Все цыгане – разные.

Именно с этой фразы надо начинать любую статью об этом народе. Ведь сказать «цыгане» – это все равно что сказать «славяне». Нам почему-то не приходит в голову путать русских и украинцев, белорусов и сербов, болгар и чехов, а цыган путают – потому что не знают, верят домыслам и мифам, возводят напраслину: то хвалят не за дело, то ругают почем зря.

Цыганский народ на самом деле многонациональный и крайне неоднородный. У нас в Иванове живут котляры, влахи, крымы, ловари, русска рома. У каждого из этих народов свои история, фольклор, обычаи, трудовая специализация, диалект. Нельзя их смешивать, потому что то, что будет верно и правильно про одних, про других будет выдумка, ложь и клевета.

Поговорим о жизни цыган-котляров из табора в Авдотьине.

Дворняжки лают с таким энтузиазмом, как будто загрызут, но кусать не собираются, хвосты калачиками – добро пожаловать!

Молодая цыганка в синей косынке рубит дрова, другая тащит доски. На меня они глядят исподлобья, хмуро – ведь я для них чужой, белый человек, а житейский опыт научил их тому, что с белыми людьми в табор обычно приходят неприятности, дурные известия или последствия конфликтов на стороне. У цыганок нет и мысли, что белый («гаже») может появиться у них с добрыми намерениями. Они подозревают во мне либо милиционера, либо афериста, либо – в лучшем случае – сектанта-проповедника, который будет рассказывать про Бога, пока цыганам не надоест слушать и проповедника не погонят.

Табор явно трущобный. Дома кривые, похожи на советские дачные домики, но только с самодельными кирпичными печками – в них живут круглый год. Они просели, прогнили, и дым из трубы – лохматый, как собака.

Коренастый цыган, на один глаз кривой (но из этого глаза сверкает зрачок каким-то узким и острым блеском), широкоплечий, вообще он похож на первобытного человека, переодетого в современную одежду. Слово «порядочность» менее всего подходит к его наружности, но он тертый калач и знает, что иногда порядочным быть выгодно. Такое мнение, возможно не лестное для английского лорда, но не худшее для цыгана, я составил о Джонике несколько позже, когда мы познакомились.

Он копается в машине, марку которой определить затруднительно. Она выглядит так, как будто ее разорвал пополам Кинг-Конг.

Другой автомобиль марки «металлолом», дожидаясь своей очереди, валяется рядом – на нем Кинг-Конг играл, как на гармошке!

Джоник выкусывает плоскогубцами медь, добыча потянет рублей на триста – уже кое-что, на бутылку хватит.

Приплюснутым глазом с черным зрачком Джоник опять упирается в меня. Мое инкогнито не дает ему покоя.

Джоник – местный барон, ему близко к пятидесяти, язык подвешен и ум проворный. Он обещает мне рассказать «все двадцать четыре цыганские хитрости», кроме тех самых, которые действительно стоит скрывать.

В авдотьинском таборе намешано, как в пицце: чучони, тошони, крестевецони – все это котляры, принадлежащие к разным кланам. Видимо, хотели создать собственный клан с отдельным названием, но единства не сложилось.

Половина табора с другой не разговаривает – все переобиженные, потому что к одним приехал под Новый год родственник откуда-то, на него напали по пьяной лавочке ребята из другой половины табора и крепко избили, им в свою очередь сейчас же наподдали в отместку за родственника, а те в ответ «поступили некрасиво – обратились в милицию», и она приезжала и разбиралась.

Это действительно совсем не по-цыгански – путать милицию во внутритаборные разборки. Такими делами, по цыганскому закону, в сущности, должна заниматься сходка (цыганский суд), но, видимо, этот исконный механизм потерял эффективность и уходит в легенды, люди разучились договариваться друг с другом. Им теперь проще вызвать посторонних, органы правопорядка, чем самим решить дело. Значит, нет больше табора, нету общины, а есть соседи, семнадцать хозяйств (по количеству домов), объединенные лишь местом проживания и национальностью, а не сознанием собственной цельности, кулака, коллектива. Не табор, а сборище.

Как старые нитки, которые не рвутся, а буквально исчезают в местах напряжения, традиция истлела и уже не держит. Даже старые цыганки, воспитанные «по закону», в этом таборе ленятся и не плетут амболдинари – характерные косы котлярских женщин, закрученные на висках и висящие «как сосиски». Это видимый знак изживания уклада, которого котляры придерживались как минимум лет триста–четыреста.

Процветает бедность и – от тяжелых условий – маргинальная угрюмость, скандалы и склоки. Нет ни газа, ни воды, а колодец далеко, в русской части Авдотьина. Свет отключили за долги прошлой осенью, и теперь электричество – от генератора (один на весь табор). В целях экономии цыгане подключают его только вечером, когда стемнеет, а днем ни воды невозможно вскипятить в электрическом чайнике, ни телевизор посмотреть – одни неудобства.

И даже земля, которая под ногами, цыганам не принадлежит – их могут выселить в любую минуту, но так уж повелось, что они тут давно и никто их не гонит (где надо – подмаслили), а выкупить землю в частную собственность у табора нет денег.

Я зашел в один дом и чуть не грохнулся башкой об печь, поскользнувшись на линолеуме, – настолько покатый и вогнутый был пол. Обстановка невзрачная, без украшений, и хозяйка одета как бедная падчерица: ни бус, ни сережек, – потому что все ценности заложены в ломбарде у автовокзала; там самовары и утварь, и золото семейное тоже туда уже все перетекло.

Один дядька торгует мне перину за пять тысяч – хочет, чтобы я сам приобрел или нашел ему клиента, – но сноха протестует, закусила губу, потому что знает: он все деньги пропьет, а у нее ребенок, и проку от продажи перины не будет – хоть за пять тысяч, хоть за пятнадцать! И вот, значит, свекор заявляет: «Продается!» А сноха: «Не продается!» Свекруха с ней согласна – она уже пургой метет против мужа, поднимая типичный цыганский хай. «Нет у нас перины! Он пропил перину!» – уверяет она меня. Муж бормочет в седые усы, но ему не перегнуть двух упершихся женщин. Они будут бодаться, скандалить, отстаивать, а раньше цыганки и слова не могли сказать поперек мужчине, не то что спорить – их бы за это кнутом избили. Но ситуация изменилась, и в этой семье свекор не добытчик, он – на содержании, и даже его беззубая, глупая и некрасивая жена зарабатывает больше (она гадает и попрошайничает на улицах города).

Вообще тоскливо от этой бедности и неблагополучия, и аккордеон у толстяка Славы звучит невесело. А чего ему радоваться? Цыган ходом дорожит, а он хода не видит. Слава – неухоженный цыганский недотепа, диабетчик, пьяница, к тому же и лентяй – в свои пятьдесят не знает, чем заняться и кому быть нужным. У него есть жена, и живут они вместе с семьей младшего сына – вроде есть о ком заботиться и ради кого стараться (ну хоть дом подлатать!), но Слава не старается: обрюзг, поглупел, идет по наклонной – «душа косолапая»! Его толстые пальцы с трудом перебирают клавиши аккордеона, не успевая за торопящейся молдавской мелодией, и та заикается, заваливается и буксует, как автомобиль на разбитой дороге. Когда Слава играет, то часто плачет – музыка бередит в его сердце нотки, которые обычно подавленно молчат, и если он выпьет на каком-нибудь празднике, обязательно затянет любимую песню – про «душу косолапую», свой коронный номер.

В таборе над Славой привычно подтрунивают, а мне его жалко. В советское время он отсидел за воровство («Его в тюрьме пытали», – смеется Джоник), спекулировал алкоголем. Потом я как-то видел – он работал кондуктором на одном из маршрутов, следующих в Авдотьино. За рулем тоже был кто-то из котляров.

Гудит бензопила – цыгане режут тополь, потому что зима и дров нужно много. Валят и пилят, разумеется, втихую – никаких санкций на добычу леса у них не имеется.

Основной вид заработка – чермет, цветмет, сезонные строительные работы по дачам, при случае – воровство. Украсть и не попасться, обмануть и удрать – это для многих вершина карьеры, искусный пируэт, а не зазорное занятие.

Целый отряд из цыганских женщин торчит на остановке в ожидании автобуса – поехали гадать, но у них никто не верит, что они способны предсказывать судьбу или видеть будущее («Чешут, обманывают», – комментируют мужчины). Никакого ясновидения.

Еще одна картина: мальчишка неграмотный, но машину уже водит – едва достает ногами до педалей, но паркует задним ходом и не боится врезаться. За рулем он уверенный и все уже умеет. Для него эти навыки важнее, чем чтение, приоритетнее, чем пятерка по истории, географии или физике. Другие ровесники – точно такие же. Но работать не хотят. Помогать родителям у них уже немодно (а раньше помогали, как-то это воспитывалось – непроизвольно), моднее отлынивать, и пока их не попросишь, не заставишь, не прикрикнешь – не пошевелятся.

Лошадей нигде не видно. Цыгане из Авдотьина давно попрощались с лошадиной темой – у них автомобили, мобильные телефоны, дивиди-проигрыватели, никаких признаков, что табор по-прежнему уходит в небо. Он похож на птицу с подбитыми крыльями и ощипанными перьями, которая летает уже только на словах.

Артур рассуждает:

– «Табор уходит в небо» – это выражение, оно означает, что табор свободен. Мы же не как русские. Мы признаем русские законы, у нас русские паспорта, мы граждане России, но у нас немножко свой есть закон. Мы его соблюдаем, как соблюдали наши предки. Мы не можем изменить своим законам по российским законам! У нас девочка вырастает – двенадцать, тринадцать лет, мы ее выдаем замуж, мы не можем поступить по российскому закону, если у нас свой закон. У нас кара идет сверху!

Котляры набожны, но еще сильнее небесной кары они боятся осуждения соплеменников, боятся, что люди скажут: «Ты живешь не по-цыгански – значит, ты не цыган, уходи из табора!»

Браки у котляров, по нашим меркам, действительно ранние. Невесту жениху выбирают родители. «Ни одна цыганка не вышла замуж по любви», – говорят в таборах. Тут принцип другой: стерпится-слюбится. У такого подхода есть свои основания.

– Вот у вас, у русских, – я извиняюсь, конечно, за свои слова, – у вас тринадцать-четырнадцать лет все идут на дискотеку, – продолжает Артур, – а у нас – запрещено. После дискотеки парень делает что-то неправильное, ну пьет или колется, а у нас мы пресекаем. И у нас женят человека в тринадцать–пятнадцать лет, чтобы у него ребенок появился. Чтобы он сам заботился о своей семье и чтобы он не гулял по левой.

В прежнее время самоуправство родителей в этом вопросе было крайне велико, а сейчас обычай превращается в ритуал, отец считается с мнением сына, сын может упереться и свадьбы не будет, а раньше согласие сына не требовалось.

Цыгане-котляры – выходцы из стран Восточной Европы, в Россию прикочевали в конце девятнадцатого века. В Румынии их называли кэлдэрары, что значит лудильщики – по роду занятий. Они, как правило, работали с металлом – паяли, лудили (мужская часть населения). А женщины гадали.

Предки котляров из табора в Авдотьине жили на территории современной Молдавии. Поэтому на вопрос «Какие вы цыгане?» у них отвечают: «Мы – молдаване, молдавские цыгане».

По словам Джоника, его дед и бабка (из рода чучони) «пели в шантанах». До революции семнадцатого года они переезжали из города в город в запряженных лошадьми кибитках и выступали в провинциальных ресторанах. Вся жизнь их, по сути, была сплошная гастроль, вся семья – артисты. Джоник рассказывает: «Знаешь, монетки у цыганок в волосах, – откуда они были? От русских купцов! Долларов не было, и вместо валюты купцы давали золото».

Для нации котляров такой вид заработка был нехарактерен (и даже исключителен!), потому что котляры традиционно занимались железом, это были работяги, потомственные ремесленники, профи в своем деле и к певцам да танцорам относились несерьезно, даже свысока.

Рабочие артели цыган-котляров кочевали по Молдавии, царской России, а потом и по Советскому Союзу вплоть до рубежа 1970–1980‐х годов, когда почти повсюду на производстве произошла реформа оборудования и на смену деталям, нуждающимся в ремонте или реставрации, пришла нержавейка.

Так что про «шантаны» слышать крайне удивительно. Может, Джоник мне насвистел? Цыгане врут, как дышат. Однако исследования этнографа Николая Бессонова свидетельствуют о том, что все может быть. В личной переписке он комментирует:

Все цыганские рассказы нужно перепроверять, как шулерскую колоду!

Что же было дальше?

После революции табор чучони продолжил кочевать как ни в чем не бывало. Постреволюционная неразбериха и анархия нисколько не смутила кочевой народ, привыкший к переменам, а смена правительства и государственного строя их не заботила – цыгане вообще аполитичны по духу. Они сами с усами и везде могли ужиться, найти лазейку, свободную нишу, где их бы предоставили самим себе и оставили в покое.

Но цыганский темперамент никуда не спрячешь.

Артист – профессия как будто бы мирная, однако у чучони подход к воспитанию был чисто спартанский: если ты мальчик, должен быть боец, не имеешь права на слабость, должен заботиться о семье и охранять свой табор. Отцы сознательно воспитывали в сыновьях воинственный дух, отголоски которого сохранились по сей день (в 1990‐х годах мужчин из клана чучони среди других цыган стали звать «чеченцами» – они были дерзкие, решительные и отчаянные, котлярские десперадос).

К чему я веду – прошла эпоха нэпа, шантаны закрылись, а сталинский режим стал потихоньку закручивать гайки. Вольный дух не приветствовался, и любое отклонение от линии партии считалось неправильным. В 1930‐х годах затеяли коллективизацию. В табор чучони приехали чекисты с приказом сдать лошадей в колхоз. Котляры – по своему невежеству, своенравию, вспыльчивости – расценили эти действия как банальный грабеж, вспыхнула драка, и из‐за нее с десяток мужчин и молодых парней – танцоров и музыкантов – отправились на срок (похожие истории – о том, как их деды не желали отдавать лошадей без боя и как их за это строго наказали, – вспоминают во многих цыганских общинах).

Ансамбль развалился, но чучони не растерялись и вернулись к традиционным для котляров занятиям: «паяли-лудили – котлы, чайники; на мясокомбинатах – фермы делали, крючки делали».

Во время Великой Отечественной войны чучони были в тылу, ни о каком патриотизме или самоотверженности с их стороны речь не идет. Правда, ходят рассказы о некоем Грофо Лебедеве, который единственный из всего табора служил, добрался до Берлина и вернулся оттуда с полной планкой орденов. Говорят, он был разведчик, приводил «языков», но документально – ни фотографиями, ни уцелевшими наградами, ни другими свидетельствами – эта история не подтверждена. В одинаковой степени она может оказаться и цыганской байкой, и действительным фактом.

Живых свидетелей военного времени в таборе не осталось. Юрка говорит, что деда у него во время войны сослали в лагерь за то, что он подделывал хлебные карточки. Ему за деда не стыдно. Вообще в этом таборе людей не интересует ни прошлое, ни будущее – это для них вещи такие же пустые и незначительные, как облака.

После войны табор чучони много переезжал. Наконец обосновались в поселке Лесное Ивановской области. У них в то время еще были лошади, но жили уже не в палатках, а строили дома – дощатые времянки наподобие тех, в которых обитают и по сей день.

Усатый цыган с татуировкой на бицепсе «Нет счастья без любви» говорит о том времени: «Мы делали кормушки, корыта для совхозов. Я пошел работать с четырнадцати лет, занимался трелевкой – обрабатывали лес. Вот у нас была лошадь – привязывали к ней дерево такое большое, его мы вывозили, грузили, штабелями складывали. С кубометра нам платили по рубль восемьдесят. Собирали по пять, по десять кубов в день».

Женщины гадали. Те, кто постарше, на всю жизнь запомнили момент, когда из Иванова в Лесное стал ходить автобус. «Мы начали ездить гадать на автобусе! – вспоминают они с радостью. – А до этого мы до города пешком ходили – с матерями, с бабушками – далеко, тяжело. Мужики все работали».

Из Лесного котляров погнала администрация, потому что русские стали на них жаловаться, мол, цыгане хулиганят, воруют сено, – и табор разъехался куда глаза глядят.

Некоторые обосновались в местечке Авдотьино (это случилось в 1968 году, основание табора), а один цыган выделился, купил отдельный дом и стал жить не в таборе. Это у котляров вообще-то не принято, но он так поступил – и далее рассказ о его младшем сыне, вернувшемся в табор спустя много лет.

Зовут его Олег. Сейчас ему за сорок, и он меня встречает, чтоб подбросить до табора, на пижонской белой «Волге» со сломанной магнитолой.

Судьба у Олега для котляра нетипичная – он даже в цирке успел поработать силовым жонглером, о чем свидетельствует соответствующая запись в его трудовой книжке, потрепанной и заполненной на два десятка страниц.

Вырос Олег не в таборе, но семья была цыганская, и бабушка часто брала его гадать. Ребенку это нравилось – они ехали в центр (на проспект Ленина, к кинотеатру «Центральный»), гуляли, разговаривали, наблюдали любопытные сценки из жизни, подмечали смешное и остерегались плохого.

Когда бабушке удавалось «немножко нагадать», она покупала конфеты или мороженое, и они шли в кино. Внук искренне считал, что деньги они с бабушкой заработали пополам, потому что он тоже при этом присутствовал.

Жили они рядом с ДК железнодорожников, при котором находилась цирковая секция, и летом дети из этой секции занимались на улице. Олег каждый день приходил к забору и с тоскливой завистью смотрел за занятиями. Тренер это подметил, подошел к нему незаметно и спросил строгим голосом:

– Ты чего тут делаешь?

– Ничего. Смотрю, – испугался мальчик.

– Нечего смотреть! Завтра приходи к нам тренироваться!

Олег обомлел – ведь у него даже обуви нужной не было (а у родителей не попросишь – «какой такой цирк?», все равно не купят), и в первый раз в тренировочный зал он зашел босой, жутко стесняясь своего положения. Кто-то, может, и посмеялся, но тренер поставил цыганского мальчишку в ряд, и тот занимался наравне со всеми.

Потом родители купили ему обувь, и так Олег попал в особый мир цирка, потому что циркачи – отдельная каста, и мы об их жизни часто знаем не больше, чем о жизни цыган.

Несмотря на покупку, папа и мама к увлечению сына относились несерьезно – они в этом видели лишь полезное развлечение, – а лодырей в доме у Олега не жаловали.

– Я начал работать с четырнадцати лет. Пошел на Дзержинку, была такая фабрика – ткацко-прядильная, два года отработал, потом была такая трудкоммуна, детскую обувь делали – я каблуками занимался. У меня был специальный станок, я на нем штамповал. Ботинки шли по конвейеру, а я не успевал – меня там сначала ботинками заваливало, а один дед смеялся, он меня научил, что нужно делать, чтобы все успевать. Потом нас от фабрики направили на картошку. Знаете, раньше от работы посылали? На тракторе мешками мы собирали картошку, деньги были с Лениным: рубли, копейки, – но мы получили по двенадцать рублей! Для ребенка это была огромная сумма, потому что взрослые тогда получали по семьдесят–восемьдесят рублей за месяц.

– На что потратил свой первый заработок?

– Я купил мопед! Двухскоростной! Жили мы не в таборе – я вырос с русскими, у нас был отдельный дом, все соседи были русские, у них были мопеды, а мне было в зависть. Естественно, на первые деньги я купил себе мопед. Потом его продал – детство прошло, я пошел в армию…

– Ты и в армии служил?!

– А как же! Два года отдал России. Город Саратов.

– А из этого табора, кроме тебя, еще кто-нибудь служил?

– Никто не служил. Я единственный такой! – говорит Олег с удовольствием. – Из армии вернулся – устроился в цирк и ездил на гастроли в Москву, Ярославль, в другие города. У меня был номер – силовой жонглер гирями.

– А сколько тягал?

– У меня в воздухе летало шестьдесят четыре килограмма – по шестнадцать кэгэ гиря, четыре штуки, – вспоминает цыган.

Но Союз развалился, артистам цирка платили мало, а Олег к тому времени обзавелся семьей – женился на русской («Жил бы я в таборе – мне б цыганку подсунули»). Семья требовала денег, а с концерта давали по десять рублей, при этом концерты проходили редко и нерегулярно.

Олег попробовал себя в качестве гитариста – играл на танцплощадках в ансамблях «Молодость» и «Верный путь», известных в Иванове, познакомился с солистами популярной в будущем «Дискотеки „Авария“», но живая музыка в городе умерла – так же как и цирк, на рубеже 1990-х. Олег толкнулся туда, толкнулся сюда, а потом волей случая попал в водители маршрутного такси, и на этом поприще он задержался. Уже больше десяти лет он крутит баранку, но машина не своя, работает на хозяина. А когда-то был артистом – оркестр, сцена, костюм был с блестками!..

Я его спрашиваю:

– Олег, не царапает что-то внутри, что ушел из цирка?

– Конечно, царапает. Некоторые из тех, с которыми я начинал, стали популярными, работают по записи – за границей, в Японии, – им за выступление дают по двести долларов. Еще бы не царапало! Здесь таких денег не заработаешь. Это, конечно, немножко больно.

Вот оно, цыганское, – в первую очередь настоящий цыган думает не о романтике путешествий, а об упущенных деньгах. Во сне он видит не сказочные дали, а ведерко с золотом, которое он нашел и надежно спрятал.

Пока мы разговариваем, жена Олега рубит мясо на полу – на ней нет ни золота, ни других нарядных цыганских украшений: худенькая, неприметная женщина с усталым лицом. Гадать она умеет, но к вокзалу не ходит – муж обеспечивает, они не нуждаются.

В доме бедно, но прибрано – нехитрый скарб, мебель, которую не жалко бросить и нажить такую же на новом месте. На диване развалился плюшевый медведь.

Жена Олега – Люба – ведет себя скромно. Пока в доме чужой, она как невидимка. Следит за ребенком, чтобы тот не раскапризничался, жарит картошку.

С русской женой Олег давно развелся, а Любу привез из табора в Чудове (Новгородская область). Когда-то он был состоятельным человеком, дельным и оборотистым, но обанкротился на бизнесе, возвратился к своим, сосватал себе женщину не первой молодости и теперь живет с ней в такой же хибаре, как и все остальные, с тем только отличием, что в подсобке у Олега оборудован душ, а под окнами красуется белая «Волга».

Тут он отчасти первый парень на деревне. Занять сто рублей – все идут к Олегу, инструмент позаимствовать: молоток, клещи, – опять к Олегу. Он себя понимает, у него ум расторопный, но не всем это нравится и не всем это понятно. Была бы возможность, Олег бы отсюда давно свалил – тяжело жить с дураками, возникают проблемы, – но и драмы особой он из своей жизни не делает. Джоник, барон, – его старший брат, и влияние их семьи здесь достаточно весомо, чтобы предотвратить решительные конфликты. И блатных Олег знает (русских блатных), и в таборе все помнят, что когда-то у него в воздухе летало четыре гири по шестнадцать килограмм. Весьма возможно, кто-то из местных даже познакомился с его кулаками, и именно поэтому в дом к «огурцам» (клан крестевецони) Олегу вход заказан – даже на праздники, когда у котляров положено обходить все таборные дома и поздравлять хозяев, он к ним не ходит. И они к нему не ходят. А белая «Волга», которую «огурцы» ежедневно наблюдают из окна своего дома, им как бельмо на глазу! Один из «огурцов» так всем завидовал, что даже окривел. Я с ним познакомился – тип неприятный, жирный и грубый, похож на борова, но когда он поет – это что-то медовое, голос у него течет мягкий и густой, – это так не вяжется с его отталкивающей внешностью, что диву даешься.

Цыганское гадание – предмет многих споров.

Большинство фактов говорит за то, что это чистой воды шарлатанство, однако даже самые рационалистически мыслящие и не склонные к мистике исследователи и этнографы признают, что были случаи, наукой не объяснимые.

Я ни разу с такими случаями не сталкивался, но вопрос остается открытым.

Спрашиваю у Олега, как сами цыгане относятся к тому, что некоторые их женщины способны видеть будущее.

– Есть такие женщины, – отвечает он важно, заранее зная, что тут нужно рассказывать, чтобы не разочаровать русского собеседника. – Из тысячи – одна!

– Ванга, – смеясь, подсказывает Люба.

Уж она-то получше разбирается в гадании!

Но Олегу, конечно, удобней сделать вид, что он ее не слышит.

– У меня бабушка, царство ей небесное, была такая, – продолжает Олег. – К ней черные «Волги» обкомовские приезжали! Вот она гадала – у нее была книга, она брала эту книгу, набирала из ведерка стакан воды – обычную воду, простую, питьевую, – что-то над ней говорила, и вода в стакане начинала кипеть! Как? Из ведерка была обычная вода!

– Антигриппин туда бросила, – замечает Люба.

Видимо, не такая уж она и невидимка!

Но Олег категорически не согласен с женой и всем своим видом хочет показать, что близорукий скептицизм тут неуместен:

– Какой еще антигриппин? Тогда не было антигриппина. Или вот она делала – говорила женщине: «Принеси мне иголку – если на тебе есть порча, иголка почернеет». Женщина приносила из дома иголку, бабушка брала ее в руки, смотрела, говорила заклинания, и иголка чернела!

По этому поводу у Любы нет желания высказываться, и Олег, ободренный, завершает торжественно и с гордостью за бабушку:

– Она знала человека наизусть! Она могла приворожить!

Мне интересно:

– Откуда у нее был такой дар?

– Я этого не знаю. Могу предположить. У нее была книга. Она никому не говорила, откуда эта книга у нее появилась. Потом, когда бабушка умерла, книга исчезла неизвестно куда. Мы были детьми. Бабушка хотела передать ее матери, мать побоялась взять эту книгу – мать у меня не гадала, – и куда книга ушла, неизвестно.

Эффектная история. Тут можно воскликнуть: «Сколько всего таинственного кроется под поверхностью жизни! Сколько неведомых и удивительных загадок у нее в закромах!» – однако даже в интернете есть ответ на вопрос, как бабушка Олега совершала свои чудеса. Опыт – самый простой, его даже школьникам рекомендуют проводить:

«Нам понадобятся: плотный носовой платок, стакан воды, пластиковая миска, аптечная резинка. Намочите и выжмите носовой платок. Налейте полный стакан холодной воды. Накройте стакан платком и закрепите его на стакане аптечной резинкой. Продавите пальцем середину платка так, чтобы он на 2–3 см погрузился в воду. Переверните стакан над миской вверх дном. Одной рукой держите стакан, другой слегка ударяйте по его дну. Вода в стакане начинает бурлить („кипит“). Мокрый платок не пропускает воду. Когда мы ударяем по стакану, в нем образуется вакуум, и воздух через носовой платок начинает поступать в воду, всасываемый вакуумом. Вот эти-то пузырьки воздуха и создают впечатление, что вода „кипит“».

Фокус с иголкой, чернеющей от сглаза (болезни, порчи, опасности, измены – всего, чем можно припугнуть клиента), объясняется тем, что перед сеансом гадалка натирает пальцы медным купоросом. Попав к ней в руки, иголка темнеет от тепла человеческой кожи и трения – химическая реакция, сто раз описанная в том же интернете. Но цыганки до сих пор свято верят, что подобные секреты принадлежат только им, и будут хранить их как зеницу ока и нести любую чушь – лишь бы не выдать.

– А цыганки гадают одним только русским или и цыганам тоже?

– Только русским. Цыганам не гадают, потому что боятся предсказать судьбу, это очень опасно.

– Из-за чего?

– Ну вот скажет одна бабушка про порчу наведенную, что вот тот тебя сглазил. Тот пойдет разбираться, пойдет ругаться к тому цыгану: «Ты что мне сделал?!» – «А кто тебе сказал?» – «А вон та бабушка», – и сразу вражда, разговор, скандал. Никому это не надо.

В цыганском сознании можно четко выделить два вида колдовства – они в нем существуют абсолютно параллельно, не пересекаясь друг с другом: одно – для чужаков, «гажей» (это чистый заработок, обман, профессия), а другое – натуральное, заложенное в природе, и с ним лучше не связываться, держаться подальше, не лезть, не совать пальцы в мясорубку.

По некоторым легендам, такое колдовство принадлежит мертвым.

Понедельник после Пасхи.

В церковь на Лежневской приехали молдавские цыгане-котляры из всех окрестных ивановских таборов: Панеева, Горина, Дегтярева, Авдотьина. Многие в пиджаках и нарядных рубашках.

Согласно традиции, в этот понедельник котляры крестят детей – всех, кто родился за прошедшую зиму и начало весны. «У нас такой обычай уже много тысяч лет», – поясняет Юра.

К авдотьинским собратьям другие котляры относятся свысока и не очень-то роднятся – те для них голье, шантрапа, неудачники, но никто не ссорится, не задирается и не говорит друг другу резких слов. Пасха для котляров – святой и светлый праздник, однако и православие у них свое: с цыганским уклоном и неожиданными апокрифами.

«Когда в Иерусалиме взяли Иисуса, было четыре гвоздя: два в руки ему должны были вбить, один в ноги на скрещенье, и четвертый был гвоздь, чтобы вбить ему в сердце. И когда это увидели – все происходило на площади, – мать цыганенку сказала: „Иди и укради этот гвоздь! Я не знаю: может, ты попадешься, может, тебя схватят, но это надо сделать“. Ты понимаешь? Она рискнула своим сыном, потому что это был Иисус, святой человек. Она сказала: „Иди и укради этот гвоздь“, и в сердце ему этот гвоздь не вбили – вбили только в руки и в ноги. И когда Иисус воскрес, Он сказал, что цыгане пускай живут – всю жизнь, всю вечность, – и Я им разрешаю: как они воровали, так пускай воруют, никакого наказания за это им не будет, потому что цыганенок украл у палача гвоздь».

Крестины закончились – у церковных ворот стреляют шампанским, из салонов автомобилей звучит цыганская музыка, кто-то приплясывает.

Возвращаемся в Авдотьино. Поздний апрель, и по табору не пройти – он на этой неделе превратился в болото! Гостям на входе надо выдавать ходули или охотничьи сапоги. Дети, забравшиеся на кучу песка, рубероида и бревен, возвышающуюся над грязью, чувствуют себя как жертвы кораблекрушения, вынесенные на остров, но детям все забава! Чумазые и шумные, они бегают и скачут, как все дети на свете.

От дома к дому настелены гати – фанерки и доски, куски ДСП, – но это бесполезно: все равно утонешь, рано или поздно эта гать кончается, и последние три метра до собственного дома цыган преодолевает с решимостью вездехода. Привезти щебенки, обустроить территорию – на все нужны деньги, а цыгане жмутся. Им проще дождаться, когда все растает и высохнет бесплатно, само собой. Слово «субботник» на цыганский язык не переводится (как и слово «Родина»).

В домах красуются накрытые столы. Обычай требует, чтобы мужчины обошли в этот день все дома и семьи, живущие в таборе, и поздравили хозяев. Родители новоокрещенных детей дарят крестным отцам небольшие подарки – майки, рубашки в таком количестве, что за десять лет не сносишь, а крестный отец обязан подарить крестнику что-то от себя, а когда тому исполнится лет тринадцать–пятнадцать, крестный отец его должен женить.

– Он идет уже сватом, ищет невесту и женит его, – рассказывает Слава, аккордеонист с «косолапой душой» и такой же косолапой музыкой и песнями. Зажигательные, летучие балканские мелодии ему не даются – пальцы огрубели и потеряли ловкость.

Когда Слава говорит, то сами цыгане не всегда понимают, что он бормочет. Создается впечатление, что рядом с вами стрекочет низким тембром огромный жук.

Обход продолжается. Женщины и дети кричат: «Ура!» или «Караул!», но это от радости.

Еще по пятьдесят – и появляется гитара. Она – с пробоиной. «Это после боя!» – похваляются цыгане. Интересно узнать: орудием защиты или нападения послужил инструмент?

Мужики за столом поют натужными грудными голосами «Загэйом мэ ко рома» и «Калинушка, прими». Сверху на них смотрят «Незнакомка» Крамского и «Всадница» Брюллова. Колоритная бабушка с необъятной фигурой цыганской матроны водрузилась на стул, ножки у которого не толще макаронины и вот-вот подломятся. Но бабушка заслушалась, утирает глаза платком и не чувствует опасности. Правой рукой она опирается на клюку, а бордовая косынка, повязанная вокруг головы, делает ее похожей на атаманшу пиратов. Круглое лицо с глубокими подглазинами выражает мужественный и властный характер.

А куда делся Джоник? Уже два часа дня, а он все храпит – после вчерашнего; так Пасху отметил, что никак не встанет. Иисус воскрес, а барон наоборот!

Существует миф, что цыганский барон командует всеми своими цыганами, как ротой солдат, но это не так.

Я спрашиваю у них:

– Чем барон отличается от вас?

– Я тебе объясню, как это объясняется: вот я простой цыган, у меня нет связей ни в правительстве, ни в милиции, – к кому я там пойду? А барон идет в администрацию, договаривается о земле, чтобы мы здесь поселились, чтобы свет нам провели, чтоб не прогоняли. Если забрали, допустим, моего сына, – ну не сына, племянника! – спохватывается рассказчик, – барон идет в милицию, его уже там знают как нашего барона, он поручается за этого человека, и его отпускают. Если у меня, к примеру, беда, я иду к барону – нужно такую-то сумму, вытащить того-то, попал мой родственник. Барон это все решает. Он идет по табору – у кого сто рублей возьмет, у кого пятьдесят. Он соберет эту сумму и заплатит.

– Как человек становится бароном?

– Ну вот приезжает первый раз милиция в табор, никто не выходит, все боятся: милиция приехала! Все прячутся по домам, запираются. Выходит, естественно, тот человек, который посмелее: «Ребята, в чем дело?» Он договаривается, знакомится, идет туда-туда-туда, уже все – на следующий день его выбирают бароном. Людям видно – все спрятались, как курицы, а он один вышел, один разговаривал, не испугался, и за это его табор выбирает бароном.

– Выходит, бароном быть и почетно, и хлопотно.

– Хлопотно, да. Любые проблемы решает барон. Из других таборов приходят к нашему барону – помощи просят: «Помоги, пожалуйста, наших цыган забрали». А он решает эти вопросы, потому что у него какие-то каналы есть в милиции. Он звонит начальнику, такому-то: «Слушай, моих забрали, они не виноваты – их надо выпустить». Наши цыганки ходят на вокзал гадать, их забирают, но они не виноваты. Барон идет: «Мои не виноваты. Я голову даю на отсечение, что мои там не были, когда что-то произошло».

Гать под ногами хлюпает и чавкает. Праздничный обход направляется к «огурцам». У дверей лает пес.

Вопреки ожиданиям, «огурцы» в этот раз пригласили Олега, хотя у них контры и они не разговаривают. Конец вражде? Ничего подобного. Просто эти люди решили выпендриться и показать всему табору, какие они, «огурцы», великодушные и мелкие счеты ничего для них не значат – укус комарика! А может, помириться сейчас показалось выгодно.

Песня льется медом.

Вообще-то на празднике должны были присутствовать русские музыканты со своей аппаратурой и инструментами (цыганам важнее именно инструменты, микрофон, усилитель; сыграют они сами), но в прошлый раз музыкантов здесь обманули и заплатили только половину гонорара. Музыканты рассердились, и голыми обещаниями их в этот табор больше не заманишь: они цыганам не верят, и получается, что цыгане в конечном счете скорее потеряли, чем выиграли что-то на своем обмане. Жадным быть плохо, но такой они народ – мгновенные резоны и сиюминутные порывы для них значат больше, чем стабильность и основательность. Их расчетливость и сообразительность – беззаботная и быстрая: схватил и потащил, – а что будет дальше, то богу ведомо.

Я занят разговором. Мне отвечают сразу четыре или пять человек, перебивая друг друга – или помогая друг другу? – то один вперед вырвется, то другой его обгонит. Чесать языками они умеют!

– Подпольного бизнеса в таборе нет! – утверждает Юра (это про наркотики).

– Если в таборе узнают, что кто-то чего-то, – Артур жестом показывает, что колет себе вену, – он будет наказан цыганским народом! Выгоняем из табора! Он нам не нужен!

– Он здесь чужой! – подхватывает третий. – Зачем нам проблемы? Мы люди мирные, а если он колется, к нему придут товарищи, будут шуметь… Нам это запрещено, по-нашему запрещено!

И это не обман.

Торговля наркотиками приобрела цыганский оттенок в основном благодаря цыганам-ловарям, а потом подхватили русска рома (так называемые русские цыгане). Котляры в ней не участвуют, и о фактах сбыта наркотиков в авдотьинском таборе мне неизвестно, хотя наркоманы в таборе имеются, про них так и говорят: «Вот дом наркоманский», – или: «Гляди – наркоманы пошли» (с оттенком брезгливости).

Был такой Томато – молодой человек и темная личность, он жил в этом таборе и плохо себя вел, «каждый праздник портил – безобразничал, дрался». Два месяца назад ему люди сказали: «Уезжай куда хочешь». Община не вытерпела, и Томато уехал. На видеозаписи я мельком видел, как он танцует – лихой и красивый. А характером – подлец. Из скольких же противоречий состоит человек!

Мы все идем к Юре, поздравляем Юру. Маленькая девочка протягивает хозяину бутылку пива, обернутую полотенцем. Юра ей дарит пасхальное яичко. Обстановка в домах нищая, но современные телевизоры с плоским экраном, а также дивиди есть почти у каждого. Я забыл упомянуть, что цыганам все-таки удалось договориться насчет электричества и в табор дали свет.

Разговор возобновляется:

– А откуда у вас деньги?

– Летом зарабатываем тем, что ездим, собираем черный металл – стучимся в двери в частном секторе, спрашиваем старые холодильники, газовые плиты, старые трубы, которые негодны уже к работе. Люди нам их либо отдают бесплатно, либо за небольшую плату с тем условием, что и мы тоже могли бы на них что-то заработать. Но это сезон, это летом мы работаем. Зимой очень трудно черметом заниматься – он под снегом, замерз. Поэтому зимой мы работаем в такси.

– Летом еще дачи объезжаем, расспрашиваем – кому фундамент, кому сарайку надо построить, кому крышу покрыть. На прошлой неделе дали нам на «Текстиль-Профи» серьезный объект – дом десять на семнадцать, и мы вчетвером его разобрали за восемь дней. Все сыты, довольны, детей накормили.

Котляры деньги любят и работы не чураются, но уровень жизни в таборе очень низкий. Сказывается общая неорганизованность, безалаберность и то, что Булгаков называл «разрухой в головах». Традиционная цыганская культура стремительно отмирает, а нормы цивилизации не делают табор лучше. Из хороших цыган получаются дурни без национальности.

Как я уже писал, котляры в Авдотьине – с 1968 года. Они были первые представители этой цыганской нации, построившие здесь дома, и, казалось бы, именно им должны были достаться самые жирные и лакомые куски, однако если они что-то и заработали, то ничего у них не удержалось. Табор идет ко дну – как в материальном, так и в духовном плане. Здесь много ограниченных, недалеких личностей, которые уступают в развитии другим таким же котлярам-молдаванам, известным мне по Горину (табор немцони) или Панееву (табор мустафони).

В авдотьинском поселке маргинальная часть составляет большинство – хулиганы, пьяницы, при случае – ворье, мелкие прощелыги. На крупных аферистов они не тянут – мозгов не хватает и духом слабы, нет в них замаха на большие дела. Люди здесь не дружат и не уважают друг друга, а скорее терпят, разбиваясь на кучки. Они внутренне созрели, чтобы расколоться и жить не традицией, не цыганским законом, а от балды, как получается, сползать и деградировать.

…Когда Джоник проснулся, первое, что он сделал, – подрался с братом. Как это водится, из‐за пустяка. Вчерашний алкоголь отравил им головы. Они сцепились прямо на улице, как два медведя, готовые изрядно потрепать друг друга. Пошли в ход кулаки, сапоги месили грязь, из-под ног летели брызги – это было похоже на картину Гойи с дерущимися на пустыре пастухами. Пес по кличке Мальчик рвался с поводка и ругался их басом настоящего мужчины.

Если Олег действительно желает добра своему сыну, которого в этот день крестили на Лежневской, он должен сделать все, чтобы сын рос отдельно от этого сборища – в другой обстановке и другой среде. В подобных трущобах жить темно и страшно, стоит постараться, чтобы вынырнуть оттуда – не в сказки Лотяну, а в мир вменяемых, добрых отношений, осмысленного труда и радости жизни.

Бывают в жизни небольшие или почти совсем эпизодические встречи, события, которые почему-то вспоминаешь и год спустя, и два, и потом еще не раз к ним возвращаешься и прокручиваешь в памяти при различных обстоятельствах, а они все никак не теряют актуальности, как будто находишь в них некое важное для себя обобщение или акцент.

Одним из таких событий стала для меня встреча с отцом Виктором Салтыковым, главным героем документального фильма «Русский заповедник», протоиереем и настоятелем православного прихода в деревне Жарки Юрьевецкого района Ивановской области.

Место глухое, от шоссе отдаленное, рейсовый автобус туда не ходит, – действительно, «заповедник» у черта на куличках, однако отец Виктор – такой человек, с которым хотел познакомиться сам Эмир Кустурица, но по стечению обстоятельств они разминулись, а мне повезло, я с отцом Виктором все-таки встретился и даже побывал у него в гостях.

Здесь собрано то, что сохранили память и записная книжка.

«Я не верю в православие, я верю в человека, его масштаб и возможности» – такими торжественными и отчасти самонадеянными словами я начал свою статью об отце Викторе, но тот, прочитав, сделал замечание, не споря и не критикуя, а призывая к размышлению:

– Для меня ваша фраза звучит как «я рыба, но мне не нужна вода», – произнес отец Виктор.

И я задумался.

Многие его мысли заставляли задуматься – не закрывали горизонт категоричностью истины, а давали старт, подводили к возможности собственных суждений, открывали простор, учили самостоятельности.

Про Виктора Салтыкова я узнал из вышеупомянутого документального фильма, снятого режиссером Валерием Тимощенко.

– Ах, Жарки-Жарки, – пела в кадре маленькая девочка, едущая в телеге по тряской дороге. Из названия родной деревни она сделала песню так же легко, как заплела бы венок или покормила бы гусей.

Настроенный скептически по отношению к официальному православию, я начал смотреть фильм, полагая, что душеспасительные беседы и назидательные истории о «рабах божиих» мне скоро надоедят, как сладкий сироп, однако с удивлением и вниманием досмотрел до конца.

«Не надо спасать человечество – надо спасать себя», «безнравственная жизнь карается безумием», – в шлейфе этих формулировок отца Виктора я находился довольно долго. Они во мне аукались, как кони в горах – один встревоженно фыркнет из кедрача на склоне, а где-то от ручья ему ответит другой, и снова разливается безбрежная ночная тишина, к которой прислушиваешься, лежа в палатке, кутаясь в спальник…

До развала СССР Виктор Салтыков работал лесничим на Северном Кавказе.

«Бракоши там были один хуже другого – мы их ловили, они от нас отстреливались. У меня жизнь была как в американском вестерне – с погонями, засадами. А так мы, Салтыковы, – из кубанских казаков, род наш – казачий», – вспоминает отец Виктор.

О воцерковлении тогда не было и речи. Будущий священник увлекался йогой, восточными доктринами, изучал китайскую и японскую поэзию, сам пробовал сочинять в том же роде, медитировал на кромке каменистых обрывов, знал все тропинки, каждого охотника, пускал в седловину удалую лошадку…

Природа ему заменяла Бога. Он тогда поддерживал зарождавшееся в нашей стране экологическое движение, которое в конце восьмидесятых, по его выражению, было «целомудренным».

– А потом в моей жизни наступил перелом. Я понял, что человек, который ставит очистительные фильтры на заводах и предприятиях, – он не эколог, потому что тем самым он поддерживает режим, сам принцип существования этой системы. У меня был серьезный мировоззренческий кризис. Мы как сотрудники заповедника должны были отчитываться за потраченные патроны, и я, помню, сел, записал в тетрадь: «Затрачен патрон (одна штука) на отстрел лесничего (одна штука)». Потом думаю – нет, стреляться негоже… А я знал место, где точно бракоши будут, и даже знал примерно, когда они могут там оказаться. Решил – поеду и подвернусь под пулю, была ни была, но Бог не допустил. Я нашел в себе силы побороть свою слабость и стал священником, нашел себя в этом.

В сорок два года, на пике формы – вроде самая зрелость, – продолжает отец Виктор, – я думал, что моя жизнь закончена, а оказалось, она еще даже и не начиналась. Я раньше читал поэзию, классическую литературу, а теперь беру только духовные книги.

– И стихов не пишете?

– «Я бессловесен», – улыбнулся священник, ответив строчкой одного из прошлых своих стихотворений, написанного в жанре китайской лирики. – Зачем баян, когда есть кадило?

Редкое дело – сколько я ни общался с отцом Виктором, в его нравоучительных суждениях мне не было тесно, потому что за ними я видел не догму, а живое размышление, опыт и чувство. В них не было отвлеченности и дешевой однозначности, которые обычно больше всего и отталкивают в подобного рода сентенциях.

Да и я, видать, «соспел», чтобы их воспринять не как что-то голословное и умозрительно-моралистическое, а несколько иначе. Поэтому и фильм пересматривал дважды, до финальных титров.

От «Русского заповедника» веет восторженностью, легкой эйфорией оттого, что Жарки – обедневшая, малолюдная, потихоньку вымирающая русская деревня – за счет ежедневно прикладываемых к ней усилий на глазах превращается в Ноев ковчег, спасательный круг для своих обитателей, спивающихся и деградирующих; и это – целое поприще, благородное, хлопотное, необходимое дело.

Фильм – о Возрождении.

Отец Виктор в нем показан как универсальный солдат: он и на лошади скачет, и правит двухколесной кибиткой, прыгающей по ухабам (кибитка сломалась – отец Виктор ее отремонтировал при помощи мотка проволоки), и в омут ныряет и плавает под водой с картинно-развевающейся гривой седых волос – внушительный и красивый, как Речной Царь (чуть было не написал о православном священнике – как Водяной).

Деревня Жарки – это с десяток домов (электричество есть, газа нет), церковка с белой колокольней, около храма – тенистый погост за деревянной оградой, два трактора, пять лошадей (недавно прибавились двое жеребят), теплица, пасека; летают ласточки, на столбах – скворечники…

Старушка сетует:

– Корова заболела – уколы ей надо в сосок вводить, а другая корова еле ноги передвигает – старая, как я… Три цыпленка сдохло.

Вот и все новости.

Магазина в деревне нет, и даже автолавка в Жарки не приезжает – грунтовка такая, что и в сухую погоду пробраться нелегко, а уж когда зарядят дожди…

Местные жители в прошлом году приступили к строительству бетонки до ближайшего шоссе, но уложенным плитам далеко до финиша.

Школа только в соседнем селе, и ту администрация собирается прикрыть, а ведь это катастрофа для подрастающих учеников – они останутся с формальным образованием. Что значит «формальное»? – дадут автобус, который будет с раннего утра курсировать от одной деревни к другой, собирать мальчишек и девчонок, везти их в какую-то общую школу, где они и сами начнут учиться для галочки, и учить их тоже будут для галочки, а кроме того, с закрытием местной школы дети лишаются возможности внеклассных занятий, кружков по увлечению…

То есть на бумаге у чиновников все будет аккуратно и чисто, а на деле вырастут новые варвары, которые потребуют лишь «хлеба и зрелищ». И так уже многие деревенские ребята – при живых родителях – взрослеют на положении полузаброшенных. От недосмотра. Есть такое удобное, обтекаемое слово.

Вот и конюшня от «недосмотра» сгорела, а скорее всего, там «культурно отдыхали». Запой в деревне, как пожар в степи (сравнение отца Виктора, видимо так и не распростившегося с поэтическим, творческим взглядом на жизнь и речь), – один сорвался и подрывает всех. Тут же рушится и весь круг его повседневных обязанностей, которые он должен исполнять по хозяйству, – скотина не кормлена, урожай гниет, крыльцо развалилось, крыша подтекает…

Церковный приход в подобной глуши – единственно возможный культурный центр, объединяющий людей на положительных началах (если батюшка, конечно, мудрый и дельный); без него население превратится в сброд.

И недаром в деревне церковь видно отовсюду – так и должно быть, чтобы она везде о себе напоминала. Идешь с рыбалки или грядку копаешь – поднимаешь глаза, а над кронами деревьев – купол и звонница, которую насквозь пронизывают стрижи. Бог выше людей.

А у нас в Иванове сколько храмов ни построили – разве их заметно? Кому нужен «гриб» на площади Революции, который вырос в десяти шагах от советского памятника борцам-знаменосцам? Ни горячо от него, ни холодно. Кого он вдохновляет?

Но вернемся в Жарки.

В семнадцатом веке, когда храма еще не существовало, мужики копали здешнее поле. Заступ наткнулся на что-то твердое. Стали смотреть – оказалось, что в земле лежит икона Казанской Божьей матери.

Крестьяне понесли ее в ближайшую церковь – показать благочинному, но глаза им застило, и нежданно-негаданно они очутились на том же самом месте, где нашлась икона.

«Леший попутал», – мужики перекрестились и, бодрясь, отправились в намеченный путь – дорога была им отлично знакома.

Каково же было их изумление, когда они снова вернулись к вырытой ими яме!

И третья попытка не увенчалась успехом.

Поняли они, что это икона не хочет с места уходить, и основали там церковь.

Образ Казанской до сих пор в Жарках. Я видел ее потемневший лик, но ничем не проникся, ничего не услышал. Наверное, потому, что ни о чем и не спрашивал – зашел, как в музей, историческое сооружение, но храм – не витрина антикварных ценностей; это образ сердца, которое движется, потому что любит и к тому, что любит.

А я всегда любил окраинные миры, состояние переправы.

Разговор с отцом Виктором у меня получился непринужденный и сложный, несуетливый – как раз такой, которого, по-моему, сейчас остро не хватает на страницах ивановских газет и журналов и которого почему-то не могут предложить ни университетская, гуманитарная профессура, ни наши заслуженные деятели искусств, ни обычно болтливая провинциальная богема.

Все тонут в обстоятельствах, а отец Виктор – непотопляемый. Его на мякине не проведешь, но разумная непримиримость, подкрепленная действительной, а не «потемкинской» службой, не мешает ему быть миролюбивым и вдумчивым. Он борется «за», а не «в сторону» или «против». Духовное начальство из областной епархии предпочитает с ним не связываться.

– Вы приехали в Жарки двадцать лет назад, – спрашиваю я. – Что с тех пор изменилось? От фильма исходят самые светлые и радужные эмоции, которые испытывает режиссер, но сегодняшняя реальность, по-моему, противоречит настолько оптимистичному взгляду на ситуацию.

– Русская деревня умерла, – отвечает отец Виктор, – но как есть святость прижизненная, так есть и святость посмертная: мощи святых продолжают творить чудеса и по сей день, и русская деревня как ипостась святой Руси также способна и после своей смерти многое нам дать. Прежде всего, ощущение традиции, истории, нашего наследства, прикосновения к прошлому – ведь в мире происходят чудовищные изменения.

– Времена конца света? Наступил Апокалипсис?

– «Апокалипсис» переводится как «Откровение», его не надо бояться. Тот, кто будет иметь откровение, а не выдумку, не мечтательность, пусть даже опирающуюся на самые последние достижения науки и техники, тот и спасется.

– По поводу спасения – в России и в Иванове набирает популярность практика йоги. Как вы к ней относитесь?

– Йога – это духовное самоубийство.

– Значит, я уже целый год занимаюсь духовным самоубийством.

– Это нормально – метания влево-вправо никто не отменял, я сам в свое время этим увлекался. Йога опасна тем, что отменяет личность, существо человека. В йоге Абсолют связан с понятием нирваны, и надо признать, что небытие в нас заложено – Господь сделал нас из небытия, и йога расшелушивает нас обратно до него, до этой нирваны, отменяя тем самым весь смысл Рождения, нашего прихода в мир.

– А почему, на ваш взгляд, умерла русская деревня?

– Слишком быстрые и глобальные перемены произошли в мире. Русская деревня умерла, потому что не смогла стать другой. Сколько ни работай, сколько ни вкладывайся, нельзя соревноваться с ГМО. Нельзя соревноваться с тем набором развлечений, которые предлагает город. Люди из деревни бегут в города – потом возвращаются оттуда обезумевшие. Дом, обитый сайдингом, становится не домом, а чем-то другим, в нем живут по-другому. Все вокруг меняется. А святость не может стать чем-то другим, она неизменна – либо есть, либо нет.

Второй раз я приехал уже зимой, на рождественскую службу.

Перед избами красовались наряженные молодые елочки, принесенные из леса, и в церкви – елочка…

Полдвенадцатого ночи, а в натопленном храме продолжается исповедь, и здесь молиться будут без поблажек и сокращений до самого утра. Это и для молодых ног нешуточное испытание, а сколько отцу Виктору? Должно быть, к семидесяти.

И бабушки тоже – деревенские, сухонькие, кожа да кости, а стоят, не дрогнут; откуда силы берутся?

Молитвы затихают лишь в волнующей и зябкой предрассветной мгле. На улице мелкая сухая пороша, суставы затекли и язык не ворочается, но потихоньку «оттаиваешь» – бдения-то кончились!

Пора отдохнуть. Заходишь в трапезную, садишься на широкую деревянную скамью, вытягиваешь ноги. Подают тебе полную тарелку супа – густого, ароматного (он с пылу с жару, дымится, как кратер действующего вулкана), – или гречневую кашу с котлетами-великанами (втыкаешь в них вилку, как в бараний бок!) – и такая в душе радость, такое веселье, как будто и вправду Христос родился!

Воистину праздник! Любого атеиста проняло бы тем жареным-пареным духом.

А если, к примеру, всю ночь продрыхнуть или скоротать время с приятелями за бутылкой, разве будет так вкусно? Рождества не получится.

Все-таки наши предки складно придумали – устраивать после многочасового утомительного молебна пир на весь мир. Закусишь котлеткой, и все в порядке – хочется жить, бороться и чувствовать. Не зря молились!

Долгое время у меня было ощущение, что Христу пора на пенсию, что православие – религия пенсионеров, выбранный рудник (и пора искать новый!); что русской церкви не хватает подвижников, пассионариев – нет перед глазами примеров вменяемой, увлекательной деятельности с их стороны. Те факты, которые бытуют и известны, не вдохновляют. Сами священники сторонкой сетуют, что «семинария – источник порчи».

Виктор Салтыков и подобные ему батюшки, которые есть, и в России их немало, еще способны рассказать людям об истинном православии, которое радостно и удивительно и так же перевито с Деревом Жизни, как религия античной Греции или китайское Дао. Оно так же высвобождает из ипотеки цивилизации, которая отмеряет человеку только километры интернета и навесной потолок.

– Целомудрие восстанавливается, – сказал отец Виктор убежденно и прямо.

Про современное поколение у него мысли грустные:

– У молодых пропадает интерес к жизни, доверие к ней, особенно у мужчин, но и у женщин это начинает проявляться. Значит, совсем уже плохи дела, раз и женщины сдаются.

В заповеднике на Северном Кавказе, где отец Виктор служил лесничим, директором сделался самый «гнилой бракош», которого не подвинешь, потому что у него связи и среди высокопоставленных чиновников, и среди бандитов.

Сами Жарки (при ближайшем рассмотрении) – совсем не тот патриархальный рай, который показан в фильме.

К церковной коновязи во время ночной службы подъехал патрульный милицейский уазик – в кабине темнели силуэты сотрудников. Выходить не спешили.

– Что-то случилось? – спросил я у одного из местных, кивая в сторону машины.

– Ничего не случилось.

– А эти чего приехали?

– Чтоб ничего не случилось, – прозвучал типично русский ответ.

– У меня такие тут есть орлы… – пояснил позже отец Виктор.

Но власть тут за ним – «орлы» пошумят, покричат между собой, но нарываться не станут.

Здесь батюшка правит, потому что за ним не вера даже, а естественный здравый смысл.

Он сам себя отчасти отлучил от мира в своем заповеднике, и, наверное, в городе помощь от него была бы большему числу людей, он больше бы сделал – трудно судить; чужая ноша всегда кажется легче.

«Ну что он… сбежал», – сказали мне однажды про отца Виктора, и я, признаться, не нашел что ответить.

Он выбрал жизнь там, в патриархальных Жарках, – нашел в них укрытие, где может быть полезным, сохраняя себя и свое представление о человечестве и вымирающих идеалах, житейски оправданных и высоких, строгих. Легко ли это?

Он терпеливый, мужественный труженик, и за печкой он не прячется – он сохраняет: как огонь в пещере. А на голом ветру пламя быстро растреплет и угли охладятся.

«Не надо спасать человечество – надо спасать себя».

Я шагал в Жарки летом – через поле с ромашками и васильками, не по асфальту – по грунтовой колее. Был самый разгар дня, донимали зной и жирные слепни, но было отрадно. Спрятался ли я в этот момент? Нет, я вырвался из своей городской тоски, из душевной тесноты навстречу запахам трав, голубому небу с пятнышками облаков, островам леса с земляникою по обочинам.

Прячется ли человек, который, возвратившись с работы, открывает дома книгу Лескова или Чехова? Кто-то, безусловно, использует и их, чтобы провалиться в виртуальный мир, подмену реальности, развлекает себя своей образованностью, а кто-то, напротив, подкрепляется за чтением в своей жажде деятельности, набирается силы, прикасается к огню… Ведь искусство – только порох, бензин, запал, а действие – в нас.

Как гвозди засело: «Целомудрие восстанавливается», «Зачем баян, когда есть кадило?».

И еще мне лестно, что отец Виктор – один из немногих людей, который оценил мои тогдашние рассказы («Плюшевый боец», «На своем месте»).

– Я сначала думал: по песку везешь, – отозвался он после прочтения, – а потом смотрю – нет, везешь, но взлетаешь.

А я ведь и пишу – лишь бы мне оторваться…

Зачем кадило, когда есть баян!

Осталось послесловие.

Жарки – сибирское название купальниц.

Рыже-огненные цветы я впервые увидел на склонах Алтая – в начале лета они попадались небольшими стайками, а к концу июня в горных долинах были целые луга, покрытые ими.

Лезешь по крутому, скалистому кулуару – кругом камни да камни, поднимаешься на перевал и смотришь по ту сторону, а там, внизу, тебя ожидает настоящее море жарков, и взгляд, уставший от напряженного восхождения в неприветливых, серых глыбах, внезапно отдыхает на ярких красках и ровной поверхности, открывающейся перед ним.

И особенно радует, что близко лагерь, друзья-товарищи, дымящийся костер… жарки…

Жарки!

Все меньше становится людей увлеченных, оригинальных. Ареал их распространения стремительно сокращается, популяция падает.

Александр Тихомиров – кандидат биологических наук, доцент кафедры зоологии ИвГУ, автор научной диссертации на тему «Функциональная морфология гениталий как основа для систематики совок и близких групп чешуекрылых». Основная его специальность – энтомология. Область научных интересов – лепидоптерология.

Однако популярность ему принесли вовсе не мотыльки и не бабочки, а телевизионный проект «Прогулки по Иванову», где Тихомиров выступил как историк и знаток архитектуры.

Наши краеведы (в большинстве своем) уже много лет пытаются нас уверить, что заниматься краеведением – значит быть занудой, и надо признать: многие из них в доказательствах этого весьма преуспели.

Александр Тихомиров убеждает в обратном.

Клянусь семейством чешуекрылых!

Бывает в конце апреля – начале мая такая пора, когда зелень на деревьях как бы туманится. Лес еще прозрачный, земля полна влаги, ночи стиснуты заморозками, а зелень плывет, одевает веточки и ничего не боится, потому что наступает ее пора.

А наша пора прошла…

Слово «сафари» в другие языки попало из танзанийского суахили, на котором оно означает «путешествие».

Мое сафари долгое время проходило в пейзажах Камчатки и Таиланда, Алтая и Индии, Карелии и Ставрополья, Армении и Румынии, а родные края оставались за бортом. Казалось интереснее умчаться за тридевять земель – на свой страх и риск, за кудыкины горы, как в сказку, в мечту, а то, что под рукой, – разве это мечта? Алые паруса всегда на горизонте, никогда не приближаются. Прав ли я был?

И прав, и не прав.

…У реки было имя, у каждого дерева – кличка или прозвище. Как лесной разбойник, на обочине дороги притаилась коряга. Над Клязьмой с клекотом описал дугу ястреб. Или это коршун?

Смотри, узнавай имена родной земли, – так заговорила моя дорога. Родные края – это тоже «край».

Помню, как, приехав в индийский Ришикеш, однажды ночью поднял к небу глаза и увидел, что месяц плывет, словно лодочка. Он был повернут не вертикально, а горизонтально! Местные относились к этому положению месяца как к норме, а я замер, раскрыв рот, и не мог наглядеться. Его «необычайность» будила во мне азарт. Казалось, он красивее, чем тот, что висит у нас в Иванове. Мое воображение мигом отточило его, как лезвие, как саблю махараджи (можно было обрезаться!), и кровь быстрее бежала по жилам.

А куда она прибежала, исполнив полный оборот своего ни на минуту не прекращающегося движения, – да к сердцу, к дому, куда же еще!

«Ты здесь не лишний, – убеждал я себя. – Ты должен доказать это себе и другим».

Разве сосна чем-то хуже казуарины или кокосовой пальмы?

До ближайшей кокосовой пальмы билет стоит тридцать тысяч рублей, а сосны – вот они: заняли косогор, спустились с косогора…

Откроем карту.

Вергуза, Санеба, Осиновая Грива – эти имена нам пока ничего не говорят. Это пока лишь синие извилистые линии на новенькой, купленной в магазине «двухкилометровке», но недолго продлится их анонимность: накинул рюкзак – и вперед, знакомиться.

Молохта, говоришь?

У античных греков имя реки означало ее нимфу. Не в реках жили нимфы, а «быть нимфой» – «быть речкой».

– А русалок ты видел?

– Нет. Но я видел тролля. Вернее, слышал.

– Какого тролля?

Мой первый в жизни поход состоялся на майские. Мы были студентами и дернули на Ухтохму – сначала по бетонке, потом напрямки через незнакомый лес, ориентируясь по солнцу, которое равно согревало и нас, и лягушек, и бабочек.

Ночью же холод упал на землю. Ватники не могли согреть. Мы отдали их девчонкам, чтоб хотя бы им удалось выспаться, а сами в потемках пошли за дровами и всю ночь то грелись, то пританцовывали, чтобы согреться, то клевали носом возле маленького костра.

На излучине Ухтохмы клонилась ракита, и время от времени ее кто-то дергал за опущенную в воду ветку – чтпок-чтпок.

– Кто это?

– Тролль!

– Чего он там забыл? – Сгорбленный Вовка с зазябшей спиной и затекшими мускулами ютился на полене. Глаза одичали и смотрели устало.

– Он сидит на куске золота!..

– А ну-ка! – У Вовки раздались плечи. Он больше не горбился. – Шуганем этого тролля! А золото – в рюкзак…

Уже рассветало, и еще не зарево, не отдельные лучи, а какой-то выстуженный, тревожный, серый свет охватывал пространство, словно пробуя его.

Мы подкрались к раките.

– Вон он!

– Гляди!

Махнув бобровым хвостом, тролль ушел на глубину, захватив с собой и золото.

– Эх, – говорю.

– Раз уж поднялись – давай хоть дров наберем, – насупился Вовка и славно зевнул.

– Эх, – говорю.

И опять:

– Упустили!

Ни тролля, ни золота, а помню, как сейчас, эту тонкую ракиту и краткие речные всплески, которыми в гулком одиночестве первомайской ночи угощала нас Ухтохма.

Теза – следующая из наших нимф, хотя у нее и не славянское имя.

Еще одну нимфу – тоже с неславянским именем Наиля – я переносил в том походе на руках: сначала через брод, потом через ручей, а последнее препятствие было курам на смех – заболоченная канавка. Я сам не понял, как провалился по колено и нимфу свою макнул прямо задом.

– Я трусы намочила! – воскликнула нимфа совершенно справедливо.

Впереди маячили колокольни и стены Дуниловского монастыря, так что, возможно, эту преграду соорудили монахи, чтобы ни одна нимфа к ним не проникла.

Наиля тем временем переодевала джинсы. Сверкнули голым ноги… Нет, монахам нельзя на такое смотреть!

Когда мы шли под монастырскими стенами, я ожидал, что сверху нас обольют кипящей смолой или встретят пиками, но православное воинство отсиживалось в кельях, как пчелы в грозу забиваются к себе в соты.

И я тоже чувствовал – идет гроза, ходит ходуном, мутным ливнем бьет в глаза, вспухает горячим бельмом и бредом, когда я вижу, что она передо мной.

Путешествие в одиночку – другая музыка.

На Уводьское водохранилище, его западную сторону, я направился в разведку. Меня ожидали три знака вопроса: Волчиха, Черный Враг и Вшивая Заводь. Хотелось проверить – а такой ли Враг черный? насколько Заводь вшивая?

Приключения начались уже с момента отправления, когда водитель рейсового автобуса отказался везти пассажиров по маршруту, потому что пассажиров оказалось всего двое, а «дорогу там ты видел? Я нэ паеэду», – твердил он с напористым, кавказским акцентом, который прыгал по русским словам, растягивая их реброватыми «э-э».

– А мы как поедем?

У меня в союзниках оказалась бабушка с клетчатыми сумками, упакованными битком, так что даже молния на одной не сходилась.

– Ты вчера рейс отменил, сегодня отменяешь… Это безобразие! – Она приготовила лицо для паники.

Водитель испугался, стал трезвонить в такси – на такси выходило пятьсот рублей, а в его автобусе билет стоил пятьдесят (бабушка знала, за что воюет!).

Водитель помрачнел. Он тоже бы, наверно, хотел работать в такси, а не на таком невыгодном направлении. Всех можно понять, да и понять всех легко, сложно не лаяться.

Он нас подбросил до пригородной трассы, навязчиво подчеркивая, что там «на карьеры самосвалы-э ездят, попутка довэезет».

Стоило его машине развернуться, бабушка беспомощно и ядовито сказала:

– Какие карьеры – закрыли их давно… Да и не влезу я в самосвал, – вздохнула она.

Неожиданный автостоп длился минут пять, после чего мы с ветерком, на отличном внедорожнике со всеми удобствами, добрались до места, куда нам было надо, сэкономив даже и те пятьдесят рублей, которые мы бы заплатили бедолаге-водителю с выкатывающимися, как мандарины, «э-э».

С нашим государством лучше не связываться! Подпишут тебя на самый глухой маршрут – и вози себе в убыток худые карманы. Поневоле сделаешься нахалом и хапугой: «Хочу-э – пойэду-э, нэ хочу – не пойэду-э».

А дорога там, действительно, – по обочине быстрее, чем по асфальту.

Поля… Не русские – американец пашет: купил и возделывает. Русские участки стоят заброшенные, русским невыгодно сеять и пахать – разучились браться, да и законы такие, что только богатым под силу их вынести.

А лес – он никогда не разочарует. Мы лесом сильны: тайгой, буераками, оврагами, топями, кулигами, дуплами.

Вот где раздолье!

Вышел на полянку – лиса мышкует: резвится, тешится, а меня увидела – встала как вкопанная. Думает, есть ли у меня охотничья лицензия. Наконец сообразила, что потом не докажешь, и тикать к опушке – у леса задержалась, подарила прощальный взгляд, поворот головы…

Ни разу не встречал я рыжей лисицы – такой, как в мультфильмах. Мне все попадались облезлые, как мочалки.

В реке мелькают серебряные искры. Сосновый ствол обшаривает поползень.

Ни в одном мультфильме не видел я поползня, и сказки его стороной обходят – летят гуси-лебеди, шаманит жар-птица, ворон кружит над богатырским курганом, а скромный поползень клюет всяких тлей да древесных жучков, а чем он не сказочный? Конечно, сказочный! Жил-был поползень…

Сойдя с дороги, махнул напрямик и плутал-плутал… Спугнул каких-то птиц – размах крыльев порядочный, клювы длинные, как у аистов, а шеи – короткие.

Нет, – смотрю, – длинные!

Опять – короткие!

А это цапли: когда летают, они свои шеи выгибают буквой «зю», и, если смотреть на них снизу вверх, кажется, что у птицы голова то втянута в плечи, то на отлете…

Туча гребет на меня баттерфляем. Сейчас накроет – у нее в животе вспучилась бешеная, черно-синюшная гроза!

А всего-то две капельки и уронила.

Какую бы вытащить заветную мысль – из тучи, из яркой белизны берез, из лягушки, заторможенно сползшей в воду, когда я пришел начерпать котелок, а другая сиганула – прямо спортсменка, мировой рекорд поставила по прыжкам!

Вода в ручье каряя, как девичьи глаза.

«Бабы-то понятно, что дуры, а мужики-то чего дураками становятся?» – размышлял я, поговорив по сотовому с одним приятелем. Меня охватили досада и раздражение оттого, что он позволил усадить себя в такую лужу. Как щепки к берегу, прибило мысли: «Мужчины в нашем мире деградируют первыми – как за все брались первыми. А теперь не берутся».

С водохранилища, разогнавшись, хлестал северный ветер. У Гребенщикова в песне «Аделаида» есть строчка:

Какой же он «друг»? Пробрал до костей! Если Гребенщикову так нравится мерзнуть – пусть он с ним и дружит.

Темно, темнеет. В свинцовом зеркале извиваются тесные отражения берез, растущих на той стороне Волчихи. Чу, успокоились, больше не пляшут.

Я залез в палатку, и всю ночь мне казалось, что пришла лиса и залезла в пакет с продуктами, оставленный под тентом.

Утром проверил, и отлегло – тут они, пряники!

А мой приятель… расскажу о нем.

Это был остроумный, общительный, начитанный человек, которому вечно хотелось в драку, но не было кулаков.

Однажды с женой они пришли ко мне ночевать, потому что морили у себя клопов. Его жена – немногословная круглолицая девушка родом из деревни – легла рано, а мы, как в старые добрые времена, расставили на доске резные деревянные шахматы, которыми, возможно, играл еще мой прадед Алексей.

Не зная, чем заменить потерянную белую пешку, поставили вместо нее пустую стопку.

Приятель возмущался:

– И это не в первый раз! Просто пропадает желание учить таких студентов. Читаешь лекции в «потолок». Ничего им не надо.

– Шах, – говорю.

– Декан беспомощен! Все это знают, и все молчат. У нас на кафедре одни пенсионеры. Даже те, кто моложе, – все равно пенсионеры. Песок из них сыпется!

– Мат, – говорю.

– Ну что – матч-реванш? – не сдавался он.

Мне представлялось скучным его снова обыгрывать, но он бы обиделся, если б я отказался.

– Давай.

– А одна, – он украдкой покосился на стену, за которой спала жена, – смотри, прислала мне фотографию. – Он достал телефон. – Спрашивала: идет ли ей новый купальник?

Я вскинул брови:

– А ты что ответил?

Он скорчил рожу:

– Показал жене. Спросил ее мнение.

– А она что сказала?

– Сказала, что без купальника ей было бы лучше.

– И чем все закончилось?

– Зачет, экзамен… Е два – е четыре? – Как бы советуясь (или предлагая), он двинул фигуру в шахматное сражение, которое не грозило его душевному покою никаким потрясением.

Через полтора года жена ему изменила, и они развелись.

Имена рек полны предчувствий.

Ничего не загадываю – просто открываю.

Смехровское озеро – длинное, как сосиска. До Клязьмы от него километра два по лесу, в котором укромно притаились озера другой, заглохшей, непроницаемой тишины. Жизнь вокруг них как будто остановилась. Здесь можно встретить синюю лягушку! Озера за занавесом своей загадки.

Я пробовал их сфотографировать, но на полученных снимках загадка испаряется – остаются поваленные в воду деревья, зернистая ряска с черным глазком, а укромное исчезает. Ничего, догоним!

Скатившись крутым, песчаным откосом, я бухнулся в Клязьму – дно быстро ушло, залопатил ногами, разбрызгивая воду нарочно шумно… Потом загорал, распрямляя в пальцах стебли травы, – они снова сгибались.

– Ты кто?

– А ты? – недоверчиво переспрашивает белый цветок.

А ты? Василек! Тебя я знаю! Ты клевер, ты пижма! Ты старуха полынь, ты лютик едкий, ты зверобой! Ты пиявка, ты ласточка! Ты…

– А ты?

Опять незнакомый!

Ты дятел, ты кукушка!

А ты чей клич – отрывистый и резкий, как бандитский посвист? Городские курицы тебя забыли!

В небе – белая черта самолета. Прошла моторка.

– О, человек! – изумился кто-то из ее пассажиров.

– А рыба где? – крикнул мне с веселой претензией другой.

– На рынке, – отвечаю.

– Вот и мы так думаем!

…Разбил палатку, никуда не тороплюсь – вечер сам придет.

Ты кто?

Львиный зев!

Туман над поймой висит, как потолок.

Закат вытянул малиновый плавник у края горизонта, а коршун… – я решил, что его гнездо где-то на соснах прямо надо мной, – вот он и недоволен, что я его выкуриваю дымом костра.

Хищники парой взмывают в воздух и издают тревожные, вибрирующие звуки, похожие на лошадиное ржание.

Кусты и деревья облекаются в сумерки. Соловей звенит, как серебряная монета, а то вдруг защелкает да еще изловчится – поди подбери столько звуков в мелодию, а он подбирает, и ему нетяжело – пришла пора!

Свисти, брат, свисти про свои три копейки.

Это я коршуну.

Песня обреченных: ничего своего, свое – бестрепетно.

Даль отколола меня себе.

Я могу отличить баньяновое дерево от бананового, лангура от макаки. Луга эдельвейсов, плантации каучука, «дымовуха» над фумаролой, шары раффлезии – все это я видел и пережил как свое, а то, что под ногами, – пропустил, потерял, не увлекло… Зачем то, что есть, когда есть то, чего нет? Иди туда, не знаю куда…

Самое место мое – в избушке на курьих ножках, с летающим ухватом и зеленоглазым черным котом, воровато косящимся на горшок со сметаной.

А здесь я лишний, да и там я гость – за горбом, за страхом, за темными лесами…

Однажды в сауне, когда мы парились, что-то закоротило, и бело-голубые электрические дуги – убийственно красивые – замелькали в воздухе, так что все посыпались, теряя веники и банные шапочки.

Ей-богу, вдохновение – опасная штука!

Дайте узду!

А сам про себя думаю – нет, не давайте, я не все еще сказал.

Ухтóма – не Ухтохма, ох как не Ухтохма!

Тимофеич там вытащил за ус сома – думал, что это шнурок ботинка, который затонул и лежит на дне. Он взялся рукой и потянул на себя, а «шнурок» – на себя, да так, что Тимофеич чуть за борт не вывалился.

– Тут я разозлился, – рассказывает Тимофеич. – Ну так его, так, подволок к себе и вижу – морда усатая: в ведро не пролезет.

– Враки, – говорю.

– Почему «враки»? – Тимофеич обиделся. Его борода стянута в хвостик, который он в городе заправляет под свитер, а здесь – навыпуск.

– Вы злиться не умеете.

– А-а, ну это…

Он помешивает суп из картошки с крапивой, нарванной по берегу.

Ухтома нас слушает, а саму ее не слышно. Где ее руки, ноги, глаза? Она существует отдельно от жизни человеческого разума – ни одно слово не потревожит ее, пока не превратится в утку или рыбу.

Раньше Тимофеич работал инженером, а потом все бросил и подался в художники. Живопись заменила ему самую крутую горку! Он так с нее разогнался, что что-то перепрыгнул. И это сделало его художником.

– Есть пустота, а есть пустота, – рассуждает он. – В одной ничего нет, а в другой есть НЕЧТО!

Я возражаю, пытаюсь урезонить:

– Ну как же так – если там что-то есть, какая же это получается пустота?

– Нет, брат, погоди. Пустота – уже что-то. Если там на самом деле ничего нет, то ее нельзя назвать!

Обычно в компании я себя чувствую фантазером и вольнодумцем, но в беседах с Тимофеичем почему-то выходит, что я поборник здравого смысла.

– Ой, – удивляется он, поднимая приставленную к бревнышку бутылку водки, – разве у нас ничего уже нет?

– Нет, – отвечаю, – у нас есть нечто!

Ухтома не спит, кто-то в ней переворачивается на правый бок.

– А с сомом-то что стало?

– Да ус оторвался – лопнул, как струна, – говорит Тимофеич. – А так – хоть в Музей рыболовного промысла.

И еще одна нимфа – вертушка Лахость: несет тебя, катит, вдруг раз – в завал, или о камень «Тайменем» шаркнешь.

По Лахости мы шли экипажами на двух клееных-переклееных байдарках, кричали: «Табань!», «Ворона!», «Прозевала!».

Однажды врезались в коровье стадо. Животные, как буйволы на картинках в «Нейшнел джиографик», стояли у опор разрушенного моста по грудь в обегающей их воде. Я мог приветствовать любую, взявшись за рог!

Лахость петляет по границе Ивановской и Ярославской областей. По сути Лахость и есть граница. Смотришь направо – земля ивановская: камыш да осока, на левый берег смотришь – осока да камыш, но уже ярославские!

По этой территории сто тысяч лет назад прокатился ледник. В русле реки он оставил валуны. Одни притаились, указывая на себя серебряной пенкой-бурунчиком сверху, другие выставили тупые, как у бегемотов, гладкие морды.

На стоянке-дневке я углубился в лес в поисках черники и, выйдя из чащи, увидел между кривыми деревцами полосатые залежи разноцветного мха. Июль был засушливый, и болотце отступило. Мох весь высох, превратившись в вышитый, волнистый ковер. Лиловые языки чередовались с серо-голубыми и бирюзовыми, фисташковые с сиреневыми.

– Димка! Димка! – Меня звали на помощь.

Колюче-когтистым ельником я пробился к лагерю.

Над дымящим костром дрожал и фыркал кипятком котелок, доступ к которому перегораживал Вовка, отгонявший всех от него длинными страшными руками и бешено-веселыми глазами.

А Позднякова наябедничала:

– Вовка лягушку хочет сварить!

Уводь и Ухтохма сливаются у Комарни, Теза впадает в Клязьму, а Лахость в Которосль, которая в Ярославле объединяется с Волгой.

Волгу я переплывал. Переплывал Уводьстрой и Оку на родине Есенина.

На черном песке халактырского пляжа дразнил несмолкающий Тихий океан. Шлепался с мангров в Андаманское море. Сидел с записной книжкой на берегах Енисея и Ангары. Видел Днепр и Иртыш, где Маянцев ударился башкой о столб, переходя через мост и развернув лицо, чтоб полюбоваться на знаменитую сибирскую реку, в которой когда-то утонул Ермак.

Помню эти встречи, как встречи с людьми.

Помню седое Баренцево море, и как вздохнул кит, завернувший в бухту на крыльях Гольфстрима.

Природа одухотворена, но разум ее при всей своей изменчивости статичен и тверд. Несмотря на неописуемое многообразие форм: от кузнечика до слона, – она безлика. Возможно, ее лицо – человек. В прошлом – мужчина, в будущем – женщина.

Приведу эпизод, который вполне сгодился бы для рассказа, но реально случившееся – не литература.

Городок Канчанабури находится на западе Таиланда. Квай – река, протекающая через него, но тайские нимфы ездят на мопедах в коротких черных шортиках. Не знаю, кому они больше понравились – мне или моей подружке.

У Женьки на запястье сверкал браслет, по мне так цацка. Она его купила на уличном рынке за смешную цену, тут все было дешево, и Женька присмотрела себе множество вещей: и платье, и сумочку, и хипповатый кошелек, сделанный из ореха.

На рынке под присмотром апатичного хозяина скучал леопард, посаженный на короткую стальную цепочку, – уже не котенок, но и не взрослая кошка. С ним можно было сфотографироваться.

Немка-туристка решила рискнуть. Ее усадили на край бордюра, а пятнистого звереныша ухнули ей в руки. Оторопев, она поддерживала его под выгнувшуюся колесом спину. Чтоб леопард был занят, таец сунул ему в зубы бутылочку с молоком, которую тот моментально обхватил всеми четырьмя когтистыми лапами и жадно зачмокал.

Я где-то читал, что в отличие от львов или тигров, которые открыто выражают свое недовольство, леопарды вероломны и даже опытным дрессировщикам сложно спрогнозировать их поведение.

В средневековой эзотерике этих зверей тоже не жаловали, потому что «пятнистый» означало «запятнанный».

Вопреки опасениям, все прошло гладко – лишь капли молока упали немке на блузку. Таец предусмотрительно протянул ей салфетку.

Мы с Женькой переглянулись:

– А что – давай?

– На обратном пути!

На обратном пути мы заплутали в однообразных базарных рядах, но все-таки вернулись на прежнее место, которое располагалось по соседству с двухэтажным павильоном, послужившим нам основным ориентиром и приметой.

Таец дремал в обнимку с леопардом на узкой циновке. Я осторожно растолкал владельца. Зверь поднял голову…

Предполагаемый снимок удачно пополнил бы Женькину коллекцию оригинальных аватарок, но я не успел даже навести объектив.

Думаю, хищника раздразнил браслет – блеск солнечным зайчиком покатился ему в глаза, и леопард тенькнул лапой.

Женька отдернулась.

Как горящую головню, таец выхватил у нее своего питомца, сам перепуганный не меньше девушки. У той через щеку поползли красные нитки.

Вокруг сбились люди. Больше всего галдела дебелая, грудастая молодая американка в соломенной шляпе, которую сопровождал сухопарый пожилой и загорелый, похожий на Киплинга джентльмен в белоснежном костюме. Местные любопытствовали и предлагали помощь.

– Ты не испугалась? – спросил я Женьку.

– Я не поняла… Давай теперь ты! Теперь твоя очередь! – настаивала она.

Мне было боязно. Глядя на беззлобную морду леопарда, я представлял, что с его усов капает кровь.

Но мне на выручку пришел таец.

– No! No! – Он решительно отказывался рисковать второй раз и выглядел сердитым, хотя вообще-то тайцы улыбчивы.

Вечером того же дня мы куковали в аэропорту Бангкока, дожидаясь своего рейса в Россию. У Женьки на лице красовались царапины – роспись дикой природы. Никаким молоком не свяжешь дерзкую, безоглядную молодость. Мы тогда совершали ЛЮБЫЕ поступки, и ничего нас не портило, ничего не могло вытравить из нас желания действовать. Бог шельму метит.

Молодость прошла.

– Васька, табань!

Семилетняя девочка учится рулить. Пока она плохо справляется с лодкой, не чувствует течение, да и весла ей велики.

Но она освоит, непременно освоит и уплывет дальше всех – за синие горы, за рыжие скалы, в свой горизонт.

Много ли есть на свете людей, совершивших кругосветное путешествие?

А на конной кибитке?

Петр Плонин, ивановский путешественник, – участник и руководитель уникальной кругосветки, стартовавшей в 1992 году и проходившей в два этапа. Первый – на восток: от Иванова до Сахалина. Второй – на запад: из Иванова через Россию и Европу, в США и Японию.

В 1998‐м участники благополучно вернулись домой, но настоящим аргонавтам дома не сидится.

Дорога – праздник, в котором нет выходных.

Однажды мы отправились небольшой компанией в загородную поездку на Смехровское озеро. Автобус был раздолбанный, пыльный и тряский, а день – погожий, августовский и теплый. Девчонки оживленно чесали языками.

Отвлекшись от беседы, я взглянул за окно: поля, перелески, светло-голубое небо со стайками пустившихся в дальний путь облаков – белых, как барашки, и как будто нарисованных.

«А ведь это совершенно нефедовский пейзаж», – пришла мне мысль, похожая на те, из которых потом можно сделать статью.

Я засмотрелся.

Иван Нефедов – родоначальник ивановской живописи. В апреле 2017 года ему исполнилось бы сто тридцать лет.

Судя по воспоминаниям, это был человек непростой, убежденный и самостоятельный. В царские годы он «партизанил» против царского режима, а в сталинские годы – против сталинского.

Сам немножко Дон-Кихот, романтик и просветитель, Нефедов притягивал к себе других людей такого же склада. В 1936‐м его арестовали и отправили в Княжий Погост, под Воркуту, на строительство железной дороги и угольных шахт. Дочь художника, фанатичная коммунистка, утверждала, что «папу посадили за дело».

Север он писал уже спустя много лет («Все стало кристаллизоваться в памяти и возникало до детали»). По эскизам размером чуть более почтовой открытки создавались глубокие, лишенные вычурности пейзажи, в которых эпос сливался с лирикой, интеллигентный подход – с народным духом, душа поэта – с рукой старателя.

Елена Белянина:

«И. Н. Нефедов родился в семье фабричного служащего. Двор дома выходил на улицу, весной утопавшую в непролазной грязи, а летом – в пыли. Тяжелый труд фабричных рабочих, пьянство и сцены разгула отпечатались в душе молодого человека. Стремление изменить жизнь привело Ивана и его брата Николая в революцию. В доме находился гектограф, на чердаке прятали запрещенную литературу, а сами братья занимались распространением и перевозкой прокламаций. У молодых Нефедовых собирались на сходки ученики реального училища. А летом 1907 года Иван был задержан в поезде с прокламациями и отпущен под подписку о невыезде.

Способности к живописи проявились у юноши во время учебы в Иваново-Вознесенском реальном училище. Принято считать, что начальному развитию таланта способствовал преподаватель рисования, ученик П. Чистякова, А. Шейман. Однако, по воспоминаниям самого художника, обучение рисованию было поставлено слабо и не носило систематического характера. Упор делался на точные науки, по которым Нефедов учился довольно небрежно и был „ужасный оторва“…

По совету знакомого он решил поступать в Московское училище живописи, ваяния и зодчества… Поступлению помогли занятия с мужем квартирной хозяйки, архитектором по образованию. Он объяснил, как правильно строить форму предметов. Успешно сдав экзамены, Иван Нефедов, вопреки воле отца, поступил в МУЖВЗ».

И богатырями, и упырями делает нас одна и та же энергия – смотря куда мы ее направим (или куда она направит нас). Важно оказаться в хорошей компании.

Московскими учителями Нефедова стали живые классики Серов и Коровин; однокурсниками – Ларионов, Гончарова, Туржанский, Фальк.

На столичных улицах нефедовское вольнодумство наконец обрело себя в рамках искусства (если только у искусства есть какие-то рамки), а не в мальчишеской борьбе с режимом. Вокруг художника появилась среда, возможность общения со своими о своем. Он смог направить себя в мирное русло, нашел адекватное поле для деятельности (если только искусство может быть адекватным).

Тяга к образованию была в нем крепка – выходец из среды провинциальных мещан, Нефедов выучил три языка: немецкий, английский и французский. Зачем? Явно не с тем, чтоб щеголять знаниями перед скороспелым фабричным бомондом, поражая воображение впечатлительных гувернанток. Его поступки направляла любовь к дальнему – что-то он надеялся осуществить, провернуть, понять для себя.

Свою дипломную работу художник написал за две недели зимних каникул в 1912 году. На ней мы видим сложный, изысканно-монотонный, сине-зеленый пейзаж с высоко поднятой линией горизонта и низиной, заросшей островами деревьев и густого кустарника.

Несмотря на то что картина называется «Раннее утро», ничего смазливо-восторженного и лучезарного она нам не сулит. Это утро – не праздник, не просветление. Рассвет у Нефедова надвигается, как туча, – что-то грозное и неодолимое, судьбоносное и внушительное, то, что происходит само по себе и помимо нашей воли или неволи. Чувствуется какая-то тревожная подоплека, тяжесть близкого обновления довлеет над всем.

Перед нами не классическая зарисовка с натуры, когда исполнено хорошо и скучно, и не диковинный символический ребус, когда художник опутывает мир собственной грезой (или идеологией). Нефедов интереснее – он рискует называть вещи своими именами, не впадая при этом в близорукий натурализм. «Раннее утро» мы видим глазами деятельного, интеллигентного (в народном представлении то есть: «нравственного») человека, наделенного даром возвышенного зрения и практической решимости. Именно поэтому картина завораживает – в ней нет дотошного пересказа действительности, как нет навязчивого или разнузданного индивидуализма с его бесконечными ответвлениями психики; в ней есть история человека и земли, на которой он живет уже много тысяч лет.

В год вручения диплома Нефедову – двадцать пять. Он к тому времени уже обладатель почетных премий Третьякова и Левитана, в Москве его знают, однако и Иваново художником не забыто – наоборот, он везет сюда выставку лучших отечественных живописцев своего времени.

В чью бы еще голову могла прийти подобная идея! Точнее, идея могла прийти многим, но кто бы сумел добиться, довести до ума столь хлопотное и финансово рискованное предприятие, требующее отнюдь не искры вдохновения, а утряски тысячи заурядных мелочей?

Это сейчас в три касания мышью можно залезть, воспользовавшись интернетом, в любую картинную галерею мира, а в те времена, если ты живешь в Иванове, даже до Третьяковки поди доберись!

Именно благодаря Нефедову жители нашего (тогда не губернского и даже не уездного) городка получили исключительную возможность ознакомиться с творчеством Врубеля, Архипова, Репина, Сурикова, Маковского и других ведущих мастеров. Всего было показано около полусотни работ на общую сумму 150 тысяч рублей.

Экспозиция открылась в апреле 1912 года в местном клубе приказчиков, где в другое время шла торговля обиходными гравюрами и открытками. Это было событие в полном смысле слова, даже если тогда его оценили немногие. Нефедов задумал сделать эту выставку – и сделал (абсолютно бескорыстно, из одного желания подарить землякам то, что ему самому было дорого и представлялось важным).

Осенью того же года он едет продолжать образование в Петербург. Здесь Нефедов поступает в Императорскую Академию художеств, одновременно посещает педагогические курсы, берет уроки в мастерской известного рисовальщика Д. Н. Кардовского («После московской школы тяжело… Живопись коричневая, а рисунок крепкий… Я три дня думал и все-таки решил к нему… Кардовский – умный художник»).

В фонде Ивановского художественного училища сохранились студийные работы Нефедова – это сильная графика, достойные образцы академического рисунка, который не менялся со времен Микеланджело, но в них еще нет ничего нефедовского – лишь образцовый уровень техники, владение разнообразными графическими приемами.

Нефедов был талантливый рисовальщик, но его тянуло в живопись, его звал цвет, и он не стал сопротивляться цвету – пусть зеленое будет зеленым, а синее синим, как ни красиво-заманчив черный!

Параллельно с учебой Нефедов сотрудничает в качестве иллюстратора с редакцией анархо-синдикалистского журнала «Жизнь для всех», издаваемого Владимиром Поссе. Компания опять подобралась нестыдная – на страницах журнала печатались Лев Толстой, Илья Эренбург, Максим Горький; Илья Репин публиковал здесь свои заметки об искусстве.

Думаю, что и сами идеи анархо-синдикализма – течения, направленного одновременно как против власти со стороны государства, так и против власти со стороны капитала, – были Нефедову близки и созвучны.

В 1916 году он призван в армию и пятнадцать месяцев служит под Псковом техником маскировки.

Далее очередное возвращение в Иваново – в самый разгар революционной смуты; власть захватили большевики.

Показательно, что, будучи человеком действия, Нефедов, когда его захватил водоворот бурных преобразований начала двадцатого века, фактически не отразил их в своем творчестве, хотя сам в юности пробовал роль авантюриста-подпольщика и борца за правду. На его полотнах того периода нет ни Ленина, ни Фрунзе, ни атрибутов революционной романтики или, напротив, впечатлений от стихийного варварства, зверств или мытарств.

Нефедов никогда не изображал разруху. Это не значит, что он стоял в стороне и не имел общественной позиции, – просто на его картины это не выносилось. Нефедову хотелось рассказать о главном. Он знал, что любая – демократическая, большевистская, самодержавная – накипь пройдет, а ветер все так же будет трепать стога, так же внезапно распогодится над розово-рыжим глинистым оврагом стальное небо, так же красноречиво будут молчать камни или алые маки в высокой траве.

В те годы, когда страна переживала гигантские социальные сдвиги, Нефедов пишет «Утром на Волге», «В уральском лесу», пойму реки, сенокос в поле, красный бревенчатый домик на бугре, кузницу у Приказного моста в старом Иванове.

Только ближе к старости, когда ему было за пятьдесят, художник вернулся к социальной тематике. Нефедова привлекают исторические сюжеты – видимо, те, что когда-то занимали его мальчишеское воображение, картины событий, свидетелем которых он стал (или мог быть) в революционном Иванове («Конспиративное собрание», «Горят дачи фабрикантов», «Выступление Афанасьева», «Выстрел по портрету царя»).

Должно быть, он никогда не был политически ангажированным человеком, и все его вольнодумство было естественным протестом против несправедливости и насилия со стороны государства, а не верности каким-либо вожакам или идеям.

Ни Разин, ни декабристы его не вдохновляли. Нефедов был делатель, конструктивный философ, искренне веривший в старый добрый лад, и его возмущало любое зло. Со злом, с пустотой он всю жизнь и боролся, в чем бы оно ни проявлялось. Покой для него был синонимом праздности; добро без дела, без запаха – не добро.

Картина «Кулачные бои на Ямах» (1930) – народное гулянье, молодецкая потеха, в которой идет ватага на ватагу. Есть и кровь, и побитые, но как это здорово – шумное, славное, гульливое, сборище, русская забава во всей красе. Здесь никто никому не враг – люди бьются без ненависти, и сами мужики с азартом катятся в яму, а убогие избенки катятся вместе с ними! Парни в полушубках угощают друг друга тумаками, словно порциями блинов, а кому не надо – тот и не суйся.

Елена Белянина:

«В 1936 году Иван Никандрович был арестован, доносы написали бывшие ученики по бывшим Свободным художественным мастерским. Некстати оказался и конфликт с одним художником-общественником. „Он у крестьянина отнял корову. Я ответил ему, что у меня с Вами ничего общего“. Из дома забрали книги и этюды, на допросе „упрекнули“: „Много церквей рисуете…“ Шесть месяцев Нефедов просидел в тюрьме, после ночных допросов месяц провел в психиатрической больнице. Далее был отправлен по этапу: Киров – Котлас – Княжий погост. Путь в 700 километров Нефедов прошел в лаптях, из одежды – ватные штаны, телогрейка и бушлат. Для добычи „северного угля“ под Воркутой было начато строительство железной дороги и шахт. Там и отбывал свой срок И. Нефедов: работал на лесоповале, был топографом, водомером. Зарисовки делал тайком, рисовать запрещали. В 1939 году вызвали для работы в театре: писал портреты Сталина, лозунги, театральные декорации. Разрешили делать зарисовки: вместо бумаги – курительная бумага, вместо красок – цветная тушь. Освободился Иван Никандрович в 1941 году, работал оформителем, снова преподавал».

Лагерные товарищи вшивали его рисунки в одежду и обувь, чтобы их сохранить и вынести «за колючку».

В личном деле Нефедова, хранящемся в Ивановском художественном училище, так и записано: «Репрессирован НКВД». Статья 58, параграф 10: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти».

Однако, несмотря даже на «политическую» судимость, в 1946 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Нефедов награжден медалью за доблестный труд в Великой Отечественной войне. Год спустя в Иванове состоялась персональная выставка работ художника, приуроченная к его шестидесятилетнему юбилею.

В этот период – по памяти, по наитию – он пишет приковавший его судьбу Русский Север. «Заполярный пейзаж» 1947 года открывает дверь в пустынно-сиреневый простор снегов под нервно-желтеющим, чахоточным небом. Вдали, за плоской неподвижной тундрой – тонкая полоска гор, а на переднем плане – поросль узловатых кривых берез, изувеченных снегопадами и яростью буранов. Хорошо на воле! Стой и смотри, пока не забрали – в барак, в вечность… Личная драма и общее дело, общая Родина…

Советские искусствоведы писали об этом на своем языке: «Труд людей на просторах Большеземельской тундры отражен в картинах „Прокладка железнодорожного пути“, „Путь открыт“, „Хановей“ и других. Характерное для Нефедова лирическое восприятие природы нашло выражение в пейзаже „Весна в Заполярье“ (1947), в котором художник запечатлел неповторимое своеобразие наступления весны за Полярным кругом, когда просторы тундры залиты водой и на бесчисленных мшистых островах появляется первая хрупкая зелень. Она придает угрюмому северному пейзажу неожиданную нежность, которая усиливается сочетанием зеленеющих просторов с тающей розово-белой кромкой горных отрогов северного Урала»5.

Казенная лексика убивает все, даже по сути верное замечание или наблюдение.

Александр Коверин, художник:

«Я его помню по училищу – зашел седой старичок-преподаватель. Я посмотрел, думаю – он, наверно, и рисовать-то разучился. А это был Нефедов».

«Он учил писать „от себя“, суммируя впечатления от натурных штудий, – вспоминает Галина Кириллова. – Человек восторженный, к тому же интересный рассказчик, он умел пробудить стремление к совершенствованию».

«У него жена по-французски говорила», – подчеркнул Валерий Бахарев, характеризуя своего коллегу и предшественника.

Тот и правда был по-своему совсем не ивановский, органично не пролетарский, но сумевший перетерпеть утомительную ерунду провинциального быта; без истерики и перегибов рассказать о свободе, о здравом смысле. Потому что свобода и есть здравый смысл.

Нефедов обладал прямым, ясным зрением – без богемных выкрутасов и диссидентской бравады. Все его работы – гимн мирозданию, уникальности нашей Матери-Земли, спрятанной под тонкой голубой оболочкой от всепожирающей космической тьмы. Вот о чем он предлагал задуматься и чем дорожить.

«У него нет мелкотемья, – говорит Елена Толстопятова. – О Нефедове писали почти все областные искусствоведы, но на официальном, чиновничьем уровне признания не было. Художники к нему относились как к мэтру. Это был богатырь. Хотя Нефедов был небольшого роста, не заметить его было невозможно. Никаких экстремистских суждений по поводу советской власти он себе не позволял, но он ее не устраивал своим общественным темпераментом, незаемной интеллигентностью. В нем не было никакого себялюбия, бахвальства вроде „кто вы, а кто я“, но в нем было „я могу сделать то, что не сделают другие, – я должен делать“. Он выучил несколько поколений ивановских художников. Иногда говорят: „Среда заела“, – Нефедова не заедала. Ему нравились наша земля, наш город, он хотел здесь жить, воспитывать учеников. Если человек воспевает свою землю и хочет то, чем владеет сам, передать другим, – это патриотизм».

Отдельный вопрос – о символизме Нефедова, о степени обобщения в его картинах.

Некоторые коллеги упрекают художника за то, что «живопись у него слабовата», что она «гладкая» и якобы «незатейливая», но сколько стоит такая простота?

Мне кажется, нет у Нефедова никакого символизма. Он как раз из тех одиноких упрямцев, кто предпочитает смотреть на вещи открыто, без обиняков, воспринимать их широким планом, отчего многое в его работах, возможно, и кажется обобщенно-утрированным или опоэтизированно-метафорическим. Но это не метафоры. Жизнь – не метафора. А Нефедов жизни нигде не противоречит.

Ведь если «подковаться», манерничать легко, а Нефедов не прячется ни за одним приемом (он слишком хорошо все их знает и ими владеет), не скрывается за жанром или композицией. Он свободен – свободен в своем зрении, – и постигаемая реальность его не сковывает.

Нефедов, безусловно, видел и «горы Таракташ», и «васильсурские дали» (названия написанных им пейзажей), но это не мешало ему действовать в первую голову творчески, философски. Не копировать и не выпендриваться. Его картины открывают весь мир. В каждой из них есть целая вселенная, а не отдельные ее уголки, даже если подписи наивно подсказывают название конкретной географической местности или объекта, будь то пристань Абезь, кинешемский элеватор или водоем у Дома композиторов.

В своих зарисовках-полуэскизах Нефедов так же пытается ощутить бытие – как звук, как замысел. Может, они и в самом деле написаны плоско и незатейливо с технической стороны (художникам виднее!), но какой опыт души стоит за всем этим, какая смелость и богатство характера нужны для того, чтоб не бояться сути и не рваться к победе любой ценой.

Ян Бруштейн (выдержка из статьи):

«Происходило это осенью древнего 1970 года. Тогда моей юной жене в институте дали поручение: принять участие в переписи плодово-ягодных насаждений (и не такое еще случалось в те былинные времена)… Пуганые владельцы частных домов, садов и огородов всячески подлизывались. Одни думали, что за кусты-яблони будет взиматься новый налог, и просили записать поменьше. Другие надеялись на обильную компенсацию при сносе их владений и умоляли увеличить цифры максимально…»

В ходе прогулки строгие «инспектора» повстречали мужчину преклонных лет с «юношеским блеском неистово-синих глаз. Ему-то как раз было совершенно все равно, что мы там напишем про его сад, он жаждал общения и разговора о высоком.

Дедушка оказался художником Иваном Никандровичем Нефедовым. Несмотря на то что на заднем плане временами маячила странная нелюдимая женщина – его дочь, которой наш визит был явно не по душе, отпускать нас старому живописцу не хотелось. Он поил неожиданных гостей чаем, угощал ватрушками и крыжовенным вареньем и рассказывал об искусстве вещи, тогда мне совершенно еще неизвестные. Горестно упомянул о том, как был репрессирован и несколько лет провел в лагерях… А потом повел нас к сараю и начал вытаскивать и расставлять по саду свои странные и непривычные нашему, воспитанному на передвижниках, взгляду пейзажи. Только сейчас я осознаю, как он ждал от нас понимания! Но я отделывался какими-то путаными дежурными словами, и только моя всегда остро чувствующая жена вдруг выпалила: „Какой волшебный мир! В нем дышится легко“…

Мы уходили из этого сада уже поздним вечером, нагруженные плодами и банками с вареньем. Иван Никандрович провожал нас до калитки и все повторял: „Заходите еще, ко мне сейчас мало кто приходит…“ Но, увлеченные своей жизнью, а потом и заботами о народившемся сыне, мы больше так и не выбрались к старому художнику».

Под конец жизни Нефедов практически оглох. Как ветерана его все еще приглашали по торжественным датам в художественное училище, где он преподавал более двадцати лет, сажали за стол на почетное место, говорили важные поздравительные слова – про его талант, про его «вклад в культуру», – а он улыбался и ничего не слышал.

В 1976‐м художника не стало.

Можно много написать и нагородить о «своеобразии эстетики Нефедова», о его «панорамных планах» или «особенностях колорита», про которые так любят судить знатоки и коллекционеры, но зачем это делать, когда есть живопись?

«Лунная ночь», «Северо-Печорский край», «Ветер».

Вот крохотная елочка, затерянная в тундре, по веткам которой можно определить, где на картине север, а где юг.

Вот отсвет пламени на прикрывающих огниво от ветра мужицких ладонях.

Вот янтарно-красный закат на Урале.

Вот полосатый обод радуги, перешагнувшей за фиолетовый ручей.

А все это живопись Ивана Нефедова, точка отсчета. Он был первым из наших земляков, кто вышел на рубеж и задал планку, заговорил на своем художественном языке, утвердил саму мысль о том, что в Иванове – пролетарском ли, царском – возможно искусство.

У него было почти античное представление о мере – не о мере как умеренности, либеральном компромиссе, а о мере как об идеальном порядке вещей. В представлении Нефедова история человека постоянно соотносится с волею высших сил и законами природы, законами случая. Понятие меры таким образом связано с понятием гармонии и красоты, а не с опосредованным, демократическим культом золотой середины. Хотя дочь и рассказывала, что из заключения отец вернулся «мужиком», но Нефедов не спрятал свой талант под корягу, не уподобился окружающему захолустью. Он верил в то, что мир тянется к человеку, что человек здесь нужен. Да, природа неоднозначна (природа вообще и природа человека в частности), но она нам не враг, и по этой причине мы тоже, наверное, себе не враги.

…Шумно колышутся изумрудные липы. Мимо сенного подворья идет крестьянин с котомкой, за ним увивается кудлатая собачонка. Над благоуханными полями-всхолмьями, словно нарисованные, тянутся облака.

Зимой этого года я впервые оказался на охоте.

Честно говоря, меня сначала и брать-то не хотели, но я поклялся, что к ружью не прикоснусь, и вот в одно раннее морозное утро, когда над дугами первых троллейбусов искрили обледенелые с ночи провода, мы отправились в путь.

Я до сих пор думаю, что все вышло бы хорошо, если бы один егерь не взял с собой двухгодовалого пегого гончего по имени Бойка, а по кличке Француз. Ей-богу, без нашего «четвероногого друга» можно было бы прекрасно обойтись!

Мы прибыли на место.

Оказалось, что в каких-нибудь двадцати километрах от Иванова в лесу уже водится достаточно зверья, чтобы не забыть, как оно называется.

«Тут лиса мышковала», «здесь заяц пробежал», – рассказывают охотники, указывая на следы.

– Дальше, за бугром будет речка с бобрами, а еще дальше лес – в нем рыси котятся. Я знал там один глухариный ток, но лес испохабили, изуродовали, выпилили, – говорит с сожалением один из зверобоев.

На улице мороз – крещенский, трескучий. Деревья сверкают колючим инеем.

На снегоходе, если разогнаться, температура под минус шестьдесят, лицо стекленеет, но азарт долгожданного события и спасительный термос с горячим чаем помогают преодолеть любые трудности.

Наконец зверь найден!

Пусть это только заяц, но необычная атмосфера делает наше мероприятие настолько увлекательным, как будто мы окружили стадо белых бизонов.

Охотники расчехляют ружья. Бойка крутится под ногами и тянет за поводок. На время стрельбы его доверили мне, строго-настрого наказав держать на поводке, иначе пес может убежать – «потом не поймаешь».

Чтоб подстраховаться, я намотал поводок на кулак и занял удобную смотровую позицию, откуда вся заячья жировка открывалась как на ладони. Бойка разыгрался и дергал во все стороны, пытаясь стащить меня с выбранного места, но это ему не удавалось, хотя рывки были достаточно сильны.

Сейчас все случится! Напряжение растет – стрелки на номерах, снегоход загоняет, заяц вот-вот выскочит!

И тут я понимаю, что поводок у меня в руках подозрительно ослаб. Чертов Француз! Он его перегрыз и дунул в сторону деревни Тюрюково.

Я повторяю – пегий гончий, двухлеток.

А дозвониться не до кого – все зациклены на ожидаемом зайце.

Короче, я бросился в погоню за гончим – слава богу, не наперерез огневым рубежам. Кричу: «Бойка! Бой!» – а он оглянется, подпустит меня к себе метров на двадцать и снова в игриво-ретивый аллюр.

Я думал, что егерь, его хозяин, узнав об этом, меня пристрелит, но он только плюнул и сказал: «Расфуфяй».

На самом деле он выразился крепче.

Должно быть, про Бойку.

Я твердо уверен, что его слова относились к Бойке!

В общем, собаку искали дольше, чем зайца стреляли, и всю кульминацию охоты я пропустил.

Возвращаюсь – зайка уже в санках за снегоходом валяется, кровью из носа набрызгал…

«Вот тебе и охота», – подумал я, подхватывая с капота и закусывая салом стопку водки «на кровях».

Мой собеседник – Иван Белов, потомственный охотник и знаток леса. Про свое ремесло он рассказывает скрупулезно, обстоятельно и вдумчиво, как настоящий профессор, хотя лесное дело изучал не по книгам, а сызмальства, с детства – на собственной шкуре. В речи его сухой язык протокольной отчетности (некоторое время Белов работал в службе по охране объектов животного мира, и это наложило отпечаток на его лексикон) сливается с жаргонными охотничьими словечками: «вывалка», «курмень», «чернотроп», «копыта». Благодаря его историям перед нами открывается совершенно особый, незнакомый мир, слушать про который – одно удовольствие.

– У меня отец охотник и дед был охотник, – вспоминает Иван. – У нас по сути целая охотничья династия, даже воспитание в семье было особое – с пяти-шести лет воспитанием ребенка, если ребенок мальчик, занимаются мужчины. Считается, что женская нежность портит охотника. Поэтому, как только ребенок окреп, стоит на ногах, его уже таскают в лес в полную силу. Школа – своеобразная, непростая. Я со сверстниками в детстве мало общался, особенно зимой, – все с отцом на охоте был. Он мне прививал знания о звере, об оружии, учил меня капканить. У меня был свой «путик» – нахоженный маршрут километров в пять, на котором у меня стояли капканы на лис и на куниц, и каждый день я его обходил, проверял, кто попался. Утром отец по дороге на работу завозил меня в лес, к началу моего путика, а вечером после работы забирал обратно.

– Какое-то совершенно фантастическое детство.

– Я же говорю – особая школа, наглядная, жизненная, по-своему суровая. У меня собака была любимая, я спал с ней в обнимку, мы выросли вместе, а у нее рак нашли и уже не вылечишь. Она сильно мучилась. Отец мне дал ружье, говорит: «Иди и убей». Он мог сам легко это сделать, но посчитал нужным поручить это мне – порядок такой. Я сначала могилу собаке вырыл, а потом застрелил.

– Какого бы зверя хотелось добыть?

– Наверное, волка. Вот кто на самом деле охотник из охотников. У него хищный ум, он умеет думать, размышлять, перехитрить человека ему пара пустяков. Волк создан для охоты самой природой. Лично я еще не добыл ни одного серого хищника, но в охоте на них участвовал не раз. Прошлой зимой позвонили знакомые, сказали, что у них появилась стая: от семи до девяти голов, – и попросили помочь. Мы собрали команду, приехали, зафлажили, но получилось так – офлаживали целый день, а на следующие сутки, когда приехали на эту территорию и стали проверять ее на наличие новых следов выходов и заходов зверя, обнаружили, что волки ночью покинули оклад, порезали бобров – там место болотистое, они на бобрах там и жили, и живут, – и вернулись обратно. На флажки им наплевать! Животные вели себя не как волки, а как дикие собаки.

– С чем это связано?

– Я думаю – либо в стае кто-то уже был во флажках и покидал их, поэтому он смог вывести за собой остальных, либо в стае были метисы, скрещенные с деревенскими или дикими собаками, которые в свое время отбились от человека. Бывают такие волки-полукровки, их на равных принимают в стаю, но какие-то собачьи повадки у них все равно остаются.

– Разве волк будет сношаться с собакой?

– Волк – нет. Он принципиален в этом вопросе – он собаку просто разорвет. А волчицы не такие принципиальные. Они иногда скрещиваются с псами и могут выносить от них потомство.

– А вот говорят «волк-одиночка». Это кто такой?

– Если волк-одиночка – это значит, он потерял самку, а другой ему не надо. Он и в стае жить больше не будет. Я так скажу, если волк живет отдельно, значит, что-то с ним случилось, он особенный зверь. У меня дед видал, как такой лося кладет – прыгает ему на холку и горло перегрызает, но это только матерый волк на такое способен, обычно они стаей на лосей охотятся.

– А тебе случалось заблудиться в лесу?

– Когда я был маленький, отец однажды заранил лису и побежал за подранком. А был февраль месяц. Я быстро отстал и потерял отца из виду, пошел по следам, но поднялась сильная пурга, и когда я вышел на опушку леса, то оказалось, что в поле все отцовские следы уже занесло – даже в низинке все было гладко, как лист бумаги. А уже смеркалось – зимой ночь резко падает. Я испугался – один, в незнакомой местности. Даже заплакал, но слезами не согреешься. Поэтому перестал, пошел на то место, откуда приблизительно вышел из леса, развел костер. Отец на обратном пути увидел огонь и меня подобрал.

– Не боязно ему было тебя оставлять?

– Но мы же охотники – воспитание такое. Его самого так воспитывали. К тому же азарт – зверь убегает, а я за отцом поспеть никак не мог и он ждать меня не мог – лисица бы ушла.

– Азарт для охотника – хорошее качество?

– Скорее да, чем нет, если только он не перерастает в жадность.

– Я не лесник, не следопыт, не охотник, но все равно замечаю, что наши леса в последнее время крайне одичали – тропки зарастают, буреломы, завалы, варварские вырубки, наверняка самовольные. Ты же работал в свое время в этой сфере. Почему так происходит?

– Дело в том, что структура, которая была организована до этого, перестала действовать с достаточной эффективностью. Люди перестали работать на территории – большинство из них засело в кабинетах, на бумагах, а территорию совсем забросили. Должности сотрудников, которые раньше реально работали в лесу, были сокращены.

– То есть по сути лес охранять некому?

– Практически да. Конечно, есть некий персонал, но он слишком малочисленный, и тот объем территории, который за ними закреплен, им просто физически не охватить. Предположим, если раньше в каждом районе был свой инспектор по охоте, то сейчас многие районы остались без инспекторов. Если мне память не изменяет, их сейчас всего двое или трое на всю нашу область.

– А кто тогда борется с браконьерами, если всего два инспектора?

– По сути – никто. Отдельные сознательные люди, энтузиасты, но это все равно не способ бороться с незаконной добычей. Нужны специалисты, наделенные полномочиями, находящиеся в рядах органов исполнительной власти, у которых будут реальные рычаги соблюдения законодательства в сфере природопользования и охраны животных.

– Сложно было ловить браконьеров? Это все-таки ребята с ружьями…

– Стычки случались, но в основном словесного характера. Чаще всего угрозы исходят от нетрезвых граждан. Менталитет наш русский – довольно проблематичный, сложный, и люди, приехавшие на охоту, подчас занимают крупные должности и в силовых структурах, и в госорганах, являются ЧП или бизнесменами высокого ранга, считают себя хозяевами жизни, поэтому частенько ведут себя нагло, грубо, без всякой цензуры. На разных людей приходилось акты составлять – иногда действительно неприятно, но работа есть работа.

– А кем ты сейчас работаешь?

– Менеджер по продажам.

– Нет тоски по лесу?

– Есть тоска, но мы все равно продолжаем охотиться. Все свободное время я стараюсь проводить в лесу. Сейчас техника позволяет: были бы деньги на солярку и бензин, – сел и поехал.

– А на медведя ходил?

– Да, доводилось. Медвежьи охоты чаще всего производятся осенью – на потравах, на овсах, на подкормочных площадках. Медведь, перед тем как залечь в спячку, набирает жир ягодами, при этом у него в желудке скапливается много глистов, аскарид, и, чтобы они его за зиму не съели, он от них очищается овсом – этой шелухой медведь их из желудка как бы выгребает. Двое-трое суток он на этой площадке кормится. Заранее делаются лабазá – своего рода «избушки» на деревьях, метрах в двух с половиной от земли, чтобы обеспечить безопасность охотника, если раненый зверь попробует наброситься.

– Было, что бросались?

– Глазами не видел, но однажды мы шесть суток жили в Кадыйском районе на Костромщине. У нас было около трех полей, где мы сторожили зверя, на трех полях – по одному-два лабаза. В шесть часов вечера все разъезжались по лабазам, сидели там до двенадцати ночи, а потом возвращались в лагерь. На седьмые сутки двое охотников шли на лабаз и обнаружили в поле, еще при солнце, кормящегося медведя, они выстрелили, он убежал в лес, и они отправились к машине за собакой. С собакой они стали его добирать, потому что без собаки по черной тропе догнать животное почти невозможно – кровь на траве видно плохо, если ее немного, а собака покажет, где зверь находится, можно спокойно подойти и добрать. Дальше было как: спущенная собака заработала со зверем, охотники подошли, но большого опыта у них не было – они решили стрелять по голове, а у медведя череп покатый, хорошо обтекаемый, – пуля дала осечку. Медведь был только «подстрижен» – шерсть ему счиркало. Он бросился на охотника, а у того времени на перезарядку уже не оставалось – слава богу, что при нем находилось табельное оружие, из которого он открыл огонь. Одна из пуль обожгла зверю заднюю ляжку, и он свернул, а так мог бы заломать.

– Есть особый жанр «охотничьих баек». В твоей практике бывали интересные случаи, которые можно было принять за байку, но которые были на самом деле?

– Мы время от времени занимаемся консультацией непрофессионалов-любителей, берем их на охоту, помогаем с грамотной организацией мероприятия. Была у нас группа, пожелавшая участвовать в добыче медведя. Мы приехали в лес, выпили за знакомство, один человек сильно перебрал, и мы его посадили на самый невыгодный лабаз, куда зверь, по нашим расчетам, вряд ли бы вышел. Человек там уснул, а медведь как чуял. Номер, находящийся на соседнем лабазе, метрах в трехстах от этого, видит следующую картину: выходит медведь и начинает не спеша кормиться в десятке метров от храпящего «охотника». Тот его благополучно проспал! Мало того – через пять минут, вслед за первым медведем, на то же место выходит второй. А «охотник» храпит – ему хоть бы хны! Тот номер на соседнем лабазе весь извелся и изнервничался, наблюдая за тем, как и второй зверь, набив себе брюхо, спокойно удалился.

– Наверно, многие нынешние владельцы ружей относятся к охоте как к баловству?

– Да – как к хобби, как к отдыху: приехал – выпил. Но это не охотник, который так поступает. Охотник – тот, кто знает лес, знает зверя, умеет его найти, распутать след, а не погулять с ружьем, как на пикнике.

– Я часто встречаюсь с представителями различных творческих профессий, и многие сетуют на то, что нет наследников, что среди молодежи мало кто подхватывает их ремесло – хоть в физике, хоть в живописи. Любопытствующих много, занимающихся много, но эти таланты не вырастают в мастеров. Есть такая тенденция в охотничьем мире?

– К сожалению, есть. Нечасто встретишь людей моего поколения с таким багажом знаний, который дали мне. Я не хвалюсь. Настоящие профессионалы – это, как правило, люди старой закалки, из поколения моего отца. Конечно, есть молодые охотники – они по-своему амбициозные, но для них охота скорее развлечение, а не принцип жизни. Раньше в деревне почти все пацаны, у кого была такая возможность, вешали на плечи ружья и уходили в лес, учились, пробовали, испытывали себя, а сейчас никому ничего не надо. Дай бог, если один-два таких паренька в поселке найдутся. Тесно никто не занимается охотой – в выходные балуются, выезжают, гоняют на снегоходах с ружьями, но они же всё знают поверхностно, вприглядку. Сам труд обесценился, обесценились наши знания. Раньше за две шкурки убитой лисицы можно было получить нормальные деньги, а сейчас – две-четыре тысячи рублей. Невыгодно заниматься.

– Но ведь если что-то любишь, уже не думаешь «выгодно», «невыгодно». Ты вот говоришь, что охота отчасти принцип жизни. Что она тебе дает?

– Уверенность, радость, новизну. Для меня в охоте главное – изучение леса, наблюдение, понимание его. Бывают совершенно удивительные впечатления.

– Какие, например?

– Глухариный ток меня завораживает – как сам ток, так и песни глухаря.

– Что в них удивительного?

– А вот идешь по ночному тихому лесу и задолго до рассвета выходишь на токовище, начинаешь ожидать песни петуха. Под песню подкрадываешься к нему под дерево, начинает брезжить, и ты видишь все действо. Пока не рассвело, глухари сидят и токуют на деревьях, преимущественно на соснах, рядом с гривками, либо на болоте, где есть мох, лишайник, ягоды. Глухарь поет, пушит хвост, как павлин, а когда рассветает, самцы слетаются на сухой бугор и дерутся за самок – глухих тетерь. Это самая древняя и большая птица в нашей полосе. Она еще и тяжелая. Самый крупный петух, которого я брал, весил пять килограммов с четвертью. А размах крыльев у них какой! Когда глухари начинают драться, бить крыльями, такой шум и грохот стоят в лесу, словно где-то рядом деревья валят. Я не могу передать словами. Удивительное зрелище.

– А есть такая вещь, как охотничья интуиция?

– Да, но она вырастает из огромного предыдущего опыта. Он позволяет вернее угадать и сделать правильный выбор.

– Доброй охоты!

Что чувствуют ночные деревья, когда их касается лунный свет? Или черная речная вода, когда по ее поверхности расплывается мерцающая желтизна фонарей? Человек, который об этом задумывается, – он потерялся или нашелся? Когда мне плохо и хочется тишины, я не иду на церковные службы – я иду в лес, потому что только там, под сводами сосен или в сумраке ельника, на полянах с ромашками или в пойме реки с полосатыми камышами, – там моя церковь, место, где светло. А в храмах мне становится неуютно и неловко, словно на поминках. Остывший пепел не дает мне покоя. Кто я такой? Сатир? Чупакабра? Умнее писать, нежели сомневаться.

Сегодня приснились черные, матовые змеи, пригревшиеся на трубе теплотрассы, вдоль которой я шел. Пока они были неподвижны, я их не видел, но когда они вдруг начинали двигаться, я испытывал невольную смесь из страха и любопытства и даже отчасти благодарность и симпатию к змеям за то, что они есть.

Все лесное с детства притягивало меня.

Лес был сказкой, волшебной заповедной страной, в которой можно было встретить самых удивительных существ – от зайца и белки до болотной ведьмы, – и поскольку я знал, что не стоит доверять ведьмам, то и лес, природа как возможное место их обитания никогда не вызывали у меня умиления, сентиментального пиетета или прочих «добрых» чувств.

Но мне в лесу было хорошо. Я любовался лесом как тайной, которая рушит и созидает с одинаковой легкостью.

Помню, как однажды, много лет назад (я был еще ребенок) в нашей квартире появились настоящие лосиные рога, украсившие стену напротив зеркала. Они стали безобидной вешалкой для шапок и женских платков, но мое воображение подрисовывало к ним и их бывшего обладателя, который по ночам появлялся в прихожей и вставал под рога, примеряя к ним голову, как будто надеясь обрести их снова.

Это была магия, которой впоследствии учили книги – Фолкнер, Рембо, Хлебников, Летов:

На телевизоре все в той же стране моего детства лежал сувенир, напоминающий корягу, которая запуталась в собственных ответвлениях. Ее подарил на шестидесятилетний юбилей моему деду ивановский мастер по фамилии Бровкин.

Сувенир назывался «Сплетение мыслей». Он был сделан из лакированной деревяшки, настолько причудливо завернувшей корешки, что, разглядывая ее под разными углами, можно было обнаружить в ней то клюв пеликана, то лапу льва, то спину крокодила, то голову верблюда.

С одной стороны выделялся профиль слона с вытянутым хоботом (выбоина сучка заменяла глаз), но стоило повернуть «сплетение мыслей» обратной стороной, как никакого слона уже не было и в помине, а на его месте раздувала капюшон индийская кобра.

Этот странный подарок, деревянная «каракатица», словно сплавлял всех зверей воедино, в образ некоего первозверя с рогами, щупальцами, копытами, бивнями, множеством ликов и возможностью толкований и метаморфоз в любую сторону.

Согласно античным мифам, подобные создания населяли остров волшебницы Кирки, которая многим отважным мореплавателям преградила путь домой своими хитрыми чарами.

У нас эта штука лежала на телевизоре самым мирным образом и никого не трогала.

Когда я уже вырос и работал журналистом, мне нужно было брать интервью у студентки-негритянки из Медицинской академии. Я пришел в гости к ней в общежитие и показал номер нашего журнала, на одной из страниц которого была реклама ювелирных украшений с фотографиями выпущенных изделий.

Девушка долго ее рассматривала, а потом сказала:

– Я бы не хотела такое украшение.

– Какое?

– Вот это.

– Но почему?

– Потому что это змея, – сказала негритянка категорично.

– Но она же не укусит!

– Все равно это плохо. У нас так считается, нельзя носить змею, – ответила девушка и перевернула страницу.

У нее на родине еще не забыли, что мертвая змея опаснее живой.

Пожалуй, лес отпугивал не меньше, чем притягивал.

Как-то раз я забрел в один из отдаленных уголков Уводьстроя, ближе к Иванкову, а был уже вечер, и когда я разбил палатку, вокруг сгустилась теплая июльская ночь.

Ни ветерка.

Я поднял глаза и по старой привычке нашел Кассиопею и Большую Медведицу – единственные созвездия, которые мне известны.

Луна побелела, потом пожелтела. В камышах кто-то плюхнул – не то бобер, не то нутрия. Я ел горячие макароны с тушенкой, а в костре потрескивали сухие дрова. Было спокойно и легко на душе. Я полез купаться. Лунная дорожка манила, как бегущий под ноги эскалатор.

Брр! Как холодно!

Черные блики играли на гладкой поверхности воды. Их колеблющиеся пятна резвились, словно нефтяные зайчики, которые, в отличие от солнечных, оживают по ночам. Их чернота была мерцающей и зыбкой.

Зайчики свободно сливались друг с другом, образуя подобие тончайшей пленки, которая как бы гарцевала на воде. Они были неуловимы – их словно кто-то выпустил, но не очень понятно, сверху или снизу они появились на водной глади.

Я оглянулся – огонь у палатки стал совсем маленький. Луна исчезла – на ее месте осталось клочковато-размытое пятно. Противоположный берег тянулся узкой темной полосой и почти сливался по контуру с небом.

Вода вдруг сделалась незнакомой и хищной, подозрительно упругой.

Я ударил пятками, точно отбрыкиваясь, резко повернул и поплыл назад к берегу. Стало неуютно, и хотелось скорее опереться ногами на твердую почву, до которой оставалось грести и грести.

Нефтяные зайчики плясали вокруг, и было ощущение, что еще немного, и река меня схватит, будто там водяной: не водяной – водяной, а вся эта черная масса воды с ее бликами глубины и есть водяной.

В общем, я перетрусил и, надеясь отбиться, колотил пятками вдвое энергичнее и сильнее обычного.

Только выбравшись на сушу, я сумел успокоиться. Огонь – весельчак! У него я согрелся и сам уже был готов беззаботно посмеяться над нелепыми страхами, испытанными мной во время заплыва. Тут пень зашевелился, и я юркнул в палатку, поклявшись больше ни разу в жизни не ходить в одиночку в такие жуткие места.

Утром вода была тихой и безмятежной, не таящей подвоха, но лик природы оставался по-прежнему глубок и неоднороден.

Щебетали птицы, воздух нес в себе прохладу и дымку рассвета, висящую над рекой неподвижно и чутко. Лесные мороки попрятались вглубь, в свои укромные норы.

Утро! Утро!

Витала стрекоза, перелетая с осоки на осоку. Она даже уселась мне на запястье. Я ее отогнал, успев рассмотреть маленькое пугало – огромные, «слепые», переливающиеся глаза и слегка подрагивающий сегментный хвост.

Березки шелестели. Вода была такая, что кинешь монетку – она на дне лежит: год выпуска видно – такая прозрачность.

Сказки не врут – с первым криком петуха ведьмы уносятся в печную трубу, русалки опускаются на дно омутов, леший с невоздержанностью обжоры-барчонка доедает свой последний мухомор и скидывается пеньком, торчащим в болоте.

Утро вывесило флаг – розово-алый: он плещется в небе и плоскости воды, где нет-нет да взбулькнет карась или лещ, начиненный солитером.

На завтрак у меня гречневая каша, и дрова уже готовы.

Разве это не удивительно, что выглянуло солнце и все пришло в порядок, словно по мановению волшебной палочки – как будто анархически-разгулянный оркестр наконец получил своего дирижера и все, что было в нем замкнутым, тревожным, исподним брожением, стало симфонией?

Наверно, я мистик (это даже верно на сто процентов), но, в отличие от философов и алхимиков Средневековья (или Карлоса Кастанеды и новых мыслителей подобного толка), я никогда не думал, что есть какое-то тайное знание, секретная лазейка, золотой ключик, способный отворить заветный сезам и пробраться через форточку в святая святых.

Через форточку не получится!

Это будет такая же чара и наваждение, как мои ночные страхи.

Существующее существует, и на свете нет ничего потустороннего. Тайна явлена всем и сразу. Она не огорожена ни высокими заборами, ни рвами, ни канавами, а попробуй возьми – чуть только начнешь относиться к ней по-хозяйски, она тут же исчезнет, как рыбка в море.

Жизнь умнее…

Ни одно дерево – ни одной веточкой – не растет прямо, ни одна речка прямо не течет, и огонь горит свободно, и ветер гуляет по миру и «не боится никого, кроме Бога одного».

Польза мира в том, чтобы люди были счастливы, а вред его в том, что они несчастны. И ведь ни один леший не помеха этому счастью, ни одна русалка не смущает воображение, если смотреть на нее ясным взором, – вот она чешет над рекой свои косы, а кажется, что это плакучая ива шевелит листвой под струями набежавшего ветра.

Я сидел на тенистом берегу Уводи. Солнце светило сквозь наплывшее облако, как монетка со дна (я бросил монетку), но облако прошло, и «монетка» растеклась, потеряв свою правильную, ровную округлость, засверкала и выплеснулась вся без остатка, как будто желток из куриного яйца, – нестерпимо смотреть, пришлось зажмуриться.

Однажды в Таиланде мы отдыхали на крыльце небольшого бунгало на окраине национального парка. Был вечер, стемнело, и вокруг раздавались свистящие трели, щебечущие голоски, как у меня на даче в июньскую ночь из кустов жасмина. Сначала мы подумали, что это и правда какие-нибудь мелкие местные птички, только их не видно, а потом заметили, что это пересвистываются маленькие бурые варанчики, прилипшие к плоской изнанке кровли, которую заливал ровный свет электрической лампочки, висящей над дверью.

Да, это были не птицы, а ящерицы!

– А поют как соловьи, – заметил я вслух.

В деревне Третьяково Ивановской области, где вырос мой дед, говорили, что убившему змею сто грехов сойдет.

В деревне на Костромщине, где вырос мой знакомый и охотник Иван Белов, говорили, что сорок.

Зная это, рассчитайте, во сколько раз ивановские змеи опаснее костромских.

Из трясины расту.

Помню, как однажды поехал зимой на рождественскую службу в деревню Жарки в Юрьевецком районе и, пока в храме продолжалась вечерняя исповедь, выбрел на погост, расположенный на пригорке, и увидел внизу деревянный мостик над узкой заледеневшей рекой.

Скорее угадывая, чем различая тропку, я спустился к нему – за рекой был лес с нетронутыми сугробами и гулкими скрипами: откуда? что?

Деревья чернели.

Я стоял на мосту, и с одной стороны был этот неведомый лесной замок, а с другой – порождение лучших чаяний человека: натопленный храм с фонарем на колокольне, чтобы издали видели. Дух Рождества делал людей кроткими, молящимися заветно, – ведь и ночь была заветная, согласно их вере.

А лес был ничейный, лес – нелюдимый, со своим Рождеством.

Как мифический зверь, он смотрел на меня тяжелыми безучастными глазами и смутно обещал исполнение всех желаний.

И точно так же он обещал прибрать меня к рукам, сделать «мифическим» – чужим остальному.

Возможно, спасение заключалось в церкви, но я не чувствовал ее своей.

Меня интересовало обновление мира, и я выбрал ненадежную, ощупью угадываемую тропку, ведущую к мосту, а затем – через мост.

Любое шаманство начинается с переправы.

«Змеи очень умные, – сказал старик. – Они могут забираться в такие места, которые не существуют», – заметил Боулз в рассказе «Аллал».

Мне все же представляется, что дело в ином и имеет место другое проникновение или, скажем, разоблачение.

Несколько лет назад, летом 2010 года, в моем дневнике появилась запись, озаглавленная ровно таким же образом, как и эта статья: «О природе творчества». Привожу ее дословно, потому что мой принцип, мой подход к искусству ни капли не изменились – тем летом я достиг такой точки зрения, с которой не знаю, как вернуться обратно. Змеиное царство меня крестило.

«Как я стал деревом.

Так вдруг случилось – позвоночник напрягся (я ощутил его как живой, как некую змею, которая очнулась и попыталась выползти – тугим шевелением); руки потянулись в разные стороны, разворачивая пальцы, словно в это мгновение они проходили тем же самым путем, что проделали ветви у старой яблони за несколько лет. Я стал самóй этой яблоней. Тело мое потащило набок, так как ствол у дерева был наклоненным; руки продолжали пытаться вырасти из самих себя: два метра в длину, три метра в длину – такие были сучья; но было похоже, как будто их что-то вытягивает, а не они тянутся к чему-то – словно уже яблоня брала помаленьку надо мной контроль. Цель исправляет движение стрелы, пущенной в нее, если та ускользает. Цель как магнит.

Потом я опомнился – сижу на веранде перед чашкой порядочно остывшего чая, а за окном раскинулась яблоня – обычная, деревянная: срубил – и полено. Я не понимаю. Да мне и не надо все понимать. Кроме одного. Самое главное в моем ремесле – это отличать свои ощущения от собственных фантазий. Вот где поскользнешься. Но куда это клонит? И как далеко это может завести?

Идешь за водою, а на листьях сирени – жук-пожарник. И внутри сразу: „ползу-ползу-ползу“ – и полетел, перевернулся; следуешь за ним, обрастаешь помаленьку ножками, лапками…

Травинка качается, дверь, шмель – такие ощущения.

Все это было бы обычным безумием, если б не было правдой. Я – за здравый смысл. Здравый смысл – отличная штука. Но надо знать ей цену. Есть вещи обширней.

Там, где живое все сливается в одно первозданное тесто, восхитительную хлябь, откуда появились люди, амфибии, рептилии и рыбы, звери и птицы…

Жизнь – вещество, из которого все строится.

Именно и видишь ее как вещество.

Формы пропадают.

Мир без костей.

Влажная глина.

Отсюда и пляшешь».

Есть явь и есть навь – день и ночь наших мыслей, сердца, души, змеиное и птичье.

В идеале одно не мешает другому (и то и другое – открытые двери), но жизнь не может обходиться без столкновений – она так устроена.

Христианская традиция объявила прошлых, языческих богов бесами, демонами, «нечистой силой», тем самым отвергая всякую возможность найти с ними общий язык («Так, – по словам Льва Гумилева, – весьма почитаемый эллинами Аполлон в Апокалипсисе выступает как „дух бездны“, аналог еврейского Абаддонна»). Христианская церковь выталкивала их за порог, в пограничные места, берлоги и дупла, отчего они делались еще жутче и страшнее, как внутренность табуированной, глубокой пещеры.

Вместо того чтобы поднести под ее своды свечу своего заботливого, терпеливого внимания и гуманизма, христианство попросту отдернуло руку, обрубило мечом все попытки контактов с этой областью знания и тем самым само сделало опасным и губительным то, что изначально таковым не являлось.

Граница, искусственно, но, видимо, исторически неизбежно проведенная христианством между явью и навью, ставила под запрет любые исследования, направленные в ту сторону. Все, лежащее за чертой, было заранее объявлено тлетворным, вероломным, связанным с сатанизмом. Не случайно и «черт» – от слова «черта».

Этот отказ мне всегда был непонятен. Если мир единый и неделимый, зачем же объявлять какую-либо из его сторон изначально преступной, подлежащей искоренению? Ведь мир – не оборотень. При всей многослойности он открыт человеку, направлен к нему. Зачем отворачиваться?

Тем и дорог мне Хлебников, что он объявил сестрами русалку и Богоматерь: «Обеим вам на этом свете / Среди людей не знаю места / Невеста вод и звезд невеста».

«Она одуванчиком тела / Летит к одуванчику мира», – пишет он в другой своей поэме, такой же языческой и темной на ощупь.

Конечно, проще наплевать и не разбираться, «не смотреть, не любоваться / в эти утра на закат», но последствия ошибки могут быть слишком дороги.

Как-то раз весною в передвижном зоопарке, приехавшем в бывший кинотеатр «Современник», я видел, как полоз заглатывает мышь – он это делает отвратительно медленно: тягуче, безжалостно вправляет ее в глотку. Безобразное зрелище, но глаз не оторвешь – до того гипнотизирует. Мышь уже не видно – затянутая внутрь ломающим кости усилием мускулов, она, словно опухоль, раздула полозу шею, а тот сосредоточенно толкает ее дальше – по изогнутому тулову, в горячую тьму. Голова у змеи при этом неподвижна и приподнята в воздухе, челюсти раздвинуты, из них привысунут раздвоенный язык. Холодные глаза – ни живые, ни мертвые.

Я стоял и смотрел, как будто привороженный, набираясь чего-то, что потом порождало мою поэзию, мой язык, мой стих, тот бездонный колодец, в который соскальзывала моя душа.

Я пишу то, что не умещается в голове.

Южский район – пристанище змей.

Сколько ужей, гадюк и медянок греется на его песчаных грунтовках, у пней и колод, вдоль бывшей узкоколейки, от которой осталась лишь линия разметки на карте области.

В лес мы отправились как раз на Пасху и ночью устраивали крестный ход вокруг костра. На углях пеклись фаршированные перцы, булькал котелок, голосили тревожные ночные птицы. Все были радостные и оживленные.

Утром я полез на дерево, торчащее из воды неподалеку от берега, и в развилке ствола нашел утиную кладку. Никакого гнезда или подстилки не было – бледно-фисташковые яйца лежали прямо на поверхности коры, их было пять или шесть.

– Тащи на омлет, – кричали мне с берега.

Один умелец поймал ужа, которого предложили сейчас же запечь или бросить его в суп, но рука не поднялась.

Через полчаса Мишка Баранычев притащил в лагерь еще одну рептилию.

– Смотрите, какого я красавца поймал! – хвастался он, подходя к костру, а жирная черная змея извивалась в его руках.

Он ее чуть над головой не крутил, словно пращу.

– А желтые пятнышки есть?

– Какие пятнышки? – Мишка бросил змею на землю.

Перед нами – с шипением, готовая напасть на все что угодно, – бантиком свернулась гадюка.

Мы расступились, давая ей уйти, со смешанным чувством боязни, брезгливости и какого-то мистического, первобытного трепета перед явлением, осознать которое мы не могли.

В Библии есть предание, отчасти известное благодаря картине Федора Бруни «Медный змий», выставленной в экспозиции Русского музея.

Смысл его таков: во время перехода евреев из Египта «стал малодушествовать народ на пути, и говорил народ против Бога и Моисея». За это Господь послал на них кару в виде ядовитых змеев, «которые жалили народ, и умерло множество».

Люди, раскаявшись в своем неверии, обратились к Моисею с мольбой о помощи, и тот по высшему внушению изготовил штандарт – медного змея: «выставил его на знамя, и когда змей жалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жить». Вознесенный штандарт изгонял болезнь и пробуждал силу духа.

Мой первый сборник рассказов так и назывался – «Глаза змеи».

Описывая чудовище, я его побеждаю, разгоняю очередное змеиное нашествие, делаю бессильным его древний и страшный яд.

Когда мне приходится заполнять какие-либо анкеты с требованием указать профессию или род занятий, вместо слова «журналист» или слова «писатель» мне хочется поставить «заклинатель змей», и это чистая правда, но только ужаленный способен поверить и разделить со мной это.

Пусть дорожит!

На даче, у грядки с земляникой, сновала ящерка цвета темной коры. Я наблюдал за ней минут десять.

Говорят, что кошки – грациозные животные, но за кошкой я бы не смог наблюдать так долго и гораздо быстрее потерял бы любопытство.

Испугавшись меня, ящерка оцепенела. Узкие гибкие пальцы на ее задних лапах были длиннее передних, глаз редко моргал, тело не двигалось…

И вдруг она скользнула, потекла, как капля. В ее движениях было больше от танца, полета, мелодии. Совсем она не ползает – бескрылая тварь, а какое изящество!

Ящерка убежала, а я до сих пор вижу ее проворное тело, скользящее в траве бессловесной загадкой.

Июньское небо одевалось лазурью, на яблоне висело золотое руно.

До тридцати лет я не знал, что в Иванове существуют художники.

Вообще не думал, что живопись может быть интересной.

Разве что Гойя, работы которого были мне известны по одноименному роману Фейхтвангера.

Но где в Иванове взять Гойю?

И вдруг на горизонте появился Максимычев. Николай Васильевич.

Я сказал: «Ишь! Выходит, и у нас можно прийти на выставку и уйти оттуда под впечатленьем».

Потом возник Бахарев, который делил мастерскую с Ершовым, – так я познакомился с Вячеславом Ершовым. Потянулась ниточка…

Появился Климохин. Вернее, его я знал и раньше. Он уже считался своего рода мэтром и экспериментировал мало, но вдруг встряхнулся и, не боясь сесть в лужу, начал писать так, как раньше не писал, стал цветнее и наблюдательнее.

Появилась Янка Кулишенко, с которой мы сделали альбом-путеводитель «Город художников», открывший для «туристов» свои улицы и проспекты, набережные и скверы, переулки и площади.

Но началось все с Максимычева, и хотя на нынешний вкус многие его картины представляются мне далеко не столь удачными (ровно из‐за той же навязчивой непосредственности, которая в свое время и привлекла мой интерес), я ему благодарен по гроб жизни за то, что он показал мне дорогу в этот Город, не существующий ни на одной карте мира, но реальный не менее, чем Москва или Лондон.

Экскурсия начинается. Прошу за мной!

На самом деле эту статью должен был писать Непомнящий, или Моррис, или Соратник, но кого-то уже нет, кто-то занят другими делами, – поэтому я.

Сразу надо оговориться, что, по моим ощущениям, все это было до нашей эры – в ельцинско-юрском периоде, на территории рок-музыки и дымящихся обломков советского государства, среди «родных просторов» и «сельского населения» (эта шутка для посвященных, вы позже поймете).

У меня есть кассета, перезаписанная кем-то у кого-то на жующем магнитофоне, которую я время от времени включаю и радостно слушаю от начала до конца:

Это поет Паскаль – или просто Пас, или Димка Кочетов – приволжско-ивановский поэт и музыкант, участник рок-группы «Сельское население» (сокращенно – «СеНа»), чьи последние концерты пришлись на середину девяностых годов.

А Паскаль погиб – утонул в Черной речке, недалеко от Иванова, в девяносто девятом, на одной из вечеринок. Вечеринка представляла собой массовое купание богемы и рокеров на Черной речке в день рождения Пушкина, 6 июня, и должна была означать, что Пушкин жив. Все перепились, полезли купаться и разошлись по домам. Никто не заметил, что один не выплыл.

Второй участник «СеНы» – Рома ВПР – переметнулся в растаманство и сделал успешную сольную карьеру, выбрав стиль регги.

Группы больше нет, остались только старые песни и «комья воспоминаний».

Йохан, музыкант:

– В Иванове было несколько панковских тусовок – одни придерживались классической темы: Sex Pistols, Exploited, а другие тяготели к сибирской волне: «Гражданская оборона», «Теплая трасса», «Инструкция по выживанию».

Когда «Теплая трасса» приезжала в Иваново и Шао встретился с Паскалем, Шао сказал: «У нас до Барнаула кассеты „Сельского населения“ дошли – люди заслушивались», а Паскаль говорит: «Мы здесь точно так же „Теплую трассу“ крутили». Им этой известности хватало с лихвой. Они были по-хорошему самодостаточны.

Паскаль приехал в Иваново году в девяносто втором, поступил на РГФ, потом вылетел оттуда, поступил на истфак, но и там тоже недолго проучился. Они с Ромкой Семеновым дружили с детства. Паскаль жил в университетской общаге на Тимирязева, Ромка Семенов еще в школе учился, был в Иванове наездами, но в общем-то «СеНа» была его проектом, он его вел с самого начала.

Джон Соколов, гитарист «СеНы»:

– Мы с Ромой оказались на филфаке на одном курсе. Я в тот период вел на радиоканале «Эхо» программу «Сами» – об альтернативной музыке в Иванове. У меня была шикарная возможность в концертной студии «Ивтелерадио» писать на халяву те коллективы, которые я потом давал в эфир. Там мы свели один из альбомов «СеНы» – «За полночь в снег».

– В какой атмосфере проходила запись?

– В прекрасной атмосфере – на «Ивтелерадио» тогда работал бар, на трезвую голову мало кто чего делал. Писали накладками. На половине инструментов играл я, на половине – Соратник. ВПР – на гитаре.

– А откуда пошло название?

– Это какая-то школьная тема – с уроков географии. Понравилось выражение «сельское население» – и все, никаких премудростей. Была еще группа «Родные просторы» – знаешь, откуда название? Конфеты были – «Родные просторы».

– То есть над названием люди не парились?

– Да никто вообще ни над чем не парился – ни над названием, ни над звуком, ни над текстом. А было круто.

Другие времена.

В девяносто втором в Энергоинституте провели фестиваль, на который съехалось более тридцати местных коллективов, – ивановский Вудсток. «Там кошмар чего творилось», – вспоминают участники (а на фестивале играли такие несхожие и примечательные деятели, как Александр Сакуров или ныне покойный Александр Непомнящий). Энергия захлестывала – тогда этим жили. Музыка для людей превратилась в образ жизни. Про бабки не думали.

По большому счету это было последнее героическое поколение, страсть которых к действию и напряженному внутреннему поиску в той ситуации зачастую оборачивалась саморазрушением, вырождалась в него, потому что состояться, реализоваться во вменяемых рамках вменяемому человеку было проблематично.

«Если мы катимся в ад, то лучше оказаться в своем, чем в чужом» – такой был посыл, и отсюда – обособленность, принципиальная контркультурность людей того направления. Они сознательно ушли в маргиналы.

«Сумасшедшие дети, песни дивной страны».

Георгий Липатов, однополчанин:

– Мое главное впечатление от Паса заключалось в удивлении от того, насколько сильно его интересы были шире культурных горизонтов Иванова того времени. Он интересовался музыкой и литературой, которая была на пике популярности у золотой молодежи в Европе и Америке. Но рос при этом из русской дремучей культуры, которую впитал в Приволжске. ВСЕ корни творчества «Сельского населения» там, и только там! В тамошней алкашне, в приволжском смешном выговоре и случаях с какими-то лубочными дядями-тетями лежала какая-то их глубокая сила. Как у Летова примерно. Только у «СеНы» она была своя. Вспоминаю фото «СеНы», где участникам по шестнадцать лет. На фоне сарая – Пас (в шинели и с прической под Егора Летова), растаман Семенов в берете, а рядом пристал маленький поэт-дадаист (имя я не помню) с запредельно чистым взглядом маньяка. В общем, совершенные инопланетяне на фоне этого волжского сарая. А ведь им приходилось ежедневно общаться с людьми этого тихого поселка.

Джон Соколов:

– Паскаль от гопников по морде получал регулярно, ВПР американские флаги любил сжигать. Мы были социально активны. Читали много. Я был на баррикадах. А сейчас никто ничего менять не хочет.

– Как тогда относились к лохматым-хипповатым? Сейчас-то терпимо – за длинные волосы лицо не разобьют.

– Это не терпимость – просто людям стало все равно. Выйдешь голым на улицу – всем все равно, будешь помирать на улице – все равно. Пофигизм, равнодушие. Делайте что хотите – только меня не трогайте. До настоящей терпимости нам еще далеко. Вообще-то, мы теперь к ней даже не стремимся. Потому как путь к терпимости лежит через конфликт и разногласия, а конфликта нет.

Когда я пытался заниматься своего рода продюсированием ивановских рок-групп, то старался выжать профессиональные вещи из людей, которые, в принципе, были настроены на эмоцию, а не на профессиональный подход. Сейчас люди настроены на профессиональный подход, но у них фактически отсутствуют эмоции.

Я тогда был занят в семнадцати проектах. Было, как правило, пять-шесть групп, в которых играли одни и те же люди – причем на разных инструментах, а те, кто сочинял песни, имели право как-нибудь называться. Это было коллективное творчество. Моя задача в «СеНе» была придать их материалу удобоваримую, музыкальную форму.

– Почему вы распались?

– Ромка Семенов стал все больше уходить в сторону регги, а другим музыкантам это было неинтересно, и каждый по сути пошел своей дорогой. А поезд пошел своей. Коллектив продолжается, пока он коллектив, а когда он распадается на отдельных людей с отдельными чаяниями, а тем более на отдельных лидеров… А тогда все были лидеры – перестройка же, правильно? Конец Новой волны, последний всплеск.

Йохан:

– Тогда не нужна была гитара Fender Stratocaster – покупалась за три бутылки водки любая гитара, доводилась до ума паяльником и напильником – и был инструмент, человек на нем играл.

Я иногда встречаюсь с молодыми музыкантами – они готовы часами обсуждать достоинства разных гитар, синтезаторов, барабанных установок, – а в то время это было не важно. С барабанами вообще была засада – имелось три комплекта на все Иваново, которые постоянно все таскали друг у друга. Творчество было важнее техники.

У меня первая бас-гитара называлась «Терек». Она была сделана на тбилисской фабрике баянов из куска ДСП. Когда я ее вешал на шею, она меня просто пригибала к земле. У нее был страшный звук, но хотелось играть, хотелось творить, и это было важнее, чем качество звука. Людям приходилось больше вкладывать себя, свою энергию, чтобы это зазвучало.

Сидели ребята из «Друзей Будорагина» у кого-то на флэту, отмечали очередной безоглядный праздник, стихийно совпавший с началом «Рок-февраля» (был такой конкурс, который, по правде, всех рокеров напрягал своим формальным подходом и официальными моментами), и кто-то из них брякнул, что группа Ministry на своих концертах всех купивших билеты на пропускном контроле приказала брить наголо, а иначе не пускать: если людям действительно хочется послушать – пусть будут готовы расстаться с волосами, это не такая уж большая жертва.

Ребята решили, что это честный, бескомпромиссный вариант, и в знак солидарности с любой непримиримостью – «ау, где машинка? тащи ее сюда» – обрились сами.

А Ваня Литвиненко, который впоследствии перебрался в Питер и работал с «Ночными снайперами», пошел еще дальше: ему бритой головы показалось мало, и он выпрыгнул в окно, сломал себе ногу. На концерте он играл сидя на полу – нога на вытяжке, полностью в гипсе. А лидер группы во время выступления психанул из‐за чего-то, обиделся на публику, раздолбал гитару на сцене и ушел – андеграунд, да? Парни без него чего-то там доиграли. В результате конкурса – второе место.

А сейчас не то что ногу сломать или шею свернуть – гитару пожалеют!

Джон Соколов:

– Деньги в те времена были вопрос несущественный, черт знает где все работали, – как говорится, поколение дворников и сторожей. Но ведь кто-то так и остался сторожем или дворником, а мне пришлось перестраивать мозги, учиться жить по-другому. Я после всех событий был директором всяких-разных бизнес-предприятий, открыл свое дело. Одно из направлений – резные иконы. Наша мастерская – единственная в мире. Еще документальное кино продюсирую: вокруг себя снимаем, о России. Сделали фильм «Русский заповедник» – там батюшка один возродил всю деревню буквально из небытия. У нас тут вообще удивительно плотное, органичное слияние языческой и православной культур. Оно везде чувствуется, Солнцеворот везде лезет. У меня на плече набита Макошь – языческая Праматерь. Паскаль мне нашел в книге Бориса Андреевича Рыбакова ее правильное изображение.

Йохан:

– А у Полиграфа ты видел на ногах Мнимых Понарошек?

Джон:

– Кого?

Йохан:

– У него там наколка – Мнимые Понарошки. Их сложно описать, но когда на них смотришь, понимаешь, что Мнимые Понарошки именно так и выглядят.

Георгий Липатов:

– После того как альбом «СеНы» – «За полночь в снег» – коммерчески провалился, из группы ушел в свободное творческое плавание лучший друг ВПР, который решил, что одному ему гораздо лучше.

Разочаровавшись в искусстве и в людях, Пас тихо спокойно жил-поживал, и укачало его на волнах покоя. Думаю, что в результате Паскаль просто перешел в пьяной дреме в мир иной. В прямом смысле захлебнулся водой из реки тихой жизни и сонного покоя. Похоже на песню самого Паса.

Хотя это все мое видение, конечно.

Для меня главное, что Пас подарил нам тогда пример молодежного героя. Немного странного и скорее трагичного, но дающего пример стойкого принятия трагичности жизни и любви к ней.

Из стихов Паскаля:

Мальчишки. Фантазеры.

Дурь и благородство у них шли одной кассой, существовали на одной волне, и вокруг нарождался удивительно пестрый, интересный мир. Как остров в океане – со своим диким племенем, жаргоном и представлениями о границах допустимого, которые эти парни старались расширить (далеко не всегда разрешенными средствами).

Путь Художника – это путь преступника, который пытается порвать барьеры между Мечтой и Реальностью, Секундой и Вечностью, Внешним и Внутренним.

Внешнее у них было Иваново, тоска, обстоятельства, а внутреннее – град Китеж, Город Золотой – не мечтательно-сентиментальный из песни «Аквариума», а настоящий – из стихов Волохонского. Из этого противоречия родился излом, некая анархия, мятежное вдохновение и торжество на руинах.

По историческим причинам проще было себя погубить, чем отстроить. И были в этом юродстве необъяснимый соблазн, и тщеславие, и тайна, какой-то пик, на который непременно хотелось взобраться – что-то страшное и притягательное, как заглядывание в бездну и хождение по краю пропасти. Или борьба с ветряными мельницами.

У меня из «бумбокса» до сих пор звучит голос:

– Живыми нас – не возьмешь.

У Алексея Агапова есть рассказ «Пиздуреченск».

О том, как трудно не быть говном.

И легко быть богом.

Преодолевая «сорокинщину» и оскудевшие заводи постмодернизма, Агапов выруливает на свой – несуразный и четкий – путь в литературе. Его хладнокровная, тяготеющая то к абсурду, то к сатире проза по-своему сентиментальна и находит удовольствие в выписывании предметов и явлений гротескно-будничных: сколько спичек в коробке, почем новый унитаз; кошка валяется – «Пойду-ка я посмотрю: а чего она валяется?».

Под маской обыденности читается второй план.

Мудрецы Пиздуреченска хранят покой, как бочку с порохом.

Живопись, как и музыка, способна завлечь нас куда ногами не дойдешь.

Творчество Николая Максимычева – это путешествие в мир житейски-узнаваемый и в то же время странный, хаотично-раздерганный, лихорадочный и прекрасный, вызывающий удивление.

Он и сам по себе был натурой неоднозначной, противоречивой, своеобычной – в этой характеристике сходятся почти все знавшие его люди.

В феврале 2013 года в Доме художника открылась персональная выставка его работ. Посмертная.

Когда человек умирает, он становится другим. Все, что мы помним о нем, – это камни, развалины, из которых каждый складывает и хранит собственный образ исчезнувшего лица.

Интернет-блогер kaisy (запись 2006 года):

«Вчера побывала на выставке ивановских художников, которую организовала наша фирма. Работа номер 2, Николая Максимычева. Шикарная большая картина с видом старого городского кладбища: на заднем плане очертания кладбищенской церкви и какого-то дома, на переднем – очертания памятников и оград, и вроде даже пара человеческих фигур. И все это великолепие в желто-коричнево-красноватых осенних тонах! Я была в восторге… Работы номер 3 и 4 Николая Максимычева – „Ночь в Богородском“ и „Автопортрет“. От них мне захотелось петь: I’m going slightly mad… It finely happened. O, ye… (Я иду слегка сумасшедшая… Клево, что это случилось! О, е))».

Разве это Иваново?

Город пошел юзом. Он сам не свой, в него что-то нахлынуло.

Но это он и есть – перепутать невозможно: вот спуск на Жарова, вот Воробьевская церковь, вот бурылинский музей, скорее похожий на старинный шотландский замок с привидениями. Долговязая клякса идет с клюкой. Палитра – нервная, мазки – колючие.

С безрассудством художника Максимычев нащупывает обычно скрытую сторону вещей, подводную область. Рука Маргариты гладит мерцающего Кота Бегемота.

А художник – на пороге (или, скорее, в преддверье), и одна половина убедительно говорит: «Пора убираться», а другая – «Зачем?».

И добавляет: «Куда?», пожимая плечами.

Пейзажи – яркие, мельтешащие, брызжущие, как будто охваченные единым порывом, но при этом в картинах совершенно нет воздуха. Даже летучие струи фонтана перед Дворцом искусств кажутся наплывами пещерного сталактита. Свобода и статика, наваждение и явь, кошмар и эйфория до того переплетены, что не знаешь, как описывать. Но тебе это нравится, такое смещение тебе ПО ДУШЕ.

Морок странной красоты, изменивший природу, легко уживается с деталями повседневности – светофором, качелями, фонарем на мосту, уличным кафе, пешеходным переходом.

Кто-то из коллег удачно сравнил живопись Максимычева с электросваркой – в ней действительно есть сверкающее, изжигающее начало. Художник берется, казалось бы, за самые мирные, прогулочные и безоблачные мотивы (парк, городская площадь, весенний день), но свежести в них нет, как нет и уюта, ренуаровской легкости.

Такое ощущение, что сам автор хочет все исчеркать – вернее, не хочет, а так получается, так карта легла, такой сумбур на душе.

Привычная реальность проваливается и тонет, однако Максимычев не декадент, не мистик. Скорее он бежит от художественного осознания своей «ненормальности» в сторону скородельных пленэров, но в лучших работах художник проговаривается.

На автопортрете он изобразил себя с заломленными руками и пустым, отсутствующим взглядом зомби. Пространство картины насквозь пронизано лучистыми «демонами». Сам взмах руки выражает одновременно и силу, и беспомощность. Со всех сторон наползает черный цвет.

Невольно вспоминается гоголевский «Вий»: «Панночка смотрела закрытыми глазами».

Александр Климохин, художник:

– Максимычев был оригинальный тип. Я не могу его стройный портрет сложить. Его интересовали необычные ситуации – очутиться в чужом городе, пойти в ближайший клуб, сказать: «Я художник, вам чего-нибудь не нужно?» – «Давай, художник, – молодец, что приехал!» Неделю там пожил, неделю здесь… Шабашки, халтуры – по колхозам, совхозам, такая жизнь – растрепанная, романтичная, не слишком обязывающая. Жене непросто было. Он свободу любил.

– Были у него в живописи ориентиры из признанных мастеров?

– Вряд ли. Я не помню, чтоб у него даже книги или альбомы по искусству стояли, он их и не смотрел никогда. Без них подпитывался. У него в голове было что-то свое – необъяснимое; он сам не понимал.

– Что в его творчестве для вас является наиболее ценным?

– Экспрессия, неудержимость. Лучший период у него был в восьмидесятых–девяностых. Но были паузы – по известной болезни, кувыркания всякие: лет на пять, к примеру.

Дело не в алкоголе, не только в нем.

Дело в том, что человеку негде развернуться.

Навязчивый образ в его картинах – уродливо обрезанные городские тополя, буйно заросшие шквалом новых побегов, которые упрямо тянутся вкривь и вкось, вопреки всем заботам обкорнать их как надо. Какие-то монстры, а не деревья. Но оттого и интересно на них смотреть.

У Максимычева случались черные периоды, когда он полностью разрушал себя. С его стороны это каждый раз было микросамоубийство, но организм от природы был выносливый – художник очухивался и наверстывал снова. Работоспособность у него была бешеная.

Свою манеру он нашел довольно рано, приемы наработал и дальше на них ехал, как Емеля на печи, – получится, не получится, по русской поговорке – куда кривая вывезет.

В Рембрандты не метил, делал, что умел и что было ему близко. Лень? Незадачливость?

У Максимычева нет сюжетов с глубокими философскими подтекстами, но в основе своей они не такие односложные и прямолинейные, какими кажутся на первый взгляд. В них есть накал, неподдельная пульсация, какой-то сдвиг, будоражащий сознание, возможно бессмысленный, как буря в стакане (и поэтому болезненный), но эффектный и искренний.

Он правда хотел заглянуть за горизонт, и если картина ему удавалась, то стенки стакана лопались, как стены тюрьмы, и автор парил над нашими головами. И своей собственной.

Елена Белянина, искусствовед (из статьи «Живописец Николай Максимычев»):

«Визуальный мир в исполнении Максимычева редко остается гармоничным; для него характерно конфликтное, метафорическое, а порой и фантасмагорическое восприятие окружающего…

Портреты, созданные художником, выразительны, экспрессивны, но немногочисленны. Хотя начинал Николай Максимычев именно как портретист, окончив Ивановское художественное училище с дипломной работой „Валяй, ваяй!“, групповым портретом сплавщиков…

Особое место в творчестве Максимычева занимает жанр ню, хотя завершенных картин с обнаженной натурой у художника немного… В отдельных эскизах Максимычев доводит женский образ до ведьмовского, инфернального. Подчеркивая линии распущенных волос, усиливая мрачное звучание фона, художник смещает смысловые акценты; мистическое начало начинает доминировать над соблазнительностью, а натурщица превращается в обнаженную Маргариту».

Валерий Бахарев, художник:

– Я познакомился с Максимычевым в семьдесят третьем году. Выхожу из училища – он меня встречает, а волосы у него черные, с синим отливом, почти фиолетовые – откуда такой взялся? Пьяный-препьяный, и спрашивает меня: «Ты из училища?» – «Ну да», – говорю, а я был молодой, и он, видимо, решил, что я один из студентов. «А ты знаешь, кто с тобой сейчас говорит? Я первый авангардист в этом городе! Больше никого нет! Один я! Дай мне три рубля». А тогда бутылка водки стоила 2,86.

Потом мы с ним встретились, уже познакомились, я ему напомнил про нашу встречу. Он: «Нет, не помню – не было такого!»

Но он был художник… Черный цвет его испортил. Любовь к черному была в нем как природный изъян – не позволила раскрыться, перейти на новый уровень. Ему говорили: «Замени ты хоть на синий, ну или желтый», – а он не мог, упрямый был очень – ему хоть кол на голове теши.

И ему всегда было важно всучить – даже не продать, а именно всучить, – чтобы были деньги.

Потом мы с ним вместе в Германию поехали с группой художников, и из всей нашей группы этюдники с собой взяли только он и я, остальные просто отдыхать поехали. Я там пять картин нарисовал, и он пять картин нарисовал, но ему продать обязательно надо было, и он бегал, предлагал в комиссионки, куда угодно, по каким-то магазинам, а языка не знает: ни немецкого, ни английского, – все на пальцах объяснял, как-то выкручивался.

Он иногда косил под простачка, а так-то на деле практичный был, хитрый. Я его спрашиваю: «Зачем тебе деньги?» А у него дочка на скрипке играть училась, и он ей из Германии смычок хотел привезти – тоже бегал, искал, где купить, достать, и опять все на пальцах.

Ему кто-то посоветовал: чтобы картины лучше продавались, надо их якобы интересней подписывать, с претензией на значительность – не убогую закорючку в углу поставить, а размашисто, остро: Николя Максимычев – латинскими буквами. На следующий день я прихожу, а у него на всех холстах – Николя Максимычев.

Жена его держала, не давала спиться… И, может, поэтому и был черный цвет, что он время таким видел, так его отражал.

Художественного образования ему не хватало. Он не мог высказать все, что у него было, что у него болело, – малевал что-то, выплескивал свои алкогольные эмоции.

Мне запомнилось в Германии – вокруг одного поместья стоял забор из отполированных досочек: не забор, а произведение искусства. Все эти досочки – одна к другой и привернуты саморезами с бронзовыми головками. А Максимычев – рядом, с натуры пишет, потом берет и кисть об этот забор вытирает, не глядя на него, – об полированную досочку с бронзовыми головками. Там лужа еще была – он в ней кисть ополоснет и опять вытирает…

Точнее, чем он, Иваново никто из художников не написал. Все, что есть самое страшное, самое мерзкое, самое жуткое в этом городе, – все он схватил.

Александр Климохин:

– Что удивительно – к Максимычеву ходили очень разные люди. Вот в эту шкеру чудовищной запущенности10 валили все – и партийная элита, чиновники, директора, и какие-то ханурики, музыканты, девицы великолепные, священнослужители, полубомжи. И всем с ним было интересно. Он со всеми мог найти общий язык. К нему девчонки в очередь вставали рисоваться обнаженными. Как он их находил? – непонятно. Другие страдали – где взять натуру? А к нему в шкеру, где бардак страшный (там и отойти-то некуда было, чтоб пропорции рассмотреть), – одна выходит, другая заходит. Года три он запоем только «обнаженки» рисовал.

– Кроме живописи, его интересовало что-то?

– Нет. Ему бы поработать: прийти в мастерскую, почифирить, покурить – ну спокойно как-то.

Елена Белянина:

«Он видел художественную экспрессию в пятнах, подтеках и брызгах краски, в потрескавшихся сгустках и использованных палитрах. Мог едва заметными движениями кисти добавить к цветовой абстракции деревенские дома или пасущееся стадо, а мастихином и красочным замесом „слепить“ обнаженное тело. Николай Васильевич великолепно знал приносящую достаток ремесленную сторону искусства. Неслучайно Максимычев мог путешествовать с одним чемоданом или без него, расплачиваясь оформительством, отдариваясь только что написанными работами, организовывая персональные и групповые выставки ивановских художников.

Карусель человеческой жизни, занесшая в начале пути учителем рисования в один из центров ГУЛАГа – Княжпогост11, не один год покрутила-покружила его по стране и снова вернула в родное Иваново, на финишную, по собственному выражению, кривую… Художник Николай Максимычев был разным, неровным, противоречивым, но, как истинный музыкант, играющим даже на одной струне».

Ему случалось придумывать слова, но не нарочно – брякнет что-нибудь, а народ подхватит, потому что выходило оригинально и верно. К примеру, «гонконги» – быстрые копии удачной работы, мобильный повтор в коммерческих целях.

Ремесленного заработка Максимычев не чурался, но даже к исполнению подобной халтуры он подходил самобытно и артистично.

Схема была следующая: сперва писался этюд – пожирней, поцветастей. Закончив с ним, художник брал кальку, промакивал этюд, отлеплял изображение и, накладывая его на другой такой же холст, получал дубликат, который у Максимычева, в его словаре, назывался отлипом.

Потом художник дописывал оба холста, калька успевала к тому времени просохнуть – он ее наклеивал на кусок ДВП и тоже дописывал как ни в чем не бывало.

А палитра подсохнет – Максимычев отделял затвердевшие слои краски, именуемые «бабочками» (его же словечко!), приклеивал на холст и так же подписывался как под нонконформистской, авангардной работой.

Получалась не одна, а четыре картины в кратчайшие сроки и без лишних усилий.

Вообще он был выдумщик, но житейский, сметливый и при этом все равно какой-то запущенный, неприспособленный. Трудно сказать, к чему он стремился и во что верил.

У Максимычева были знакомые батюшки, он ходил в церковь, но обилие храмов в его поздних работах продиктовано скорее коммерческими соображениями, а не внутренней склонностью к православной вере.

Он, видимо, когда был трезвый, никогда не забывал, что он в первую очередь человек семейный, и ему было важно, чтобы его труд пользовался спросом. Поэтому Максимычев и говорил: «Цена картины – от „пузыря“ до бесконечности». Он искал покупателя, легко шел на уступки и был рад швырнуть «товар» по сходной цене.

«Дочку он выучил – квартиру ей выбил, помогал, заботился», – в один голос вспоминают знакомые.

Быт его съел? любовь к дочке? жене? непонимание окружающих? преждевременная усталость?

Так или иначе, свой выбор он сделал.

Вадим Николайчук, художник:

– В последние годы он творчество-то подзабросил. Гнал на продажу. Вот в начале девяностых у него пейзажи лихие были – динамичные, смелые. Только ему плевать уже было на эти работы – кому они нужны? никто их не купит. Продавались у него «гонконги» – хлебосольные картинки, которые народу нравились, и он их для прокорма беспрерывно повторял – десятками, двадцатками… Он разочаровался во всем немного, наверное. Идешь мимо – Коля сидит, и вот такое движение у него – автоматическое, чик-чик, мазки его вертикальные вот эти… Начинаешь с ним разговор, а он – «ладно, какая-нибудь дура купит». Раньше он их называл «странные женщины» – «какая-нибудь странная женщина купит».

Елена Белянина:

«Живописные варианты одних и тех же видов Николая Максимычева различны по своей ценности; порой это не копии и повторения, а самостоятельные произведения, которые можно объединить в полновесные серии или циклы…

Лучшие ивановские пейзажи Николая Максимычева – это пейзажи-настроения, пейзажи-образы. При всей импульсивности, импровизационности живописной манеры образы рождались не сразу. Написанное, найденное когда-то Николай Васильевич, словно музыкант, проигрывал раз за разом, с новыми ракурсами и поворотами выбранной темы. Так, деревянную Успенскую церковь художник изображал на протяжении всех лет творчества – с конца 1960‐х по 2000‐е годы, а один из самых повторяемых городских пейзажей – вид площади Пушкина…

Художник большой одаренности, он приходил в искусство дважды. Впервые и ярко – в конце 1960‐х годов. Второе и более трудное для себя возвращение Николай Максимычев определял серединой 1980-х. Отправной момент связывал с важным для собственного творчества художественным событием: он увидел СВОЙ мотив. В интервью 1992 года Николай Васильевич рассказывал так: „Я ведь лет 12 до 1984‐го вообще ничего не писал. А в 1984‐м купил деревянную птицу. Мне сказали, что это птица счастья. То ли она мне помогла, то ли еще что-то, но вышел однажды на лестничную площадку и увидел ЗИМУ. Быстро взял краски, мольберт и сделал робкий нашлепочек… А потом пошло и пошло. Полотно за полотном“. Через 11 лет, в 2003‐м, Максимычев вновь озвучит эту историю: „У меня был большой перерыв в творчестве – 15 лет. Я работал оформителем, рисовал афиши в цирке… Но однажды проснулся зимним утром, посмотрел в окно и понял, что ночью шел снег. За окном были удивительно красивые, заснеженные крыши. Вот с них-то моя «крыша» снова и поехала!“»

Вячеслав Ершов, художник:

– Если понимать слово «талантливый» как «техничный, мастеровитый», то Максимычев не искусен, но в нем есть природная сила, русское ухарство. Такие люди собирались на Талке в 1905 году. Он истерик в хорошем смысле слова, потому что использует истерику как художественный прием. Внутренний раздрай делает его оригинальным, и поэтому он может легко блеснуть, как комета, а может и не блеснуть. В нем есть что-то русское, народное, в том числе и неумение распорядиться своим богатством, своим талантом.

Февральская выставка наглядно иллюстрирует все сильные и слабые стороны максимычевского дарования.

Все-таки он – художник одного приема и, может, потому и разуверился в искусстве, что сам для себя превратился в стереотип, а дальше не пошел, начал цитировать самого себя. Он уже знает, как нарисовать фонтан, – и пишет фонтан, знает, как нарисовать деревья, – и пишет деревья, нужен залитый дождем тротуар – будет тротуар. А тут пусть часовня с крестом выглядывает – не помешает.

Динамичные, анархические всплески, характерные для большинства его картин, подчас оставляют впечатление взбаламученности, словно что-то зарождалось, но так и не вырвалось, не перекипело, не нашло решения.

«Стрелы» черного цвета задают структуру, несут главный образ, без которого все развалится, но они вместе с тем и разъедают всю образность, задавливая ее, как будто художник сам себя пришпоривает и сам же себя глушит.

Источники вдохновения его непонятны.

Как надо – не надо.

Пусть будет так.

О Максимычеве говорят как об «ивановском лучисте», но вообще определить его сложно – все равно какой-то бок будет выпирать, и там, где многие его более сговорчивые и заслуженные коллеги легко укладываются в общую поленницу, Максимычев все равно никак ровно не ляжет.

Его умение видеть мир с изнанки, под собственным углом, – не интеллектуальное, не книжное, а природное, кровное, и его не подделать.

Такой уж был художник – стихийный и скованный, неприкаянный и покладистый, разбросанный и цельный, мучимый идеей о зарабатывании денег и при этом бескорыстный – ему самому они были не нужны.

На жизнь смотрел легко, а по жизни шел трудно, упрямо и безропотно. Но не озлобился.

И улыбка у него была красивая.

Николай Максимычев (из последнего интервью):

– Меня всегда завораживал ночной город, вечернее освещение. Но как это сделать? Трудно передать свое впечатление. Тут даже не зрительная память помогает, а эмоциональная – берешь не с натуры, а внутри себя.

– Какой ваш любимый цвет?

– Синий, красный, желтый… да вся палитра! А без белил вообще нельзя писать.

– Как вы стали художником?

– Я ходил в Дом пионеров – это кружки всякие: авиамодельный, судостроительный, даже в танцевальный попал. А последним был кружок по рисованию. Как раз седьмой класс заканчивался, и я сказал преподавателю, что хочу поступать в художественное училище. Она говорит – что ж ты раньше не сказал? давай я тебя хоть немного подготовлю. И я пошел в училище в четырнадцать лет. Сам не ожидал, что сразу поступлю. Но я с детства рисовал. У меня рекомендательная характеристика, которую дали из школы, была: все стены, все парты изрисованы его рукой.

– А вы верите во вдохновение?

– Да, конечно. Оно бывает незаметно: начинаешь вроде спокойно и даже нехотя, а потом через некоторое время забываешь, что ты рисуешь, и только смотришь на часы – часа два-полтора уже пролетело.

– Вы много работаете?

– Стараюсь каждый день. У меня же больше другого нет. Я ни огородом не занимаюсь, ни дом не строю, дочка уже выросла, – только живописью.

Андрей Федоров, из книги «Переулки памяти»:

«Я видел Николая 14 апреля. За несколько дней до этого он как раз оклемался после очередного „бодуна“. У него был посетитель, купивший „гонконг“. Пришла Людмила (жена Максимычева), мы поболтали о чем-то, и они отправились в кассу „Новой галереи“ за дожидавшимся их там гонораром. Про посетителя Коля жене ничего не сказал… К вечеру он вернулся в мастерскую и сильно запил с налетевшими, как мухи на мед, „друзьями“.

Почему-то, в последнее время, меня часто волнует это демоническое появление „друзей“ в самый драматический момент жизни человека. Это случилось и с моим отцом перед инфарктом, и с Кожаевым, и с Савиновым перед их смертью. Естественно, можно сказать – сам виноват, никто не вливал насильно. Но это не то. Здесь, я в этом убежден, все гораздо сложнее. Многие знают этих и им подобных „друзей“. С ними почему-то ничего не происходит. Может быть, нервы у них как канаты, или сердце из нейлона, или печень резиновая… А ведь догадываются, что человеку нельзя пить – может погибнуть…

Николай умер 19 апреля. Пришел умирать утром домой. Людмила рассказала, что последними словами были:

– Люся… меня отравили…

Он не дожил месяц до своего 65-летия».

Творчество Барковой стало известным во многом благодаря усилиям ивановского профессора Л. Н. Таганова. Это и неудивительно: Баркова сама из Иваново-Вознесенска – родилась здесь 16 июля 1901 года.

Семья была ничем не примечательная, отец работал швейцаром в гимназии.

Родной свой город Анна Баркова терпеть не могла и отчасти поэтому запомнила на всю жизнь:

Вот такой поклон Иванову.

С детства Баркова научилась бояться и ненавидеть серость, обессиливающую и обескураживающую власть нужды и бессмыслицы, и, подобно тому как другие люди боятся грома и молний, она, наоборот, призывала грозу; «убегая от серого», стремилась к пожару, мятежу, наводнению, чему-то исключительному.

Когда вспыхнула революция, Баркова сразу поверила в нее и пошла, как за иконой.

В 1918‐м она устроилась в городскую газету «Рабочий край» и три года работала в ней хроникером наряду с другими пролетарскими поэтами-журналистами. Блок, ознакомившись с подборкой ее стихов, находит некоторые «небезынтересными».

В 1922 году появляется первый и единственный прижизненный сборник Анны Барковой «Женщина» с предисловием А. В. Луначарского, тогдашнего наркома просвещения РСФСР (в будущей лагерной поэме «Первая и вторая» Баркова охарактеризует его как «щеголеватый алый бант / на рясе партии суровой»).

Луначарский помог Барковой выбраться из Иванова и даже сделал своим секретарем. «Курносая, некрасивая, бронзово-рыжая» двадцатидвухлетняя ивановская журналистка оказалась в Кремле! Ей светила головокружительная карьера. Вместо этого она рассорилась с Луначарским, потеряла работу, мыкалась по Москве и вела самые саркастические разговоры, очевидно жалея, что революция закончилась слишком рано.

В Иваново не ездила – родители умерли, дом пришлось продать, старые знакомства ее не притягивали.

В декабре 1934 года на одной из журналистских посиделок среди коллег из газеты «Правда» Баркова неосторожно обронила очередную крамольную фразу, за которую ей по доносу предъявили обвинение, и она была осуждена на пять лет лишения свободы.

После приговора, в марте 1935 года, Баркова пишет письмо наркому внутренних дел Ягоде:

На барковском заявлении Ягода собственной рукой надписал: «Не засылайте далеко». Баркову отправили в Карагандинский лагерь, где она отсидела от звонка до звонка.

Но сколько же человек о себе не знает! После отчаянного письма Ягоде Баркова прожила еще сорок с лишним лет, написала лучшие свои стихотворения, а выйдя из лагеря в 1940 году, отчитывалась знакомым с оттенком горько-ироничного, но все-таки честолюбия, словно бы даже приводя себя в пример:

Баркова в недоумении, куда двигаться дальше, но главным для нее остается писательство. Она ищет работу, которая позволила бы заниматься любимым делом, а не отнимала на себя все силы и время (в становлении Поэта часто важную роль играет не только талант, но и личный выбор, готовность поставить на карту все).

Увы – терять было до обидного нечего. С 1940‐го по 1947‐й Баркова пребывает под административным надзором в Калуге. Ей не везет, и поэта окружают все те же нужда, бесприютность и серость. Она вынуждена приспосабливаться к чужой обстановке, не понаслышке, а на собственной шкуре «пугливой женщины-ребенка» продолжая убеждаться, какое низкое, мерзкое и всеядное зло – человеческое непонимание.

Пристанище Барковой – нанятый угол в грязном бараке, где даже «ноги вытянуть негде». С постоянной работой тоже не складывается – она то уборщица, то ночной сторож. В конце войны Барковой удается устроиться бухгалтером в местное книжное издательство, но там, как пишет Л. Н. Таганов, «в конце концов спохватились: после лагеря – и вдруг материально ответственное лицо! Пришлось переквалифицироваться в дворники».

Но и там ненадолго! До крайности обеднев, Баркова берется гадать на картах. Можно представить, чего ей это стоило – с ее холодным и насмешливым умом; как она ненавидела свою клиентуру и мошенническое ремесло, но образ «рыжей цыганки» (наряду с образами старушки-юродивой и бунтующей ведьмы) прослеживается в ее творчестве с достаточным постоянством и оттенком самомнения.

В 1947 году Баркову повторно арестовывают и ссылают на десять лет в Инту. Причина та же – «активная антисоветская агитация». Находясь в заключении, она не испытывает никаких иллюзий относительно своего будущего:

Баркова знает: воля для нее под запретом; воли ей не позволят, даже когда отпустят «на волю» (не потому, что вокруг СССР, а потому, что для поэта «вся Дания – тюрьма»).

Освободившись, Баркова около года живет у знакомой в поселке Штеровка близ Луганска, но 13 ноября 1957 года, вопреки надвигающейся оттепели, ее вновь задерживают по следующему эпизоду: ее приятельница, будучи портнихой, шила на дому. Одна из клиенток, задолжав за работу и не желая платить, донесла на обеих женщин. Нашлись и другие свидетели, утверждавшие на суде, что они критиковали власть и существующие порядки. Баркова получила свой третий срок, который на этот раз отбывала в Мордовии – с 1958 по 1965 год.

Многие до сих пор склонны видеть в ней пламенную противницу советской системы, забывая о том, что Баркова прежде всего боролась с ЛЮБОЙ системой; билась с пошлостью, глупостью, отсутствием культуры, насилием над личностью, а не с тем или иным политическим режимом. Окажись она, к примеру, в либерально-демократической Европе или Америке, она бы и там пришлась не ко двору и выступала бы как возмутительница общественного спокойствия.

Она асоциальна по своей природе. В трагической судьбе Барковой повинны не столько ее политические взгляды, сколько неуступчивость и независимость характера, который придавал ей редкую способность наживать врагов во всякой довлеющей над ней среде – будь то высшая, кремлевская, партийная элита или круги заурядных, полумаргинальных обывателей, с которыми она столкнулась в Калуге.

Баркова многих сильно провоцировала своим «лица необщим выраженьем», и «стучали» на нее отнюдь не из‐за разницы идеологических воззрений, а из банальной человеческой подлости, гнусности, пакостности, злобной обиженности, а когда подключалась машина следствия, то уже не разбирала и шла по накатанной.

Вышеупомянутый профессор Таганов нашел Баркову в 1971 году в московской коммуналке: за окном – глухая стена соседнего дома, на окнах – решетки (вероятно, от воров). Баркова встретила его «с доброжелательной суровостью». Через некоторое время вышла его литературоведческая статья «о забытой поэтессе Анне Барковой».

Самой героине это, вероятно, и польстило, и вызвало раздражение. Она отправила Таганову заказное письмо с небольшой поэмкой «Как я попала в историю, или Воскресение покойницы», которая заканчивалась следующим образом:

Не получилось.

Первый сборник Барковой назывался «Женщина», но что это за женщина, какая она, – на этот вопрос Анна Александровна отвечала всю жизнь и так и не смогла до конца ответить:

Уже с первых шагов Баркову привлекает интеллектуальный шабаш, а не светский раут или сельская идиллия. Ее проще представить в комиссарской кожанке с цигаркой на губе, чем в вечернем платье или расхожем ивановском ситчике. На подмостках Серебряного века она бы выглядела, как дурнушка на балу, но на бал ей и не надо: Баркова – не Золушка. Внешних эффектов и «чирикающих» чувств она не переваривает; «уют золотых уголков» ей хочется растоптать:

Сложено, словно из камней брусчатки, но почва под ними – по-блоковски зыбкая.

Мелодика – отрывистая. Баркова сознательно ее разрушает, поджигая «свой дом». Ей неудобно и самой так говорить, но по-другому у нее не получается.

Вместо юмора – сарказм, вместо романтической тоски и печали – едкая ирония или угрюмая скорбь, вместо любви – замкнутость и мрачное недоговаривание.

За всем этим угадывается что-то буйное и беззащитное, дух – угнетенный, отверженный, но непреклонный и гордый.

Поэт говорит сухими и вроде отнюдь не поэтичными словами, но в этом антилиризме для Барковой парадоксально и открывается лирика – аскетичная и властная, с демоническим холодком:

Это абсолютно ее струна. Баркова не желает прибегать к красочным, нарядным эпитетам и оригинальным сравнениям. Она считает, что это не про нее, не про ее жизнь. А себя и свой внутренний мир она часто описывает нелицеприятно и прямолинейно. Почему?

Уже в раннем стихотворении «Кладбище» в свойственном ей спотыкающемся ритме, с функцией протокола (как будто речь идет о перечислении утраченного имущества), Баркова рассказывает, как по очереди схоронила мечту, величие, стыд, нежность, страсть. Концовка следующая: «Но что бы со мною было, / Если б мертвые вздумали встать», – пишет она про своих «покойников». Женщина боится саму себя.

Совершенно не случайно зрелое признание Барковой из незаконченной поэмы «Первая и вторая» о себе молодой:

Дух рвался на волю, словно джинн из бутылки, но – не в силах вырваться – начинал калечить собственного носителя.

Баркову притягивает «волнующее зло», ее возбуждают былинные вихри, та грань, где открытие сливается с преступлением.

Современники называли ее «Ахматовой в спецовке», но гораздо ближе ей приходится Блок – его терзали такие же демоны.

«По-хорошему не получается – будем брать по-плохому» – вот настоящий девиз Барковой, и, как булгаковская Маргарита (такая же тщеславная, такая же беззаветная, разве что не такая плотская, антикрасавица), для достижения собственных целей она готова пойти на все. Это обычно и заводит за край, где рядовой человек становится поэтом. Страдающая мизантропия до добра не доводит:

Баркова – поэт сорванной резьбы.

Никакой мягкости, или материнской теплоты, или обаятельного кокетства у нее не встретишь. Никакого «очей очарованья», «чудного мгновенья» или даже «не жалею, не зову, не плачу» от нее не дождешься.

Наоборот – бывшая пролетарская поэтесса воспевает сумрачную душу императора Тиберия, которого сама же называет «чудовищным» и одновременно «родственным себе». Очевидно, она чувствует в нем то же оторопелое крушение личности, гибель любви и отрицание счастья.

Жизнь не удалась? Зато она умеет выжить в любых условиях. Даже собственную «мужиковатость» Баркова в итоге умеет вывернуть и использовать как козырь. Какая бы женщина, кроме нее, решилась написать: «Я уже не могу поднять морду»? Ни у Цветаевой, ни у Ахматовой на такое просто не хватило бы духу.

Характер у Барковой изначально был трудный, порывистый, замкнутый.

С такой не затанцуешь.

А если, кроме танцев, ей ничего не интересно? Значит, ну его к лешему – гори синим пламенем!

Когда я впервые читал Баркову, сидя на лавочке у себя на даче, в гости ко мне прибежала белка. С яблонь падали кораблики осенней листвы, щебетали птицы.

В тот раз у меня мелькнуло подозрение – неужели Баркова всего этого не видела? Что в ней за помраченье? Откуда эта болезненная скорченность в поэте, для которого весь мир должен бы звучать непрекращающейся соловьиной трелью?

И ладно бы такие стихи были написаны старой лагерницей, прошедшей три срока и десяток этапов, но Баркова и до своих каторжных мытарств не видела и вычеркивала всю радость жизни. Пути себе не видела. Призывала несчастье, беду, геенну огненную.

Ну и накликала.

Такое впечатление, что она изначально тянулась к терновому венцу, огню жертвенного костра как к некоей высоте, привставая на цыпочки, – неуживчивая, странная, с суровой, подвижнической одержимостью сектанта-хлыста или японского самурая.

Так что все она видела и все она слышала – и трели соловья, и апрельские звонкие ручьи, и букетики ландышей на укромной лесной поляне.

Если бы не видела, ей было бы легче.

Этот чеканный образец барковской лирики 1950‐х, исполненный мрачного, победоносного стоицизма, называется «Я».

Чтобы закрыть тему личной драмы Барковой, того, что она считала своей запретной страстью, еще одной гранью-знаком-свидетельством внутренней заразы-порчи-анафемы, приведем другое стихотворение того же периода, в котором при всей казенной простоте изобразительных средств, включая неубедительно-романсовые «смелые ласки», которые «сладостно смущают» (слова, позаимствованные, вероятно, от некоей речевой заторможенности-целомудренности в описании явлений эротической сферы), она поднимается на поистине античную высоту. В конце просто волосы встают дыбом, когда читаешь:

Такая завороженность роком не каждому по силам.

В письме Пастернаку – из «препаскудного областного города Калуги» – Баркова вспоминает:

Многие, знавшие Баркову по ГУЛАГу, отмечают ее мужество и нерушимую стойкость.

Тяготы жизни в многолетнем заключении придали ее поэзии особую звучность. Безликие, тусклые строчки действуют эффектнее любых наворотов. Их нищенская оборванность и внешняя неприглядная безыскусность разверзают бездну. Слова, расставленные просто, как табуретки, проникают в читателя с неумолимостью фактов.

О своих злоключениях Баркова рассказывает правдиво и без прикрас, без ауры героизма, без нимба над головой, который безусловно имела право надеть, но не захотела – поступилась им, как дешевкой:

От всего происходящего немудрено было помешаться самой, но Баркова сохраняла ясный рассудок, трезвый, рациональный цинизм даже в самых тяжелых и немыслимых ситуациях. Ум ей был дан звериной выносливости, пусть и несколько еретического, провокативного склада, но надежный, испытанный, и когда все иллюзии исчезали или становились пустыми и бесцветными, он только обострялся.

«Благородство, Геройство, Мужество – / Что такое и с чем их есть?» – пожимает она плечами в 1947 году. За спиной – первый срок в Карлаге, фашистская оккупация, болезни и нищета.

Фрагмент из дневника Барковой:

Но в «край ночи»-то она верила!

И в ней это было пусть не слишком изящное (не из дворянского гнезда в Шахматове, а из женской гимназии в фабричном Иванове), но все-таки совершенно блоковское прислушивание к музыке небесных сфер и клекотам преисподней. Крики разгневанных фурий неслись за нею по пятам из ада, как хищные ангелы за Венечкой Ерофеевым, убегающим в Петушки, а попадающим все в ту же Москву, под зубчатые стены Кремля, – на Лобное место.

Характер ее дара трудно различим от наложенного проклятия. Может же человек родиться под черным клеймом судьбы.

«Ах, наверно, Иванушку сглазили», – пишет Баркова. Не надо это путать с запечным русским суеверием, к которому Баркова, вынужденная одно время зарабатывать карточным гаданием, относилась как к горькой, безобразной нелепице.

Здесь скорее ощущение явлений рока как чего-то унизительного и бесчеловечного в своей карающей справедливости.

В калужском дневнике читаем далее:

Да, несмотря на великолепно отточенный, авантюрный диктат ума, склонного к расчетливому, систематическому анализу, Баркова – агностик до глубины души. Изнанка мироздания, «черная синева» рассудка, зияние потустороннего имеют над ней гораздо большую власть, чем прозаически-однобокое знание действительности, потому что они ее окрыляют.

«Про ракеты твердит весь свет… / Я летала быстрей ракет», – стихотворение называется «Сетования ведьмы», другое – «Ад», третье – «Колдовство» (в нем героиня предлагает в качестве облегчения выпить возлюбленной воду, от которой пьянеешь, «как от вина, / Потому что воду черпал Сатана»).

Все это, конечно, никакой не сатанизм, а своего рода строптивое и покаянное жречество, экзальтация сознания, доказательство от противного.

Цель Барковой – охватить пределы, выйти за черту Геркулесовых межей в свободное плавание на гульбище миров, карты которых еще не составлены.

До старости лет она читала наизусть «Аннабель Ли» безумного Эдгара, и в стихах Барковой при всей ее сложной, запутанной жизни нет никакой путаницы: есть бог, есть дьявол, «облачный бой» за ее «ночную душу», порядок и беспорядок вещей в нашем падшем мире, – красота же остается вечной и нетронутой. На разбитой лире о ней поют так (стихотворение «Море», с подзаголовком «бред»):

Однако на том же развороте книги (страницы 186–187 в собрании сочинений Анны Барковой «Вечно не та»), с разницей написания около двух недель, «Морю» соседствует восьмистишие – поразительно легкое, фетовское, лишенное нажима и насилия над собой. Изломанная красота становится просто красотой, лира звучит чисто:

Такие мотивы у поздней Барковой вспыхивают не однажды, как будто судьба отступилась от нее и отодвинула свои железные клещи. Рок проиграл и остался с носом.

Анна Александровна дожила до трех судебных реабилитаций по своим «делам» и скончалась в 1976 году от рака горла. Незадолго до смерти она попросила, чтобы ее отпевали в церкви и похоронили по православному обряду, хотя всю жизнь никакого Бога, кроме поэзии, над собой не признавала.

Ни одно из зрелых ее стихотворений, ни одна строчка, написанная после середины двадцатых годов, не была опубликована при жизни автора.

Л. М. Садыги (из письма Л. Н. Таганову):

«Умирала она долго и трудно. В больнице к ней относились удивительно, просто идеально, но с нею случилось то, что случается со многими, кто побывал в тех местах, где бывала она.

Один большой русский писатель сказал, что человек, побывавший там, если попадет в больницу, то не может выговорить слово „палата“, а выговаривает „камера“.

…То же самое случилось с Анной Александровной. Она вновь прошла по всем кругам ада. За нею следили в глазок, она слышала голоса друзей, которых допрашивали за стеной, ее отправляли в этап, устраивали шмоны; вертухаи переговаривались за дверью, таскали ее по ночам на допросы; она отказывалась подписывать протоколы…

Однажды за нею не уследили, и она (не в бреду, а наяву) спустилась с 3‐го этажа и упала внизу, где ее подобрали. Объяснила она это так, что отстала от партии, которую водили в баню, и пыталась догнать…

Я нашла у нее дома записанные на клочке такие строчки:

Я принесла этот клочок в больницу, чтобы спросить, какое вставить слово, хоть и не надеялась на то, что она поймет меня.

Это было 23/IV, она была в совершенном бреду. На всякий случай я прочла ей эти строчки. Морщась от боли, которая не оставляла ее, она тут же отозвалась: „Очень простое слово вставьте: «этой»“…»

– О, Сакуров – интересный персонаж, – сказала одна моя приятельница про самого известного саксофониста в Иванове. – Он сейчас играет то, с чем раньше боролся.

Заинтригованный, я пошел на концерт. И действительно, былой экспериментатор и прометей русской джазовой сцены представил добротную, классическую программу, где всего было в меру, – интеллигентную, цивилизованную, без вывертов и зашкаливаний.

Иногда даже хотелось, чтобы он поднажал, встал поперек русла, пустил дым коромыслом, но это был бы уже прежний Сакуров, от которого нынешний ушел и открестился.

Кто-то скажет «дезертир», а кто-то – «человек, которому надоело стоять на ушах».

Вообще эта статья задумывалась как ругательная – андеграунд сдох, нет у нас в городе никакого андеграунда: дрессированные панки, ручные хиппи… Скучающие от собственного творчества музыканты ленятся играть, а публика, перекормленная ютубом, ленится слушать. Как следствие, удовольствие довольно вялое – и для тех и для других.

Такое впечатление, что все халявят, не хотят включаться, не умеют выкладываться. Там, где старая гвардия зарубалась всерьез, эти просто развлекаются, сами не зная для чего; проводят время, потому что надо же его как-то проводить: учиться неохота, работать неохота, семью заводить неохота… Такие вот рок-герои.

Пару лет назад я был в клубе «Колизей» на сборном концерте ивановских рок-групп, играющих якобы радикальный хеви-метал, – ну гитары огнедышащие, гривы растрепанные, солисты орут страшными голосами, а впечатление такое, что это переодетые менеджеры и клерки среднего звена отрываются на корпоративе.

То есть поводы для ворчания есть, и не маленькие, но есть ли смысл ругаться и ворчать, обращать внимание на людей, у которых довольно худосочное и недалекое представление о жизни, в которой якобы можно ничего не делать и все получить? Главное – не париться. Лишь бы не париться.

Конечно, панк давно выродился в стиль и стал легитимным вариантом музыкального поведения. Изначально направленный против любых стилей, любой заштампованности и эстетической определенности, он сам постепенно сделался клише – индустрия развлечений сожрала и его, превратив в такой же массовый продукт, как бардовская песня или русский шансон. Современные рокеры просто играют в протест и анархию, а на самом деле беззубо приспособляются и плывут по течению, как им удобней, как им комфортней, – берегут себя.

Однако подлинное искусство (и в этом его сила) – всегда сопротивление, никогда не поддакивание. Даже мотыльковая поэзия Фета, «шепот, робкое дыханье, трели соловья», была в свое время опрокидывающим явлением, потому что разрушала предыдущий способ говорить и мыслить, преобразовывала его, раздвигала границы в музыкальность, импрессионистичность, воздушную лирику. Многие считали ее ерундовой и принимали за чепуху, да и сам Фет признавался в одном из писем: «Моя Муза отказывается говорить что-либо, кроме нелепостей», – но эти «нелепости» были шагом вперед, обогащением традиции.

А куда шагают и что обогащают нынешние ивановские рок-музыканты? В большинстве своем они топчутся на месте, и музыка для них – такое же хобби, как пятничный боулинг или «качалка», то есть небольшое безобидное увлечение.

Я не к тому, что к олимпийским высотам надо рваться с пеной у рта. По большому счету они сами достигаются, если человек этого хочет, стремится к ним. Сама его жизнь будет незаметно выстраиваться таким образом и наполняться такими поступками и событиями, что он рано или поздно придет к желанному результату: золотым садам Гесперид, – и попробует на вкус заветное яблоко, осознав наконец, что никаких границ нет, ничего он не нарушает, и плод не запретный, а просто его надо брать чистыми руками, и тогда он не ядовитый и реальный на ощупь, не мираж, не чара, а такой же простой и незамысловатый предмет, как табуретка на кухне или сыроежка в осеннем лесу.

В общем, пытаясь сократить эту и без того затянувшуюся преамбулу, я хочу сказать, что настоящий герой андеграунда – это вовсе не тот, кто взял в руки электрогитару, отрастил волосы до плеч (или побрился наголо) и рифмует словечки «насрать» и «умирать»12, а тот, кто умеет видеть мир собственными глазами и стремится к неприукрашенной картине мира – без розовых или черных очков. Человек андеграунда говорит: пусть вещи стоят столько, сколько они стоят, не больше и не меньше, пусть они будут не лучше и не хуже, я хочу их видеть такими, какие они есть, хочу знать их суть.

Я в свое время уехал жить в Питер именно в надежде найти андеграунд на берегах Невы. В Иванове мне этой среды не хватало, я ее не ощущал. Возвращаясь с квартирников, говорил друзьям, что наши дебоши в третьей общаге и то интереснее, веселее и праздничнее, чем так называемая ивановская рок-музыка.

В Питере я рассчитывал обнаружить отголоски эпохи восьмидесятых, когда целое поколение молодежи ушло за буйки и решило жить не по правилам. И не обнаружил. Там уже не было андеграунда как движения, тотального всплеска, разнородной волны, владеющей умами, но он там сохранился на уровне отдельных личностей, которые хранили его суть и природу, могли рассказать, дать попробовать, ощутить, что это такое, – и на них он держался.

Так и в Иванове – у нас нет андеграунда как заметного или сплоченного общественного явления, тусовки или шайки, анархической богемы, – но в Иванове есть люди, отстаивающие территорию свободного мышления в своих песнях, стихах, картинах или музыке. Все эти люди между собой фактически не пересекаются и крайне разобщены, но они, не сговариваясь, делают общее дело – создают культурный слой, который не позволяет нашему городу окончательно опуститься. Как это ни странно, но именно андеграунд парит над землей, а все остальное уходит в землю.

И вот наблюдение – вопреки тому, что в нашей стране уже на протяжении двух последних десятилетий искусство не подвергается политической или эстетической цензуре, оно все равно остается за бортом, на задворках, в тени. Художники и поэты вынуждены чувствовать себя невостребованными маргиналами, безнадежными донкихотами и наивными чудаками, чьи слова, или музыка, или картины вечно не ко двору и ничего не меняют, а они все равно продолжают творить – пусть даже и в пустоту. Может, смысла в этом нет, но люди есть.

Есть поэт, художник и музыкант Сергей Постнов. Жизнь его изрядно повертела и потрепала, но талант, как неразменный рубль, возвращается к нему из любой передряги. Помогают самоирония и некое принципиальное литературное мальчишество, своего рода антиакадемизм, который становится отличительной чертой автора, и в сорок лет не боящегося отстаивать старые, добрые, рок-н-ролльные идеалы:

Рядом предлагается альтернативный вариант:

Есть Роман Зотов, которого я впервые услышал лет восемь назад на одном из доморощенных рок-фестивалей в Иванове и с первого раза подумал: как это свежо, и ново, и обаятельно – не по словам, а скорее по интонации.

То, что он делает (мрачновато-меланхолические баллады-триллеры), – это затяжная и отчасти запоздалая попытка современного человека выпрыгнуть из лап глобалистского проекта, который въелся в него, как ржавчина, искажая, кажется, уже и сам состав, диктуя голую механистичность ощущений вместо радости ума и утешения сердца.

Через морок потустороннего, в дилетантски-витиеватых тупиках подсознания Зотов пытается нащупать свой голос:

Интересно то, что поклонник Янки Дягилевой и Курта Кобейна служит старшим лейтенантом в полиции. Сам Зотов не чувствует в этом большого противоречия и даже с некоторым оттенком самолюбования называет себя «оборотнем в погонах».

Куда заведет его эта «забавная» дорожка – GPS не покажет и даже Яндекс не найдет ответа. Страна и мир на рубеже тысячелетий изменились кардинально, и то, что раньше считалось несоединимым, теперь успешно объединяется и сосуществует. А что будет дальше – никто не знает: женщина, ставшая римским папой, или собакоголовые люди?

Есть Виктор Ломосков, которого так долго принимали за шоумена и ведущего капустников, что, похоже, он и стал им. А стихи были веселые, симпатичные, легкие и совсем не глупые – не зарифмованные шутки, пустяки и остроты, а именно стихи, отражающие мировоззрение этого человека, воскресившего в Иванове вольный дух Козьмы Пруткова и Николая Олейникова:

Или:

Ломосков предпочитает играть на полутонах, и под маской записного острослова и свадебного тамады тенью мелькают неуловимые мстители:

Есть Дмитрий Лакербай – автор сборника «Кратковечный», стихи в котором блестяще отделаны и искусно сервированы. Их интерьер сочетает в себе игривую помпезность, причудливую замысловатость и интеллектуальный декор, – настоящее барокко:

Кому или чему адресовать упрек, что у этого сборника, вышедшего в середине 1990‐х, не было достойного продолжения, а только «слова, слова, слова…» из портфеля университетского преподавателя и ценителя Бродского, мне неизвестно. Возможно, ответ следует искать в названии. Однако и сквозь «слова, слова, слова…» нет-нет да мерцает, как угли сквозь пепел:

Есть Павел Бастраков. Он родился в городе Шахунье Горьковской области, учился в московском Литературном институте, но не окончил его. Первая (и пока единственная) книга стихов вышла в 1999 году тиражом 100 экземпляров, из которых теперь даже и у автора ни одного не осталось. По слухам, он то ли пекарь, то ли рабочий на заводе. Его стихи с удовольствием опубликовали бы солидные столичные литературные журналы или местные альманахи, но Бастраков, как подводная лодка, скрылся на дно и пеленга не дает.

Я позвонил ему с предложением сделать интервью для журнала, в котором тогда работал, но он отказался.

– А почему вы отказываетесь?

– Я не апостол Павел и даже не Лев Толстой. Граду и миру мне сказать нечего.

– А все-таки почему?

– Думаю, я неинтересен вашему читателю.

Бастраков как джинн, отсидевший в бутылке вторую тысячу лет и уже перехотевший и понимания, и известности, и каких-то там «деяний» или общественно звучащих слов, хотя ему-то как раз и есть что сказать и чем поделиться, но он молчит.

На одном из сохранившихся на видео творческих вечеров (значит, не был он всегда таким завзятым отшельником) Бастраков сказал следующее: «Русские поэты потому и продолжают еще писать в рифму, хотя весь мир уже давно этим не занимается: от бессилия своего, – потому что у нас есть две дополнительные музы: Муза пьянства и Муза осени».

«Жизнь удалась, пока не сделал зла…», «Но я ни в чем тут не разочарован…» – строчки, похожие на краюху черного, и почему-то хочется, чтобы поэт и вправду оказался пекарем, а не всезнайкой-журналистом.

В стихах он формулирует трезвый, почтительный взгляд на вещи и превратности судьбы, но это не отдает у Бастракова приземленностью. Он лишь соблюдает иерархию ценностей: от высокого к низкому, – и выходит стройная картина мира:

Бастракову важно быть понятым: и собой, и читателем, – важно быть порядочным, цельным, совестливым, любое дело довести до ума. В пику соблазнительным, модернистским клише он любит и поэтизирует прозу жизни и здравый смысл. Горизонт, конечно, манит, но важнее представляются повседневные мужские дела: работа, отдых (ибо отдых тоже дело!), порядок в доме, мир и дружба в семье. Работать, читать, зарабатывать на хлеб насущный, любить жену – так все и складывается, вот и горизонт – чего за ним бегать?

Бастраков сознательно уходит от традиции, гласящей, что Поэт – это Пуп Земли, некая обособленная, экзотическая фигура, возвышающаяся над всеми и в своих апофеозах недоступная пониманию «серого большинства». Бастракову это чуждо, однако, пропагандируя банальные вещи, он это делает далеко не банально:

Свободная от навязчивой богемной болтовни поэзия Бастракова только кажется консервативной. На самом деле она человечна и поэтому современна ничуть не меньше, чем модный верлибр. Просто Бастраков идет по другой, далекой от европеизированного мейнстрима дороге и мимоходом напоминает, что, кроме Волохонского и Рембо, были еще и другие вершины: Николай Некрасов, Николай Заболоцкий, Георгий Иванов. Так он и пишет, чуждаясь постмодернистских вывертов, проверяя зачарованную правду поэзии правдой жизни – и они совпадают.

Удивительнее всего, что совпадают они и у другого ивановского поэта – Станислава Кузнецова, который выбрал себе принципиально иной жизненный жребий и о себе говорит: «Я с семнадцати лет помираю – никак не помру», а в следующий раз равнодушно признается: «Я давно подох». Это старый пират, декадент поневоле, ивановский Верлен, тунеядец и пьяница. В свои шестьдесят он разбитый и больной. Смотришь на него – живого места в человеке не осталось, а стихи есть. В них он вложил все лучшее, что в нем было:

Разговор о современной поэзии в Иванове будет неполным, если забыть о Марине Москалевой. Она пишет стихи на самые избитые, казалось бы, «женские» темы: любовь, измена, новая влюбленность, одиночество, глупость, ревность, печаль. Тысячи женщин пишут про это – про такие «трафаретные» ситуации и чувства; пишут примерно теми же размерами, словами и рифмами, а возможно даже мыслями, что и Москалева, но при этом у Марины получается сказать больше, выразительнее, образнее, чем у других. Легко быть оригинальным, оригинальничая, изобретая луноходы, а попробуй сварить борщ, но так, чтоб самый вкусный из всех борщей, – это тоже открытие. Марина Москалева пишет про любовь, как, наверное, хотела бы высказаться о ней каждая женщина, но только у одних выходит рукоделие, а у других – искусство. У Марины – искусство, и если «литературный критик Бог» и вправду есть, он о ней даст положительную рецензию:

В предыдущей статье я проводил мысль о том, что в Иванове сейчас нет андеграунда как заметного явления, некоей тусовки или шайки, но он у нас держится на отдельных личностях, как, возможно, было и всегда – за исключением поворотных и революционных периодов истории, когда именно андеграунд выходит на поверхность и может стать культовым (вспомнить хоть Маяковского, хоть «Гражданскую оборону»).

В переходные периоды отшельник-исследователь получает шанс возглавить новое движение, и то, что обычно принадлежит только его внутреннему взгляду, в хаосе перемен вдруг становится понятно, доступно и близко для большинства людей, у которых почва уходит из-под ног, они готовы обновляться, и только андеграунд способен предложить им адекватную почву. Поэт и толпа в такие периоды неожиданно сближаются – мыслитель покидает свою келью, а люди внимают его словам в безнадежной попытке угнаться за ними. Это звучит романтично, но правильно.

Вся хорошая поэзия похожа исключительно на хорошую поэзию. Иными словами, Летов и Фет имеют между собой гораздо более общего, чем каждый из них со своими многочисленными псевдопоследователями и эпигонами.

Подражательство похоже исключительно на подражательство, а Летов и Фет торили собственный путь, ни на кого не оглядываясь, вернее, оглядываясь, но на таких же первопроходцев, и поэтому логично, что «Шепот, робкое дыханье» и «Винтовка – это праздник» – одного поля ягоды, а с творчеством тех, кто впоследствии писал по-летовски или по-фетовски, копируя приглянувшиеся стилистические приемы или направление мысли, точек соприкосновения у них на порядок меньше.

К чему я веду – а веду я к тому, что, каких бы политических или эстетических взглядов ни придерживался человек (за реализм или сюрреализм, футуризм или акмеизм, за Путина или против Путина), то, что он пишет (если это талантливо), неизменно выносит его в андеграунд, ставит за рамки какой-либо среды и делает лишним – бедовая закономерность, но с ней надо смириться и признать за рабочую, объективную ситуацию, с которой можно жить, как в чужом монастыре по своему уставу.

Иначе не получится.

Каких бы семи пядей во лбу ты ни был и к каким бы формам социальной мимикрии ни прибегал, ты все равно будешь «баба-яга в тылу врага», черная кошка и белая ворона в любом коллективе и будешь вечно справлять свой маленький пикник на обочине мейнстрима. Даже если ты сам этот мейнстрим затеял и основал, твоя стая – одиночки, а мейнстрим тебе чужой, у вас разные векторы: мейнстрим ограничивает и закрепляет определенные алгоритмы, наиболее успешные варианты поведения, а свободное творчество алгоритмы расшатывает и пересекает черту – чтобы доказать, что никакой черты нет.

Большинство преград – лишь у нас в голове, нарисованные сознанием; это клетка мировоззрения, и из нее можно выйти, как умели выходить наши предки: сибирские шаманы, античные философы или православные святые вроде преподобного Сергия Радонежского.

Искусство объединяет настолько разнородных и несхожих между собой людей, что волей-неволей задумаешься о том, что мир в основе един и неделим и эта красота одна на всех – кто видит, кто не видит, но все ее дети, все ее чувствуют и хоть отчасти верят в приподнятую шторку.

Отец Виктор Салтыков из деревни Жарки однажды спросил у меня полушутливо-полусерьезно:

– Как вы думаете, инопланетяне существуют?

– Конечно, существуют! Я сам инопланетянин. И Жанна Агузарова, и Трумен Капоте, – ответил я, ни секунды не задумываясь, потому что это были уже давно отработанные, устаканенные доводы, которые легче всего высказывать.

А отец Виктор заметил:

– Земля – одна.

Как поставил точку, но не закрыл суждение, а, наоборот, указал на выход: куда нужно думать и к чему стремиться, если мы хотим будущего, если нам оно нужно.

Земля – одна, уникальна, священна, чудесна и чувственна, и если мы на ней позволяем вести себя как инопланетяне, хапуги-захватчики, то мы ей не нужны, она нас стряхнет, а чьими руками это будет сделано: индийской Кали или всадников Апокалипсиса, – вопрос второстепенный.

За чертой – не чёрт, а лишь то, что мы заслуживаем, в чем мы нуждаемся, и твой бог – людоед, пока ты сам людоед. В этом вся путаница. Мы часто отражаем не то, что есть, а самих себя, свою собственную извращенность, и запретный плод не может служить отравой сам по себе – это то драгоценное, что в нас самих превращается в яд, потому что мы берем его всуе, потому что мы испорченны, и в итоге имеем эффект кривого зеркала – отражение вроде и то, и не то.

Что бы ни говорили масонское учение или Карлос Кастанеда о возможностях Таинственного, мир – только мир, и в нем нет стены, отделяющей рациональное от иррационального, явное от неявного, потустороннее от посюстороннего. Существующее существует – или есть, или нет. Между Землей и Небом, Секундой и Вечностью, Мечтой и Реальностью граница отсутствует. Это все равно что поверить в бесконечность.

В голове не укладывается.

В какие-то пределы мысль человеческая устремляется, теряя под собой основу, но она не ломается – она растет и на каком-то витке возвращается к истокам, но это возвращение не в прежнюю точку, не на круги своя, а движение вверх.

Искусство всякий раз напоминает нам об этом (что истоки эти есть, к ним можно подняться), и, собственно, этим оно и оправдано, этим утверждено, хотя в отдельных примерах может казаться антигуманным, отрицающим и истоки, и саму высоту.

Есть в Иванове писатель Алексей Агапов. Его проза зачастую препарирует мир до состояния безысходного гротеска или будничного абсурда, в котором торжествует болезненная отчужденность, циничная надменность и чуть ли не брезгливость по отношению к людям. Это мастерски сделано, технично изложено, но как-то «без слез, без жизни, без любви». Персонажи похожи на лабораторных гомункулов, над которыми кто-то ставит затяжной бесполезный эксперимент. Сам ли Агапов? В рассказе «Обобществление баб» у него вместо женщин «инвентарные карточки», а вместо мужчин – моральные уроды. Я спросил: «Почему?» – а Агапов ответил: «Уроды или не уроды – я тут не властен, таковы мои ассоциативные ряды».

Это один взгляд, но есть и другие.

Есть Наталья Мизонова, которую многие знают как заведующую кафедрой текстильного дизайна ИГТА, а она еще и автор книги «Розовая шуба», в которой собраны ее рассказы, полные наблюдательности и хорошего юмора, доброго, но требовательного отношения к жизни, себе и окружающим.

После нашего с ней знакомства я поразился, насколько живое и непосредственное в ней ощущение литературы. Как она рассказывает про «Анну Каренину» или «Евгения Онегина» – это просто заслушаешься. Классическая проза в ее интерпретации кажется литературой сегодняшнего дня. Даже если не читал, обязательно захочется сесть и прочитать. Или перечитать. Ее студентам повезло!

Я невольно сравнивал: когда мы учились на филологическом факультете, то были безумно рады, если преподаватель опаздывает на лекцию, а когда я однажды на правах журналиста задержал Наталью Григорьевну в коридоре с интервью, к нам без лишних церемоний, но и без неприятного панибратства подошла ее студентка с зелеными волосами и сказала: «Наталья Григорьевна, что же вы не идете – нам без вас скучно!»

«Розовая шуба» в первую очередь книга о людях – чудаках, саботажниках, музыкантах и прочее. В ней нет пространных описаний природы, нет архивных исторических справок или дежурных краеведческих отсылок, нет философской тягомотины или стилистических наворотов. Есть Боцман, Ларочка, РМ, Грибов…

Больше всего Мизоновой нравятся два эпитета: «красивый» и «умный». Она частенько награждает ими своих героев, и как-то оглядываешься после прочтения на людей вокруг и сам замечаешь, что они красивые и умные (только обтрепались немного по жизни).

Теперь о художниках – их в нашей области почему-то гораздо больше, чем прозаиков или поэтов. Они увереннее и независимее держатся, вероятно потому, что еще в советское время здесь появилась разномастная, довольно мощная художническая среда и благодаря ей была заложена традиция, которая сейчас потихоньку исчезает.

А люди остаются.

Есть Борис Козлов (в Кинешме), чьи картины несут в себе одновременно и экспрессивную импровизацию, и хорошую школу (за плечами – Строгановка). Пленэрный импрессионизм «доходит» на медленном огне одиноких размышлений в каморке-мастерской до совсем не сиюминутных степеней обобщения.

Есть Леонид Шипин (в Шуе), который старый добрый передвижнический психологизм не боится сращивать с тем языком, на котором нас научили говорить Модильяни или Гоген.

Есть Климохин, Мухин, Кузьмичева, Ульянова, Комшилова, Аверинская, Мучкаев, Цуканов, Маяковский, Растунина, Соловьева…

Есть Бахарев и Ершов – Леонардо и Микеланджело с улицы Мархлевского. Их живопись вторгается в наш сдувшийся век ногами мастодонтов – они топают и ревут, пригибают пальмы, вглядываются осторожными, усталыми глазами в остывающее солнце Ледникового периода: почему оно гаснет?

Вот лицо нашего андеграунда сегодня – фамилий много, а лицо одно. Но портрет не полный. Многих достойных людей в своем обзоре я просто не назвал, потому что о ком-то знаю только понаслышке или слишком мало – например, о спектаклях с участием актрисы Светланы Басовой или об офортах Александра Лесовщикова.

Кто-то – как молодой художник и иллюстратор Ксения Новикова – едва начинает свой творческий путь, и рано делать о нем какие-то выводы (в двадцать с небольшим легко быть талантливым).

Кто-то – как поэт Дмитрий Бушуев (лучший из числа ивановских поэтов, начинавших в восьмидесятых) или музыкант Роман Семенов (один из создателей приволжско-ивановской рок-группы «Сельское население»), едва оперившись, уехал из Иванова, что тоже показательно – талант ищет выход.

О ком-то, вероятно, я даже не слышал и не имею понятия, что он существует.

Подобные люди себя не афишируют и редко заботятся о своей популярности: игнорируют соцсети, не тусуются в клубах, не мелькают в новостях, не светятся на презентациях, – существуют отдельно. Большинству ивановцев их фамилии неизвестны: андеграунд есть андеграунд, вещь непубличная. Как и цыганский табор, он не на замке и двери открыты, но туда не позовут, не потащат за уши, как пенсионеров на очередные выборы, – кому надо, придет: прочитает, узнает, сделает выводы, попробует что-то придумать сам.

Искусство держится на противоречиях. Если их нет – и говорить не о чем. Когда я читал биографию Мунка: о его метаниях, пьянках, неврозах, житейской распущенности и навязчивых идеях, – то невольно сравнивал его со своими друзьями-художниками и удивлялся: а они-то чем хуже? Не буянят, не сквернословят, посуды не бьют. Даже манией преследования и то не страдают! А смотришь картины, и предмет разговора возникает сам собой. Один к нам приехал из Вышнего Волочка (после Строгановки в Москве), другой из Киргизии (после Репинки в Питере). Казалось бы, что им у нас тут делать, но Уводь исподволь заякорила обоих и сделала ивановскими, не сравняв, не загладив, возможно, потому, что сама течет, как цыганки пляшут: «туда, сюда и на все четыре стороны».

– Великий художник просто должен быть аморальным. Это его святая обязанность, – распаляется Бахарев. – Если бы я пил, курил, вел себя отчаянно, я был бы по-настоящему великим художником!

Ершов парирует:

– А как же этика? Я не согласен. Нет, я согласен, что поступок лучше, чем моральные принципы… А вот этика – другое… Должно быть благоговение перед предметом, перед тем, что рисуешь… вот это благоговение и есть момент этики, а не то, что так можно, а так нельзя.

Спорить с Бахаревым – все равно что попасть в пургу: взовьется, загудит, налетит со всех сторон, перемешает все доводы и выводы, не считаясь с тем, что говорил минуту назад.

Но его развесистая болтовня маскирует глубину. Бахарев сам же ее остерегается и, страхуясь, «забалтывает», оттеняет, подмасливает роковой и неподвижный взгляд из бездны. Чутье художника, непосредственность и опыт, веселая непоследовательность и трудолюбивое упрямство позволяют Бахареву утереть ей нос.

Его эгоизм становится спасительным. Пишет ли он «Венецию», «Китай» или очередную «Музу» или «Русалку», у Бахарева всегда получается страна под названием «Бахарев», где заезжему туристу можно не спрашивать: «А как пройти к Бахареву? Где у вас тут Бахарев?» – ответ очевиден: «Бахарев везде». Его темперамент, его жажда дела (вопреки обломовской привязанности к житейскому комфорту и бытовой стабильности) сказываются во всем, что его зажгло, заинтересовало – пусть даже сиюминутно. Жизнь коротка!

Бахарев – противник всякого застоя. Неудивительно, что он в свое время расплевался с ивановским отделением Союза художников; тридцать лет назад пообещал: «Ноги моей на вашем пороге не будет», – и так ни разу и не перешагнул. Даже когда помогал Ершову перевезти картины для выставки в помещение Союза, на порог не ступил – ждал товарища на крыльце. Артистизм? Шарлатанство? Нежелание липнуть в удобный чиновникам накопитель заурядности? Или планида такая?

Ершов, конечно, не такой импульсивный. Он склонен к пространным монологам-импровизациям, в которых с удовольствием распутывает запутанное и запутывает распутанное. Подобно индийским суфиям, Ершов не рассказывает – он изрекает, предоставляя словам, их внутренней логике, как стечению обстоятельств, объяснять самих себя. Делез и Спиноза – его давние приятели. С ними он, как водится, запанибрата и любит на досуге посидеть, покалякать, например, с Экклезиастом о всяком непонятном, подцепить рыбку-мысль на крючок философии – а вдруг достанется «чудесный улов»13?

Оттого и цвет на картинах Ершова – словно дергающийся поплавок: сигналит, что клюнуло, а кто – поди его разбери: золотая рыбка? премудрый пескарь?

«Мудрость мучительна, потому что она мычит, не знает, как себя выразить, – рассуждает художник. – Пророки мычали».

Уже много лет он служит дьяконом в ивановском храме, а вместе с этим (параллельно этому?) пишет картины, которые являются продолжением его внутреннего беспокойства и богоискательства (его «рыболовства»), а может быть, его отправным моментом.

Однажды Ершов признался: «У себя в мастерской я больше служу». Свои картины он слагает, как гимны. Давид-псалмопевец – предшественник Ершова не в меньшей степени, чем Артур Шопенгауэр. Пусть краски ощущают себя как краски, а не подмастерье в избе передвижника или фигуры в шахматной партии. Пусть саврасовские грачи разлетаются кто куда! Ершов мечтает подарить цветам первый день творения, когда желтый еще не знал, что он «желтый», а синий, что он «синий».

К чему тут философия? А к тому, что для Ершова – это своего рода предохранительный барьер, спасательный круг (точно такой же, как для Бахарева – эстетика) от той же гидры, медузы, пифии, которая есть и Начало, и Конец.

И не только барьер.

Но и подводящие к ней ступени.

Среди коллег по церковному цеху ершовское своемыслие поддержки не находит. Бахарев подначивает:

– Ты еретик! Полдня в храме изменяешь живописи с кадилом, а потом полдня изменяешь храму с кисточкой!

Я тоже сначала думал, что Ершов двухголовый и сидит на двух стульях, а потом убедился, что это не так. В лучших работах он сводит воедино современное искусство и исконное православие, стирая границу, проведенную между ними, и тем самым доказывая, что никакой черты нет. Параллели-то сходятся.

Дом архитектора Голосова, более известный как «Четырехсотквартирный дом», стоит на рубеже Рабочего поселка, словно избушка на курьих ножках – на окраине леса. Иногда, возвращаясь из центра домой, я прохожу мимо этого здания и вижу, что во втором корпусе на пятом этаже горят крайние окна, – это значит, что там, за закрытыми дверьми, сейчас творится какое-нибудь действо: либо архангел надевает разбитые самоцветные крылья, либо солнце восходит над утесами Поднебесной.

Бахарев пишет маслом, а Ершов – гуашью и акрилом. Один может с лету, засучив рукава, сделать до десятка картин в неделю. Другой месяцами готов корпеть, блукать вокруг да около, вынашивать, выжидать, чего хотят краски. А Бахарев сразу задает им тон! В решающий миг он не стесняется, и краски бегут за ним, как солдаты, образуя на картинах то дома или скалы, то каналы Венеции или заросли бамбука («Не знал, куда девать избыток зеленой краски, – пришлось учиться писать бамбук!»). Наитие торит Бахареву дорогу, и он должен быстро поспеть за ним – вот он и гонит: чтобы удержать, чтобы не проворонить, поймать волну и пройти накатом.

Ершов наблюдает бездну иначе. Не с бухты-барахты влетает он в нее, не вихрем проскакивает, не десантирует, а учится терпеливому, медитативному погружению (постижению, рассматриванию, выпытыванию, лицезрению), вдоху и выдоху. Долгому вдоху и долгому выдоху.

Бахарев все наполняет собой, Ершов себя наполняет всем. Для него деяние – это растворение. Оно лежит в основе События, как со-бытиЯ, причастности Вселенной. Прийти к стихии он хочет не через распаливание страстей, ищущих выхода, а через их обуздание. Как йог, умеющий максимально долго задерживать дыхание, Ершов отпускается от всего мирского, чтобы вновь ощутить творящий голос пучины, ее пульс и масштаб, чтобы снова воскликнуть: «Слава Тебе – подарившему нам свет!»14

«В картине нужен удар, – считает Бахарев. – Нет удара – нет высказывания, нет откровения».

«Любой пейзаж, натюрморт – для меня абстракция; в первую очередь – цвет, чистая живопись».

«В Китае мне подарили альбом каллиграфии с первобытными иероглифами, и я открыл, что иероглиф – тоже картина. Не потому, что он что-то означает (мне все равно, что он означает: лягушку, стрекозу или собрание сочинений Канта!), – он сам по себе невероятно красив».

«Когда меня пригласили преподавать в южнокитайский город Чун-Цзынь, я на всякий пожарный упаковал в рюкзак перочинный ножик, консервы, бечевку. Просматривал карты – думал, если что-то случится, сделаю плот и буду сплавляться по Янцзы. В окрестностях Чун-Цзыня обитают племена мяо, которые лишь недавно закончили с людоедством. Я с ними встретился – они немного цивилизовались и начали подрабатывать, как бродячие артисты. У них до сих пор сохранился матриархат, и все имущество принадлежит женщинам. У мужчины свое – только ружье и свирель, а больше ничего ему иметь не полагается: ни дома, ни самовара, ни даже собственных сапог!»

Правда это или неправда – вопрос второстепенный.

Бахарев – фантазер, барон Мюнхгаузен, артист-импровизатор, писатель-фокусник, автор гигантских эпических романов, изданных тиражом в один экземпляр.

«Сакральная вещь!» – потрясает он увесистым фолиантом, который раздавил бы Гете, как муху, если бы Гете его прочел.

Помню, как впервые увидел картину Бахарева. Его фамилия мне в то время ничего не говорила, а картина сказала. На ней были какие-то бугры, от которых шло ощущение силы, наглости, праздника, медвежьего угла. Брякнуто было чуть ли не малярной кистью – в чем-то настырно и даже безалаберно, но цвет подобран со звериным чутьем, и все сведено тютелька в тютельку, как будто этот «зверь» учился в Европе у Матисса или Нольде.

«Он всегда был неуемный, – рассказывает искусствовед Елена Толстопятова. – Венецию рисовал, а сам в Венеции не был никогда. Кто бы его выпустил в Советском Союзе? Бахаревское нутро перевешивало любую натуру. В портрете или пейзаже он всегда давал образ, а не кальку, не копию».

Не будучи диссидентом, Бахарев по-своему пробивал «железный занавес» – СССР его не устраивал эстетически. Политика тут была ни при чем.

А творчество Ершова я воспринял не сразу. Сначала мне очень мешали «бородатые головы»: что ни картина – пророк или апостол, евангелист или праведник. Библейские старцы сменялись на полотнах один за другим, и, глядя на них, я невольно сомневался: «А не слишком ли они все прозорливые и авторитетные? Вдруг дернешь за бороду, а борода – на резинке?»

Тогда я просто не умел смотреть картины, не понимал живописного языка, на котором со мной говорит художник, оценивал картину глазами литератора, а это принципиально неверный подход.

Но я ведь и есть литератор!

Прошло три года, и когда Ершов показал мне свою Деву Марию, похожую на шахидку в парандже, или пророка Йеноха в образе тевтонского рыцаря-крестоносца, или львиноголового Илию, бредущего по пустыне на цыплячьих ножках, – всю мою недоверчивость к персонажам Ершова сдуло напрочь. Он их всех видел. Они безрассудны.

Хотя Бахарев и Ершов – оба фанатики своего ремесла, бесконечно ему преданные, между собой они ни в чем не схожи.

Ершов – бессребреник, незадачливый аналитик, «классический чудак с ветерком в голове». Пытаясь выразить иррациональное, он хочет разложить его, как вещи по полочкам, решить, словно уравнение, но оно всегда выскальзывает, и эта неуловимость сохраняется на картинах, делая их умнее ершовских теорий.

Бахарев же никакой особенной философией себя не обременяет. Он считает, что она проговаривается так – уже оттого, что человек родился в такой-то час и под такой-то звездой. Его привлекают парадоксы и фанаберии, переливы смысла, застольное остроумие, дух шумной пирушки (хотя Бахарев не пьет).

Был даже случай: художника Кима Бритова как-то пригласили на общую выставку, и он там увидел картину Бахарева. Спрашивает: «Кто это?» – «А это Бахарев». – «Пьет, поди?» – «Вообще не прикладывается». – «Вот это-то и видно!» – грозит пальцем Бритов.

Но ведь заметил, не пропустил!

Бахарев любит быть в центре внимания, и его картины бросаются в глаза. Не горы, а дыни! Не рифы, а баклажаны! Свекольный прибой раскачивает лодку, сифонит ультрамарин в иерихонские трубы.

«Твоей живописи не хватает тишины», – справедливо замечает ему Ершов, но Бахарев, похоже, ее и не ищет.

Лимонные крыши и малахитовое небо, мост над фиолетово-оранжевой речкой, розовые джунгли и заснеженные перевалы с угольками яков.

«Внутри себя я соревновался с Рерихом: Азия, горы, вот эта вся экзотика… Но в лирике я его переплюнул!» – объявляет Бахарев.

Он задал жару. Китай, открывшийся его глазам, известен китайцам не более, чем русским. Это пылкие заросли в оранжерее воображения, рог изобилия, пиршество цвета, которое при всей спонтанности и всплесках задумано строго – оседлавший Пегаса всадник направляет скакуна железной рукой.

Охра карабкается по краю ущелья, молочные реки, кисельные берега…

«Зрителя надо и потрепать, и польстить, и вдохновить, и сбить его с толку», – улыбается Бахарев, сверкая колючим, как лазер, зрачком. Его ум, азарт, любопытство, общительность увлекают за собой. Он сам не способен удержаться на месте – если начнет что-то рассказывать: байку, историю, трагедию, – не утерпит и разгуляется, станет ораторствовать, стоя как на трибуне, опираясь руками о спинку стула.

Но Ершов неумолим:

– Пора тебе выбираться из своего «Китая»! Ты в нем застрял, зациклился на нем!

– А твой «Христос»! – парирует Бахарев, говоря про «паспортное» (голова анфас) изображение Христа, над которым Ершов бьется и бьется уже много лет. – Это же… обыденность! Никакой выразительности. Он ничего не внушает. Ты его сразу запер в рамки и не хочешь из них вывести. Вот в триптихе у тебя Христос – там конфликт, дерзание, все на месте. А обыденного Христа в природе не существует!

На одной из творческих встреч Бахарева спросили о его религиозных воззрениях. Он, как всегда, сболтнул первое, что пришло на ум, и получилось умнее любой философии:

– Когда я с вами разговариваю, я православный, выйду на улицу – уже язычник, за угол свернул – я буддист. Зачем мне определяться? Искусство – это свобода.

Ершов ту же энергию «переваривает» по-ершовски. Его сложноструктурная, многоцветная живопись, равно восходящая как к русскому авангарду начала двадцатого века, так и к искусству византийских мозаик, сочетает в себе утонченность и пышность, торжественность и нерв, абстракцию и икону. «Верой двигается, – комментирует художник. – Библия – это человек».

Пытаясь уйти от заданности мышления, от культурной памяти и академической техники, Ершов то и дело совершает в живописи заячьи петли с намерением вырваться из замкнутого круга собственных представлений и усвоенных навыков. Его интересует не готовый мир, а само творение, непосредственное сияние, и мечта Ершова – не уйти от предмета, а обогнать его и оказаться на воле.

«Беритесь за сюжет – форма все съест, задавит, забьет», – неожиданно серьезно роняет Бахарев.

Мне странно слышать такое высказывание из уст закоренелого формалиста и западника, но взвешенность интонации говорит о том, что это не очередная громкая фраза. Труд многих лет, сама драма труда обусловила эту фразу, вырвала ее, как занозу из пальца.

Видимо, у каждого художника свои Сцилла и Харибда, между которыми суждено пройти.

«Стань Ловцом в собственном Бегстве, отрекись от Знания – от маленьких поэтических светляков в пользу Большого», – заклинает Ершов.

Это кажется мудреным, умозрительным, книжным, но на самом деле совершенно не книжное.

«Я как-то в молодости ехал в трамвае и смотрел на ухо сидящей напротив девушки. Я тогда подумал, что если я смогу нарисовать одно ее ухо, то я смогу нарисовать все, вообще все».

«В горах ты встречаешься со смертью, с пустотой. Но подниматься, взглянуть всегда интересно. Ты с ней там соприкасаешься, и это становится тобой. Как человек ты должен умереть, чтобы видеть это».

Высказывания Ершова не трафаретны – они всегда очень личные, даже если художник теоретизирует или рассуждает о материях самого отвлеченного порядка. Ему интересно находиться в поиске, «браконьерить в живом потоке» (выражение Ершова), где нет статичных, штампованных форм. Поэтому вера его путешествует по окраинам ереси.

«Вот Дева Мария, – говорит он между прочим. – Ведь это ее воля, ее свобода выбора была в том, чтоб понести непорочно».

Я-то всегда считал фигуру Богородицы за что-то пассивное (в том смысле, что на нее просто снизошло), а Ершов бросил мысль, что это ОНА принимала решение, она САМА вызвалась и в буквальном смысле родила христианство.

– Рисунок – мужское начало, живопись – женское. Она не вторична. Ее, конечно, можно подавлять и использовать, но тогда она не дышит, не даст цветов. Я предоставляю живописи равные права – даже где-то пропускаю ее вперед. Образ дремлет в безобразном.

Если бы Ершова подслушал кто-то из православных церковников, его бы, наверно, отправили на «отчитку»!

Он показывает одну из новых работ на сюжет о жертвоприношении Исааком Авраама. Картина – во всю стену, до потолка (три метра на четыре), причем я уверен: была бы у Ершова мастерская просторней, тогда и картина была бы больше. Окидывая взглядом фигуру связанного мальчика на алтаре над вязанкой дров, художник изумляется, как в первый раз видит:

– А ведь он левитирует. Он там не лежит.

– Моя картина стоит столько же, сколько в нашей стране получает в месяц лейтенант милиции! – заявляет Бахарев. – Я не привязываю курс ни к евро, ни к доллару. Моя точка отсчета – средняя зарплата лейтенанта милиции.

– Ты все равно за ним не угонишься, – издевается Ершов.

– Не угонюсь, ну и что? Я за миф, за легенду. Все мои картины – это легенды. Я с первого шага, как приехал в Иваново, думал, что поймаю тут Синюю птицу, а попал как кур во щи. Меня же тянуло, грубо говоря, на некое современное, западноевропейское искусство. Я о нем хотел рассказать, осуществить, собрать круг товарищей. А оказалось, что в реальности люди, мыслящие философски, в такой среде, как Иваново, почти не выживают, крайне редко. Все чаще адаптируются и затухают, или они не видят больше смысла брыкаться и идут по накатанному обывательскому пути: делают деньги, приспосабливаются к начальству, лавируют: «быть как все», «быть как все», – и ничего от их замыслов не остается. В Иванове невозможен Большой театр. У нас в городе пассионарная впадина. Люди не знают, для чего живут, зачем родились. Вот ты читаешь постоянно Евангелие, – обращается Бахарев к Ершову, – думаешь о божественном… Скажи: зачем человек приходит на землю? Чего он тут забыл? Чего ему нужно?

– Погоди, погоди, – Ершов искренне взволнован, как будто торопится высказать что-то, что он чувствует, как тлеющий на языке уголек. – Я абсолютно уверен, что человек рождается, потому что он хочет родиться. Он рождается, потому что не высказал чего-то, не договорил чего-то. Я говорю о предыдущих жизнях. Человек рождается по собственному желанию. Душа его где-то там, она очень ждет, когда придет ее черед, чтобы родиться снова. Родиться для правды. Господь нас теснит в жизни. Мы все, как ужи, ускользаем. Лишь бы не знать о себе или мире полную правду.

– Да что такое «правда»! Какая «правда» тебе нужна? Мир настолько подвижен и настолько переливается ежесекундно. Завтра у нас уже такого разговора не состоится. Даже оценить правду невозможно. Это скользящий процесс, переливающийся процесс, – восклицает Бахарев. – Мы все очень завязаны на времени. В какую эпоху родились, в такую и живем. Были бы живы сейчас Лев Толстой или Репин, разве кто-то бы их заметил? Книг не читают, картины не смотрят. Ни у кого нет большой мысли.

– Да, мы тут в Иванове зарылись, как в ил, чтобы нас не съели или чтобы мы никого не трогали, – соглашается Ершов. – Это вообще странно: 2018 год, а в искусстве двадцать первый век так и не начался, или мы с тобой не знаем. Никто нового «Черного квадрата» так и не пишет.

Тут вмешиваюсь я:

– А что означает «Черный квадрат»?

– «Черный квадрат» ничего не означает, – толкует Ершов. – Вернее, он означает «ничто»: старое искусство дошло до точки, до квадрата, уперлось в него, и, чтобы идти дальше, оно должно очиститься через квадрат, через эту идею…

За чашкой чая оба художника всегда о чем-то спорят, обсуждают, разглагольствуют, учат не учиться, а понимать самому, открывать в себе – тогда суждение перестает быть выдумкой.

И что бы в порыве ни плел Бахарев о тщетности усилий художника в провинциальной среде, существование одной этой мастерской само по себе опровергает все тезисы о тщетности делаемого, и в глубине души Бахарев в этом уверен не меньше, чем в пульсе собственного сердца:

– Мы странники, все бредем, ни на что не глядя, в нашу вечную всеобъемлющую Мекку-Красоту, а как она называется: модернизм, экспрессионизм, черный квадрат, красный квадрат, – пусть голова болит у искусствоведов.

– Ты болтун! – Ершов разглядывает свежие работы Бахарева. – Сколько всего натрепал, нагородил! Разве это море? Шампуня налил! И опять повсюду сплошной Китай! Мы знаем, что камни ты умеешь рисовать, – ты другое покажи.

– Ишь ты! Как будто можно так прийти и показать. Это надо дождаться… А чего дождешься у нас в Иванове? Это не город, а крысиная дыра! – агитирует Бахарев с решительным видом, хотя отлично устроился в «крысиной дыре» и в ус не дует.

«Пассионарная впадина» стала для него родимым домом. И дача есть, и филистерские помидорчики растут на подоконнике зеленым рядком, приготовившись к высадке в майскую пору.

Узнав, что я пишу этот очерк, Бахарев тут же ухватился за меня, втюхивая мне на выбор гроздья метафор:

– Сравните нас с кем-нибудь из античных персонажей. С греческими богами или титанами, которые борются с пигмеями, – мэтр не мелочится. – Я, например, Зевс, а Ершов – Гермес. Видите, уже рифма!

Я говорю, что Ершов предпочел бы, чтобы сравнение относилось к христианской культуре.

– Пожалуйста! Великолепно! – соглашается моментально Бахарев. – Я могу быть святым Петром, потому что у меня дедушку звали Петр. Он был сапожник и многогранная личность. А Ершов – внук Иуды. Так и напиши!

По-видимому, он просто не может не придумывать. Если Бахарева лишить этой счастливой возможности, он лопнет, как пушка, которую зарядили слишком мощным зарядом.

Бах! – кисточка поддевает красный.

Бах! – красный обжимает берег.

Бах! – поднимается красная волна.

Интересно, что Ершов начинал с классических психологических портретов а‐ля Крамской. Его первые модели – настороженные детдомовцы, лобастый мальчишка-олигофрен из школы-интерната, отставной полковник в сером плаще.

– Этого натурщика никто не хотел писать, – вспоминает Ершов. – Я учился на третьем курсе Академии. Он ходил, ко всем просился: возьмите меня. А его никто не брал. Жалкий, забитый, почему-то мне казалось, что он бывший военный. Я его не то что пожалел или проявил к нему сострадание, но он меня искренно заинтересовал. Я говорю: «Давайте ко мне». И вот как он сел – мне сразу понравилось. Никакого освещения дополнительного или драпировки подбирать не потребовалось. Сразу стало понятно, чего я хочу, что это будет большой размер – не этюд, не эскиз. Я сшил два холста. И до сих пор мне нравится, чтобы головы в работе были размером с реальные головы. Мелкие головки я писать не люблю.

– Орлы на мух не охотятся? – поддакиваю я, однако Ершов неожиданно возражает:

– Орел – урод. Мне не нравятся хищные птицы. Я люблю уток.

Он оценивающе смотрит на своего «полковника»:

– Да, психолог во мне погиб, любовь к цвету поборола.

А Бахарев доволен:

– Это я тебя испортил!

Именно Бахарев первым в Иванове (еще в семидесятых годах) начал делать масштабные религиозные полотна:

– Я написал «Тайную вечерю» – картина получилась метров шесть в длину. Один пришел, подсчитал: одного апостола не хватает. «А где Иуда?» – он меня спрашивает. «Откуда я знаю? За пивом убежал». Художник сам ничего не понимает: ему в голову ударяет какая-то мысль – как молния, – и он воспроизводит. Потом в мастерской наводнение случилось – трубу прорвало. Я захожу, и моя «Тайная вечеря» ко мне подплывает. Она теперь находится в Художественном музее. До этого живописи на библейские темы в Иванове не существовало, и все, что здесь зарождалось в плане новизны: модернизм, авангардизм, Союз дизайнеров, любая чепуха, – это только я, мой порыв обновить, проветрить от тухлятины, от советской вонючки. Когда я приехал в Иваново по распределению – преподавать в худучилище, я первым делом вывел студентов на этюды, а сам все нарисовал в красном цвете: дороги, дома, – все было красное. Студенты ошалели: как такое может быть! А я считаю – может, раз художник так сделал. Акт творчества – во главе всего. Ведь живет и остается только художественность – все остальное исчезает. Только художественность создает цепочку, которая соединяет эпохи, времена. Творчество – это Бог, тот Отец, о котором Ершов все время говорит. Вот я пишу Гималаи. Какая разница, похоже или не похоже, бывает так или не бывает. Само стремление вверх: пролететь, как орел над этими горами, охватить их взором, – вот это главное. Они теперь на тысячелетия вперед будут такими Гималаями, какими я их ощутил, сочинил, придумал – называйте как хотите!

Искусство учит плавать дедовскими методами – бросило тебя в воду и выгребай как знаешь.

У Ершова одно время и мастерской-то не было. Он вынужден был рисовать работы величиной с ладонь, которые умещались в фотоальбоме 10 на 15. Когда я их просматривал, мое внимание привлек человек-гора – одутловатый и грузный ветеран старых свар, превратившийся в груду отяжелевших мышц. Подпись гласила: «Пророк Симеон». Зажившийся представитель ветхозаветной эпохи с ее звероватыми обычаями и страстями, он подминал под себя пространство, никого не подпуская на заветное место, словно должен был хранить его, пока не явится подлинный Спаситель, а ему наконец-то будет позволено уйти с земли, из ставшей невыносимой жабообразной плоти, – с чистою совестью. Образ был гротескный, но от него исходило реальное, зримое свидетельство того, что этот человек когда-то жил, дышал, толкался по харчевням и святым местам, препирался, благодушествовал, сбивал сандалии на пыльных дорогах Сирии, пил воду и вино, страдал от зубной боли, был плотью и кровью, а не нравоучительной притчей. Размер рисунка не превышал открытку, но все равно это была картина.

– Я всегда поражаюсь, как получилось, как удалось, – недоумевает Ершов.

Удивительно и то, что на несколько лет, в очередной раз усомнившись в себе, он прекратил занятия живописью, с головой погрузившись в церковные службы, однако не вытерпел – заело, заворочалось; талант потребовал…

– Христос не запрещает идти нам к Нему этой дорогой. Более того – Он на нее всячески наставляет. Христос говорит – будь чудиком, агафоном, если это твое… Если это плохое, пусть оно и сбудется в тебе как плохое, и ты тогда сможешь это увидеть и осознать. А если ты вечно убегаешь от этого, значит, всю жизнь будешь барахтаться в лягушатнике, щипать травку, смотреть на мир чужими глазами, как Левитан или как Серов, если мы говорим о ремесле художника, но Господь дал тебе собственные глаза. Пока ты ими не смотришь, ты не сможешь стать собой, не сможешь стать Им, потому что Он и есть ты. Ты настоящий – это Христос.

– А не опасно ли вы мудрствуете? – провоцирую я Ершова.

– Проклятый свободен, – отвечает художник.

Муза выталкивает из наезженной колеи и рубит все страховочные канаты.

Человек, который пошел за ней, непременно должен во что-нибудь вляпаться, наломать дров, раствориться в закате, выплыть ЗА Геркулесовы столпы, иначе его подвиг теряет смысл и превращается в ремесло, самолюбивый изыск, форму досуга.

Малых дел в искусстве не бывает в принципе.

Искусство – всегда «гора» (недаром говорят: «умный в гору не пойдет»). Оно разоблачает любую мишуру и опрокидывает приземленные, традиционно-обывательские представления о красоте – будь то интеллигентские, богемно-артистические, рабоче-крестьянские или любые прочие.

Однажды летом, будучи на Алтае, я придумал для себя нехитрую метафору: вот человек поднимается в горы, сначала его окружает тайга с кедрами и лиственницами, потом лес мельчает, начинается стланик, чуть выше – зона альпийского разнотравья, а ярусом выше – только камни и снег, морены и ветер, ничего не растет, сюда опускаются края ледников. Так и искусство начинается там, где мысль человеческая, воспаряя к вершине, получает определенный градус бесчеловечности, приобщается к неприступной высоте горных пиков, куда человеку ходить заказано.

На газовой плите греется кирпич с черными подпалинами. Готов и чай, но веселым разговором согреться вернее. В тысячный раз художники возвращаются на рельсы своего давнего спора об искусстве.

Бахарев, как водится, вещает стоя – в излюбленной позе оратора и трибуна, отстаивающего священный произвол живописца.

– Что такое «модернизм»? – возглашает он. – Это значит: все можно, все во власти автора. В Китае был знаменитый мудрец Ши-Тао, сочинитель трактата «Беседы о живописи». Он в нем так и написал: «Человек совершенный – без правил». Это не означает, что он не имеет правил, а лишь то, что его правило – в отсутствии правил.

– Нет, брат, – сопротивляется Ершов. – Акт художественности – это только костыли, инструменты, позволяющие достигнуть сути, а вовсе не суть. Любовь к реальности, а не к себе, не упоение собственным талантом направляют творчество. Само по себе оно ничего не значит.

– Ерунда! Первая в мире писательская организация, состоящая из четырех человек, которые оставили нам Евангелие, создала христианство. Их бы не было – все пропало. Если я не буду отображать образ, его не будет. Только благодаря мне, тебе, Ивану Ивановичу Пупкину, Гогену, Леже, четырем евангелистам, – все это существует, обсуждается, проговаривается. Пусть я рисую, добываю этот образ в виде Гималаев, а ты в виде своего отставного полковника, – тут нет абсолютно никакого противоречия!

И опять они спорят, и этот спор двух художников длится не десять и не двадцать лет их знакомства, а двадцать веков – всю историю человечества люди под разными именами и фамилиями бьются над ним, как над неразрешимой дилеммой, но справиться с ней не могут, и из столетия в столетие, из эпохи в эпоху вопрос остается умнее ответа.

«Это все равно что спуститься в Дантов ад, – вспоминает Летков о своем пешем походе в кратер вулкана Бурлящий на Камчатке. – Ничего похожего я в жизни не видел. Фумаролы так шумят, что речи человеческой рядом не слышно – приходится между собой общаться знаками».

Фумаролы – это скопления газа, которые с шипом, свистом и бульканьем вырываются из трещин в вулканическом грунте, а Евгений Летков – турист и путешественник, участник многократных походов и сплавов по таежным рекам и северным морям, Ладоге и Байкалу.

В 2003 году он в группе других ивановцев на парусном тримаране ходил к острову Беннетта, который долгое время отождествлялся с легендарной Землей Санникова.

Что заставляет человека регулярно отказываться от городских благ и валить с рюкзаком и палаткой за кудыкины горы? Чем они манят? Ведь путешествие – не калач, не всякому в радость.

Иваново не знает своих героев.

Станислав Кузнецов, Николай Максимычев, Валерий Бахарев, Вячеслав Ершов – кому известны эти фамилии?

Город должен гордиться такими людьми, а они почему-то остаются в тени, хотя не делают из своего существования никакой тайны.

Ради интереса я поспрашивал знакомых, что они думают о Дмитрии Бушуеве.

– Это что за гусь? – отвечали мне.

А один спросил:

– Он из какого района?

«Началось все на филологическом факультете, – пишет поэт и преподаватель ИвГУ Дмитрий Лакербай, – во второй половине восьмидесятых, с „широкой известности в узких кругах“ нескольких студентов, имеющих небольшой опыт самостоятельного стихотворчества, у кого-то еще школьного (Д. Бушуев), у кого-то постармейского (И. Жуков).

В стране уже началась перестройка, и свобода, внешняя и внутренняя, самая большая ценность и проблема для предыдущих поколений, почти не осознавалась как предмет выбора и борьбы – кто внутренне „дозрел“, мог на закате советской эры взять ее практически даром, и даже политический пафос имел другую цену. Когда в 1986‐м мы печатали в многометровой стенгазете филологического факультета ИвГУ расстрелянного Гумилева на фоне окровавленной кирпичной стены (а рядом – рецензия на „Покаяние“ Абуладзе, собственные „дерзкие“ вирши), вполне социальное „мы ждем перемен“ базировалось на непреодолимом желании отделиться от самóй нетворческой позднесоветской реальности, давно обветшалой и эстетически неубедительной даже для школьников. Эпоха репрессий миновала, вокруг был филфак университета и сочувственное отношение многих преподавателей…

В силу либеральности времени и собственной доброты „старички“ (заслуженные члены Ивановского отделения СП СССР), не сомневаясь в праве литнаставничества, откровенно благодушествовали, снисходительно прощая нам поэтические вольности… Они могли даже быть лучшими версификаторами или знать больше, но при этом являлись продуктом системы и ее разложения, а мы еще были никем, но – кто сознательно, кто инстинктивно – брезговали ими и их духовной пищей. Молодежь брала свое там, где находила».

Более стремительный и яркий дебют, чем у Дмитрия Бушуева, в ивановской поэзии припомнить сложно. Он начал как стайер, нацеленный на то, чтобы выложиться сразу, не заботясь о будущем, мелькнуть, как падающая осенняя звезда. Не случайно его юношеская повесть имеет название «Осенний яд» – он с самого начала ощущал пронзительную неодолимость происходящего с ним, закатное мерцание, жуткое и захватывающее, как драконьи пляски. Слишком большое поэт принял наследство: Серебряный век, декадентское кружево. Взять оказалось легче, чем вынести.

На первых порах Бушуеву везет. Технику он освоил, практически не учась, созрел мгновенно. В девяносто втором – автору только двадцать два года – в государственном издательстве выходит сборник его стихов «Усадьба» (название – характерное). При всем авторском максимализме и неумении вовремя остановиться и удержаться от вычурного многословия, исполненного, впрочем, с заразительной грацией, это оригинальная и зрелая работа. Содержание книги – тягучее, как мед, сползающий с ложки на дачной веранде. А вокруг меда – осы, шмели, букашки… Все как положено!

Сборник Бушуева поразительным образом не столько описывает, сколько угадывает или предсказывает. Будущие призраки, тревожные тати пока озоруют и прячутся по углам, перебегают, как мыши в подполье, лишь пробуя себя, и присутствуют осторожно, однако уже с некоторой маниакальной настойчивостью:

Эти самые «вишенки» (укромное и домашнее) попадают в воинственный, инфернальный контекст. Собственно, тут поэзия и рождается – Бушуев выпадает из круга общих слов и творит свой (собственную усадьбу) с такой поспешной и фонтанирующей расточительностью, как будто для него это благо и облегчение:

А вот и при чем! Апокалипсис неизбежен (и драгоценен – по крайней мере, для Бушуева). Пограничный момент, в котором сливаются концы и начала, поэту дорог как ощущение, как состояние, если не дающее собой управлять, то хотя бы позволяющее себя переносить.

В виноградных гроздьях строк, обворожительно длинных, возникают странные, неоднозначные персонажи. Сексопатолог Ястребов, восседающий «на осеннем престоле», и коварный доктор Редлих (не то злой гений, не то мистический наставник поэта) струят тайное, искусное колдовство, готовое джинном вырваться из бутылки. Как говорил у Достоевского Свидригайлов: «Здоровый человек привидения не увидит, но это не значит, что их нет».

На таких виражах впечатлительному юноше из Иванова легко было потеряться, но Бушуев по-рыцарски остался верен выбранной музыке, гипнозу замирания, очарованию листопада.

Пошел до конца.

Героика, ностальгия, сексуальная революция, карнавал скептиков с пресыщенными ухмылками и сластолюбивое причащение к вере («здесь ходили монахи, облитые солнцем и медом»), мелодраматическая чувственность и обрядовая торжественность, боевой нонконформизм и простодушие эстета – все было перемешано, как волшебной палочкой, в единый коктейль, ингредиенты которого изучать небезопасно:

Поэт ставит опыты – над кем? Над собой. Его истребитель уходит в штопор, приборы зашкаливают, но в последний момент, вжав педаль до упора, Бушуев выкручивается. Молодость выручает, перспективы на горизонте – лучезарные и радостные: свобода, слава. Жизнь кружит голову…

В те анархические годы Бушуев был модный и потрясающе современный, выражая тотальное обновление страны и вместе с этим – абсолютное ретро. Иваново подарило ему свою двойственность, как родимое пятно.

Культурная жизнь в начале девяностых в городе протекала активнее, чем сейчас. В вестибюль Ивановского художественного музея художники «вплывали» на настоящей лодке, которую несли на руках бурлаки-волонтеры. Один из участников нашумевшей акции вспоминает: «Художники были бородаты, а задумчивое чело Е. Куваева украшал венец из пластмассовых крокодилов. Д. Бушуев читал тексты, постоянно поправляя сиявшую на его голове пожарную каску. И. Жуков вместо стихов сознался, что мечтает работать в зоопарке обезьяной. Строки Шукурова вообще воспроизвести трудно, потому что пишет он негритянскими наречиями».

Таким был фон, окружающий ландшафт, из которого Бушуев, следуя внутренней логике дара и пришпоривающей его, окрыляющей жажде («Гони коней моих, Ястребов, черных коней гони…»), нырнул в столицу, в Литературный институт, но только и в Москве он не нашел своего предела, не почувствовал его.

«Мой Амстердам – от Солнца до Китая», – напишет Бушуев позже, когда «блуждающая жуть» уже окончательно пригрелась в его сердце.

«Сирены напели», – про многие его стихи лучше и не скажешь.

Виктор Ломосков:

– Бушуев был таким «звездным мальчиком», и его талант никто не подвергал сомнению – ни простые слушатели, ни Союз писателей. Он очень народный, душевный и в то же время фантастический, элитарный. У него в молодости (когда он читал все скопом, подряд) все, видимо, сложилось в один красивый пазл, и что удивительно: Бушуев одинаково нравился и девчонкам-школьницам, которые читали его стихи наизусть, и профессорам-филологам. В Москве и в Иванове ему аплодировали. Он в двадцать лет получил премию журнала «Юность», лично от Дементьева, – это было невероятно.

– У тебя не было ревности к его успеху?

– Да полно, бухали целыми днями вместе. Он был очень добродушный, приятный в общении. При этом Димка был авантюрист. Его в свое время как молодого таланта включили в делегацию ивановских активистов для поездки в Лондон. Это тоже было невероятно – не Болгария, не город Лодзь в Польше, куда еще можно было попасть, примазавшись к какой-нибудь гуманитарной делегации, чтобы в итоге продать там подвесной мотор «Малыш», купить на вырученные деньги восемь пар джинсов «мальвины», а потом толкнуть их в Иванове и жить после этого полгода припеваючи… А тут Англия, Лондон! – это ж, вообще, караул. И что ты думаешь? Единственный, кто не вернулся из этой поездки, был Дима Бушуев. Он просто бежал – отбился, как Нуриев. Четыре года прожил в Англии, потом в Швецию уехал. Про него даже в газете писали, что «поэтом можешь ты не быть, но соблюдать закон обязан», – какой-то дурак написал в заметке. Тогда всем крупно досталось на орехи – кто его вписал, как отпустили… Времена-то были еще партийные.

За границей осенний яд не выветрился, а продолжал действовать с удвоенной силой. Радуга легко превращалась в плеть.

Возмужавший, но отнюдь не помудревший ученик доктора Редлиха, явно запретивший себе сомневаться в целесообразности результата и затраченных на него внутренних усилий и душевных резервов («Потом меня в акациях тошнило, / и обжигал любой нательный крестик»), рискованно пропускает все остановки, где можно высадиться и сойти в колею нормальной жизни.

«Вези, нелегкая», – погоняет Бушуев уже на родине Уайльда и Блейка. Чудесное и чудовищное у него нерасторжимы. Литературная игра превращается в миф, а тот в свою очередь перетекает в реальность. Отдавшись течению огненной речки, уже не спрашивают, что там к чему. В стихах звучит нечто падшее и апостольское. Они говорят о спасении и смерти, нежности и пороке. Исчезает вязкость, и баррикады метафор остаются в прошлом. Бушуев учится говорить открыто:

Из страны уехать можно, а от собственной родинки уехать нельзя – все равно она будет надрываться и аукаться.

В Лондоне Бушуев устроился на телевидение спортивным комментатором, но поэзия остается его главным делом, решительной ставкой. Избавляясь от филологической накипи и маскирующих подоплеку метафизических шифров, она за границей приобретает прозрачность, словно выдержанное вино из монастырского погреба, и балансирует на грани Есенина и Набокова, Иванова и Северянина, Вертинского и Лермонтова, – гремучая смесь.

А темп нарастает (змея лениво сбрасывает кожу):

И лирично, и остро.

Бушуев умеет изобразить мир одной строкой, заключить мир в слова (так, чтобы он сохранил в них свободу), разделить полюса, дать емкое, запоминающееся определение: «танцор без танца», «русской зимы православье», «и это будут не дурные вести, / но это будут стаи вещих птиц».

Или вот еще:

Четыре строчки, а готова целая картина – трактовки не требуется, так написалось, и сколько ни расшифровывай, получится галиматья и литературная критика.

Постоянные образы: осень, листопад, золото и снег, антикварные редкости, звезды и ягоды, а в конце пути – как маяк – ночная спасительная аптека, за прилавком которой стоит не то Фауст, не то Мефистофель.

В изысканных ритмах творится душистая алхимия. Бушуев провоцирует мир на бесконечные метаморфозы и варит зелье, как чернокнижник Средневековья. Его поиски в поэзии – это и эстетический опыт, и обаятельное позерство, и магическая практика, и лирическая исповедь.

Герой пребывает в непрерывном броске-перемещении (в поезде, самолете, «у черта на спине») – от русской Калуги до Нью-Йорка и Атлантиды. Заснешь на Волге, а проснешься на Темзе. Подмосковная электричка прибывает в Брайтон. Из английского кабака открывается вид на осенний Липецк. География – обширная: Лондон, Таруса, Брянск, Париж, Вена, Ярославль, Прага, Торонто, Гватемала, Филиппины, Голландия, Кипр. Поэт одинаково открывает для себя сокровища ацтеков и гавайский ром, древний Египет и косметику «Эвелина». Возникает ощущение, что все это рядом. Бушуев легко переходит границы существующих государств и литературных стилей. Его влечет экзотика, все яркое, неожиданное, распахнутое настежь и кулуарное, скрытое. Рука вивисектора с игривостью вдохновения направляет рифму, изощряет тональность, а поэзия вдруг становится вызывающе-простой и патриархально-ясной:

Вопреки обостренно-политизированной атмосфере (развал СССР, последовавшая свистопляска), Бушуев чужд гражданских высказываний, как, впрочем, и вообще социальных нот, привязанных к конкретному историческому моменту. Его интересует нечто иное – щель между мирами, наважденческая, навья, заманчивая и скользкая, горизонт-мышеловка.

В герое угадывается пылкая натура – отрывистая, отзывчивая, самоотверженная и уязвимая, устремленная ввысь, в легендарное Эльдорадо, в «великий сингапур твоей любви».

Мелодии узнаваемы, очаровательны и певучи (трель соловья, а когти-то ястреба!). Их подчеркнутая старомодность выглядит артистично, актуально и стильно:

Бушуев – менестрель, идеалист и растлитель. Светский кутила. Пассажир «Титаника».

В лучших традициях русской поэзии более всего он любит прощаться – отчасти кокетливо и сентиментально, но в то же время безнадежно и навсегда.

Обвинения в эстрадности, нарочитой красивости и эффектах ради эффектов его не смущают. У него все гораздо тоньше и естественней, а значит, оправданно. Чем легче он заимствует, тем четче проступает его собственный голос:

Литературный критик Александр Агеев скажет про Бушуева: «счастливый наследник завораживающего мелодизма русской лирики двадцатого века, но наследник легкомысленный и своевольный».

Интернет пестрит благодарными отзывами, в разной степени удачными, наблюдательными и компетентными, но самое главное – люди читают.

«Ваш стиль притягивает, как рисунки Дали».

«Стихи с необъяснимым обаянием, с особенной небесной легкостью, когда слова и камни – невесомые, а естественные чувства – непредсказуемые… Боюсь предсказывать, но эта легкость восхождения… Стихи – без потолка…»

«О Дмитрии Бушуеве что сказать? Вы сами знаете его патетику – русские пассионарные тропы, смерть под маской любви…»

Знакомство с поэтом лучше начать со сборника «Блуждающие звезды», который есть в Сети. Это отчасти хроника пикирующего бомбардировщика, отчасти инструкция по выживанию, отчасти гимн пылающей красоте.

В годы, когда в русской поэзии практически поголовно восторжествовали ироничный, буржуазно-интеллектуальный постмодернизм и верлибр, Бушуев – один из немногих, кто осмелился на прямое лирическое высказывание, виртуозно сочетая декоративность и искренность. При этом он вовсе не казался смешным или нелепым. Из его современников один Борис Рыжий мог себе позволить подобную роскошь. В постприговскую эпоху оба умудрились остаться незапятнанными и во взбаламученных девяностых выдержать роль поэта-романтика – каждый на свой лад, со всеми вытекающими отсюда последствиями: Рыжий повесился, Бушуев замолчал.

Но Рыжему было легче. Он, как Высоцкий или Шукшин, изначально играл козырными картами. Его лирический герой народу знаком, колорит легитимен в национальной традиции: братва, разборки, выпивка по подъездам с друзьями детства, окраины крупного промышленного города, в котором останавливаются заводы и процветает криминал, пустые карманы, неустроенный быт, поезда с дембелями, боксерский сломанный нос и неизбежная любовная история с оттенком ностальгии, печаль о высоком и задетое честолюбие:

Такие стихи обязательно понравятся. Смешав блатную лирику с Пастернаком, Рыжий не мог не стать популярным – он словно нажал на любимую мозоль. Такому герою всегда у нас карт-бланш.

Бушуев же действовал на запретной территории, и ему приходилось выходить за буйки в сторону совершеннейшей terra incognita. Тем он и интереснее – не потому, что наш (в смысле – ивановский), а потому, что он больше аргонавт, дальше – первопроходец. Его открытия непредсказумей, резче.

В стихах Бушуева русский рубаха-парень поэт впервые оказывается не непутевым рваниной и выпивохой, а обеспеченным надломанным геем, который цедит гордон-джин в ирландской таверне и ждет, когда к нему кто-то подсядет. Горе его сложнее, мир – футуристичнее.

Ночные притоны и фешенебельные гей-клубы, продавцы кокаина, казино и пип-шоу, отели Savoy и сорокаградусная «Старка», соборный Скарборо и мертвый Джим Моррисон, выцветшие поляроиды и бронксовские ботинки, субкультурные татуировки и монреальские соловьи, Климент, Денис…

Под зонтом, под кайфом…

Кажется, обшивка фюзеляжа уже трещит, но экипаж виртуозно закладывает «мертвую петлю» – огненная речка шутить не любит.

Потом…

Поздно.

Вдоволь наколесивши по миру и, видимо, сильно разочаровавшись и в себе, и в людях, и в арлекинах, Бушуев осел в продвинутой, толерантной Швеции, где «принято жить не спеша и долго» и откуда уже год ни гугу.

Стихи четырехлетней давности, размещенные Бушуевым в Живом Журнале, помечены им как «последние» и сопровождаются ремаркой: «Если это вообще стихи». Сам интернет-блог заброшен в ноябре 2012 года.

Одна из записей из него гласит:

«Шведский профессор литературы Bo Lundin прислал свою монографию о Маяковском, сегодня вечером коллеги по диагнозу обсуждать будут в „Минерве“. Я Маяковского ОЧЕНЬ люблю, и даже не за стихи, а вообще ВСЕГО как явление, как комету, как МАЯК.

Они все были счастливыми, настоящие БУДЕТЛЯНЕ, какой энтузиазм! какая эстетика! а КАК они любили – спросите их женщин и мужчин! не то что наше мелкое серое время, похожее на непрекращающуюся простуду и насморк…

Увы и ах, как я надеялся на XXI век, а оказалось – опять стойло, но мы хоть поколбасились в восьмидесятых и в девяностых. Догадал же черт родиться в таком болоте!»

Сложно сказать, что случилось с Бушуевым – сломанные крылья? накопившаяся усталость, которую уже невозможно избыть?

Нешуточным алле-гопом поэта занесло под самые эмпиреи, но нервы не выдержали – нельзя жить в таком стремительном кураже: однажды придут и спросят за проезд.

В «Блуждающих звездах» Бушуев все меньше напоминает того своевольного нетерпеливого эстета и энциклопедически начитанного мечтателя, которым был раньше. Стихи озаряют маргинальная лихость и демонический блеск, изначально им присущий, а теперь вырвавшийся на первый план:

Предсказания сбываются. Бушуев всю жизнь витал в облаках, и земля наконец-то выскальзывает из-под ног, как бы полностью уступая ему в желаниях.

Жизнь дала крен – брешь! пробоина! Бушуев всерьез не справляется с ситуацией.

Странно, что поэзия от этого хорошеет.

Герой переходит точку невозврата, и на этом рубеже его голос крепнет, как заклинание ведьмы, поклявшейся выжить любой ценой.

Декорации отпали, иллюзии – в прошлом. От передозировки умирает «друг»…

«Наш сюжет называется: „В ожиданьи Антихриста“», – такими фразами уже не почванишься.

Теперь все сделалось страшнее и проще – чужие праздники, отказавшие тормоза.

Содержание галопом догоняет форму, но стихи остаются по-прежнему музыкальными, и в них все та же пленительная любовь к приключениям, та же искорка стиля, теплота ума и непосредственность эмоции: «И спит во мне любовь с улыбкой Сфинкса», «В саду гуляет сон-орангутан»…

Наверно, потому что и это – Победа.

Как всегда импульсивный и щедрый на краски, Бушуев в заключительном цикле живописен особенно – пронзительнее, чище. Подобно европейским визионерам и мифотворцам, он вытаскивает на поверхность сновиденный, параллельный, «подводный Лондон», в который провалился и не знает, как выбраться. Злые духи, вырвавшиеся из-под контроля, начинают верховодить, «тускло вспыхивает ад», нарастают знакомые, апокалиптические мотивы, выраженные отрешенно – почти как элегия:

Поэт – за бортом! Наркотики, алкоголь, легковерные арлекины, постоянно сбрасывающие собственный облик («Мы свое тело сдали в гардероб, / а после поменялись номерками»), душевные мистерии, взрывоопасные книги – вечные спутники этого добродушного светского бродяги и путешественника, который торопился осушить мир залпом, а в итоге все равно остался один на один со своей неутоленной поэтической жаждой, «этой гидрой без глотки», как писал Рембо.

Сон разума рождает чудовищ, и бушуевские грезы и кошмары сливаются воедино под яшмовыми звездами.

А ведь он еще в юности вполне определенно просил у того же доктора Редлиха:

Надо полагать, он не знал, чего просит.

Но догадывался-то наверняка!

Игры с солнечным зайчиком даром не проходят. Музыка сфер – разрушительная и сладкозвучная – вела его за руку, как сказочного принца (или изумленного ребенка) по краю пропасти, на грани реальности и злого очарования, дьявольских соблазнов и голубиной чистоты, сверкающих смут и страдающей нежности.

Вот уж и вправду – сирены напели.

Но стоило?

Стоило!

Тайная вечеря состоялась.

Вопросов нет.

Дмитрий Бушуев, из интернет-дневника:

«Странно, что я всегда искал в жизни какой-то тихой пристани, секретной лагуны.

Да, кораблю спокойно в гавани, но он не для этого строился, блин!»

В очередную годовщину Великой Победы 15 хочется напомнить не только о геройстве и мужестве русских солдат, но и о разрушительности и губительности самой войны, ее необратимых и катастрофических последствиях ДЛЯ ВСЕХ.

Я бы не стал об этом говорить, если бы ситуация на Украине, политика американского правительства и патриотический ажиотаж наших СМИ не спровоцировали в нашем обществе рост агрессии, отчасти справедливой, направленной против того или иного внешнего врага.

Недобрый лозунговый ажиотаж глуповат. Война неромантична и противоречит здравому духу человеческой природы.

Это, поймите, не интеллигентский пацифизм (гадов и свиней надо бить нещадно), но война даже для победителей всегда оборачивается болью, разрухой и трагическими потерями.

Моя бабушка, которая в войну четырнадцатилетней девочкой уже работала на заводе в Муроме (точила на станке детали для танков и оставила в цеху свое здоровье), рассказывала мне, как у них на заводе в мае 1945 года получили весть об окончании войны. Один из охранников на радостях выпалил в воздух и случайно попал в голову мастера, который высунулся в окно верхнего этажа, чтобы всех поприветствовать и разделить общие чувства. В результате в День Победы один мужик лег в гроб, а другой поехал под суд. Мне кажется, это показательная история.

Здесь я привожу воспоминания своего прадеда Алексея Захарова, который служил почти всю войну, а свои мемуары о ней оформил в одну из глав рукописной книги «О жизни и о себе». Я уже немного рассказывал о нем в предыдущей статье: он родился и вырос в селе Тейково, потом работал учителем в деревенской школе в Больших Вязовицах. В тридцатых годах окончил Ярославский педагогический институт, а оттуда был направлен в Иваново. Далее – слово ему.

Я пошел учителем математики в неждановскую школу № 43 и, отработав в ней год, стал завучем школы. В ноябре 1940 года у нас произошел дикий и глупый, но трагический случай: директор школы Павел Алексеевич – неглупый, рассудительный человек, тридцати пяти лет, по специальности историк, окончил педагогический институт… «Но вот поди ты… С кем грех да беда не бывает» – так говорила моя мать. Перед праздником Октября в школе проходил ученический вечер, и вот из раздевалки во время вечера украли шесть новых зимних пальто учениц старших классов. Директор был расстроен, так как не смогли поймать и найти. Кроме того, со школьного двора воровали дрова, что, очевидно, было также поводом для дикого случая.

8 ноября – во второй день праздника Октябрьской революции – вечером в огромную поленницу дров высотой два метра, сложенную в форме буквы «П» в центре школьного двора, забрел пьяный человек и заплутал в этой дровяной клади. Трое мужиков: директор, дворник и истопник с собакой – побоялись пойти в дровяную кладь к сидящему там опьяневшему человеку с гармонью. Директор влез на поленницу, взял оттуда кругляк – чурбак метровой величины – и бросил его вниз. Полено торцом ударило по голове сидящего человека, который застонал, зашевелился. И только после этого истопник и дворник подошли к стонавшему человеку, взяли его и поволокли в вестибюль школы. Не позвонив по телефону и не вызвав скорую помощь, директор ушел на квартиру (он жил при школе), истопник, мордвин по национальности, сообразив, что дело плохо, сказал: «Мой пойдет в топку – не потек бы где вода» – и ушел. Человек с проломленным черепом остался лежать на полу в вестибюле, охраняемый сторожем. Сторож тоже не позвонил ни в скорую, ни в милицию, не принял никаких мер. Через некоторое время в школу случайно зашел дежуривший по участку милиционер. Увидев лежащего на полу человека, у которого пузырилась изо рта кровь, он немедленно вызвал скорую и отправил пострадавшего в поликлинику. Через неделю пострадавший скончался. Это был бухгалтер одного крупного предприятия, которому коллектив справлял юбилей и чествование в связи с награждением его орденом. Оказалось так: юбиляр, опьяневший после вечера, сел в трамвай № 2, идущий на Рабочий поселок, – в противоположный от своей квартиры конец города, – и от кольца трамвая пошел, играя на гармони, потом, видимо, случайно забрел в дровяную кладь на школьном дворе и оказался убитым. Директора осудили на семь лет и отправили в лагерь – в Карелию, на лесозаготовки. На место директора назначили меня.

Воскресенье, 22 июня 1941 года. Солнечный, теплый и как-то по-особенному радостный летний день. Моя квартира находилась на улице Дзержинского. У нас собрались родные, все сидели за столом, настроение у всех было приподнятое, веселое. Шло угощение перед походом в парк Степанова и на стадион «Текстильщик». Время подходило к двенадцати часам дня, вдруг неожиданное правительственное сообщение по радио о начавшейся уже войне с Германией всех приглушило, ошеломило. Обменявшись мнениями, каждая семья поняла необходимость пойти домой, и все поспешили разойтись к себе, прогулка на стадион и в парк не состоялась.

Школу, в которой я работал, в июле сорок первого уже начали готовить под военный госпиталь. Имущество школы (учебное оборудование и наглядные пособия по предметам) никто не принимал, так как госпиталю это было не нужно, плана эвакуации в гороно не было, а поэтому куда-либо сдать на сохранность я не мог. Все оборудование пришлось временно сложить в кабинет физики. Прочие помещения уже подготовили для приема раненых. Я с вверенным мне школьным имуществом стал никому из госпитального начальства не нужным, а лишь мешающим человеком.

В августе месяце, когда в госпиталь стали поступать раненые солдаты, я забеспокоился значительно больше. В одно из очередных посещений школы, когда я увидел кабинет физики, моему взору представилась следующая картина: дверь поломана, покороблена, на полу валялись лягушки, змеи, ящерицы, крабы, – все это было выброшено из заспиртованных стеклянных цилиндров, а спирт выпит ранеными солдатами. В сентябре месяце 1941 года школа № 43 получила пристанище в зданиях служебных помещений медицинского института по улице Рабфаковской, и оставшиеся после разгрома вещи были наконец-то перенесены туда. В Иванове началась вторая партийная мобилизация для подготовки коммунистов на фронт.

После кратких курсов в Ивановском военно-политическом училище я был направлен в военный лагерь на Валдайское озеро. В роте политбойцов в продолжение двух с половиной месяцев я проходил элементарную военную подготовку по программе «Одиночный боец». Наш военный лагерь размещался в землянках. Мне запомнился следующий интересный случай, который показывает, как мне – тридцатишестилетнему мужику, «необученно-годному» к военной службе, приходилось приобщаться к жизни в армейских условиях. В один из дней глубокой осени, закончив полевые занятия – перебежки при наступлении, переползание по-пластунски и другие «премудрости» солдатского обучения, рота отправилась на обед, после которого я пошел к себе в землянку, чтобы подготовиться к теоретическим занятиям.

Расположившись на нижних нарах, я стал штудировать БУП, ч. 1 (Боевой устав пехоты). В это время в землянку вошел командир роты. Все встали, и один из бывалых солдат, не дожидаясь дневального, отдал команду «Смирно!» и доложил капитану: «Бойцы первого взвода на отдыхе после обеда». Комроты, приняв рапорт, подошел к оружейной пирамиде и начал проверять оружие – винтовки. Взяв винтовку из пирамиды и ловко перекинув ее из одной руки в другую, он назвал ее номер и спросил: «Чья винтовка?» – «Моя винтовка», – ответил я, встав по стойке «смирно». «Почему шомпола нет?» – «Как нет? – удивленно ответил я. – Сейчас только чистил винтовку перед обедом – шомпол был!» – «Я спрашиваю, почему шомпола нет?» – спокойно, но твердо спросил капитан. Я стоял оробевший и не знал, что ответить. «Найти шомпол», – строго, по-военному потребовал от меня командир роты. В моей еще гражданской душе возбудилось противоречие, и я ему ответил: «Где я его найду? Я его не терял, что у меня, шомпольные заводы, что ли?» Это было сугубо по-граждански и дерзко перед военным начальником. Он опять поставил меня по стойке «смирно» и отдал приказание: «Найти шомпол и через двадцать минут доложить мне». Капитан заставил меня повторить приказание и вышел из землянки. Пришел в землянку командир отделения – сержант. Я рассказал ему о приказании командира роты. Он выслушал меня и спокойно сказал: «Через десять минут третий взвод будет строиться на политзанятия и уйдет в красный уголок. Мы с тобой пойдем к ним в землянку и „найдем“ у них твой шомпол. Слушай внимательно. В землянке третьего взвода нас встретит дневальный и отрапортует мне. Я прохожу с ним как проверяющий порядок во взводе в дальний угол от оружейной пирамиды, а ты в это время незаметно вывинчивай шомпол из любой винтовки и прячь его в сапог, под шинель. Понял?» – спросил меня сержант. Так, по разработанной несложной методе, я с сержантом «нашел» свой шомпол и пошел докладывать командиру роты. Он выслушал меня и тихо сказал: «Ну вот, а говорили, где я его найду». И вдруг резко, отрывисто подал команду: «Смирно. Кругом. Шагом марш» – и выпроводил меня из каморки ротного. И я потом повторял себе: вот и нашелся шомпол, а ведь и смешно, и грустно, и так и надо.

31 декабря 1941 года погрузились мы в теплушки воинского эшелона на станции Иваново. В этот морозный, лютый вечер провожали нас родные. Моя жена Тася была в темно-синем зимнем пальто с черным воротником, в меховой шапочке коричневого цвета. Мне до сих пор помнится беспокойное выражение ее лица – блестящие от напряженности глаза и белые от инея ресницы. Но вот свисток паровоза, команда старшего по эшелону: «По… ва… го… нам», – и поезд тронулся. Куда мы едем, нам не сказали. Сначала думали, что едем на Москву. Где-то стояли. Утром выглянули из окна – Ярославль. Здесь я впервые увидел пленных немцев, которых отправляли куда-то в тыл. В товарных вагонах-теплушках, на подстеленной соломе лежали, очевидно, немецкие сержанты и офицеры. Многие из них, как я заметил, были с золотыми зубами и гордо и заносчиво смотрели на нас, русских солдат, с любопытством обступивших их вагоны.

Итак, наш 595 с/п занял оборону под Старой Руссой, а немец находился и держал позиции на окраине города, занимал отнятый у нас военный аэродром. Сначала мы жили в шалашах в лесу, а потом начали строить землянки. Фронт не двигался. Морозы зимы сорок второго года нам «дали жизни». С допа получали настолько промерзлый хлеб, что топором рубить-делить нельзя, так как он разлетался на мелкие осколки. Солдаты приспособились распиливать буханки хлеба пилой, а потом уже в землянке на железных печках отогревали его или оттаивали на костре. В первое время на войне я как-то по особому воспринимал различные случаи, факты воинской жизни. Вот рота пришла получать обед к походной кухне, расположенной в сосновом лесу. Взводы столпились около кухни, глубокий снег, все лезут, чтобы получить ополовник супа в свой котелок, одного солдатика сшибли, он упал в сугроб, и винтовка, не поставленная на предохранитель, дала выстрел прямо в горло другому нашему солдату, он упал, и никто не обращает внимания, все лезут за супом. Когда прибежал санинструктор, солдат был мертв. На меня этот случай произвел гораздо более жуткое, тревожное впечатление, чем мое первое боевое крещение, которое произошло при следующих обстоятельствах. Старшина проводил помывку солдат 1‐й роты. От расположения обороны, огневых точек и землянок до хозяйственного взвода, где была баня, следовало пройти километра четыре. Дорога шла лесом, по большаку. Хотя на большаке наша группа рассредоточилась, но все же угодила под артиллерийский обстрел, и одним снарядом убило пятерых солдат и нескольких ранило осколками. Меня не задело. Я остался жив и невредим. А сколько было потом всяких подобных случаев, их не перечтешь и не запомнишь, потому что уже привыкаешь и совсем иначе относишься, чем в первый раз.

Весной наши землянки затопило. Вода в болотах поднялась, и мы оказались отрезанными от тылов. Солдаты на своем горбу пешком носили пищу и боеприпасы с тыла, километров восемь-десять, преодолевая это расстояние ежедневно. Паек был урезан, тяжело, голодно. Даже махорки не подвозили – соскребывали с елок шелуху коры и курили ее. В этот же период напала вошь. Но уже пригревало солнце, и утром солдаты скидывали обмундирование и, греясь на солнце, вытряхивали из белья вшей и просыпали белье дустом. Землянки наши по-прежнему затопляло, уровень воды поднялся до уровня земли, поэтому систематически приходилось в течение круглых суток отчерпывать воду железной каской.

В длительной обороне, когда опасность грозит не слишком, когда недостаточно заняты солдаты и офицеры, неизбежно начинают придумываться стихийные «увеселения». В пулеметной роте собрались офицеры и начали незапланированную стрельбу на меткость по импровизированной мишени из пистолетов. Стреляли в карманные часы, подвешенные на дерево. Без охраны, без всяких предосторожностей. В результате этой «забавы» одному офицеру пуля угодила в живот, и он умер. Виновных наказали, но человека не стало по сути из‐за баловства серьезных, ответственных людей.

Наши бои были местного значения и проходили главным образом за деревней Липовцы. Мне их не хочется описывать, потому что в этих ненужных боях мы только губили людской состав и ни от одной операции никакого толку не получалось. Наступление велось без необходимой артиллерийской подготовки, лишь силами пехотных войск, поэтому хорошо укрепленные позиции немцев оставались за ними. В один из боев бросили роту, где я был политруком. У немцев были хорошие НП (наблюдательные пункты), и, как только мы подползли, они нас накрыли минометным огнем, и большинство солдат осталось под Липовцами на черном от разрывов мин снегу, как тогда говорили, «сушить портянки». Командование стремилось действовать малыми силами, и поэтому, не дойдя даже до рубежа атаки, подразделение было разбито. Я и несколько солдат из роты уже к вечеру выползли с поля боя, а потом уже к ночи снова пошли вытаскивать наших раненых, вывозить-выволакивать их на плащ-накидках под минометным огнем противника.

Наступил 1943 год. Нашу дивизию перебросили в район Демьянска. Наш полк получил задачу овладеть деревней Рамушево. Мы начали готовиться к наступлению. На участке Рамушево, по всей линии обороны немцев, проходил ледяной вал, нарощенный немцами в течение зимы, а в глубь обороны шли окопы и ходы сообщения. Нам предстояло преодолеть этот ледяной вал, выбить противника из окопов, занять оккупированную деревню и закрепиться. В шесть часов утра, в предутреннем рассвете начала подготовку наша артиллерия. Обстреляв передний край обороны немцев, артиллеристы перенесли огонь в глубину расположения немецких войск. Моя рота сразу же вслед за артиллерийским шквалом огня пошла в наступление. Преодолев ледяной вал, солдаты с левого фланга ворвались в траншеи противника, начали продвигаться к населенному пункту. В этот момент вражеская пуля хлестким ударом пробила мне грудную клетку, и я упал, раненный. Впечатление было такое, как будто по боку мне хлестнули гибкой березовой палкой. Сам идти я не мог. Ко мне через некоторое время подполз санинструктор Шумилов, разрезал гимнастерку, положил на рану пакет, сделал перевязку, взвалил меня на легкую лодочку и вывез с поля боя. Немцы отступили – наш батальон ворвался в Рамушево и закрепился. За этот бой я был награжден орденом Красной Звезды. На санитарном пункте меня сняли с лодочки, перенесли на повозку, запряженную лошадью, и вместе с еще одним солдатом, раненным в позвоночник, который то стонал, то кричал от невыносимой боли, отправили в полевой госпиталь. Когда мы туда прибыли, случился сильный налет немецкой артиллерии. Нас, раненных, оставили на носилках, а санитары разбежались по укрытиям. Когда опасность миновала, меня снова подхватили и доставили в помещение полевого госпиталя – огромную землянку, ярко освещенную электрическим светом. Рана у меня оказалась серьезная. В санитарном эшелоне меня довезли до станции Торжок, а из Торжка доставили в Ярославль – в военный эвакогоспиталь, размещенный в новом здании большой средней школы.

Благополучно залечив рану, я был направлен в 10‐й офицерский резервный полк, расположенный в лесу под городом Торопец Калининской области. Явившись в штаб, я сдал документы, получил жилье в палатке и кантовался в этом полку до отправки на фронт еще две недели. Жизнь здесь заполнялась самым пустым времяпрепровождением, выпивкой, игрой в карты. Поддавшись общему настроению, я однажды ввязался играть в карты – в «очко». Я даже потом, после игры, не отдавал сам себе отчета, как я «дошел до жизни такой». Саму игру я знал, так как в двадцать одно играл в детстве и юности в Тейкове на своей улице, но никогда не был азартным игроком и часто проигрывал. Состав был хоть и офицерский, но народ подобрался всякий – чуть ли не «с бору да с сосенки». А потом, в условиях военной жизни временщиков-резервистов, на неблаговидные поступки смотрели проще и снисходительнее – и легко, и поверхностно, и безалаберно, и беспардонно. И вот я проиграл в «очко» все деньги, проиграл пистолет, шерстяную гимнастерку, темно-синее диагоналевое галифе, хромовые сапоги и оказался обмундированным в БУ и разбитую кирзовую обувь. После этого случая я нигде и никогда так безумно не играл.

Из резервного полка меня отправили на Прибалтийский фронт – сначала курсантом, а потом командиром стрелковой роты. Весной сорок четвертого, после ряда боев местного значения, моя рота получила приказ оборонять одну сопку под Идрицей. Эту высоту брали штурмом несколько дивизий, но сумели добраться и занять лишь передний край немецкой обороны – несколько окопов и блиндажи на гребне сопки – и здесь закрепились. Нести оборону на вершине сопки сначала назначили штрафную роту, в апреле месяце сменить ее поручили мне с моей ротой. На подступах к вершине сопки и в траншеях бывшей немецкой обороны, довольно глубоких, лежали наши убитые русские солдаты и офицеры. Подступы к сопке днем просматривались и простреливались немцами, поэтому сообщение с нашим пятачком на вершине сопки было возможно только ночью. Мне и моим солдатам приходилось по ходам сообщений передвигаться ползком по мертвым телам наших солдат, пригреваемых апрельским солнцем и теплым воздухом, оттаявших после зимы, ставших мягкими, но еще не разлагающимися. По ночам же доставлялось нам питание в термосах и боеприпасы. А когда утром шел систематический артиллерийский и минометный обстрел нашей высоты, начинался ад кромешный. Нам приходилось быть настороже день и ночь, так как немцы могли атаковать сопку и в любой момент выбить нас из траншей. И так – в немецком доте: амбразурой к нашим войскам, а входной дверью к немцам – мы держали оборону под непрекращающимся методическим огнем противника более месяца. Роту сменили лишь 4 мая. После смены командир полка дал мне трое суток отдыха.

Летом сорок четвертого наш полк и дивизия начали вести наступательные бои в Литве и Латвии, но здесь я пробыл недолго, так как в августе месяце был отозван с фронта в резерв кадров Красной армии в город Солнечногорск – под Москву, а оттуда направлен в Тульское суворовское военное училище. Моя фронтовая жизнь кончилась.

Прадеда я помню смутно – когда он умер, мне было пять лет. Жили мы не вместе, а в разных квартирах и в разных частях города, встречались чаще всего летом на даче.

Запомнилось, как однажды мы очень долго и очень тщательно клеили с ним бумажного змея «по всем правилам науки», с нетерпением готовились к первому запуску, а он у нас никак не хотел взлетать и падал на землю.

Когда в хозяйстве пришла в негодность старая приставная деревянная лестница, прадед заказал новую. Меня он спросил: «Какого ты хочешь цвета, чтобы была эта лестница?» Я сказал: ярко-желтая (это был мой любимый цвет). «Ну, решено, – пообещал прадед, – это будет мой тебе подарок». И выкрасил лестницу ярко-желтой краской, хотя никому этот цвет не нравился.

В другой раз он подарил мне настоящий, по-взрослому опасный, хоть и маленький топорик, похожий на индейский томагавк, – им запросто можно было оттяпать палец или серьезно повредить руку.

Я очень гордился такими «взрослыми» подарками, как топорик и лестница.

Сейчас понимаю, что прадед наверняка со смыслом дарил мне эти вещи, брезгуя игрушками, чтобы я не только развлекался, получив гостинец, но и приучался, имея его, что-нибудь делать.

Для прадеда было важно, чтобы человек – даже маленький и несмышленый – проявлял не потребительский, а деятельный, созидающий интерес к жизни. Свою рукописную книгу он предварил эпиграфом: «Река начинается с истока, город – с первого камня, человек – с первого доброго дела».

Ивановцы – это не только автокраны с обанкротившегося завода, но это еще и жители нашего города, о чем иногда очень хочется напомнить.

Алексей Соколов – один из них, вернее один из нас, по-своему обычный и по-своему неожиданный.

Поэт и бизнесмен, рок-музыкант и глава строительной фирмы, православный христианин, у которого на плече наколота языческая Праматерь – Макошь, консерватор и хозяйственник с самыми анархическими и подчас авантюрными взглядами на жизнь. На странице «ВКонтакте» в графе «войсковая часть» у Соколова поставлено: «засадный полк воеводы Боброка (Россия)».

Мы едем к нему через окраины города смотреть производство – недавно запущенный цех по производству резиновой крошки из бэушных покрышек.

Приезжаем – никого, смена не вышла.

Рабочий – между прочим, один из знаковых персонажей ивановского литературно-художественного андеграунда девяностых Сергей Постнов – говорит, что «чипсы», нарезанные из кировских покрышек, при нагревании стали сплавляться и забили конвейер: работать невозможно. Машина, которая должна выдавать по полторы тонны резиновой крошки в сутки, не выдает ни одну.

– Русский бизнес – бессмысленный и беспощадный, – разводит руками Соколов.

Местность вокруг – самая угрюмая: склады, заборы, редкий кустарник. Ни одного даже деревца. Над ангаром проносятся безмолвные птицы. Серое, ветреное небо.

Зимой 2017 года на открытии выставки Бориса Павлова, приуроченной к его восьмидесятилетнему юбилею, было не протолкнуться. В гардеробе Художественного музея не хватило номерков.

И это неудивительно – Павлов к зрителю относится дружески. Для него естественно «оставаться в рамках», не гнаться за открытием, а подойти и открыть. Живопись у него нормальная, устойчивая, уравновешенная. В сущности, он везде выбирает средний путь, избегая крайностей и стереотипов.

Один посмотрит и скажет, что «этот художник – завзятый формалист», а другой увидит, что «натура его сковывает». Отчасти все верно – Павлову не нравится выходить за буйки. Чего он там забыл? Отправная точка, за которую держится его дарование, – «золотая середина», и она не мешает ему быть разным, в том числе находчивым и смелым. С какой экстравагантностью он поместил на одной из своих работ ренуаровскую купальщицу в советскую ванну!

Герои Павлова (чаще это все-таки героини, в частности жена, портретов которой художник сделал более полусотни) лишены той традиционной, психологической, литературной по происхождению харáктерности, которую любили подчеркнуть Малютин или Буров, однако и Павлову удается выразить индивидуальность своих моделей – более условно и, прямо скажем, легкомысленно. Но такое «легкомыслие» им очень идет!

Художник приветливо смотрит на жизнь. Он не грузит публику своими проблемами, не назидает, не проповедует, и хотя его живопись вроде бы ориентирована на «приятный просмотр», Павлов не впадает ни в ширпотребную открыточность, ни в запечную «обломовщину».

У него есть картина под названием «Приезд Ольги Генкиной в Иваново-Вознесенск». Советские выставкомы ее отфутболивали. Картина похожа на иллюстрацию к остросюжетной шпионской книге. Даже не зная, кто такая Генкина, зачем она приехала и что с ней случилось, после знакомства с картиной хочется узнать о ней побольше.

Но картина самодостаточна.

Дамский жакет дынного цвета, неожиданного в советском идеологическом контексте, смотрится на Генкиной, как рыцарская кираса. Ее лицо под кокетливой вуалью настороженно оглянуто в сторону, обратную шагам торопливых ног. На заднем плане, словно карточный домик, распадается изломанный на кубофутуристические плоскости «град обреченный», город-катастрофа, а женщина идет сквозь него неуязвимая, хотя именно она обречена на погибель.

Воин революции, таинственная незнакомка, – Павлову удался интересный образ. Многие мэтры ивановской живописи брались за него, но только Борис Сергеевич сумел решить его нетривиально.

Так что мой упрек в «нормальности» и «устойчивости» – отнюдь не упрек. Было бы хуже, если б Павлов «гениальничал» и вносил в свое творчество придуманный вывих. Этим бы он точно себя загубил, а он трудолюбиво писал и писал, работал, думал, сомневался, пробовал.

На вкус и цвет товарища нет. Не каждому дорог его «апокалипсис», не у каждого в чемодане должно быть оружие.

Павлов честно двигался в обойме своего времени, кого-то опередив, а за кем-то не успевая. Это закономерно, что цепочка рвущихся к олимпийскому золоту растягивается широко, и начать изучение, развивать свое любопытство к такому непредсказуемому и разнообразному процессу, как русская живопись, можно фактически с любого звена.

Мне в нее дорогу открыл Максимычев, хоть он и не самый даровитый из наших художников. Кому-то, возможно, откроет Павлов. Спасибо ему за его труды.

Новичком был я, а лошадку звали Барби.

В отличие от Пегаса, о котором судачили эллины, она была покладистая и мирная кобылка, серая в яблоках.

Мы с ней познакомились в манеже, и насколько оказалась она умнее и интереснее машины – все-таки с сердцем, с душой существо, а не грубая железка.

Нагнешься с седла – по гривке ее погладишь, потреплешь: «Хорошо, Барби, бегаешь – какая ты умница! Будет тебе сахар».

А в другой раз едешь и думаешь: «Что-то ты сегодня ленишься – давай шевелись», а когда «зашевелится» – чуть за луку не хватаешься, Христом Богом просишь: «Барби, милая, давай остановимся, не надо меня из седла выбрасывать!»

Своего наездника она проверяет – чего он может? Да и может ли чего? Стоит ли его слушаться?

Возьмешь в руки хлыстик, шенкелем чвакнешь лошадь понахальней – и как-то уверенней и сам себя в седле чувствуешь, и Барби охотнее выполняет команды, настраивается на работу.

Рысь у нее спокойная, мягкая, поэтому на Барби «объезжают» новичков. С другой стороны, когда она расседлана или предоставлена самой себе, то может закатить настоящее родео.

Я «послал» Барби ударом левой ноги – она не послушалась, повторил приказание – опять безрезультатно, еще раз попробовал – тут она «услышала» и сразу ускорилась, замотала головой, собираясь в галоп, – затрясло…

Эге-гей!..

Вернул лошадь к шагу.

В Таиланде меня катали верхом на слоне, но ощущения от этого были поверхностные и бестолковые. Все-таки то, что дается даром (точнее, за деньги), даром и проходит. Во все надо вкладываться, если ты хочешь, чтоб оно что-то стоило, а не осталось пустым развлечением или скучной работой по производству бессмыслицы, в которые сейчас постепенно превращаются наш труд и отдых.

После каждой встречи с Барби у меня было чувство счастливой эйфории, легкое головокружение, как будто я посмотрел замечательный фильм или сходил на концерт «Аукцыона».

И в тебе есть музыка, моя лошадка.

Хорошо, что ты – не машина и не слон.

– Это Вега. – Анна Груздева, жокей и тренер Ивановской конноспортивной школы, проводит мне экскурсию среди обитателей денника. – Английская чистокровная. Перспективная кобыла, но со своими особенностями. Она в детстве была шебутная и несколько раз порвала сама себя в деннике об засов, когда выходила – мы ее зашивали всем манежем, и теперь она из денника выходит и заходит пулей, в прямом смысле – летит.

– Как у вас появляются лошади?

– В основном лошади тут и рождаются. Иногда покупаем, когда есть возможность, но это редко. Пульсара купили – он «миллионник», миллион рублей стоит.

– А есть у вас любимый жеребец?

– Он не жеребец – он мерин уже, к сожалению. Я на нем начинала.

– Как его зовут?

– Артист, буденновской породы. Его сюда привезли из кохомского манежа – он еще был молоденький. Сейчас ему одиннадцать лет. У лошади год считается как четыре человеческих.

– Чем он вам понравился?

– Характер интересный – вредный такой, не знаю. Просто полюбила, и все, это не объяснить.

– А вредность у Артиста в чем выражается?

– Заходишь в денник – он может отвернуться, подходишь с другой стороны – он опять отворачивается, уши закладывает, вроде говорит: «Отстань от меня, не хочу ничего делать». Как только морковь достанешь – сразу он тебя любит. Был такой случай – он однажды на ногу мне наступил. Испугался чего-то. Там цепочка болталась. Он мне ей по глазу заехал – синяк в пол-лица, но ничего, обошлось. Вообще лошади – пугливые создания.

– Многие их боятся.

– Боятся по незнанию. Их очень легко напугать на самом деле. Они впечатлительны, и это всегда надо учитывать. Артист, когда был жеребцом, за счет своего нрава прыгал гораздо лучше – на соревнованиях с серией барьеров брал сто двадцать, а одиночные барьеры мог прыгнуть еще выше: сто тридцать, сто сорок. Потом, когда его кастрировали, у него жизнь началась другая. С прыжками он стал лениться, темперамент потерял, но для спорта, особенно для детской спортивной школы, как у нас, мерины считаются продуктивнее – они спокойнее, флегматичнее, с ними проще ладить. А жеребца периодически может переклинить. Он реагирует на всех кобыл, отвлекается. Кобыла тоже время от времени приходит в охоту. Кобылы – все-таки женщины, и как она себя поведет – загадка для всех. Мерины предсказуемее.

– Вы Артиста сами объезжали?

– Нет, Артист к нам попал уже объезженный. Мой тренер, Александр Алексеевич, садился на него, работал его, прыгал.

– В чем заключается техника объездки?

– Для лошади устанавливается начальный тренинг – гоняют по манежу, чтобы она бегала, качала мышцы. Потом постепенно переходят на корду – гоняют на привязи, потом на спину лошади надевают вальтрап и седелку. Седелка – это подобие седла, кожаная штучка, снизу ее подпруга – как на седле. Важен момент, чтобы лошадь привыкла к тому, что подпруга слегка сжимает ей грудную клетку. С седелкой погоняют – лошадь с ней освоится. Потом кто-нибудь смелый подходит и пытается на нее запрыгнуть – не в плане сесть, а лечь на живот, поперек спины, посмотреть, как лошадь будет реагировать. Потом пробуют уже надеть седло. Надели седло – стремена опускаются, лошадь бежит, они бьют ее по бокам, – ей надо дать время привыкнуть к этому. Потом человек уже начинает садиться, налаживает с ней контакт, учит командам, чтобы лошадь слушалась приказов ноги. За понимание ее всячески награждают – сахар, морковь, сухари сразу в зубы.

– Почему они сейчас так храпят, рычат?

– Время обеда. Те, кого еще не накормили, нервничают, напоминают конюху: «Мы здесь, нас надо покормить».

– Существует ли некий «лошадиный язык»?

– Когда одна наша сотрудница заходила в денник, никто из лошадей ее еще не видел, а один жеребец уже кричал на всю конюшню – не так, как они сейчас кричат: овса просят, – а ласково угугукал. Они по нюху узнают, по шагу. Если человек долго за лошадью ухаживает, она сразу слышит – идет мой человек, он сейчас мне что-то принесет, дай-ка я ему издалека крикну: «Ау! привет!» Очень приятно, когда лошадь тебя так зовет.

– А Артист вас узнавал?

– Нет, он недоверчивый. Потом, спорт есть спорт – одного жокея сняли, другого посадили. Артист с опаской в итоге ко всему относился – кому верить? Он думает: «Сегодня ты придешь, завтра другая. Чего я буду тебе угугукать?» В чем-то он прав.

– Чего они слушаются – силы? ласки?

– Все вместе. Женщины больше лаской с ними пробуют, мужчины силой – кто на что горазд.

– А кто самый строптивый у вас в конюшне?

– У нас был жеребчик Феномен – вот он был разбойник! С Честером, с Артистом можно договориться, а с этим – попробуй! Появился он так – нам привезли кобылу Нику, она была жеребая – у нее родился этот самый Феномен. Он был такой хорошенький, лапушка, все его любили. Он здесь рос – они с мамой гуляли летом во дворе, на вольных хлебах. Потом он рос-рос, рос-рос и стал такой злой – ничего не боялся, даже не смелый, а отчаянный: мог на мужика пойти. Мы не знали, чего от него ожидать. Все к нему ходили с вилами – реально боялись. Он не воспринимал, кто на него идет: конюх-мужик с вилами или девочка с недоуздком – ему было без разницы.

– Он остался необъезженным?

– Нет, заездили, но к работе с детьми мы его не допустили, потому что это было бы рискованно. Потом его отдали другим владельцам. Интересный момент – как-то поехали на соревнования в Кострому, идем по конюшне, смотрим – наш Феномен! Узнали его сразу, но его кастрировали, и он стоял просто тюфяк тюфяком. Можно было свободно зайти к нему и погладить – характер изменился до неузнаваемости. Мы расспросили тамошних конюхов – они сказали, что на нем сейчас ездят учебные группы, дети, все его очень любят, никаких проблем.

– А как вы оказались жокеем и тренером?

– Я, собственно, мимо проходила и не смогла не зайти. Я всегда знала, что тут есть манеж, жила недалеко. Мне было семнадцать лет – я была уже взрослая, меня не хотели брать. Тренер сказал: «Ты чего пришла? Ты уже старая, иди отсюда». Но я очень хотела. Я говорю: «Ладно, я ездить не буду – дайте мне денники почистить, дайте мне лошадей почистить», – и вот постепенно втянулась. Потом выполнила первый разряд – меня позвали работать тренером. Я первый год не согласилась, потому что испугалась ответственности за работу с детьми, а потом думаю – была не была, все равно надо: если продолжать заниматься, надо здесь работать. Так и осталась. Но мы как работаем: у нас тренер – не тренер, конюх – не конюх, сторож – не сторож… Никто никакой работы не чурается.

– Один за всех и все за одного? Я иногда думаю, что сам решил попробовать заниматься верховой ездой только потому, что в школе кино смотрел с Боярским про трех мушкетеров.

– Нет, я больше душой выбрала. У нас была лошадь Виктория, я шла мимо и увидела, как она гуляет в леваде. Я раз прошла, два, смотрю на нее – она стоит, и мне так стало интересно, о чем же она думает. Она не бегала, не резвилась, не гарцевала, не играла, – просто стояла с такими огромными глазами, добрыми-добрыми… Белая красивая лошадь – высоченная, статная. Я смотрела на нее и стала размышлять: о чем же она думает? Ведь о чем-то она должна думать! И мне захотелось подойти и погладить ее, побыть с ней рядом, понять ее, проникнуть в ее жизнь и мысли. Потом пришла к тренеру и долго просилась, чтоб меня взяли.

– И как – разгадали, о чем думают лошади? Среди них есть кто поумнее, кто поглупее?

– Нет. Они все хитрые, продуманные, я бы сказала. Считается, что собачий мозг развит больше, чем лошадиный, но я не согласна – они такие умные создания. Лошадь никогда плохо человеку первой не сделает, если не чувствует опасности.

– Есть выражение «лошадь понесла». Отчего так бывает?

– От испуга, от неправильной работы. Много разных факторов. У меня был случай – я села на спортивного коня, он строптивый был, понесся. Я не могла понять, что с ним случилось, почему он так себя вдруг повел, но он в итоге побегал, побегал и успокоился – моя задача была просто усидеть в седле, не упасть: скорость-то бешеная, едешь – свист в ушах, из глаз слезы от ветра.

– Вы часто говорите о лошадях как о людях.

– Ну да – они могут обижаться, упрямиться, как люди. Если кто-то, допустим, ходит за лошадью с детства и вдруг подойдет к другой кобыле, а эта увидит, – она взревнует.

– Между собой они ладят?

– У нас лошади пересекаются в основном только на манеже и спокойно контактируют, но есть, допустим, Ника, которая почему-то очень не любит Орлика и всегда готова его злить, задними ногами отбить. А он на нее нормально реагирует. С лошадьми не соскучишься. Мне с ними хорошо, все огорчения с ними забываешь.

– У вас Пульсар – конь за миллион. Почему он такой дорогой?

– Честно говоря, я сама не знаю. Для меня цена лошади не имеет значения. Лежит душа к лошади – значит, я ее люблю, она мне дорога.

Весна была ранняя.

19 марта парк 1905 года выглядел так же контрастно, как летом альпийское высокогорье, когда над корками обледенелых снежников порхают пестрые бабочки, а рядом на лугах цветут анютины глазки.

В лесу, под соснами, где воздух сохранялся еще по-зимнему холодный, лежали черствые, пористые сугробы, а на оттаявшем солнечном косогоре среди серых пучков прошлогодней травы желтела первая в этом году мать-и-мачеха, кружилась первая бабочка-лимонница.

В направлении плотины параллельно друг другу – один по правому берегу реки Талки, другой по левому – прогуливались два неторопливых мужичка, судя по внешности – типичные работяги. Поскольку их разделяла вода, они переговаривались громко, но не шумно.

Один, по-видимому, был старожил и рассказывал другому, что раньше «река здесь была глубже, а теперь, смотри, – всю илом занесло».

– Я тут с пятьдесят шестого года, – сказал первый мужичок. – Мы тут раков ловили, – добавил он, поразмыслив. – А тебя как зовут? – обратился он через речку к своему усатому собеседнику.

– Колян, – почему-то так по-детски, по-школьному представился второй.

– А я Равиль, я татарин, – сказал первый мужичок.

Когда спустя полчаса я возвращался той же дорогой на остановку, они уже приятельски соображали в березках, разложив на бревне нехитрую закуску и пластмассовые стаканчики.

Город людей.

Где-то в этом же районе, на Сортировке, когда-то обитала ведьма Наталья. Гадала на картах, убирала сглаз. Потом кто-то из «благодарных» клиентов поджег ей дверь, и она переехала – наверное, куда-нибудь на Лысую гору, поближе к своим.

Бывают знакомства, которые при всей кратковременности и эпизодичности оказывают на тебя большое влияние. От них остается устойчивое эхо, звучащее внутри, как будто эти встречи дали тебе важный, недостающий ориентир.

Один мой знакомый брякнул однажды про ивановского поэта Станислава Кузнецова:

– Да он же дебил для всего Иванова!

А я ответил:

– Хорошо. Но я – на его стороне.

Кузнецова бесполезно обвинять или оправдывать (он уже умер). Я его помню.

Люди, как правило, не любят поэзию. Они хотят ее приручить, сделать домашней, надеть намордник, превратить в безобидную овцу или курицу.

Интеллигенция раздувает в ней заумь, напирая на заложенные в ней интеллектуальные смыслы, хотя Хлебников, который один из первых занимался в поэзии «заумью», прежде всего имел в виду то, что находится «за умом», «вне ума», и опять же совсем не в овечьем духе трактовал и делал. Недаром Стратановский его упрекнул за «воспевание резни».

Корни поэзии – в объединении героического и лирического начала, в прямом, беспроигрышном религиозном чувстве, которое раскрывает любые двери (помним, что Орфей, «охваченный песней»18, спустился в ад).

Из тысячи доступных человеку точек зрения поэту принадлежит вся тысяча, и там, где другому положен шлагбаум, поэту путь открыт. Куда он уходит – другой вопрос. Мне иногда кажется, что уходит человечество, а поэзия стоит как ни в чем не бывало, в чем мать родила, не меняясь ни в слове, ни в оттенке, ни в звуке.

Поэты трогают на ощупь луну. Они это делают не вставая с дивана. Но знания их, добытые в изнурительных странствиях, редко кого на самом деле устраивают, потому что, переворачивая жизнь самого поэта, они способны перевернуть и чужую. Люди инстинктивно защищаются от них, как будто поэзия – бешеная собака, и в таком рассуждении есть своя логика.

Вложенный дар ломает судьбу, как хирург – неправильно сросшиеся кости. Но дар – или «гений», как его называли придумавшие этот термин древние латиняне, – означал у них отнюдь не исключительные способности выдающейся личности. Под «гением» подразумевался дух-покровитель, присущий от рождения каждому человеку. Если отшелушить наносные смыслы, волочащиеся за этим понятием, как облезлый хвост, получится, что в самом естестве «гения» нет ничего экстраординарного и даже удивительного.

Поэт, по сути, предлагает видеть, чувствовать, знать, но после тридцати кому охота обременять себя лишним? Все уже в домике, в насиженном Теремке, а Стас Кузнецов свой теремок спалил, подорвал, махнул, не глядя, через речку Смородину, выбил у себя из-под ног табуретку.

Поэтому он «дебил», маргинал, отшельник, Емеля-на-печи и Георгий Победоносец.

Всю жизнь был никем, а сделал всех. Не выезжая из Иванова (а ведь та еще дыра!), взобрался выше, чем на пятитысячник Эльбруса, – туда, где с дыханием уже проблемы: воздух слишком чистый – непозволительно.

Талант – это градус, а не подслащенная водичка. «Он был добрый и опасный», – вспоминает соседка, знавшая Стаса в его зрелые годы.

В своем одиночестве он жил как в темнице. Вне всякого подобия литературной среды.

И сейчас так живет.

– А друзья куда делись? – спрашиваю я.

– Так ведь дружба, – отвечает Стас, – ко многому обязывает. Вот и весь ответ. Одни собутыльники – какие друзья? Был такой-то, – называет фамилию. – Он в цирке работал – медведей кормил: кусок медведю, а кусок себе домой. Его менты избили, в ЛТП отправили, и он там умер. Другой рвотой захлебнулся – генерал пожарных войск.

– А были мысли поступать в Литературный институт? Отправить стихи в «Юность», «Новый мир»? Вы отправляли?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я думал – не пройдут.

Он, видимо, дико стеснялся своего таланта, считал себя из‐за него «гадким утенком», вернее его вынудили, приучили так считать, хотя сами разгуливали отнюдь не с белыми крылышками, а он был эмоциональный, уязвимый, горячий человек, наделенный редчайшей чувствительностью к слову, к языку. Стас и сейчас признается: «Я легковнушаемый. Мне нельзя телевизор смотреть – страшно делается».

Он перечитывает «Евгения Онегина». На второй стороне обложки карандашом написано: «Прости, Пушкин».

– А что в «Онегине» вас привлекает?

– Я искал место «Им овладело беспокойство, / охота к перемене мест…».

– Ну и как Пушкин?

– Все по-новому, в каждой строчке есть мысль, но глагольные рифмы – слишком простые. Возможно, это видимая легкость… Я теряюсь от ваших вопросов, вы меня смущаете. – Стас даже жмурится – настолько ему неловко и непривычно выступать в роли литературного эксперта.

Его же никто как поэта не воспринимал, и это стало травмой на всю жизнь. Все годы он вынужден был прятать свои способности в темном чулане, и только когда был пьяный, когда выходки начинались, в нем эта пружина разворачивалась по полной (вплоть до декламации стихов на улице), но опять же до безобразия искаженная пьянством.

Стихи «Мороз впивался в щеки жалом…» Кузнецов сочинил, когда кормил на ферме телят: вышел из коровника, увидел церковь, розовый закат над снежной равниной, и строчки сами к нему пришли.

– С ивановскими поэтами вы общались?

– Был такой Владимир Марфин – он вел вроде кружка, я туда ходил, и он мне помог опубликоваться в «Рабочем крае». Я не знаю ивановских поэтов. Майоров был, но он помер на войне. «Мы были высоки, русоволосы…» – цитирует Кузнецов самые известные майоровские строчки.

– Нравится Майоров?

– Да ничего мне не нравится. Мне нравится Диоген.

Отверженные, страдающие персонажи вызывают у Стаса гораздо большую симпатию, чем признанные кумиры, сумевшие разобраться с собой и наладить вменяемые отношения с окружающими.

Когда я спросил у Кузнецова о любимых поэтах, он без колебаний назвал Есенина и Рубцова. На просьбу процитировать что-то из них вспомнил есенинскую строчку про «сумасшедшую, бешеную, кровавую муть», а из Рубцова:

Отрицание любой косности, пусть даже благосклонной и прославляющей, – черта высоты, черта поэта.

Есть у Кузнецова и такое стихотворение:

То, что поэт такого уровня прожил в Иванове до шестидесяти лет и никто им не поинтересовался, «спасибо» не сказал, даже не узнал в нем талантливого автора, кажется абсурдом, вопиющей несправедливостью, но на деле это самая обычная практика и так называемая голая правда, которую ежедневно приходится разгребать, если мы не хотим, чтоб она нас засосала.

Когда мне сообщили о смерти Кузнецова, одна из первых мыслей была: «Отмучился».

Последние три года – с 2014‐го по 2017-й – ничего связного он уже не писал (за редким исключением). Жилось ему туго.

– У меня все болит – и башка, и руки-ноги, – признавался Стас, понизив голос. – Врачи осматривали. Один говорит: «Как ты, дед, жив-то?»

На столе лежит книга «Инопланетяне над Россией».

– Вы верите в инопланетян? – удивился я.

– Врать не буду – я их не видел, но как-то ночью за окном катился огненный шар. Я орал благим матом – никто не слышал.

Вот и Кузнецова всю жизнь никто не слышал, хотя он «орал» и стихами, и поэмами (ни одной поэмы не сохранилось).

Уходя, я спросил у соседки насчет его здоровья:

– Ну как он вообще?

– Да вы не переживайте! Ничего ему не будет – он заспиртованный.

Поэт и – «народ»? «уважаемые россияне»?

Один из экземпляров своего поэтического сборника Кузнецов вынужден был обменять в аптеке на пузырек дешевого спирта: денег не было, чтобы расплатиться, – продавщица отпустила в обмен на книгу, попросила подписать.

– А у меня руки трясутся. Какая подпись? Ведь мне ни до чего…

Характерный эпизод из более ранних времен: Стас нетвердо идет по двору, а чуть впереди – молодая девушка.

– Красавица! – Он протягивает к ней руки. – «Возьми меня в мужья! Я пить не буду, я курить не буду! / А если что чего, так… я / Исполню твою всякую причуду!» – обещает он строчками собственного стихотворения.

Девушка – оборачиваясь, с хохляцким акцентом:

– Вы все так говорите, а сами потом только водку жрать! – Находчивая попалась.

Стас, вдохновленный, что ему ответили, пытается догнать, но ноги его не слушаются, и он выкрикивает вдогонку:

– «Меня несложно будет прокормить: / Тарелку щей пустых, кусочек хлеба…»

– И пол-литра еще! – добавляет девушка, скрываясь за поворотом. Это с интонацией: «Достали мужики!» – но встреча ее удивила и порадовала.

Ухватившись за дерево, Стас потрясает кулаком в адрес открытых и закрытых окон ближайшей пятиэтажки и начинает греметь грозное, обличительное стихотворение, бичующее культ личности. Оно тоже не сохранилось.

Сейчас Кузнецов похож на припертого к стенке протопопа Аввакума («Куда, куда, бездонный протопоп», – вспоминается Волохонский).

Нацепив на нос сломанные очки, поэт листает тетрадные записи, но, рассердившись на собственную неспособность в них разобраться, теряет терпение:

– Я сам не понимаю своих каракулей! Нужна стенографистка – вот с такой задницей, а я на ней женюсь. Как Достоевский.

– Он вам нравится? – спрашиваю я.

– Я его всего прочитал – и даже дневники.

– А что было первое?

– Не помню. Не из школьной программы. «Идиот», должно быть. Я Достоевского, как с молоком матери, впитал – настолько он мне близок. И круг его героев, которые путешествуют из романа в роман под разными фамилиями. Мы все – и даже лучшие из нас – по-своему монотонны. Вот Прилепин пишет, что я «своими словами говорю». А я ведь все свои слова и даже мысли позаимствовал – не то что украл, а услышал где-то, витали в воздухе. Я просто приметливый.

– Зато голос свой, интонация…

– Наверное, так. Я бы свои стихи узнал от других, – усмехается Кузнецов.

Я спросил у него:

– Как вы стали поэтом?

– Разве это кто-то знает? Так, видимо, на роду написано.

Сколько мы с ним ни виделись (а виделись мы не часто), я никак не мог соединить такой талант и такую бедственную участь. Что-то нескладное – не то что несправедливое, а паскудное, отталкивающее – мерещилось мне в этой странной судьбе. Стас словно оплачивал чужие счета и все никак не мог расплатиться.

Впрочем, как сказал один из читателей его книги:

– Он вроде ноет, ноет, а складно выходит! И хочется возвращаться к этим стихам, перечитывать их.

Сказал с благодарностью.

Не зря же все это…

Художник не выбирает.

В блокноте Кузнецова – среди прочего сора и пьяного бреда, отрывочных пометок («Если бы я написал вторую книгу, она бы называлась „Моя ностальгия“, „Спросила Фекла / у Софокла…“ или „У меня были красивые сны – красивые до тошноты“») – нашлось место и единственному относительно цельному стихотворению, которое Станислав сочинил летом 2016 года на 85-летний юбилей Валентины Михайловны, своей тещи, матери покойной жены Вали.

Пусть эти строчки старого «пирата», который всю жизнь провел «как под обстрелом» (его выражение), предпочитая вольную поэтическую Тортугу казенной обыденщине, заканчивают статью. Несмотря на сбивчивость и отдельные несуразности, они подводят некоторый индивидуальный итог, который хочется рассказать всем:

Стихи-то напишутся и без нашего ведома, а человека жаль. Будьте людьми – вот и вся «гениальность».

Формалистский поиск и беспечный индивидуализм стали обыденными приметами современной живописи. Принцип «личной оптики» или «я так вижу» успешно воцарился, и бороться за него уже как бы и не надо.

В советском Иванове все было по-другому – здесь исправно писались портреты Героев Социалистического Труда или «Большак на Сахтыш». Весь опыт исканий европейского изобразительного искусства двадцатого века то ли был неизвестен, то ли сознательно игнорировался.

Значит, кому-то пришлось приложить недюжинные усилия, чтоб пробить брешь в стене и добавить в арсенал новые виды художественных стратегий.

Весь груз (и почет) этой миссии в Иванове легли на плечи Валерия Бахарева. Последовавшее за ним поколение живописцев пользовалось «творческим своеволием» уже фактически задарма, словно это их законное право, а дорогу к нему, отстояв и узаконив, торил именно Бахарев – он стал застрельщиком. После него другим было легче.

Неудивительно, что для областного отделения Союза художников, функционировавшего в рамках партийной идеологии, Бахарев с момента появления в Иванове был «красной тряпкой», баламутом и фрондером, неудобной фигурой, которую никак не удавалось приструнить.

Чем бы он ни занимался: литературой, живописью, скульптурой, – он все время жаждал обновить, задать тон, внедрить себя; иногда даже так, что всем остальным становилось тесновато. Обычно подобных людей упрекают в эгоизме, а они просто делают все по-своему. Ни один эгоист не станет тратить время на такую нерентабельную чепуху, как современное искусство.

Бахарев щедро расточал свои силы. Вокруг него все приходило в движение, и сам он тоже не умел остановиться. Ни комсомольский официоз, ни конъюнктурные подделки для рынка, чтобы что-нибудь «всучить» под видом «настенной» или богемной эстетики, его не интересовали.

Он в этом смысле шел напрямую и очень удивлялся, узнавая о том, что его приписывают к «андеграундной культуре». Ведь Бахарев не уходил ни в какое подполье, не диссидентствовал, не опрокидывал традиционных ценностей, не шокировал зрителей оголтелым эпатажем. Его увлекала сама энергия делания. Чего именно – не так важно. Сюжет второстепенен. На картинах Бахарева появлялись то обнаженные магнетизирующие русалки, то эффектные контражурные натюрморты, то сумрачная Венеция, то роскошный Китай – это не суть. Суть заключалась в непосредственном воплощении собственного «я».

Иванова как такового на картинах не существовало. Бахарева всегда тянуло к диковинному. Ему в высшей степени было присуще то, что приблизительно можно охарактеризовать как «любовь к дальнему», словно все то, что лежит под носом, не имеет смысла.

Когда я привел Ваську к нему в мастерскую и показал шестилетнему ребенку деревянные скульптуры, я спросил у нее:

– Кто это? Как ты думаешь?

– Это пугало, – сказала Васька неуверенно, но «пугало» ей понравилось.

Скульптуры Бахарева и правда похожи на ярко раскрашенных языческих идолов. Отягощенные вековой культурой, ум и сознание современного человека ищут подпитки в разгульной древности. Образованные художники, ценители Мунка и Бюффе, Нольде и Дерена, играют в дикарей, и это естественно, потому что в такой непростой игре им видится отдушина и выход из тупика, в котором застряли прежде актуальные и рабочие смыслы.

Бахарев ищет, Бахарев находит, Бахарев теряет, Бахарев ведет…

И в итоге приводит, несмотря на всю отсебятину и нетерпение.

Его якобы безоглядное и импульсивное «самовыражение» далеко не настолько безоглядно и импульсивно. Он на самом деле очень хорошо представляет, когда можно (даже если вроде нельзя) и когда нельзя (даже если с виду можно).

Так что никакой это не андеграунд. Андеграунд еще с начала девяностых лег на прилавки модных галерей, так же как на полках магазинов-супермаркетов появились заморские ананасы и киви – они уже не воспринимаются как что-то экзотическое; люди их просто покупают и едят.

А Бахарев все время писал далекое.