"Мы никогда не бываем так беззащитны перед страданиями, как когда любим".

Зигмунд Фрейд.

МИЛА

Я не могла держать глаза открытыми. Усталость была настолько сильной, что я чувствовала ее в подошвах ног. Во время полета в Нью-Йорк я попыталась немного поспать, но мысли не давали мне отключиться и переключиться, чтобы отдохнуть.

Динамика между мной и Святым изменилась. Все изменилось. Я больше не видела человека, который хладнокровно убил Брэда. Я видела человека, который убил моего брата, чтобы спасти меня. Могущественного человека, который с радостью взял бы на себя кровь других людей, если бы это означало, что я буду в безопасности. Как вам такая ирония? Тот самый человек, который не задумываясь причинил мне вред, чтобы получить желаемое, теперь был готов калечить и убивать, лишь бы я не пострадала.

Я взглянула на него: сила, которую он излучал, практически пригвоздила меня к месту. Его уверенность была его броней, сталью, которая одновременно защищала и пугала. Марчелло Сэйнт Руссо был силой, с которой приходилось считаться, врагом, с которым не хотелось встречаться, и союзником, которому не смели перечить.

То ли он сам изменился, то ли я теперь смотрела на него совершенно по-другому, но он больше не был тем человеком, за которого я выходила замуж со слезами на глазах и страхом в сердце. Но резкая перемена не успокоила меня, потому что теперь я не знала, чего ожидать. Я верила ему, когда он говорил, что любит меня. Это было видно по его глазам, по тому, как его кристально-голубые радужки светились чем-то светлым и чистым, когда он смотрел на меня. Но тьма все еще клубилась в углах, нависшая угроза, которая могла выйти из-под тени и уничтожить все на своем пути. Именно это пугало меня больше всего: я обнимала живот, думая, не станем ли мы сопутствующим ущербом, когда тьма Святого решит, что ее достаточно долго подавляли.

— Пенни за твои мысли. — Сэйнт провел тыльной стороной ладони по моей щеке, и я закрыла глаза, наслаждаясь тем, как его прикосновение больше не заставляет меня дрожать от страха, а наоборот, трепетать от предвкушения.

— Мне просто не терпится увидеть квартиру.

Он взял меня за подбородок и заставил поднять взгляд.

— Твои глаза.

— А что с ними?

— Они как-то меняются, когда ты врешь. Цвет, он тускнеет. Теряет сияние.

— Зачем мне лгать о чем-то столь бесполезном, как мои случайные мысли?

Он прижался губами к уголку моего рта, и я затаила дыхание, приоткрыв губы.

— Потому что ты все еще не доверяешь мне. — В его голосе не было ничего, кроме хрипоты, а большой палец провел по моей нижней губе. — И теперь, когда ты носишь в своем животе моего ребенка, твои материнские инстинкты усилили это недоверие.

— Не говори глупостей. В моем сознании я беременна всего два дня. В моих мыслях нет ничего материнского.

— Тогда почему ты гладишь свой живот с тех пор, как мы сели в самолет? — Его глаза изучали меня, рассматривали каждую мою черточку. — Я все еще представляю для тебя угрозу?

Я тяжело сглотнула и почувствовала, как его ладонь прижалась к моему горлу. Наши глаза были заперты, мои мысли полыхали, а тело застыло на мгновение, когда время остановилось.

— Не знаю, — честно ответила я. — Даже после всего, что произошло, я все еще не уверена в твоих намерениях относительно меня.

Голубая глубина его глаз оставалась спокойной, когда он смотрел на меня, но, как и много раз до этого, она не давала мне ни малейшего представления о том, о чем он думает, ни малейшего намека на то, какие мысли проносятся в его голове. Это одновременно нервировало и завораживало.

Проходили секунды. Или минуты? Часы? Пока его взгляд завораживал меня, я теряла всякое чувство времени вместе со своими запретами. И посмотрите, к чему это привело. Я оказалась в ловушке принудительного брака и залетела.

Я обхватила пальцами его запястье и попыталась ослабить хватку, но он не сдвинулся с места. На секунду он крепко зажмурился — просто демонстрация доминирования. Владения. Голубые глаза светились весельем. Ему нравилось, что он все еще может запугивать меня. Но еще больше ему нравилась моя борьба.

Я вырвала лицо из его рук.

— Знаешь, можно подумать, что раз у тебя была такая яркая сексуальная жизнь до того, как ты похитил меня и совершил такой кощунственный поступок перед Богом, заставив меня выйти за тебя замуж, то ты должен быть немного более осведомлен о том… не знаю, — я пожала плечами, — как сделать так, чтобы женщина не залетела.

Прошла секунда молчания, в течение которой я жалела о каждом слове, только что сорвавшемся с моих губ, не зная, какими будут последствия. Но затем из его горла вырвался низкий, грохочущий смех.

— Ты серьезно?

Я выдохнула.

— Да.

— Можно было подумать, что молодая женщина, выросшая на улицах Нью-Йорка, будет более осведомлена о… ну, не знаю, — передразнил он, — контроле над рождаемостью.

Я посмотрела на него через плечо.

— Сколько тебе, двенадцать?

Его пальцы резко впились в мою шею, и я затаила дыхание от боли, когда он притянул меня к себе, и его губы накрыли мои, прежде чем я успела сделать вдох. Его язык проник в мой рот, демонстрируя доминирующее владение, и он забрал каждую унцию кислорода из моих легких.

Моя спина едва коснулась сиденья, когда его рука скользнула по моему бедру, и он легко подхватил меня, заставив сесть на него, упираясь коленями в дорогую кожу сиденья. Его поцелуй не ослабевал, когда он сжал в кулак волосы на моем затылке, притягивая меня ближе, и наши губы сомкнулись в отчаянном объятии, словно мы стояли на грани того, чтобы поглотить друг друга. Но по тому, как его язык захватывал каждый уголок моего рта, как его поцелуй имел привкус похоти и жадности, я поняла, что скоро от меня ничего не останется.

— У тебя умный ротик. — Его голос стал хриплым, едва он оторвал свои губы от моих. — Иногда я не могу решить, хочу ли я поцеловать его или трахнуть.

Я обвила руками его шею, и битва была уже проиграна, так как я поддалась без единого колебания.

— Ты отлично справляешься и с тем, и с другим.

Он рывком откинул мою голову назад, и я задохнулась: его жаркий поцелуй превратился в обжигающую ласку языком по моему горлу.

— Я провел несколько часов в полете, думая о сотне разных способов, которыми я хочу тебя трахнуть. — Он потянулся между нами, и звук пряжки его ремня стал лишь отголоском того греха, который мы так жаждали совершить. — Каждый раз, когда ты скрещивала и раздвигала свои красивые ножки, мой член жаждал раздвинуть их.

Слова, вырывавшиеся из его уст, были пропитаны соблазном, жидким ядом, уничтожающим все запреты.

— Я сбился со счета, когда мне приходилось удерживать себя от того, чтобы не потащить твою задницу в ванную, чтобы привязать тебя к душевой кабине и смотреть, как ты задыхаешься, когда вода каскадами стекает по твоему лицу. Я бы трахал тебя так жестко, что ты бы не смогла закрыть свой умный ротик, и ты бы не могла думать ни о чем другом, кроме моего члена, пока ты так охотно тонула бы для меня.

— Господи Иисусе, — пробормотала я, и его образ показался мне просто дьявольским. Но тьма во мне жаждала этого. Любила это. Желала этого. И когда я почувствовала, как его рука скользнула по моему бедру, оттягивая в сторону ткань моего комбинезона, каждый мускул в моем теле напрягся от предвкушения. По щелчку его запястья я услышала, как рвется ткань, когда его пальцы без труда разорвали мои трусики. В этот момент я поняла, что меня уже не спасти. Ни от его поцелуя, ни от его прикосновений, ни от этой извращенной похоти, которая так сильно сжимала мое тело, что я бы разорвалась пополам, если бы он не сделал этого. Я примирилась с темнотой, с тем, что не могу с ней бороться. Марчелло Сэйнт Руссо разрушил меня, и я ничего не могла сделать, чтобы изменить это. Ни… когда его руки ласкали мою кожу, ни… когда его губы обжигали мою душу, ни… когда его тело требовало покорности от моего.

Сэйнт прижался к моему входу, проводя пальцем по моей влажной коже, и с его губ сорвался благодарный стон, когда он почувствовал мое явное возбуждение.

— Я никогда не устану от того, что ты всегда готова ко мне, Мила. Это одновременно и благословение, и проклятие: знать, что каждую минуту каждого дня я могу иметь тебя, когда захочу.

Я склонила голову набок, пока он продолжал ласкать чувствительную кожу моей шеи.

— Почему проклятие?

Он просунул в меня палец, и мое тело затряслось от долгожданного вторжения.

— Потому что теперь мой разум застрял в самых темных ямах ада, постоянно думая о том, как заставить тебя сломаться ради меня. — Он двинул бедрами и обхватил меня за талию, ткань его брюк задевала мои бедра. Вытащив свой член, он без труда поднял меня на весу. — Я — дьявол, Segreto. И ты — единственная душа, которую я хочу мучить, пока Бог не обрушит на меня свой суд.

Его пальцы впились в мое плечо, и он потянул меня вниз, не оставляя моему телу иного выбора, кроме как принять его всего одним жестким и глубоким толчком. Тупое давление между бедер было восхитительным, и волны, прокатившиеся по позвоночнику, вызвали непреодолимый импульс к движению. Мне захотелось прижаться к нему всем телом, покачать бедрами и получить удовольствие. Но он удерживал меня на месте, обхватив обеими руками за спину и крепко прижимая к себе, чтобы я не могла сдвинуться ни на дюйм.

— Не двигайся, — предупредил он, приковав свой взгляд к моему. — Я хочу посмотреть, как ты будешь бороться с этим.

— С чем бороться?

— С твоим биологическим желанием трахаться.

Я застонала и закрыла глаза. Заставляя себя сохранять неподвижность, я чувствовала каждый дюйм его внутри себя. Его длину, толщину, то, как он растягивается и заполняет меня. Каждый мускул моего тела был напряжен, вены пылали огнем, который грозил сжечь меня дотла. Мои ноги начали дрожать, и я вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями в его плоть, борясь с болью, от которой мои внутренности завязывались и скручивались, а тело было на грани разрыва.

— Святой, не делай этого.

— Ш-ш-ш, Мила. — Он поднял руку, чтобы смахнуть с моего лица кудри. — Я хочу, чтобы ты знала, каково это. — Он просунул руку между нами, и его большой палец нашел мой клитор, дразня меня нежным прикосновением. — Я хочу, чтобы ты испытала напряжение и агонию от невозможности расщепить свой путь к получению удовольствия, которого требует все твое гребаное существование.

Мое тело дрожало. Сердце заколотилось в груди. Сердцебиение участилось, и я едва могла сделать вдох.

— Мне нужно двигаться. — Мои бедра сдвинулись всего на дюйм, и я почувствовала, как он всей своей длиной упирается в мои внутренние стенки, ощущение было настолько сильным, что стон вырвался из моего горла и пронесся мимо губ.

Внезапно Сэйнт схватил меня за талию, больно впиваясь пальцами в мою плоть.

— Ты играешь не по правилам.

— Ты прав. Я ненавижу твои гребаные правила. — Я стиснула зубы, желание быстро переросло в яростную похоть.

Я еще глубже впилась ногтями в его плечо, решив получить свое чертово удовольствие. Но его вторая рука опустилась вниз, и он обхватил мою талию так крепко, что стало больно, и заставил меня не шевелиться, наши глаза были прикованы друг к другу.

— Я всегда устанавливаю правила, Мила. Ты уже должна это знать.

— Глупой я была, когда думала, что мы уже прошли тот этап, когда тебе нужны правила только для того, чтобы ты мог поехать в какую-то поездку за властью.

Быстрым движением руки он схватил меня за волосы и потянул мою голову в сторону. Боль пронзила мой скальп, и я зашипела в агонии.

— Ты думаешь, что теперь, когда ты беременна, у тебя есть преимущество? Что вынашивание моего семени в твоем чреве как-то меняет субординацию?

— Ты делаешь мне больно.

— И все же ты хочешь оседлать мой член.

— Полагаю, теперь я мазохистка, не так ли?

— Нет. — Он склонил голову набок. — Это делает тебя моей. — Он отпустил мои волосы и убрал руку с моей талии. — Трахни меня.

Я сузила глаза, не обращая внимания на пульсирующую боль, которую оставило его жестокое прикосновение чуть выше моего бедра.

— Кажется, сейчас у меня пропал аппетит к чертовому оргазму.

Его сапфировые глаза горели яростным доминированием, железным превосходством, которое ясно давало понять. Я была его. Со мной можно было делать все, что он пожелает. Поклоняться или разрушать. Защищать или ломать.

— У тебя есть пять секунд, чтобы пошевелить жадными бедрами и оседлать мой член так, будто это последнее, что ты когда-либо сделаешь, или, клянусь Богом, я не буду прикасаться к тебе неделями. Один…

Я молчала, не сводя с него пристального взгляда, и в моих жилах пульсировал вызов.

— Два…

Он покачал бедрами, едва уловимое движение, напомнившее мне, как хорошо он чувствуется внутри меня.

— Три…

Я выдохнула с трудом, когда мое тело снова начало гореть.

— Четыре…

Я прикусила губу, желание трахаться было сильнее, чем потребность бороться.

— Пя…

Я схватилась за край сиденья позади него, обхватив его руками, и приподнялась, прежде чем опуститься обратно, позволяя его твердой длине войти в меня. Наши стоны слились в грязную мелодию развратных желаний, овладевших нами обоими. Когда его руки были по бокам, и не приближались ко мне, ничто не мешало мне взять то, что я хотела. Нуждалась. Жаждала. Не было никаких сдерживающих факторов, никаких препятствий, которые стояли бы на моем пути. Только мы на заднем сиденье лимузина, классическое клише миллиардера, соблазняющего бедную девушку, пока она спотыкается о богатство, которого у нее никогда не было.

— Быстрее, — прорычал Сэйнт, прикусив нижнюю губу, когда его ледяной взгляд впился в мой, а на его лице появилось звериное выражение, отбрасывающее тени греха.

Я впилась ногтями в кожу сиденья, двигаясь все сильнее, быстрее, покачивая бедрами взад-вперед, ища в теле разрядку от напряжения, которое сковало каждую мышцу. Святой оставался неподвижным, не шевелясь ни на дюйм, и просто смотрел на меня, пока я раскачивала свое тело поверх его. Казалось, он сдался, отдал мне контроль над собой, чтобы я брала то, что хочу. Но я знала лучше. Я знала, что он никогда не сдастся и не отдаст мне контроль. Сейчас он просто позволял мне так думать. Позволял мне испытывать острые ощущения от доминирования, хотя это было не по-настоящему. Он по-прежнему контролировал каждое мое движение, хотя не прикасался и не сдерживал меня.

Я приподнялась, а затем опустилась обратно, и его член легко скользнул по моей влажной коже. Моя голова откинулась, ядро пульсировало вокруг его толстого члена, кудри рассыпались по сторонам лица, скрывая мою испорченную добродетель, словно завеса греха.

— Помнишь ту ночь, когда я заставил тебя поклясться перед Богом, что ты будешь почитать меня как своего мужа?

Я продолжала двигаться, снова и снова принимая его член.

— Помнишь, как я прижал тебя к столу и трахал пальцами, пока ты не кончила?

Воспоминания промелькнули в моей голове, и я откинула волосы назад, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Что ты делаешь?

— Ты помнишь это, Милана? Как я покрывал кожу твоей голой попки своей спермой? Как унижал и оскорблял тебя сразу после того, как заставил выйти за меня замуж?

— Не надо. — Я сжала челюсти.

— Я все еще помню звук твоих сладких рыданий, вид твоих слез, испачкавших стол, когда я заставил тебя наклониться и обнажиться. — Выражение его лица было жестким, глаза сверкали жестокостью.

— Какого черта, Сэйнт? — Мои плечи напряглись.

Темная бровь сдвинулась, его злобный взгляд стал невысказанным вызовом.

— А как насчет той ночи, когда я привязал тебя к кровати и засунул свой член тебе в глотку, лишив тебя оргазма?

Гнев закипал. Ярость слилась со жгучей похотью, и мои бедра напряглись, вбирая в себя каждый дюйм его тела.

— Ты помнишь, как сильно ты меня ненавидела? Как ты боролась со мной до последнего?

— Ты заставляешь меня забыть об этом, — усмехнулась я, стиснув зубы, когда он, продолжая провоцировать меня, раскаленными углями прожег мой позвоночник. Злил меня, напоминая о том, как сильно он меня обидел. Но это не заставило меня остановиться. Это лишь подстегивало мой развратный голод к извращенному экстазу, который, как я знала, ожидал меня. Это лишь придавало мне еще больше решимости взять то, что я хочу.

Я крутила бедрами в стороны, удерживая его член внутри себя, заставляя его входить глубже.

— Вот так. — Он ухмыльнулся, высокомерие отразилось в его злобных глазах. — Трахни меня, Милана. Заставь меня заплатить за все те разы, когда я причинял тебе боль.

Боже, я не могла остановиться. Я не могла остановиться, хотя точно знала, что он делает, разжигая во мне бунт, возбуждая неповиновение, чтобы я потеряла контроль. Чем больше я возбуждалась, тем больше это подпитывало мою похоть. Ногти терзали кожу, когда каждая эмоция проникала в мою душу и разрушала все остатки контроля. Мои колени глубже вдавились в сиденье, а бедра напрягались, когда я опускалась на него, и каждый наш проступок отражался в наших глазах, когда мы уставились друг на друга, а наши тела слились воедино. Мы были одинаковыми, и в то же время совершенно разными. Тьма и свет. Одно не могло существовать без другого.

Я шипела, продолжая двигаться, кусая нижнюю губу, пока не почувствовала вкус собственной крови, но мне было плевать. Все, что меня волновало, это то, что удовольствие и боль слились в единый момент эйфории. И это чертовски раскрепощало несмотря на то, что все это было лишь фасадом, пока мы оба притворялись, что я держу контроль в своих ладонях. Иллюзия, нарисованная дьяволом, чтобы его ангел почувствовал себя сильным и свободным. Чувство свободы.

— Получай удовольствие, Мила. Я больше не буду преподносить тебе его на чертовом серебряном блюде.

И я взяла его. Я взяла все.

СВЯТОЙ

Пот, как жемчужины, струился по ее прекрасному лицу, щеки раскраснелись, губы блестели. Моя жена была восхитительна, особенно в минуты восторга, когда плотские потребности ее тела подавляли благоразумие, заставлявшее ее сдерживаться. Бороться с тьмой. Я дал ей это. Я передал ей контроль по своей эгоистичной причине, чтобы она вместе со мной попала в ад. Туда, где она научится не позволять своим запретам управлять ею, а, наоборот, жаждать власти.

С ее губ сорвался сонет стонов, когда она прижалась своим телом к моему, покачивая бедрами взад-вперед, принимая мой член в свое тело. Эйфория, окрасившая ее лицо, заставившая сократиться каждый мускул ее тела, — все, что мне было нужно, чтобы понять, как сильно она жаждет меня. И меня чертовски возбуждало осознание того, что мой член был единственным, чего она хотела в этот момент. Больше ничего.

Я откинул голову назад и вытянул руки на кожаном сиденье, плавное вождение лимузина сильно контрастировало с ее жестким, пьянящим и непрекращающимся трахом. Ее киска была скользкой, покрывая мой член своим возбуждением, а ее жар обхватывал меня, как тиски. Ее внутренние стенки сжимали мой член, и я чувствовал, как пульсирует ее секс. Мне потребовалась каждая унция самоконтроля, чтобы не схватить ее за бедра и не заставить двигаться так, как хотел я. Не притянуть ее к себе и не позволить мне сделать это. Поэтому я выдохнул и прикусил губу, мучительный стон вырывался из моего горла каждый раз, когда я выскальзывал из нее. Но моя маленькая нуждающаяся овечка заставляла меня вернуться в нее, прежде чем я успевал пошевелиться.

Я знал, что мне следовало бы больше беспокоиться о жизни, растущей внутри нее, но я был эгоистичным ублюдком. Я всегда им был и всегда им буду. Тело Миланы принадлежало мне задолго до того, как мой ребенок заявил о своем праве на него.

Мила впилась ногтями в мое плечо, выпрямляясь, и ее ритм начал сбиваться по мере приближения к кульминации. Господи, я был в нескольких секундах от того, чтобы облить ее киску кремом, и мне пришлось сжать бедра и заставить себя не двигать бедрами. Я хотел, чтобы это была только она.

Ее потребности. Ее условия. Ее требования.

— Господи, я сейчас кончу. — Она задыхалась, и я поднял голову, чтобы посмотреть на нее. Чтобы увидеть, как она кончает.

— Я просто… трахаюсь. Мне нужно больше. Этого недостаточно. Это не… Господи Иисусе. — Она откинула волосы на плечи, откинув голову назад, ее сиськи подпрыгивали под рубашкой. И тогда я понял, что моя жена не в состоянии сделать это в одиночку. Я был ей чертовски нужен. Я всегда буду ей нужен.

Я схватил ткань, покрывавшую ее грудь, и сильно дернул, разорвав ее прямо посередине груди. Черный лиф, в который она была одета, не выдержал моих разрушений, и я рванул его вниз, чтобы взять ее за сиськи и крепко пососать сосок.

— Да, — прохрипела она с облегчением, но тело ее было напряжено, жар исходил из каждой поры. Она прижалась ко мне грудью, а моя спина плотно прижалась к сиденью, пока я сосал, лизал и облизывал ее набухший сосок. — Боль, — бормотала она между затрудненными вдохами. — Мне нужна боль. Мне нужна она. Мне нужно это сейчас.

Я прикусил, зажав ее грудь между зубами. Мила вскрикнула, и я почувствовал, как ее киска запульсировала вокруг меня, когда она жестко и неистово кончила. Ее тело содрогалось, руки тряслись, а бедра двигались совершенно не в ритм, пока она получала удовольствие. Я застонал, прижимаясь к ее сиськам, и на этот раз сильно толкнулся в нее, проникая так глубоко, как только могло выдержать ее тело. Но тут она вздрогнула, и мой член выскользнул из нее.

— Господи, мать твою, что ты делаешь? — Я схватил ее за бедра, но она отстранилась, одарив меня угрожающей ухмылкой своими пухлыми губами.

— Даю тебе попробовать твое собственное лекарство.

— Не шути со мной, Мила.

— Это отстой, не так ли? Стоишь на краю, удовольствие рядом, а тебе в нем отказывают.

Вены на моих руках горели, сердце билось смертоносным ураганом за ребрами.

— Если ты сейчас же не обхватишь мой член своей киской, клянусь Богом, я засуну свой член тебе в глотку с такой силой, что ты будешь чувствовать вкус моих яиц следующие двадцать долбаных лет.

Мой член болел, мышцы ныли от мучительного напряжения. Я практически чувствовал, как сжимаются и разжимаются мои яйца, находясь на расстоянии одного гребаного удара от того, чтобы залить спермой мой костюм за десять тысяч долларов.

Мила упала рядом со мной, ее комбинезон был в клочья, а шелк порванных трусиков сполз набок.

— Я знаю, что ты пытался сделать, Святой.

— Хорошо, тогда ты знаешь, что нужно сделать прямо сейчас, мать твою.

— Нет. — Она провела пальцами по своим диким кудрям, ее щеки все еще пылали. — Ты пытался заставить меня думать, что я контролирую ситуацию, хотя на самом деле это было не так.

Я сдвинулся с места, мой член все еще не вылез из штанов и был готов к удару.

— Ну, если судить по тому, где я сижу, ты практически контролировала все это гребаное шоу. — Я не смог бы скрыть раздражение, даже если бы попытался.

Мила села прямо, сомкнув бедра, и каждая чертова косточка в моем теле затрещала, поскольку то, что мне было нужно больше, чем последний вздох, зависело от этих сексуальных, блядь, бедер, желательно широко раздвинутых.

— Это все дым и зеркала с тобой, не так ли, Святой?

— Господи, Мила. — Я схватил ее за запястье и притянул ближе, но она сопротивлялась, боролась со мной, используя все свои силы, чтобы попытаться отстраниться.

— Ты никогда не отдашь мне контроль. — Она выплюнула эти слова и попыталась вывернуть запястье из моей хватки. — Особенно когда дело доходит до секса. Ты используешь секс как гребаный инструмент, Святой. Оружие, чтобы держать меня в узде, и чтобы я никогда не забывала, что ты контролируешь все, когда дело касается меня. Нас.

Я обхватил пальцами ее горло и крепко сжал, зарычав, прекрасно понимая, что она беременна, но гнев, слившийся с похотью, породил ярость, которую я не мог контролировать. Я приблизил ее лицо к своему и выкрикивал слова сквозь стиснутые зубы.

— Раздвинь для меня ноги, Мила. Не заставляй меня просить снова.

— Нет.

Я сжал ее щеки и схватил за колено, прикусив губу. Мой член был чертовски твердым, и яростное вожделение, лишившее меня контроля над собой, заставило меня быть в нескольких секундах от того, чтобы показать жене, что значит владеть ею по-настоящему.

— Я сказал, раздвинь ноги, чтобы я мог вдолбить в тебя немного послушания.

Она подняла подбородок.

— Я сказала нет. — Ее изумрудные глаза были ядовитыми кинжалами, в которых плескалась ярость. — Я знаю, что ты не привык слышать это слово от женщин. Ты знаешь, что значит "нет", Святой?

— Ты умная девушка. Ты мне расскажешь.

Ее глаза по-прежнему были прикованы к моим. Ни разу она не струсила и не отвернулась, продолжая смотреть на меня с решимостью, горящей в ее радужных глазах. Можно было подумать, что после всего, через что я заставил ее пройти, она потеряла свою борьбу, свою изюминку, свою жизненную силу. Но, похоже, она стала только сильнее и смелее. Возможно, даже глупее.

Я с рычанием отпустил ее, и она упала назад, схватившись за горло, где мои пальцы сжимали ее кожу.

— Ты думаешь, я глупая. Что после всего, через что мы прошли, я все еще не понимаю, как ты играешь в эту игру.

Я рывком поднял и застегнул брюки, мой член все еще был способен расколоть бетон.

— Это не игра.

— Неужели? — Спросила она, но я отказался удостоить ее ответом. — Для тебя это было игрой с того самого дня, когда я в ответ на твое требование выйти замуж выдвинула свое собственное.

— Что? — Я перевел взгляд на нее. — Ты говоришь о приюте.

— Да. Ты не думал, что я буду достаточно храброй, чтобы выдвигать свои требования, что я буду с готовностью выполнять все, что ты хочешь, чтобы только быть свободной от тебя.

Я пожал плечами, поправляя рукава пиджака.

— Если я правильно помню, наша сделка заключалась в шести месяцах твоей жизни в обмен на приют.

— Мы с тобой оба знаем, что эти шесть месяцев не имеют никакой силы, поскольку я беременна.

— Именно, — огрызнулся я. — Все изменилось. Все.

— Нет. Не все. — Я схватился за порванную ткань, которой она пыталась прикрыть свою грудь. — Все те разы, когда ты отказывал мне в удовольствии, заставлял страдать от неудовлетворенности, играл со мной… это ты преподавал мне урок. Доказывал мне, что я принадлежу тебе, как проклятая собственность, в то время как ты должен был любить меня так, словно можешь потерять в любой момент.

— Ты знаешь, что я люблю тебя. Я сказал тебе, что люблю тебя после того, как убил твоего брата, прострелив ему чертову голову, чтобы спасти тебя.

— Я знаю, что любишь. — Она выпрямилась, непролитые слезы сверкали в ее изумрудных глазах, как бриллианты. — Но теперь мне нужно, чтобы ты показал мне. Мне нужно, чтобы ты показал, что любишь меня.

— Сэр. — Раздался голос Джеймса в динамике. — Время прибытия — менее пяти минут.

Я нажал кнопку на пульте дистанционного управления.

— Спасибо, Джеймс.

Между нами воцарилась тяжелая тишина. Не на такой результат я рассчитывал, когда потянул ее к себе на колени с намерением потерять себя в ней. Но я был бы дураком, если бы не понял, к чему она клонит. Если бы не понимал, с какой стороны она пришла. Это больше не было игрой. Речь шла не о мести отцу и не о вековом долге перед моей семьей. Речь шла о нас, о жизни, которую мы создали. Жизни, которую мы обязаны были защищать, ставить выше всего, даже себя. Проблема была в том, что я не знал жизни без жажды мести. Моя вендетта против отца была единственным, что я когда-либо знал, а месть — единственным, чего я жаждал… до нее. До Милы.

Я прочистил горло.

— Я уже говорил тебе это однажды и повторю еще раз. Ты моя жена, и я не буду извиняться. — Я провел ладонью по пятичасовой тени на челюсти. — Никто из нас не мог предположить, в какой ситуации мы окажемся.

— Ситуация — это ребенок, Святой.

— Будь осторожна, Мила, — предупредил я. — Может, ты и выиграла этот раунд, но это не значит, что я буду терпеть сарказм в свой адрес.

Я нетерпеливо постучал пальцем по боковой планке двери.

— Я не тот человек, который дает обещания, в выполнении которых не уверен на сто процентов. Но как отец нашего ребенка, я клянусь, что все, что я буду делать с этого момента, я буду делать для нас. Для тебя, меня и нашего малыша.

Я сглотнул и повернулся, чтобы посмотреть на нее, как раз в тот момент, когда по ее щеке скатилась одна-единственная слезинка. Я потянулся и вытер ее тыльной стороной ладони.

— Сейчас это единственное надежное обещание, которое я могу тебе дать, Segreto.

— Перестань называть меня так. Я больше не твоя тайна.

— Ты всегда будешь моей тайной, Мила. — Я потянулся к ней, и желание, сжигавшее мои чресла, сменилось нежностью, согревавшей мою грудь. Я провел ладонью по ее щеке, большим пальцем провел по нижней губе. — Как тайну, я буду охранять тебя вечно.

Выражение ее лица смягчилось, но в глазах все еще плескалась грусть. И все же она протянула руку и коснулась моей руки, глубже погрузившись в мою ладонь. На мгновение ее глаза закрылись, и мое сердце забилось, когда я увидел, как она находит утешение в моих прикосновениях… находит утешение в прикосновениях своего мужа.

— Вот. — Я снял пиджак и накинул его ей на плечи. — Мне бы не хотелось вырезать глаза мужчинам, которые видели красоту, предназначенную Богом только для меня.

— Это уже слишком, тебе не кажется? — Она просунула руки в большие рукава моего пиджака.

— Sei mio, — прошептал я. — Ты моя, Мила. Если я хотя бы заподозрю, что другой мужчина желает тебя, я вырежу ему позвоночник и скормлю его свиньям.

Она заправила локон за ухо.

— Я знаю, что должна быть встревожена тем, что ты только что сказал, но я нахожу это странно сексуальным.

— А вот и моя жена Руссо. — Я улыбнулся и притянул ее к себе, нежно поцеловав в лоб.

Лимузин остановился, и я наклонился к двери, как раз когда Джеймс открыл ее. Выйдя из лимузина, я поправил рукава рубашки, окинул взглядом подземное пространство, а затем наклонился и протянул Миле руку.

Джеймс, казалось, даже не заметил, что на ней мой пиджак, но Мила почувствовала дискомфорт. На женщине был пиджак на три размера больше ее самой. Ее одежда и нижнее белье были порваны, и я мог только представить, что остатки ее оргазма все еще покрывают внутреннюю поверхность бедер.

— Миссис Руссо. — Я протянул руку, и она красноречиво положила свою ладонь мне на локоть. — Мне не терпится показать вам наш новый дом.

МИЛА

Американские горки, вот на что была похожа моя жизнь. Повороты появлялись из ниоткуда, и это был лишь вопрос времени, когда человек перестанет доверять спокойствию плавной езды, ожидая, что она закончится в любую секунду. Я была там, в том месте, с Сэйнтом, и все время ждала, что случится что-то, что разрушит любой момент утешения с ним.

Я была бойцом, да. И Сэйнт не раз давал понять, что именно моей борьбой, моей силой он восхищается больше всего. Но когда он дал мне это фальшивое чувство контроля на заднем сиденье лимузина, это было неправильно. Хорошо… но неправильно. Наша динамика была не такой. В таких испорченных отношениях, как наши, это было чертовски ненормально. И в ту долю секунды после того, как мое тело взорвалось от удовольствия, я поняла, что, как бы я ни старалась убедить себя в том, что у нас все может быть нормально… не может. Это не то, кем мы были. Мне нужно было перестать хотеть нормальности. Перестать думать, что то, что мы будем вместе, будет солнечным светом и чертовыми единорогами, потому что это не так. С Сэйнтом никогда не будет гладкой дороги, всегда будут повороты и изгибы. И пока я сидела с ним на заднем сиденье, мое удовольствие перерастало в злость, потому что он считал меня дурой. Притворялся, что отдал мне контроль, а на самом деле это было не так. Святой никогда бы не отказался от контроля. Никогда. Я достаточно раз была в роли получателя его доминирования, чтобы понять это. Поэтому я хотела, чтобы он увидел, что, хотя наш совместный путь начался с того, что он требовал и насильно брал контроль, все изменилось. Теперь я решила отдать его ему… не потому, что должна была, а потому, что хотела этого.

Святой ввел меня в здание, и, если бы меня не отвлекал тот факт, что мне пришлось надеть его пиджак, чтобы прикрыть свою разорванную одежду, а вершина бедер все еще была влажной от греха, я бы, наверное, больше обращала внимание на окружающую обстановку. Но все вокруг было как в тумане, пока мы не вошли в лифт вместе с Джеймсом. Его высокая фигура и широкие плечи возвышались перед нами, словно защитный щит.

Лифт тронулся, и в нем поселилась ностальгия. Я наклонилась ближе к Сэйнту.

— Не думаю, что когда-нибудь ездить на лифте будет так же просто, как до тебя.

Он зажал мою руку между своим телом и локтем.

— Так же, как и моя жизнь никогда не будет такой простой, какой она была… до тебя.

Я положила голову на его руку, жаждая ощутить его тепло.

— Я устала.

— У тебя была тяжелая поездка по пути сюда.

Я толкнула его в бок.

— Не смешно.

Он хмыкнул, когда дверь лифта открылась. Джеймс посторонился, пропуская нас со Святым вперед. Мои каблуки стучали по дубовому полу, и, как всегда, дорогой вкус Сэйнта приводил меня в трепет. Чистые белые стены дополняли высокие потолки квартиры с открытой планировкой. Несколько окон, выходящих на все четыре стороны, приветствовали ночное небо, а холодно-белое встроенное освещение создавало спокойную атмосферу, которая оседала на современной мебели.

— Ух ты! — Я огляделась вокруг. — Здесь… по-другому.

Сэйнт сделал паузу.

— Тебе не нравится?

— О, нравится. Мне нравится. По-другому в хорошем смысле. — Я подошла к винтовой лестнице и положила руки на холодное кованое железо. — Это так шикарно и современно. По сравнению с твоим поместьем в Италии это полное противоречие.

Он пожал плечами и засунул руки в карманы брюк, изучая открытое пространство.

— Я подумал, что, поскольку ты житель Нью-Йорка, тебе больше подойдет современный шик, а не итальянский ренессанс. — Его глаза нашли мои. — Но, если тебе не нравится, я найду что-нибудь более подходящее.

— Нет, мне нравится.

— Мы можем взять новую квартиру уже завтра днем.

— Святой, — я подошла к нему и положила руку ему на грудь, — она идеальна. Правда.

Он взял мой подбородок между пальцами и уставился на меня сверху вниз.

— Все, что я хочу сделать, — это дать тебе все самое лучшее, но мне кажется, что ничего из того, что я способен сделать, не будет достаточно хорошим для тебя.

— Я не из тех богатых светских львиц, с которыми ты встречался в прошлом, Святой. Я достаточно долго жила в бедности, чтобы понять: мне не нужны деньги, чтобы быть счастливой. Мне нужен только ты. Мы.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе.

— У меня есть все деньги мира, но мое самое бесценное достояние — это то, что я не могу купить.

— Если ты знаешь, что ее нельзя купить, а можно только лелеять, у этой твоей бесценной вещицы будет все, что ей нужно.

Я взяла его руку и поцеловала в ладонь, а затем повернулась, чтобы оглядеться.

— Но эта квартира просто потрясающая.

— Подожди, пока ты не увидишь нашу личную смотровую площадку на крыше.

— О…. Не могу дождаться, когда увижу ее.

— Пойдем. Пойдем, я тебе покажу.

— Сэйнт, я немного устала. И мне действительно нужно снять рваную одежду.

На его лице появилась наглая ухмылка.

— Ты ведь знаешь, какой урок ты можешь извлечь из всего этого, верно?

— И какой же?

— Всегда носи одежду, которая легко доступна для меня.

— Боже, какой же ты мужчина. — Я насмешливо хмыкнула и повернулась на пятках, когда внезапный приступ тошноты и головокружения обрушился на меня. Мои ноги подкосились, и руки Святого обхватили меня за талию, удерживая в вертикальном положении.

— Ты в порядке?

— Да, я в порядке. — Я положила ладонь на лоб. — Просто немного кружится голова, вот и все.

— Пойдем. — Он поднял меня на ноги и заключил в свои объятия. Я слишком устала, чтобы возражать, и просто обхватила его за шею, пока он нес меня по коридору. — Я договорюсь с врачом, чтобы он пришел на дом первым делом утром.

— Я в порядке. Я просто устала.

— Все равно. Ты беременна. Нам нужен врач, чтобы следить за тобой и ребенком.

Я закрыла глаза и прижалась щекой к его плечу. Его землистый запах сандала и мускуса успокаивал меня. Мне нравилось чувствовать себя в его объятиях так привычно, как будто нигде в мире я не принадлежала себе, кроме как с ним.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я тоже тебя люблю, Катарина.

— Ты не называл меня по второму имени.

— Это уникальное и красивое имя. Катарина.

Я улыбнулась.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь. Твой акцент очень сексуальный.

— Я обязательно запишу это на следующий раз, когда ты решишь лишить меня удовольствия быть твоим мужем.

Я хмыкнула и крепче обхватила его за шею.

— Надеюсь, это будет мальчик.

— Правда?

— Хм-м-м. Я хочу, чтобы он рос в Италии, чтобы у него был такой же акцент, как у его отца.

Сэйнт остановился на полпути в коридор.

— Ты хочешь, чтобы наш ребенок рос в Италии?

— Думаю, да. — Я вздохнула. — Нью-Йорк слишком сильно напоминает мне о моем трудном детстве, а я не хочу, чтобы мое прошлое было рядом с моим ребенком. — Я подняла на него глаза. — Это настоящая причина, по которой ты решил вернуть меня сюда? Причина, по которой ты купил эту квартиру?

— Я же говорил тебе, — снова начал он, — мне нужно, чтобы между тобой и моим отцом было как можно больше расстояния.

— Тогда почему у меня вдруг возникло ощущение, что ты сделал это, потому что думал, что я этого хочу?

— Я сделал это, потому что думал, что так будет лучше.

— Почему ты так поступаешь?

Он приоткрыл дверь спальни ногой, прежде чем войти.

— Как?

Я надавила на него, заставляя отпустить меня, и устояла на ногах.

— Ты ослабил бдительность в одну минуту, а в следующую захлопнул бетонные стены перед моим лицом.

Он провел рукой по своим полуночным волосам, его взгляд метался повсюду, кроме меня.

— Я не привык к этому, Мила. Я не привык чувствовать… что-то, не говоря уже о том, чтобы любить кого-то. Я никогда не стану одним из тех мужчин, которые часами рассказывают о своих чувствах и о том, как любовь изменила их к лучшему.

— И я это понимаю. Правда. — Я повернулась к нему спиной и сняла с ног туфли на каблуках. — Просто было бы здорово, если бы ты ослабил бдительность достаточно надолго, чтобы я смогла заглянуть внутрь.

— Мила…

— У меня есть свой вопрос, который я хочу задать сегодня.

Он вскинул бровь.

— Мы все еще занимаемся этим?

Мой взгляд скользнул по огромной спальне. Дубовые полы были украшены круглым плюшевым белым ковром перед кроватью королевского размера. Деревянные панели за кроватью уравновешивали суровые белые стены и атласные простыни. Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к роскоши, которую предлагает жизнь со Святым?

Я села на кровать, а он остался стоять на другом конце комнаты.

— Что с ней случилось?

— С кем?

— С твоей матерью.

Мгновенно выражение его лица ожесточилось, глаза потемнели под прохладным светом комнаты. Казалось, он стал еще выше, а его широкие плечи приобрели угрожающий вид, так легко он выстроил свою защиту за то время, что мне потребовалось, чтобы сделать вдох.

Я сглотнула, внезапно потеряв дар речи. На мгновение я отступила назад и усомнилась в том, что мне нужно копаться в его прошлом, чтобы понять, откуда взялась эта ненависть к его отцу. Но я должна была узнать. Я должна была увидеть человека, скрывающегося за каменно-холодным фасадом, который он так чертовски хорошо скрывал.

Я села прямо и заставила себя не отводить от него взгляда.

— Как она умерла?

Секунды шли, воздух вокруг нас сгущался, напряжение волнами накатывало на него. Его челюсть затряслась, и я заметила, как он сжал кулаки.

— Это разговор для другого дня. — Он схватил один из чемоданов, стоявших у двери, и пронес его через всю комнату, поставив на кровать.

— Думаю, сейчас самое подходящее время, — подтолкнула я. Я должна была. Иначе он никогда не откроется мне, и я никогда не узнаю о демонах, которые скрываются под поверхностью.

Он замолчал и уставился на рубашку, которую только что достал из чемодана, с отрешенным выражением лица.

— Святой, мы станем родителями. Нам нужно разобраться со всем этим дерьмом нашего прошлого, прежде чем мы отправимся в неизвестное будущее, которое нас ждет…

— Это довольно сложная задача, не так ли? — В его улыбке не было веселья, зато было презрение. — У нас обоих достаточно детских травм, чтобы у любого психотерапевта дернулся глаз, и все из-за дерьма наших родителей. И вот мы здесь, — он посмотрел в мою сторону, — собираемся сами стать родителями.

— Ну да. Мне приходила в голову ирония, что я стану родителем, когда мне пришлось расти без родителей. По крайней мере, твои родители тебя не бросили.

— Поверь, мне было бы гораздо лучше, если бы они это сделали.

— Расскажи мне. — Я потянулась к его руке, и он посмотрел вниз, где мои пальцы касались его кожи. — Расскажи мне, что случилось. Пожалуйста.

— Почему? — Его голос был мягким и низким. — Почему ты хочешь знать о том, что случилось, когда мне было двенадцать лет? О том, что ни ты, ни я, ни кто-либо другой, если на то пошло, не может изменить?

— Потому что, как бы нам ни было неприятно это признавать, наше прошлое сформировало нас такими, какие мы есть сейчас. Наши детские травмы всегда будут преследовать нас. Поэтому, если мы хотим узнать друг друга, действительно узнать, нам нужно впустить друг друга.

Он повернулся и посмотрел на меня, каждая черточка его лица напряглась.

— Ты имеешь в виду, что я должен впустить тебя. — Он наклонился, опустив голову, чтобы смерить меня своим ледяным взглядом. — Я уже знаю тебя, Милана Катарина Торрес. Твое прошлое. Твою семью. Всю твою чертову жизнь. Я знаю о тебе больше, чем ты сама. — Он придвинулся ближе, и я возненавидела его жесткий взгляд, смотревший на меня так, словно я была врагом. — Не притворяйся, будто мы хотим узнать друг друга получше, хотя мы оба знаем, что все, что ты пытаешься сделать, — это залезть мне в голову.

— Это не то, что я делаю.

— Разве нет?

— Нет, это не так.

Он положил обе ладони рядом со мной на матрас, наклонился и заключил меня в объятия.

— Я хотел бы предостеречь тебя от дальнейшего давления на меня, поскольку ты уже испытала мое терпение своим дерзким проявлением неуместной храбрости на заднем сиденье того чертова лимузина.

Слова, пропитанные злобой и недоброжелательностью, сочились с его губ и уничтожали все мои шансы не быть запуганной им. Он вызывал страх так же легко, как и вожделение. Я затаила дыхание, не зная, что он сделает дальше, но отказалась смотреть ему в глаза. Он прикусил нижнюю губу, раздувая ноздри и сдвигая брови внутрь, изучая меня.

— Отдохни немного.

С этими словами он поднялся и отошел. Я ненавидела, когда он так себя вел, когда он был таким мощным источником враждебности, особенно после того, как он дал мне возможность увидеть человека, который не прячется за упрямыми стенами, которые он отказывается разрушать.

Сердце бешено колотилось в груди, я затаила дыхание, но во рту остался горький привкус от его ядовитых слов, заставивших меня потерять самообладание. Я больше не была беспомощной жертвой. Я была его женой. Я носила его ребенка. Значит, я заслуживала большего.

— Руссо, — позвала я его.

Он повернулся ко мне лицом.

— Прости?

— Руссо. Меня зовут Милана Катарина Руссо. Не Торрес. И я твоя жена. Запомни это.

На секунду он задержался, и наши взгляды сомкнулись, в то время как весь остальной мир вокруг нас померк. Неважно, занимались ли мы любовью или боролись, воздух вокруг нас всегда был осязаем и наполнен пьянящей энергией, которая так и тянула нас друг к другу. Это было слишком сильно, чтобы бороться.

— Спокойной ночи… миссис Руссо.

Он повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Можно было с уверенностью сказать, что мы не проведем эту ночь в одной постели. Может быть, это и к лучшему, нам нужно отстраниться друг от друга, чтобы наши мысли не опьяняла сексуальная химия, которая овладевала нами в считанные секунды, когда мы были вместе.

МИЛА

Гель, который доктор намазал мне на живот, был холодным. Я нервно вцепилась в край наволочки и уставилась в потолок.

— Вы в порядке, миссис Руссо?

Я взглянула на доктора, ее улыбка была теплой и заботливой.

— Я в порядке. Просто немного нервничаю.

— Это совершенно нормально для первой беременности. У вас есть какие-нибудь заболевания, о которых мне следует знать?

— Никаких, — ответил от моего имени Сэйнт, возвышаясь за спиной врача, словно ожидая, что она сделает хоть одно неверное движение.

— Тошнота? Головокружения?

— Я…

— Вчера вечером у нее было головокружение. — Сэйнт скрестил руки и приложил палец к губам, уставившись на экран портативного ультразвукового аппарата так, словно это было ядерное оружие.

Я ничуть не удивилась, когда доктор Притчард приехала с чемоданом, набитым врачебным оборудованием, и вместо того, чтобы ехать в медицинский центр, как все остальные нормальные беременные пары, мы остались дома. С Сэйнтом все доходило до крайности, он платил за подобные услуги чуть ли не каждому чертову человеку в мире.

Доктор Притчард провела зондом по нижней части моего живота, распределяя гель по коже.

— Головокружение и тошнота — это совершенно нормально на таком раннем сроке беременности. Постарайтесь съесть что-нибудь перед тем, как встать с постели, чтобы сахар в крови не падал.

Я кивнула, удивившись, что Сэйнт не кивнул за меня, ведь он говорил за меня с самого прихода доктора.

— Так, — доктор Причард указала на экран, ее шоколадного цвета волосы были аккуратно заколоты за головой, — вот этот черный круг — околоплодная жидкость.

Я сузила глаза, пытаясь сфокусироваться на черно-белом изображении. Сэйнт придвинулся к доктору и сел на матрас, пытаясь получше рассмотреть изображение.

— А вот эта маленькая почкообразная форма, — она указала на боковую часть экрана, — это плод. — Она нажала несколько кнопок на клавиатуре. — Размер чуть меньше одного дюйма.

Я приподнялась на локтях, чтобы получше рассмотреть, так как все, что я видела, это снежное изображение с черным шариком и крошечным пятнышком внутри него. Я не видела никакого ребенка. Я не видела ни ног, ни рук. Только сгусток.

— Я не… я не вижу его.

— Вот здесь, — она нарисовала пальцем кривую на экране, — находится ваш ребенок. Если вы присмотритесь, то увидите, крошечную линию, которая пульсирует вверх и вниз. Это бьется сердце ребенка.

— Сердцебиение? — Удивленная, я посмотрела на доктора. — Это его сердце бьется?

— Или ее. — Доктор Причард улыбнулся. — Вот, давайте послушаем.

Я взглянула на Сэйнта, который, казалось, был очарован, уставившись на экран. Он не шевелил ни единым мускулом. Казалось, он даже не дышал. Выражение его лица было таким, какого я никогда раньше не видела, — страдальческим, почти опечаленным.

— Сэйнт.

Но потом я услышал его. Звук бьющегося сердца. Быстрый, но ритмичный. Мягкий, но достаточно громкий, чтобы заглушить все мысли.

Я закрыла глаза и втянула воздух, пока мое собственное сердце пыталось выпрыгнуть из груди. Это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала, и он затрагивал самую мою суть, проникая в самые глубины души. Это был пульс. Стук. Мелодия. Я знала, что это биение сердца, но для меня это была музыка, которая пела в моей крови — достаточно нежная, чтобы успокоить, но достаточно сильная, чтобы разорвать меня на части. Это был звук жизни, растущей внутри меня. Отголосок чего-то прекрасного, что мы со Святым создали среди всего того уродства, что нас окружало.

По моей щеке скатилась слеза, и я открыла глаза, мой разум, тело и душа уже потерялись в крошечном сердцебиении, которое наполняло воздух вокруг нас такой надеждой.

— Сильное сердцебиение, — услышала я слова доктора, но застыла, взглянув на Сэйнта: в его изысканных голубых глазах мерцали непролитые слезы, когда нас окружил звук жизни, которую мы создали.

Это чувство, охватившее меня, опрокинувшее весь мой мир с оси, отражалось в глазах Сэйнта. Как и моя, его жизнь изменилась за один удар сердца.

Доктор Притчард убрала зонд от моего живота, и звук исчез.

— Я оставлю вас наедине.

Губы Сэйнта разошлись, и он поставил локти на колени, подперев кулаками подбородок. Я наблюдала за ним, он не отрывал глаз от экрана с застывшим изображением нашего ребенка. Все эмоции, которые я испытывала, он, похоже, тоже чувствовал. Все это было в каждой черточке его лица. Его выражение лица говорило о многом, и он не произносил ни слова.

Я села прямо и зачесала назад свои кудри.

— Каждая унция уродства была стерта одним ударом сердца, — прошептала я, а он лишь крепче сжал кулаки перед лицом. Его молчание было сокрушительным, и я ненавидела его.

— Сэйнт.

— У нас будет ребенок, — тихо сказал он, как будто это осенило его только сейчас.

— Я знаю. — Я вытерла слезы. — Я не могу в это поверить. Я имею в виду… я видела изображение, слышала сердцебиение. Но это такое нереальное ощущение.

Он стоял, напряжение накатывало на него волнами.

— У нас будет ребенок. — Его голос был полон неверия. — У нас будет ребенок.

Что-то было не так. Я чувствовала, как тяжесть этого засела глубоко в моем нутре, но не могла говорить. В этот момент на меня навалилось слишком много эмоций, которые словами не передать. Он взглянул на меня сбоку, и от увиденного у меня перехватило дыхание. Боль. Так много боли. Она клубилась в его глазах, как водоворот сожаления.

— Прости меня, Мила.

Я встала и потянулась к его руке, но он отступил.

— Сэйнт, что ты…

— Мне жаль, что я так поступил с тобой.

— Нет, не говори… — Но он выбежал из спальни прежде, чем я успела его остановить. Застыв на месте, я уставилась на пустой дверной проем и схватилась за живот, как будто в этом можно было найти утешение. Темное чувство предчувствия закралось внутрь, заглушая все эмоции, которые я испытывала, слушая биение маленького сердечка, изменившего мою жизнь за секунду.

Святой извинился.

Мой муж извинился после того, как сказал мне, что никогда не будет извиняться. Он уже сделал это однажды и поклялся, что никогда не сделает этого снова. Но теперь… он извинился, и я понятия не имела, что это значит и за что он вообще извиняется, и это меня пугало. Не было ничего, чего бы я боялась больше, чем неопределенности, когда дело касалось Сэйнта. За те месяцы, что я провела с ним, я познакомилась с его манерами, научилась читать его поступки и направлять их в нужное русло. Но Святого, который только что отвернулся от меня, который оставил меня стоять в спальне одну, я не знала. Я никогда не видела его раньше и понятия не имела, чего от него ожидать. Я понятия не имела, куда мы пойдем дальше.

Сбитая с толку и до краев наполненная бушующими эмоциями, которые калечили меня, я села на кровать и уставилась в пустоту. Я все еще слышала биение этого маленького сердечка — звук перемен и надежды, а также пугающее осознание того, что мне предстоит стать матерью после того, как я выросла без нее. Какой матерью я буду? Как я узнаю, смогу ли я быть матерью, если мне не с чем сравнивать?

Тогда меня осенило. Святой тоже должен был это почувствовать, задаваясь вопросом, как он может быть хорошим отцом, если так сильно ненавидит своего собственного. В его выражении лица перед уходом не было злости или обиды. Это был страх. Страх перед неизвестностью. Страх иметь ребенка, когда его собственное детство все еще преследовало его.

В его глазах был взгляд человека, столкнувшегося с собственной слабостью после того, как он всю жизнь строил вокруг себя крепость силы.

— Миссис Руссо?

Я посмотрела на Джеймса, стоящего у двери.

— Да.

— Мистер Руссо просил передать вам это. — Он подошел и протянул мне лист бумаги.

— Спасибо. — Он кивнул и вышел.

Мои руки дрожали, когда я разворачивала белую бумагу, уже зная, что должна бояться написанных слов. Гигантская дыра внутри моего нутра стала еще больше, когда я начала читать записку.

Мила

Я должен был отпустить тебя сразу, когда ты убежала от меня,

Я больше не повторю ту же ошибку

Сэйнт.

Я затаила дыхание, и листок бумаги выскользнул из моих пальцев, а его слова пронзили мою грудь — клеймо, раскалившее вены. Я могла не знать человека, который вышел из дома десять минут назад, но я знала, что означает его письмо. Послание было громким и ясным, оно кричало мне между строк.

Он хотел, чтобы я бежала. Святой хотел, чтобы я ушла и знала, что он не последует за мной. Что он не придет за мной. Не в этот раз.

Он отпускал меня. Он освобождал меня.

— Миссис Руссо?

Я посмотрела на Джеймса.

— Мне поручено отвезти вас туда, куда вы захотите.

— Где он? — Я подавила слезы. — Где он?

— Мне очень жаль, миссис Руссо. Но я не могу…

— Где он? — Я схватила листок бумаги и вскочила на ноги. — Где мой муж?

Джеймс заложил руки за спину и просто стоял, молча глядя на меня, выполняя приказ.

— Где он, Джеймс? — Потребовала я и бросилась в его сторону. Но он даже не вздрогнул, выражение его лица было лишено каких-либо эмоций.

Я ткнула записку ему в грудь, гнев прорвался сквозь слезы.

— Передай моему мужу, что если он хочет избавиться от меня, то пусть сам придет и сделает это.

СВЯТОЙ

Я наблюдал, как лед закручивается в бокале, утопая в янтарной жидкости. Бурбон всегда был моим ядом. Я искал ответы на дне бутылки больше раз, чем мог сосчитать. Сегодняшний вечер ничем не отличался от других. Только на этот раз я не искал ответов, потому что уже знал, каков ответ на самый ублюдочный из всех вопросов.

Могу ли я стать отцом?

Конечно, нет. Я провел большую часть своей жизни, ненавидя своего. С восемнадцати лет на моих руках была кровь, и я зарабатывал деньги такими способами, за которые меня посадили бы в тюрьму до последнего вздоха. Не было причин думать, что я буду хорошим отцом. Хорошим мужем. Особенно если учесть одну вещь, которую я скрывал от Милы с того самого дня, когда Джеймс обнаружил последнее завещание ее отца. Завещание, о котором никто из нас не знал.

Но как бы отчаянно я ни старался скрыть от нее этот секрет, это был лишь вопрос времени, когда она узнает. Я ничего не мог с этим поделать, даже со всеми чертовыми деньгами мира. Время раскроет мой секрет, и неизвестно, что произойдет после того, как Мила узнает, что я от нее скрывал. Поэтому, как мне казалось, нужно было освободить ее сейчас. Пусть бежит, потому что в конце концов я потеряю ее в любом случае.

Прошло несколько часов с тех пор, как я вошел в бар отеля, решив пить до тех пор, пока не почувствую себя никем. Я хотел выплеснуть все эти гребаные чувства из своего организма, выпивая по стакану бурбона за раз. Проблема была в том, что это ни хрена не помогало. Я не мог перестать думать об УЗИ. О той крошечной штучке с сердцебиением, которая расколола мою чертову душу. Это был звук новой жизни… жизни, которую мы с Милой создали. Забавно, как это сработало. Я знал, что она беременна. Я знал, что Мила носит моего ребенка. Но только когда я услышал этот быстрый, ритмичный пульс, до меня дошло. Я понял, что все это чертовски реально.

Я собираюсь стать отцом. Я буду нести ответственность за крошечное человеческое существо. Как это все произошло? Когда судьба решила, что моей жизни нужно сделать полный разворот?

Еще несколько месяцев назад моя жизнь представляла собой дорогу в один конец, ведущую к разрушению моего отца. Мила была не более чем именем в списке. Сопутствующий ущерб в войне, которая бушевала годами. Теперь она стала моей женой — не потому, что у нее не было выбора, а потому, что где-то на пути к мести я влюбился. Линии размылись, и мое зрение испортилось от перспективы почувствовать что-то еще, кроме ненависти и презрения.

А теперь она была беременна. Самый большой момент в моей жизни.

Бармен поставил передо мной новый напиток на салфетке.

— Плохой день?

Я поднял бокал.

— Ты спрашиваешь, потому что я выгляжу как дерьмо? Или потому, что я похож на человека, с которым можно просто завязать случайный разговор, полагая, что я подумаю дважды, прежде чем врезать твое лицо в эту гребаную мраморную столешницу?

— Господи Иисусе. Расслабься, чувак.

Я выхватил бутылку бурбона из его рук.

— Эй. — Бармен потянулся за бутылкой, но я бросил на стойку несколько стодолларовых купюр и одарил его наглой ухмылкой, а также взглядом, способным пробить гранит.

— Ладно, — согласился он и сунул деньги в карман, прежде чем уйти.

Я отпил большой глоток бурбона и наполнил бокал, когда краем глаза заметил женщину, занявшую место рядом со мной.

— Мартини, пожалуйста, — услышал я ее слова, а затем украдкой взглянул на нее.

Светлая кожа. Светлые волосы. Худая. Слишком худая. Но, полагаю, большинство мужчин предпочитают, чтобы их женщины были миниатюрными и стройными. А я, с другой стороны? Мне нравились женщины с сексуальными изгибами, которые я мог взять в ладонь и почувствовать, как их плоть горит для меня.

Мой взгляд упал на ее платье. Красное, мать его, платье. Я закатил глаза и сосредоточился на напитке перед собой. Неужели в Нью-Йорке нет платьев других цветов, или это просто вселенная решила подколоть меня?

— Я тебя здесь не видела. — Ее голос был легким. Дружелюбным. И все же я поднял взгляд к потолку. Вселенная определенно издевалась надо мной.

— Просто переехал в этот район. — Я улыбнулся ей, как мог, и наклонил бокал в ее сторону, прежде чем сделать глоток.

— Акцент, — продолжила она, — итальянский?

Я вздохнул, не в настроении вести светскую беседу.

— Да. Я из Италии.

— У меня был один из лучших отпусков в Милане несколько лет назад.

Я вздохнул. Несмотря на то, что сегодня я был не самой лучшей компанией, я решил не быть придурком и повернулся к ней, протягивая руку.

— Сэйнт Руссо.

— Лилиан Уолтерс. — Ее темно-шоколадные глаза сверкнули под мягким светом бара, когда она взяла мою руку. — Сэйнт, означает Святой. Интересное имя.

— Не совсем. — Я повернулся на своем месте.

— Бизнес или удовольствие?

Я взглянул на нее, вздернув бровь.

Она улыбнулась, ее полные губы были подчеркнуты вишнево-красной помадой.

— Ты в городе по делам или для удовольствия?

Я вертел бокал в руках, изучая ее, уже зная ее игру. Как она сидела со скрещенными ногами, задрав короткое красное платье, чтобы обнажить бока бедер. То, как она каждые десять секунд отводила светлые волосы с лица, поджав губы, а затем откидывала их на плечи, чтобы привлечь внимание к обнаженной шее и безупречной коже. Эта женщина кричала о позднем ночном свидании и бессмысленном сексе. От нее практически несло перегаром и ароматом дорогих духов. Крупные серьги-обручи и золотые наручные часы Cartier в сочетании с очевидной молодостью выдавали в ней богатую нью-йоркскую светскую львицу. Ее уверенность в себе, с которой она подошла ко мне и начала разговор, не будучи абсолютно уверенной в том, что я отвечу, свидетельствовала о том, что маленькая принцесса привыкла получать то, что хочет. И сейчас, когда ее проницательный взгляд остановился на мне, было ясно, что ей нужен итальянец, чей костюм от Армани и часы "Ролекс" выдавали размер его банковского счета.

Я был в этой игре достаточно долго, чтобы распознать дурные намерения за милю. Когда-то это было моим любимым занятием, отвлекающим маневром, когда я не мог совладать со своими мыслями. Способ заставить демонов замолчать.

До нее.

До Милы. Женщины, которая смогла все изменить, даже не попытавшись, черт возьми, сделать это.

— О-о, — Лилиан заправила волосы за ухо, — мне знаком этот взгляд.

Я подавил желание снова закатить глаза.

— Какой взгляд?

— Взгляд "мне только что разбили сердце".

— Почему ты думаешь, что это не я разбил сердце?

— Тот факт, что ты до сих пор не предложила мне выпить.

Я фыркнул и посмотрел на ее бокал с мартини.

— У тебя уже есть выпивка.

— Нет ничего лучше рюмки текилы, чтобы завязать разговор.

Неужели она действительно собиралась сделать это так просто? Даже не дав такому мужчине, как я, шанса на преследование, она просто положила себя на чертово серебряное блюдо, готовая к тому, чтобы ее трахнули. Могу поспорить, что ее трусики уже намокли, а киска пульсировала между скрещенными ногами. Она была легкой добычей. Такую я использовал бы только в самые неподходящие дни. В дни, когда у меня не было времени на игры. В дни, когда я был слишком пьян, чтобы заботиться об этом.

В такой день, как сегодня.

— Бармен, — позвал я, не отрывая от нее глаз, — две текилы. Сделайте двойную порцию.

Ее вишнево-красные губы изогнулись в улыбке, и она прикусила нижнюю губу, пытаясь быть провокационной. Мой взгляд упал на ее бедро, когда она раздвинула ноги, оставив их всего в нескольких сантиметрах друг от друга — приглашение прикоснуться, если я захочу. Хотя она и делала это слишком легко, это не означало, что я не мог повеселиться и взять то, что она так охотно давала. Кроме того, я уже дал Миле свободу. Она, вероятно, уже давно уехала, и я приказал Джеймсу никогда, никогда не говорить мне, куда он ее увез. Даже если я приставлю к его голове пистолет.

— Скажи мне, Лилиан, — я поставил локоть на стойку и положил руку так близко, что кончик пальца коснулся ее колена, — твои родители никогда не говорили тебе, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

— Много раз. — У нее перехватило дыхание, когда я провел пальцем по ее обнаженной коже. — Но как я могу держаться подальше от незнакомцев, если я жажду опасности?

Я придвинулся ближе и незаметно, чтобы никто не заметил, просунул руку между ее коленями. Она прикусила губу, ее щеки уже раскраснелись, а я едва успел прикоснуться к ней.

— Играй с огнем, и в конце концов ты обожжешься.

— Какая тебе разница? Лишь бы не пришлось обрабатывать раны, я права?

О, она была хороша. Я бы отдал ей должное.

Бармен поставил наши бокалы на стойку, и, не убирая руку с ее коленей, я потянулся за своим бокалом. Она подняла свой и устремила взгляд на меня, в ее темных радужках было столько вожделения, что я был уверен: она кончит, как только я введу в нее палец. Наши глаза были открыты, пока мы отпивали текилу, глаза в глаза. Алкоголь обжигал, проникая в горло и оседая в желудке. Она даже не вздрогнула, проглотив свою двойную порцию, и повернулась на своем сиденье, приблизив свое тело к моему.

— Какой номер?

Я нахмурился.

— Какой номер твоего гостиничного номера?

Я усмехнулся, чувствуя, как алкоголь проникает в мой организм. Ее глаза по-прежнему были прикованы к моим, и я чувствовал, как кожа ее бедер нагревается от моей ладони. Это будет так легко.

Так. Блядь. Легко.

Я наклонился ближе к ее уху и провел рукой между ее бедер, и только это действие вызвало у нее тихое хныканье, которое ласкало мою щеку.

— Видишь, Лилиан, — начал я, — твои трусики уже намокли, твоя пизда набухла от потребности, а я даже не успел к тебе прикоснуться. — Она втянула воздух. — Я уже могу сказать, как все это будет происходить. Ты так чертовски возбуждена, что начнешь сосать мой член в лифте, когда мы будем подниматься в мой номер, где ты будешь делать все, что я попрошу, без вопросов. Твое тело будет как путы в моих руках, и я буду гнуть его по своей воле, пока буду трахать тебя так сильно, что ты будешь плакать, как маленькая сучка, при каждом толчке. — Ее дыхание стало затрудненным, тело напряглось. — Но вот в чем дело. — Мои губы коснулись мочки ее уха, и она застонала. — Ты — влажная мечта любого игрока, Лилиан. Но для такого хищника, как я, ты всего лишь мертвая добыча, чья плоть годится лишь для того, чтобы стервятники разорвали ее.

Она напряглась.

— Прости?

Я оторвал руку от ее бедра и проглотил последний глоток.

— Иди домой, Лилиан. Тебе уже давно пора спать.

— Ты сукин…

Я ушел, и ругательства, которыми она осыпала меня, отошли на второй план. Возможно, я слишком много выпил, но, даже несмотря на соблазн, не было ни единого шанса, что я вытащу свой член ради такой бродяжки, как она, или любой другой женщины, если уж на то пошло.

Правда заключалась в том, что Мила погубила меня. Во всем этом чертовом мире не было женщины, которая могла бы сравниться с ней, а это означало, что я был в жопе до конца своей гребаной жизни.

Потому что это была она.

Это была Мила.

И это всегда будет… она.

МИЛА

Его прикосновения были похожи на шелк и битое стекло. Мягкое и легкое, с острыми как бритва краями, которые резали глубоко и оставляли открытые раны, которые мог залечить только он. Он был ядом и лекарством. Единственный человек, который мог уничтожить меня и в то же время заставить чувствовать себя более живой, чем когда-либо.

Святой был разрушительно прекрасным противоречием. Я не могла ненавидеть его, не любя. И я не могла любить его, не ненавидя. Он был врагом и союзником — и все это в одном человеке, в которого я бесповоротно влюбилась. Как бы громко ни кричали голоса в моей голове о том, что я должна принять свободу, которую он так охотно предлагал, сердце требовало остаться. Одна мысль о том, чтобы уехать и жить без него, была уже невыносима. Пережить несчастье с ним было бы легче, чем жить в несчастье без него.

Я плакала и кричала, дорогие флаконы духов пролились и расплескались по полу ванной. Зеркало на туалетном столике треснуло от вазы с цветами, которую я запустила в него. Несколько часов я смотрела на свое искаженное отражение в трещинах, а вокруг моих босых ног были разбросаны умирающие лилии. Я уже почти не узнавала себя. Но я все время задавала себе вопрос: знала ли я, кто я на самом деле, или просто приспособилась к жизни, чтобы выжить, так и не узнав женщину внутри.

— Тебя не должно быть здесь.

Я закрыла глаза, услышав его знакомый голос.

— Я дал тебе свободу.

— Может быть, она больше не нужна мне. — Я открыла глаза, и наши взгляды встретились в треснувшем зеркале.

— Почему ты не ушла, Мила?

— Потому что, несмотря на то что ты думаешь, что теперь я вольна, я решила этого не делать.

— А кто сказал, что у тебя есть выбор? — Он засунул руки в карманы брюк, рукава закатаны до середины плеча, две верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Я встала и повернулась к нему лицом.

— Если бы ты не хотел, чтобы это был выбор, ты бы сам вытащил меня отсюда.

— Так вот что нужно сделать, чтобы избавиться от тебя, — самому вытащить тебя отсюда?

— Не знаю. Почему бы тебе не попробовать и не узнать?

Он насмешливо хмыкнул.

— Я не знаю, как ты это делаешь. — Он повернулся ко мне спиной и вышел из ванной в просторную спальню.

— Делаю что? — Я последовала за ним.

— Злишь меня, не провоцируя монстра во мне.

— Не похоже, чтобы я прожила с тобой столько времени невредима.

В мою сторону донесся резкий запах бурбона.

— Где ты был?

— На улице.

Я провела рукой по руке.

— Ты думал, что меня не будет здесь, когда ты вернешься?

Он пожал плечами.

— Человек может надеяться.

— Остановись. Просто… остановись.

— Почему? Это правда. — Он подошел ко мне несколькими расчетливыми шагами. — Я жалкий человек, Мила. Монстр, который использует людей, чтобы добиться своего, как я использовал тебя с самого начала.

— Но потом все изменилось. — Я не давала волю угрожающим слезам. — Все изменилось.

— Не я. Я не изменился.

Я подняла подбородок.

— А я изменилась.

— Нет, — он остановился в нескольких дюймах от меня, — ты не изменилась. Ты все еще Мила Блэк, сирота.

— Я стала сильнее, — усмехнулась я, не желая унижаться перед ним. — Может, даже мудрее.

Темные брови сдвинулись внутрь.

— Мудрее? Если бы ты была мудрее, то воспользовалась бы своим шансом на свободу, когда я преподнес ее тебе на блюдечке с голубой каемочкой.

Я поняла, что он пытается сделать. Он отталкивал меня, надеясь, что я сломаюсь и убегу. От него пахло алкоголем и отчаянием, замаскированным под злость. Он отчаянно хотел, чтобы я приняла решение, чтобы ему не пришлось жить с этим. Чтобы ему не пришлось жить с сожалением и чувством вины за то, что он бросил жену и ребенка.

— Я не собираюсь этого делать, Святой, — убежденно сказала я. — Я не собираюсь облегчать тебе задачу.

— Ты думаешь, это легко? — Он издал издевательский смешок. — Ничто в твоем присутствии в моей чертовой жизни не было легким.

— Хорошо.

Он вытащил руки из карманов и провел ими по волосам.

— Ты что, блядь, не понимаешь, Мила? Ты такая чертовски упрямая или просто глупая?

Его слова резали как ножи.

— Я не хочу, чтобы ты была здесь. Я не хочу этого ребенка.

— Я в это не верю. — Я слегка покачала головой, сжимая челюсти, чтобы не дать слезам упасть. — Я не верю в это ни на секунду.

— Ну, может, и стоит.

— Ты просто боишься, — возразила я. — Именно поэтому я не уехала. Все, что касается нашего будущего, неопределенно. Ты не можешь контролировать нашу жизнь, свою жизнь, и это пугает тебя до усрачки.

Он фыркнул, отстраненно глядя на увядающие лилии и разбитое стекло.

— Я вижу, ты решила переделать интерьер.

— Я пыталась создать визуальное представление о своих внутренностях.

— Вечно ты королева драмы. — Его глаза остановились на мне, голубые сапфиры мерцали жестокостью. Я бы обманула себя, если бы сказала, что это меня не пугает. — Я не понимаю. Он сузил глаза, втянул нижнюю губу в рот, изучая меня, едва заметно покачиваясь под воздействием алкоголя. — Было время, когда ты хотела только свободы, уйти от меня. И теперь, когда у тебя есть шанс, ты решила остаться. Это потому, что ты залетела? Ты предпочитаешь остаться с преступником и монстром, чем растить ребенка самостоятельно?

Я скрестила руки и отказалась удостоить ответом его абсурдный вопрос. Долгое время мы просто стояли и смотрели друг на друга, а мое сердце медленно подползало к горлу. Тяжесть внутри моего нутра изматывала меня, в то время как предостережение щекотало заднюю часть моего черепа. Мне было страшно. Но не его я боялась и не того, что он сделает. Я боялась того, чем это закончится, и к чему приведет этот разговор.

— Сэйнт.

— Ты хотела знать, где я был сегодня вечером. Я был в баре, напивался…

— Я чувствую это.

Он подошел ближе.

— И во время моего общения с бутылкой бурбона эта симпатичная светская блондинка раздвинула для меня ноги прямо на своем долбаном стуле.

Слова, ставшие ножами, прорезали мою грудь, острыми лезвиями вонзаясь в сердце. Я чувствовала, как кровь уходит из моей души, заменяясь пустотой, которая росла с каждым словом, сочащимся с его языка.

Я затаила дыхание.

— Ты…

Он пожал плечами.

— Думаю, ты никогда не узнаешь.

— Прекрати, хорошо? Просто остановись.

— Почему? А, Мила? Почему я должен остановиться? — Он схватил меня за плечи и заставил посмотреть на него. — Ты всегда знала, что я такой человек, такой эгоистичный ублюдок, который использует людей только для того, чтобы получить то, что я хочу. Неужели ты думала, что просто потому, что мне нравится трахать тебя, признаваться тебе в любви, это изменит меня? Что я стану лучше? Мужчиной, достойным быть твоим мужем и отцом твоего будущего ребенка?

Я ненавидела его взгляд. Я ненавидела то, как он смотрел на меня с такой пустотой, как будто ничего не чувствовал. Как будто ему было наплевать, причинит ли он мне боль. Все мое тело болело, и все, что я хотела сделать в этот момент, это забиться в угол и позволить боли поглотить меня целиком. Но я была сильнее этого. Я сглотнула слезы и посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя, Святой. И я знаю, что ты любишь меня. Это все, что сейчас имеет значение. Остальное мы сможем выяснить вместе…

— Да прекрати ты, мать твою! — Он рывком отпустил меня. — Прекрати пытаться романтизировать наши поганые отношения.

— Сэйнт, я знаю, что с этой беременностью и всем, что произошло… ты боишься…

— Ты продолжаешь это говорить. — Он сузил глаза. — Я не боюсь, Мила. На самом деле, я не могу быть счастливее от этой беременности, чем сейчас.

— Но пять минут назад ты сказала, что не хочешь этого ребенка?

— О, я не хочу ребенка. — Он наклонился ближе, и угроза проступила на его лице. Я знала, что слова, которые вот-вот вылетят из его уст, будут разрушительными. Убийственными. Я чувствовала, как от него исходит жестокость.

— Мне не нужен этот ребенок, Мила. Мне нужны только те пять процентов акций, которые этот ребенок даст мне.

Я отшатнулась, все запасы воздуха в моих легких исчезли.

— Что?

Его рот изогнулся в уголках в кривой ухмылке, а глаза — чистая тьма. Он уперся руками в бока.

— Эта жизнь, растущая в тебе, гарантирует мне последние пять процентов акций компании твоей семьи. Этот пункт дорогой папочка решил добавить в свое завещание в последнюю минуту.

— О чем ты говоришь? — Я едва слышала собственный голос за тяжелым стуком сердца. — Что происходит?

Он отодвинулся и прислонился к стене, холодный и спокойный, отстраненный, словно ничто в этом разговоре его не волновало.

— Те пять процентов, которые, как мы все думали, связаны с анонимными акционерами, на самом деле связаны вот здесь, — он указал на мой живот, — в твоей утробе.

Я видела, как шевелятся его губы, слышала его голос, но ничего из сказанного им не имело смысла. Мой разум был слишком оцепеневшим, чтобы понять, о чем, черт возьми, он говорит.

— Я не… я не понимаю.

— Это не ракетостроение, Мила. Первый внук Торреса получает эти пять процентов, и пока он или она не достигнет совершеннолетия, родители, они же мы с тобой, владеют этими акциями. Другими словами… — он оттолкнулся от стены, его глаза впились в мои, — я стану владельцем этих пяти процентов акций, как только родится наш ребенок.

Каждое его слово врезалось в меня, как строительный шар, разломив пополам. Мои ноги стали слабыми, руки дрожали. Я медленно села на кровати, уставившись в пол, все еще пытаясь понять, что происходит.

— Похоже, твой отец намеревался перепихнуться со всеми нами после своей смерти.

Я сглотнула, не в силах поднять на него глаза.

— Ты знал?

Его молчание было всем ответом, в котором я нуждалась, его отсутствие реакции кричало об обмане.

— Ты знал, — прошептала я, по губам скользнула слеза, а на языке появился привкус боли. — Это было частью твоего плана.

Но он не сказал ни слова. Он не признавал и не отрицал этого.

Я смотрела на него, стоящего в нескольких футах от меня, но казалось, что расстояние между нами увеличивается с каждой милей. Я схватилась за живот.

— Беременность была частью твоего плана с самого начала.

— Нет. — Его жесткое выражение лица смягчилось. — Это не было частью моего плана.

— Но ты знал. Ты знал о пяти процентах до того, как я забеременела.

Он передернул плечами и закрыл глаза.

— Да. Я знал.

Я вскочила на ноги, гнев пылал в ядовитых слезах, которые катились по моим щекам.

— Как долго? Как давно ты знаешь?

Всем своим существом я надеялась, что он скажет, что узнал об этом только после того, как признался мне в любви. До того, как, между нами, все изменилось. Так было бы не так горько проглотить эту пилюлю.

Он облизнул губы и снова засунул руки в карманы брюк, его плечи слегка подались вперед, ему не хватало уверенности, которой он всегда обладал.

— До встречи с моим отцом. — Его глаза нашли мои. — Я знал об этом еще до того, как ты сбежала от меня.

— О, Боже. — Я задыхалась и прижимала ладонь ко рту, подавляя рыдания, которые, как я знала, должны были прорваться сквозь меня.

— Мила, — бросился он ко мне, — то, что я узнал о пяти процентах, ничего для меня не изменило.

— Как ты можешь так говорить?

— Это правда. — Его руки лежали на моих плечах и руках, как будто он хотел прикоснуться ко мне, но не был уверен, где и как… и хочу ли я этого. — Это не входило в мои планы.

— Ты хочешь сказать, что это никогда не приходило тебе в голову, что ты ни на секунду не задумывался об этом?

Он выругался под нос и опустил взгляд в пол, на его лице была написана правда.

— Господи! — Воскликнула я и уперлась руками ему в грудь, отталкивая его назад. — Ты сукин сын! — Я ударила кулаком по его плечу. — Как ты мог? — Я продолжала бить его, ярость сочилась из меня, так как я больше не могла сдерживать боль. — Как ты мог?

— Мила, я не…

Громкий треск прорезал воздух, когда я ударила ладонью по его щеке. Ожог на руке не шел ни в какое сравнение с болью, которую я чувствовала внутри.

— Хватит. Лгать.

В этот момент я не чувствовала ничего, кроме презрения и пренебрежения, его ложь и обман превратились в яд, который медленно душил меня.

Он прикоснулся к своей щеке, на которой остался отпечаток моей руки.

— Да, я знал об акциях. Да, я думал о том, что будет означать, если ты родишь моего ребенка. — Его глаза по-прежнему были прикованы к моим. — Но, клянусь Богом, эта беременность, эта жизнь, растущая внутри тебя, случилась не из-за каких-то тайных замыслов. — Он потянулся и схватил меня за руки, а я попыталась сопротивляться, попыталась вырваться, но он лишь крепче сжал меня, притянув к себе, так близко, что я почувствовала его дыхание, ласкающее мою кожу. — Какого черта ты думаешь, я там пытался напиться до беспамятства? Пытался забыть образ нашего ребенка, пытался забыть, как сильно я тебя, блядь, люблю. Мила? — Он отчаянно тряс меня за руки, и я закрыла глаза, всхлипывая. — Я люблю тебя так чертовски сильно, и знаю, что чем дольше я буду с тобой, тем больше шансов, что это, блядь, уничтожит меня.

— И что? — Я попыталась вырваться из его объятий, но не смогла. — Любить меня — это безрассудство?

— Да, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Да, любить тебя, это самое безрассудное, что я когда-либо делал. Но я просто… не могу. Остановиться. Я не могу перестать влюбляться в тебя все глубже и глубже. Ты стала моей слабостью, Мила. Но этот ребенок, — он отпустил мою руку и положил ладонь мне на живот, — этот ребенок — моя ахиллесова пята. Все мое гребаное существование изменилось, как только я услышал сердцебиение, и все плохое, что я сделал, вся боль, которую я причинил, обрушилась на меня, как гигантский кластер ошибок. — Он наклонился, чтобы смотреть мне в глаза, не поворачивая шеи. — Я никогда не прощу себе, если с тобой или нашим ребенком что-то случится из-за того, что я сделал в своем прошлом. Неужели ты не понимаешь? Я не заслуживаю тебя. Я не заслуживаю этого. — Его пальцы коснулись моего живота. — Я не заслуживаю того, чтобы быть таким счастливым, как сейчас, когда я с тобой.

Я тяжело сглотнула и вытерла слезы, которые все еще текли по моему лицу.

— Твоя первая задача как родителя, Святой, — перестать думать о том, чего ты заслуживаешь или не заслуживаешь, и начать думать о том, чего заслуживает твой ребенок. А этот ребенок заслуживает того, чтобы оба родителя любили его. — Я потрогала свой живот. — Ты понимаешь это? Ты понимаешь? Наш ребенок заслуживает того, чтобы у него было больше, чем у нас.

Сэйнт отстранился и отпустил мою руку.

— Я знаю.

Я напряглась, отчаянно пытаясь взять свои эмоции под контроль. Важность жизни, растущей внутри меня, намного перевешивала боль, которую причиняли ложь и обман Святого. Я просто должна была постоянно напоминать себе об этом.

Я откинула волосы назад, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце и заглушить боль, затаившуюся внутри меня.

— Знаешь что? С самого первого дня знакомства я боялась тебя. Боялась, что ты причинишь мне боль. Сначала физически, а когда я влюбилась в тебя, я боялась, что ты причинишь мне боль, разбив мое сердце. Но с этим покончено. Я перестала бояться. Потому что в конце концов ты причинишь мне боль. Ты разобьешь мне сердце и погубишь меня для всех остальных мужчин на свете. Но никакие переживания и страхи этого не изменят. — Я отступила назад, нуждаясь в некотором расстоянии. — Это лишь вопрос времени, когда ты вырвешь мое сердце из груди и разрежешь мою душу на две части. А до тех пор я отказываюсь погрязнуть в тысяче вариантов "что-если", которые мучают меня ежедневно, и больше не буду пытаться раскрыть твои секреты в надежде, что это сблизит нас. Так что пока, — я не сводила с него взгляда и чувствовала, как сердце разрывается в груди, — даже после всего, что ты сделал… пока я все еще выбираю тебя. Неважно, как сильно ты стараешься не подпускать меня к себе, или как решительно ты пытаешься держать оборону вокруг меня… я выбираю… тебя. — Я прижала ладонь к животу. — Пока не наступит день, когда я выберу нашего ребенка, а не тебя.

Слезы навернулись на глаза, но я отказалась снова плакать перед ним. Поездка на американских горках.

Повороты и повороты.

Восторг и душевная боль.

Радость и неуверенность.

Все это разрушало мою душу. Я повернулась к нему спиной и сдержала слезы.

— Я устала. Увидимся утром.

Это был мой тонкий способ сказать ему, что я хочу побыть одна и не делить с ним постель, не то, чтобы у меня были причины думать, что он мог этого ожидать.

— Спокойной ночи, Святой.

Когда за мной закрылась дверь, мне пришлось собрать всю свою смелость, чтобы не проронить ни единой слезинки. Принять душ и лечь в пустую постель с сердцем, которое я знала, что рано или поздно разобьется из-за мужчины, которого я люблю. Это был лишь вопрос времени, когда моя любовь к нему уничтожит меня. В конце концов, он был токсичен для меня с тех пор, как ворвался в мою жизнь. Наркотик. Яд. И все же я не могла остановить себя, чтобы не влюбиться в него, не захотеть большего. Бороться с этим было бесполезно. Бесполезно отрицать, что он забрал у меня все… включая мое сердце, то, что он никогда не вернет… и то, что я никогда не попрошу его вернуть.

СВЯТОЙ

МИЛА

Я устала душой, усталость засела глубоко в моих костях, и я просто хотела, чтобы все прекратилось. Я хотела, чтобы все прекратилось. Постоянные сомнения и неуверенность. Ожидание того, что вот-вот упадет очередной ботинок и вырвет мир из-под ног. На каждые пять минут, которые я позволяла себе наслаждаться хорошим и мечтать о будущем, приходились часы непрекращающегося беспокойства и страха, сжимавшего мои внутренности. Со Святым ничто не было определенным. Жизнь с ним никогда не будет определенной. Но в одном я никогда не сомневалась, когда дело касалось его… в том, что я принадлежала ему целиком и полностью. Я принадлежала ему, что бы он ни делал и какие бы секреты ни хранил. Я любила его, каким бы чудовищем он ни оказался. Но что это говорило обо мне? О том, что я желала такого человека, человека, чье сердце было настолько черным, что он решил использовать ребенка, чтобы осуществить эту ядовитую вендетту против своего отца. Вендетту, которая, казалось, подпитывала каждый его шаг.

Я должна была быть очень не в себе, чтобы желать его даже после того, как он признался, что хранит от меня этот огромный секрет. Я была в нескольких секундах от того, чтобы поддаться ему на крыше: его пальцы, его прикосновения, его голос, даже его запах притягивали меня, как рыбу на крючок. И я клюнула на эту наживку, прекрасно понимая, что меня выманивают из моего мира, чтобы я задохнулась в его.

Ноги не могли нести меня достаточно быстро по винтовой лестнице, и я чуть не упала на землю, когда пропустил последнюю ступеньку. Я ухватилась за железные перила и быстро сумела удержаться на ногах. Меньше всего мне хотелось, чтобы Сэйнт спустился за мной по лестнице и обнаружил меня плачущей на полу.

Я вытерла глаза ладонью, а ладонь о платье, и тут мой взгляд привлекли какие-то папки на обеденном столе. На них не было ни ярлыков, ни пометок. Однако они вызвали у меня любопытство, словно на них большими, жирными, красными буквами было написано мое имя. После признания Сэйнта, сделанного накануне вечером, я как никогда была уверена, что у него есть еще много секретов, которые он от меня скрывает.

Я посмотрела на лестницу. Он не последовал за мной, и я оглянулась на папки на столе, которые звали меня, как кнопка "не трогай" семилетнего ребенка. Я осторожно прокралась по полу и, подойдя к столу, бросила быстрый взгляд через плечо. Святой по-прежнему не спускался с крыши.

Кончики моих пальцев коснулись шершавой коричневой бумаги папки. Сердце забилось так быстро, что можно было подумать, будто я собираюсь получить доступ к одному из сверхсекретных файлов Пентагона.

Как можно тише я перевернула обложку и, увидев на странице заголовок, затаила дыхание.

Брачный договор.

Нетвердой рукой я подняла страницу, и с каждым словом мое неверие становилось все сильнее и сильнее.

— Нашла то, что искала?

Я даже не вздрогнула, услышав его голос позади себя.

— Что это? — Я продолжала смотреть на документ.

— Разве это не очевидно?

— Я знаю, что здесь говорится о брачном договоре, — повернулась я к нему лицом, но что это такое?

Изображая невозмутимость, он обогнул стол и встал напротив меня, засунув руки в карманы брюк.

— Это документ, в котором говорится, что если, или когда, ты решишь уйти, то тебе будет принадлежать половина всех моих активов.

— Что?

— Ты меня слышала. Как только ты выставишь ногу за дверь с намерением развестись, ты уйдешь с половиной всего. Деньги. Имущество. Бизнес.

— Акции, — перебила я.

— Да. Акции тоже. Но не акции Торрес.

Я вопросительно нахмурилась, мои мысли разбегались в тысячу разных направлений одновременно.

— Переверни страницу. — Он положил руку на стол и наклонился ко мне, пристально глядя в глаза. — Продолжай. Читай дальше.

Я не сводила с него глаз, пока переворачивала страницу, и лишь секунду спустя опустила взгляд на черные чернила.

Я поднесла ладонь ко рту, начав читать.

— Что… что это вообще значит?

— Это значит, что как только я подпишу эти бумаги, ты станешь единственной владелицей "Торрес Шиппинг", — он выпрямился и пожал плечами, — за исключением пяти процентов, которые ты получишь, когда родится наш ребенок.

Шокированная, я села на стул и положила бумаги на стол перед собой.

— Что здесь происходит, Святой? Какого черта ты делаешь?

Не отрывая от меня взгляда, он пододвинул бумаги ближе и достал ручку из кармана рубашки.

— Искупление. — Он посмотрел вниз и начал ставить инициалы на каждой странице. — Это моя попытка все исправить.

— Святой.

— Теперь ты, — он подписал последнюю страницу, — владелица "Торрес Шиппинг". — Он выпрямился и положил бумаги передо мной. — И половина всего, чем я владею, станет твоей, как только ты подпишешь бумаги о разводе, а ты вольна сделать это в любой момент. Только скажи.

— Я не понимаю.

— Чего ты не понимаешь? Все просто.

Я откинула волосы назад, пропуская пальцы сквозь локоны.

— Но ты прошел через все эти неприятности. Ты убивал и похищал, подкупал и манипулировал, чтобы заполучить эти акции. А теперь ты возвращаешь не только мою долю в компании, но и свою? Почему?

Он выдвинул стул и сел слева от меня.

— Все изменилось. — Это были два простых слова, но его ответ был гораздо сложнее. — Взгляни на другие файлы.

Я подняла руку.

— Дай мне время все обдумать, прежде чем ты вывалишь на меня еще одну гребаную бомбу.

Он нахмурился с хитрой ухмылкой.

— Тебе действительно придется поработать над своим грязным языком рядом с нашим ребенком, Мила.

— Я уверена, что он или она поймут необходимость в выражении "гребанная бомба" всякий раз, когда их отец будет обрушивать на их маму нечто столь грандиозное.

Его полные губы изогнулись в забавной улыбке.

— Мне нравится, как это звучит.

— Что?

— То, что нас с тобой будут называть мамой и папой.

— Не надо, — предупредила я.

— Не надо чего?

Я встала и начала вышагивать, в моей голове не было ничего, кроме хаотичного беспорядка бессвязных мыслей.

— Ты… — Я еще немного потопталась, — ты… черт возьми. Знаешь, Святой, — я сделала паузу и посмотрела на него, — ты богатый, расчетливый и манипулирующий ублюдок.

— Не буду спорить. — Он самодовольно ухмыльнулся, как будто мои слова его не оскорбили. По его мнению, это просто констатация очевидного. Он встал и взял другую папку, которую я даже не заметила. — Хотя я богатый, расчетливый, манипулирующий ублюдок, — он швырнул папку через стол в мою сторону, — я также человек, который не задумывается о том, чтобы запачкать руки, если это означает, что дело сделано. — Он смерил меня взглядом. — А в твоем случае я закончил несколько дел, с которыми следовало разобраться еще много лет назад.

Я замерла, потирая руки.

— О чем ты говоришь?

Он подтолкнул папку.

— Открой ее.

— Нет. Не-а. Я не буду открывать еще один твой файл, который может или не может еще больше запутать меня до смерти. — Я приложила палец к черепу. — Я и так уже полностью запуталась. В одну минуту я просыпаюсь с улыбкой, думаю о тебе и о том, как приятно осознавать, что ты меня любишь. — Я снова начала вышагивать. — В следующую минуту мое сердце разбивается вдребезги, когда ты говоришь мне, что нужно уходить и что ты не пойдешь за мной. А потом, когда я не ухожу, ты приходишь домой пьяный, признаешься в огромном секрете, который меняет всю динамику между нами. А на следующее утро ты пытаешься соблазнить меня на крыше, запустив руку в мои трусики, как будто твоей просьбы уйти никогда не было. — Я сделала паузу и посмотрела в его сторону. — Теперь у тебя есть этот брачный договор, о котором я, кстати, никогда не слышала, и который говорит мне, что, когда я выйду за дверь, половина всего, чем ты владеешь, будет моей? О, и "Торрес Шиппинг" теперь тоже.

— Звучит примерно так. — Он пожал плечами, изображая отстраненность, спокойствие и собранность, в то время как мой разум был на грани взрыва.

— Господи, Святой. — Я выдохнула, пот выступил на шее. — Как я могу оставаться в здравом уме рядом с тобой, когда ты постоянно отправляешь меня на эти американские горки, которые никогда, блядь, не останавливаются, а потом…

— Мила…

— Ты ждешь, что я…

— Мила, прекрати.

Он подошел ближе, эти обманчиво спокойные голубые глаза смотрели на меня так, словно один только его взгляд мог заставить меня замереть на месте.

— Я скажу это самым простым способом и только один раз. Так что слушай внимательно.

Я сглотнула.

— Да, я сказал тебе уйти. Да, я держал в секрете от тебя пункт о пяти процентах в завещании твоего отца. Да, мне приходило в голову, что, возможно, твоя беременность сработает в мою пользу.

Моя грудь сжалась.

— Но даю тебе слово, что, хотя я и думал об этом, я никогда, ни разу, не трахал тебя с намерением, чтобы ты забеременела. Никогда.

Острая грань его убежденности не оставляла места для сомнений. Каждый оттенок цвета в его глазах светился правдой, и мне было трудно не поверить словам, которые только что лились из его уст.

Он указал на брачный контракт.

— Это мой способ доказать тебе, что ты больше не просто подпись на бумажке. Ты не просто очередная пешка в моем стремлении погубить отца. Ты стала намного больше. — Он придвинулся ближе, и мои внутренности сжались. — Я люблю тебя, Милана Катарина Торрес. И даже если ты решишь выйти за эту чертову дверь, я буду любить тебя до тех пор, пока дьявол не заберет у меня последний вздох.

Мое сердце ёкнуло, и я потеряла дар речи.

Он поднял нераспечатанную папку и протянул ее мне.

— Но несмотря на то, что я человек, который будет любить тебя до последнего вздоха, я также человек, который прольет за тебя кровь, даже не моргнув глазом. — В его радужных глазах плескалась чистая решимость, и с каждым шагом он приближался ко мне, а я делала шаг назад.

Я легонько покачала головой.

— Я все еще не понимаю.

— В этом файле ты увидишь, на что я готов пойти, чтобы дать тебе то, что тебе нужно.

Я взяла у него папку, и бумага обожгла кончики моих пальцев палящим огнем неуверенности. Страх, паника… любопытство.

Он склонил голову набок.

— В данном случае тебе нужна кровь, — он взглянул на папку в моей руке, — именно ее я тебе и дал.

Мои руки онемели, и я не могла заглянуть в это дьявольское досье, боясь, что то, что в нем находится, превратит трещины между нами в кратеры, которые поглотят нас целиком.

— Лучше не надо. — Я протянула ему папку, но он не моргнул, не сводя с меня взгляда.

— Открой ее, Мила.

— Нет.

— Я сказал… открой. — Он произносил слова с едва уловимым предупреждением, подходя ближе, так близко, что я чувствовала его знакомый, землистый запах, и чувствовала, как мое тело реагирует на него так, как не следовало, учитывая наш разговор. В течение нескольких секунд, минут, часов, дней мы находились в тупике. Я не хотела знать, что скрывается на страницах, в то время как он был полон решимости просветить меня.

Чем дольше мы стояли, не сводя друг с друга взгляда, тем сильнее я чувствовала, что моя решимость рассеивается. Любопытство росло, мои пальцы замирали на краю папки. Его взгляд умолял меня делать то, что мне говорят, и как бы легко я ни бросала ему вызов, именно в таких обстоятельствах мне было трудно игнорировать необходимость повиноваться.

Я перевернула страницу, не глядя на нее: напряженное выражение лица Сэйнта удерживало мое внимание.

— Смотри, — приказал он. — Смотри на картинки.

Это был один из тех моментов, когда человек знает, что смотреть нельзя, потому что то, что ты увидишь, уже никогда не сможет не увидеться или стереться. Как в ту ночь, когда Святой хладнокровно убил Брэда, и как я пыталась закрыть глаза, но не смогла. Теперь это был образ, который я никогда не смогу забыть. Этот образ до сих пор иногда снится мне в кошмарах… вместе со свежими образами трупа моего брата. Но, как и в ту ночь в отеле, когда началось наше путешествие, любопытство взяло верх… и я открыла файл.

Теперь я жалею, что сделала это.

СВЯТОЙ

Я молчал, просто стоял и смотрел на ее лицо, пока реальность увиденных ею образов проникала внутрь.

Изуродованные лица. Окровавленные тела. Изуродованная кожа.

От одной мысли об этом у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Я никогда не радовался ничьей смерти так сильно, как их.

— Господи, — прошептала она, и папки выскользнули из ее пальцев. Фотографии жертв валялись у ее ног, а рука дрожала, когда она подносила ее ко рту.

— Узнаешь их? — Я видел, что узнала.

— Что это? — Ее голос дрожал, изумрудные глаза были прикованы к жутким изображениям. — Эти люди… я их знаю.

— Конечно, знаешь. — Я наклонился и поднял одну фотографию. — Ты помнишь его?

Мгновенно она потянулась к шраму за ухом.

— Вижу, что да. — Я придвинулся ближе.

— Что… почему? — Она сузила глаза в замешательстве. — Я не понимаю.

— Видишь, вот как это работает. — Я прислонился спиной к обеденному столу. — Если ты обидишь мою жену, ты умрешь. — Я пожал плечами. — Все просто. Все эти мужчины причинили тебе боль, и теперь они мертвы. А вот этот, — я поднял фотографию, — человек, который подарил тебе этот шрам… его смерть немного затянулась. — Джеймс в тот день был особенно нервным.

Ее лицо побледнело, прекрасные глаза стали большими и круглыми, когда шок прошел.

— Это ты сделал?

— К сожалению, я не мог убить их сам, так как был слишком занят тем, что сдерживал тебя в самом начале нашего знакомства. Но мне не нравится пачкать руки кровью ничтожных кусков дерьма. А вот об этом, — я взглянул на изображение в своей руке, — я жалею, что не пытал сам. Я бы с удовольствием посмотрел, как кровь стекает с его тела, окрашивая холодный бетонный пол, на котором он умер.

— Что ты за монстр? — В ее лице читалось недоверие и даже легкое отвращение.

— Ну же, Мила. Не делай вид, будто не знаешь, кто я на самом деле. Я убил Брэда. Я убил одного из телохранителей моего отца. — Я придвинулся ближе. — Я убил твоего собственного чертова брата. Так что не делай вид, что тебя это шокирует. И кроме того, в тот день на яхте, когда я сказал, что тебе не стоит беспокоиться о том, что этот сукин сын кому-то навредит, ты прекрасно поняла, что я имел в виду.

— Ты убил четырех человек, Святой. Жестоко убил их, как будто они были скотом.

— А они причинили тебе боль, словно ты была для них всего лишь игрушкой, с которой они могли играть.

— Ты не имел права…

— Они не имели права, Мила.

— Они причинили боль мне, а не тебе. Я справилась со своей травмой. Я выплакала все слезы, которые мне нужно было выплакать, чтобы справиться с тем дерьмом, которое эти люди сделали со мной.

— Правда? Правда? — Я подалась вперед. — Так вот почему ты трогаешь шрам за ухом, когда нервничаешь? Тревожишься?

Она снова потянулась к шраму.

— Старые привычки умирают с трудом.

— Можешь ли ты честно сказать мне, что ни разу не думала об убийстве этих мужчин? Когда они прикасались к тебе. Делали тебе больно. Использовали тебя как чертову пепельницу?

— Нет.

— Все те часы, что ты была заперта в шкафу, — я ткнул ей в лицо фотографию, — этот человек называл тебя шлюхой и дрянью, хотя тебе было не больше десяти лет. Можешь ли ты сказать мне, что убийство его во сне ни разу не приходило тебе в голову?

— Конечно, приходило. — Она отступила от меня, но я продолжал приближаться. — Но ты не имел права играть роль судьи и палача для этих людей.

Она прижалась спиной к стене, и я возвысился над ней.

— Они не имели права даже прикасаться к тебе.

— Думаешь, я этого не знаю? Я не одна из тех наивных девочек, которым промыли мозги, заставив думать, что наказание — это то, что я заслужила.

— Может, не ты, но что насчет остальных?

Выражение ее лица изменилось с гнева на недоверие.

— Каких остальных?

— Да ладно, Мила. — Я хлопнул рукой по стене рядом с ее лицом. — Скажи мне, что ты не настолько наивна. Этот мужчина, все эти гребаные мужчины, не начинали и не прекращали свое оскорбительное поведение с тобой.

Я наклонился, поднял другие снимки и протянул один из них ей.

— Тео Берджес напал на шесть женщин, а две заявили, что были изнасилованы им. Он так и не был осужден. — Я разорвал изображение пополам и бросил его на землю, подняв вторую фотографию, чтобы она увидела. — Килан Джонс. Осужденный педофил. Отсидел семь лет в тюрьме, после чего получил условно-досрочное освобождение. За те два года, что он был на свободе, он напал на нескольких женщин. Все они были слишком напуганы, чтобы выдвигать обвинения. — Я снова пролистал фотографии, чтобы показать ей третью. — Гарольд Уилер. Сексуальный преступник, педофил, наркоман, а недавно, перед своей печальной кончиной… изнасиловал девушку.

Я разорвал фотографии и взял в руки последнюю — человека, ответственного за шрам, который моя жена сейчас трогала за ухом. Я готов был поспорить, что она даже не осознает, что делает это.

— Вот этот парень, — усмехнулся я, хотя в жилах у меня стыло отвращение, — этот парень был психом особого сорта.

Мила вытерла слезу, скатившуюся по щеке.

— Ты была не первым ребенком, над которым издевался этот ублюдок, и не последним. На самом деле, его жестокие сексуальные наклонности по отношению к несовершеннолетним только усилились после того, как эта его кусок дерьма жена выгнала его, заявив, что не знала о том, как он издевался над тобой.

— Она солгала. — Мила констатировала очевидное.

— Она также утверждала, что не знала о его полуночных походах в твою спальню, где он сидел и наблюдал за тобой в постели, дроча свой грязный член.

Она стиснула челюсти и втянула воздух сквозь зубы.

— Ты говоришь мне об этом так, будто я ничего не знаю. Как будто меня там не было. — Мила подалась вперед и уперлась ладонями мне в грудь, гнев в ее глазах был диким и усугублял ее боль. — Я была там, придурок! Я пережила это. Я плакала. Я хотела сдохнуть, когда он прикасался к моим простыням, думая, что я сплю, медленно стягивал их с моего тела, затем стаскивал мою ночную рубашку через задницу, чтобы он мог, блядь, смотреть на меня со своими мерзкими намерениями. Мне хотелось перегрызть себе запястья, пока я лежала спиной к нему, слыша его отвратительные хрюканья, пока он дрочил свой член. Я чувствовала вкус собственной крови каждый раз, когда, черт возьми, прикусывала язык, думая о том, какие отвратительные фантазии роятся в его голове. — Она снова толкнула меня, ее ярость была яростной и горькой. — Я была там, Святой. Я. Не ты. Не Джеймс. Не тетя Елена. Я. Так что не стой здесь и не признавайся, что убил всех этих людей, как будто у тебя есть на это какие-то моральные права.

Я видел боль в ее глазах, обиду в каждой черточке ее прекрасного лица. Воспоминания разрывали ее на части, изуродованные лица этих людей открывали старые раны. Но это нужно было сделать. Я должен был заставить ее смотреть на трупы, на жуткие убийства людей, которые не заслуживали того, чтобы дышать. Чтобы она приняла их смерть как справедливость, я должен был напомнить ей, как глубоко они ее ранили. Я должен был заставить ее понять, что они заслуживают только смерти.

Я придвинулся ближе и попытался взять ее щеки в свои ладони, но она отпрянула, и я просто взял ее за плечи и заставил посмотреть на меня.

— Я бы хотел, чтобы это было чем-то, что я мог бы держать в секрете от тебя. Я хотел бы, чтобы у меня был другой способ заставить тебя понять, что то, что мы здесь сделали, может быть, и противоречит закону, но это был единственный способ остановить его.

— Что ты…

— Он изнасиловал трех девочек, Мила… детей. После тебя у него было три жертвы, — покачал я головой, — и этот ублюдок не провел в тюрьме ни одного дня.

Мила задыхалась, слеза скатилась по ее губам и попала в рот. Ее ноги ослабли, и я обнял ее за талию.

— Это нужно было сделать, Мила.

Она всхлипнула. Она зарыдала. Она плакала так, словно снова стала той маленькой девочкой, которая перенесла все пытки и издевательства, которыми ее прокляли эти люди. Все, что я мог делать, это стоять и утешать ее, обхватив руками ее дрожащее тело. Меня преследовали мысли о том, какие ужасы ей пришлось пережить. В одиночестве. Не имея никого, на кого можно опереться или кому можно довериться. Некому было защитить ее. По крайней мере, у меня была тетя Елена после смерти матери и начала войны между мной и отцом. Но у Милы? У нее никого не было. Абсолютно, блядь, никого.

Я обхватил ее щеки и заставил посмотреть на меня.

— Никогда больше, Мила. Никто и никогда не причинит тебе такой боли, как они. Будешь ли ты здесь или решишь уехать, я всегда буду на два шага позади тебя, чтобы не причинить вреда ни тебе, ни нашему ребенку. Никогда. Независимо от того, какой выбор ты сделаешь, — я провел большим пальцем по ее губам, — я всегда буду заботиться о тебе, о вас.

— Не знаю почему, — она прислонила голову к моему подбородку, — но я верю тебе. После всего… я верю тебе.

Я закрыл глаза и крепче обнял ее, прижимая к своей груди. Если бы я мог построить стену вокруг этой женщины, чтобы уберечь ее, я бы это сделал. Но с этого момента и до того дня, когда дьявол утащит меня в ад, я буду ее стеной. Я буду крепостью, которая защитит ее… даже если для этого придется стать чудовищем и жить с кровью тысячи людей на руках.

— Ti amo, segreto.

Она фыркнула, и ее слезы испачкали мою белую рубашку. Я запустил пальцы в мягкие локоны на ее шее и заставил ее поднять на меня глаза.

— Для других я никогда не буду хорошим и добрым человеком, Мила. Но для тебя… для тебя я буду хорошим человеком. Хорошим мужем. — Я просунул вторую руку между нами и почувствовал, как ее живот прижимается к моей ладони. — И хорошим отцом для нашего ребенка. Te lo prometto. — Я прижался губами к ее губам. — Я обещаю.

Вкус ее боли остался в нашем поцелуе. Молчаливое напоминание о том, что я должен сделать все возможное, чтобы никогда больше не причинять ей боли. Она доказала свою любовь ко мне. Она не ушла, хотя очень хотела. Ее сердце не позволяло ей выйти за дверь и оставить меня. И как бы я ни пытался убедить себя в том, что ее уход будет лучше, в глубине души я знал, что это будет лишь вопрос нескольких часов, прежде чем я заставлю Джеймса рассказать мне, куда он ее увез, выследить ее и притащить ее задницу обратно сюда. Потому что на самом деле не было ни единого шанса, что я смогу отпустить ее. Я обманывал себя, и сейчас, ощущая вкус ее губ на своих, я был как никогда уверен, что бороться с нами, бороться с тем, что мы чувствуем друг к другу, было тщетной попыткой побороть судьбу.

МИЛА

Когда я перестану бороться с этим? Когда я смирюсь с тем, что моя судьба определена, запечатана и заколочена, и ничто не сможет ее изменить? Снова и снова доказывалось, что, как бы я ни старалась, как бы ни хотела, чтобы это было правдой, я принадлежала Святому. И не так, как в самом начале, когда он похитил меня и показал, каким жестоким он может быть. Он владел… моим сердцем. Моей душой. Моим телом. Моим гребаным разумом. Даже после того, как я увидела фотографии своих прошлых мучителей, убитых по его приказу… Даже сейчас я все еще любила его. Более того, мне казалось, что я люблю его еще больше. Как бы сильно меня ни пугало осознание того, каким жестоким и бессердечным он может быть, какой-то части меня это нравилось. Какая-то часть меня наслаждалась властью, которой обладал мой муж, — властью исправить некоторые из тех бед, которые были причинены мне. Делало ли это меня плохим человеком? Знать, что он сделал, и ценить это, зная, что это должен быть акт справедливости?

Я вытерла слезы со щек и отступила назад, вырываясь из его объятий.

— Мне нужно…

— О, Боже. Что опять натворил мой племянник?

Мы со Святым переглянулись: в арочном проеме фойе стояла Елена на костылях.

Я не знала, как это произошло, но как только я увидела ее, по моему лицу потекли слезы. Я плакала так сильно, что мне было больно. Мне хотелось упасть на колени и плакать в белый плюшевый ковер под ногами. Казалось, что вся боль и печаль мира разом обрушилась на меня.

— Мила, — с любовью сказала Елена, — иди сюда. — Она оперлась локтями на костыли и протянула ко мне руки. Не раздумывая, я бросилась навстречу комфорту, который она так свободно предлагала. Я обхватила ее руками и почувствовала мгновенное облегчение, когда она обняла меня. — Меня не было неделю, а по прибытию, я вижу ее рыдающей. Как тебе не стыдно, Марчелло.

Я знала, что она просто подтрунивает, и это каким-то образом пробилось сквозь напряжение, сгустившееся между мной и Святым за последние двадцать четыре часа.

— Я так рада, что с тобой все в порядке, Елена.

— Я пережила много травм в жизни. Я могу справиться с небольшим пулевым ранением в ногу. — Она отпустила меня, и я сделала шаг назад, когда она прижалась к моей щеке. — Может, сейчас это покажется глупым вопросом, но как ты? Ну, знаешь, после Рафаэля?

— Я в порядке. Это отстой, но это не то, чтобы я потеряла брата. Нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было.

Елена тепло улыбнулась.

— Действительно, в этом есть свой плюс. — Ее взгляд карих глаз упал на мой живот, и я инстинктивно прижала к нему ладонь.

— Знаешь… — Это был не вопрос.

Она кивнула с полуулыбкой.

— Знаю.

— Ты увидела это в картах, когда мы были на "Императрице"?

Елена протянула руку и положила свою на мою.

— Карты никогда не лгут.

— Ладно, ладно. Хватит уже этой карточной чепухи. — Сэйнт перехватил руку и обнял свою тетю.

— Это не мумбо-джамбо, и ты это знаешь.

Сэйнт обнял ее.

— Добро пожаловать в наш новый дом в Нью-Йорке, тетя Елена.

Она окинула взглядом открытое пространство.

— Переход от винтажа к современности — это определенно перемена. Но это хорошие перемены. Кстати, о переменах… — Она бросила взгляд через плечо на мужчину в костюме, стоящего у лифта. — Я была очень удивлена, обнаружив, что этот малыш ждет меня в аэропорту. Где Джеймс?

— Джеймс уехал в командировку вместо меня. — Сэйнт поправил рубашку. — Он должен вернуться через несколько дней.

— Ах, мой любимый телохранитель выполняет твои поручения, — поддразнила она еще раз.

— Ну-ну, тетя. Твой любимый телохранитель скоро вернется. Пойдем, устроим тебя. — Он взял один из ее костылей и, взяв ее за руку, повел по проходу. С любовью положив свою руку на ее, он шел короткими, медленными шагами, чтобы она могла легко за ним поспевать. Они еще немного поболтали, и их смех разнесся по всей квартире. Меня поражало, как Сэйнт мог превратиться из хладнокровного убийцы, человека без совести, в любящего и внимательного джентльмена. В нем было так много слоев, и с каждым слоем, который мне удавалось снять, обнаруживалось препятствие, заставлявшее нас делать два шага назад. Но я должна была признать, что, снова увидев Елену и зная, что она здесь, я почувствовала себя в безопасности. С самого первого дня она всегда знала, что и когда сказать. Если кто-то и мог помочь мне пережить эту беременность и пройти этот путь со Святым, так это она.

— Ей нужно отдохнуть после долгого перелета. — Сэйнт прислонился к одной из больших белых колонн. — Но она хочет тебя видеть.

— Хорошо.

Я заправила локоны за ухо и попыталась пройти мимо него, когда он схватил меня за руку и притянул ближе, не двигаясь с места и неторопливо опираясь на колонну.

— Мое предложение остается в силе.

Я посмотрела на то место, где его пальцы обхватили мой локоть, и его прикосновение обожгло мою плоть. Затем подняла на него взгляд, не произнося ни слова. Сапфировые глаза излучали решимость.

— Ты вольна уйти, когда захочешь. Тогда половина всего, что принадлежит мне, будет твоей. Это предложение, Мила, никогда не потеряет силу. Я даю тебе слово.

Я облизнула пересохшие губы, пульс участился, когда воздух вокруг нас снова сгустился. Не было слов, чтобы сказать. Или, может быть, я не знала, что сказать. Предложив мне свободу и половину всего, чего он добился, он изменил динамику наших отношений. Он дал понять, что я больше не его пленница. Я больше не его пленница и не его пешка. Если я останусь с ним, то только потому, что сама этого захочу.

— Я ценю это, — прошептала я, и мне показалось, что прошло очень много времени, но это были считанные секунды, когда мы стояли и смотрели друг другу в глаза, наши голоса были тихими, но наше молчание говорило о многом.

Слегка кивнув, он отпустил мою руку, но я не оставила его стоять на месте. Вместо этого я приподнялась на носочки и нежно поцеловала его в щеку. Чтобы сказать то, что нужно, не нужны слова. Иногда достаточно одного взгляда, простого прикосновения, сильного момента.

Я шла по коридору босиком, мое сердце и разум переполняло множество противоречивых и запутанных эмоций.

Дверь Елены была открыта, и она помахала мне рукой, чтобы я вошла.

— Закрой дверь, ладно, милая? — Она поставила свои костыли на стул, стоявший в нескольких футах от кровати. Я закрыла дверь и окинула взглядом комнату. Она мало чем отличалась от моей, разве что размером была чуть меньше.

Елена сняла с шеи золотую цепочку и аккуратно положила ее в ящик прикроватной тумбочки. Она тоже оглядела комнату.

— Вот в чем особенность этих современных и дорогих нью-йоркских квартир. Все они кажутся такими… типовыми. Видел одну, видел все.

Я улыбнулась.

— Я рада видеть тебя здесь, Елена.

— Присядь со мной. — Она положила ладонь на шелковые простыни. — Похоже, ты отчаянно нуждаешься в дружеской терапии.

— Неужели это так очевидно? — Я опустилась рядом с ней.

— Ну, у тебя темные круги вокруг глаз. — Она пожала плечами. — Это и тот факт, что ты плакала, когда я вошла, и не похоже, что ты остановилась. Значит, либо это беременность, разрушающая твои гормоны, либо мой племянник опять напортачил.

— А может, и то, и другое?

Она насмешливо хмыкнула.

— Может быть. Но я ставлю на Марчелло, который ведет себя как обычно.

— И как это?

— Как мудак.

Мы обе захихикали, и я буквально почувствовала, как напряжение спало с моих мышц.

— Я уже говорила, что рада твоему возвращению?

Она подмигнула.

— И не раз.

— Ну, я скажу это снова, потому что это правда. С Сэйнтом все так напряженно. Иногда мне приходится напоминать себе, что нужно просто дышать. Но когда ты рядом… не знаю… мне как будто легче дышать.

Она подтолкнула меня плечом, выражение ее лица стало мягким.

— Приятно знать, что по мне скучали.

— Тебя очень не хватало, — ответила я. — Мне так жаль, что он так поступил с тобой. Рафаэль… он мог…

— Остановись. — Она схватила мою руку и крепко сжала ее. — Я не потерплю ничего подобного. Это была не твоя вина. Ни в чем из того, что случилось, ты не виновата.

— Но я…

— Тише, Мила. Это уже в прошлом. Если я чему-то и научилась за эти годы, так это тому, что нельзя ничего сделать, чтобы изменить прошлое. Ты не можешь изменить то, что произошло пять лет, пять недель, пять минут или даже пять секунд назад. Ты ничего не добьешься, испытывая чувство вины или переживая.

— Я знаю. — Я посмотрела вниз, где ее рука с любовью обнимала мою. — Просто трудно не позволить своему прошлому определять твое будущее.

— Это не так сложно, Мила. — Она наклонила голову в сторону и провела пальцем по одному из моих локонов, которые свисали по бокам моего лица. — Просто не позволяй этому влиять на твое настоящее. Тогда оно не будет иметь власти над твоим будущим.

Елена была права. Я знала это. Только так я смогла пережить столько лет насилия, не позволяя прошлому проникнуть в мое настоящее, чтобы оно могло заразить мое будущее. К этой философии я легко приспособилась, пока жила на улице. Но жить по ней было невероятно трудно, когда в дело вмешался Святой. Он все усложнял.

— Итак, расскажи мне. Что Марчелло натворил на этот раз?

Я вздохнула и откинула волосы на плечо.

— Он хранил от меня секрет.

— Я уверена, что он хранит от тебя много секретов. Он же Марчелло.

— Я знаю это. Но этот секрет, — я потрогала свой живот, — он большой. И он влияет на…

— На твое прошлое, настоящее или будущее? — Добавила она.

— Я не уверена.

Елена сдвинулась на матрасе.

— Думаю, это как-то связано с тем малышом. — Она показала на мой живот и улыбнулась. — То, как ты сжимаешь свой живот, показывает, что ты уже защищаешь его или ее. Что он от тебя скрывал?

Я отпустила ее руку и встала.

— Неважно, что это был за секрет. Важно то, что это заставило меня усомниться в его намерениях.

Елена подняла бровь.

— Ты хочешь сказать, что сомневаешься в намерениях человека, который похитил тебя, заставил выйти за него замуж и отнял у тебя семейные доли?

— Я знаю, ладно? — Я начала пятиться. — Я не знаю, почему я больше не удивляюсь, когда дело касается его. Он всегда делает или говорит что-то такое, что выдергивает у меня из-под ног ковер.

— Тогда избавься от ковра.

Я замялась и нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Все очень просто. Избавься от этого чертова ковра и сделай так, чтобы тебя больше никогда не заставали врасплох.

— Как мне это сделать? У меня же нет ключа к его шкафу с секретами.

— Я знаю. Я хочу сказать, — ее карие глаза пристально смотрели на меня, — не будь наивной, когда дело касается такого мужчины, как Марчелло. Не думай, что он изменит свои взгляды ради тебя, потому что он этого не сделает. Быть безжалостным — это у него в крови.

— О, поверь, я начинаю это понимать. — Я снова села рядом с ней. — Он постоянно напоминает мне об этом.

— Хорошо. Хорошо, что ты вспоминаешь об этом каждый день. Марчелло темный и загадочный, и если ты будешь честна с собой, то признаешь, что это часть его привлекательности, часть того, почему тебя так тянет к нему.

Я просто смотрел на нее, не в силах отрицать правду в ее словах. Меня манила его загадочность, искушала его темнота. Его непредсказуемость, постоянное ощущение "стояния на краю пропасти" привели меня к зависимости от него. Быть с ним было похоже на гигантский выброс адреналина, который никогда не заканчивался.

— Что касается этого секрета, — начала Елена, — ты поймала его на лжи или он сам решил признаться тебе?

Я провела пальцем по лбу.

— Он рассказал мне… после того, как сказал, что я могу уйти, если захочу.

— Он сказал, что ты можешь уйти? — Ее брови сошлись. — В смысле… уйти с ребенком?

Я кивнула.

— Он сказал, что это мое решение, а когда я не ушла, он вывалил на меня эту бомбу с секретом.

— Ааа… вот оно как. — Елена откинулась назад, ее глаза расширились, как будто она только что прозрела от самого Бога. — Он саботировал себя. Его грызло чувство вины, и он пытался оттолкнуть тебя.

— И все же, — я пожала плечами, — я все еще здесь.

— Послушай меня, Мила. — На этот раз она взяла мою руку и заключила ее между своими ладонями. — Я никогда не видела, чтобы мой племянник так оберегал и влюблялся в женщину, как он это делает с тобой. И могу пообещать, что он никогда не сделает ничего такого, что могло бы причинить тебе вред. Хотя ваш союз и был немного… нестандартным.

Я насмешливо хмыкнула.

— Нестандартный — не то слово, которое я бы использовала.

— Мила, — порицала она. — Язык.

— Да ладно. — Я вскинула руку вверх. — Что это с вами со всеми? Я иногда тоже роняю чертову бомбу.

Елена хихикнула и крепче сжала мою руку.

— Если серьезно, Мила. Марчелло любит тебя, и тебе нужно довериться этой любви. Тебе нужно примириться с тем, что он никогда не расскажет тебе всего, и принять тот факт, что он делает это, чтобы защитить тебя. Я не говорю, что это правильно. — Она улыбнулась. — Я говорю, что это Марчелло.

— Я знаю.

— Если ты ожидаешь нормального брака и нормальной жизни с Марчелло, ты будешь невероятно разочарована. Твоя жизнь никогда не будет нормальной и обыденной, с белыми заборами и кроликами, бегающими по заднему двору.

Я рассмеялась.

— Кролики?

— Да, кролики. — Она хмыкнула, и выражение ее лица снова стало серьезным. — Если это то, чего ты хочешь, Мила… жизни с Марчелло, тебе придется стать очень сильной женщиной. Жесткой. Устойчивой. Иначе ты просто зачахнешь рядом с ним. Но я могу пообещать тебе следующее. Ни один мужчина не будет так хорошо заботиться о тебе и ребенке, как мой племянник.

Я лишь кивнула. Больше мне нечего было сказать по этому поводу. Елена была права. Я не могла изменить Святого. Я не могла превратить его в стереотипного семьянина, который работает с девяти до пяти, а потом приходит домой, чтобы починить мусоропровод. Это был не он. И, по правде говоря, не такой мужчина был мне нужен. Мне нужен был Святой. Я любила его и хотела только его.

— Спасибо, Елена. — Я протянула руку и обняла ее. — Ты была мне таким хорошим другом на протяжении всего этого.

Она провела ладонями по моим плечам.

— Ты стала для меня как дочь, Милана. Я всегда буду помогать, где и когда смогу.

— Думаю, мне придется регулярно стучаться к тебе в дверь, если я намерена оставаться в здравом уме на протяжении всего брака с твоим племянником.

— О, я в этом не сомневаюсь.

Я встала и взяла простыни, чтобы помочь ей устроиться в постели.

— Тебе нужно немного отдохнуть.

Она забралась в постель и слегка поморщилась, когда подняла на матрас травмированную ногу.

— Ненавижу смену часовых поясов. Спать часами после обеда — пустая трата драгоценного времени.

— Я вернусь позже, чтобы проверить тебя.

— Прежде чем ты уйдешь, не могла бы ты захватить для меня обезболивающие таблетки? Они лежат в боковом кармане моей сумочки. Я держу две на прикроватной тумбочке, потому что ненавижу просыпаться с пульсирующей ногой.

— Конечно. — На диване у окна лежала ее сумка Louis Vuitton, которой позавидовала бы любая модница Нью-Йорка. Боковой карман плавно расстегнулся, и я потянулась внутрь, нащупав пальцами что-то холодное. Это был ключ. Тяжелый латунный ключ с ржавыми украшениями, которые напомнили мне о старинных домах и резных дверях ручной работы. — Странный ключ носишь с собой. Может, у тебя есть один из тех двухсотлетних сундуков с засовом и ключами, в которых ты носишь свою одежду? — Поддразнила я, опуская ключ обратно в сумку и беря таблетки.

Елена улыбнулась.

— Это, моя дорогая, сувенир на память.

— На что?

Улыбка задержалась на ее губах, как будто воспоминание принесло ей радость.

— О том дне, когда я нашла дверь, которая привела меня к миру, о котором я всегда мечтала.

Заинтригованная, я присела рядом с кроватью.

— Расскажи мне больше.

— Этого я не могу сделать.

— Почему? — Я положила таблетки на ее прикроватную тумбочку.

— Потому что некоторые истории не должны быть рассказаны. — В ее карих глазах плескалась загадка, а ее нераскрытый секрет возбуждал мое любопытство.

— Хорошо. Может быть, когда-нибудь я заставлю тебя рассказать мне эту историю, — поддразнила я, подмигнув.

— О, я очень сомневаюсь в этом.

Я взяла ее руку и слегка сжала.

— Отдохни немного.

Я уже подошла к двери, когда Елена позвала меня.

— Мила?

— Да? — Я повернулась к ней лицом.

— Не сдавайся.

Мое сердце слегка ёкнуло, искренность в ее голосе подтолкнула к состраданию, затаившемуся в моей груди.

— Я постараюсь… но не обещаю. А теперь отдыхай.

Я закрыла дверь и прислонила ладонь к дереву. Облегчение разлилось по телу, расслабив каждую мышцу. Елена всегда знала, что сказать, чтобы вселить в меня надежду. Чтобы дать мне силы встретить мир, в котором есть такой человек, как Сэйнт.

— Ей хорошо с тобой.

Я закрыла глаза от звука его знакомого голоса.

— И она тебя успокаивает.

— Да. — Я повернулась к нему лицом. Теперь он казался другим, более контролирующим и менее злобным. Я заложила руки за спину и прислонилась к двери.

— Не могу поверить, что говорю это, но… спасибо тебе.

— За что?

Мой взгляд упал на пол.

— За то, что… ну, знаешь, позаботился о тех людях.

Его темные брови почти коснулись линии роста волос.

— Ты говоришь спасибо, потому что я их убил?

— Не пойми меня неправильно, Святой. Я никогда не оправдаю убийство другого человека. Я говорю спасибо за то, что ты заботишься обо мне настолько, что готов сделать это ради меня.

Он ничего не ответил, и мы долго молчали. Просто стояли, впитывая напряжение, которое, казалось, всегда окружало нас, когда мы были вместе. В какой бы ситуации мы ни оказывались, воздух между нами всегда был наполнен сексуальным напряжением. В тишине было почти трудно дышать.

Он выпрямился.

— Я хочу пригласить тебя на свидание.

— На какое? — Я нахмурилась.

— На свидание. Настоящее нью-йоркское свидание.

— Святой, я думаю, мы уже прошли этот этап.

Он покачал головой и сделал шаг ближе.

— Не прошли. Мы его проскочили.

Я насмешливо хмыкнула.

— Но ведь мы все делали как бы задом наперед, не так ли?

— Давай я приглашу тебя куда-нибудь сегодня. Просто поужинаем. А потом… — Его голос прервался, и он сглотнул.

— А потом что?

Он огляделся по сторонам, словно пытаясь подобрать слова.

— А потом… — он резко вдохнул, — я расскажу тебе, почему я так ненавижу своего отца.

Я мгновенно выпрямилась.

— Ты…

— Будьте готова в восемь. — Он ушел быстрыми, расчетливыми шагами, как будто успел сбежать до того, как у него сдали нервы.

Я смотрела, как он пробирается по коридору и огибает угол, скрываясь из виду. Неужели это действительно так? Собирается ли он наконец рассказать мне о причине, по которой был начат весь наш совместный путь? Почему он так стремился уничтожить своего отца?

Но лучше спросить, как это откровение повлияет на нас?

СВЯТОЙ

Это был один из тех редких моментов, когда у меня перехватывает дыхание. Момент, когда моя жизнь остановилась, минуты превратились в часы, а часы — в секунды. Мое прошлое исчезло, как и настоящее, за исключением того самого момента, когда в фойе появилась Мила.

Мой взгляд упал на черные шпильки на ее ногах и медленно поплыл вверх, по идеальным линиям и изгибам ее обнаженных ног, которые, казалось, тянулись на многие мили. Подол ее королевского синего платья касался чуть выше колен, элегантная шифоновая юбка мягкими волнами спадала вокруг бедер. Чем больше я смотрел на нее, тем больше восхищался тем, насколько она действительно изысканна. Отвесный V-образный вырез платья спускался до самого низа, где юбка начинала расклешиваться. К счастью, вставка между грудей не давала тонким бретелькам соскользнуть с места.

Ее дикие непослушные локоны были уложены в аккуратную прическу, и я не мог оторвать глаз от ее шеи, каждая линия ее нежного горла была готова дразнить меня всю ночь.

— Беллиссима. — Это было единственное слово, которое пришло мне на ум.

Она нервно провела ладонью по шифоновой ткани.

— Я подумала, что через пару недель не смогу носить такое платье. Лучше надеть его, пока еще можно.

— Ты красивая женщина, Мила. Но ты станешь еще прекраснее, когда весь мир увидит, что ты носишь моего ребенка. Я в этом не сомневаюсь.

Ее щеки запылали здоровым розовым румянцем, а глаза приобрели сияющий морской зеленый цвет в сочетании с королевским синим цветом платья.

Я вскинул бровь.

— Не могу не задаться вопросом, не сделан ли твой выбор цвета специально, потому что ты все еще немного злишься на меня.

— Немного? — Она нахмурилась, а я хмыкнул. Она переминалась с ноги на ногу, и это движение требовало моего внимания. — Куда мы идем? — Спросила она, сжимая в руках свою черную сумочку.

— Недалеко. — Я протянул руку, и она изящно вцепилась в мой локоть. Тонкий аромат ее духов заставил меня сделать глубокий вдох, наслаждаясь манящим запахом ванили и мускуса. Мне потребовалась каждая унция самоконтроля, чтобы не сорвать платье с ее тела и не заставить ее кончить у большой белой колонны в центре этого чертова фойе. Мне пришлось принять сознательное решение не думать о ее лице, блестевшем от пота, пока я часами толкал и тянул ее тело к краю и обратно. Сегодняшний вечер был не об этом. Дело было не в плотской тоске, которая постоянно пылала между нами. Или о желании, которое, как электрический ток, пульсировало от моего тела к ее. Дело было в нас, в том, чтобы я наконец-то впустил ее в себя.

Сегодня вечером я должен был наконец обнажить свои шрамы перед любимой женщиной. Но сначала я должен был заставить ее поверить в мою любовь к ней.

Я подвел ее к винтовой лестнице и улыбнулся, заметив замешательство на ее лице.

— Я думала, ты приглашаешь меня на свидание?

— Да. — Я указал на площадку на крыше. — Я также сказал, что мы не уйдем далеко.

Ее глаза сузились.

— Хитрый ход, мистер Руссо.

— Я приму это как комплимент, миссис Руссо. — Боже, мне нравилось называть ее так. Мне нравилось, как это звучит, когда слетает с моего языка.

Я взял ее за руку, и она последовала за мной вверх по лестнице. Когда мы ступили на крышу, Мила опустилась рядом со мной.

— Похоже, у тебя талант создавать романтические рандеву, где бы ты ни находился.

Воспоминания о ночи, которую мы провели на яхте, еда, шампанское, эпический секс, когда она сидела на поручне, а волны с яростью разбивались о борт "Императрицы" под ней. Я все еще не мог понять, насколько она доверяла мне. Доверие, которое я уничтожил накануне вечером.

Ее глаза сияли под ясным ночным небом.

— Ты снова заставишь меня есть итальянскую кухню?

— Нет. — Я улыбнулся. — У меня есть кое-что другое в меню на сегодняшний вечер.

— Заинтриговал.

Я крепче сжал ее руку, и мы пошли по деревянной дорожке, которая вела по всему наше саду на крыше. Я, наверное, мог бы обратить внимание на сотни сказочных огоньков, создающих иллюзию звезд среди виноградных лоз и кустарников. И, наверное, я мог бы полюбоваться десятками плавающих свечей в хрустальных вазах, расставленных по кругу вокруг больших подушек и одеял на полу беседки. Но я был слишком занят, глядя на нее и наблюдая за выражением благоговения на ее прекрасном лице. Боже, как приятно было осознавать, что это выражение удивления на ее лице вызвано тем, что я сделал для нее. Сердце заколотилось в груди, и я понял, что хочу заниматься этим до конца своих дней.

Сделать свою жену счастливой.

— Святой, — начала она, переводя взгляд, с одной стороны, на другую, — это просто… вау.

И тут она увидела это.

— О, Боже мой. Это…?

— Конечно. — Я улыбнулся и взял в руки коричневый бумажный пакет, предоставленный "Бургер Кинг".

Мила выглядела счастливо шокированной.

— Никогда бы не подумала, что утонченный и изысканный Марчелло Сэйнт Руссо будет есть "Бургер Кинг".

— Ну, раз уж я заставил тебя есть блюда итальянской кухни, то будет справедливо, если я сделаю то же самое.

— Ты относишь "Бургер Кинг" к американской кухне?

— Нет? — Я притворился смущенным, и Мила рассмеялась. Это был такой прекрасный звук, который я хотел бы слышать каждый чертов день.

— Давай. Садись.

Пока Мила усаживалась на одну из подушек, я пододвинул поближе охладитель для вина. Только охлаждал он не вино. Я достал два ледяных пива и ухмыльнулся.

— Я подумал, что пиво будет идеальным напитком, чтобы дополнить холестерин, который мы будем потреблять. К тому же… — я протянул ей пиво. — Твое безалкогольное.

— Так-так-так, ты точно все продумал. — Мила взяла пиво, и я сел напротив нее.

— Но предупреждаю, — начал я, протягивая ей бургер и картофель фри, — наслаждайся едой, потому что до конца беременности ты будешь питаться только здоровой пищей.

Наши глаза встретились, и между нами что-то промелькнуло. Я не был уверен, что это было, но это было чертовски сильно. Она смотрела на меня так, словно могла заглянуть внутрь меня, и что бы она там ни увидела… ей это понравилось. Ей нравилось то, что она видела. Как такое возможно, если я был для нее всего лишь монстром? Боже, эта женщина была всем. Ангел, посланный на Землю, чтобы спасти мою демонизированную душу.

Я первым разорвал зрительный контакт, изо всех сил стараясь не потеряться в моменте и не упустить из виду, для чего нужен этот вечер.

— Итак, ты, наверное, удивишься, узнав, что у меня никогда не было… как это называется?

Она хмыкнула.

— Воппера? Ты никогда не ел Воппер?

— Нет. — Я уставился на завернутый в бумагу бургер. — Никогда не мог понять очарования говядины на булочке, напичканной гарниром. Я не совсем понимаю, из чего это сделано.

— Иногда полезно не знать, что там внутри. Это может испортить идеальный бургер.

— Знание — не всегда сила.

Ее глаза остановились на моих, наше дыхание было единственным ритмом времени. Я знал, чего она от меня хочет. Ей нужны были мои секреты. Она хотела знать историю, скрывающуюся за моими шрамами, и я хотел рассказать ей. Но, ей-богу, я даже не мог найти слов, чтобы начать.

Мила вынула бургер из обертки.

— Должна тебя предупредить, что нет ничего сексуального в том, как женщина ест бургер.

— Не думаю, что для тебя это возможно, чтобы не выглядеть так, — она откусила кусочек, и соус капнул на бок, "сексуально". Я нахмурился. — Да, ты права. Нет ничего сексуального в том, что женщина ест бургер.

Она засмеялась, или, по крайней мере, попыталась засмеяться с полным ртом своего бургера. А я захихикал, наслаждаясь тем, что она такая… незащищенная. Она никогда не позволяла мне видеть это зрелище, потому что боялась ослабить бдительность, всегда была полна решимости демонстрировать только силу и стойкость. И в этом была моя вина. Все чертовы ноши, которые она несла на своих плечах сегодня, были из-за меня.

— Мила…

— Ты не собираешься есть свой? Он восхитительно жирный, — промурлыкала она, вытирая рот бумажной салфеткой. — Я практически чувствую, как мои артерии закупориваются.

— Ну ладно. — Я забрал бургер из ее рук как раз в тот момент, когда она собиралась откусить еще кусочек. — Хватит с тебя холестерина. Отныне для тебя и нашего ребенка только здоровая, нежирная пища.

— Эй, мне это нравилось.

— Это замечательно… потому что ты только что съела свой последний кусочек на ближайшие семь месяцев.

— Ты купил его, — поддразнила она.

— И это моя самая последняя ошибка, да.

Мила поднесла руку ко рту, изображая удивление.

— Неужели могущественный Марчелло Руссо только что признал, что совершил ошибку?

— Такое случается нечасто, поэтому я предлагаю тебе насладиться этим, пока есть возможность. — Я сузил глаза и улыбнулся. Она захихикала, и в этот момент все в мире стало чертовски правильным. Всего один счастливый звук от женщины, которую я любил, и моя жизнь стала просто идеальной, даже несмотря на то, что демоны моего прошлого все еще когтями впивались в мой череп. Демоны, о которых мне нужно было рассказать ей, если я всерьез хотел, чтобы между нами все получилось… а я хотел. Очень. Охуенно. Серьезно.

Я провел рукой по волосам и вздохнул, глядя на крышу, красиво освещенную огнями и цветами, которая теперь была нашим собственным кусочком рая в этом мире.

— Мила, я хочу тебе все рассказать. Но я даже не знаю, с чего начать.

Она вскочила на ноги.

— Потанцуй со мной.

Я нахмурился.

— Я пытаюсь сказать тебе…

— Я знаю. Но сначала потанцуй со мной. — Она протянула руку.

— Мила, у нас даже музыки нет.

— Ничего страшного. Просто потанцуй со мной.

Ее глаза были цвета весны, яркие и блестящие, и я видел надежду, которую она таила в себе. И кто я такой, черт возьми, чтобы отказать своей жене в этой крошечной просьбе о романтическом танце под луной?

— Хорошо. — Я встал и, следуя за ее маленькими шажками, вышел из беседки, найдя свободное место под ночным небом. Когда она повернулась ко мне лицом, я уже стоял прямо за ее спиной, заставив ее затаить дыхание, когда она поняла, как близко я нахожусь. Она не шелохнулась, и я тоже.

Молчание. Мы застыли. Захваченные моментом.

— Задай мне свой вопрос, Мила.

Я видел, как пульсирует вена на ее шее. Ее сердце колотилось, как и мое.

— Задавай.

Она облизнула губы и посмотрела на меня из-под густых темных ресниц.

— Сначала потанцуй со мной. — Ее голос был не более чем шепотом в прохладном ветерке, который шелестел среди цветов и листьев вокруг нас.

Я положил руку ей на бедро, мягкая ткань платья ласкала кончики моих пальцев. Ее тело дрожало под моим прикосновением. Возможно, это был страх. Или желание. Похоть. Судя по тому, как ее губы разошлись от порыва воздуха, я был уверен, что это было последнее. Меня поражало, как две противоположности, вроде нас, имеют такую власть друг над другом. Магнетизм между нами делал невозможным разлуку. Но вместе мы казались… безнадежными. Сильными. Но безнадежными.

Не было музыки, не было ничего, что могло бы направить наш ритм. Но когда я начал перебирать ногами и сжимать ее руку в своей, волны притяжения создали между нами поток, который позволил нам раскачиваться в такт собственным ритмам. Ощущение ее прижатого тела ко мне успокаивало, и мне нравилось, как она прислоняла голову к моей груди, словно делала это всю жизнь, словно в моих объятиях она могла найти утешение. Трудно было представить себе время, когда она ненавидела меня, боялась меня, желала только одного — освободиться от меня.

Моя плененная жена стала моей блистательной королевой.

МИЛА

В его объятиях было тепло и уютно, едва заметное покачивание наших тел убаюкивало напряжение от надвигающегося разговора, который, как я знала, нам предстоял. Но я была поглощена романтическим настроением, которое витало вокруг нас, и хотела насладиться им несколько мгновений, прежде чем груз моего вопроса разрушит его. Может быть, я была глупа, желая узнать, что послужило причиной его вендетты против отца. Но мне почему-то казалось, что знание причины его ран поможет мне лучше понять его.

Он крепче прижал меня к себе.

— Сначала ты не переставала требовать ответа, а теперь тянешь время.

— Не тяну время. Просто смакую.

Он прижался подбородком к моей голове, пока мы продолжали танцевать, и его знакомый запах затягивал меня в ловушку. Я превратилась из женщины, которая страстно ненавидела его, в жену, которая любила его всем сердцем. Как бы я ни ненавидела близость с ним вначале, теперь я жаждала ее больше всего на свете.

Я закрыла глаза, когда он провел рукой по моему позвоночнику, а его пальцы обхватили мою шею.

— Он убил ее.

Я замерла, но он продолжал двигаться в своем собственном ритме, и его хватка на моей шее усилилась.

— Мне было двенадцать лет, когда я нашел ее безжизненное тело.

Мое сердце бешено заколотилось, и я поднесла кулак ко рту, стиснув челюсти.

— Передозировка. Так они это назвали.

Его кончики пальцев гладили обнаженную плоть моей шеи, его подбородок лежал на моей голове, а его ритм не сбивался ни на секунду.

— Но я знал, что это ложь. Никто не любил жизнь так, как моя мать. Она видела красоту во всем. Даже в грозу она говорила о том, какой чистой и полной новой жизни будет земля после нее. И она была счастлива. Всегда была чертовски счастлива.

В его голосе появились трещины, когда он погрузился в воспоминания, и мое сердце оборвалось. Мои слезы хотели бежать за ним.

— Я до сих пор помню, как ее улыбка делала все на свете правильным. Мой отец был строг со мной в детстве, постоянно твердил об обязанностях мужчины в жизни. И в то время, как он заставлял меня чувствовать себя некомпетентным, не оправдывая его ожиданий, она просто обнимала меня. Эти объятия были всем, что мне было нужно, чтобы не потерять безопасность, в которой так нуждается двенадцатилетний мальчик.

— Сэйнт.

Он еще крепче прижался ко мне, словно ему нужно было за что-то ухватиться… за меня.

— За неделю до ее смерти я услышал, как она ссорится с моим отцом. Они почти никогда не ссорились, поэтому я до сих пор помню каждое сердитое слово. Они спорили. Мама обвинила его в любовной связи. Он, конечно, отрицал это, но мама ему не верила.

— Это была правда? У него была интрижка? — Я опустила голову и уставилась на свечи, мерцающие в беседке.

— Он и по сей день это отрицает.

— Возможно ли, что твоя мама ошибалась?

— Нет. — Он покачал головой. — Она была сломлена, Мила. Простое подозрение не смогло бы причинить столько боли.

Прижав голову к его груди, я слышала, как бьется его сердце. Чем больше он говорил, тем быстрее оно билось. Я обхватила его за талию и крепко прижалась к нему, в то время как его пальцы продолжали гладить мою шею.

— Несколько дней моя мама не выходила из своей комнаты. Отказывалась видеться с кем-либо, даже со мной. Я сидел за ее дверью и слушал ее рыдания, представляя себе тысячу разных способов убить отца за то, что он причинил ей боль. С каждой минутой, пока я слышал, как разрывается ее сердце, моя ненависть к отцу становилась все сильнее и сильнее. Пока… — Его голос прервался, и мне удалось поднять на него глаза: непролитые слезы блестели в лунном свете. — Пока однажды ночью я не пошел посидеть у ее двери и не услышал… ничего. Ни звука. Я понял, что что-то не так, и попросил Джеймса помочь мне выломать дверь.

— И тогда ты нашел ее, — мягко сказала я.

Он кивнул и резко вдохнул, испытывая боль от воспоминаний.

— Часть меня умерла в тот день. Хорошая часть. Та часть, которой было не все равно. Моя человечность.

— Мне очень жаль, Сэйнт.

— В тот день я дал отцу обещание. Я пообещал ему, что буду ненавидеть его даже после смерти и превращу его жизнь в ад.

Мне удалось поднять на него взгляд, пока мы раскачивались из стороны в сторону.

— И ты уверен, что это не было самоубийством?

Он замолчал и смерил меня взглядом.

— Конечно, уверен. Она не покончила с собой, Мила. Как бы сильно мой отец ни обижал ее, она никогда бы не оставила меня одного. Никогда. Ее сердце могло быть разбито, но разум — нет. И те таблетки, которые нашли в ее комнате, были не ее.

— Хорошо, — попыталась я успокоить его. — Так что же, по-твоему, произошло?

— Мой отец убил ее и обставил это как самоубийство.

— Но зачем ему это делать?

— Потому что для мужчины Руссо нет ничего более позорного для его имени, чем то, что от него ушла собственная жена — особенно в нашем бизнесе.

Бизнес, который Сэйнт ясно дал понять, что никогда не будет обсуждать со мной.

— Если бы моя мать развелась с ним, он бы выглядел дураком.

Я отпустила его и сделала шаг назад.

— Если это правда, то почему ты позволил бы мне уйти от тебя?

— Потому что по какой-то причине я хочу попытаться стать лучше, когда дело касается тебя. — Он вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза потяжелели от боли. — Но это не значит, что мне это удается. Кроме того, я отказываюсь быть своим отцом. С тех пор как я заставил тебя выйти за меня замуж, я намеревался, что мы разведемся, как только я выполню то, что задумал.

— Уничтожить своего отца.

Он кивнул.

— Но, как ты уже говорила… все изменилось.

— Конечно, изменились. Но, Святой, насколько ты уверен, что твой отец стоял за смертью твоей матери?

— Так же уверен, как в том, что солнце встает на востоке.

Я скрестила руки, когда в моей голове промелькнула мысль. Святой сразу же уловил ее.

— Что?

Я не могла сказать.

— Мила. О чем ты думаешь?

Я подняла шею и посмотрела на темное небо, звезды мерцали в ясной ночи.

— Я видела, как ты убил двух мужчин у меня на глазах. И те фотографии, которые ты показал мне сегодня…

— Ты хочешь знать, почему я не убил своего отца?

Мое отсутствие ответа было единственным ответом, который ему требовался, и я почувствовала себя худшим человеком на свете за то, что задалась вопросом, почему мой муж до сих пор не убил своего отца. Он не шелохнулся. Он просто смотрел на меня, его глаза были прикованы к моим, а выражение лица было каменным.

— Если бы я считал, что его смерть будет достаточным наказанием, я бы давно это сделал. Но он заслуживает того, чтобы жить с тем, что он сделал. Он заслуживает того, чтобы ложиться спать по ночам, зная, что его единственный сын, его единственный ребенок ненавидит его больше всего на свете в этом уродливом гребаном мире, в котором мы живем. — Он придвинулся ближе, и в его глазах не было ничего, кроме решимости. — Он знает, что я всегда найду способ все ему испортить, а значит, он будет постоянно оглядываться на меня. Гадая, что я сделаю в следующий раз.

Невозможно было не заметить презрения, которым были пронизаны его слова. Я практически чувствовала, как от него исходит ненависть.

— Он отнял у меня мать, Мила. Потом он позволил всем думать, что она сумасшедшая, что она была неуравновешенной женщиной, которая выбрала путь труса, покончив с собой. Смерть была бы слишком милосердной.

— Сэйнт.

— Видишь? Видишь, в каком я дерьме? Я построил всю свою жизнь на ненависти к нему. У меня есть все это богатство, больше денег, чем я знаю, что с ними делать, но я ничем не наслаждаюсь. Ничем. — Он откусывал каждое слово. — Я не нахожу радости ни в чем, кроме страданий моего отца. — Он замолчал и сузил глаза. — Так было… до тебя. Пока я не услышал биение сердца своего ребенка.

И тогда меня осенило. В этот момент все обрело смысл.

— Вот почему ты хотел, чтобы я уехала.

Он ничего не ответил. Ему и не нужно было отвечать, потому что я и так знала, что права. Я сделала шаг ближе и потянулась к его руке, желая прикоснуться к нему и одновременно посмотреть ему в глаза.

— Ты хотел, чтобы я ушла, потому что впервые с тех пор, как умерла твоя мать, ты чувствуешь что-то, кроме ненависти. Что-то кроме горя, которому ты позволял поглощать себя все эти годы. — Я провела ладонью по его щеке, и по лицу потекла одна-единственная слезинка, а каменное выражение его лица начало трескаться. — Впервые ты чувствуешь что-то… прекрасное.

Он положил свою руку на мою и склонился к моему прикосновению.

— Счастье никогда не было тем, что я искал, Мила. Я никогда не позволял себе мечтать о жизни, в которой я мог бы просыпаться по утрам и не чувствовать ненависти, которая постоянно выжимает жизнь из моих костей. А теперь, — он обхватил меня за талию и притянул ближе, — теперь я просыпаюсь по утрам с мыслью о тебе, гадая, смогу ли я когда-нибудь быть достойным тебя. Я хожу с постоянным страхом, что однажды ты поймешь, что заслуживаешь гораздо большего, чем я.

— Я люблю тебя, Святой.

— Ты так говоришь, но как ты можешь? Как ты можешь любить меня после всего, что я сделал? Я причинил тебе боль. Я использовал тебя. Я превратил твою жизнь в…

— Я здесь, — перебила я. — Я здесь… с тобой. И да, ты причинил мне боль. Ты использовал меня. Но я все еще здесь, потому что, как мы уже много раз говорили… все изменилось, включая тебя. — Я встала на носочки и обвила руками его шею. — Я здесь, потому что одна только мысль о том, что я могу быть где-то еще, пугает меня слишком сильно.

— Быть со мной должно пугать тебя.

— Должно. Любовь к тебе пугает меня. — Я положила руку на живот. — Быть матерью для нашего ребенка пугает меня. Мысль о том, где я буду на следующей неделе, в следующем месяце, в следующем году, пугает меня. Но я боялась всю свою жизнь, жила со страхом каждый день… пока не решила, что он не будет управлять мной.

— Это совсем другое, Мила. — Он отвернулся от меня, наша связь прервалась, и я возненавидела его в тот момент, когда это произошло. — Совсем другое. — Он провел обеими руками по волосам и издал низкий рык, прежде чем взглянуть на меня через плечо. — Ты знаешь страх всю свою жизнь. Единственный раз я испытал страх в ту ночь, когда мы с Джеймсом выломали дверь в спальню моей матери. — Он повернулся ко мне лицом. — Это была самая ужасная ночь в моей жизни, но я больше никогда не испытывал подобного страха. Во мне было слишком много ненависти, чтобы чувствовать что-то еще. А теперь, — он сделал два шага и встал так близко ко мне, что нас разделяло всего лишь дыхание, — теперь я боюсь потерять тебя. Я боюсь потерять нашего ребенка, и это сводит меня с ума. Я ненавижу это, Мила. — Он обхватил мои щеки ладонями, его глаза расширились, а в глазах появилась боль. — Я ненавижу страх потерять тебя больше, чем его. Я люблю тебя так сильно, что это поглощает меня каждую минуту каждого дня. — Его взгляд скользнул по моему телу, а руки прошлись по плечам и спустились ниже. — И чем больше ты у меня есть, тем больше я тебя хочу. Ты для меня как наркотик. В глубине души я знаю, что ты станешь моей погибелью, но я не могу перестать хотеть тебя еще больше.

Его глаза словно переключились с боли на голод, а прикосновения — с обожания на чувственность. Он шагнул вперед, так близко, что его туфли поцеловали мои.

— Ты видишь? — Его руки опустились к моей талии, пальцы медленно задрали юбку. — Вот почему я должен был попытаться отпустить тебя. Я должен был попытаться спасти себя, чтобы не утонуть в тебе.

У меня перехватило дыхание, когда я почувствовала, как мягкая ткань платья скользит по моим бедрам, а ветерок ласкает мои обнаженные бедра. Наши дыхания столкнулись, и я уже чувствовала его вкус. Желание накатывало на него волнами, разбиваясь о мое собственное желание.

— Если ты утонешь, — прошептала я и обвила руками его шею, — я утону вместе с тобой.

— Каким бы я был мужем, если бы взял тебя с собой на дно?

Я приподняла подбородок, так что наши губы едва касались друг друга.

— Какой бы я была женой, если бы позволила тебе утонуть одному?

Напряжение спало, и его рот с силой впился в мой, заставив меня выгнуть шею. Но мои отчаянные губы встретили его требовательный поцелуй, и я крепче обхватила его шею, чтобы притянуть ближе. Наши языки заговорили, и я застонала, когда он обхватил мою попку и легко приподнял меня, позволяя обхватить его ногами. Его тело было твердым на фоне моего. Его запах, его вкус, его жар — я чувствовала все это. Полная сенсорная перегрузка, но я жаждала гораздо большего. И теперь, когда я знала, каких демонов он укрывает, наша связь стала еще сильнее.

Он понес меня к беседке, наши губы не расставались ни на секунду. Я жаждала его, жаждала так сильно, что чувствовала, как боль гложет мои кости. С тех пор как он запустил руку в мои трусики тем утром, я все время думала о том, что бы я почувствовала, если бы не остановила его. Как бы мое тело разжалось под его прикосновениями.

Он осторожно опустил меня вниз, пока мои ноги не коснулись земли, его пылающие губы целовали мою шею, пробуя на вкус каждый сантиметр моей кожи. Я затаила дыхание, когда он кончиками пальцев провел по коже вдоль отделки платья, по выпуклости груди, заставляя меня дрожать от предвкушения.

— Я никогда не занимался любовью с женщиной, Мила. — Его глаза нашли мои. — Все, что я знаю, это как трахаться. Как управлять. Как брать то, что я хочу. — Он провел большим пальцем по моей нижней губе. — Но сегодня я не хочу контролировать. Я хочу попробовать сделать это медленно. — Он потянулся к моей спине и неторопливо расстегнул молнию на моем платье. Чем дольше он это делал, тем сильнее мне хотелось, чтобы он сорвал его с моего тела… тела, поглощенного обостренными чувствами.

— А что, если я скажу, что не хочу, чтобы ты медлил? — Я выдохнула, наши губы оказались в сантиметрах друг от друга.

Он поцеловал край моего рта.

— Тогда тебе нужно приготовиться к пыткам, Segreto. Потому что я планирую смаковать каждую секунду.

СВЯТОЙ

Ее кожа была огненной, а губы — соблазнительными. Изумрудные глубины ее глаз были жидким искушением, и я хотел потерять себя в них. Я хотел утонуть в ней. Я хотел задохнуться в ее сущности, пока мы поглощали друг друга. И хотя я не хотел бы ничего больше, чем выгибать ее тело по своей воле, чувствовать, как ее киска сжимает мой член, пока я упираюсь бедрами в ее задницу, прямо сейчас… мне нужно было показать ей, что моя любовь к ней стала сильнее моей похоти. Сильнее, чем моя непрекращающаяся потребность в контроле.

Я просунул палец в бретельку ее платья и медленно спустил его с ее плеча.

— Ты уже почувствовала вкус к тому, как я трахаюсь, не так ли?

По тому, как горели ее глаза, я понял ответ на свой вопрос.

— Помнишь, во время нашей первой поездки в Италию, в туалете моего самолета?

— Какую часть?

Я провел большим пальцем по другому краю ее платья и погладил тонкий ремешок между пальцами.

— В той части, где я спросил тебя, трахалась ли ты раньше. — Мой взгляд остановился на ней. — Ты сказала, что у тебя уже был секс, и я напомнил тебе, что я спрашивал не об этом. Ты…

— Я спросила, есть ли разница. — Она сглотнула, и в горле у нее заклокотало. — И ты сказал, что с тобой — да.

Я улыбнулся.

— Ты хорошо помнишь тот день.

— Как я могла забыть? — Она посмотрела в сторону, наблюдая, как мои пальцы неторопливо спускают ремешок с ее руки, а затем снова подняла на меня глаза. — В тот день я поняла, что это лишь вопрос времени, когда ты обратишь мое собственное тело против меня.

Ее слова заставили меня почувствовать вкус победы на губах. Соблазнить Милу, сделать ее своей — это был мой самый большой триумф. Жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы осознать это. Платье соскользнуло с ее тела, упав в лужу голубого цвета вокруг ее каблуков. Я прикусил губу от благодарности, впиваясь в нее взглядом. Изучал каждый изгиб, каждый дюйм обнаженной кожи.

Все мое.

Черные шелковые трусики, которые должны были быть сексуальными и манящими, только мешали, были камешком на моем пути, который вел туда, куда я действительно хотел попасть. Мила смело протянула руку и положила ладонь на мой член. Я застонал и схватил ее руку, когда похоть всколыхнулась и обожгла мои вены.

— Не усложняй мне задачу, Мила.

— Как ты и сказал, у меня появился вкус к тому, как ты трахаешься.

Голод в ее глазах умолял меня. Ее раскрасневшиеся щеки умоляли меня. Я знал, чего она хочет. Но я также знал, что ей нужно, а ей нужно было, чтобы ее боготворили, пока ее тело снова и снова разбивается на фрагменты наслаждения и восторга.

— Положи руки мне на плечи.

Секунду она колебалась, прежде чем сделать то, что я потребовал, и слегка положила руки мне на плечи. Не отрывая от нее взгляда, я опустился на колени, как грешник, собирающийся исповедаться в грехе всей своей жизни. Ее тело манило меня, и похоть, от которой трепетало ее тело, пела для меня. Прекрасная мелодия желания и разврата.

Наши взгляды все еще были прикованы друг к другу, когда я провел пальцами по бокам ее трусиков и спустил их по бедрам и ногам. Я опустил взгляд на черные туфли на каблуках.

— Думаю, я позволю тебе оставить их.

Она хмыкнула, ее руки по-прежнему крепко лежали на моих плечах, пока я поднимал ее ноги одну за другой, чтобы снять черные шелковые трусики.

— Я уже говорил тебе, как ты хороша на вкус? — Я провел кончиками пальцев по внутренней стороне ее ног. — Как мне нравятся твои стоны, когда я требую тебя?

Она крепче сжала плечи, а я продолжал наблюдать, как моя рука движется по внутренней стороне ее бедра, а большой палец едва заметно проводит по ее чувствительным складочкам. Я поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закрывает глаза, складывая рот в идеальную букву "О". Мне не нужно было просовывать палец в ее расщелину, чтобы понять, мокрая ли она для меня. Я чувствовал запах ее возбуждения, запах ее похоти, который провоцировал во мне хищника. Он возбуждал во мне грязную потребность трахаться, торопить нас обоих к кульминации, которая разорвет нас на части. Но пока мой член пульсировал, как ублюдок, сильно упираясь в молнию, я прикусил губу и собрал все силы самоконтроля, чтобы держать себя в руках. Я обхватил ее за бедро и притянул ближе к себе, заведя руку за другое ее колено.

— Держись за меня, — приказал я и перебросил ее ногу через свое плечо, острый край ее каблука впился в мой позвоночник. Как художник, зачарованный цветами и формами своего произведения, я был пленен изгибами и безупречной кожей своей жены.

Кончиком языка я прочертил неторопливые круги по ее бедру, рисуя его нежными штрихами. Мила извивалась и изо всех сил старалась направить меня к тому единственному месту, которое, как я знал, жаждало внимания. Я улыбнулся, намеренно избегая губок ее набухшей киски.

— Я хочу дразнить тебя, пока ты не сломаешься.

— Пожалуйста, не надо. — Ее голос был просто порывом воздуха, и она провела пальцами по моим волосам, сжимая их все крепче и крепче. — Не мучай меня.

— Назови мне хоть одну причину не делать этого. — Я прижался губами к ее голой киске, щелкнул языком один раз, чем вызвал громкий, благодарный стон из ее блестящего рта.

— Потому что я умоляю тебя об этом.

— Мне нравится, когда ты умоляешь. — Я нежно подул на ее голую киску, и ее тело напряглось, когда она глубоко вдохнула.

— Сэйнт.

— Тише, Мила. Я провел пальцем по ее половым губкам, от входа до клитора и обратно. Ее ноги задрожали. — Не говори. Просто чувствуй.

Я положил руку ей на бедро и слегка провел большим пальцем по ее щели — ласка, призванная причинить мучительную боль ее телу. Я взглянул на ее прекрасное лицо, на котором уже отражалась эйфория, овладевшая ею: шея выгнута, щеки раскраснелись. Ногти впились в мои плечи, и я широко раздвинул ее киску, прежде чем погрузить язык в ее слипшийся жар. Она громко застонала, и ее бедра задвигались сами собой. Вкус ее похоти обволакивал мой язык и усиливал мой собственный в три раза. Я чертовски сильно хотел оказаться внутри ее сладкого тела, но сначала мне нужно было увидеть, как она будет разрываться от желания, пока я стою на коленях и поклоняюсь ей, как своей гребаной королеве.

Еще одно плавное движение по ее киске, и я просунул в нее палец, глядя вверх, желая увидеть наслаждение, которое владело ею. Медленно и ритмично я вводил и выводил палец из нее, не входя так глубоко, как я знал, ей было нужно. С каждым движением ее киска плакала от возбуждения, и я не мог остановить себя от облизывания этих набухших губ, проводя кончиком языка по ее клитору, прежде чем крепко засосать его в рот.

Ее бедра затряслись, а ноги задрожали. Она наклонилась вперед, опираясь на мои плечи, а я обхватил ее бедро, которое лежало на моем плече.

— Я хочу, чтобы ты кончила на мой язык, Segreto. И я хочу, чтобы весь Нью-Йорк услышал тебя.

Я зарылся лицом между ее ног и стал лакомиться ее киской, как будто это была моя последняя чертова еда. Мой язык гладил, лизал, дразнил ее, а я вводил пальцы быстрее и глубже. Ее бедра двигались с потребностью трахаться, и я позволил ей это. Я позволил ей трахать мой рот, позволил ей прижимать свой клитор к моему языку. Ее руки обхватили мой затылок, и я почувствовал ее несдержанность, когда она притянула меня ближе, заставляя трахать ее языком сильнее. Каблук ее туфли все глубже вдавливался в мой позвоночник, и мой член жаждал занять место моего языка.

— Святой, — задыхалась она, — я сейчас кончу.

Мои пальцы впились в ее бедро, и мне пришлось бороться с желанием еще немного помучить ее тело. Садист во мне хотел играть с ней, лишать ее удовольствия, которого она так отчаянно желала, пока ее тело не превратится для меня в сплошное месиво. Но я поклялся не быть эгоистичным ублюдком, которым я был, не сегодня, поэтому я дал ей то, что ей было нужно, чтобы окончательно переступить через край. Я сосал ее клитор и работал с ее киской, пока она трахала мое чертово лицо с такой яростью, какой я никогда раньше от нее не видел. Ее тело содрогалось, когда ее кульминация хлынула на мой язык, и вкус ее оргазма взорвался у меня во рту.

Я пронес ее через все это, убедившись, что выжал из ее тела все до последней капли удовольствия.

Ее руки расслабились, и она склонилась надо мной, ее дыхание стало учащенным и затрудненным. Твердой рукой я снял ее ногу со своего плеча. Было видно, что у нее не осталось сил, когда она рухнула в мои объятия. Прядка локона коснулась ее щеки, и я спрятал его за ухо, изучая ее и наслаждаясь ее красотой.

— Ты восхитительна, — прошептал я в благоговении, оценив тот факт, что ее красота принадлежит мне, и никому другому.

Ее лучистые глаза распахнулись, и я улыбнулся, расстегивая рубашку.

— Ляг на спину, Мила. И раздвинь для меня бедра.

МИЛА

СВЯТОЙ

В моей жизни никогда не было времени, когда я сидел бы и размышлял о событиях или моментах, которые можно было бы назвать "лучшим временем жизни". Для меня всегда были только бизнес и удовольствие. И даже удовольствие было связано с работой с девяти до пяти. Сделай это, потому что это то, что должно быть сделано. Трахайся, пусть у тебя отсосут и двигайся дальше, пока в следующий раз это не станет чем-то, что нужно сделать. В моей жизни не было ничего, чем можно было бы наслаждаться, лелеять или смаковать. До тех пор, пока не появилась Мила. Моя жена. Женщина, которая изменила все. И когда я надел кольцо на ее палец, это было правильно. Это был один из тех моментов, которые должны запомниться навсегда. Чтобы каждый раз, когда я буду думать об этом, на моем лице появлялась чертова улыбка.

Кольцо с красным бриллиантом идеально подходило, отражая бесценную красоту Милы через ее простоту и силу. Я мог бы взять экстравагантное кольцо, предназначенное для богатой трофейной жены. Но это была не она. Это была не моя жена. Она никогда не станет трофейной женой, призванной просто красиво выглядеть рядом со мной. Мила была моей слабостью и моей силой. Женщиной, которой принадлежало мое сердце, и только это делало ее дороже всех денег и всех богатств в этом чертовом мире.

Мы провели ночь под звездами, на атласных простынях и пуховых подушках. Ее обнаженное тело было совершенством рядом с моим. Она задремала, а я не хотел закрывать глаза, потому что не хотел засыпать. Впервые в жизни мне хотелось, чтобы время остановилось. Я хотел, чтобы этот момент длился вечно. Если бы все зависело от меня, эта ночь никогда бы не закончилась. Я бы не позволил ей покинуть мои объятия. Я был жалким ничтожеством, влюбленным мужчиной. Даже мои прошлые грехи не могли устоять перед притягательностью моей жены.

Она зашевелилась, и самые прекрасные сладострастные стоны вырвались из ее идеально пухлых губ. Я сделаю все, чтобы мы больше никогда не проводили ночи порознь. Никогда. Она должна быть в моих объятиях, и нигде больше.

Назойливый звук вибрирующего телефона мгновенно вывел меня из себя. Я проклинал себя за то, что не оставил эту чертову штуку внизу, но при этом знал, что кто бы ни звонил мне в это время ночи, или утра, он звонит с достаточно важной информацией, чтобы рисковать раздражать меня.

Я потянулся за проклятой штуковиной, спрятанной под подушкой, и увидела имя Джеймса на определителе номера. Как можно мягче я выскользнул из-под Милы, встал и, чертовски обнажив задницу, отошел на несколько футов от беседки.

Я провел пальцем по экрану.

— Кому-то лучше умереть.

— Я нашел ее.

Я заглянул через плечо к Миле, которая все еще крепко спала.

— Она в безопасности?

— Теперь она в безопасности.

— Ей плохо?

— Только когда она принимает лекарства, которые Рафаэль насильно запихивал ей в глотку.

Я прижал трубку поближе ко рту.

— Ты позаботился о сообщнике?

— Да. Но не раньше, чем позабавился с ним.

— Садистский ублюдок.

— Вот почему ты держишь меня на службе.

— Это правда. Слушай, — я потер пальцами лоб, — отвези ее к врачу и убедись, что с ней все в порядке.

— А если она здорова?

Я повернулся в сторону Милы и уставился на нее с другой стороны крыши.

— Тогда ты привезешь ее сюда. Она должна встретиться со своей дочерью.

Я повесил трубку и стоял в темноте, как проклятый вампир, глядя на Милу издалека, на белую шелковую простыню, драпирующуюся по всем контурам и изгибам ее тела. Сомнения зашевелились в моем нутре, и я усомнился в своем решении. Я не часто сомневался в своих суждениях. Но я должен был верить, что как ее муж я знаю, что для нее хорошо и что ей нужно.

А ей нужно было это.

Босиком и голый, я вернулся в беседку. Я бросил телефон на одну из подушек и схватил свои брюки. Мила зашевелилась под простыней.

— Куда ты идешь? — Ее слова были невнятными от сна.

— Пойду принесу нам что-нибудь выпить. — Я опустился на колени и крепко поцеловал ее. Она застонала и попыталась потянуться ко мне, но я схватил ее за руку и прижал к себе. — Когда я вернусь, ты сможешь трогать меня, где захочешь.

— Мне нравится эта идея.

Я приподнялся и нахально поднял бровь.

— Дай мне пять минут, и я буду в твоем распоряжении до рассвета.

МИЛА

Я уставилась на кольцо на своем пальце, и красный бриллиант сверкнул в мерцании свечей. Давненько я не испытывала такого сильного чувства надежды и, осмелюсь ли я это сказать?.. Волнение перед будущим.

Сэйнт наконец-то открылся мне, рассказал о глубоких душевных ранах, которые его мучили, — о причине, по которой он так ненавидел своего отца. Я была уверена, что он рассказал мне далеко не все, но, по крайней мере, теперь я знала, что лежит в основе всего этого.

Его мать.

Наше прошлое было прямо противоположным. Его запятнанное прошлое было связано с матерью, которую он любил всем сердцем, но потерял в столь юном возрасте. А мое — с матерью, которая отказалась от меня, чтобы не видеть меня замужем за сыном Руссо, что в итоге все равно произошло. Это заставило меня задуматься о том, существует ли такая вещь, как предопределенная судьба. Неужели наши судьбы уже были связаны вместе все эти годы, когда была заключена сделка о слиянии наших семей через брак?

Я усмехнулась и провела рукой по лбу. Судьба. Браки по расчету. Все это звучит нереально. Даже после нескольких месяцев размышлений я все еще не могла с этим смириться. Еще одна вещь, которую я никак не могла понять… отец Сэйнта. В тот день, когда я встретила его в отеле, куда нас торопил Рафаэль, было ясно, что он высокомерный засранец. Но в ту ночь, когда он помог мне спастись от моего брата-психопата, это был совсем не тот человек, которого описывал Сэйнт. Я смотрела в его глаза в ту ночь, и он был совершенно другим. Это было странно. Я не могла этого объяснить, но мне было трудно связать человека, которого я видела в ту ночь, с человеком, который был способен убить собственную жену. С другой стороны, я видела, что он не сомневался в вине своего отца. Он демонизировал отца много лет назад, и даже спасение Елены и меня от Рафаэля не смогло изменить его мнение. Он был уверен, что однажды отец потребует от него расплаты за то, что он сделал, чтобы спасти нас.

Я вздохнула, услышав тихий вибрирующий звук мобильного телефона. Я повернулась в сторону и увидела телефон Сэйнта, лежащий на подушке. На нем мигал огонек, и он продолжал вибрировать. Я приподнялась, любопытствуя, кто мог звонить ему в это время суток. Когда на экране высветился определитель номера с именем "Люцифер", я сразу поняла, кто это. Я закатила глаза.

— Как оригинально, Святой.

Я поджала губы и выглянула из беседки в направлении двери, ведущей в квартиру. Я прикусила губу, испытывая искушение сделать что-то, что, как я была уверена, было неправильным. Но поскольку телефон продолжал вибрировать, имя мигало, а время истекало, я не могла остановиться.

Я взяла телефон и провела пальцем по экрану, а затем на несколько долгих секунд задержала дыхание, прежде чем наконец ответить.

— Алло?

На той стороне на мгновение стало тихо, а затем раздался знакомый голос.

— Елена?

— Нет. Это Мила.

— Мила?

— Мистер Руссо. Сэйнт, ой, он только что вышел. Могу я передать ему сообщение?

Он молчал, и я почувствовала, как сердце заколотилось в горле, уже жалея о своем решении ответить на этот чертов звонок.

— Я передам ему, что вы звонили.

— Я слышал, что тебя можно поздравить.

Я сглотнула.

— Я… я не уверена…

— Беременность.

— Как вы…

— Точно так же, как мой сын всегда все знает. Этому я научил его, когда он был еще маленьким. Знать, кто твои друзья, и быть уверенным, что ты знаешь все, что можно знать о тех, кто ими не является.

В его голосе звучал тот же знакомый низкий тенор, что и у Сэйнта, с ровными, коварными нотками запугивания. К счастью для меня, у меня было более чем достаточно времени, чтобы отрастить позвоночник, когда дело касалось мужчин Руссо и их таланта вселять страх Божий в окружающих. Я крепко сжала шелковую простыню и села.

— Он рассказал мне, что вы сделали.

Молчание.

— Он рассказал мне о своей матери и ее очевидном самоубийстве.

Возникла небольшая пауза, и я пожалела, что не могу увидеть выражение его лица в этот момент.

— Поверь мне, девочка, в этом нет ничего очевидного.

— Ваш сын, похоже, думает иначе.

— Я прекрасно знаю, что думает мой сын.

Я откинула назад свои кудри.

— Это вы сделали?

Он насмешливо хмыкнул, а затем весело рассмеялся.

— Ты либо невероятно храбрая, девочка Торрес, либо невероятно глупая.

— Я не думаю, что вы это сделали.

Он снова замолчал на несколько мгновений, и я поняла, что Сэйнт вот-вот вернется.

— Если бы вы были убийцей, то позволили бы Рафаэлю убить меня той ночью в отеле.

Снова молчание. Отсутствие его реакции убедило меня в том, что я на правильном пути и иду в нужном направлении.

— Мила, — голос его оставался монотонным, — не рассказывай моему сыну о нашем маленьком разговоре.

— Вы не хотели уходить…

Он повесил трубку прежде, чем я успела закончить предложение. Смущенная и озадаченная, я уставилась на телефон и положила его на подушку, где и нашла. Возможно, мистер Руссо был прав. Святой не должен знать, что я ответила на его звонок и провела короткую, но запутанную беседу с его отцом. В разговоре мы затронули тему матери Сэйнта, самоубийства и того факта, что большая часть меня не считала его отца причастным к этому. Сэйнт был настолько убежден, что за этим стоит его отец, что если бы он узнал о моих сомнениях, это вызвало бы разлад между нами. А сейчас я просто хотела насладиться ощущением покоя, пока оно длится. Если я чему-то и научилась за время, проведенное со Святым, так это тому, что никогда не нужно ждать, что все будет оставаться неизменным. Перемены были неизбежны. Но сейчас я все еще наслаждалась плавной волной надежды и тошнотворного счастья.

Шаги заскрипели по деревянной дорожке крыши, и я посмотрела в ту сторону, откуда шел Сэйнт. Без рубашки, с расстегнутой верхней пуговицей брюк, лунный свет рисовал его как полотно — широкие плечи и идеально накачанный пресс. Очерченный V, который оставлял заманчивый след, исчезая под верхней частью его брюк, был достаточен, чтобы заставить любую девушку упасть в обморок.

— Когда я уходил, ты была сонной. — Он протянул мне бутылку воды. — А сейчас ты бодрствуешь.

— Наверное, мысль о том, что я буду ласкать тебя до рассвета, наполнила меня новой энергией.

Он сел передо мной на колени и наклонился вперед, опираясь на руки, расположенные рядом со мной, понемногу заставляя меня отступать назад.

— Кажется, я передумал.

— О чем?

Он поднял руку, его пальцы задевали край простыни, прикрывавшей мою грудь.

— Думаю, я бы предпочел быть тем, кто ласкает меня. — Он спустил шелковую простыню с моего тела, оставив меня обнаженной перед ним.

Голод в его глазах усилился, он закусил губу, его взгляд неторопливо опускался по моему телу и снова поднимался.

— Если бы ты не носила моего ребенка, я бы разорвал эти шелковые простыни на ленты и привязал твои запястья к лодыжкам, чтобы ты не могла сомкнуть ноги.

Мое сердце сжалось, и от его четкой картины у меня заколотилось сердце.

— Я беременна, Святой. Я не инвалид.

Он наклонился вперед и приблизил свои губы к моим.

— Как бы мне ни хотелось вернуться к нашей извращенной ебле, я не собираюсь рисковать. — Он коснулся большим пальцем моего подбородка, проведя по коже и разжигая в моей душе жгучее желание. — Но когда ты снова станешь моей, и только моей, я не пощажу твое тело.

Эта мысль привела меня в восторг, и я задрожала. Наши отношения со Святым могли быть сложными, но сексуальная связь и притяжение между нами были простыми. Мое тело принадлежало ему всегда и везде. Грубый, жесткий, неумолимый и доминирующий — именно такой аппетит он пробуждал во мне. Но пока что придется действовать медленно и легко.

МИЛА

Я ходила по воздуху.

Прошла неделя с тех пор, как Сэйнт сделал мне предложение старым добрым способом. Я поймала себя на том, что смотрю на кольцо на пальце, как только что обрученная женщина, которой еще предстоит спланировать свадьбу своей мечты. С той лишь разницей, что… я уже была замужем. Святой казался более спокойным, вел себя как заботливый муж, не стесняясь публичного проявления привязанности перед Еленой и новым охранником, который работал на месте Джеймса, пока его не было в городе.

Елена укрепляла свои позиции, и мне нравилось, что она здесь. Я проводила с ней большую часть дня в те моменты, когда Сэйнт был занят делами, используя самую дальнюю комнату в квартире как свой кабинет. Я не могла лгать. Чем больше я смотрела на закрытую дверь его кабинета, тем больше задавалась вопросом, чем он занимается. Что за бизнес он ведет? Конечно, если это было что-то, чем он не мог со мной поделиться, значит, он не продавал печенье, как "Девочка-скаут" и не работал над решением проблемы глобального потепления. Но я приняла решение несколько недель назад. Я никогда не буду спрашивать его о том, что происходит в его офисе, а значит, ему никогда не придется мне лгать. Я должна была найти способ справиться со своим любопытством и оставить все как есть. К тому же, если быть честной, он мог оказаться лидером крупнейшего в мире наркокартеля, а я все равно была бы безнадежно влюблена в него.

— Пожалуйста, скажи мне, что мы скоро вернемся в Италию, Марчелло. — Елена отложила вилку и сделала глоток мимозы. — Этот нью-йоркский воздух такой душный, и я клянусь, что мои волосы в такую погоду хуже поддаются укладке.

Сэйнт закатил глаза.

— У тебя идеальные волосы.

— Только потому, что я трачу часы по утрам, пытаясь их укротить.

Я хмыкнула и откусила кусочек круассана. Бранч был единственным временем, когда мы все трое сидели вместе и ели на открытом воздухе на крыше. Чаще всего во время обеда Сэйнт сидел в своем кабинете и работал. А когда его не было, он предпочитал, чтобы мы проводили время наедине — либо на крыше, либо в спальне между простынями. Но он оставался верен своему слову и сдерживал свою доминирующую сторону во время секса. Мне хотелось, чтобы он этого не делал, и я много раз пыталась возбудить в нем зверя. Он был прав. У меня появился вкус к тому, как он трахается, и я жаждала этого каждый раз, когда он прикасался ко мне, и я видела тот же голод в его глазах, когда он был внутри меня. Нам обоим нужно было больше, но я понимала, что теперь, когда я беременна, ему необходимо контролировать себя.

Сэйнт положил салфетку на стол и откинулся на спинку стула.

— Если ты захочешь вернуться в Италию, Елена, то всегда пожалуйста. У тебя есть полный доступ к моему поместью, а также к Императрице. Тебе нет необходимости оставаться здесь со мной и Милой.

Как выключатель, атмосфера из легкой и воздушной превратилась в тяжелую и густую. Я наблюдала, как выражение лица Елены померкло, и на секунду она уставилась на Святого, словно слова ускользали от нее, а затем перевела взгляд на свою тарелку.

— Наверное, это правда, да. Я так привыкла путешествовать с тобой и заботиться о тебе, что даже не поняла, что в этом больше нет необходимости, — она подняла взгляд на меня, — ведь у тебя теперь есть Мила.

В ее тоне прозвучал укор, а в том, как она смотрела на меня через стол, — острая грань.

— Тебе должно быть легче, — сказал он с улыбкой. — Теперь ты можешь путешествовать по миру, не беспокоясь обо мне. — Он взял меня за руку. — Теперь я — проблема Милы. — Он дразняще подмигнул мне, и я улыбнулась. Но что-то подсказывало мне, что это не то, что Елена хотела услышать.

— Ну, — начала Елена и убрала с лица прядь светлых волос, — я всегда хотела поехать в Южную Африку и побыть там достаточно долго, чтобы осмотреть некоторые достопримечательности. — Она посмотрела в мою сторону. — Но Марчелло никогда не задерживается дольше двух дней, поэтому у меня никогда не было возможности съездить в Кейптаун и посмотреть на вид со Столовой горы.

Сэйнт пожал плечами.

— Я никогда не видел в этом городе ничего притягательного. Я бываю там только тогда, когда у меня есть дела.

— Видишь? — Елена игриво приподняла бровь.

— Я свяжусь со своим турагентом и попрошу ее организовать для тебя поездку. — Он поднялся со своего кресла и положил руки мне на плечи. — Если вы извините меня, дамы, я должен позвонить Джеймсу. Есть несколько вещей, которые он должен сделать для меня до своего возвращения.

— Когда он вернется? — Спросила Елена, делая последний глоток мимозы.

— Через несколько дней. — Он поцеловал меня в щеку, и я улыбнулась от любовного прикосновения его губ к моей коже.

Звук шагов Сэйнта исчез позади меня, и когда я убедилась, что мы одни, я посмотрела Елене в глаза.

— Мне очень жаль.

Она нахмурилась.

— За что?

— Мне жаль, что это тяжело для тебя.

— О чем ты говоришь?

— О Святом. — Я откинулась в кресле. — Ты так долго заботился о нем, а теперь, когда я здесь…

— Не говори глупостей. — Она отмахнулась от меня взмахом руки. — Если что, я чувствую облегчение. Как сказал мой племянник, теперь я могу спокойно путешествовать по миру, зная, что о Марчелло позаботятся.

— Я на это не куплюсь. Ты для него практически как мать, Елена.

— Глупости. Я просто сделала то, чего, как я знала, хотела бы моя сестра.

Я скрестила руки.

— Он рассказал мне.

Ее глаза расширились.

— Он рассказал мне о своей матери и о том, почему он так ненавидит своего отца.

Невозможно было не заметить удивленный взгляд в каждой черточке ее лица.

— Значит, у вас был небольшой разговор по душам.

Я кивнула, и Елена отвернулась в сторону, глядя на крышу.

— Ты веришь в это?

Она посмотрела в мою сторону.

— Верю во что?

— В то, что его мать не совершала самоубийства? Что его отец убил ее?

Она слегка откинула стул назад и скрестила ноги, положив ладони на колени.

— Дело не в том, во что я верю. Дело в том, что я знаю. А знаю я то, что моя сестра была не из тех, кто совершает самоубийство. Она была не из тех матерей, которые оставили бы сына одного в этом мире. Она слишком сильно любила Марчелло.

— Значит, ты считаешь, что его отец имеет к этому отношение?

Ее молчаливый взгляд стал еще пристальнее, и тема нашего разговора стала тяжелее.

— Если бы я не верила, что его отец причастен к этому, я бы не помогала Марчелло похитить тебя.

Ее слова задели меня, и я почувствовала, что так и должно быть, тем более что они сопровождались враждебностью, которой я никогда раньше от нее не чувствовала.

Я пошевелилась на своем месте.

— Я не хотела…

— Ты сомневаешься в этом… не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

Она улыбнулась, но улыбка не достигла ее глаз.

— Я знаю тебя, Мила. Когда ты чего-то не понимаешь, это поглощает тебя. Возьмем для примера твою любовь к моему племяннику. Сколько раз в прошлом мы говорили о твоих чувствах к нему? Ты не понимала, как можно любить его после того, что он с тобой сделал, и это сводило тебя с ума. А теперь, — она подняла плечи, — с тех пор как он надел тебе на палец кольцо, и ты смирилась с тем, что не можешь изменить свои чувства к нему, у нас с тобой не было ни одного содержательного разговора.

— Это не…

Она подняла руку.

— Все в порядке, Мила. Я знаю, каково это — быть влюбленной. Ничто и никто больше не имеет значения. Весь мир может рухнуть вокруг тебя, а тебе будет все равно. Я хочу сказать, что если бы ты приняла то, что он рассказал тебе о смерти своей матери, ты бы не стала поднимать эту тему сейчас. Ты бы не чувствовала необходимости обсуждать это.

Я усмехнулась и посмотрела в другую сторону.

— Это неправда. Я просто пыталась успокоить тебя, потому что увидела обиду в твоих глазах, когда Сэйнт сказал, что тебе не обязательно здесь оставаться. Если кому-то и знакомо неумение моего мужа подбирать нужные слова с должной долей такта, так это мне.

Елена ухмыльнулась и склонила голову набок.

— Ты так неожиданно называешь его своим мужем в таком любящем тоне, тогда как неделю назад ты сидела на моей кровати и возмущалась тем, что он тебе лгал.

Удивленная и сбитая с толку ее реакцией, я в недоумении уставилась на нее.

— Мне жаль, если ты чувствуешь себя обиженной или оскорбленной, Елена. Но ты должна знать, что я никогда даже не попытаюсь занять твое место в жизни Сэйнта. Да, мы любим друг друга, и у нас будет своя семья. Но ты — такая же часть этой семьи, как и мы.

— Не опекай меня, Мила. — Она встала с кресла и поправила ткань своей бордовой шелковой блузки. — Это не первый раз, когда мужчина, которого я люблю, отвергает меня, найдя другую, за которую можно уцепиться.

Ее каблуки застучали по крыше, и она повернулась ко мне спиной — явный знак того, что наш разговор окончен. Я была совершенно не готова к ее неожиданно враждебной реакции. Ее задело то, что Сэйнт вел себя так, будто она больше не нужна. Я понимала это, хотя и знала, что он говорил ей о том, что она теперь может делать все то, что всегда хотела, но не могла, потому что чувствовала себя обязанной быть рядом с ним. Его сердце было на правильном месте. К сожалению, ее сердце было ранено.

Я немного постояла на крыше, позволяя нью-йоркскому солнцу падать на меня, и мои поры впитывали витамин D. Вокруг стоял шум транспорта и звуки шумного города. Меня это не беспокоило, поскольку я выросла в этом мире. Но после того, как я ощутила мир и спокойствие жизни на "Императрице", я могла понять, как Елена может чувствовать себя раздраженной и подавленной всем этим.

Я вздохнула и подняла шею, закрыв глаза от резких и ярких лучей солнца. Очевидно, Елена чувствовала то же, что и Сэйнт, — роль его отца в смерти матери. Она не признавалась в этом так многословно, но по ее реакции было ясно, на чьей стороне спор. Но для меня это не имело смысла. Я до сих пор не могла взять в толк, почему отец Сэйнта убил свою жену и представил это как самоубийство. Я едва знала этого человека, но я смотрела в его глаза в ту ночь, когда он убедил Рафаэля, что они на одной волне, и в результате мы с Еленой дожили до следующего дня.

Подожди. Я открыла глаза и выпрямилась. Елена.

Елена была там той ночью, истекая кровью на полу в ванной. Когда я сказала отцу Сэйнта, что Елена была там, он, кажется, был удивлен, даже встревожен. И после того, как Сэйнт застрелил Рафаэля, его отец оставался рядом, задерживаясь на заднем плане, пока… пока Елену не вывезли медики.

Нет. Я покачала головой. Я слишком много думала об этом. Конечно, он должен был беспокоиться о Елене. Она была сестрой его покойной жены.

— Боже. — Я провела пальцами по своим непокорным кудрям, разочарование грызло мой позвоночник.

— Миссис Руссо.

Я вздрогнула, когда рядом со мной появился временный заместитель Джеймса.

— Господи, Виктор. Вы меня напугали.

— Прошу прощения, миссис Руссо. Меня попросили передать вам это.

Он протянул мне конверт, и я нахмурилась.

— Для меня?

— Да, мэм.

Я взяла конверт с моим именем на лицевой стороне и без адреса.

— Кто…

Но Виктора уже не было, и дверь, ведущая в дом, закрылась.

— Странный человек, — пробормотала я про себя, доставая из конверта листок бумаги.

Я хотел бы продолжить наш разговор.

В два часа в Отеле «Гринвич».

Виктор проводит вас.

Р.

Мое нутро скрутилось в тысячу узлов, когда я поняла, кто подписал эту букву "Р" внизу листа бумаги. Руссо. Мистер Руссо.

Какого черта он делал здесь, в Нью-Йорке, и зачем ему понадобилось видеть меня? А еще лучше… как, черт возьми, он добрался до Виктора?

Знай, кто твои друзья. И знай все, что нужно знать о тех, кто ими не является.

Бесполезно было пытаться понять, откуда эти люди знают все на свете. Это было похоже на шахматную партию между ними, всегда старающиеся думать на три хода вперед. Но Елена была права. Когда я не могла разобраться в чем-то, это поглощало меня. Это было все равно что часами собирать головоломку и в конце обнаружить, что одного кусочка не хватает. Один крошечный недостающий кусочек, который делает невозможным завершение картины, и это сводит с ума. Теперь казалось, что отец Сэйнта хранит этот последний кусочек и дает мне возможность найти его. Но если он был дьяволом, как утверждал Сэйнт, ему нельзя было доверять. Что, если это ловушка? Что, если он использует мое любопытство, чтобы выманить меня из-под защиты Святого? Все знали, что любопытство убивает кошку. Что бы я ни думала, между ними все еще шла война — именно из-за нее я и оказалась здесь.

Я должна была игнорировать его. У меня не было другого выбора. Сэйнт был моим мужем и считал, что его отец представляет угрозу, так же, как и я.

Я разорвала бумагу на мелкие кусочки, которые посыпались на белую скатерть, в голове крутились вопросы и надежды найти ответы. Но это было слишком рискованно. Не было ответа, который стоил бы того, чтобы рисковать тем кусочком счастья, который Сэйнт, и я наконец-то смогли найти под всем этим хаосом.

Я подобрала каждый клочок порванной бумаги и подошла к краю крыши, глядя на проплывающие внизу улицы. Все это было частью шахматной партии между Сэйнтом и его отцом, и теперь, когда я больше не была пешкой Сэйнта, доверяя его отцу, я могла оказаться пешкой противника.

Нью-йоркский ветерок усилился, и я раскрыла ладонь, позволяя кусочкам бумаги сдуваться с моей ладони, а ветер нес их мимо окон соседних зданий. Это было похоже на наблюдение за тем, как разлетаются нужные мне кусочки головоломки.

Два часа.

Отель "Гринвич".

Шанс выяснить, была ли моя интуиция в отношении мистера Руссо ошибочной… или точной.

От винтовой лестницы, ведущей в гостиную, у меня закружилась голова. Последние пару дней я боролась с легким недомоганием. Вряд ли это можно было назвать утренней тошнотой. Просто периодическое головокружение и тошнота по утрам, о которой предупреждал врач.

— Я сказал ей, потому что она моя жена, и я хочу, чтобы у нас все получилось.

Я замолчала, услышав голос Сэйнта из столовой.

— Я знаю, что ты любишь ее, Марчелло. Я видела, как вы влюблялись друг в друга прямо на моих глазах. И, ей-богу, ты знаешь, что я болела за вас, чтобы вы поняли, насколько вы идеально подходите друг другу, с тех пор как все это началось.

— Тогда в чем проблема, Елена?

Я тихонько поднялась на две ступеньки, чтобы меня не заметили, пока я подслушивала, похоже, горячий разговор.

— Я прочитала карты прошлой ночью.

— О, Боже мой, — вздохнул Святой. — Опять эти чертовы карты.

— Да, чертовы карты. И знаешь, какая карта мне открылась?

— Я действительно не хочу знать. — Я услышала тяжелые шаги, похожие на шаги Святого.

— Это была Башня, Марчелло.

— Это должно что-то значить для меня?

Каблуки Елены стучали по полу, когда она шла за ним по коридору.

— Когда я вытащила эту карту, я увидела Милу. Я видела ее лицо так четко, как будто она была рядом со мной.

Мое сердце заколотилось, и я тяжело сглотнула.

— Прекратите смотреть эти чертовы карты, тетя.

— Ты не должен был говорить ей, Марчелло. Она и так много пережила. Ей не нужно, чтобы на ее плечи легло дополнительное бремя твоего прошлого.

— Она моя жена! — Голос Святого пронесся по квартире, и я затаила дыхание, когда его гнев ударил мне в грудь. — Она моя жена, — повторил он более спокойно. — Она имеет право знать. Если у нас есть хоть какой-то шанс сохранить брак, я должен быть честен с ней.

— Честность — благородное качество. Но Мила является членом нашей семьи всего несколько месяцев. Она не знает нашего прошлого так, как знаем его мы.

— Что ты хочешь сказать?

Да, Елена. Что ты пытаешься сказать?

— Она не верит тебе, Марчелло. Она видит в твоем отце человека, который спас ее от брата, а не того, кто виновен в смерти твоей матери.

О, Боже. Как она может?

Наступила оглушительная тишина, и я пожалела, что не могу увидеть лицо Святого. Увидеть его выражение, чтобы знать, о чем он думает. Звуков не было, и я начала думать, что, может быть, они ушли. И как раз когда я приготовилась спускаться по лестнице, я услышала голос Сэйнта.

— Я люблю тебя, тетя. Я обязан тебе больше, чем когда-либо смогу отплатить. Но я думаю, что тебе нужно отправиться в путешествие в Южную Африку, уделить время себе. И я советую тебе сделать это как можно скорее.

За его словами последовали тяжелые шаги, и мое сердце оборвалось из-за Елены. Хотя я не была до конца уверена в ее намерениях во время их разговора, я знала, что она любит Сэйнта как сына, и ей должно быть невероятно тяжело отпускать его. Но я не могла избавиться от ощущения, что за этим кроется нечто большее. Она не хотела, чтобы я узнала о причинах разрыва между Сэйнтом и его отцом.

Я осторожно присела на ступеньки, мои мысли разбегались. Этот чертов недостающий кусочек головоломки должен был свести меня с ума, а мои инстинкты кричали мне, что в этой истории было гораздо больше, чем мне рассказали. И теперь, после конфликта с Еленой, можно было предположить, что Святой не станет обсуждать эту тему в ближайшее время. Она говорила так, будто он совершает большую несправедливость, делясь со мной болью своего прошлого… а это была полная чушь. Я справлялась со Святым в его худшие времена. И уж точно справлюсь с его самым уязвимым местом.

Краем глаза я заметила, как Виктор прошел мимо одной из колонн в фойе. У меня был только один способ найти этот недостающий кусочек головоломки, и как бы я его ни ненавидела, я должна была это сделать. Если я не сделаю этого, он будет грызть мои кости, и я никогда не успокоюсь.

Я встала и двинулся вниз по лестнице, когда убедилась, что Елены и Сэйнта поблизости нет.

— Виктор, — позвала я и последовала за ним в фойе.

— Да, миссис Руссо.

Я бросила на него знающий взгляд.

— Сколько?

— Простите?

— Сколько мистер Руссо заплатил вам за то, чтобы вы доставили мне это сообщение?

Он притворился смущенным.

— Я не…

— Знаете что? — Я подняла руку и закрыла глаза, сделав глубокий вдох. — Это не имеет значения. Я собираюсь встретиться с мистером Руссо.

— Я подготовлю машину.

— Нет. Не с тобой. — Я насмешливо хмыкнула. — Думаешь, я доверяю тебе после того, как ты доказал, где лежит твоя верность? Я так не думаю. Но вот что ты собираешься сделать…

МИЛА

Я зашла в один из самых популярных итальянских ресторанов в Трайбеке. Он находился рядом с отелем, в котором остановился мистер Руссо, — отелем, куда меня вызвали по секретному письму, тайно доставленному парнем из службы безопасности, выполняющим в данный момент работу Джеймса.

Мой взгляд скользнул по толпе людей, наслаждавшихся обедом. В воздухе витал аромат чеснока и орегано, а декор был выполнен с деревенским шиком. Мне потребовалось десять секунд, чтобы найти мистера Руссо, сидящего за барной стойкой, ухоженного и богатого в своем стильном костюме в полоску. Мое сердце бешено колотилось, а ладони вспотели. Если бы Святой узнал, что я встречаюсь с его отцом, мы, вероятно, вернулись бы к тому, что я стала бы снова его пленницей.

Не говоря ни слова, я пронеслась по ресторану и села рядом с ним. Он посмотрел в сторону, ухмыляясь.

— Предположу, что выбор такого оживленного ресторана, как этот, не связан с едой, а связан с тем, что ты мне не доверяешь.

— Верно. И вы должны знать, что на улице меня ждет такси, и номер Сэйнта сейчас на телефоне водителя. Если я не вернусь в такси в течение получаса, он нажмет кнопку вызова, и ваш сын будет точно знать, кого винить, если я пропаду.

Он ухмыльнулся, выражение его лица было не иначе как забавным.

— Теперь я понимаю, почему мой сын влюбился в тебя.

— Мои отношения с вашим сыном не обсуждаются.

— Хорошо, — согласился он, и золотая цепочка на его шее замерцала под тусклым светом бара. — Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? — Он не стал дожидаться моего ответа, прежде чем махнуть бармену.

— Я в порядке, — я подняла руку. — Я ничего не хочу.

Мистер Руссо повернулся на своем месте, и я на мгновение отвлеклась на его сапфировые глаза — глаза, похожие на глаза Святого. Это было сверхъестественно. Но это также напомнило мне о ночи с Рафаэлем, о той ночи, когда этот человек пришел нам на помощь.

— Зачем вы хотели меня видеть? — Нужно было переходить к делу, потому что я не была уверена, сколько времени у меня есть до того, как Сэйнт начнет что-то подозревать.

Он пожал плечами и сделал глоток из хрустального стакана, стоявшего перед ним.

— Поскольку мой сын рассказал тебе свою версию истории, я решил, что будет справедливо, если я расскажу свою.

— А кто сказал, что мне интересно слушать вашу?

— Если бы тебе было неинтересно, тебя бы здесь не было.

Я повернулась на своем месте, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.

— Вы уже потратили впустую пять минут из тех получаса, что я вам даю, так что предлагаю перейти к делу.

— А я предлагаю тебе вспомнить, с кем, черт возьми, ты разговариваешь.

Я нахмурилась.

— Вы меня не запугаете, мистер Руссо.

— И это твоя первая ошибка.

— Думаю, мы закончили. — Я схватила сумочку, и, когда мои каблуки ударились о пол, он протянул руку и обхватил пальцами мой локоть.

— Сядь, Мила. — Его голос был спокойным, но в словах звучало предупреждение. Краем глаза я заметила, как к нам подошли двое мужчин, но мистер Руссо поднял руку, безмолвно приказывая им держаться подальше. Мой пульс участился, и я пожалела о своем решении приехать сюда. Но потребность в ответах была сильна. Мне нужен был этот последний кусочек головоломки.

Я села обратно и собрала все унции мужества, отказываясь демонстрировать что-либо, кроме силы и стойкости. Он прочистил горло и посмотрел мне в глаза, когда начал.

— Хотя мой сын отказывается в это верить, его мать действительно покончила с собой.

— Потому что у вас был роман?

Он насмешливо хмыкнул.

— У меня никогда не было романа.

— Но Сэйнт сказал, что слышал, как вы спорили однажды ночью о…

— Он ослышался. У меня никогда не было романа. Я любил его мать несмотря на то, что он мог подумать.

— Тогда… о чем вы спорили?

Он смотрел, как бармен наполняет его бокал, потом сделал глоток.

— До того, как я женился на его матери, была другая женщина. Мы были безумно влюблены, и я планировал на ней жениться. Единственная проблема заключалась в том, что она уже была обещана другому. — На этот раз он сделал больший глоток из своего напитка. — Ее семья уже договорилась о ее браке с другим мужчиной. Я пытался убедить ее не делать этого, но ее преданность семье была слишком сильна.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

Он окинул меня пристальным взглядом.

— Ты пришла, чтобы выслушать мою версию истории. Теперь я предлагаю тебе послушать.

Я откинулась на спинку кресла и скрестила руки.

— Из-за помолвки с этим мужчиной она никогда не знакомила меня со своей семьей. Нам приходилось действовать тайком, устраивать тайные свидания в полночь. Но однажды она не пришла. Я увидел ее снова только спустя годы. — Он провел кончиком пальца по круглому ободку своего хрустального бокала. — Но я уже был женат на матери Марчелло и любил ее всем сердцем.

— Это та женщина, в связи с которой его мать обвинила вас?

Он покачал головой.

— Она не обвиняла меня в романе. Она злилась, потому что я никогда ей не рассказывал.

— Что?

Он посмотрел на меня с мрачным выражением лица.

— Что женщина, которую я любил до нее, была ее сестрой. Елена Мария Ломбарди.

И вот так он выдернул ковер прямо у меня из-под ног.

— Елена? — Спросила я в недоумении. — Как Елена?

— Да, — подтвердил он. — Тетя Марчелло.

Господи Иисусе. У меня в голове все перевернулось.

— А Сэйнт знает?

Он покачал головой.

— Почему вы ему не сказали?

— Это бы ничего не изменило.

Я села прямо, неверие сделало меня смелой.

— Ваш сын думает, что вы убили его мать, потому что она узнала о вашем романе. Что она хотела развестись с вами, и вы ее убили.

— Я знаю. — Он оставался спокойным. Слишком спокойным.

Я резко вдохнула.

— Вы должны были сказать ему правду.

— И разрушить его отношения с женщиной, которая стала для него как мать? Зачем мне так поступать со своим сыном?

— Почему вы позволили ему поверить, что у вас был роман, хотя это было не так?

Он выпрямился на своем месте, расправил плечи.

— Марчелло потерял мать при весьма травмирующих обстоятельствах, и с тех пор он цеплялся за Елену. Каким бы я был отцом, если бы отнял у него и это?

Мне потребовалась минута, чтобы дать всему этому осмыслиться. Это была информационная перегрузка, и мой разум был на грани взрыва, пытаясь все это переварить.

— Так вы с Еленой были вместе до того, как женились на маме Сэйнта?

— Были. Когда Елена вернулась домой на свадьбу своей сестры, она была, мягко говоря, шокирована, узнав, что я жених.

— И вы никому не сказали?

Он снова покачал головой.

— Мы с Еленой решили, что для всех будет лучше сохранить наш секрет. Но с годами Елене становилось все труднее видеть, как сильно я люблю свою жену и как мы счастливы. Особенно после… — Он поджал губы. — Особенно после рождения Марчелло. Она не смогла подарить Альфонсо наследника, у нее было три выкидыша.

— Она рассказывала мне об этом.

Он потягивал свой напиток.

— Думаю, ревность взяла над ней верх, и она разозлилась, рассказав моей жене секрет, который мы поклялись хранить.

— И именно в этом она обвиняла вас в ту ночь, когда Сэйнт подслушал вашу ссору. — Это был не вопрос. Это была моя попытка собрать воедино все кусочки семейной вражды, которая бушевала уже много лет.

— Она встретилась со мной в тот вечер, обиженная тем, что я так и не рассказал ей. Обвинила меня в том, что я держал роман в секрете, потому что все еще питал чувства к Елене.

— А вы?

Мимо прошел официант, на мгновение прервав наше внимание, когда мой вопрос повис в десяти футах над землей между нами.

— У вас все еще были чувства к Елене?

— В каком-то смысле, может быть. — Он допил последний глоток своего напитка и посмотрел на меня. — Но я любил свою жену. С каждым днем я любил ее все больше и больше. Она стала моей жизнью, и я никогда бы не сделал ничего, что могло бы причинить ей боль, не говоря уже о любовной связи.

— О… — Черт, если бы я не была беременна, то заказала бы текилу прямо сейчас. — Это… это очень сложно переварить.

Некоторое время мы сидели молча, шум оживленного ресторана заполнял напряженную тишину. Мои мысли вернулись к свадебной ночи — ночи, когда Елена рассказала мне свою историю. О том, как она тоже попала в брак по расчету, но через некоторое время начала любить своего мужа. Я до сих пор помню, как остро ощущалась ее боль, когда она рассказывала мне о трех выкидышах. Но она ни словом не обмолвилась о другом мужчине или любви до Альфонсо.

Я прочистила горло и заправила волосы за ухо, рассеянно ощупывая шрам.

— Значит, в течение многих лет вы позволяли своему сыну думать, что его мать умерла, потому что у вас был роман? Вам никогда не приходило в голову сказать ему правду?

— Тысячу раз. Но потом я вспоминал ту ночь, когда он нашел свою мать. В ту ночь он не побежал ко мне за утешением. Он побежал к Елене, и он плакал и плакал в ее объятиях. Она была его единственным утешением в этом мире, и я не мог лишить его этого.

— Это безумие, — пробормотала я. — Елена знала, но так и не сказала ему.

— Потому что я попросил ее не делать этого.

— Что?

— Как я уже сказал, у него уже забрали мать. Он не мог потерять и ее.

— Но он потерял вас. Своего отца.

Он пожал плечами.

— Я был потерян для него еще до смерти матери. Я был слишком строг к нему, ожидал слишком многого. И в ту ужасную ночь, когда умерла его мать, он уже назвал меня убийцей, не успев произнести ни слова.

Я не могла в это поверить. Годами он позволял своему сыну верить в то, чего не было на самом деле. Он позволил Святому ненавидеть его, строить свою жизнь только на одном намерении — уничтожить отца.

Я сузила глаза.

— Если вы так хотели, чтобы он поверил в эту ложь, зачем рассказывать мне об этом сейчас? Почему так внезапно возникла необходимость во всем признаться?

Он посмотрел на мой живот, потом снова на меня.

— Ты носишь моего внука или внучку, Мила. Возможно, я не хочу терять еще одну часть своей кровной линии. Может, мне пора покаяться и исправить все свои ошибки.

Я покачала головой.

— Он не простит вас. Он не подпустит вас к нашему ребенку.

Его челюсть сжалась, в глазах застыло сожаление.

— Может, ты и права, но я должен хотя бы попытаться.

Мои мысли разбегались в сотни разных направлений одновременно. Я пришла сюда в поисках ответов, но вместо этого у меня появилось больше вопросов, чем когда-либо. Но самый главный вопрос заключался в том, можно ли ему доверять. Могу ли я доверять отцу Сэйнта и тому, что он только что сказал?

— Долгие годы ваш сын вел против вас войну. Он делал все возможное, чтобы превратить вашу жизнь в ад, а вы лишь позволяли ему это, прекрасно понимая, что его ненависть к вам основана на лжи.

— Как я уже говорил, он ненавидит меня, потому что я смог жить дальше. Он все еще торчит в этой проклятой комнате со своей матерью, не в силах смириться с правдой.

— Которая заключается в том, что она покончила с собой?

Он потер висок указательным пальцем.

— Он не хочет принимать правду, потому что не может смириться с мыслью, что мать оставила его одного в этом мире по собственной воле. — Его щеки раскраснелись, а голубые глаза вспыхнули от пережитых мучений. — Он все время кричал, кричал и набрасывался на меня, пытаясь причинить мне боль. Его глаза были темными от ненависти, он проклинал меня, называя убийцей.

— А вы?

— Убийца? — Он выглядел шокированным тем, что я вообще спросила. — Я не святой, Мила, и мои руки запятнаны кровью других. Но уверяю тебя, моя мертвая жена не из их числа.

— Тогда почему Святой так уверен, что это убийство?

Он пожал плечами и поблагодарил бармена за то, что тот наполнил его бокал.

— Как я уже сказал, ему легче смириться с мыслью, что кто-то забрал у него мать, чем жить с тем, что она бросила его намеренно.

— Нет. — Я покачала головой и прикусила губу. — Этого не может быть. Сэйнт много чего умеет, и он не наивен. Должно было быть что-то, что убедило бы его. Очевидно, он знал, что у вас есть мотив, раз решил, что у вас роман. Но это должно быть нечто большее. — Я погрызла ноготь большого пальца, пытаясь понять, что же это может быть. Сэйнт был сильным человеком. Смелым и умным. Чтобы обвинить отца в убийстве, должны были быть какие-то признаки нечестной игры, которые бы его убедили. Я думала, что сегодня найду последний кусочек головоломки, но теперь мне казалось, что не хватает еще больше кусочков, чем раньше.

Я откинулась на спинку кресла и уставилась перед собой, пытаясь представить себе подростка Сэйнта, переполненного горем и охваченного ненавистью. Я не могла представить, насколько он был сломлен после потери матери. От одной мысли об этом у меня на глаза навернулись слезы, ведь он так долго носил в себе эту боль.

— Потеря матери сломила его, — пробормотала я, скорее для себя, чем для кого-то еще. — И последние двадцать лет он направлял эту боль в свою ненависть к вам. — Я взглянула на мистера Руссо. — И вы ему это позволяли.

— Да, но… после того, как я увидел, как он рассыпался в ту ночь, кричал, что таблетки не ее, судорожно искал в комнате чертов ключ…

— Подождите. — Я села прямо. — Какой ключ?

Он провел рукой по волосам цвета соли и перца, его острая вдовья пика выдавала его возраст.

— Марчелло и Джеймс выломали дверь, потому что, по его словам, она была заперта. Но в замке не было ключа, а значит…

— Она была заперта снаружи. — Я смотрела перед собой, пока головоломка идеально складывалась. — Кто-то запер ее снаружи.

— Марчелло обыскал всю комнату, перевернув ее вверх дном, пытаясь найти ключ. Но мы так и не нашли его.

Я потянулась и схватила его за руку, сердце готово было выскочить из горла.

— Как выглядел ключ?

Его седые брови сошлись, когда он перевел взгляд с места моего прикосновения на мое лицо.

— Я не уверен. Это было очень давно.

— Это был старинный латунный ключ?

— Я не могу вспомнить, Мила. А что?

— Черт. Мне нужно идти. — Я схватила свою сумочку, когда услышала голос позади себя.

— Что, во имя Христа, здесь происходит?

Я замерла, мой позвоночник стал ледяным.

— Святой, — прошептала я и повернулась, только вздрогнув под его гневным взглядом. Синие сапфировые глаза горели адским пламенем, от его сильной фигуры исходила ярость. — Не хочешь просветить меня, что за хрень здесь происходит?

Я взглянула через его плечо на Виктора, который стоял в нескольких футах от нас, похожий на бродячую собаку, которую поймали на краже мяса с черного хода мясника.

— Сэйнт, мы просто разговаривали.

Его смертельный взгляд был устремлен на отца.

— Ты слишком много раз меня обманывал, старик.

СВЯТОЙ

В записку я мог поверить. Это был почерк Милы, ее оправдание, что она не хотела беспокоить меня в моем офисе, было правдоподобным. Конечно, тот факт, что она ушла, не спросив разрешения, выводил меня из себя, но потом я вспомнил ночь, которую мы провели на крыше. Ночь, когда я сделал ей предложение. Я поклялся, что сделаю все возможное, чтобы перестать контролировать ее. Что она больше не моя пленница, а моя жена. Моя ровня. Так что после нескольких дыхательных упражнений мне удалось успокоить себя.

Но тут позвонил Виктор и сказал, что Мила просит отвезти ее в какой-то модный бутик в двух кварталах к востоку от нас, в то время как устройство слежения, которое я вложил в каждый из ее чертовых кошельков и сумочек, показало, что моя жена на самом деле находится на другом конце города. Точнее, в итальянском ресторане. Мне потребовалось двенадцать секунд, чтобы выпытать у Виктора правду, и уже через семнадцать минут я был в пределах ресторана.

Как только я увидел Милу, сидящую за барной стойкой рядом с моим отцом, мое сердце заколотилось о ребра, как проклятая бомба замедленного действия, готовая вот-вот взорваться. Горькая желчь ярости подступала к горлу, а мысли метались в голове, перебирая все "что за хрень", вызванные всем этим сценарием. Какого черта она здесь делала?

Я сжал кулаки, а мое зрение сфокусировалось на жене и очевидной лжи, которая привела нас сюда. И тут появился он. Мой отец. Гребаная правая рука самого Сатаны, и я был в двух вдохах от того, чтобы схватить первый попавшийся нож и метнуть его прямо в его гребаную спину с другого конца ресторана. Я понятия не имел, что, блядь, происходит, почему они встретились. Все, что я знал, это то, что мне нужно увезти свою беременную жену как можно дальше от этого чертова демона.

Мои итальянские кожаные туфли пробили борозды в полу, когда я ворвался к ним с огнем на каблуках. Мила торопливо схватила свою сумочку, но, когда услышала мой голос, ее ноги словно прилипли к проклятой земле. Отец, как всегда, притворился невозмутимым, словно мое внезапное появление и враждебное присутствие ничуть его не смутили.

Если бы он только знал, как сильно я хочу вогнать клинок в его проклятый череп.

Мой отец встал с кресла и поправил пиджак, выражение его лица было каменным.

— Я попросил Милу встретиться со мной.

— Какого хрена ты это сделал? — Я выдохнул ядовитые слова сквозь стиснутые зубы, тяжело дыша через нос.

Мила положила руку мне на локоть, но ее прикосновение обожгло так же, как обманчивые слова в записке. Я отпрянул от ее прикосновения и устремил свой смертоносный взгляд на отца, в ярости готовый закончить эту войну прямо здесь и сейчас.

Он расправил плечи — еще один способ дать мне понять, что я его не пугаю.

— У нее будет мой внук. Я счел уместным познакомиться со своей невесткой поближе.

Мой гнев бурлил в венах, в костях, и он хотел вырваться наружу. Он хотел сорвать с меня эту чертову кожу и сожрать все на своем пути.

— Послушай меня, старый ублюдок. — Я стиснул челюсти и шагнул вперед, тыча пальцем прямо в его ублюдочное лицо. — Она для тебя никто. Ты меня слышишь? И не думай, что я хоть на секунду позволю тебе приблизиться к моему ребенку. У тебя никогда не будет привилегии быть дедушкой. — Я придвинулся ближе, чтобы он мог почувствовать ярость в моем горячем дыхании, но отец продолжал стоять на своем. — Если ты еще раз приблизишься к моей жене, я убью тебя. Если ты хоть раз произнесешь ее проклятое имя, я перережу тебе горло, пока ты спишь. Ты понял?

— Господи, Святой. Прекрати, — с отчаянием попросила Мила, обхватив пальцами мой локоть. Но я просто вырвался из ее рук и посмотрел на отца острым, как кинжал, взглядом. Ядовитая смесь ярости и ненависти уже овладела мной и лишила меня всякого здравого смысла. Здравый смысл, в том числе и тот, что убийство на людях не одобряется.

— Мы с Милой просто поговорили по душам. — Голос отца был спокоен, выражение лица не поддавалось прочтению. — Нет необходимости устраивать сцену.

— О, поверь мне, это не сцена. Сцена — это когда я разбиваю твой череп о гранитную столешницу. Вот это была бы сцена.

— Святой. — Мила встала между мной и отцом, спиной к нему, и ее пристальный взгляд остановился на мне. — Послушай меня. Ты должен отвезти меня домой сейчас же. Пожалуйста. — Ее голос был тихим, но я уловил легкую дрожь, которая отражалась в ее словах. Отчаянная просьба не превращать меня в человека, который убил ее предполагаемого друга. Или в человека, убившего ее брата-психопата. Боже, я был на грани. Я был на грани того, чтобы превратиться в этого человека. — Сэйнт, пожалуйста. Тебе нужно кое-что узнать, но сначала мне нужно вернуться домой.

Я опустил свой огненный взгляд на нее и на секунду подумал только о том, как наказать ее. Заставить ее пожалеть о том, что она солгала и пошла за моей спиной на встречу с человеком, которого я ненавидел больше всего. Все, что я видел, это оттенки красного, ее кожу, ее боль… боль, которую я причиню. Но потом я заметил, как дрогнула ее нижняя губа, и она потянулась за ухом, рассеянно касаясь своего шрама, верный признак того, что она нервничает. Боится.

Черт. Мне пришлось заставить себя сделать вдох, выдохнуть и заставить себя держать себя в руках. Я обхватил пальцами ее локоть и потянул за собой, бросив взгляд на отца.

— Держись от нас подальше, или я буду тем, кто тебя похоронит.

Я столько всего хотел ему сказать. Столько проклятий и угроз я хотел выплюнуть. Но недоуменные взгляды гостей и отчаянные мольбы жены заставили меня проглотить полный рот оскорблений.

— Это последний раз, когда я предупреждаю тебя без кровопролития. Клянусь Богом!

Вцепившись пальцами в руку Милы, я повернулся и почти волоком вытащил ее из оживленного ресторана. Мне было совершенно наплевать на то, что подумают посторонние. Все, что меня волновало, это сохранить контроль над ситуацией и доставить Милу домой.

Виктор последовал за нами из ресторана. Как только мои ноги коснулись тротуара, я размахнулся и ударил его по чертову лицу. Виктор отшатнулся назад, обеими руками зажимая нос.

— Я должен сейчас хоронить твой гребаный труп.

— Святой, остановись!

Я бросил взгляд в сторону Милы.

— Не лезь в это. Для одного дня ты уже достаточно натворила. — Я обернулся к Виктору, который держался за кровоточащий нос. — Что касается тебя… Мне не очень нравится идея, что моя жена будет свидетелем того, как я всаживаю нож в твое сердце. Так что будь благодарен, что она здесь, потому что только благодаря ей ты сейчас дышишь. Но знай, — я шагнул ближе, и только гнев заскрежетал в моем позвоночнике, — ты никогда не найдешь в этом городе работу, мать твою, ты меня понял? Твой отец, два твоих брата, твои чертовы племянники никогда больше не будут работать в этом гребаном городе. Я позабочусь об этом.

— Святой, — воскликнула Мила, — прекрати, ладно? Ты сейчас ведешь себя как сумасшедший.

Я перевел взгляд на нее.

— Ты не имеешь права говорить сейчас. Садись в эту чертову машину. — Я указал на черный "Мазерати", припаркованный на полосе для запрета парковки. Поиск законного места для парковки не был моим главным приоритетом, когда я с визгом шин подъехал к ресторану.

Мила смотрела на меня глазами, в которых одновременно читались паника, страх и разочарование. Но мне было все равно. В течение двадцати чертовых минут я представлял себе самое худшее. В течение двадцати долбаных минут в моей голове разыгрывались все кошмары. Поэтому я был уверен, что, пройдя через ад и обратно пять тысяч чертовых раз за несколько минут, я могу вести себя как сумасшедший.

— Мы просто разговаривали. — Ее глаза не отрывались от моих, в зеленых глазах мерцала решимость не пугаться меня.

— Дай угадаю. О моей матери и о том, что он не имеет никакого отношения к ее очевидному самоубийству.

— Он имеет…

— Послушай меня. — Я схватил ее за плечи и слегка встряхнул, пока мои пальцы вгрызались в ее плоть. — Что бы он тебе ни сказал, он, блядь, манипулирует тобой. Вот что он делает, Мила. Он манипулирует. Он обманывает. Он, блядь, лжет. Это. То. Что. Он. Делает.

— Ты делаешь мне больно. — Ее глаза вспыхнули, когда она уставилась на меня, и я тут же отпустил ее.

Я подошел к ней так близко, что ей пришлось задрать шею, чтобы не отводить взгляд, пока я изучал ее лицо.

— Елена была права. — Слова резанули меня по горлу, словно лезвия предательства. — Ты не веришь мне. Ты не веришь, что мой отец убил мою мать.

Она прищурила глаза и покачала головой.

— Дело не в этом. Если ты позволишь мне все объяснить и…

— И что? Повторить ту ложь, которую он тебе только что сказал? Попытаться убедить меня, что мой отец — хороший человек? Я не хочу этого слышать, Мила. — Мое сердце сжалось от боли, смертельная смесь гнева и разочарования разорвала мою грудь. — Что бы он тебе ни сказал, я не хочу этого слышать. Ты понимаешь меня, Мила?

Я наблюдал, как она сглотнула.

— Я спросил, понимаешь ли ты меня?

Ее ноздри раздувались, глаза пылали красным пламенем неповиновения.

— Я понимаю.

— Хорошо.

Я снова повернулся к Виктору, мой палец чесался нажать на курок пистолета, спрятанного за спиной.

— Лучше сделай так, чтобы я больше никогда, блядь, не видел твоего лица.

Ненависть в глазах Виктора меня не испугала. Многие мужчины смотрели на меня точно так же, и это перестало на меня действовать. Хлопнула дверца машины, и я оглянулся через плечо, чтобы увидеть Милу на заднем сиденье такси.

— Господи! Ты что, блядь, серьезно сейчас?

Такси свернуло в оживленное нью-йоркское движение, как раз когда я бросился к нему. Мила смотрела на меня из окна, и я не мог поверить в то, что она делает. Это было похоже на Италию.

— Черт!

МИЛА

СВЯТОЙ

Я был уверен, что именно пуля моего пистолета стала причиной пунцового пятна, пропитавшего ее белый халат. Я нажал на курок. Я почувствовал шок и давление, когда пуля вылетела из ствола. Я кричал себе, что надо остановиться, не нажимать на курок. Но ее слова зажгли фитиль, и я не мог остановить его. Я не мог остановить вспышку гнева.

От удара у меня зазвенело в ушах — это был единственный звук, который я слышал, поскольку все вокруг отключилось. Краем глаза я видел, как Мила выкрикивает мое имя, но не слышал ее голоса. Но когда звук начал проникать в тишину, гудящую в моих барабанных перепонках, я понял, что это был не я. Кровь, которая медленно растекалась по волокнам ее белого халата, была не из-за меня.

Это был мой отец. Это его нож превратил ее маленькую фигурку в безжизненное тело, прижатое к его груди.

Он убил ее. Мой отец убил тетю Елену.

Пистолет выпал из моей руки, а легкие не могли выдохнуть, пока я наблюдал за разворачивающейся передо мной сценой. Мой отец осторожно положил ее тело на кровать. Он убрал с ее лица светлые волосы, шепча слова на итальянском. Слова, которые предназначались только для нее.

Рядом со мной раздался тихий всхлип, и я взглянул на Милу. Ее лицо было бледным, слезы четко прослеживались по изгибу щек. Она смотрела на меня заплаканными глазами, и ее душевная боль отражала мою собственную. Все, что я мог сделать, это потянуться к ней и притянуть ее к себе не потому, что думал, что ей это нужно, а потому, что знал, что это нужно мне.

Мила прижалась к моей груди, и я крепко обнял ее, ее тело содрогалось от слез, которые продолжали вытекать. Боже, не так я представлял себе эту ночь. Я был так зол на Милу, так уверен в ее предательстве, встретившись с моим отцом за моей спиной, что сделал невозможным ее разговор со мной. Не дал ей шанса рассказать о том, что она знала. И вот я здесь, не в силах осознать, что, черт возьми, только что произошло, моя голова гудит от лжи и обвинений, обмана и крови.

— Это была Елена, — пробормотал я про себя. — Это все время была она.

Отец повернулся ко мне лицом, выражение его лица было мрачным, а рука была измазана в крови Елены.

— Я не знал. Я даже не подозревал…

— Я тоже, — признался я, еще крепче прижимая к себе Милу. — Я был так уверен, что это…

— Я. Я знаю.

— Я столько раз обвинял тебя в том, что у тебя роман. — Мила отстранилась, и я двинулся к отцу. — Почему ты не сказал мне правду?

— И лишил тебя единственного человека, к которому ты привязался после смерти матери? Нет. Я не мог этого сделать.

— Вместо этого ты позволил своему сыну ненавидеть тебя, считая, что ты за всем стоишь?

Он провел ладонью по лицу, его грудь вздымалась и опускалась.

— Я делал то, что считал правильным, Марчелло. Я думал, что Елена тебе подходит. Она дала тебе то, в чем ты нуждался в отсутствие матери.

Я потер затылок, переводя взгляд с тела Елены на отца.

— Дала. Она была мне как мать. Поддерживала меня. Слушала, как я неистовствую, как ненавижу тебя и как убежден в твоей вине. Тем временем, — я тяжело сглотнул, поджав губы, — тем временем она знала… она, черт возьми, знала, что я все неправильно понял, потому что это была она. Это все время была она.

Отец положил руку мне на плечо, а я смотрел на Елену, из которой вытекла вся жизнь.

— Ты не мог знать. Никто из нас не мог знать.

И вот так мир, в котором, как мне казалось, я жил, изменился в одно мгновение. Я потерял еще одного человека, который был мне очень дорог, которого я любил, но только потому, что меня ввели в заблуждение с помощью лжи.

— Она притворялась, что ненавидит тебя так же сильно, как и я. — Я посмотрел на отца. — Она поддерживала меня во всех моих попытках погубить тебя, утверждая, что это справедливость за смерть ее сестры.

— Действия Елены были продиктованы ревностью. Она думала, что после смерти твоей матери мы сможем возобновить наши любовные отношения. Но как только она увидела, как я оплакиваю свою покойную жену, как я сломлен горем, она поняла, что для нее нет места в моей жизни. — Он глубоко вздохнул. — Так что в каком-то смысле… она действительно ненавидела меня.

Я почувствовал, как Мила вложила свою руку в мою, безмолвно заявляя о своем месте рядом со мной. Защитник во мне отбросил все смятение, требовавшее объяснений, и напомнил, что моя жена важнее.

Я притянул Милу ближе.

— Давай выведем тебя отсюда. — Я вывел ее из спальни, не желая, чтобы она еще хоть секунду смотрела на тело Елены.

Мы прошли по коридору и, миновав колонны, ведущие в гостиную, я притянул ее к себе и обхватил руками за плечи, прижимая ее миниатюрную фигурку к себе.

— Прости меня, Segreto, — прошептал я, зарываясь лицом в ее шею. — Прости, что я не нашел времени, чтобы выслушать тебя.

Мила прижалась к моему телу, и я почувствовал ее тепло, которое успокаивало бушующее во мне смятение.

— Мне жаль, что я оказалась права. — Ее голос дрогнул, и я почувствовал, как зашевелилась ее грудь, когда она сглотнула. — Я так хотела ошибиться, Сэйнт. Всю дорогу сюда я молилась, чтобы у меня как-то перепутались провода. Я знаю, как сильно ты ее любил. Боже, — вздохнула она, — я тоже ее любила.

Я приподнял ее подбородок, чтобы она посмотрела на меня.

— Клянусь Богом, я больше никогда не буду сомневаться в тебе. Несмотря ни на что, я всегда буду прислушиваться ко всему, что ты скажешь. Клянусь.

От отчаяния я поцеловал ее, нуждаясь в комфорте ее вкуса. Мое сердце было разбито из-за лжи, в которую меня заставляли верить всю мою жизнь. Мой разум был на грани разлома от осознания того, что ненависть, наполнявшая все мое существование, была основана на обмане единственного человека, которому я по-настоящему доверял. И теперь… теперь я нуждался в своей жене больше, чем когда-либо прежде.

Я прислонился лбом к ее лбу и закрыл глаза, ощущая ее вкус на своих губах.

— Я люблю тебя, Segreto. — Я положил ладонь на ее живот. — Я люблю вас обоих.

МИЛА

Я не могла поверить, что нашей малышке уже шесть недель. Катарина была центром нашей жизни с самого рождения. Ее рождение прошло не так, как планировалось. Я очень хотела родить нормально, но по какой-то причине в тот день природа была против меня. В итоге пришлось делать экстренное кесарево сечение, прежде чем я смогла подержать свою малышку на руках.

Мы со Святым решили оставить пол ребенка в секрете. Это был один из немногих сюрпризов, которые может преподнести жизнь и которые никогда не оставят вас разочарованными. Я была уверена, что это мальчик, а Сэйнт продолжал называть нашего будущего ребенка своей маленькой Принцессой, что было странно, ведь я всегда представляла Сэйнта мужчиной, который хотел бы иметь мальчика. Сына, который продолжит фамилию.

Но, как оказалось, он был прав.

Через неделю после того, как отец Сэйнта убил Елену, Джеймс вернулся из поездки с женщиной, которую я не знала. Только после того, как Сэйнт представил ее, я поняла, кто она.

Моя мать.

Поначалу было тяжело. Трудно было смотреть на нее и не чувствовать обиды из-за ее решения отдать меня в младенчестве. Но в типичной манере Сэйнт сумел докопаться до истины, и оказалось, что у моей матери не было выбора. Отец решил отдать меня на воспитание, потому что сильно ненавидел Руссо. Он не мог смириться с мыслью, что его дочь будет замужем за одним из них.

Хорошо, что его уже нет в живых, потому что его дочь не только вышла замуж, но и безнадежно влюбилась в Руссо и родила от него ребенка.

Я была потрясена, узнав, что Рафаэль против воли заставил мою мать лечь в клинику, чтобы она не стала проблемой в его извращенной затее — продать компанию, чтобы купить себе путь в секс-бизнес.

Мы также узнали, что анонимное письмо, написанное Святому и сообщившее ему о моем существовании задолго до начала нашего путешествия, было написано не кем иным, как моей собственной матерью. Именно она предупредила адвокатов Сэйнта о втором завещании и дополнительном пункте, из-за которого мы с Сэйнтом чуть не расстались. Она знала, по какому пути идет Рафаэль, и он сделал так, что она не могла вмешаться… что, в конце концов, ей и удалось сделать. Все это время именно она приводила в движение события прошлого. Благодаря простому письму все наши жизни изменились. Но все это было в прошлом, а сейчас, спустя несколько месяцев, мы со Святым снова были в Италии, жили в его поместье, и не было слов, чтобы описать то счастье, которое мы обрели друг в друге.

Я натянула одеяло повыше и убедилась, что маленькой Катарине тепло и уютно. Святой обнял меня за талию.

— У нашей дочери самое красивое имя.

Я улыбнулась.

— У нашей дочери самые красивые глаза, как и у ее отца.

— Пойдем. — Он щелкнул запястьем и повернул меня к себе лицом. — Я хочу тебе кое-что показать.

— Я не… — Я взглянула на крепко спящую Катарину. — Я просто хочу убедиться, что она…

— Она спит, Мила. Это займет всего несколько минут.

Я хмыкнула и неохотно последовала за ним в кабинет.

— Что ты хочешь мне показать?

— Увидишь.

Мы вошли в его кабинет, и я скрестила руки на груди, когда он обогнул свой стол и повернул ноутбук так, чтобы я могла видеть. Я сузила глаза и посмотрела на то, что казалось чертежами.

— На что я смотрю?

— Чертежи.

Я закатила глаза.

— Это я вижу. Но чертежи чего?

Он обошел стол и встал рядом со мной, обхватив руками мою талию.

— Это чертеж Детского Центра Торрес, который откроется в Нью-Йорке ровно через год.

Мое сердце ёкнуло, а грудь вздыбилась.

— Что… я не…

Он повернул меня к себе, положив руки мне на бедра.

— Мы же договорились, помнишь?

— Помню, но я…

— Ты думала, я забыл? — Он выглядел слегка оскорбленным этой мыслью.

— Нет. Я не думала, что ты забыл. Просто… после всего, что случилось, я не считала это приоритетом.

— Мила, — заставил он меня посмотреть на него, — ты и наша прекрасная малышка теперь мой первый и самый важный приоритет. Нет ничего, что я не сделал бы для тебя… для вас.

Я была в немом шоке.

— Но как ты… Я знаю, ты говорил, что при открытии подобных центров приходится обходить множество бумажек. Как ты это сделал?

Ухмылка на его лице была одновременно красивой и дьявольской.

— Скажем так, я знаю кого-то, кто знает кого-то.

Я нахмурилась и положила руку на бедро.

— Ты имеешь в виду, что твой отец знает кого-то, кто знает кого-то.

Он пожал плечами.

— Может быть.

Мне потребовалось время, чтобы все это осознать. День, когда его отец убил Елену, стал поворотным моментом для отца и сына. Несмотря на то, что Сэйнту потребовалось время, чтобы справиться с ненавистью, которую он так долго питал к своему отцу, я видела, что он наконец-то начал принимать тот факт, что его отец никогда не был тем дьяволом, которым он его считал. Их отношения, вероятно, никогда не будут лишены трещин, но, по крайней мере, они были цивилизованными, и Сэйнт вернул отца в свою жизнь, какими бы ни были их отношения. Уничтожение отца больше не было целью его жизни.

Он притянул меня ближе.

— Прошло шесть недель, Segreto. — Его голос зазвучал низким, соблазнительным тенором. Его пальцы быстро задрали юбку на моих бедрах. — Такое ощущение, что я ждал целую вечность, чтобы снова стать полноправным владельцем твоего тела.

По моей коже побежали мурашки, его прикосновения обострили все мои чувства. Но неуверенность в себе тяжело давила мне на грудь. Я набрала лишний вес, который еще не успела сбросить. На животе остался шрам, оставшейся после кесарева сечения.

— Святой, — прошептала я, когда его пальцы прошлись по внутренней стороне моего бедра, — мое тело. Оно не такое, как прежде.

Он зажал мою челюсть между пальцами и заставил посмотреть ему в глаза.

— Никогда больше не думай и не говори так, ты поняла меня, Мила? — Его идеальные губы приблизились к моим, и меня заворожила перспектива попробовать его на вкус. — Твой шрам делает тебя еще более совершенной. Знаешь, почему? — Он слегка стянул с меня трусики и провел кончиком пальца по моей изуродованной коже. — Этот шрам делает тебя моей. Этот шрам — доказательство того, что мы с тобой создали. Это напоминание о самом ценном подарке, который ты мне сделала. О нашей дочери, которую я буду защищать всю свою жизнь.

— Я хочу быть идеальной для тебя.

— И ты идеальна. Вы более чем идеальны, миссис Руссо.

Я услышала, как порвалась ткань, когда он потянул пальцы к моим шелковым трусикам, прикусив губу, словно собирался получить то, чего так жаждал. Он провел пальцем по моей влажной коже, и ощущение пронеслось по бедрам.

— Поскольку я впервые буду заниматься любовью с женой после рождения нашей дочери, я буду нежен.

Его палец коснулся плоти, от чего у меня задрожали ноги и затряслось сердце.

— Но в следующий раз, когда я возьму тебя, я не буду таким. Я позабочусь о том, чтобы обе наши потребности были удовлетворены, трахая тебя в темноте, которую ты жаждешь почти так же сильно, как и я. — Я выдохнула и наклонилась ближе, желая, чтобы он завладел моим ртом. Его глаза исследовали мое лицо, прежде чем остановиться на моих губах и произнести: — Почти нежным.

Переводчик TG канал themeofbooks — t.me/themeofbooks