Я лежал на снегу, окрашивая белоснежное полотно в алый цвет. Боль, сковавшая меня, оттеснила холод. Неприкасаемое, далекое небо теряло свои голубые краски, тускнея в моих глазах. Мир вокруг плыл, унося течением сознание во тьму, где покинутые мир Явь* души, рабствуют под черным солнцем*.

Не придумав ничего лучше, зачерпнул немеющей рукой горсть снега, и положил себе на лицо. Обжигающий хлад трезвил. Лоб и щеки покалывали. Я продлевал на минуты свою жизнь. Замедлял шаги на пути к забвению. Дарил своей душе время, чтобы осознать, понять, смириться.

Меня ждала тридцать первая весна. Достигнув той поры, когда, годы прожиты достойно, а бытность подарила мне уважение и славу, я позорно погибал. Смерть не пришла за мной в чужих краях, где в прошлую осень, под гнетом сотни врагов, я расширял границы. Удваивал простор для нашего народа. Она не явилась за мной, когда я выгнал дикарей с берегов реки Неж. Там, после, я строил со своим племенем крепость, превращая богатые, но голые земли, в будущий град. Не ходила за мной по пятам, и, я воевал. Между долгими походами, обзавелся семьей. Родная моя, любимая женушка, двое сыновей, мальчишки семи и пяти лет от роду. Так редко я видел их лица, но с какой точностью воображал их сейчас. Румянец жены, и острый взгляд, красивая, добрая, ласковая. Озорные улыбки детей, их хитрые, и, при том, чистые, невинные глаза, цвета пасмурного неба. Тоскливо. Будто покидал их осознанно, по своему желанию. Бросал на волю сельчан, и судьбы.

Путь мой прервался в семи верстах от родного дома. По велению князя, выехал в Новый град, до дня Карачун*. Период, когда солнце теряло свою силу, уплывая на долгие часы за горизонт. Зимняя ночь, царствовала под опекой Морены*. Я же, подгоняя коня, и наполняя грудь морозным воздухом, мчался в веселом расположении духа. Позволив затянуть себе песню, и гордо распевая ее молодецким певучим голосом, смел накликать беду.

Они выскочили из лесной полосы, на худых кобылах, подобно стае волков, окружили, брызгая слюной, и размахивая ржавыми клинками. Варвары! Дикий, безжалостный, не терзаемый страхом, народ. Их отразимые набеги были не редкостью, но прежде, я не сталкивался с подлостью этих иноземцев. Один против шестерых, как лесная дичь, угодившая в круг охотников. Неудачно увернувшись от удара, я постыдно упал с коня. Злость прожгла мою грудь, подарив телу и духу сил. Скинув с себя шубу, я ринулся в последний свой бой, вооружившись яростью и мечом. Изо рта валил густой пар, тело, охваченное холодом, бодрилось.

Чужаки спешились со своих коней, что несмотря на преимущество в количестве, давали мне шанс на равный бой. Подобно жалящим пчелам, кружили вокруг меня, переругивались на своем языке, пытались отнять силы, ждали, когда я ошибусь. Размахнувшись мечом, со всей силы ударил одного из них в шею, почти перерубив ее. Чужая кровь окропила мое лицо. Обернувшись, чтобы нанести удар второму, я был пронзен врагом в живот. Страх пришел быстрее боли. Первые мгновения, упав на колени, я еще пытался встать, продолжая сжимать рукоятку собственного меча. Смех дикарей, вызывал у меня тошноту, отчаяние. Они глумились над побежденным. Плевали в мою сторону, пинали ногами, заставляя лечь на снег, умереть наконец, и не пытаться ранить хотя бы еще одного.

Добивать не стали. Забрав коня, шубу, меч, и мешок с походной трапезой, оставили умирать с постыдными мыслями. Снег принял меня, уложив на морозный покров. Теплая кровь, тихой рекой, вытекала из рассеченного туловища. Преставиться подобно бродячему псу — вот оно, унижение для воина!

Если бы я не дожил до почетной старости, то должен был умереть с мечом в руке, на поле брани. Где после победы, мои товарищи, предадут тело огню. Мою душу должна была оплакать богиня Желя*, чтобы я перешел в мир Навь* как достойный, и храбро погибший муж. Но, на мое тело никто не проронит слез. Моей плотью пообедают лесные звери.

Мертвец, молодой дикарь, что умер от моей руки, так же, как и я, лежал на снегу, устремив стеклянный взор в ввысь. Чужеземцы бросили своего брата. Чужой народ, дикий. Не знавший наших богов.

Глаза закрывались. С трудом я открывал их, запоминая каждый кусочек безоблачного неба. Боль уже не чувствовалась так остро. Пальцы рук онемели настолько, что больше не мог ими шевелить. На грудь легла тяжелая рука смерти, и дышать стало труднее.

Так и не успев попрощаться с этим миром, я почувствовал, как в горле застрял последний вздох.

Тьма.

Серый рассвет прогнал тьму. Мир был прежним, однако, бунт красок превратился в пепел. Серебристое небо, стирало из моей памяти, привычный, ярко-голубой океан, что куполом нависал надо мной в момент смерти. Под белыми снежными шапками, торчали темные, почти черные, ветви елей. Моя красная рубаха обрела цвет грозовой тучи. Ни речи, ни шороха кругом. Мороз не окутывал, страшная рана забылась. Не было ни боли, ни страха, ничего.

Мой дух, не имевший различия с бренным телом, стоял напротив мертвеца, коим я был. Спокойное молодое лицо. Короткая борода, что в миру доставляла мне хлопоты, заставляя чесаться. Опущенные ресницы. Узкие губы, слегка приоткрытые, застыли на последнем вдохе. Умиротворение читалось в этом умершем воине. Отмучился. Обрел покой. Но мой дух, был не согласен с усопшим. Я смотрел на лежащего на снегу мужика с осуждением! Как ты мог сдаться? Как посмел бросить свой народ, своих сыновей? Кто будет защищать их? Горечь обожгла мою душу. Хотел открыть рот, закричать, но не смог. Да, я был душой, бестелесным существом, и не принадлежал больше себе. Не мог шевелиться. Говорить. Только взгляд был подвластен мне, давая возможность узревать непривычно серый, безликий мир.

Дух, убитого мной, дикаря, стоял здесь, совсем рядом. Ужас накрыл его призрачное лицо. Взирая на себя со стороны, его широко открытые глаза выражали трагичность, непонимание, и страх пред смертью. Я не мог двигаться, иначе разорвал бы его душу на тысячи кусков. Гнев от содеянного этими варварами, завладел мной. Несправедливо. Лишили всего, и теперь я должен смиренно ждать, вместе с павшим врагом, перехода на ту сторону.

Где же ему, иноверцу, знать про наших богов. Знать о мире Навь, куда путь держат души, после смерти. Ведать, что жизнь в мире Явь, лишь одна из оболочек трех миров. Вот, и стоит, заключенный страхом, и смятением дух варвара.

Слыхал, что боги у этих выродков были. Неправильные, не наши, ни до кого не явившие свой лик. Они придумали своих богов, как придумывают имя новорожденному. Их боги есть ложь! Пыль — перелетающая из уст в уста, дикого народа.

Смочь я, хотя бы, говорить, развлек себя, рассказав, что же ждет такого неверного как он, в мире Навь. Как бы глумились над ним жуткие твари, живущие там. Смеялся бы над его погибающей от страха душой.

В немом молчании, мы продолжали смотреть на коченеющие на снегу тела. Одинокие, неживые, с болью потерь в глазах. И, спустя долгое, как мне показалось, время, впервые я прикоснулся к знакомым чувствам. Ощутил озноб. Дрожь, за которой следовало удивление. Слух вернулся, заполняя пустоту легким хрустом снега, за моей спиной.

Морена!

Богиня смерти и зимы, проводница всех усопших, наконец пришла за нами. Мне стоило в почтении склонить голову, сделать усилие над своим эфирным духом, но, как прежде, оставался бездвижным пленником. Когда она прошла мимо, почти коснувшись моего плеча, я не смог отвести своего невежественного взгляда.

Босая, почти нагая. Тонкий стан покрывали белые прозрачные ткани. Она ступала лениво, демонстрируя в каждом движении легкость, изящество, танец. Лицо и голова были покрыты вуалью, похожей на паутинку. Черные волосы, переплетенные в косу, спускались до самых бедер. Кожа ее казалось нежной, но, до странности, бледной. Остановив свой шаг, поравнявшись с духом варвара, она вытянула руку вперед. Еще раз я убедился в белоснежности ее кожи. Длинные пальцы, с черным напылением на длинных ногтях, коснулись чужой души. Дикарь, в глазах которого застыл испуг, дернулся, и превращаясь в дым, растворился. Дух отправился в мир Навь. Тело его в миг посинело, потеряв последнюю связь с душой.

Морена сняла ткань со своей головы, и без призмы вуали, обернувшись посмотрела на меня. Черты ее лица были прекрасны. Маленький нос, черные брови дуги, густые темные ресницы. Белые, без зрачков, глаза, пленяющие своим молочным цветом. Губы, темно-серые, чуть приоткрыты, будто она собиралась что-то сказать. Продолжая глядеть на воплощение смерти в девичьем лице, я обличал свою покорность пред ней. Взглядом отражал смирение, и благодарность, за позволение перейти в темный мир. Чтобы меня там не ждало, я был готов!

Медленным шагом богиня направилась ко мне. Белые очи Морены завораживали, окутывали остатки мыслей туманом. Длинные пальцы нежно касаются моей щеки, чуть грубее скользят по бороде, продолжают свой путь вниз, шея, ключица, и ладонь замирает на груди. Чувствуя холод ее прикосновений, я дрожу. Она слегка надавливает на грудь, и я вынужден сомкнуть веки, от неведомой мне раньше колкости и жгучести. Словно куски льда проходят сквозь меня, вызывая агонию.

— Ратимир! — Слышу я тихий мелодичный шепот, но не откликаюсь на свое имя. — По моей воле, ты будешь служить мне!

Боль стихла, позволяя мне открыть глаза.

Богиня склонилась над моим телом, опустившись перед мертвецом на колени. Повторяя движение как с моей душой, она гладит покойника по лицу, и задерживает раскрытую ладонь над грудью. Если бы сейчас, дух мой смог пошевелиться, я бы все равно остался стоять в немом оцепенении, наблюдая как та, что властна над смертью и зимой, погружает свои пальцы в тело воина. Они входят так легко, будто в снег, а не в человека. Тонут глубже, скрывая ладонь в груди мертвеца. Резким движением она вырывает сердце из груди. Я вижу, как с него капает кровь, и мерзко шмякаются на рубаху, куски собственной плоти. Медленно она подносит его к своим губам, бесшумно выдыхает, и выпуская из рта черный дым, произносит незнакомые мне слова, похожие на шипение змеи. Чернота проникала внутрь небьющегося сердца. Душа моя взвыла. Дух горел, пропитываясь едким смогом. Богиня поддалась вперед и коснулась губами сердца, оставляя на нем след поцелуя.

— Восстань! — Приказал шепот.

Последнее, что увидела моя душа, как Морена аккуратно возвращает черное, бьющееся сердце в грудь мертвеца…

Из глаз текли слезы. Я чувствовал жизнь, себя, свои руки и ноги. Чувствовал живот, без смертельной раны. Слышал. Дышал. И, открыв глаза увидел ее.

Мой дух видел мир серым, но если небо, после моего пробуждения, окрасилось вновь голубым, то она не изменилась. Та же бледная, иная красота. Только темно-серые губы стали ярко алыми. Богиня была так близко, что я мог разглядеть мерцающие, застывшие снежинки, налипшие на густые ресницы.

Она не позволила мне встать. Продолжала держать ладонь на груди.

— Почему? — С трудом заставив себя говорить, хрипло спросил я.

— Мне нужен слуга, и проводник меж мирами.

— Но, я…

— Тшшш… — Ее шепот заставлял испытывать слабость. — Впусти тьму в свое сердце, дай ей исцелить тебя.

Холодная ладонь накрыла мои глаза, заставляя, против воли, погрузиться в сон.

Пробуждение было резким, принудительным, как и сон. Открыл глаза, и столкнувшись с ослепительным солнцем, зажмурился. Оно было ниже к горизонту, и только взбиралось вверх. Значит прошел день, а за ним ночь. Но как знать, может я пролежал гораздо дольше. Снег успел укутать меня белым одеялом.

Что я видел? Было ли это правдой?

Отрицать не посмел. Мороз не погубил мое тело. От смертельной раны на животе, не осталось и следа. В груди пощипывало. И, чувствовал я себя необычно, но при том бодро.

— Морена! — Тихо произнес вслух, имя спасительницы.

Что же значили ее слова? По чужой воле, вернулся в мир Явь. Обрел исцеленное тело. Каков мой долг пред ней?

Терзаемый сложными думами, продолжал сидеть на снегу, как дурак, не замечая происходящего за спиной. Звериный рык, по счету уже третий, вырвал меня из мыслей, заставляя обернуться.

Два волка, серые шкуры которых сияли при дневном свете, разделив между собой мертвого варвара, смачно пожирали его тело. С клыков вместе со слюной капала багряная, как гроздья рябины, кровь. Этот запах! Я ощущал его всем телом. Чувствовал ли так прежде? Разве может кровь пахнуть? Знал ли я, до этих пор, столь насыщенный, кроваво-сладкий аромат?

Внутри меня все содрогнулось. С ужасом признал, что жажду присоединиться к зверям. С трудом смог сбросить со своих плеч чувство ненасытности, жажды, и возбуждения.

Вскочив резко на ноги, привлек к себе внимание. Волки, обратив на меня свои морды, по щенячьи опустили взгляд, и пригнулись к земле. Боятся! Что за диво?

Не став им мешать трапезничать легкой добычей, я отправился туда, куда и держал путь до своей смерти, в Новый град.

Будто заново родившись, я перестал знать усталость, холод. Цвета были ярче, а звуки острее. Мучил меня только голод, пугающий своей жадностью, и прихотью.

Продолжая идти вперед, утопая по голень в снегу, стал замечать, как путаюсь в собственных мыслях. Сначала я представил жену, которой, вернувшись по весне домой, расскажу, что со мной приключилось. В моем ведении она испуганно восклицала, теребя свои белесые косы. Но через короткий промежуток времени, вообразив себе еще раз, обнаружил, что волосы моей жены, всегда были чернявы. Улыбки сыновей стирались из памяти. А, родная изба, построенная собственными руками, была без окон и дверей, таким неправильным образом она возникла в моей голове. Меня ждал князь, но зачем? Я точно должен прибыть к нему…

Небо быстро темнело, а после приходил рассвет. Мысли уходили все дальше от меня. Новый шаг становился все бездумнее. Меня перестало что-либо тревожить, кроме звериного голода, что осушал мой разум.

Не считая, сколько восходов успел встретить на своем пути, я вошел в град ранним утром. Двое дозорных у ворот, посмеявшись над мужиком в рубахе и штанах, в столь холодный, по их мнению, день, впустили без допроса.

Гул голосов, вихрем закружил вокруг меня. Люди слонялись по улочкам в утренних хлопотах. Много приезжих, посетившие, новую столицу ради скупа и продажи. Торгаши, перекрикивая друг друга, зазывали купить у них шкуры животных. Предлагали брагу. Пестрые девичьи платки были развешаны на их руках, демонстрируя богатство товара. Куры в плетеных крытых корзинах, испуганно кудахтали, пытаясь вырваться на волю.

Невыносимый шум толпы, превратился в моем сознании, в огромного ящера, что с ядовитым шипением сковал меня в кольцо. Разговоры, и переклички, сливались в один нестройный говор. Слух мучительно реагировал на веселость народа. Недалеко от массивной, нововыстроенной, крепости, слонялись дружинники. Личные хранители князя. Копья их блестели на солнце так, будто они своим острием царапали мне глаза. Я сходил сума.

В бреду шел, теснясь через проплывающих мимо меня людей, когда путь мне преградил сборщик подати. Его важный вид, с наполненным кульком в руках, и оценивающий взгляд, скользящий по мне с ног до головы, взбесил. Как одержимый кинулся на него, не давая произнести, бедняге, и слово. Опрокинул на землю, наступил ногой на гортань мечтая услышать последний хруст этого возрастного, жилистого тела.

Что в моем виде было такого, раз никто не решился вступиться за исполнителя закона? Народ, лишь расступился, и стих.

Грудь вздымалась, не давая насладиться мне морозным воздухом. Жажда стала сильнее.

Нагнувшись к мужику, что лежал под моими ногами, с наслаждением видя его выпученные от ужаса глаза, я кожей ощутил его страх. Не понимая, что делаю, поддаваясь инстинктам, подобно дикому зверю, я вгрызся зубами в лицо своей жертвы. Прижав его сильнее к промерзшей земле, откусил половину щеки, и с наслаждением отметил, как во рту сладким медом, растворялась человеческая плоть. Голод получил то, что желал.

Продолжая вгрызаться в чужое тело, как в жаренную на костре куру, отрывая самую сочную мякоть, я слышал крики, зов дружины, проклятья, возгласы испуганных людей.

— Упырь!

— Бес!

— Помогите! — Чур меня!

— Кости!

— Он ест его до костей! — Он впился в шею!

— До костей!

— В шею!

— Коссс… — Шше… — Ще…— Эй!