педро Фернандес де Кирос, исследователь Тихого океана, открывший новую землю и давший ей название Ла-Аустралиа-дель-Эспириту-Санту (Южная земля Святого Духа), отпраздновал это достижение, возведя в рыцарское звание всех участников экспедиции, включая своих личных поваров, и обрядив их в голубые одеяния рыцарей «ордена Святого Духа»[888][889]. Последний великий путешественник на службе испанской короны, валлийский националист и ренегат Хуан Эванс[890], чья миссия в 1796 году предшествовала экспедиции Льюиса и Кларка и имела целью обнаружение прохода к Тихоокеанскому побережью через верховья Миссури, постоянно пытался воспроизвести вымышленные подвиги принца Мадога – героя рыцарской легенды XII века[891].

«Исследовательский дух» сделался неотъемлемой частью арсенала, необходимого в западной традиции путешественникам. Романтические поиски по зову души, без оглядки на практические результаты или стремления набить желудок или карманы привлекали путешественников начиная с эпохи Просвещения.

Когда капитан Кук клялся зайти ради науки «не только дальше всех, кто был до меня, но и дальше, чем человеку вообще возможно зайти», когда Пьер-Луи Моро де Мопертюи мечтал «найти Бога в бесконечности небес», когда Мериуэзер Льюис ударялся в совершенно нехарактерный для себя экзальтированный пафос рассуждений о неведомом, когда Берк и Уиллс пересекали Австралию, когда Скотт покорял Антарктику – все это было проявлением рыцарского духа: эти путешественники вписывались в традицию сознательного поиска приключений, начавшуюся со странствующих рыцарей, продолженную романтической рефлексией и слишком часто кончавшуюся катастрофами[892]. Без успехов, которые порой достигались, казалось бы, в безнадежных делах, возможно, не было взаимосвязанного, глобального мира, в котором мы живем сегодня.

Роль Магеллана в этом не так велика, как заявляют его почитатели. Зато она очень характерна. Все, что было достойно восхищения в нем, восхищает во всех путешественниках независимо от дурных черт их характера, неудовлетворенных амбиций или вреда, который они причинили встреченным им людям или природе. Магеллан мечтал о богатстве, власти и славе, но все это часто приносит зло. Те, кто руководствуется исключительно низменными мотивами, прилагают усилия в бизнесе, в политике, на сцене, в преступном мире. Зло неискупимо, только если его мотивы чисто материальны. Мотивы Магеллана, безусловно, таковыми не были. Дух приключений может привести тех, в ком он живет, – и часто приводит – к насилию и жестокости. Но эти люди заслуживают некоторого уважения за то, что откликнулись на его зов. Кем были бы мы без него? Кем были бы мы без них?

Портрет Магеллана из галереи Уффици, Флоренция (автор неизвестен, XVII в.). Public domain

Охотники на снегу (Питер Брейгель Старший, 1565). Эпоха Магеллана – это эпоха чумы и холода: в середине XIV века наступил «Малый ледниковый период», продлившийся предположительно до начала XVIII века. Public domain

Фрагмент алтарной панели монастыря Святой Троицы в Лиссабоне (Гарсия Фернандеш, 1537). Король Португалии Мануэл I Счастливый изображен в образе царя Давида. Public domain

Космография Клавдия Птолемея в цвете (Николай Германус, 1467). По мнению исследователей, рукописи Птолемея в древности представляли собой атласы с картами, однако они не сохранились. В XV веке космограф Николай Германус восстановил карты Птолемея на основе его «Географии». Public domain

Этот причудливый декоративный кораблик (ок. 1400) предназначался для хранения специй, а благодаря колеси кам гости могли легко перемещать его по столу. В XV–XVI веках спрос на специи вырос: пряности стали одним из главных продуктов экспорта. Public domain

«Виктория» – корабль испанской экспедиции под руководством Магеллана. Единственная из пяти кораблей вернулась в Испанию. Фрагмент карты Тихого океана (Абрахам Ортелий, 1589). Public domain

Жители Молуккских островов. Акварельный рисунок в кодексе Касанате (Códice Casanatense), изображающем народы, с которыми португальские мореплаватели встречались в своих странствиях. Public domain

Путь экспедиции Магеллана на карте из атласа Баттиста Аньезе (1543). Public domain

Гибель Магеллана (автор неизвестен, XVI в.). Public domain

Портрет Афонсу де Албукерке, губернатора (с 1515 – вице-короля) Португальской Индии (автор неизвестен, после 1545). Public domain

Король Испании Карлос I с собакой (Якоб Зайзенеггер, 1532). В 1519 г. взошел на трон Священной Римской империи под именем Карла V. При его правлении Испания играла важную роль в Великих географических открытиях. © Kunsthistorisches Museum Wien, Biddatenbank / WikimediaCommons

Памятник Хуану Себастьяну Элькано в его родном городе Гетарии, Испания. После гибели Магеллана Элькано сумел довести «Викторию» до берегов Испании. © ABB Photo / Shutterstock.com

Общество, специализирующееся на публикации текстов исторических источников о географических экспедициях. Носит имя Ричарда Хаклита (1553–1616), составителя сборника «Книга путешествий» о географических открытиях елизаветинской эпохи. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Поднимемся и пойдем; и я пойду пред тобою (Быт. 33: 12) (лат.).

Внушительный список юбилейных событий см. в: López-Calvo I. Magallanes, Elcano, la marca España y los resabios de nostalgias imperials// Revista Communitas 3, no. 6. July-December 2019. P. 56–67.

Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles / Ed. M. de Navarrete. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4. P. 3–8.

Цит. по: Lucena Giraldo M. Renaissances, Reformations, and Mental Revolutions // The Oxford Illustrated History of the World / Ed. F. Fernández-Armesto. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 273.

Burke P., Clossey L., Fernández-Armesto F. The Global Renaissance // Journal of World History 28. 2017. P. 1–30.

Глобальное распространение малого ледникового периода подвергается сомнению (Houghton J. T.et al. Climate Change 2001, Working Group I, Intergovernmental Panel on Climate Change. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. sec. 2.3.3: Was There a ‘Little Ice Age’ and a ‘Medieval Warm Period’? https://web.archive.org/web/20060529044319/http://www.grida.no/climate/ipcc_tar/wg1/070.htm), но свидетельства ледников Антарктиды и Южного полушария, судя по всему, с холодной беспристрастностью выступают в его пользу (Meyer I., Wagner S. The Little Ice Age in Southern South America: Proxy and Model Based Evidence Past Climate Variability in South America and Surrounding Regions // Developments in Paleoenvironmental Research 14. 2009. P. 395–412).

Исследованием этой проблемы занимается Джеймс Белич. См. Belich J. The Black Death and the Spread of Europe // The Prospect of Global History / Ed. J. Belich. Oxford: Oxford University Press, 2016. https://doi.org/10.1093/acprof: oso/9780198732259.003.0006.

Lamb H. H. The Little Ice Age: Climate, History and the Modern World. London: Routledge, 1995. Fagan B. M. The Little Ice Age: How Climate Made History, 1300–1850. New York: Basic Books, 2001.

Pfister C. et al. Daily Weather Observations in Sixteenth-Century Europe // Climatic Change 42. 1999. P. 111–150.

Научный консенсус склоняется в пользу взаимосвязи эпидемий и низких температур. См. Eisenberg M., Mordechai L. The Justinianic Plague and Global Pandemics // American Historical Review 125. 2020. P. 1659, а также приведенные источники; Fernández-Armesto F. The Perils of Environmental Truthfulness, 106. 2021. P. 41–65; Antonianum. From proceedings of the conference «Il Patto Educativo», chaired by G. Buffon and I. Colagé.

О чуме в целом см. McNeill W. H. Plagues and Peoples, 3rd ed. New York: Doubleday, 1998. О «черной смерти» см. Dols M. W. The Black Death in the Middle East. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1977; Benedictow O. J. The Black Death, 1346–1353. Woodbridge: Boydell Press, 2004; Pandemic Disease in the Medieval World: Rethinking the Black Death / Ed M. H. Green. Kalamazoo, MI: Arc Humanities Press, 2015 [special issue, Medieval Globe 1, no. 1 (2014)].

Utzinger B. and H. Itinéraires des danses macabres. Chartres: Garnier, 1996; Clark J. C. The Dance of Death in the Middle Ages and the Renaissance. Glasgow: Jackson, 1950.

Williamson E. D., Oynston P. D. F. The Natural History and Incidence of Yersinia pestis and Prospects for Vaccination // Journal of Medical Microbiology 61. 2012. P. 911–918; Achtman M. et al. Microevolution and History of the Plague Bacillus, Yersinia pestis // Proceedings of the National Academy of Science 101. 2004. P. 17837–17842.

В своей работе Snowden F. M. Epidemics and Society from the Black Death to the Present. New Haven, CT: Yale University Press, 2019. P. 80 автор придерживается иного мнения, но см. Parker G. Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century. New Haven, CT: Yale University Press, 2017, xix—xxiii. P. 1–23, 69.

MacLennan W. J. The Eleven Plagues of Edinburgh, Proceedings of the Royal College of Physicians of Edinburgh 31. 2001. P. 256–261, www.rcpe.ac.uk/journal/issue/vol31_no3/T_Eleven_Plagues.pdf.

Heinrichs E. A. The Plague Cures of Caspar Kegler: Print, Alchemy, and Medical Marketing in Sixteenth-Century Germany // Sixteenth-Century Journal 43. 2012. P. 417–440.

Oliveira L. L. de. Viver em Lisboa: Século XVI. São Paolo: Alameda, 2015. P. 40; Rodrigues T. Crises de mortalidad em Lisboa, séculos XVI e XVII. Lisbon: Horizonte, 1990. P. 16.

Villalba J. de. Epidemiología española o Historia de las pestes, contagios, epidemias y epizootias que han acaecido en España desde la venida de los cartagineses hasta el año 1801. Madrid, 1802; Pérez Moreda V. La crisis de mortalidad en la España interior. Siglos XVI–XIX. Madrid: Siglo Veintiuno, 1980. P. 248–249.

Santos Pereira A. dos. The Urgent Empire: Portugal between 1475 and 1525 // Journal of Public Health 4, no. 2. Winter 2006. www.brown.edu/Departments/Portuguese_Brazilian_Studies/ejph/html/issue8/html/apereira_main.html.

Crosby A. W. The Columbian Exchange. New York: Greenwood, 1972.

Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceania, 42 vols. / Ed. J. F. Pacheco, F. de Cárdenas, L. Torres de Mendoza. Madrid: Quirós, 1864–1884, 2. P. 373.

Biraben J. N. L Essai sur l’évolution du nombre des hommes // Population 34. 1979. P. 13–25.

Речь идет о великом князе Василии III, который не был царем. Впервые царский титул принял его сын Иван IV.

von Herberstein S. Notes upon Russia, ed. R. H. Major, 2 vols. (London: Hakluyt Society, 1852), 2:42.

В русском издании подобное пророчество, видимо, отсутствует, а Золотая старуха – не шаманка, а идол (https://www.vostlit.info/Texts/rus8/Gerberstein/text6.phtml).

Freeman P. Out of the East: Spices and the Medieval Imagination. New Haven, CT: Yale University Press, 2008.

Fernández-Armesto F. Food: A History. London: Macmillan, 2001. P. 177–178.

Brown J. C. Prosperity or Hard Times in Renaissance Italy? // Renaissance Quarterly 42. 1989. P. 761–780; Some Records of Ethiopia / Ed. C. F. Beckingham, G. W. Huntingford. London: Hakluyt Society, 1954.

Lopez R.S. Hard Times and Investment in Culture // The Renaissance: A Symposium. New York: Metropolitan Museum of Art, 1953. P. 19–32.

Goldstein T. Geography in Fifteenth-Century Florence // Merchants and Scholars: Essays in the History of Exploration and Trade / Ed. J. Parker. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1965. P. 9–32.

Major R. H. India in the Fifteenth Century. London: Hakluyt Society, 1957. P. 10.

Там же. P. 6.

Там же. P. 9.

Там же. P. 30.

Там же. P. 23.

Там же. P. 11.

Conti N. The Most Famous and Noble Travels / Ed. N. M. Penzer. London: Argonaut, 1929. P. 169.

Washburn W. E. A Proposed Explanation of the Closed Indian Ocean on Some Ptolemaic Maps of the Twelfth-Fifteenth Centuries // Revista da Universidade de Coimbra 33. 1985. P. 431–441.

Parry J. H. The European Reconnaissance. London: Macmillan, 1968. P. 68.

The Prester John of the Indies, 2 vols. / Ed. C. F. Beckingham, G. W. B. Huntingford. Cambridge: Hakluyt Society, 1961, 2. P. 369.

Descripción de los reinos, puertos e islas que hay desde el Cabo de Buena Esperanza hasta los Leyquios / Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921.

Pearson M. N. Port Cities and Intruders: The Swahili Coast, India, and Portugal in the Early Modern Era. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.

Beaujard P. Progressive Integration of Eastern Africa into an Afro-Eurasian World-system // The Swahili World / Ed. S. Wynne-Jones, A. LaViolette. London: Routledge, 2018. P. 375.

Walz J. Early Inland Entanglement in the Swahili World, c. 750–1550 CE // Swahili World / Ed. S. Wynne-Jones, A. LaViolette. London: Routledge, 2018. P. 388–402; Kusimba C. M., Kusimba S. B. Mosaics: Rethinking African Connections in Coastal and Highland Kenya // Swahili World / Ed. S. Wynne-Jones, A. LaViolette. London: Routledge, 2018. P. 403–418.

O livro de Duarte Barbosa / Ed. Maria Augusta da Veiga e Sousa, i. Lisbon: Ministério da Ciencia e da Tecnologia, 1996. P. 15–17. Благодарю за это наблюдение профессора Санджая Субрахманьяна.

The Book of Duarte Barbosa, 2 vols. / Ed. M. L. Dames. 1918, 1921. 1. P. 29.

Pearson. Port Cities and Intruders. P. 119.

Там же. P. 8.

The Adventures of Ibn Battuta: A Muslim Traveler of the 14th Century / Ed. R. E. Dunn. Berkeley: University of California Press, 2005. P. 231–240.

Santos J. M. dos. Kalu Muhammad Hilali, Sultan of the Maldives (1491–1528) // Archipel 70. 2005. P. 63–75.

Asher C. E. B, Talbot C. India before Europe. 2006. P. 107.

Asher, Talbot. India before Europe. P. 77.

Bouchon G. Les Musulmans de Kerala à l’époque de la découverte portugaise // Mare Luso-Indicum, 2.1973. P. 3–59.

Bouchon G. Mamale de Cananor: Un adversaire de l’Inde portugais (1507–1528). Geneva: Droz, 1975. P. 16–23, 13–37.

The Travels of Ludovico di Varthema / Ed. G. P. Badger. London: Hakluyt Society, 1863. P. 135–136.

Pearson M. N. Merchants and Rulers in Gujarat: The Response to the Portuguese in the Sixteenth Century. Berkeley: University of California Press, 1976. P. 67–73.

The Cambridge History of Southeast Asia, vol. 1 / Ed. N. Tarling. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 483.

Cortesão A. As mais antigas cartografia e descrição das Molucas // A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigações Cientificas, 1975. P. 53.

Камоэнс Л. Сонеты. Лузиады. М., 1999 / Пер. О. Овчаренко, под ред. В. Столбова.

Tarling. Cambridge History. P. 409.

Donkin R. A. Between East and West: The Moluccas and the Traffic in Spices up to the Arrival of Europeans. Philadelphia: American Philosophical Society, 2003. P. 3–13.

Donkin. Between East and West. P. 149, 156.

Rockhill W. W. Notes on the Relations and Trade of China with the Eastern Archipelago and the Coast of the Indian Ocean during the Fourteenth Century // T’oung Pao 16. 1915. P. 61–159, 236–271.

Thomaz L. F. As cartas malaias de Abu Hayat, Sultão de Ternate, a El-Rei de Portugal // Anais de história de Além-mar, 4. 2003. P. 412.

Andaya L.Y. The World of Maluku: Eastern Indonesia in the Early Modern Period. Honolulu: University of Hawaii Press, 1993. P. 47–49, 80–81.

The Suma Oriental of Tomé Pires, 2 vols. / Ed. A. Cortesão. London: Hakluyt Society, 2010. 1. P. 213–216.

Laufer B. The Relations of the Chinese to the Philippine Islands // European Entry into the Pacific: Spain and the Acapulco Galleons / Ed. D. O. Flyn, A. Giráldez. Aldershot: Ashgate, 2001. P. 55–91.

Laufer. Relations of the Chinese. P. 59–63.

Phelan J. L. The Hispanization of the Philippines. Madison: University of Wisconsin Press, 1965. P. 15–16.

Пангасинан – регион острова Лусон.

Laufer. Relations of the Chinese. P. 64.

Cortesão. Suma Oriental. P. 133–134.

Toynbee A. J. A Study of History, vol. 1. Oxford: Oxford University Press, 1987. P. 570; Lopez. Hard Times.

Serrão J. Le blé des îles atlantiques: Madère et Açores aux XVe et XVIe siècles // Annales 9. 1954. P. 337–341.

Fernández-Armesto F. Atlantic Exploration before Columbus: The Evidence of Maps // Renaissance and Modem Studies 30. 1986. P. 1–23.

Rumeu de Armas A. La conquista de Tenerife. Santa Cruz de Tenerife: Aula de Cultura, 1975.

Fernández-Armesto F. Columbus. London: Duckworth, 1996. P. 19–21, 49.

Garcia J. M. Fernando de Magallanes y Portugal // Congreso Internacional de Historia: «Primus Circumdedisti Me» / Ed. C. Martínez Shaw. Madrid: Ministerio de Defensa, 2018. P. 95–110.

Ныне Опорто называется Порту.

Le voyage de Magellan, 2 vols. / Ed. X. Castro, J. Hamon, L. F. Tomaz. Paris: Chandeigne, 2007, 1. P. 312–315. См. также Morais Barros A. A naturalidade de Fernão de Magalhães. Oporto: Afrontamento, 2009 и Silva Dantas I. da. Entre memórias: A questão da naturalidade de Fernão de Magalhães. Braga: Universidade do Minho, 2012.

Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. / Ed. J. T. Medina. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 2. P. 374; Lagoa V. de. Fernão de Magalhãis: A sua vida e a sua viagem. Lisbon: Serra Nova, 1938, 1. P. 90–91.

Baião A. Fernão de Magalhães: A problema de sua nacionalidade rectificado e esclarecido // História e memorias da Academia das Sciencias de Lisboa, n.s., 14. 1922. P. 25–81.

Lagoa. Fernão de Magalhãis, 1. P. 91.

«Uma quinta de viñas y castañales y tierras de pan sembrar, radicadas en tierras de Guyan, término de la ciudad de Puerto de Portugal, que el Comendador Fernando de Magallanes, capitán de Sus Altezas, hijo legítimo de Rodrigo de Magallanes y de Alda de la Mesquita, difuntos, vecinos que fueran de la citada ciudad de Puerto de Portugal, hace a su hermana Isabel de Magallanes». (Ферма с виноградниками, каштанами и землей для посева хлеба, расположенная на землях Гайи, вблизи города Порту в Португалии, которую командор Фернандо де Магальянес, капитан Их Высочеств, законный сын Родриго де Магальянеса и Алды де ла Мескита, ныне покойных, жителей вышеупомянутого Порту, передает своей сестре Исабель де Магальянес.) Arias del Canal F. Magallanes. Revista Hispano-Americana 4. 2004. P. 31.

Medina. Colección de documentos inéditos, 2. P. 376.

Gil J. El exilio portugués en Sevilla: De los Braganza a Magallanes. Seville: Sevilla Fundación Cajasol, 2009. P. 167–169; Magallanes en Sevilla // Magallanes y Sevilla / Ed. E. Vila Vilar. Seville: Universidad de Sevilla, 2019. P. 45–46. О том, что отца Магеллана могли звать Педро, см. Baião A. Fernão de Magalhães: Dados inéditos para a sua biografía // Archivo histórico portugues 3. 1905. P. 308–309.

Baião. Fernão de Magalhães: A problema.

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde. Brussells: Hayez, 1911. P. 98; Medina, Colección de documentos inéditos, 2. P. 293–295.

Villas-Boas M. Os Magalhães: Sete séculos de Aventura. Lisbon: Estampa, 1998.

О дворе королевы см.: Carneiro de Sousa I. A rainha D. Leonor (1458–1525): Poder, misericórdia, religiosidade e espiritualidade no Portugal do Renascimento. Lisbon: F. Gulbenkian, 2002. P. 167–203, 841–888.

Documentos sobre os portugueses em Moçambique e na África central, 9 vols. / Ed. A. da Silva Regio et al. Lisbon: Instituto de Investigação Científica Tropical, 1962–1989, 1. P. 110.

Costa Gomes R. The Making of a Court Society: Kings and Nobles in Late Medieval Portugal. Cambridge: Cambridge University Press, 2003; Baquero Moreno H., Vaz de Freitas I. A corte de Afonso V. Gijón: Trea, 2006.

Oliveira Marques A. H. R. de. Portugal na crise dos séculos xiv e xv. Lisbon: Presença, 1987. P. 305.

Humble Ferreira S. The Crown, the Court and the Casa da Índia. Leiden: Brill, 2015. P. 9.

Itinerarium / Ed. L. Pfandl // Revue hispanique 48. 1920. P. 80–81.

«A corte de Portugal / Vimos bem pequena ser / Depois tanto enobrecer / que nao há outra igual / na Cristandade a meu ver» Miscelânia, цит. по Oliveira e Costa J. P. D. Manuel I, 1469–1521: Um príncipe do Renascimento. Rio de Moura: Círculo-Leitores, 2005. P. 259.

Перевод А. Блиновой.

Oliveira e Costa. D. Manuel I. P. 49.

A. Disney, History of Portugal and the Portuguese Empire, 2 vols. (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), 2:89.

Humble Ferreira, Crown, 62–63.

Там же. С. 159.

Russell P. E. Arms versus Letters: Towards a Definition of Spanish Humanism // Aspects of the Renaissance: A Symposium / Ed. A. R. Lewis. Austin: University of Texas Press, 1967. P. 45–58.

Liss P. K. Isabel the Queen. New York: Oxford University Press, 1992. P. 24.

Keen M. H. Chivalry. New Haven, CT: Yale University Press, 2005. P. 16.

Первым явлением святого Иакова считается битва при Клавихо между астурийцами и маврами (844 г.).

Kaeuper R. Chivalry and Violence in Medieval Europe. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Fernández-Armesto F. Before Columbus: Exploration and Colonization from the Mediterranean to the Atlantic. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1987. P. 221–222.

Fernández-Armesto F. Naval Warfare after the Viking Age // Medieval Warfare: A History / Ed. M. Keen. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 240–222.

Fernández-Armesto. Before Columbus. P. 182–198; Russell P. E. Prince Henry «the Navigator»: A Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2000.

Fernández-Armesto F. Columbus. London: Duckworth, 1996. P. 3, 17; Columbus on Himself / Ed. F. Fernández-Armesto. London: Folio Society, 1992. P. 197–198.

«Digas tú, el marinero, / que en las naves vestías, / Si la nave o la vela o la estrella / Es tan bella. / Digas tú, el caballero / que las armas vestías, / si el caballo o las armas o la guerra / es tan bella» // Poesía de Gil Vicente / Ed. D. Alonso. Madrid: Cultura, 1941. P. 28.

Fernández-Armesto F. Sea and Chivalry in Late Medieval Spain // Maritime History, vol. 1, The Age of Discovery / Ed. J. B. Hattendorf. Malabar, FL: Krieger, 1996. P. 123–135.

Worcestre W. Itineraries / Ed. J. H. Harvey. Oxford: Oxford University Press, 1969. P. 390.

Lambard W. Archaionomia. London, 1568, fol. 55; Williams G. A. Madoc: The Legend of the Welsh Discovery of America. New York: Oxford University Press, 1987. P. 55.

Historia de la linda Melosina / Ed. I. A. Corfis. Madison, WI: Hispanic Seminary of Medieval Studies, 1986. P. 53 (chaP. 23); d’Arras J. Mélusine / Ed. C. Brunet. Paris, 1854. P. 121; Goodman J. Chivalry and Exploration. Woodbridge: Boydell, 1988. P. 57.

«E sy Dios vos da ventura que vos podays conquistar tierra, governad vuestras personas e los vuestros segun la natura e condiçion de cada uno. E sy ves que vos son rreveles, guardad que los humilies e que seays señores. No dexes perder nada de los derechos de vuestra señoria. […] Sobre vuestros subjetos tomad vuestras rrentas e derecho syn mas los pechar sy no por causa justa». Historia de la linda Melosina / Ed. Corfis. P. 54.

Fernández-Armesto F. Colón y los libros de caballeria // Cristóbal Colón / Ed. C. Martínez Shaw, C. A. Parcero Torre. Burgos: Junta de Castilla y León, 2004. P. 115–128.

Martorell J., Galba M. J. de. Tirant lo blanc / Ed. M. de Riquer. Barcelona: Seix Barral, 1970. P. 124; Don Quijote 2.52; Goodman J. Chivalry and Exploration. P. 67.

Сервантес М. де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Часть 1. Пер. Н. С. Любимова, Ю. Б. Корнеева.

The first booke of Primaleon of Greece Describing the Knightly Deeds of Armes, as also the Memorable Aduentures of Prince Edward of England: and Continuing the Former Historie of Palmendos, Brother to the Fortunate Prince Primaleon. London: Cuthbert Burby, 1595. P. 12, https://quod.lib.umich.edu/e/eebo/A10109.0001.001/1:3.1?rgn=div2;view=fulltext.

Reeves M. Joachim of Fiore and the Prophetic Future. London: SPCK, 1976.

Milhou A. Colón y su mentalidad mesiánica el ambiente franciscanista español. Valladolid: Casa-Museo de Colón, 1984; Phelan J. L. The Millennial Kingdom of the Franciscans in the New World. Berkeley: University of California Press, 2021.

Pacheco Pereira D. Esmeraldo de situ orbis / Ed. G. T. Kimble. London: Hakluyt Society, 1892. P. 16–17; Bouchon G. Trade in the Indian Ocean at the Dawn of the Sixteenth Century // Merchants, Companies and Trade: Europe and Asia in Early Modern Era / Ed. S. Chaudhury, M. Morineau. Cambridge: Cambridge University Press, 1999), 42–51, P. 48; Lettre de Baba Abdullah à D. Manuel (début 1519) / Ed. J. Aubin // Mare Luso-Indicum, 2.1973. P. 201–211.

Thomaz L. F. L’Idée impériale manueline // La découverte, le Portugal et l’Europe / Ed. J. Aubin. Paris: Fondation Goulbenkian, 1990. P. 35–103.

A Journal of the First Voyage of Vasco da Gama / Ed. E. G. Ravenstein. London: Hakluyt Society, 1898. P. 48.

Las Casas B. de. Historia de las Indias / Ed. el Marqués de la Fuensanta del Valle, D. José Sancho Rayón, 5 vols. Madrid: Aguilar, 1927, 4. P. 376–378 (bk. 3, chaP. 101).

Fernández de Oviedo G. Historia natural y general de las Indias occidentales / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 9.

De Lisboa a Cochim // Boletim da Sociedade Geografica de Lisboa 17 / Ed. G. Pereira, ed. 1899. P. 355–365.

Там же, 367.

Correia G. Lendas da índia / Ed. M. Lopes de Almeida, 4 vols. Porto: Lello, 1975, 2. P. 28.

As gavetas da Torre do Tumbo, 12 vols. / Ed. A. da Silva Rêgo. Lisbon: Centro de Estudos Ultramarinos, 1960–1977), 10. P. 359.

Aubin J. Albuquerque et les négotiations de Cambaye // Mare Luso-indicum: Études et documents sur l’histoire de l’Océan Indien et des pays riverans à l‘époque de la domination portugaise, 2 vols. Geneva: Droz, 1971, 1. P. 16; Subrahmanyam S. The Birth-pangs of Portuguese Asia: Revisiting the Fateful ́Long Decade’ 1498–1509 // Journal of Global History 2. 2007. P. 278.

Baião. Fernão de Magalhães: Dados inéditos. P. 306.

Barros J. de. Decadas da Asia, 24 vols. Lisbon: Regia Officina, 1777–1788, 4. P. 396 (Dec. II, bk. 4, chaP. 3).

Baião. Fernão de Magalhães: Dados inéditos. P. 307.

Correia. Lendas da índia, 2. P. 28, 625; Lopes de Castanheda F. História do descobrimento e conquista da India pelos portugueses, 7 vols. Lisbon: Rollandiana, 1833, 3. P.17 (bk. 3, chaP. 5).

Barros. Decadas da Asia, 4. P. 374–375 (Dec. II, bk. 4, chaP. 1).

Cartas de Afonso de Albuquerque, 7 vols / Ed. R. A. Bulhão Pato, H. Lopes de Mendonça. Lisbon: Academia de Ciências, 1884–1935, 1. P. 287–289; Garcia J. M. A viagem de Fernão de Magalhães e os portugueses. Lisbon: Editorial Presença, 2007. P. 22.

Pearson M. N. Goa in the First Century of Portuguese Rule // Itinerario 8. 1984. P. 36–57.

Scammell G. V., Indigenous Assistance in the Establishment of Portuguese Power in Asia in the Sixteenth Century // Modern Asian Studies 14. 1980. P. 1–11.

Loureiro R. M. Los años portugueses de Magallanes // Vila Vilar, 28; Garcia, Viagem, 23.

The Suma Oriental of Tomé Pires and the Book of Francisco Rodrigues, 2 vols. / Ed. A. Cortesão. London: Hakluyt Society, 1944, 1. P. 55–57.

The Travels of Ludovico di Varthema / Ed. G. P. Badger. London: Hakluyt Society, 1863. P. 224.

Cortesão. Suma Oriental, lxxv.

Albuquerque: Caesar of the East. Selected Texts / Ed. T. F. Earle, J. Villiers. Liverpool: Liverpool University Press, 1990. P. 81.

«Que fosse bem recebido, ca sendo o nosso nome era espantoso entre aquelles povos». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 584 (Dec. III, bk. 5, chaP. 6).

Castanheda L. de. História do descobrimento, 3. P. 257 (bk. 3, chaP. 52); Garcia. Fernando de Magallanes. P. 103–104; Le voyage de Magellan raconté par un homme qui fut en sa compagnie / Ed. P. Valière. Paris: Gulbenkian, 1976. P. 26–27. Фернандес де Овьедо (Oviedo F. de. Historia natural y general, 2. P.15) утверждает, что Магеллан на Молуккских островах купил себе раба-переводчика, который затем принял участие в кругосветном путешествии, но возможно, при этом путает «Малуку» с Малаккой. В другом месте (12) он утверждает лишь, что у Магеллана «было много сведений о Молуккских островах» (tenia mucha notiçia… de las islas del Maluco).

Garcia. Viagem. P. 22–26, 266–267.

Cortesão. ed., Suma Oriental, lxxxi—ii.

Galvão A. Tratado dos descobrimentos antigos, e modernos. Lisbon: Ferreiriana, 1731, 2. P. 35–36; Cortesão. Suma Oriental, lxxxi.

«Levantou as manos dando louvores a Deos, pois lhe mostrára ante da sua morte os homens de fero, em cujas forças estava a segiuridade de sue Reyno». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 593 (Dec. III, bk. 5, chaP. 6).

Documentação para a história das missões do padroado português do Oriente, 1 / Ed. A. Basílio de Sá. Lisbon: Agência Geral do Ultramar, 1954. P. 80. Благодарю профессора Санджая Субрахманьяна за предоставленный экземпляр этой работы.

«Sabemos per nossas navegacoes per mar e terra retalhada em muitas mil ilhas, que juntamente elle e ellas contem en si grande parte da redndeza da terra… e no meio deste gran numero de ilhas estam as chamadas Maluco». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 564–565 (Dec. III, bk. 5, chaP. 6).

«Ampliando isto com tantas palavras, e mysterios, fazendo tanta distancia donde estava a Malaca, por fazer de seu galardão ante El Rey D. Manuel, que parecia virem aquellas cartas de mais longe que dos Antipodas, e de outro novo mundo». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 599–600 (Dec. III, bk. 5, chaP. 6), 622–623 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

«Una carta de francisco serrano… escrita en los Malucos, en la qual le rogava que se fuesse alli si queria ser presto rico». López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 45v, facs. ed. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

«Das quaes cartas começou este Fernão de Magalhães tomar huns novos conceitos, que lhe causáram morte, e metteo este Reyno en algum desgosto». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 600 (Dec. III, bk. 5, chaP. 6).

Pigafetta A. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto, R. Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 81, и The First Voyage around the World (1519–22): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 35.

Testimonio del testamento que otorgó Fernando de Magallanes en los Alcázares Reales de Sevilla, August 24, 1519, в Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, transcribed by Cristóbal Bernal, 2019–2022.

Garcia J.M. Documentos existentes em Portugal sobre Fernão de Magalhães e as suas viagens, Abriu, 8 (2019): 24–25. Благодарю профессора Санджая Субрахманьяна за предоставленный экземпляр этой статьи.

Documentação para a história das missões do Padroado portugues do oriente: Insulindia, i. Lisbon, 1954. P. 79–80, цит. по: Garcia. Fernando de Magallanes. P.104.

Las Casas. Historia de las Indias, 1. P. 221–222, 266 (bk. 1, chaP. 38).

Oviedo F. de. Historia natural y general, 1. P. 46–51.

Brown L. A. The Story of Maps. New York: Little, Brown, 1949. P. 29–33.

Fernández de Navarrete M. Obras / Ed. C. Seco Serrano, 3 vols. Madrid, 1954–1955, 2. P. 612.

Medina P. de. L’art de naviguer (1554), facs. ed. / Ed. C. Rahn Phillips. New York: Scholars’ Facsimiles, 1992, fol. 3.

Рафаэль Диесте (1899–1981) – галисийский поэт, прозаик, философ и драматург.

Brown. Story of Maps. P. 28–32.

Cristóbal Colón: Textos y documentos completes / Ed. C. Varela. Madrid: Alianza, 1984. P. 217; Nunn G. E. The Geographical Conceptions of Columbus. New York: American Geological Society, 1924. P. 1–30.

Taviani P. E. Christopher Columbus: The Grand Design. London: Orbis, 1985. P. 413–427; Wagner H. Die Rekonstruction der Toscanelli Karte von Jahre 1474 // Nachrichten von der Königliche Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen. Göttingen: Commissionsverlag der Dieterich’schen Verlagsbuchhandlung, 1894. P. 208–312; Focus Behaim Globus, 2 vols. / Ed. J. K. Willers. Nuremberg: Verlag des Germanischen Nationalmuseums, 1992, 1:143–166. P. 217–222, 239–272.

Cartas de particulares a Colón y relaciones coetáneas / Ed. J. Gil, C. Varela. Madrid: Alianza, 1984. P. 145.

Fernández-Armesto F. Amerigo: The Man Who Gave His Name to America. New York: Random House, 2007. P. 68–73.

Colección de documentos inéditos para la historia de España, vol. 16. Madrid, 1850. P. 382–420; Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 2. P. 612.

Navarrete. Colección de los viajes. 2. P. 611.

Перевод Я. М. Света.

Italian Reports on America, 1493–1520: Letters, Dispatches, and Papal Bulls / Ed. G. Symcox, G. Rabitti, P. D. Diehl. Turnhout: Brepols, 2001. P. 31–34, 95–97.

Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols. / Ed. J. F. Pacheco, F. de Cárdenas, L. Torres de Mendoza. Madrid: Quirós, 1864–1884, 1. P. 296.

Целью было утверждение распределения земель и прав, уже выданных рядом папских пожалований и подтвержденных, притом с отдельным упоминанием договора 1479 года, в булле 1481 года Aeterni Regis.

Szászdi Nágy A. La legua y la milla de Colón. Valladolid: Seminario Americanista de la Universidad de Valladolid, 1991. P. 35; Mendonça de Alburquerque L. O tratado de Tordesillas e as dificultades técnicas da sua aplicacão rigorosa // El tratado de Tordesillas y su proyección, 2 vols. Valladolid: Universidad de Valladolid, 1973, 1. P. 119–136; Millas Vallicrosa J. Estudios sobre la historia de la ciencia Española. Madrid: CSIC, 1987. P. 545–578.

Navarrete. Colección de los viajes, 1. P. 362.

Goodman D. Power and Penury: Government, Technology and Science in Philip II’s Spain. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 53–54.

Juan J., Ulloa A. de. Disertación histórica y geográfica sobre el meridian de demarcación entre los dominios de España y Portugal. Madrid, 1749. P. 50–79.

Заявление Фрая Томаса Дурана, Себастьяна Кабота и Хуана Веспусио: «Tenemos de graduar las leguas y darle menos legua que pudiéremos al grado del cielo, porque dando menos leguas, menos habrán en toda la tierra, lo cual mucho cumple al servicio de sus majestades». Navarrete. Colección de los viajes, 2. P. 614.

Ezquerra R. Las juntas de Toro y Burgos // Tratado de Tordesillas. 149–170; Lamb U. The Spanish Cosmographic Juntas of the Sixteenth Century // Terrae Incognitae 6. 1974. P. 51–62; Sánchez Martínez A. De la ‘cartografía oficial’ a la ‘cartografía jurídica’: La querella de las Molucas reconsiderada, 1479–1529 // Nuevo Mundo, Mundos Nuevos, Debates, September 8, 2009, http://nuevomundo.revues.org/index56899.html.

Russell P. E. Prince Henry «the Navigator»: A Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2000. P. 291–315.

Alguns documentos da Torre do Arquivo Nacional da Torre do Tumbo ácerca das navegações e conquistas portuguezas publicados por ordem do governo de sua majestade fidelissima ao celebrar-se a commemoração quadricentenaria do descobrimento da America / Ed. J. Ramos Coelho. Lisbon: Impresa Nacional, 1892. P. 262–263; Laguarda Trías R. A. Pilotos portugueses en el Río de la Plata en el siglo XVI // Revista da Universidade de Coimbra 34. 1988. P. 61.

Morison S. E. The Northern Voyages, vol. 1 of The European Discovery of America. Oxford: Oxford University Press, 1970. P. 326–336.

A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 144–146.

Sentimentos de honra e direitos de justiça // Teixeira da Mota, Viagem. P. 455.

Manoel Noronha J. Algumas observações sobre a naturalidade e a família de Fernão de Magalhães // O Instituto 77. 1921. P. 41–45.

«Y le recibiesse el juramento y pleyto omenage, según fuero y costumbre de Castilla, que haría el viaje con toda fidelidad como buen vasallo de Su Magestad». Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra-firme de el mar occeano [sic] / Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945, 3. P. 78 (Dec. II, bk. 3, chaP. 9).

«Es mi voluntad que aya todo lo susodicho por título de mayorazgo Diego de Sosa, mi hermano, que agora bive con el serenísimo señor rey de Portugal, viniéndose a vebir a esos reynos de Castilla e casándose en ellos, e con tanto que se llame de Magallaes e tenga las armas de Magallaes, segund e de la maner que las yo traygo, que son de Magallaes e Sosa». Colección de documentos relativos a las Islas Filipinas en el Archivo General de Indias. Barcelona: Co. de Tabacos de Filipinas, 2. P. 319–320; Bernabéu Albert S. Magallanes: Del héroe al hombre // Magallanes y Sevilla / Ed. E. Vila Vilar. Seville: Universidad de Sevilla, 2019. P. 118.

«O no feito, com verdade, Portugués, poém, não na lealdade». Os lusíadas, canto X, 140.

Русский перевод «Лузиад» В. Столбова не содержит упоминания о предательстве, поэтому предлагается дословный.

«Nas quaes dizia, que prazendo a Deos, cedo se veria com elle; e que quando não fosse per via de Portugal, sería per via de Castella, porque en tal estado andavam suas cousas; per tanto que o esperasse lá… E como o demonio sempre no anmio dos homens move cousas pera algum máo feito, e os acabar nelle, ordenou caso pera que este Fernão de Magalhães se descontentasse de seu Rey, e do Reyno». Barros J. de. Decadas da Asia, 24 vols. Lisbon: Regia Officina, 1777–1788, 5. P. 623 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

«Poz elle em obra o que tinha escrito a Francisco Serrão seu amigo, que estava em Maluco; donde parece que sua ida pera Castella andava no seu animo de mais dias, que movida de accidente do despacho». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 623 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

Pigafetta A. The First Voyage around the World (1519–1522): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 86.

Garcia J. M. A viagem de Fernão de Magalhães e os portugueses. Lisbon: Editorial Presença, 2007. P. 145–147.

Adão da Fonseca L. D. João II. Lisbon: Temas e Debates, 2007. P. 93–106; Gil J. El exilio portugués en Sevilla: de los Braganza a Magallanes. Sevilla: Fundación Cajasol, 2009.

Barros. Decadas da Asia, 5:624 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde (Brussells: Hayez, 1911), 133.

«Pois mo mataram porvosso serviço e em lugar honrado e com grande perigo de minha pessoa, onde a pé me salvei». Garcia. Viagem. P. 27.

Barros. Decadas da Asia, 5. P. 625 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

«Dizem que foi acrescentamento de sua moradia: cousa que tem dado aos homens nobres deste Reyno muyto trabalho; e parece que he huma especie de martyrio entre os portuguezes, e acerca dos Reys causa de escandalo… Mas quando vem exemplo em seu igual, principalmente naquelles a que apreoveitou mais artificios e amigos, que meritos propios, aqui se perde toda paciencia, daqu nasce a indignação, e della odio, e finalmente toda desesperação, té que vem commetter com que damnam a si, e a outrem». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 626 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

«Ou porque ell sería limpio desta culpa, ou (segundo se mais affirma) os fronteiros de Aazamor polo não avexar; pero sempre lhe ElRey teve hum entejo». Garcia, Viagem. 106.

Morison S. E. The Southern Voyages, vol. 2 of The European Discovery of America. Oxford: Oxford University Press, 1974. P. 318.

Garcia. Viagem. P. 29–36; Sousa Viterbo F. M. de. Trabalhos náuticos dos portugueses nos séculos XVI e XVII / Ed. J. M. Garcia. Lisbon: Casa da Moneda, 1968. P. 227, цит. по: Loureiro R. M. Los años portugueses de Magallanes // Vila Vilar, Magallanes y Sevilla. P. 33.

Garcia. Viagem. P. 31–37.

«Que lhe vieram nesta nau ao partido do meio». Manuel Garcia J. Documentos existentes em Portugal sore Fernão de Magalhães e as suas viagens // Abriu, 8. 2014, P. 15–33, 18. Благодарю профессора Санджая Субрахманьяна за предоставленный экземпляр этой статьи.

Soler I. Magallanes y el dibujo del mundo // Anais da história de alem-mar 20. 2019. P. 34.

Garcia. A viagem de Fernão de Magalhães e os portugueses. P. 37.

Garcia. Documentos existentes. P. 18.

Loureiro. Años portugueses de Magallanes. P. 34.

«Lyçemça pera hyr buscar vyda omde lhe fyzessem merçe, ao que elrrey respomdeo secamente que nynguem lho nom tolhya». Magellan «se alevamtou a sahyo da casa omde elrrey estava logo rompenmdo o seu alvara de fylhamento e os pedaços deytou da mao». Garcia. Viagem P. 106; Correia G. Crónicas de D. Manuel e de D. João III / Ed. J. Pereira da Costa. Lisbon: Academia das Ciencias, 1992. P. 200; Loureiro. Años portugueses de Magallanes. P. 34.

Wilkens C. A. Spanish Protestants in the Sixteenth Century. London: Heinemann, 1897. P. 66.

Jiménez Fraile R. Cristóbal de Haro, el imprescindible agente en la sombra // Sociedad Geográfica Española 64. September-December 2019. P. 40–52.

Sagarra Gamazo A. La empresa del Pacífico o el sueño pimentero burgalés // Revista de estudios colombinos 9. 2013. P. 23.

«La isla de Maluque, que es en los límites de nuestra demarcación y tomaréis la posesión della». Цит. по: Laguarda Trías R. A. Las longitudes geográficas de la membranza de Magellanes y del primer viaje de cirunnavegación // Teixeira da Mota. Viagem. P. 144.

«Debeis mucho mirar en ello, para que en Dios y en vuestra conciencia hagais la demarcación la más justamente que pudiérdes». Цит. по: Trías L. Longitudes geográficas. P. 144.

Ramos Pérez D. Magallanes en Valladolid: La capitulación // Teixeira da Mota. Viagem. P. 194; Kellenbenz H. Los Fugger en España y Portuga hasta 1560. Valladolid: Junta de Castilla y León, 2000. P. 213–214; Gallez P. Cristóbal de Haro: Banqueros y pimenteros en busca del Estrecho Magallánico. Bahía Blanca: Instituto Patagónico, 1991. P. 52–67.

«Als sie bey Sechzig meillen umb den Capo kommen sein, zu gerleicher weyss als wenn ainer in Levanten fert, und die stritta de gibraltearra passiert, das ist, furfert, oder hyndurch einsam, und das lande von Barbaria sicht. Und als sie umb den Capo kunnen sien, wie gemelt ist, und gegen uns Nord westwerz geseylet oder gefaren haben. Do ist ungewitter so gross worden, auch windt gewesen, das sie nicht weyter haben kunnen saylen, oder faren. Do haben sie durch Tramontana, das ist Nort, oder mitternacht, wider her umb auss die annder seyten und Costa, das ist landt von Bresill müssen faren… Von sollichem Cabo… uber Sechs hundert meyl gen Malaqua nit sey». Copia der newen Zeytung aus Presillg Landt, без указания места, издательства или даты, John Carter Brown Library, https://archive.org/details/copiadernewenzey00unkn/page/n5/mode/2up.

Holst N. Mundus, Mirabilia, Mentalität: Weltbild und Quellen des Kartographen Johannes Schöner: eine Spurensuche. Frankfurt: Scripvaz, 1999; Duzer C. van. Johann Schöner’s Globe of 1515: Transcription and Study. Philadelphia: American Philosophical Society, 2010; Schöner J. Luculentissima quaedam terrae totius descriptio: Cum multis utilissimis Cosmographiae iniciis. Nuremberg: Stuchssen, 1515. P. 22; Sanz C. Bibliotheca Americana Vetustíssima: Últimas adiciones, 2 vols. Madrid: Victoriano Suárez, 1960, 2. P. 734–735.

Crónicas de viajeros: Nicaragua, vol. 1 / Ed. J. Incer, ed. San José: Libro Libre, 1990. P. 102–104, 137–138.

Sagarra Gamazo A. Cristóbal de Haro // Sociedad Geográfica Española 64. 2014. P. 34–45.

«Esta suma constutuye el beneficio y los intereses de las armadas proyectadas y enviadas a las islas de las especias por España, por lo que suplico a su Majestad me considere heredero, al igual de su majestad y otros armadores, ya que hemos sido la causa del descubrimiento de las Molucas. He sufrido grandes pérdidas del lado de Portugal por haber servido de instrumento para el diho descubrimiento y por haberlo organizado». Fraile J. Cristóbal de Haro. P. 52. Итоговое соглашение Аро с короной, достигнутое в 1538 году, можно прочесть в факсимильном воспроизведении в Autos de Cristóbal de Haro: Abono de los gastos armada de Magallanes // PARES (Portal de Archivos Españoles), http://pares.mcu.es/ParesBusquedas20/catalogo/show/122249.

Navarrete. Colección de los viajes, 4:lxxxv.

Gil J. Magallanes en Sevilla // Vilar V. Magallanes y Sevilla. P. 48.

«En joyas e en axuar e alhajas e preseas de casa». Gil. Magallanes en Sevilla. P. 43.

Там же. С. 46–47.

López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 45, facs. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

Gómara. Historia general, fols. P. 48–49. См. выше, 258.

Barros. Decadas da Asia, 3. P. 628.

Pigafetta A. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874, Appendix, x.

Russell. Prince Henry «the Navigator». P. 15.

«Que lo que supiese el uno así de Portugal como de Castilla tocante a su negociación lo comunicase con el otro dende a seys horas e que, si alguno de éllos con su honra se quisiese bolver a Portugal, que lo pudiese fazer». Ramos Pérez D. Magallanes en Valladoid: La capitulación // Teixeira da Mota. Viagem. P. 181–241.

«Ajuntou-se com hum Ruy Faleiro Portuguez de nação Astrologo judiciario, tambem aggravado d’ElRey, porque o não quiz tomar por este officio, como se fora cousa de que ElRey tinha muita necesidade». Barros. Decadas da Asia, 5. P. 628 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

El descubrimiento del Océano Pacífico: Hernando de Magallanes y sus compañeros / Ed. J. T. Medina. Santiago: Elzeveriana, 1920. P. 278.

«Se ofreció á descubrir muy grande especiería y otras riquezas en el mar Océano dentro de los límites de Castilla». Santa Cruz A. de. Crónica del emperador Carlos V / Ed. R. Beltrán y Rózpide, A. Blázquez y Delgado-Aguilera, 5 vols. Madrid: Patronato de Huérfanos, 1920–1925, 1. P.17.

Gil. Magallanes en Sevilla. P. 50.

Teixeira da Mota A. O Regimento da altura de leste-oeste de Rui Faleiro. Lisbon: Agência Geral do Ultramar, 1953. P. 9.

Gil. Magallanes en Sevilla. P. 50.

«Enloqueció Ruy Faleiro de pensamieno de no poder cumplir con lo prometido». Gómara. Historia general, fol. 41r.

Randles W. G. Spanish and Portuguese Attempts to Measure Longitude in the Sixteenth Century // Boletim da Biblioteca da Universidade de Coimbra 39. 1984. P. 143–160.

«Muy Poderoso Señor, Porque podría ser que el Rey de Portugal quisiese en algund tiempo decir que las Islas de Maluco estan dentro de su demarcacion… sin que nadie ge lo entendiese, ansi como yo lo entiendo, y sé como se podria hacer, quise por servicio á V.A. dejarle declarado las alturas de las tierras y cabos principales, y de las alturas en que estan ansi de latitud como de longitude». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 188–189; Laguarda Trías. Longitudes geográficas. P. 177–178.

«Y esta membranza que á V.A. doy mande muy bien guardar que podrá venir tiempo que sea necesaria, y excusará diferencias; y esto digo con sana conciencia, not teniendo respeto a otra cosa sino a decir verdad». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P.189.

Laguarda Trías. Longitudes geográficas. P. 151–154, 176–178.

Nunn G. E. The Columbus and Magellan Concepts of South American Geography. Glennside, PA, private printing, 1932.

«ElRey de Castella como estava namorado das cartas e pomas de marear, que Fernã de Magalhães lhe tinha mostrado, e principalmente da Carta que Francisco Serrão escreveo a elle Fernão de Magalhães de Maluco, em que elle mais escorava, e assi das razões dell, e do Faleiro Astrologo». Barros. Decadas da Asia. P. 629 (Dec. III, bk. 5, chaP. 8).

Manso Porto C. La cartografía de la expedición Magallanes-Elcano // Congreso Internacional de Historia: «Primus Circumdisti Me» / Ed. C. Martínez Shaw. Madrid: Ministerio de Defensa, 2018. P. 271–301.

На русском языке выходила в издании: Пигафетта А. Путешествие Магеллана. М.: Государственное издание географической литературы, 1950.

Pigafetta A. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto, Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 61, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 21.

«Una carta de francisco serrano… escrita en los Malucos, en la qual le rogava que se fuesse alli si queria ser presto rico». Gómara. Historia general, fol. 45v.

Casamassima E. Ludovico degli Arrighi detto Vicentino copista dell’ ‘Itinerario’ di Varthema // La Bibliofila 64. 1962. P. 123.

The Travels of Ludovico di Varthema / Ed. G. P. Badger. London: Hakluyt Society, 1863. P. 104.

The Itinerary of Ludovico di Varthema in Southern Asia / Ed. R. C. Temple. London: Argonaut, 1928, xxx; cf. Aubin J. ‘L’Itinerario’ de Ludovico di Varthema // Le Latin et l’ astrolabe, 2 vols. Paris: Centre Gulbenkian, 2000. P. 485.

Aubin. Itinerario. P. 489.

Gómara. Historia general, fol. 4v.

Gil. Magallanes en Sevilla. P. 55–56.

Badger. Travels. P. 243–245.

Las Casas B. de. Historia de las Indias / Ed. el Marqués de la Fuensanta del Valle, D. José Sancho Rayón, 5 vols. Madrid: Aguilar, 1927, 4. P. 378 (bk. 3, chaP. 1); Thomas H. Rivers of Gold. New York: Random House, 2003. P. 437.

«Tantos etorbos y embarazos para que no se hiciese, cuantas malas voluntades para ello algunos mostraron». Gil. Magallanes y Sevilla. P. 56–57.

«Por no estar acabadas de pintar y yo con el trabajo de sacar la nao no lo mire». Navarrete. Colección de los viajes 4. P. 125.

«Como aquellas armas no eran del Rey de Portugal, antes eran mias é yo vasallo de V.A.» Navarrete. Colección de los viajes 4. P. 125.

«Llamando gente para prender al Capitán portugués que levantaba banderas del Rey de Portugal». Navarrete. Colección de los viajes 4. P. 125.

«Me parece cosa muy agena de V.A. ser maltratados los hombres que dejan su reino y naturaleza por le servir en cosa tan señalada». Navarrete. Colección de los viajes 4. P. 126.

«Me placia puesto que me era afrenta hacerlo por estar alli presente un caballero del Rey de Portugal, que por su mandado vino á esta ciudad á contratar conmigo que volviese á Portugal». Navarrete. Colección de los viajes 4. P. 125.

«Cuan feo era receber hum Rei os vasalos de outro… que era cousa que entre caballeiros se nam acostumraba». Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley, Appendix, i.

«Mais em cousa que lhe tam pouco inportaua e tam incerta e que muitos uasalos e omens tinha pera fazer seuos descobrimentos quando fore tempo e nam e os que de uosalteza uinham descontentes». Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley, Appendix, i.

«Fazer crer a el Rei que ele nom eraua nisto a uostalteza porque nom mandaua descobrir sénam dentro no seu lemite». Pigafetta. First Voyage. Ed. Stanley, Appendix, i.

«Del bachiller no se haga caso; duerme poco, y anda casi fuera de seso». Navarrete, Colección de los viajes, 4. Р.123.

«He sabido que vos teneys alguna sospecha, que del armada que mandamos hazer para yr a las Indias, de que van por capitanes Hernando de Magallanes y Ruy Faleiro, podria venir algun prrejuizio a lo que vos pertenece de aquellas partes… el primer captulo y mandamiento nuestro, que llevan los dichos capitanes, es que guarden la demarcacion, y que no toquen en ninguna manera, y so graves penas, en las partes y tierras y mares qie por la demarcacion a vos estan senaladas». Ramos Coelho. Alguns documentos. P. 422–423.

Gil. Magallanes y Sevilla. P. 52; Garcia. Viagem. P. 155–158.

«Viendo ocasion oportuna para hacer lo que mandó V.A. fuime á la posada de Magalheas [sic], y halléle componiendo vituallas, conservas, etc., y le dije que aquello me parecia conclusion de su mal propósito, é porque esta seria la última vez que como su amigo y buen portugés le hablaria, pensase bien el yerro que iba a hacer».

Косвенная речь (лат.).

«Dijome que era punto suyo seguir lo empezado. Acudí que no era honra lo que se ganaba indebidamente; que hasta los castellanos le miraban como ruin y traidor contra su patria. Respondió que él pensaba en su viage hacer servicio á V.A. y no tocar en cosa suya. Dígele que bastaba descubrir la riqueza que ofrecia en demarcacion de Castilla para hacer un gran daño a Portugal… No sabia causa por dejar al Rey de España que tanta merced le habia hecho. Dígele que por hacer lo que debia y no perder su honra, y que pesase su venida de Portugal que fue por cien reis mas al año d moradia que V.A. dejó de darle por no quebrantar su ordenanza».

«Que mais queria veer que os regimentos e Ruy Faleiro que dezia abiertamente que no avia de navegar ao sull ou non hira na armada, e que ele cuidara que hia por capitao mor e qu eu sabia que avia outros mandados en contraio os quaes ello no saberia senao a tempo que non rremedear su onrra, e que non curasse do mell que lhe punha pellos beiços do bispo de Burgos».

«Qué no dejaria la empresa sino en caso de faltarle á algunas de las cosas capituladas; y ntonces queria saber qué mercedes le prometía V.A.».

«E que me desse carta para vossa alteza e que eu por amoor dele yria a vossa alteza a fazer seu partido, porque eu non tinha nenhum rrecado de vosa alteza para en tall entender somente falava o que me pareçia como outras vezes lhe avia falado. Dyseme que non me dezia nada ate veer o rrecado que o correo trazia».

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 153–154: Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley, Appendix, iii—xi.

Fernández de Oviedo G. Historia natural y general de las Indias occidentales / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 9.

«Todo o que fingia que sabia era por hum spirito familiar». Lopes de Castanheda F. História do descobrimento e conquista da India pelos portugueses, 7 vols. Lisbon: Rollandiana, 1833, 6. P. 9 (bk. 6, chaP. 6).

«Por quanto yo tengo por çcierto, segund la mucha informaçcion que he havido de personas, qie por esperiençia lo han visto, que en las islas de Maluco ay la espeçiairia, que principalmente ys a buscar com esa dicha armada, e mi voluntad es que derechamente sigais el viage a las dichas islas… para que, antes e primero que a otra parte alguna, vais a las dichas islas de Maluco, sin que aya ninguna falta». Ramos Coelho. Alguns documentos. P. 430.

Thomaz L. F. F. R. As cartas malaias de Abu Hayt, Sultão de Ternate, a El-Rei de Portugal // Anais de história de Alémmar, 4. 2003. P. 416–421; Documentação para a históra das missões do padroado português do Oriente, 1 / Ed. A. Basílio de Sá. Lisbon: Agência Geral do Utramar, 1954. P. 85–87, 113–115. Благодарю профессора Санджая Субрахманьяна за предоставленный экземпляр этой работы.

Bernabéu Albert. Magellanes. 129–133.

«En una isla grande llamada Seilani, la cual es habitada y tiene oro en ella, y la costeamos, y fuimos al Oessudoeste a dar en una isla pequeña, es habitada y llamse Mazava, y la gente es muy buena. Allí pusimos una cruz encima de un monte, y de allí nos mostraron 3 islas a la parte del Oessudoeste, y dicen que hay mucho oro, y nos mostraron cómo lo cogían y hallan pedacicos como garbanzos y como lentejas. Esta isla está en nueve grados y dos tercios de la parte del Norte». Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas / Trans. C. Bernal, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/el-derrotero-defrancisco-albo-en-la-octava-entrega-de-los-documentos-para-el-vocentenario/, 14.

«Que ninguno fuere osado, so pena de muerte, de rescatar oro, ni tomar oro, porque quería despreciar el oro… que los rescates se asentaban todos en el libro del contador o del tesorero, después que este testigo fue Capitán e tesorero». Sola V. M. de. Juan Sebastián de Elcano. Bilbao: Caja de Ahorros, 1962. P. 608–609.

Descripción de los reinos, puertos e islas que hay desde el Cabo de Buena Esperanza hasta los Leyquios / Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921. P. 192.

Calderón E. El rey ha muerto. Madrid: Cirene, 1991. P. 11–17.

Soler I. Magallanes y el dibujo del mundo // Anais da história de alem-mar 20. 2019. P. 21.

«No faltó ninguno tan aparejado para se informar de lo que Magallanes y Faleiro querían como a Juan de Aranda». Gil Fernández J. Magallanes, de Sevilla a Valladolid // Congreso Internacional de historia: «Primus Circumdedisti Me» / Ed. C. Martínez Shaw. Madrid: Ministerio de Defensa, 2018. P. 79–94.

«Yo les ayudé en hacer relación de lo que yo sabía de la abilidad de sus personas e del sentimiento que de su venida abía en Portugal». Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. / Ed. J. T. Medina. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 1. P. 21–53.

Ramos Pérez D. Magallanes en Valladoid: La capitulación // A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 179–241.

López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 40v, facs. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

Gómara. Historia general, fol. 40v; Navarrete. Colección de los viajes, 4. lxxxv.

«Ya no estaréis quexosos de lo que tengo escripto al gran chanciller; antes por ello e por lo que yo faré en dezir a Su Alteza lainformación que de vos tengo de Portugal, me devriades de dar parte del bien que Dios vos fiziesse». Ramos Pérez D. Magallanes en Valladolid. P. 209.

Ramos Pérez D. Magallanes en Valladolid. P. 210–211.

«Si le querían satisfacer algo por el trabajo que avía rescebido e ayuda que les avía dado, que se lo ternía en merced». Ramos Pérez D. Magallanes en Valladolid. P. 211.

«De todo el provecho e interese que oviéremos del descubrimiento de las tierras e islas que, plaziendo a Nro Sñr, hemos de descubrir e de hallar en las tierras e límites e comarcaciones del rey don Carlos, nro sñr, que vos ayais la octava parte». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 208.

Opus epistolarum, February 4, 1518 // Petrus Martyr Anglerius. Opus epistolarum / Ed. C. Patin. Amsterdam: Elsevir, 1670. P. 335.

Ramos Pérez D. Magallanes en Valladolid. P. 221–222.

«Había por ventura dejado cerradas y distinguidas las aprtes orientales de los occidentales, en tal manera que no se pudiese navegar ni pasar de las unas a las otras partes. O que por ventura, aquella gran tierra firme. era tan perpetua y sinfin que apartaba, determinaba y distinguía los mares occidentales de los orientales, de forma que de ninguna manera se pudiese pasar ni navegar por allí hacia el Oriente». Ramos Pérez. Magallanes en Valladolid. P. 229.

Peter Martyr. Cartas sobre el Nuevo Mundo / Trans. J. Bauzano (Madrid: Polifemo, 1990), 98 (eP. 634).

Gil J., «Magallanes en Sevilla», in Magallanes y Sevilla, ed. E. Vila Vilar (Seville: Universidad de Sevilla, 2019). P. 88.

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde. Brussels: Hayez, 1911. P. 210.

Medina. Colección de documentos inéditos, 2. P. 38.

«Dezia sienpre Juan de Aranda que demandaban mucho, y por su causa bolvieron a demandar mucho menos de lo que tenían determinado de demander». Medina. Colección de documentos inéditos, 1. P. 55.

Medina. Colección de documentos inéditos, 1. P. 55.

«Escogendo primer V.A. las seis, y que despues ente todas las otras nosotros podamos tomar las dos mejores que nos pareciere, de las cuales V.A. nos dará el Señorío con todo lo que al presente y adelante rentasen, y con todo el trato, i que V.A. no haya mas derechos de diez por ciento de lo que nos rentare». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 114.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 118.

«En las dichas tierras é islas que descubrierdes… que… os acaten é cumplan vuestros mandamientos, so la pena ó penas que vosotros de nuestra parte les pusierdes é mandardes poner». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 121–122.

«Nombremos un factor é tesorero é contador y escribanos de las dichas naos que lleven é tengan cuenta é razon de todo é ante quien pase é se asiente todo lo que de la dicha Armada se hobiere». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 127.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 127–128.

Denucé J., Magellan, la question. P. 220.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. lxxxi.

«El cual descubrimiento habeis de hacer, con tanto que no descubrais ni hagais cosa en la demarcacion é límites del serenísimo Rey de Portugal, mi muy caro y muy amado tio é hermano, ni en perjuicio suyo, salvo dentro de los límites de nuestra demarcación». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 117–119.

«Tan poca antidad no bastará para cargar las naves de especerías». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 124–127. О распределении см. Gil. Magallanes en Sevilla. P. 56.

Sardone S. El ‘Maluco’: La financiación de las expediciones, 1518–1529 // Martínez Shaw. Congreso Internacional de historia. P. 225–257 вносит некоторые изменения в цифры, представленные в Diáz-Trechuelo L. La organización del viaje magallánico: Financiación, engaches, acopios y preparativos // Teixeira da Mota. Viagem. P. 267–314.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 9.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 179; Denucé J. Magellan, la question. P. 207.

Díaz-Trechuelo. Organización del viaje magallánico. P. 274.

«Por cuenta del capitán Juan Sebastián Elcano, cuyo solar es en Aya». Fernández Vial I. La nao Victoria // Sociedad Geográfica Española 64. September—December 2019. P. 56.

Fernández Vial I. “Nao Victoria,” 54–65; Francisco Fernández González, «Los barcos de la armada del Maluco», in Martínez Shaw, Congreso Internacional de historia. P. 177–182.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 162–179.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 130–152.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 182–188.

López-Ríos Fernández F. Medicina naval española: En la época de los descubrimientos. Barcelona: Labor, 1993.

López-Ríos Fernández F. 4. P. 8.

Destombes M. The Chart of Magellan // Imago Mundi 12. 1955. P. 65–88; Kagan R. L, Schmidt B. Maps and the Early Modern State: Official Cartography // The History of Cartography, vol. 3, Cartography in the European Renaissance / Ed. D. Woodward. Chicago: University of Chicago Press, 2007. P. 669; Sollewijn

Gelpke J. H. F. Afonso de Albuquerque’s Pre-Portuguese ‘Javanese’ Map, Partially Reconstructed from Francisco Rodrigues’ Book // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde 151. 1995. P. 76–99.

Morison S. E. The Southern Voyages, vol. 2 of The European Discovery of America. Oxford: Oxford University Press, 1974. P. 343.

Alvares в Pigafetta A. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874, Appendix, x.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 179–182.

Vila Vilar E. Los vínculos de Magallanes con Sevilla: Amigos, enemigos y devociones // Vila Vilar. Magallanes y Sevilla. P. 146.

Carta de [Juan Rodríguez] Serrano, Andrés de San Martín, Juan Rodríguez Mafra y Vasco Gallego al rey Carlos I, solicitando un aumento de sueldo durante el tiempo que durara la expedición a la Especiería, June 30, 1519, Portale de Archivos Españoles (PARES), http://pares.mcu.es/ParesBusquedas20/catalogo/description/122218 (письмо [Хуана Родригеса] Серрано, Андреса де Сан-Мартина, Хуана Родригеса Мафры и Васко Гальего королю Карлосу I с просьбой о прибавке жалованья во время экспедиции к островам Пряностей от 30 июня 1519 года).

Medina J. T. Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 2. P.198–217 приводит два примера соответствующих документов; другие изданы в Autos de herederos de Martín Méndez, 1533, PARES, http://pares.mcu.es/ParesBusquedas20/catalogo/show/122246.

Díaz-Trechuelo. Organización del viaje magallánico. P. 286–287.

Morison. Southern Voyages. 339. Однако в этой работе представлен скорее взгляд Магеллана, чем объективные факты.

«Por por servir a su Alteza… como su Alteza lo manda por su carta… e como de antes su Alteza lo tenia mandado por las provisiones e instrucciones quel dicho Juan de Cartagena tiene de su Alteza». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 156.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P.156–162.

Teixeira da Mota A. O ‘Regimento de altura de Leste oeste’ de Rui Faleiro // Boletim geral do Ultramar 28. 1953. P. 163–171.

Lopes de Castanheda F. História do descobrimento e conquista da India pelos portugueses, 7 vols. Lisbon: Rollandiana, 1833, 6. P. 13–14 (bk. 6, chaP. 7).

Randles W. G. Spanish and Portuguese Attempts to Measure Longitude in the Sixteenth Century // Boletim da Biblioteca da Universidade de Coimbra 39. 1984. P. 143–160.

Medina. Colección de documentos inéditos, 1. P. 327.

Alvares в Stanley. First Voyage. Appendix, xliii.

Vázquez Campos B., Bernal C., Mazón T. Traducción al castellano y comentarios del documento «Auto das perguntas que se fizeram a dois Espanhois que chegaram à fortaleza de Malaca vindos de Timor na companhia de Álvaro Juzarte, capitão de um junco» // June 1, 1522, Archivo Nacional de Torre do Tombo. Lisboa. Идентификационный код PT/TT/CC/2/101/87, без даты перевода, 3d34c7df-4aea-4cd8–8436–9739d0131801.filesusr.com/ugd/9a00c3_7a2f3072785a4510881dc0f746672476.pdf, n11.

«Tienen muchos portugueses para llevar consigo cada uno, y porque paresce que seria inconveniente esto, yo vos mando que luego por la mejor manera que os paresciere hableis á los dichos maestres capitanes que no lleve cada uno mas de hasta cuatro ó cinco personase, é los demas que tomaren para llevar los dejen é despidan, é vosotros proveed como en ninguna manera otra cosa se haga; pero esto se ha de hacer con toda la mejor disimulacion que ser pueda». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P.159.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 285.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 153.

«Asimismo he sabido que en la dicha Armada estaban tomados diez é seis ó diez é siete portugueses, que son todos grumetes, y que al tiempo que se tomaron fue con necesidad que habia de gente; é que agora hallan hartos grumetes é gente: yo vos mando que hagais que se tomen otros grumetes… ni otra gente extrangeira mas de la que os tengo escrito, que vaya para acompañar los capitanes… porque mi intincion es que se guarde lo que los católicos Reyes mis señores, que hayan gloria, tienen mandado». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 129.

«E que si otra cosa S.A. o los del su consejo mandasen en contrario de dicho regimiento é captulacion que é no lo guardaria». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 158.

Vila Vilar. Vínculos de Magallanes. P. 147.

Denucé J. Magellan, la question. P. 221.

Aguinagalde F. de B. ¿Qué sabemos realmente de Juan Sebastián de Elcano? // In medio orbe: Sanlúcar de Barrameda y la I vuelta al mundo / Ed. M. J. Parodi, 2 vols. Seville: Junta de Andalucía, 2016–2017, 1. P. 25–37; «El archivo personal de Juan Sebastián de Elcano» в Parodi. In medio orbe, 2. P. 79–93.

«Por los servicios que me ha hecho y porque ruegue a Dios por mi ánima». Testimonio del testamento que otorgó Fernando de Magallanes en los Alcázares Reales de Sevilla, August 24, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/10.ICSevilla2019_Testamento-de-Magallanes-g15.pdf, 5.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 130; Morales Padrón F. Las instrucciones a Magallanes // Teixeira da Mota. Viagem. P. 243–263.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. Appendix, xii.

«Hareis todos juntamente vuestro camino, con la buena ventura, á la tierra que nombraréis á los otros Capitanes é Pilotos». Navarrete. Colección de los viajes. P. 132–133.

«Primero que salgais del rio de… Sevilla, o despues de salidos dél, llamareis los Capitanes, Pilotos, é Maestres; é darles heis las cartas que tenéis hechas para hacer el dicho viage, é mostrarles la primera tierra que esperáis ir a demandar, porque sepan en que derrota está para la ir a demander». Navarrete. Colección de los viajes, iv, 4. P. 131.1.

«Asimismo ya sabeis como los dichos Capitanes han de declarar la derrota que han de llevar en el dicho viage: Yo vos mando que la recibais dellos por escrito, é conforme á ella hagais vosotros é los dichos Capitanes una instruccion en que se declare la dicha derrota con todos los regimientos de altura que los dichos Capitanes saben para el dicho viage, é lo mostreis todo á los Pilotos que han de ir en la dicha Armada, é deis á cada uno treslado de la dicha instrucción». Navarrete. Colección de los viajes. 4. P. 131–132.

«No consintais que se toque, ni descubra tierra, ni otra cosa entro en los límites del serenísimo Rey de Portugal». Navarrrete. Colección de los viajes, 4. P. 129–130.

«É cuando llegardes á ella saldrieis en tierra é porneis un padrón de nuestras armas». Navarrrete. Colección de los viajes, 4. P. 132.

«De la demarcacion de entre estos Reinos é los de Portugal». Navarrrete. Colección de los viajes, 4. P. 132.

The Philippine Islands, 1493–1898, 55 vols. / Ed. E. H. Blair, J. A. Robertson. Cleveland, OH: Clark, 1903–1909, 1. P. 279; Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 132–133.

«E cuando con la buena ventura llegardes á las tierras é islas adonde hay las especerias, hareis asiento de paz é trato con el rey o señor de la tierra, como vierdes ques mas nuestro servico é provecho; y porque en esto Yo creo que hareis todo lo que cumple á nuestro servicio, no vos limitamos cosa ninguna, porque bien creemos que terneis habilidad para lo hacer por la espiriencia que ya teneis de las semejantes cosas». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 134.

«É seyendo la tal tierra poblada, procuraréis de hablar con la gente della… é terniendo vos habla, procurareis de saber que manera esla que tiene é si en la tierra hay cosa de que nos podamos aprovechar». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 133.

«Y en señal de paz é seguridad della le diréis, como tenemos por costumbre mandar poner un patron de nuestrs armas en la tierra, en señal de seguridad, é encuanto por él é por los suyos fuere guardado el dicho patron». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 134.

«É que haciéndolo les tomarán sus naos é haciendas é captivaran sus personas». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 136.

«Es bien que sean de vos bien tratados, declarándoles la razon por qué tomais las naos, ques por ser de gentes con quien no queremos tener paz ni trato». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 135.

«Por donde podrán conocer que nuestra voluntad no es hacer mal á los que con nos quisieren tomar asiento de paz é trato de mercaderías». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 135–136.

«Serán tomados de buena guerra… é si necesario fuese usar con ellos alguna crueldad, lo podreis hacer moderadamente por dar ejemplo é castigo á otros». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 136.

«É puesto que dellos por alguna manera alguna persona de los vuestros resciban algund desaguisado, no sean de vosotros maltratados». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 136.

«E lo principal que vos encomendamos es que en cualquier cosa que con los indios contratardes se les mantenga é guarde toda verdad, é por vos no sea quebrado, é aunque no lo hayan seido trabajad por venir en concordia; é no habeis de consentir en ninguna manera que se les haga mal ni daño… é mas se gana en convertir ciento por esta manera que mil por otra». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 139.

«E porque algunas de las personas que van en la dicha armada les parecerá ser mucho el tiempo que habeis andado sin hallar nada, notificáldes… que mientras el mantenimiento tovieren en abundancia, ninguno sea osado á hablar… en el dicho viaje ni descubrimiento, estar mucho tiempo ni poco, sino que dejen hacer á los que llevan cargo dél». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 142.

Denucé J. Magellan, la question. P. 215.

Manoel Noronha J. Algumas observações sobre a naturalidade e a família de Fernão de Magalhães // O Instituto 77. 1921. P. 41–45; Gil J. El exilio portugués en Sevilla de los Braganza a Magallanes. Seville: Cajasol, 2009. P. 180–182.

«Si fallesciere en esta cibdad de Sevilla que mi cuerpo sea enterrado en el monasterio de Santa María de la Victoria, Triana». Testimonio del testamento que otorgó Fernando de Magallanes en los Alcázares Reales de Sevilla, August 24, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, transcribed by Cristóbal Bernal, 2019–2022, http://civiliter.es/biblioteca/ICSevilla2019_Testamento%20de%20Magallanes%20(g15). pdf, 3.

Gil. Exilio portugués. P. 426–430.

Morison. Southern Voyages. P. 317, 351–352.

«Para que antes e primero que otra parte alguna vais a las dichas islas de maluco… e despues de fecho esto se podra buscar lo demas que convenga conforme a lo que llevais mandado». Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. Appendix, xii.

The Rule of the Blessed Raymond du Puy. London: Grand Priory of England, 2020. P. 13.

Borja Aguinagalde F. Las dos ‘cartas’ que escribió el capitán Juan Sebastián de Elcano a su regreso // La primera vuelta al mundo: Edición conmemorativa del V Centenario del viaje de Magallanes y Elcano, 1519–1522. Madrid: Taverna, 2019. P. 171.

Pigafetta A. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto, Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 28.

Pigafetta A. Relazione del primo viaggio attorno al mondo / Ed. A. Canova. Padua: Antenore, 1999. P. 30.

Pigafetta A. The First Voyage around the World (1519–22): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta. Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995, xix—xxiv, xliv—xlviii.

Там же, xlv.

«Le grande et stupende cose del mare Oceano… far experientia di me et andarea vedere quelle cose… et potessero parturirmi qualche nome apresso la posterità». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto, 51, и First Voyage / Ed. Cachey, 4.

Fernández-Armesto F. Introduction to Alvise da Mosto, Questa e una opera necessaria tutti li naviganti. New York: Scholars’ Facsimiles, 1992.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 134–135.

«Non oro nè argento, ma cose da essere assay apreciate da un simil signore». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 112, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 123.

Alessandrini N. Antonio Pigafetta, cavaleiro do mar oceano: uma resonstrução biografica // Anais de história de além-mar, 20. 2019. P. 72. Благодарю профессора Санджая Субрахманьяна за предоставленный экземпляр этой работы.

«Metendo li piedi sopra una antena per descendere ne la mesa di garnitione, me slizegarono li piedi, perchè era piovesto, et cosi cascai nel mare, che ninguno me viste, et, essendo quasi sumerso, me venne ne la mano sinistra la scota de la vella magiore, che era ascosa ne l’acqua; me teni forte e comensai a gridare, tanto che fui aiuto con lo batelo. non credo ià per mey meriti, ma per la misericordia di quella fonte de pietà, fosse aiutato». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto, 71, и First Voyage / Ed. Cachey, xviii.

Все переводы Пигафетты на английский язык принадлежат Кэчи, если не указано иное. Единственное исключение – как будет отмечено в дальнейших ссылках, я опирался на транскрипцию рукописи, с которой Кэчи работал в Библиотеке Амброзиана: она, как считается, снята самим автором и, согласно мнению большинства ученых, в наибольшей степени отражает представления самого Пигафетты: Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. Когда у меня не было под рукой этого труда, я полагался на перевод Кэчи, дополнительно его сверяя. Кэчи со свойственной ему скромностью называл свой перевод модификацией работы Magellan’s Voyage round the World / Ed. J. A. Robertson. Cleveland, OH: Clark, 1906, каковой я не пользовался, за исключением примечаний Робертсона. Транскрипция Да Мосто в незначительной степени отличается от более позднего варианта А. Кановы (Pigafetta. Relazioni del primo viaggio), к которой я имел лишь эпизодический доступ. Проект нового издания недавно представил на своем сайте доктор К. Йостманн. История текста и попыток его редактирования и перевода освещена в: McCarl C. The Transmission and Bibliographic Study of the Pigafetta Account: Synthesis and Update // Abriu 8. 2019. P. 85–98.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 4, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 51.

Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4. P. 209–247. Сомнения, высказанные по поводу подлинности текста (Nunn G. E. Magellan’s Route in the Pacific // Geographical Review 24. 1934. P. 615–33), кажутся надуманными или фантастическими. Если не указано иное, я опираюсь на Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/8.ICSevilla2019_Derrotero-de-Francisco-Albo-f15.pdf.

Medina J. T. El descubrimiento del Océano Pacífico: Hernando de Magallanes y sus compañeros. Santiago: Elzeviriana, 1920. P. 60.

Varela C. Los cronistas del viaje de Magallanes y Elcan // Congreso Internacional de Historia: «Primus Circumdedisti Me» /Ed. C. Martínez Shaw. adrid: Ministerio de Defensa, 2018. P. 257 ff.; Peragallo P. Sussidi documentari per una monografia su Leone Pancaldo, Raccolta di documenti e studi pubblicati dalla R. Commissione Colombiana. Rome, 1894. P. 284–289; Donattini M. Dizionario biografico degli Italiani 80. 2014. s.v. Pancaldo.

Navigationi et viaggi, 3 vols. / Ed. G. B. Ramusio. Venice: Giunti, 1563–83, 1. P. 222–223.

«Mettemmo nome stretto della Vittoria perche la nave Vittoria fu la prima che lo vidde; alcuni le dissero il stretto de Magiglianes perch’il nostro capitan o si chiamava Fernando di Magiglianes». Ramusio. Navigationi et viaggi, 1. P. 222–223.

Мартен Герр – французский крестьянин XVI в., чью личность присвоил авантюрист Арно дю Тиль, три года проживший с женой Герра в его отсутствие и под его личиной. История получила известность благодаря Александру Дюма, использовавшему ее в романе «Две Дианы».

Benites M. J. Palabras pulverizadas: El relato de Ginés de Mafra sobre la travesía de Magallanes-Elcano // Bibliographia americana 15. 2019. P. 21–29.

«Este Ginés de Mafra conservaba, escrito de su mano, una relación de todo lo que había pasado en el viaje de Magallanes, del que había sido testigo. Lo remitió al autor conociendo que este último quería hacer un libro de todo esto». Benites. Palabras pulverizadas.

Blázquez y Delgado-Aguilera A. Libro que trata del descubrimento y principio del estrecho que se llama de Magallanes por Ginés de Mafra que se halló en todo y lo vio por vista de los ojos. Madrid: Torrent, 1920.

The Voyage of Ferdinand Magellan: From the Original Portuguese Manuscript in the University Library of Leiden, Netherlands / Ed. P. G. H. Schreurs. Tilburg: Schreuers, 1999; Garcia J. M. A viagem de Fernão de Magalhães e os portugueses. Lisbon: Editorial Presença, 2007. P. 195–209.

Aubin cf. J. Études magallaniennes // Le Latin et l’astrolabe, 2 vols. Paris: Centre Gulbenkian, 2000, 2. P. 584–585.

Colección general de documentos relativos a las Islas Filipinas existentes en el Archivo de Indias de Sevilla, publicada por la Compania General de Tabacos de Filipinas, 5 vols. Barcelona: Viuda de Tasso, 1918–1923, 5. P. 194–198; Aguinagalde F. B. El archivo personal de Juan Sebastián de Elcano (1487–1526), marino de Guetaria // In medio orbe: Sanlúcar de Barrameda y la 1 vuelta al mundo: Actas del II Congreso Internaciona sobre la 1a vuelta al mundo / Ed. M. J. Parodi, 2 vols. Seville: Junta de Andalucía, 2016, 1. P. 76. Запись сохранившегося рассказа Гомеса Мединой см. в: Carta de Gonzalo Gómez de Espinosa al Rey, fecha in Cochín a 12 de enero de 1525, dándole cuenta del viaje que hizo desde que salió de Tidori hasta su llegada allí despues de siete meses, January 12, 1525, https://3d34c7df-4aea-4cd8–8436–9739d0131801.filesusr.com/ugd/9a00c3_2817732d569243a2a31b17df363a574a.pdf, опубликовано Томасом Масоном.

Medina. Descubrimiento del Océano Pacífico. P. 291–294; As gavetas da Torre do Tombo / Ed. Arquivo Nacional da Torre do Tombo, 12 vols. Lisbon: Centro de Estudos Históricos Ultramarinos, 1960–1977, 4. P. 316–319, 7. P. 381–384.

«Mientras fue vivo Fernando de Magallanes este testigo no ha escrito cosa ningun porque no osaba, e despues que a este testigo eligieron por capitán e tesorero lo que pas’ó lo tiene escrito». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 285–295.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 285–295; Medina J. T. Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 1. P. 299–310.

Medina. Colección, 1. P. 323–330; Garcia. Viagem. 167–183; Documentaçã para a história das missões do padroado português do Oriente, 1 / Ed. A. Basílio de Sá. Lisbon: Agência Geral do Ultramar, 1954. P. 141–153. Благодарю профессора Санджая Субрахманьяна за предоставленный экземпляр этой статьи.

Baião A. A viagem de Fernão de Magalhães por uma testemunha presencial // Arquivo Histórico de Portugal 1. 1933. P. 276–281; Fernão de Magalhães, A primeira viagem à volta do mundo contada pelos que nela participaram / Ed. N. Águas. Lisbon: Europa-America, 1987. P. 187–197; Garcia. Viagem. P. 184–189. Прямые цитаты я брал из расшифровки: Auto das perguntas que se fizeram a dois espanhóis que chegaram à fortaleza de Malaca vindos de Timor na companhia de Álvaro Juzarte, capitão de um junco, June 1, 1522 // Arquivo Nacional Torre do Tombo, https://digitarq.arquivos.pt/details?id=3801974.

De Orbe Novo. Alcalá: Eguía, 1530, fols. 76–80, Dec. V, chaP. 7.

Transylvanus M. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola, de admirabili & nouissima Hispanorum in Orientem nauigatione. Rome: Calvi, 1524; я воспроизвожу перевод этого документа Стэнли в издании: Pigafetta A. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874, если не указано иное. Указывая страницы оригинального издания, я опираюсь на данные виртуальной библиотеки Гейла (Hesburgh Libraries, University of Notre Dame), просмотренной 27 января 2021 года: https://go-gale-com.proxy.library.nd.edu/ps/i.do?action=interpret&id=GALE%7CCY0102237937&v=2.1&u=nd_ref&it=r&p=SABN&sw=w.

Aguinagalde. Dos ‘cartas’. P. 169.

Leite de Faria F. As primeiras relações impressas sobre a viagem de Fernão de Magalhães // A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso lusoespanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigações Cientificas, 1975. P. 479–480.

«Asimismo se ha de poner a cuenta della lo que más gastó la persona que fué a Canarias de lo que se le dio para la ida y tornada a Castilla». Medina. Descubrimiento del Océano Pacífico. P. 108–109.

«Hareis todos juntamente vuestro camyno con la buena ventura a la tierra que nonbrareis a los otros captanes e pilotos» и «dar les eys las cartas que teneys hechas para hazer el dicho viaje» // Colección general de documentos relativos a a las Islas Filipinas, 2. P. 243, 245; Bernabéu Albert S. Magallanes: Del héroe al hombre // Magallanes y Sevilla / Ed. E. Vila Vilar. Seville: Universidad de Sevilla, 2019. P. 122–123.

«Entrambos juntamente habían de proveer en todas las cosas que fuesen necesarias; e que el dicho Fernando de Magallanes le decía, que no se había en aquello proveído bien, ni él lo entendía». Sola V. M. de. Juan Sebastián de Elcano. Bilbao: Caja de Ahorros, 1962. P. 608, 620; Bernabéu A. Magallanes. P. 123.

«Havendo deliberato il capitanio generale di fare cosi longa navigatione per lo mare Occeanno, dove sempre sonno inpetuosi venti et fortune grandi, et non volendo manifestare a niuno de li suoi el viagio, che voleva fare, açiò non fosse smarito in pensare de fare tanto grande et stupenda cosa». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 52, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 5.

«Dar fine a questo, que promise con iuramento a lo imperatore don Carlo re di Spagna». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 112.

«Per andare a scopriure la speceria ne le ysolle de Maluco». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 51.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 5, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 52.

«E la otra gente tenían miedo que los tomaría presos por los muchos portugueses e gente de muchas naciones que había en la armada». Navarrete. Colección de viajes, 4. P. 287.

Garcia. Viagem. P. 198.

Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra-firme de el mar occeano [sic], Dec. II, bk. 5, chaP. 10 / Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945, 3. P. 80, что подтверждается (а возможно, и навеяно) Лейденским манускриптом: «e o capitão-mor lhe respondeu que lhe não havia de dar conto de seu caminho e ele se fosse pera sua nau e seguisse seu farol, senão que o mandaria prender e castgar como revel». Garcia. Viagem. P. 198.

Garcia. Viagem. P. 108–126.

Wey-Gómez N. The Tropics of Empire: Why Columbus Sailed South to the Indies. Cambridge, MA: MIT Press, 2008.

Цитата из оперы Генри Перселла «Дидона и Эней».

«Molte gropade de venti impetuosi et correnti de acqua ne asaltaronno contra el viagio… et de queta sorte andavamo de mare in trrraverso fin che passava la grupada, perchè veniva molto furioso». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 54, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 8.

Хотспур – английский рыцарь и военачальник (1364–1403), персонаж пьес Шекспира «Ричард II» и «Генрих IV», известный своим горячим нравом.

«Benchè non sonno bonni da mangiare, se non li piccoli, et anche loro mal bonny». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 54 и First Voyage / Ed. Cachey. P. 8.

«E le privó de la capitanía e veeduría, e quísole echar desterrado en la costa de Brasil, y por ruego de los otros Capitanes no le echó entonces, e dióle preso a Gaspar de Quesada sobre su pleito homenaje para que le tuviese preso». Sola. Juan Sebastián de Elcano. P. 607; Bernabeu Albert. Magallanes. P. 124.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 9, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 59.

Дерево бразил – цезальпиния ежовая, или пернамбуковое дерево; известно ценной древесиной.

«Hay buena gente y mucha, y van desnudos, y contratan con anzuelos, y espejos y cascabeles por cosas de comer, y hay mucho brasil». Stanley. First Voyage. P. 193.

Fernández-Armesto F. The Stranger-Effect in Early Modern Asia // Itinerario 24. 2000. P. 80–103.

Helms M. W. Ulysses’ Sail: An Ethnographic Odyssey of Power, Knowledge, and Geographical Distance. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008, и Craft and the Kingly Ideal: Art, Trade, and Power. Austin: Texas University Press, 1993.

Mesoamerican Voices: Native-Language Writings from Colonial Mexico, Oaxaca, Yucatan, and Guatemala / Ed. M. Restall, L. Sousa, K. Terraciano. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 47–54, 64–96, 101–113.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 9.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 11; слова Айямонте приводятся в «Auto das perguntas», https://digitarq.arquivos.pt/details?id=3801974.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 76.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 192.

Justo Guedes M. «A Armada de Fernão de Magalhães e o Brasil», in Teixeira, Viagem, 361–377.

Medina. Descubrimiento del Océano Pacífico, 225.

«Ne davano per una acceta ho cortello grande una ho due de le sue figliole per schiave… Una iovene bella vene un dì ne la nave capitania… non per altro se non per trovare alguno recapito». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 56. (Последнее предложение отсутствует в русском переводе. – Пер.)

«Stando cossì et aspettando, butò lo ochio supra la camera del maistro et victe uno quiodo longo più de un dito, il que pigliando, con grande gentilessa et galantaria, se lo ficò a parte de li labri della sua natura, et subito bassa se partite». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 56, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 11–12, 138.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 55–56, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 10–11.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55. Gerbi A. Nature in the New World: From Christopher Columbus to Gonzalo Fernández de Oviedo. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1985. P. 106, цит. по: Pigafetta. First Voyage. Ed. Cachey. P. 135.

Fernández-Armesto F. Amerigo: The Man Who Gave His Name to America. New York: Random House, 2007. P. 100–102, 137–138.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55; The Image of the Black in Western Art, vol. 3, From the «Age of Discovery» to the Age of Abolition, Part 1: Artists of the Renaissance and Baroque / Ed. D. Bindman, H. Louis Gates Jr. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

Рус. перевод: Августин Аврелий. О граде Божием. Книга XVI. Глава VIII / Творения Блаженного Августина, епископа Иппонийского. Ч. 3–5. Изд. 2-е. Киев: Типография И. И. Чолокова, 1905–1910. Пер. Киевской духовной академии.

«Questi stavano con tanta contritione in genoquioni alsando la mane giunte che era grandissimo piacere vederli… Questi populi facilmente se converterebonno a la fede de Iesu Cristo». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 56, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 11–12.

St. Augustine. City of God 16.8, «Whether Certain Monstrous Races of Men Are Derived from the Stock of Adam or Noah’s Sons» // Select Library of the Nicene and Post-Nicene Fathers / Ed. Philip Schaff. Buffalo, NY: Christian Literature Publishing Co., 1887, vol. 2, https://oll.libertyfund.org/title/schaff-a-select-libraryof-the-nicene-and-post-nicene-fathers-of-the-christian-church-vol-2#lf1330–02_label_1353.

«Retulerunt autem… ut non modo nihil fabulosi afferre, sed fabulosa omnia alia veteribus authoribus prodita, refellere t reprobare, narratione sua viderentur». Maximilanus Transylvanus Cæsaris, 8; пагинация виртуальной библиотеки Гейла.

А не Пятидесятницы, как предлагал считать Абель Фабр в L’Iconographie de la Pentecôte // Gazette des Beaux-Arts 2. 1923. P. 33–42. Подробное описание можно будет прочесть в Fernández-Armesto F., Peterson J. Under the Angels (в печати).

Price M. L. Consuming Passions: The Uses of Cannibalism in Late Medieval and Early Modern Europe. London: Routledge, 2003.

«Non se mangiano subito, ma ogni uno taglia uno pezo et lo porta in casa metendolo al fumo; per ogni 8 iorni taglia uno pezeto, mangiandolobrutolado con le altre cose per memoria degli sui nemici». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 11.

Fernández de Oviedo G. Historia natural y general de las Indias occidentales / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 37–40.

Duker A. A. The Protestant Israelites of Sancerre: Jean de Léry and the Confessional Demarcation of Cannibalism // Journal of Early Modern History 18. 2014. P. 255–286; McGinness A. B. Christianity and Cannibalism: Three European Views of the Tupi in the Spiritual Conquest of Brazil, 1557–1563 // World History Connected 7, no. 3. October 2010, https://worldhistoryconnected.press.uillinois.edu/7.3/mcginness.html.

«Mangiano carnbe humana de li sui nemici, non per bonna, ma per una certa usanza». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55.

«Ricordandosi del suo figliolo, como cagnia rabiata li corse adosso et lo mordete in una spala». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55.

Sanday P. R. Divine Hunger: Cannibalism as a Cultural System. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 21–22, 69.

Fernández-Armesto F. Food: A History. London: Macmillan, 2004. P. 25–34.

Dalby D., Hair P. E. H. ‘Le Langaige du Brésil’: A Tupi Vocabulary // Transactions of the Philological Society 65. 1966. P. 61.

Léry J. de. History of a Voyage to the Land of Brazil / Ed. J. Waley. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 101.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 55–56, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 10–11.

Albo. Derrotero. 4n223.

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde. Brussells: Hayez, 1911. P. 263.

«Già se pensava che de qui se pasasse al mare de Sur». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 56, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 13.

Declaración de las personas fallecidas en el viaje al Maluco (del 20-XII-1519 al 29-VII-1522) // Documentos para el quinto ueltario de la primera uelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, December 20, 1519–July 29, 1522, записано Кристобалем Берналем, 2019–22, http://sevilla.2019–

2022.org/wp-content/uploads/2016/03/4.ICSevilla2019_Declaracionde-fallecidos-en-el-viaje-s14.pdf.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 57, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 14; Albo. Derrotero. P. 7.

Moreno F. P. Viaje a la Patagonia austral. Buenos Aires: Sociedad de Abogados, 1877. P. 23.

«In una hora cargasimo le cinque nave… Eranno tanti grossi che non bisogniva pelarli ma scortigarli». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 57. Цитируется в: Albo. Derrotero. 14n362.

Laguarda Trías R. El enigma de las latitudes de Colón. Valladolid: Universidad de Valladolid, 1974; Fernández-Armesto F. Columbus. London: Duckworth, 1996. P. 74–78, и Amerigo. P. 74–83.

Taylor E. G. R. A Log-Book of Magellan’s Voyage // Journal of Navigation 17. 1964. P. 83–87.

«Los otros Capitanes, juntamente con el dicho Cartagena, requerían al dicho Magallanes que tomase consejo con sus oficiales, e que diese la derrota a donde quería ir, e que no anduviese ansí perdido». Navarrete. Colección de viajes, 4. P. 287.

«E que no tomase puerto donde invernasen e comisen los bastimentos, e que caminasen hasta donde podiesen sufrir el frío para que si hobiese lugar pasasen adelante». Sola. Juan Sebastián de Elcano. P. 607; Bernabeu Albert. Magallanes. P. 124–125.

The World Encompassed / Ed. W. S. W. Vaux. London: Hakluyt Society, 1854. P. 56, 68–70.

Vaux. World Encompassed. P. 5.

Transylvanus M. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola, de admirabili & nouissima Hispanorum in Orientem nauigatione. Rome: Calvi, 1524. P. 13.

«Essendo l’inverno le navi intrarono in uno bon porto per invernarse». Pigafetta A. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto. Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 57, The First Voyage around the World (1519–1522): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 14, и Primo viaggio intorno al globo terracqueo / Ed. C. Amoretti. Milan: Galeazzi, 1800. P. 24. В этой главе перевод на английский мой и основан на издании Аморетти, которое я имел под рукой во время работы. Написание собственных имен в этом издании, мягко выражаясь, творческое, так что я сверял их по Pigafetto. Primo viaggio / Ed. Da Mosto, а свой перевод – с работой Кэчи.

Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/8.ICSevilla2019_Derrotero-de-Francisco-Albo-f15.pdf, 7.

López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 41v, facs. ed. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

«Yo he seguido la relaçion que Johan Sebastian del Cano me dió… é quasi la misma relaçion escribió el bien enseñado secretario de César llamado Maximiliano Transilvano». Fernández de Oviedo G. Historia natural y general de las Indias occidentales / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 15. Овьедо упоминает также о беседах с товарищем Элькано по экспедиции Эрнандо де Бустаманте (18, 23) и Гомесом де Эспиносой (32).

«De vetere atque aeterno Portugallensium atque Castellanorum odio Magellanum Portugalensem esse». Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 17; Pigafetta A. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874. P. 194.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Amoretti. P. 33, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 19.

Descripción de los reinos, costas, puertos e islas / Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921. P. 187.

Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra-firme de el mar occeano [sic] / Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945, 2. P. 235, 281–295. Dec. II, bk. 4, chaP. 10, and Dec. II, bk. 9, chaps. 10–15.

Авессалом и Амнон – сыновья библейского царя Давида. Затаив на Амнона обиду за то, что тот обесчестил их сестру Фамарь, Авессалом во время праздничного пира приказал слугам убить брата.

Zimmerman S. Food in the Movies. Jefferson, NC: McFarland, 2010. P. 244–264.

Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4. P. 302.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 187.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P.190.

«Hago saber quel dicho Domingo de Ramos, en la noche, primero dia del mes de Abril de este año de 1520 años, estando en mi cámara en la dicha nao, e reposada ya toda la gente, vino Gaspar de Quesada, capitan de la nao Concepcion, e Juan de Cartagena, armados con cerca de de treinta hombres armados todos, e se allegaron a mi cámara con las espadas sacadas, e me tomaron poniéndome las dichas armas en los pechos, e se alzaron con la nao, e me llevaron despues de tomado debajo de la cubierta e me metieron en la cámara de Berónio Guerra, escribano de la dicha nao, e me echaron los grillos e no bastó echar los dichos grillos, sino que me cerraron la puerta de la dicha cámara con un candado, e demas desto pusieron un hombre a la puerta para que la guardase». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 190.

«Q: ¿Quién aprueba eso? Priest: El profeta David. Q: No conocemos agora padre el profeta David». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 192.

«Requieros de parte de Dios e del Rey Don Carlos que vos vais a vuestr nao, porq no es este tiempo de andar con hombre armados porlas naos, y tambien vos requiero q soltéis nro capitán». 18. Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 192.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 136.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 191.

Declaración de las personas fallecidas en el viaje al Maluco, 20 декабря 1519 – 29 июля 1522 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wp-content/uploads/2016/03/4.ICSevilla2019_Declaracionde-fallecidos-en-el-viaje-s14.pdf.

«Grandísimo estrago en los mantenimientos sin haber peso ni medida sino todo abierto a quien lo quería tomar». Navarrete. Colección de viajes, 4. P. 191.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 197.

«E mataba la gente a palos e no les daba de comer». Navarrete. Colección de viajes, 4. P. 191.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 204.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 201–208.

El viaje de Magallanes según un testigo presencial / Ed. A. Baião // Revista chilena de historia y geografía 79–81. 1936. P. 31–41.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 36.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 37.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 190.

Чтобы приободрить остальных (фр.).

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 38.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 191.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 250.

В русском переводе этого фрагмента нет.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 16–17; Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 163.

Martyr P. Cartas sobre el Nuevo Mundo, fol. 77v. (Dec. V, chaP. 7) / Trans. J. Bauzano. Madrid: Polifemo, 1990.

Самый яркий случай такого смешения, который, возможно, послужил источником многих других (а также прочих ошибок, разошедшихся по интернету), содержится в: Bergreen L. Over the Edge of the World. London: Harper Perennial, 2003. P. 150.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 206, 276.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 14.

Barros J. de. Decadas da Asia, 24 vols. Lisbon: Regia Officina, 1777–1788, 5. P. 640, 657 (Dec. III, bk. 5, chaps. 9 and 10).

Laguarda Trías R. A. Las longitudes geográficas de la membranza de Magallanes y del primer viaje de circunnavegación // A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 158–160.

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde. Brussells: Hayez, 1911. P. 207, 270; Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 13 (см. также Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 189).

Laguarda Trías. Longitudes geográficas. P. 162; Cerezo Martínez R. Conjetura y realidad en la primera circumnavegación // Congreso de historia del descubrimient: Actas / Ed. C. Seco Serrano et al. Madrid: Real Academia de la Historia, 1992, 2. P. 137–192.

Laguarda Trías. Longitudes geográficas. P. 163.

О данных, доступных Эррере, см.: Ballesteros y Beretta A. Proemio // A. Herrera y Tordesillas, Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y Tierra firme del Mar Océano / Ed. A. Ballesteros y Beretta. Madrid: Real Academia de la Historia, 1936.

Herrera. Historia general / Ed. Gómez, 2. P. 285 (Dec. II, bk. 9, chaP. 14); Annular Eclipse of the Sun: 1520 October 11 // Astronomical Data Portal @ UK Hydrographic Office, дата доступа 30 августа 2020, http://astro.ukho.gov.uk/eclipse/0331520/.

Lopes de Castanheda F. História do descobrimento e conquista da India pelos portugueses, 7 vols. Lisbon: Rollandiana, 1833, 6. P. 13 (bk. 6, chaP. 7).

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 307.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 18; cf. Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 194.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 192.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 192–194; Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 15–18.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 34, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 20.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 16–17; cf. Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 192–193.

«Tantoque fore uberiora quanto maiora laboribus et periculis Caesari novum et incognitum Aromatum atque Auro divitem Orbem apperuissent». Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 17.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 17–18; cf. Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 193–194.

Barros. Decadas da Asia, 5. P. 634 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

Barros. Decadas da Asia. P. 633–634 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

Herrera. Historia general / Ed. Gómez, 2. P. 283–284 (Dec. II, bk. 9, chaP. 13); Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 291.

Herrera. Historia general / Ed. Gómez, 2. P. 283–284 (Dec. II, bk. 9, chaP. 13); Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 291. «El suelo es arenoso, arcilloso, y cubierto casi completamente de casajo; grandes cantidades de arbustos (inciensos, calafates, etc.) de hojas de distintos colores, armonizan el paisaje, y entre ellos, manchones con pasto amarillento de penaches plateadosle dan apariencia metálica que alegra el suelo. Este está surcado por infinidad de pequeñas sendas de guanacos, que facilitan la marcha a pie, pues los cactus, las espinas de los arbustos y la fabulos cantidad de cuevas de ctenomys cansan y maltratan cruelmente al caminante». Moreno F. P. Viaje a la Patagonia austral. P. 248.

«Haviendo tardado once dias llegaron tan desmejados que no los conocian». Herrera. Historia general / Ed. Gómez, 2. P. 283 (Dec. II, bk. 9, chaP. 13).

«Porque la Mar estaba tan alterada que era imposible andar por ella». Herrera. Historia general / Ed. Gómez, 2. P. 283 (Dec. II, bk. 9, chaP. 13).

«Dixeron los de la Nao perdida que havia treinta i cinco dias que no lo comian». Herrera. Historia general / Ed. Gómez, 2. P. 283 (Dec. II, bk. 9, chaP. 13).

«Le navi quasi persenno per li venti terribili, ma Dio et li Corpi sancti le aiutarono». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 60, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 20.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley, 4. P. 218.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 193; Albo. Derrotero. P. 7.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 191.

«Un dì a l’inproviso vedessemo uno homo, de statura de gigante, che stava nudo ne la riva del porto… Questo erra tanto grande che li davamo a la cintura». Pigaftetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 57, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 14.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 56, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 13.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 14; Pigafetta. First Voyage. Ed. Stanley. P. 5, 189–190.

Spanish and Portuguese Conflict in the Spice Islands: The Loaisa Expedition to the Moluccas / Ed. G. F. Dille. London: Hakluyt Society, 2021. P. 49.

Vaux. World Encompassed. P. 58–61.

The Admirable Adventures and Strange Fortunes of Master Anthony Knivet: An English Pirate in Sixteenth-Century Brazil / Ed. V. Kogut Lessa de Sá. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 132–133.

Hawkesworth J. An Account of the Voyages Undertaken by the Order of His Present Majesty for Making Discoveries in the Southern Hemisphere and Successively Performed by Commodore Byron, Captain Wallis, Captain Carteret, and Captain Cook… London, 1773. P. 27–28, 31–32.

Davies S. Renaissance Ethnography and the Invention of the Human. Cambridge: Cambridge University Press, 2016. P. 148–165.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 55, First Voyage / Ed. Cachey. P. 10, и First Voyage / Ed. Stanley. P. 5.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 5, Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 59, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 18–19; Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 14.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 190–191, Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 58–59, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 13–18.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 14; Pigafetta. First Voyage. Ed. Stanley. P. 190, Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 58, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 16.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola op.cit. P. 15; Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 191.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 58, и First Voyage. Ed. Cachey. P. 19.

Екатерина Валуа – дочь французского короля Карла VI, обручившаяся с английским королем Генрихом V.

Tehuelche // Endangered Languages Project, дата посещения 4 июля 2020, www.endangeredlanguages.com/lang/teh.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 64, и First Voyage / Ed. Stanley. P. 62–65; Fernández Rodríguez R., Regúnaga M. A. Patagonian Lexicography (Sixteenth—Eighteenth Centuries) // Missionary Linguistic Studies from Mesoamerica to Patagonia / Ed. A. Alexander-Bakkerus, R. Fernández Rodríguez, L. Zack, O. Zwartjes. Leiden: Brill, 2020. P. 236–259.

Voyage. Ed. Cachey. P. 19.

Spencer R. A. Harry Potter and the Classical World. Jefferson, NC: McFarland, 2015.

Vázquez F. Pantaleón. Venice: Niccolini di Sabio, 1534. P. 161.

«E cosa tan estraña de mirar: tomole en voluntad de lo llevar preso: e penso si lo pudiesse llevar en sus naos que le seria gran nora porque se señora Gridonia lo viesse». Vázquez. Pantaleón. P. 162.

«E sabed que el havia aquella condicion assi como el animal que lo engendro de ser muy ledo contra las mugeres». Vázquez. Pantaleón. P. 63.

Bernheimer R. Wild Men in the Middle Ages: A Study in Art, Sentiment, and Demonology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1952.

«Drizassemo una croce in segno dequesta terra, che erra del re de Spagna». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 60, и First Voyage / Trans. Cachey. P. 20.

Vaux. World Encompassed, xxx—xxxii, P. 62–63, 65–74.

de Barros J. Decadas da Asia, 24 vols. (Lisbon: Regia Officina, 1777–1788), 5:641 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

Laguarda Trías R. A. Las longitudes geográficas de la membranza de Magallanes y del primer viaje de circunnavegación // A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 167.

«Se non era el capitano gennerale, non trovavamo questo strecto, perchè tuti pensavamo et dicevamo como era serato tuto in torno». Pigafetta A. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto. Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 61 и The First Voyage around the World (1519–1522): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 21.

Descripción de los reinos, costas, puertos e islas / Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921. P. 193.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 62, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 23.

Barros. Decadas da Asia, 5. P. 641 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

См. примечания к гл. 6.

«Lo quale hodiava molto lo capitabo generale perchè, inanzi se facesse questa armata, costui era andato da lo imperatore per farse dare algune caravele per discovrire terra, ma, per la venuta del capitano gennerale, su magestà non le li dete». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 62, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 22.

Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4:lxxxii.

Herrera A. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra-firme de el mar occeano [sic] / Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945, 4. P. 283 (Dec. II, bk. 4, chaP. 9).

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 43.

Barros. Decadas da Asia, 5. P. 644–645 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

Barros. Decadas da Asia, 5:640–646 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 305–311; Medina J. T. Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 1. P. 323–330; Alguns documentos da Torre do Arquivo Nacional da Torre do Tumbo ácerca das navegações e conquistas portuguezas publicados por ordem do governo de sua majestade fidelissima ao celebrar-se a commemoração quadricentenaria do descobrimento da America / Ed. J. Ramos Coelho. Lisbon: Impresa Nacional, 1892. P. 464–478.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 62, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 21.

«Et cosi stando suspesi vedemo venire due navi con le velle pienne et con lae bandere spiegate verso de noi. essendo così vicine, subito scaricarono molte bombarde et gridi; poy tuti insieme rengratiando Ydio et la Vergine Maria andasemo a cercare più inanzi». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 62, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 22.

«Por albricias cuando saltaron en tierra y se descubrió el estrecho». Jiménez Abollado F. L. Ocasio Alonso, un marinero en la primera vuelta del mundo: Incidencias y vicisitudes de un superviviente // Naveg@mérica 23. 2019. P. 7, http://revistas.um.es/navegamerica.

Medina J. T. El descubrimiento del Océano Pacífico: Hernando de Magallanes y sus compañeros. Santiago: Elzeveriana, 1920. ccliv.

Fernández de Oviedo G. Historia natural y general de las Indias occidentales / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 38–39; Spanish and Portuguese Conflict in the Spice Islands: The Loaisa Expedition to the Moluccas / Ed. G. F. Dille. London: Hakluyt Society, 2021. P. 41.

Pigafetta. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874. P. 7.

Barros. Decadas da Asia, 5. P. 639 (Dec. III, bk. 5, chaP. 9).

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 43, 307.

«La cercassemo per tutolo streto fin in quella boca dove ella fugite». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 62, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 23.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 62.

«Una bandera in cima di alguno monticello con una lettera in una piniatella». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 62; перевод из Stanley, First Voyage. P. 60.

Morison S. E. The Southern Voyages, vol. 2 of The European Discovery of America. Oxford: Oxford University Press, 1974. P. 392.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 202.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 63.

Cervantes F. Conquistadors. London: Penguin, 2020. P. 82–83.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 206.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 202.

В русском переводе упоминаются три вида рыб-охотниц: дорадо, альбикор и бонито.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 63.

Иглы – известняковая геологическая формация на британском острове Уайт: три заостренных кверху белых скалы.

Кабельтов – морская мера длины. Один кабельтов равняется 185,2 км. – Прим. ред.

The Voyage of Captain John Narbrough to the Strait of Magellan and the South Sea in His Majesty’s Ship Sweepstakes, 1669–1671 / Ed. R. J. Campbell, P. T. Bradley, and J. Lorimer. London: Hakluyt Society, 2018. P. 274.

Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/8.ICSevilla2019_Derrotero-de-Francisco-Albo-f15.pdf, 8; Pigafetta. First Voyage. Ed. Stanley. P. 219, перевод отредактирован.

8. Беспрерывный ветер

Kirch P. V. L. On the Road of the Winds: An Archaeological History of the Pacific Islands before European Contact. Berkeley: University of California Press, 2000.

Needham J. Science and Civilisation in China, 7 vols. in 15 parts. Cambridge: Cambridge University Press, 1954–1998, 4 (pt. 3). P. 542; Finlay R. China, the West, and World History in Joseph Needham’s Science and Civilisation in China // Journal of World History 11. 2000. P. 265–303.

Bellwood P. The Polynesians: The History of an Island People. London, 1978. P. 39–44; Bellwood P. Man’s Conquest of the Pacific: The Prehistory of Southeast Asia and Oceania. Auckland: Collins, 1979. P. 296–303; Irwin G. The Prehistoric Exploration and Colonisation of the Pacific. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 7–9, 43–63.

Oliver D. L. Oceania: The Native Cultures of Australia and the Pacific Islands, 2 vols. Honolulu: University of Hawaii Press, 1989, 1. P. 361–422; Buck P. H. (Te Rangi Hiroa), Vikings of the Sunrise. New York: Stokes, 1968. P. 268–269.

А Maximilianus Transylvanus, Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola, de admirabili & nouissima Hispanorum in Orientem nauigatione (Rome: Calvi, 1524). P. 21.

Лигу обычно считают равной около 6 км (таким образом, 70 лиг – около 420 км), а 200 морских миль – 370 км.

Pigafetta. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto, Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 67, и The First Voyage around the World (1519–1522): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 27.

«Huc perpetuus cursus fuit neque ab eo unquam discessere nisi quantum tempestatum et ventorum vis aliquando aliorum declinare coegit». Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 21; Pigafetta A. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874. P. 197.

Descripción de los reinos, costas, puertos e islas / Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921. P. 196.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 65, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 26; Navigationi et viaggi, 3 vols. / Ed. G. B. Ramusio. Venice: Giunti, 1563–83. P. 222–223.

Nunn G. E. The Columbus and Magellan Concepts of South American Geography. Glennside, PA, private printing, 1932.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 66, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 27.

Ин. 3: 8.

Nunn G. E. Magellan’s Route in the Pacific // Geographical Journal 34. 1934. P. 615–663.

«I vero he bene pacifico, perche in questo tempo non havessemo fortuna». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 65, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 27.

Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/8.ICSevilla2019_Derrotero-de-Francisco-Albo-f15.pdf, 8–9.

«Auto das perguntas que se fizeram a dois espanhóis que chegaram à fortaleza de Malaca vindos de Timor na companhia de Álvaro Juzarte, capitão de um junco», June 1, 1522 // Arquivo Nacional Torre do Tombo, https://digitarq.arquivos.pt/details?id=3801974.

Имеется в виду песня 1946 г. «We Saw the Sea».

Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra-firme de el mar occeano [sic] / Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945, 4. P. 290 (Dec. III, bk. 9, chaP. 12).

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde. Brussells: Hayez, 1911. P. 298.

Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4. P. 218; Albo. Derrotero. P. 11.

Nunn. Magellan’s Route. P. 224.

В русском переводе эта фраза отсутствует.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 64, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 26.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 9.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 66–67, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 28.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 218. Albo. Derrotero. P. 9.

Nunn. Magellan’s Route. P. 615–663.

«Mucho mas cerca que por el cabo de Esperança… no muy lexos de Panama». López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 40v, facs. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 219.

Pigafetta. First Voyage, ed. Stanley. P. 9.

Lopes de Castanheda F. História do descobrimento e conquista da India pelos portugueses, 7 vols. Lisbon: Rollandiana, 1833, 6. P.16 (bk. 6, chaP. 8).

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 67, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 28.

Rodríguez González A. La expedición de Loaysa: una guerra en las Antípodas // V Centario del nacimiento de Andrés de Urdaneta: Ciclo de conferencias. Madrid: Instituo de Historia y Cultura Naval, 2009. P. 113; Andres de Urdaneta, El sueño de Cipango, accessed February 4, 2021, https://artsandculture.google.com/asset/el-sue%C3%B1o-decipango-andres-de-urdaneta/2AGNG61SRc3vMQ.

Хорас Уолпол (1717–1797) – английский писатель, основатель жанра готического романа. Термин «серендипность», предложенный им в 1754 г., восходит к древней притче «Три юноши из Серендипа» и означает интуитивную прозорливость.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 67, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 28, 150–151.

Nunn. Magellan’s Route. P. 630.

Wroth L. C. The Early Cartography of the Pacific // Papers of the Bibliographical Society of America 38. 1944. P. 207–227.

Yamamura K., Kamiki T. Silver Mines and Sung Coins // Precious Metals in the Late Medieval and Early Modern Worlds / Ed. J. F. Richards. Durham: University of North Carolina Press, 1983. P. 329–362.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 67, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 28.

«Mangiavamo biscoto, non piú biscoto ma polvere di quello con vermi a pugnate, perchè essi havevano mangiato il buono, puzava grandemente de orina de sorzi, et bevevamo hacqua ialla già putrifata per molti giorni, et mangiavamo certe pelle de bove, che erano sopra lántena mangiore, açiò che lántena non rompesse la sarzia durissime per il solle, piogia et vento. le lasciavamo per quatro ho cinque giorni nel mare et poi le meteva uno pocho sopra le braze et così le mangiavamo, et ancora assay volte segature de ase. li sorgi se vendevano mezo ducato lo uno, et se pur ne avessemo potuto havere». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 65, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 26.

Pigafetta. First Voyage. Ed. Cachey. P. 29.

Himmelman P. K. The Medicinal Body: An Analysis of Medicinal Cannibalism in Europe, 1300–1700 // Dialectical Anthropology 22. 1997. P. 183–203.

Simpson A. W. B. Cannibalism and the Common Law. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

«Cressivano le gengive ad alguni sopra li denti cosí de soto como des sovra che per modo alguno non potevano mangiare… per la grazia de Dio, yo non hebi algunna infirmitade». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 65, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 26–27.

Rogers R. F., Ballendorf D. A. Magellan’s Landfall in the Mariana Islands // Journal of Pacific History 24. 1989. P. 193–208.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 194.

«Y asi vimos muchas velas pequeñas que venian a nos, y andaban tanto que parecia que volasen, y tenían las velas de esteera hechas en triángulo, y andaban por ambas partes que hacían de la popa proa y de la proa popa cuando querían». Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 219; Albo. Derrotero. P. 13.

«Pensavano a li segni che facevano, non fossero altri homini al mondo se non loro». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 69, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 31.

«Sono como delfini nel saltar a l’acqua de onda in onda». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 69.

Albo. Derrotero. P. 13.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, First Voyage / Ed. Cachey. P. 29, и First Voyage / Ed. Stanley. P. 9.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 194.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 31.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 30.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 30.

«Quando ferivamo alguni de questi con li veretuni, che li passavano li fianqui da l’una banda al’altra, triravano il veretone mo di qua, mo di là, gardandolo, poi lo tiravano fuora maravigliandose molto, et cossì morivano». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 30.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 29.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 30.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P.169.

Scammell G. V. Indigenous Assistance in the Establishment of Portuguese Power in Asia in the Sixteenth Century // Modern Asian Studies 14. 1980. n119; Restall M. Seven Myths of the Spanish Conquest. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 139–143.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 5, 168.

Edgerton D. The Shock of the Old: Technology and Global History since 1900. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Headrick D. Power over Peoples: Technology, Environments, and Western Imperialism, 1400 to the Present. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 4.

Navarrete. Colección de los viajes. P. 167–168.

Фраза, начертанная на надгробии Кристофера Рена, архитектора лондонского собора Святого Павла, размещенном в самом этом соборе.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 29.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 10.

Мф. 7: 9–10.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. A. Da Mosto. P. 68, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 29.

Albo. Derrotero. P. 13.

Transylvanus. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola. P. 22; Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 198.

Blussé J. L. Kongkoan and Kongsi: Representations of Chinese Identity and Ethnicity in Early Modern Southeast Asia // Shifting Communities and Identity Formation in Early Modern Asia / Ed. J. L Blussé, F. Fernández-Armesto. Leiden: CNWS, 2002. P. 93–106.

«Y fuimos a dar en otra isla pequeña y allí surgimos… y esta isla se llama Suluan». Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/8.ICSevilla2019_Derrotero-de-Francisco-Albo-f15.pdf, 13.

Pigafetta. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto, Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 70, и The First Voyage around the World (1519–22): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 33.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 69, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 152.

Albo. Derrotero. P. 13.

Широко распространенное, но ошибочное мнение о том, что Альбо разместил Филиппины в португальской исключительной зоне, берет начало из редкой ошибки в работе Laguarda Triás R. A. Las longitudes geográficas de la membranza de Magallanes y del primer viaje de circunnavegación // A viagem de Fernão de Magalhães e a ques.tão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 169, где вычисления Альбо отнесены не к Севильскому меридиану, как на самом деле, а к Тордесильясскому и 106 ° расстояния от мыса Желанного в Магеллановом проливе превращаются в 160 °.

Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 70, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 33.

«Che niuno si movesse nè dicesse parolla alguna senza sua licentia». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 69, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 31.

В русском переводе эта ткань названа «демикотоном».

Аррак – пальмовое вино.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 31–33, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 69.

Pigafetta. The First Voyage round the World, by Magellan / Ed. H. E. J. Stanley, Lord Stanley of Alderley. London: Hakluyt Society, 1874. P. 10, Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 70, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 33–34.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 11.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 31, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 69.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 70, First Voyage / Ed. Cachey. P. 33, и First Voyage / Ed. Stanley. P. 11.

Hart D. V., Hart H. C. «Maka-andog»: A Reconstructed Myth from Eastern Samar, Philippines // Journal of American Folklore 79. 1966. P. 84–108.

«Nudi con tella de scorsa dárbore intorno le sue vergonie, se non alguni principali, con telle de banbazo lavorate ne i capi, con seda a guchia». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 70, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 34.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 70, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 34.

Tormo Sanz L. El mundo indígena conocido por Magallanes en las Islas de San Lázaro // A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 379–409; Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 67.

Medina J. T. Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 2. P. 295.

Medina J.T. Colección, 1. P. 211.

López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 43r, facs. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

«Perchè in questa parte li re sanno piú linguaggii che li altri». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 71, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 35.

«Una bara de oro grande et una sporta piena de gengero». Pigafetta. Primo viaggio /Ed. Da Mosto. P. 71, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 35.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 42, 50. «Lo capitano generale non volse se pigliasse troppo oro, perquè sarebe stato alguno marinaro che haverebe dato tuto lo suo per uno poco de oro, et haverla disconciato lo trafigo per sempre». Pigafetta. Primo viaggio /Ed. Da Mosto. P. 77.

Gómara. Historia general, fol. 43v.

«Iubet eum bono animo esse, si modo Christo devoveret protinus salutem et pristinum valetudinem recuperaturum». Transylvanus M. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola, de admirabili & nouissima Hispanorum в Orientem nauigatione. Rome: Calvi, 1524. P. 23; версия Овьедо практически идентична: Fernández de Oviedo G. Historia general y natural de las Indias / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 14.

Fernández de Oviedo. Historia general; Pigafetta. First Voyage / Ed. Stanley. P. 199.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 56.

Pigafetta. Primo viaggio /Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 55.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 72, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 38.

Этот фрагмент в русском переводе отсутствует.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 44, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 73.

Martyr P. Cartas sobre el Nuevo Mundo, fol. 78v / Trans. J. Bauzano. Madrid: Polifemo, 1990.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 76, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 49.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 72, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 36.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 38, 41, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 73, 75.

«Fece portare uno plato de carne de porco con uno vazo grande pienno de vino. bevevamo ad ogni boconne una tassa de vino; lo vino che li avansava qualche volta, ben che foscono poche, se meteva en uno vazo da per sì… inanzi che lo re pigliasse la tassa per bere, alzava li mani giunte al çielo et verso de nui, et quando voleva bere, extendeva lo pugnio de la mano sinistra verso di me (prima pensava me volesse dare un pognio) et poi beveva; faceva così yo verso il re. questi segni fanno tuti l’uno verso de l’altro, quando beveno. con quest cerimonie et altri segni de amistia merendasemo. mangiay nel vennere sancto carne per non potere fare altro». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 72, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 37.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 37, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 72.

«Otro día que era viernes de la Cruz, el señor de aquella isla vino ala nao y habló muy bien a Magallanes y a todos e hizo paces con ellos a la costumbre de la tierra, ques es sangrarse: del pecho ambos, echada en un vaso la sangre junta, revuelta co vino, bebe cada uno la mitad. Esto paresce que es ceremonia de Buena Amistad». Tormo Sanz. Mundo indígena. P. 407–408; Descripción de los reinos, costas, puertos e islas/ Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921. P. 198.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 36, 45, 67, 70; Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 71, 76, 83, 85.

«Andassemo in terra forse cinquanta huomini, non armati la persona, ma con le altre nostre arme, et meglio vestiti che potessemo. inanzi que arivassemo a la riva con li bateli forenno scaricati sei pezi de bombarde in segnio de pace. saltassmo in terra: le dui re abbrassarono lo capitano genrale et lo messeno in mezo di loro: andassemo in ordinanza fino al locho consacrato, non molto longi de la riva. Inanzi se comensasse la messa il capitano bagnò tuto el corpo de li dui re con hacqua moscada». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 72, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 39.

«Inanzi se comensasse la messa il capitano la bagniò con aliquante sue dame de hacqua rosa muschiata: molto se delectavano de talle odore». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 54.

«Se oferse a la messa: li re andoronoa bassiare la croce como nuy, ma non oferseno. quando selevava lo corpo de Nostro Signior stavano in genoquioni et adoravanlo con le mae giunte. le nave tirarono tuta la artigliaria in uno quando se levò lo corpo de Christo, dandoge lo segnio de la tera con li schiopeti». Pigafetta, Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 72–73, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 39.

«Che non ce fàcero Christiani per paura, nè per compiacerne, ma volontariamente». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 75, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 46–47.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 55, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78.

«Per sua utilità, perchè, se venissero algune nave de le nostre, saperianno, con questa croce, noi essere stati in questo locho, et non farebenno despiacere a loro nè a le cose et, se pigliasseno alguno de li soi, subito, mostrandoli questo segnialle, le lasserianno andare». Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 73, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 40.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 73, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 40–41.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 82–83, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 65–66; Tormo Sanz. Mundo indígena. P. 405.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 74, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 42.

«Li re tanto mangiorono et beveteno [sic] che dormitero tuto il giorno. alguni, per escusarli, dicero che havevano un pocho de malle». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 74, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 37–38, 41.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 47, 49; «assay belle et bianque, casi como le nostre, et così grande». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 76.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 79, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 58.

Этот фрагмент в русском переводе отсутствует.

Martyr P. Cartas, fol. 78v.

Tormo Sanz. Mundo indígena. P. 391; Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 104.

«Nel mezo dil fero è un buso per il quale urinano… Loro dicono che le sue moglie voleno cussì et, se fossero de altra sorte, non uzariano con elle». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 79, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 58.

«Sempre sta dentro fin que diventa molle, perchè altramenti non lo poriann cavare fuora». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 79, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 58.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 59. 57, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 79.

«Questi populi viveno con iustitia, peso et mesura; amano la pace, l’otio etla quiete». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 76, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 50.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 41, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 74.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 73–74, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 41.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 43, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 74.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 44, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 74.

Tormo Sanz. Mundo indígena. P. 409; «Cabezudo capitán». Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 198.

«Si bene si li fa, ben se à [sic], se male, male, et pegio como ànno a Calicut et a Malaca». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 75, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 44–46.

«Per lo habito che haveva, li prometeva che li dava la pace perpetua col re de Spagnia: resposero que lo simille prometevano». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 75–76, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 47.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 76, и First Voyage / Ed. Cachey, 49.

«Se non hobedivano al re como suo re, li farebe amazare et daia la sua roba al re». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 77, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 51.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 53.

«Cavòla sua spade, inanzi la ymagine de Nostra Donna, et disse al re, quando cossì se iurava, più presto doveriasi morire, que a romper uno simil iuramento… per questa ymagine, per la vita de l’imperatore suo signore et per il suo habito». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 54.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 54.

«Con tanto potere che lo faria lo magior re di quella parte». Pigafetta. Primo viaggio. Ed. Da Mosto. P. 77, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 51.

«Al capitán Magallanes cómo le mataron los indios; porque algunos de los que allá quedan, y en esta nao vienen, dicen que fue muerto de otra manera». Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4. P. 286.

Ibañez Cerdá J. La muerte de Magallanes // Teixeira. Viagem. P. 411–433.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 62, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 80–81.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 290.

Medina. Colección, 2. P. 450.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 52, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 77.

См. Jostmann C. Magellan oder Die erste Umsegelung der Erde. Munich: Beck, 2019. P. 230.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 200.

Martyr P. fol. 78v.

Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 78, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 53.

Phelan J. L. The People and the King: The Comunero Revolution in Colombia. Madison: University of Wisconsin Press, 1978. P. 83.

Navarrete. Colección de los viajes, 4. P. 294.

«Que no rescibiese pena dello, porque con el tiempo aquel rebelde se amansaría y que éllo procuraría porque era casado con su hermana». Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 193.

«Que le parecia que non tratase de aquella jornada, porque demás de que de ella no se seguia provecho, las naves quedaban con tan mal recado, que poca gente las tomaría; y que si todavía quería que se hiciese que no fuese, sino que envias a otro en su lugar». Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra-firme de el mar occeano [sic] /Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945. 5. P.19 (Dec. I, bk. 1, chaP. 4).

Medina. Colección, 2. P. 450.

Martyr P. Cartas, fol. 78v.

Blázquez y Delgado-Aguilera. Descripción. P. 202.

«Emquanto foè vivo não quis q o rey seu amigo lhe acudisse com a sua gente que para isso ahy tinh, dizendo que abastanão os christãos com o favor divino pa vencer toda aquella canalha». Ibañez Cerdá. Muerte de Magallanes. P. 426.

Fernández de Oviedo. Historia general, 2. P. 13; у него Магеллан упоминает «недавнюю» (pocos días antes) битву на Хувагане, где «двести испанцев обратили в бегство 300 000 индейцев» (dosçientos españoles avían puesto en fuga dosçientos y tres cientos mil indios (14), но при этом говорится (13), что остров Хувагана необитаем.

Mazón T. ¿Llegó Magallanes a saber de la conquista de México por Hernán Cortés? // Historia y Mapas (blog), April 21, 2019, https://historiaymapas.wordpress.com/2019/04/21/llegomagallanes-a-saber-de-la-conquista-de-mexico-por-hernan-cortes/.

Martyr P. Cartas, fol. 78.

«Por su demaiada valentia, i haver querido, sin causa, tentar la Fortuna». Herrera. Historia general, 4. P. 20 (Dec. III, bk. 1, chaP. 4).

Martyr P. Cartas, fol. 78v.

Medina. Colección, 2. P. 450; Ibañez Cerdá. Muerte de Magallanes. P. 429; Herrera. Historia general, 4. P. 20 (Dec. III, bk. 1, chaP. 4); Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 62, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 81.

Declaración de las personas fallecidas en el viaje al Maluco, с 20 декабря 1519 года по 29 июля 1522 года // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–22, http://sevilla.2019–2022.org/wp-content/uploads/2016/03/4.ICSevilla2019_Declaracionde-fallecidos-en-el-viaje-s14.pdf, 5.

Barros J. de. Decadas da Asia, 24 vols. Lisbon: Regia Officina, 1777–1788, 5. P. 649 (Dec. III, bk. 5, chaP. 10).

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 63, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 81.

«Pur piagendo, ne disse che non haveressemo così presto facto vella, che láverianno amazat, et disse che pregava Idio, nei iorni del iuditio, dimandasse l’anima sua a Iohan Carvalo, suo compadre. Subito se partissemo, no so se morto o vivo lui restasse». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 81, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 64.

Pigafetta. First Voyage / Ed., 51, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 77.

Logsdon J. M. John F. Kennedy and the Race to the Moon. Basingstoke: Palgrave, 2011.

Transylvanus M. Maximiliani Transyluani Cæsaris a secretis epistola, de admirabili & nouissima Hispanorum in Orientem nauigatione. Rome: Calvi, 1524. P. 35.

Fernández de Oviedo G. Historia general y natural de las Indias / Ed. J. Amador de los Ríos, 14 vols. 1851–1855; repr., Asunción: Guarania, 1944–1945, 2. P. 21.

«Hoc inauditum hactenus tentatum nunquam ab initio mundi… terram unversam circuivit». Martyr P. Cartas sobre el Nuevo Mundo, fol. 78v / Trans. J. Bauzano. Madrid: Polifemo, 1990, fol. 79v (Dec. V, chaP. 7).

«No haviendo hasta entonces, entre los Famosos Antiguos, ni en los Modernos, ninguno que se le puede comparer». Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las islas i tierra frma del mar occeano [sic] / Ed. J. Natalicio Gómez, 10 vols. Asunción: Guarania, 1945, 3. P. 189 (Dec III, bk. 4, chaP. 1).

«Ninguno altro havere avuto tanto ingenio, ni ardire de saper dare una volta al mondo como ià cazi lui haveva dato». Pigafetta A. Il primo viaggio intorno al globo di Antonio Pigafetta, e le sue Regole sull’arte del navigare / Ed. A. Da Mosto, Raccolta Colombiana, pt. 5, vol. 3. Rome: Ministero della pubblica istruzione, 1894. P. 80, The First Voyage around the World (1519–1522): An Account of Magellan’s Expedition by Antonio Pigafetta / Ed. T. Cachey. New York: Marsiglio, 1995. P. 62.

Jostmann C. Magellan oder Die erste Umsegelung der Erde. Munich: Beck, 2019. P. 319.

«No llegó a las islas de Maluco y Especería, este loor a sólo Magallanes se le debe, y a él se le atribuye este grand viaje y descubrimiento». Fernández de Oviedo. Historia general, 2. P. 34.

«Prima ego velivolis ambivi cursibus orbem Magellane novo te duce ducta freto». Изображение «Виктории» на карте Абрахама Ортелия «Maris Pacifici…» Antwerp, 1595. Historic Maps Collection, Princeton Library. https://library.princeton.edu/specialcollections/file/map-pacific-ortelius-1589-victoriajpg-0.

Keazor H. Theodore De Bry’s Images for America // Print Quarterly 15. 1998. P. 131–149; Bernabeu S. Magallanes: Retrato de un hombre // A 500 años del hallazgo del Pacífico la presencia novohispana en el Mar del Sur / Ed. C. Yuste López, G. Pinzón Ríos. Mexico City: UNAM, 2016. P. 22–23, www.historicas.unam.mx/publicaciones/publicadigital/libros.

Кругосветные путешественники: Sir Francis Drake; Oliver van Noort; Ferdinand Magellan; Wilhelm Schouten; Thomas Cavendish; George Spilman, неизвестный гравер, начало XVII века, Национальная портретная галерея, Лондон, www.npg.org.uk/collections/search/portrait/mw127354/Cicumnavigators-Sir-Francis-Drake-Oliver-van-Noort-Ferdinand-Magellan-Wilhelm-Schouten-Thomas-Cavendish-George-Spilman?LinkID=mp72990&role=sit&rNo=0, также на сайте Middle Temple Library: Circumnavigators, 16th to 17th Century, https://fineartamerica.com/featured/circumnavigators-16th-to-17thcentury-middle-temple-library.html.

The Strait of Magellan: 250 Years of Maps (1520–1787), Princeton Library, дата доступа 17 декабря 2021 года, https://library.princeton.edu/visual_materials/maps/websites/pacific/magellan-strait/magellan-strait-maps.html; Николя де Лармессен. «Фердинанд Магеллан (1480–1521)», гравюра с оригинала в Толедо, Испания, 1695, https://prints.rmg.co.uk/products/ferdinand-magellan-1480–1521-pu2328.

Fernández de Oviedo. Historia general, 2. P. З8.

Morison S. E. The Southern Voyages, vol. 2 of The European Discovery of America. Oxford: Oxford University Press, 1974. P. 381–382, 398.

Kelsey H. The First Circumnavigators: Unsung Heroes of the Age of Discovery. New Haven, CT: Yale University Press, 2016. P. 141.

Chaplin J. E. Round about the Earth: Circumnavigation from Magellan to Orbit. New York: Simon and Schuster, 2012. P. 1–300.

Chaplin J. Round about the Earth, xix.

«Qualquiera hombre de razon, aunque no tenga letras, cayia luego en quanto los tales estropeçavan en la llanura del mundo: y alli no es menester mas declaracion». López de Gómara F. Historia general de las Indias. Zaragoza: Miguel de Papila, 1555, fol. 1v, facs. / Ed. F. Pease. Lima: Comisión Nacional del Quinto Centenario del Descubrimiento de América, 1993.

Fernández-Armesto F. Pathfinders: A Global History of Exploration. New York: Norton, 2006. P. 283–286.

«Denn mit dem seit einem Jahrtausend vergeblich gesuchten Mass des Umfangs unsere Erde gewinnt die ganze Menschheit zum erstenmal ein neues Mass ihrer Kraft, an der Grösse des überwundenen Weltraums wurde ihr erst mit neuer Lust und neuem Mut ihre eigene Grösse bewusst». Zweig S. Magellan: Der Mann und seine Tat. Frankfurt: Fischer, 1938. P. 280.

Рус. перевод Л. П. Лежневой, А. С. Кулишер.

«Quod summa replebit admiratione legentes, eos quae praecipue qui se putant vagos coelorum cursus habere prae manibus suis». Martyr P. Cartas, fol. 80r., Dec. V, chaP. 7; De Orbe Novo. London: Dawson, 1612. P. 218.

Danville F. de. La géographie des humanists. Paris: Beauchesne, 1940, 92n3, цит. по: Elliott J. H. Illusión and Disillusionment: Spain and the Indies. London: University of London, 1992. P. 7.

Laguarda Triás R. A. Las longitudes geográficas de la membranza de Magallanes y del primer viaje de circunnavegación // A viagem de Fernão de Magalhães e a ques.tão das Molucas: Actas do II Congreso luso-espanhol de História Ultramarina / Ed. A. Teixeira da Mota. Lisbon: Junta de Investigacões Científicas, 1975. P. 151–173.

Padrón R. The Indies of the Setting Sun: How Early Modern Spain Mapped the Far East as the Transpacific West. Chicago: University of Chicago Press, 2020.

«Mostró que toda la grandeza de la tierra—por mayor que se pinte—está sujeta a los pies de un hombre, pues la pudo medir». Acosta J. de. Historia natural y moral de las Indias / Ed. E. O’Gorman. Mexico City: Fondo de Cultura Económica, 2006. P. 20.

Albo F. Derrotero del viaje al Maluco, formado por Francisco Albo, piloto de la nao Trinidad y, posteriormente, de la nao Victoria, 1519 // Documentos para el quinto centenario de la primera vuelta al mundo: La huella archivada del viaje y sus protagonistas, записано Кристобалем Берналем, 2019–2022, http://sevilla.2019–2022.org/wpcontent/uploads/2016/03/8.ICSevilla2019_Derrotero-de-Francisco-Albo-f15.pdf, 14.

Medina J. T. Colección de documentos inéditos para la historia de Chile, 14 vols. Santiago: Ercilla, 1888–1902, 2. P. 155.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 70, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 85.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 78, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 89.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 80, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 89.

«Per il que rengratiassemo Ydio et per allegrezza descaricassemo tuta la artigliari». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 92, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 83.

Albo. Derrotero. P. 16–19. Примечания замечательного расшифровщика Кристобаля Берналя здесь ошибочны: он предполагает, что штурман подразумевал под «меридианом» Тордесильясскую линию, но в таком случае это противоречило бы всему, что Альбо писал в других местах своего журнала.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 103, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 100.

Medina. Colección, 2. P. 287–288.

«Esta es la nao Trinidad que queriendo venir a la mar del sur subió hasta 42 grados por allar vientos contrarios, e de alli se volvió a Maluco otra vez por que avía ya 6 meses que andava en la mar, i hazia agua, i le faltava mantenimientos».

«Carta de Gonzalo Gómez de Espinosa a Carlos I, narrando las vicisitudes del periplo en solitario de la nao Trinidad por el Pacífico Norte, y su prisión por los portugueses», 1528, Archivo General de Indias, Portal de Archivos Españoles (PARES), http://pares.mcu.es/ParesBusquedas20/catalogo/show/304066?nm; Medina. Colección, 2. P. 153–162, и Fernández de Navarrete M. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles. Madrid: Imprenta Nacional, 1837, 4. P. 378–388.

«Porque la gente no tenía pan que comer enflaquesió la más parte della». «Carta de Gonzalo Gómez de Espinosa a Carlos I».

Medina. Colección, 2. P. 144.

Medina. Colección, 2. P. 159–160.

Medina. Colección, 2. P. 180.

Medina. Colección, 2. P.167.

Denucé J. Magellan, la question des Moluques et la première circumnavigation du monde. Brussells: Hayez, 1911. P. 349.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 113–121, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 106–111.

Albo. Derrotero. P. 24–25.

«Ma alguni de li altri, più desiderosi del suo honore, che de la propria vita, deliberono, vivi or morti, volere andare in Spagna». Pigafetta. Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 111, и First Voyage / Ed. Cachey. P. 122.

Albo. Derrotero. P. 32.

Albo. Derrotero. P. 36.

Medina. Colección, 2. P. 235.

Díaz-Trechuelo L. La organización del viaje magallánico: Financiación, engaches, acopios y preparativos // Teixeira da Mota. Viagem. P. 267–314.

Я не смог выяснить источники цифр, приведенных в Jostmann. Magellan. P. 307–309.

Spanish and Portuguese Conflict in the Spice Islands: the Loaisa Expedition to the Moluccas / Ed. G. F. Dille. London: Hakluyt Society, 2021. P. 19–22.

Díaz-Trechuelo L. El tratado de Tordesillas y so proyección en el Pacífico // Revista española del Pacífico 4. January-December 1994, www.cervantesvirtual.com/obra-visor/revista-espanola-delpacifico—14/html/02546916–82b2–11df-acc7–002185ce6064_23.htm. Факсимильное издание договора см.: Сарагосский договор 17 апреля 1529 года, PARES, http://pares.mcu.es/ParesBusquedas20/catalogo/show/122513.g.

Идиома, означающая неколебимое мужество в трудной ситуации. Появилась после эвакуации британских войск с пляжей Дюнкерка в 1940 г.

Символ немецких романтиков. Фигурирует в романе Новалиса «Генрих фон Офтердинген».

Цитата из стихотворения Джона Китса «Ода к греческой вазе»: «Влюбленный! Не упьешься негой ты» (пер. В. Микушевича).

Цитата из поэмы Роберта Браунинга «Аббат Фоглер».

Morison. Southern Voyages. P. 320.

«Regressaque iam diu est blasphemiis infectans Magaglianum. Non impune talem inobservantiam admisisse navis duces arbitramur». Martyr P. Cartas, fol. 78r (Dec. V, chaP. 7).

Dennefield M. A History of the Magellanic Clouds and the European Exploration of the Southern Hemisphere // The Messenger 181. 2020. P. 41.

St. Catherine’s College: Magellan Prize, сайт Postgraduate Funding, дата доступа 20 июля 2021 года, www.postgraduatefunding.com/award-2894.

Washington and Jefferson College, «The Magellan Project», дата доступа декабрь 2020, www.washjeff.edu/student-life/themagellan-project/.

University of South Carolina, Office of the Vice President for Research, «Magellan Ten Scavanger Hunt», дата доступа 17 декабря 2020 года, https://sc.edu/about/offices_and_divisions/research/internal_funding_awards/students/undergraduate/magellanten/scavenger_hunt.php.

Marca Chile, «Strait of Magellan Award for Innovation and Exploration with Global Impact», дата доступа 17 декабря 2020 года, https://marcachile.cl/magallanes-500-a%C3%B1os/index_en.php.

Circumnavigators Club, «Magellan Award», дата доступа 16 декабря 2020 года, https://circumnavigators.org/magellan-award/.

Цит. по: Chaplin. Round about the Earth. P. 263.

Northrop & Johnson, «Yacht for Sale: Project Magellan», дата доступа 16 декабря 2020, www.northropandjohnson.com/yachts-for-sale/projectmagellan-135-jfa.

Global Insights, «Startup Success for Magellan Life Science», интервью с Абхирамом Дуккипати, 2 сентября 2019 года, https://insights.figlobal.com/startups/startup-success-magellan-lifescience-interview.

См., например, Magellan: Race Record and Form // Racing Post, дата доступа 16 декабря 2020 года – скаковая лошадь: www.racingpost.com/profile/horse/1433453/magellan/form; MAGELLAN Consortium, «Return from the Game Jam», дата доступа 16 декабря 2020 года, www.magellanproject.eu/news2/173-gamejamreturn.html; Schoon A. Studies on Europe and Asia, 1400–2019. Magellan Centre, дата доступа 17 декабря 2020 года, www.themagellancentre.co.uk/studies/east-india-company#; Most Innovative Product of the Year: Magellan, Kuzco Lighting / D’Angelo M. LightFair Announces 2020 Innovation Award Winners // Architect Magazine, 3 июня 2020 года, www.architectmagazine.com/technology/lighting/lightfairannounces-2020-innovation-award-winners_o.

Pigafetta. First Voyage / Ed. Cachey. P. 62, и Primo viaggio / Ed. Da Mosto. P. 80.

Цитата из поэмы Роберта Браунинга «Аббат Фоглер».

Рус. перевод: Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории / Пер. Е. Синерукая, И. И. Родзевич, В. И. Яковенко, Н. Горбов.

Carlyle T. On Heroes and Hero-Worship / Ed. D. R. Sorensen, B.E. Kinser. New Haven, CT: Yale University Press, 2013. P. 22.

Jostmann. Magellan.

Cattan M. Fernando de Magallanes: La creación del mito del héroe // Hipogrifo 6. 2018. P. 535–553.

Latino Coelho J. M. Fernão de Magalhães. Lisbon: Santos and Vieira, 1917. P. 138, цит. по: Fernando de Magallanes; Barros Arana D. Vida i viajes de Fernando de Magallanes. Santiago: Nacional, 1864. P. 2.

Lagôa V. de. Fernao de Magalhaes: A sua vida e a sua viagem, 2 vols. Lisbon: Serra Nova, 1938; Queiroz Velloso J. M. Fernão de Magalhães: A sua vida e a viagem. Lisbon: Imperio, 1941.

Guillemard F. H. H. The Life of Magellan and the First Circumnavigation of the Globe. Londo: Philip, 1891. P. 19, 257.

Morison. Southern Voyages. P. 372; Chaplin. Round about the Earth. P. 13.

Benson E. F. Ferdinand Magellan. London: Bodley Head, 1929, vii. P. 241.

Рус. перевод А. Кулишер.

«Ein geschworener Feind alles unnöttigen Blutvergiessens, der wahre Antipode all der andern schlächterischen Konquistadoren». Zweig. Magellan. P. 232.

«Zum heiligen Menschheitskrieg wider das Unbekannte… vom Genius beschwingt sich stärker erweist als alle Elemente der Natur». Zweig. Magellan. P. 280. Я благодарен профессору Мануэлю Лусене Хиральдо за его справедливые замечания о Цвейге.

Parr C. M. So Noble a Captain: The Life and Times of Ferdinand Magellan. New York: Crowe, 1953.

Morison. Southern Voyages. P. 313–437.

Denucé. Magellan. P. 320.

Medina. Colección, 1. P. 178–213.

Joyner T. Magellan. Camden, ME: International Marine, 1992.

Jostmann. Magellan. P. 8.

Jostmann. Magellan. P. 251–255. Д-р Йостманн приводит внушительный список библиографии в «Magellan: A Bibliography», January 2019, https://jostmann.at/wpcontent/ uploads/2019/01/Magellan_Bibliography.pdf.

Descripción de los reinos, costas, puertos e islas / Ed. A. Blázquez y Delgado-Aguilera. Madrid: Torrent, 1921. P. 190.

Gamble C. Timewalkers: The Prehistory of Global Colonization. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Fernández-Armesto F. Before the Farmers: Culture and Climate from the Emergence of Homo Sapiens to about Ten Thousand Years Ago // The Cambridge World History, vol. 1 / Ed. D. Christian. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 313–338.

Herodotus. Histories 4. P. 11–12.

Рус. перевод по изданию: История Африки. Хрестоматия. М., 1979. С. 23.

Periplus: or, Circumnavigation of Africa: Greek Text with Facing English Translation, Commentary, Notes and Facsimile of Codex Palatinus Gr. 398 / Ed. A. N. Oikonomidēs et al. Chicago: Ares, 1977.

Древнеиндийские притчи о земных перевоплощениях Будды.

Fernández-Armesto F. Civilizations: Culture, Ambition, and the Transformation of Nature. New York: Free Press, 2001. P. 339–340.

Navigatio Sancti Brendani: Alla scoperta dei segreti meravigliosi del mondo / Ed. G. Orlandi, R. Guglielmetti. Florence: Fondazione Ezio Franceschini, 2014.

Fernández-Armesto F. Before Columbus. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1987. P. 172–173, 196–197.

Fernández-Armesto F. Inglaterra y el Atlántico en la baja edad media // Canarias e Inglaterra a través de l historia / Ed. A. Bethencourt Massieu et al. Las Palmas: Cabildo Insular, 1995. P. 11–28.

Fernández-Armesto. Before Columbus. P. 185–192.

Leonard I. A. Books of the Brave: Being an Account of Books and of Men in the Spanish Conquest and Settlement of the Sixteenth-Century New World. Berkeley: University of California Press, 1992.

Fernández-Armesto F. Colón y los libros de caballeria // Cristóbal Colón / Ed. C. Martínez Shaw, C. A. Parcero Torre. Burgos: Junta de Castilla y León, 2004.

По легенде, валлийский принц Мадог открыл Америку за 300 лет до Колумба.

Fernández-Armesto. Pathfinders. P. 204–206.

Урожденный Джон Эванс (1770–1799).

Williams G. A. Madoc, the Making of a Myth. London: Eyre Methuen, 1979.

О Куке см. Beaglehole T. H. The Life of Captain James Cook. Stanford, CA: Stanford University Press, 1974. P. 365; о Мопертюи см. Fernández-Armesto. Pathfinders. P. 284–285; о Льюисе см. The Journals of Lewis and Clark / Ed. B. De Voto. Boston: Houghton, Mifflin, 1953. P. 92; о Берке и Уиллсе и о Скотте см. Fernández-Armesto. Pathfinders. P. 359, 381–384.