Шей Сильвермун пахнет морской гнилью. Это первое, о чем думает Рактер, когда видит будущую коллегу в своей мастерской.

Если переключить восприятие на цвет, электромагнитное излучение от гостьи выглядит как узор из разных оттенков изумрудного — словно волны под тяжелыми тучами в бурю: в толще воды прохладно мерцают серебряные искры.

В звуке Шей похожа на низкий мягкий аккорд, сквозь который пробиваются быстрые ноты из октавы выше: звонкий перестук, похожий на весеннюю капель в холодных родных краях Рактера, где, в отличие от Гонконга, бывает снег.

Но первым делом он чувствует именно ее запах. Не физический, а тот, что рисует ему мозг в попытке осмыслить на человеческий лад чужие ЭМ-волны. У Шей это странный влажный аромат, в котором определенно есть нотки чего-то протухшего.

Первое, что делает гостья — это растопыривает большой и указательный пальцы правой руки, словно заключив Рактера в некую рамку, прищуривается и рассматривает его очень внимательно.

— Именно такой, — со вздохом выносит она вердикт.

— Что?.. — переспрашивает он, подумав, что ослышался. Хотя учитывая количество техники, улучшающей его восприятие, ослышаться он, конечно, не мог.

— Именно такой, — терпеливо повторяет девушка, как будто это что-то разъясняет.

Потом широко улыбается — улыбка на загорелом лице белая, как рис, между передними зубами небольшая щель, — и уточняет:

— Мне сказали, что на моем корабле живет жуткий русский. Привет.

Ее кантонский так плох, что коренной гонконгец, пожалуй, ее просто бы не понял, зато «на моем корабле» она произносит с царственной небрежностью.

Рактер молча закуривает, с любопытством рассматривает ее в ответ — теперь уже в обычном, видимом человеку спектре, — она встречает его взгляд без капли смущения. Невысокая — для эльфа; огромные озера черных глаз, резкие южные черты (лицо он уже видел на видео) — итальянские, а может, греческие корни?.. Кожа смуглая, но тонкая — можно рассмотреть все голубоватые венки на предплечьях. На вид ей от силы лет четырнадцать. О настоящем ее возрасте Рактер информации не нашел: ей может быть сколько угодно от тех самых четырнадцати до — он быстро прикидывает в уме, сколько лет прошло с момента, когда по планете прокатилась волна Необъяснимых Генетических Проявлений и у матерей всего мира начали рождаться остроухие дети, — ну, скажем, до сорока с чем-то (представить такое сложно, она выглядит очень юной, но это же эльфийка).

Впрочем, его собственный возраст оставляет собеседнице не менее широкую область для догадок: отсутствие морщин в сочетании с сединой часто ставит людей в тупик. Наноботы в организме хранят его молодость не хуже эльфийских генов.

— “Именно такой” — значит жуткий? — спрашивает он, потому что ему кажется, что девушке хочется услышать этот вопрос.

— Нет, — отвечает гостья, не поясняя, однако, что же она имела в виду. — Это Гоббет считает вас жутким.

— Будьте так добры, передайте Гоббет, что самое жуткое, что я встречал на этом корабле — это содержимое кастрюли, которая вчера стояла на столе в ее комнате, когда я зашел туда занести кое-что.

Эльфийка фыркает:

— Ее так никто и не помыл, и теперь там…

С ее языка явно готово слететь какое-то остроумное продолжение фразы, но с тем, чтобы перевести его на чужой для нее язык, у нее трудности (поскольку она начала разговор на кантонском, на кастрюлю Рактер тоже пожаловался на кантонском, не желая упрощать ей жизнь). Она секунду медлит, хмурится и одновременно улыбается — в цветовом спектре это выглядит как радуга в дождь, — наконец досадливо щелкает языком и говорит:

— Вы — доктор Рактер. А меня зовут Шей Сильвермун. Давайте по-английски, а? Вы же знаете английский?

Он улыбается:

— Худо-бедно говорю, да. Так что там с кастрюлей? В ней зародился сверхразум?

Она дергает длинным ухом, ловя особенности произношения. Жалуется:

— Да. Именно это я и собиралась сказать. Вы украли мою шутку. И у вас акцент. Хотя, конечно, не такой скверный, как в фильмах про жутких русских… Наверное, потому, что долго жили в Берлине?

На слове “акцент” Шей Сильвермун делает жирное ударение. Похоже, тот простой факт, что на своем родном языке она говорит чище иностранца, кажется ей огромной победой; в эту секунду он готов допустить, что ей действительно четырнадцать. Вокруг ее рта две складочки — много говорит или часто улыбается, наверное, — но старше они ее не делают.

Конечно, тот факт, что она неплохо знакома с его биографией, Рактер тоже не оставляет без внимания, но это как раз то, чего он ожидал.

— Хотите сказать, половину акцента я взял из фильмов про жутких немцев? — шутит он.

Шей наклоняет голову к плечу, задумчиво трогает кончик своего носа, а затем с очень серьезным видом спрашивает:

— Что вы делаете сегодня вечером? Тут неподалеку есть один ресторан, где просто обалденные устрицы.

— Да, я в курсе, я живу на вашем корабле уже довольно долго. А сегодня вечером я, полагаю, буду работать с кое-какими чертежами, — приветливо говорит Рактер.

Она вскидывает брови, и удивление ее — удивление человека, непривычного к отказам — выглядит так же царственно-надменно, как и недавно брошенная фраза про корабль.

— Вы полностью проигнорировали суть вопроса. Я пригласила вас поесть устриц.

— Хорошо, давайте к сути. Возьму на себя смелость сэкономить мое и ваше время. В ресторан приглашают, чтобы завязать контакты рабочего либо романтического характера — у нас первый случай. Очевидно, вы осведомлены о моих навыках и опыте; я тоже о вас наслышан. И без всяких устриц могу сказать, что с удовольствием с вами поработаю.

— А почему, собственно, вы решили, — говорит Шей Сильвермун, не отрывая пальца от кончика носа, — что у нас не второй случай? Разве в двадцать первом веке девушка не может позвать мужчину в ресторан?

Ишь ты.

— Очень самонадеянно было бы полагать, что такая юная красивая девушка заинтересуется старым русским с железными ногами, — отвечает Рактер и запоздало осознает, что его слова больше похожи не на тактичный отказ, а на блеянье кокетливого педофила. Похоже, эльфийке в голову приходит именно эта мысль — она улыбается как-то криво, нехорошо. Говорит:

— Я старше, чем выгляжу. Точно не хотите? — и испытующе глядит на него из-под ресниц, соблазнительно (вероятно, это должно выглядеть так) склонив голову к плечу.

По ее разумению, затащить в постель малолетку, не сев в тюрьму — это невероятный успех, или что? Девушка, конечно, объективно очень привлекательна (эльфы — они почти все такие), но в Гонконге море красивых девчонок, более чем доступных, особенно если ты иностранец и у тебя есть хотя бы то невеликое количество денег, которое нужно, чтобы угостить их парой бокалов вина или стаканов виски.

— Ну, я тоже старше, чем выгляжу. Поверьте, я действительно стар, — говорит Рактер. — Быть может, я бы обрадовался вашему приглашению, когда был моложе и более… как бы это сказать… целым. Но секс уже давно, прямо скажем, лежит далеко вне сферы моих интересов.

Рактер подкрепляет эти слова ослепительной улыбкой. Эта итальянская Лолита любит прямоту — что ж, он тоже умеет быть прямым, как рельса.

Шей Сильвермун, к ее чести, не краснеет и не хихикает, лишь густые, словно углем нарисованные брови чуть приподнимаются. В цвете ее эмоции читаются лучше: канареечно-желтый всплеск удивления, тут же наливающийся густым рыжим любопытством (взгляд Шей цепляется за провода, отходящие от датаджека на шее Рактера, уходящие вниз и прячущиеся под рубашкой, и скользит ниже — по туловищу, бедрам, ногам — всему, что скрыто одеждой и представляет собой загадку). В век, когда можно реализовать с помощью магии либо имплантов самые причудливые сексуальные фантазии, его признание равносильно констатации факта, что он не в своем уме. И от эльфийки запоздало плещет грязно-серой волной настороженности: много ли человеческого вообще осталось в теле ее возможного коллеги? А как насчет души?.. (Именно в этот момент собеседники обычно бормочут: “Долбаные чоканутые риггеры”).

Но фоном ко всему этому в ЭМ-спектре Шей Сильвермун идет другая эмоция, в данном контексте весьма неожиданная: теплая лососево-розовая радость — облегчение?..

— Вы только что меня отшили, — с веселым удивлением констатирует она. — Господи боже. Вы отшили меня, да еще так гадко! Я хочу с вами работать.

Рактер на миг теряет нить разговора, потом вдруг приходит понимание: это было отнюдь не соблазнение — это было собеседование.

— Проверка на профессионализм?

Эльфийка кивает.

— Не хочу, чтобы коллеги ко мне приставали. Но, к сожалению, мало кто говорит “нет”.

— Понимаю. Должно быть, тяжело вести дела, когда выглядишь как красивая старшеклассница.

При этих его довольно банальных словах излучение от Шей вдруг дергается, как стрелка барометра: Рактер видит черный и колючий, как связка обсидиановых игл, проблеск каких-то скверных эмоций, — совершенно внезапный диссонанс, словно музыкант взял фальшивую ноту или художник разлил на холст не ту краску. Еще он отмечает, что ее кровоток слегка ускорился. Страх? Гнев? Стыд? На вид собеседница, однако, совершенно спокойна, и голос ее бодр:

— Иногда это даже на руку — быть красивой старшеклассницей, — говорит она, но отводит взгляд, и улыбка у нее опять какая-то кривая. — Но вообще, конечно, вы правы. У меня есть несколько правил насчет… устриц. И людей. И это одно из них: не иметь никаких дел с озабоченными уродами.

— Очень разумный подход. — Рактер улыбается, хищно и с приязнью. — Впрочем, есть много других разновидностей уродов. Вряд ли стоит безоглядно доверять всем, кто всего лишь нашел силы отказаться от устриц в ресторане.

Шей Сильвермун долго, задумчиво смотрит на него. Потом делает к нему шаг и, глядя снизу вверх, серьезно, точно делясь секретом, сообщает:

— Их я боюсь еще больше. Таких, как вы. Насчет них есть несколько других правил.

— И каковы же остальные?

Вместо ответа Шей Сильвермун спрашивает словно бы невпопад:

— У вас человеческий мозг? Или с этими всякими… процессорами и церебральными ускорителями?

— Позвольте спросить, зачем вам эта информация?

— Ну, я могла бы соврать, что раз мы будем работать в команде, мне надо знать про все ваши киберулучшения, особенно про нестандартные. Но на самом деле мне просто захотелось спросить что-нибудь неприлично личное, — говорит Шей с легким нескрываемым злорадством.

— Видите ли, это не вопрос интимности, — мягко, улыбаясь пустой акульей улыбкой, говорит Рактер, пряча недовольство. — Я редко рассказываю о своих модификациях коллегам, никто, однако, пока не жаловался. Это вопрос моей безопасности, моей жизни.

— Точнее и не скажешь: вопрос безопасности и жизни — но отнюдь не только вашей, — парирует Шей.

Рактер выдерживает небольшую паузу, глядя на девушку подчеркнуто холодно; но за две минуты этого странного разговора Шей Сильвермун успела зацепить его, загнав рыболовный крючок своей тайны прямо ему под нёбо, и он хочет говорить с ней еще. В перспективе — возможно, обсуждать с ней планы и даже обмениваться дурацкими шутками после успешных забегов, когда все остались живы. Возможно, он вовсе не отказался бы поесть с ней устриц в ресторане со всем вытекающим, когда был моложе и более целым. Но сейчас он преимущественно хочет узнать, кто же она. Не информацию, что он уже успел найти в Сети, нет. В Шей Сильвермун есть нечто от замка или от сейфа, нечто такое, чего он никогда не встречал у других, а Рактер любит редкости — и взламывать замки и сейфы тоже любит. Его посещает странная мысль: эта девушка особенная. И очень важно понять, что именно делает ее такой.

Так что Рактер решает поднять белый флаг мира:

— Когда-нибудь я расскажу вам про мозг, процессоры и прочее, если буду полностью вам доверять. А вы в обмен расскажете про свои правила устриц.

Шей кивает:

— Ладно. На вид сделка честная.

Если бы Рактер не читал ее ЭМ-излучение, он бы ни за что не понял, шутит она или нет — в уголках губ Шей почти все время прячется призрак улыбки. Сейчас, однако, она абсолютно серьезна.

Она стоит совсем близко. Шапка вьющихся черных волос на ее голове выглядит так, будто она не мыла и не расчесывала их с самого рождения. И Рактер снова вдыхает этот ее странный запах.

Шей пахнет холодом рыбьей чешуи и гальки на дне залива. Прохудившимися рыбацкими сетями. Шелковистыми зелеными водорослями, живущими на старых сваях набережной и деревянных бортах старых джонок. Влажным туманом, зыбким, как сон, который днем и ночью висит над гаванью Виктория, пряча солнце и луну, клочьями оседая на волосах и одежде.

Даже когда она уходит, этот запах еще остается на какое-то время в его мастерской.

На корабле, который Рактер прежде никак не именовал, а Шей нарекла “Дырявой калошей”, теперь четверо жителей: сам Рактер, Гоббет, ее подруга гномка Из0бель, весьма толковая декерша, — и таинственная Шей Сильвермун. Есть и пятый: Дункан, брат Шей, — хотя он, конечно, никакой ей не брат, этот огромный орк, весь досуг которого состоит в том, что он целыми днями либо отжимается, либо разбирает и чистит оружие, — но сам Дункан жителем корабля себя не считает. Он все никак не признает, что имеет какое-то отношение к теневому Гонконгу, Гоббет, Из0бель, Рактеру и в особенности к Добрейшей Чэн и ее мафии. Он, похоже, искренне верит, что скоро покинет это ужасное место, ведь даже мукам попавших в восьмой ад Авичи рано или поздно придет конец.

Беда в том, что все, попавшее в Гонконг, обычно там и остается. Почти как в Вегасе. Быть может, все они навечно застрянут здесь, в Гонконге, на “Дырявой калоше”, всегда окутанной завесой дождя и тумана, и даже после смерти будут стучать костяшками призрачного маджонга на этой полутемной кухне.

Шей Сильвермун — чужачка в этом городе, на кантонском два слова не свяжет, и все же — создана для Гонконга, как рука для перчатки.

Как и Из0бель, как и Гоббет, как и сам Рактер.

Рактеру кажется, что он подобрался чуть ближе к тайне Шей, когда он узнает, что та выросла в буквальном смысле на помойке — в радиоактивной пустоши Редмонд в Сиэтле. Была мусорщицей и ею же остается сейчас, повзрослев. Гонконг больше похож на рынок, чем на свалку, но разница не так уж велика: здесь копошится, рождаясь, трахаясь и умирая, неисчислимое множество металюдей самых разных национальностей и культур, сюда валятся осколки древней магии и модных технологий, прошлого и будущего, Запада и Востока; осколки эти по большей части — не самой великой ценности, что опять же добавляет городу сходства с помойкой. Может, именно поэтому в Гонконге Шей чувствует себя как дома.

Шей рассказывает, что детстве она выживала, подбирая бесхозные вещи. Теперь она, похоже, коллекционирует кусочки других людей (вслух Рактер ей эту мысль, конечно, не озвучивает). Присваивает чужие привычки и манеры, мысли и увлечения, профессии и милые причуды.

Под руководством Из0бель Шей собирает свой первый дек — модификацию дешевого “Ренраку”. Свеженький датаджек почти незаметен среди густых черных завитков волос на ее затылке. Пока что Шей определенно не самый гениальный декер в мире, да и, похоже, не стремится им стать — вряд ли она когда-нибудь взломает какие-нибудь суперсекретные инфохранилища «Ренраку» или «Зайдер-Крупп» — но, по крайней мере, с помощью магии нулей и единиц она может вытрясти горстку нюйен с чужого кредстика.

Магия иного рода, как выясняется позже, ей тоже не чужда — у Гоббет Шей заимствует не только страсть к острому и вредному азиатскому стрит-фуду, но и умение видеть ауры, потоки ци, какие-то меридианы в теле, словом — как говорят на далекой родине Рактера — черта в ступе.

Интересно, захочет ли она взять что-то у него, Рактера.

— …Ты хочешь, чтобы тебе предсказали будущее по «Книге Перемен»? Что за чушь. Я и так могу предсказать наше будущее, — саркастически говорит Дункан. — Мы помрем с голоду, если Добрейшая Чэн не даст нам в ближайшие дни еще какое-нибудь задание.

Шей поднимает брови:

— Да нам же после забега в «У-син» целую прорву денег заплатили.

Дункан озадаченно чешет в затылке.

— Ну, ты не предупредила, что надо экономить…

— А ты не предупредил, что тебе нужен бухгалтер, — говорит Шей сухо. — Ты что, уже все потратил? Как это вообще возможно? Ты что, кредстики на завтрак ешь?

Дело происходит в каюте с компьютером, которая служит им чем-то вроде конференц-зала, а также столовой. Рактер режет шайбу пуэра тонким, как шило, ножом (сойкофе он не выносит — мозг от него работает скверно) и краем глаза наблюдает за ссорящимися братом и сестрой. Вмешиваться в ссору он, разумеется, не собирается.

— Шей, сама знаешь, оружие и боеприпасы недешево стоят. Ну, и в зале маджонга немножко потратил… Немножко. И вообще, чего ты распсиховалась?

— И правда, — говорит Шей зло. — Это же такая ерунда — деньги.

Рактер хорошо чувствует невидимую стену напряжения между Шей и ее братом. Воздух словно застывает и хрустит крошечными льдинками.

Братом. Это звучало бы абсурдно, даже если бы Шей не была эльфом, а Дункан — орком: настолько они разные. Рактер знает, что эти двое вместе с детства — подружились еще до того, как Рэймонд Блэк их приютил. Какое-то время он гадал, что их свело. Что обычно сводит вместе слабых и несчастливых? Нужда.

Вот только Шей уже давно не была слабой.

И, когда эта мысль приходит Рактеру в голову, он вдруг понимает, каким взглядом Шей смотрит на Дункана сейчас: точно так же она глядит на нищих, алкоголиков, наркоманов — всей этой публики на улицах Гонконга с избытком; в ее взгляде нет злости или чего-то в этом роде — но и ни капли тепла тоже нет.

Тут она, видимо, вспомнив, что они с Дунканом в конференц-зале не одни, проводит рукой по лбу — точно сбрасывает с себя какое-то марево. Спокойно, немного устало говорит:

— Ладно, Дункан, все нормально. Ты прав, надо советоваться со всеми вами насчет планирования забегов и распределения бюджета. Прости, пожалуйста, что сорвалась. Я что-нибудь придумаю насчет денег. И, конечно, не потащу тебя силком к гадалке, раз тебе это неинтересно.

— Да вообще-то я не то чтобы против… — начинает Дункан, но Шей уже исчезла за дверью, то ли не успев услышать его слова, то ли сделав вид, что не успела.

Дункан в сердцах бормочет по-кантонски:

— «Книга Перемен»… Что еще? Гороскопы?

— Гадание по руке? — услужливо подсказывает Рактер. — Таро? Руны?

— Вот-вот. Это очень глупо. Правда ведь?.. — подхватывает Дункан и поворачивается к Рактеру.

Рактер выдерживает небольшую паузу, рассматривая Дункана своими холодными светлыми глазами. Думает: тот, вероятно, сильно задет, раз готов поделиться своей досадой с кем угодно; задет, разумеется, не интересом сестры к эзотерике, а довольно прозрачным намеком на то, что он сидит у нее на шее.

Это едва ли не первый раз, когда они с Дунканом говорят о чем-то наедине. Брат Шей непонятен и неинтересен Рактеру в той же мере, что и Гоббет, но Гоббет хотя бы забавная; к тому же она постепенно стала к Рактеру дружелюбней, закрыв глаза на его принадлежность к мудакам с кибермозгами. (В целом Гоббет, похоже, ко всем и всему на свете, кроме Из0бель, относится с одинаковым эгоистичным равнодушием, — и слава богу). Но вот Дункан Рактера отчетливо не одобряет. Он тактично старается не слишком явно это демонстрировать, но у него что на уме — то и на языке.

Сейчас Дункан под его взглядом теряется и кривится, запоздало осознав, с кем говорит.

Рактер растягивает губы в почти приветливом оскале:

— Боюсь, у меня нет определенного мнения на счет гаданий. После Пробуждения мир изменился. Ваша сестра умеет прикуривать от пальца, почему бы и предсказаниям будущего не работать?

Дункан теряется еще больше.

— Ну… Шей — это Шей. Она особенная. Она все на свете может. Она… Да вы и сами знаете. Если бы она сама решила научиться предсказывать будущее, я бы не сомневался, что это работает. — Несмотря на обиду, он говорит о сестре с какой-то почти трогательной верой.

— Не пойму, что вы хотите сказать. — Рактер трогает кончик ножа для пуэра, проверяя его на остроту, и слизывает с пальца капельку крови. (“Долбаные чоканутые риггеры”, — всплывает на лице Дункана огромными, как в книжках для слабовидящих, буквами). — Вы же не сомневаетесь, что магия реальна? Только позавчера мы столкнулись в «У-син» с духами и магами — даже в излишнем, я бы сказал, количестве — и вы, полагаю, своими глазами прекрасно видели, как Гоббет накладывает заклинания…

— Не, я, конечно, знаю, что магия есть и что она работает, хоть и не особо шарю во всем этом… Огонь, удары молнии, вызов духов. Но… Да вы же сами понимаете! Нормальная магия — это одно. А тут какие-то шарлатаны в идиотских шатрах, — упрямится Дункан. Вообще говоря, Рактер не ожидал, что тот решит развить беседу. При всех недостатках Дункана Рактер вынужден признать, что на кантонском тот говорит намного лучше сестры. — Как можно верить в то, чего не увидеть, не измерить?..

— Меня порой огорчает, что все на свете можно увидеть и измерить, — замечает Рактер.

— Это вас-то, с вашими железяками вместо мозгов?.. — рассерженно восклицает Дункан, чей гнев, похоже, наконец нашел удобное русло. — И если вы такой поборник магии, почему сами ей не научитесь?

— Боюсь, во мне для этого слишком много железяк, — Рактер позволяет просочиться в голос капле иронии.

На лице Дункана отражается искреннее непонимание, и Рактеру приходится вкратце объяснить:

— Любые кибервмешательства отнимают немного Сущности.

Взгляд Дункана не становится более осмысленным. Рактер уточняет:

— Сущность — это особая субстанция, которая, как правило, есть у живых и которой нет у мертвых.

— Как бы душа? — уточняет Дункан.

— Называйте как хотите. Именно эта субстанция дает возможность пользоваться магией.

— А-а. И если заменить руки-ноги на железки, то уже не поколдуешь. Понял. Но моя сестра же не перестала быть магичкой оттого, что сделала себе этот, как его, штекер в голове…

— Пока что датаджек ей не мешает. Но я предупредил Шей, что двигаться дальше в этом направлении опасно.

— Хм… Ну да, вроде логично, но… — Дункан явно хочет одержать победу в споре. — Вы ведь сами только что сказали: до Пробуждения тоже много чего считалось невозможным. Вы бы попробовали, что ль. Эту магию-шмагию.

Рактер терпеливо улыбается, и голос его совершенно спокоен, но Кощей начинает с раздражением скрести конечностями по полу.

— Нельзя быть одновременно магом и риггером. Это просто факт.

— Но вы ведь никогда и не пытались колдовать, верно?.. — настаивает Дункан.

— Я…

Рактер замолкает на полуслове.

Даже мысль об этом кажется абсурдной. Дункан ни черта не понимает ни в магии, ни в технике, он впервые в жизни услышал слово “Сущность” и сейчас спорит с Рактером просто из ослиного упрямства. Но — схемы самовосстановления Кощея работают на магии, а Кощей — вне всякого сомнения, часть самого Рактера, и в сумме эти два факта, некоторым образом…

— А знаете, вообще-то вы правы, это инерция мышления, — мягко и приветливо говорит он Дункану. Тупоумный орк скалится улыбкой победителя. — Кто знает, вдруг магия и технологии и впрямь могут сосуществовать. Благодарю, вы подали мне свежую идею.

Общеизвестно, что замена тела на киберимпланты приводит к потере Сущности, размышляет Рактер, спускаясь к себе в трюм (позади цокает по ступенькам Кощей); но у него никогда и не было Сущности, даже до имплантов. Нельзя потерять то, чего нет.

Быть может, магия несовместима не с отсутствием Сущности как таковым, а с фактом ее потери?.. Или, возможно, просто не стоит пытаться понять, как это работает — ведь не все на свете, в самом деле, можно увидеть и измерить.

Одно из самых ярких его воспоминаний: как он в детстве распотрошил курицу, пытаясь найти объяснение чуду, заставляющему ее дышать и двигаться, и поразился — как такой неуклюжий, уродливый, плохо настроенный механизм может работать? Ответа на этот вопрос он не нашел даже во множестве внимательно прочитанных медицинских справочников: формально понял — как, но все равно не перестал поражаться несовершенству хрупких, так быстро изнашивающихся органов. Непрерывно портящихся, непрерывно умирающих.

А потом, когда он еще чуть-чуть подрос, Пятый Мир закончился, и наступил Шестой. В мир вернулась магия — или, как говорили некоторые, просто стала более зримой, — и кое-что прояснилось.

Но не для него.

Так или иначе, Рактер решает, что сходить вместе с остальными к гадалке, которая предсказывает будущее по «Книге Перемен» — вполне неплохая идея.

Дункан, несмотря на былые возражения, тоже идет.

Шей и Гоббет воодушевлены. Из0бель и Дункан настроены скептично.

Рактеру интересно. Действительно интересно.

Название храма не прочитать из-за мощного, как душ, дождя и густых клубов дыма от благовоний. В мокром асфальте отражаются ярко-красные гирлянды фонариков. Ветер швыряет им в лицо горсти воды с таким злорадством, словно готовил это специально к их приходу. Сгорбленные фигурки горожан, бегущие сквозь серую пелену ливня под яркими зонтами или рассекающие лужи на мотобайках и велосипедах в дождевиках, — такой же узнаваемый портрет Гонконга, как пресловутая джонка с красными парусами.

На шатре гадалки, приткнувшемся возле храма, вышиты символы Инь и Ян и восьмиугольник с восемью триграммами ба-гуа, представляющими собой фундаментальные принципы бытия. Внутри шатра — стол с курильницей и несколько стульев. Гадалка неуловимо напоминает Шей и Гоббет (неужели все, кто практикует магию, становятся похожи на городских сумасшедших?): одета в какие-то многослойные драные меха, смуглое лицо без возраста, жирно, неумело подведенные карандашом глаза.

Но гораздо более занимательным Рактеру кажется то, что эмоции колдуньи считать так же сложно, как возраст: излучение от нее какое-то неопределенное — не то чтобы гладкое и ровное, как зеркало, скорее наоборот, невероятно хаотичное, цветом и структурой похожее на груду бурелома.

Она достает из футляра свои инструменты: «Книгу Перемен», завернутую в шелк, и пучок высушенных стеблей тысячелистника. Не спеша расстилает шелк на столике, зажигает курильницу, садится на пятках лицом к югу и делает три низких поклона, затем, зажав в правой руке стебли, плавными круговыми движениями по часовой стрелке трижды проносит их сквозь дым курильницы.

Потом поднимает голову, обводит их всех своими круглыми и черными, как у птицы, глазами и деловито уточняет:

— Сотня нюйен.

Гоббет, которая, как и все остальные, наверняка прекрасно видела вывеску с ценой над входом в шатер, деланно возмущается:

— Сотня?! Да это грабеж среди бела дня!

Шей почти одновременно с ней хитро спрашивает:

— Сотня — это за всех вместе?

Рактер думает, что порой они с Гоббет до жути похожи. Или просто Гонконг всех делает похожими? Здесь каждый волей-неволей научится торговаться, орк и эльф, маг и риггер.

Гадалка, словно прочитав его мысли, насмешливо говорит:

— Гонконг — большой рынок, да? Не поторгуешься — не позавтракаешь?.. Вопрос какой у вас?

— Вопрос?.. — Шей на секунду теряется. — Да тот же, что и у всех… Хотим знать наше будущее.

— И что же, остроушка моя, ты считаешь, у вас одно будущее на всех?

— Ну… Наверное, нет.

— То-то и оно, — с довольным видом кивает гадалка. — Сама ведь все понимаешь, зачем глупые вопросы задавать? Сотня нюйен с каждого, дорогуши. Кто первый?..

Первой за стол усаживается Гоббет — поскольку у нее больше всех опыта в таких делах.

Гадалка делит положенный на стол пучок веток тысячелистника на две части. Это символизирует Инь и Ян. «Великий Предел рождает двоицу образов. Двоица образов рождает четыре символа. Четыре символа рождают восемь триграмм. Восемь триграмм определяют счастье и несчастье. Счастье и несчастье рождают Великое Деяние».

Из правой горки колдунья берет одну ветку и зажимает между пальцами. Потом производит какие-то действия с левой стопкой. И — снова с правой. Рактеру ее действия кажутся совершенно бессмысленными. Но Гоббет напряженно следит за процессом, шевелит губами, подсчитывая, какой получается каждая следующая черта.

— Так, что тут у нас, — тянет гадалка, закончив с последней чертой. — «Сяо-чу», «Воспитание малым». Довольствуйся тем, что есть. Живи в текущем моменте, не трать энергию на сожаления о прошлом и на мечты о несбыточном. Относись к вниманием и любовью к повседневным мелочам, они способны принести уверенность и избавить от сомнений, помочь избежать ошибки и открыть двери к радости. Тебе сейчас нелегко, но скоро все изменится к лучшему. Главное — верить.

— Какая же ерунда, — бормочет Дункан себе под нос. — Это ж этот, как его… Я читал… Какой-то трюк психологический. То, во что все верят, потому что такое можно сказать любому.

— Эффект Барнума, — подсказывает Рактер, тоже шепотом. Дункан недоверчиво говорит:

— Вы ж вроде были на стороне магии…

— Я же сказал: я тут ни на чьей стороне.

Гадалка продолжает всматриваться в Гоббет, словно в книгу:

— Еще у тебя разбалансировка по стихиям. Не ешь так много острого — в тебе и без того слишком много Огня. И пуэр не пей. Только чаи, у которых прохладная природа. И не транжирь деньги на пустяки. — И с типично китайским пренебрежением к личной сфере доверительно советует: — И трахайся поменьше, нечего разбрасываться драгоценной энергией.

— Тебя не спросила, — возмущенно фыркает Гоббет. Но после паузы понуро соглашается: — А вообще твоя правда, бабуля. Как раз вчера вспоминала, сколько духов я не смогла призвать, потому что силенок не хватило… Спасибо. Вот твоя сотня нюйен.

— Чего-о?.. Да ладно!.. — шепчет Дункан. — Нетушки, мою сотню эта мошенница не получит.

Из0бель тоже неодобрительно качает головой:

— Глазам не верю. Чтобы Гоббет — Гоббет! — добровольно отдала деньги за такую чушь? Это как если б она собственными руками положила нюйены в мусорное ведро…

Шей, как ни странно, все еще полна энтузиазма:

— Я хочу попробовать.

Она занимает место Гоббет на стуле напротив гадалки. Та снова совершает три поклона, снова окуривает стебли тысячелистника в дыме, снова повторяет свой долгий ритуал, отсчитывая и откладывая в сторону ветки то из левой, то из правой стопки.

Закончив, она хмурится и как-то растерянно смотрит на свои ветки. Время идет, а гадалка все молчит — на Шей не смотрит вообще. Молчание затягивается, нависает над столом, словно туча.

— Ну? — нетерпеливо бормочет Дункан. — Давай, скажи: «Живи в моменте. Все будет хорошо. Не ешь острого».

— Не, — шепчет Гоббет, — тут все посерьезнее. Сейчас что-то будет…

— Неблагоприятная гексаграмма? — тихо спрашивает Рактер у Гоббет, надеясь, что она и в этот раз следила за процессом.

— «Мин-и», — бормочет та. — «Поражение света». Еще какая неблагоприятная.

— Глупости говоришь, крыска, — вдруг говорит гадалка, которая, по идее, не должна была слышать их перешептывание, да и английского она, как предполагалось, не знает. — Ты не можешь знать, что добро и что зло. Для Вселенной нет ни того, ни другого. Она слишком велика, чтобы мы могли навредить ей.

— Я-то не так уж велика, в отличие от Вселенной, — вмешивается Шей. — Для меня имеет значение, удачу мне несет будущее или неудачу. Что там? Скажите…

Гадалка качает головой:

— Нет ни удач, ни неудач. Ты не можешь отличить одно от другого, пока не доживешь до завтра. И удачи и неудачи равно двигают тебя вперед.

— А что тогда есть? — спрашивает Шей, начиная, похоже, сердиться на эти малопонятные общие фразы.

— Есть жизнь. Есть смерть. Есть сила. И ты очень, очень сильная девочка. Ты всемогуща, пока твоя сила — внутри тебя.

— Пф! — довольно громко говорит Дункан с отчетливым презрением.

— Простите?.. — переспрашивает Шей. — «Я сильна, пока сила во мне»? У меня не очень хороший кантонский. Я, видимо, чего-то не…

— Сила, — с нажимом повторяет предсказательница. — Есть пустое. Есть наполненное. Свойство силы — перетекать из одного сосуда в другой, подобно океану, когда меняется баланс. Быть сильным — значит быть опорой себе самому. Сильный принимает и благословляет свое одиночество, слабый бежит от него.

— Чтобы быть сильной, надо быть одинокой? То есть ни с кем не сближаться? — с недоумением спрашивает Шей, по-вороньи склонив голову вбок.

— Нет. Быть сильной значит опираться на себя. А то, о чем ты говоришь — беречь себя, словно драгоценность — это жадность. Жадность — свойство пустого. Свойство полного — щедрость. Светильник не становится тусклее, когда от него зажигается другой. Но помни, что эта сила — твоя. Помни. Не отдавай.

Больше никаких комментариев Шей получить не удается.

— Честно, если б я не родилась и не выросла тут, в Коулуне, то решила бы, что у меня тоже нелады с кантонским, — растерянно говорит Гоббет.

— Что ж, я тоже рискну узнать свое будущее, — решает Рактер.

Ритуал с поклонами и окуриванием тысячелистника повторяется в третий раз.

Смуглые узловатые пальцы гадалки снова перебирают и перекладывают ветки — ритмичные движения могли бы, пожалуй, усыпить бдительность и погрузить в транс, если бы зрение и внимание Рактера не были улучшены различными средствами. Он осознает, что хоть и не понимает в гадании по «Книге Перемен» практически ничего, но уже видел эти самые комбинации веток тысячелистника не далее как несколько минут назад. Полная черта, прерванная, полная и затем три прерванных — если следовать по гексаграмме снизу вверх. Два предсказания с одинаковым результатом подряд?..

— Что там? — любопытствует Шей.

Предсказательница сводит брови еще более хмуро, чем в прошлый раз. Смотрит на Рактера исподлобья. Тихо, так, чтобы никто больше не услышал, говорит:

— Тебе — ничего не скажу. Уходи. Магия — не для таких, как ты.

— Что ж, — так же негромко говорит Рактер, поднимаясь со стула, — я понял вашу точку зрения.

— У вас одинаковые гексаграммы?! — с детской непосредственностью восклицает Гоббет, которая не слышала слов предсказательницы, зато с не меньшим вниманием, чем Рактер, следила за гаданием.

Его и Шей взгляды встречаются — будто стена на миг отрезает их двоих от всех остальных в шатре. Ее испуганные глаза кажутся такими большими, что кажется, кроме них на лице нет вообще ничего. Из шестидесяти четырех гексаграмм «Книги Перемен» им двоим выпала одна и та же, самая дурная, какую только можно представить, «Мин-и», «Поражение света».

Надо что-то быстро придумать, и Рактер берет Шей за руку, и не отводя взгляд от ее лица, говорит с широкой улыбкой:

— Общее будущее — это так прекрасно звучит! Я рад, что мы будем вместе, какие бы испытания ни послала нам судьба.

Рактер знает, что Шей достаточно умна, чтобы подыграть. Она так и делает — улыбается светлой и на вид совершенно естественной улыбкой:

— Не сомневаюсь, что так и будет.

Это первый раз, когда он прикоснулся к ней за все время их знакомства.

Рука Шей легкая, по-южному сухая, не такая мерзко-мягкая и липкая на ощупь, похожая на трясушееся желе, как у многих. Конечно, живая плоть так или иначе уступает киберкоже — все эти поры, волоски, прыщи, сосуды… Он хорошо помнит, какими отвратительными — в буквальном смысле до тошноты — казались ему люди из плоти и крови в первое время после установки имплантов. Но к Шей он привык, и этот ее странный морской запах — к нему тоже привык. Ему не неприятно это прикосновение.

И ей, кажется, не неприятно, несмотря на смятение.

Он снимает со своего мизинца кольцо, надевает Шей на безымянный палец — платина красиво смотрится на смуглой коже, — и легко касается ее руки губами. Кольцо в самом деле обручальное: когда-то оно принадлежало его жене — в той далекой, почти чужой жизни, когда Рактер был в значительно большей мере человеком, чем сейчас.

В темных глазах Шей сменяет друг друга какое-то невероятное количество самых разных эмоций (на другом уровне восприятия — оглушительная лавина диссонансных звуков, хоровод мельтешащих, как стая мотыльков, пятен цвета — очень много удивления, смущения — но гнева среди ее эмоций он не видит). Руку она не отнимает, хотя пальцы немного дрожат. Со стороны, как он надеется, все это выглядит весьма романтично.

— Едрить вашу мать, — отчетливо произносит Гоббет с отвращением.

— Не сильно-то я удивлена… вы на корабле и на забегах вечно липнете друг к другу, как герои ромкомов… — вздыхает Из0бель.

— Спасибо, друзья, что радуетесь за мою личную жизнь, — фыркает Шей.

— Спасибо, что напомнила, что у некоторых тут вообще нет личной жизни, — откликается гномка со свойственной ей беззлобной ворчливой иронией.

Рактер насмешливо приподнимает бровь, услышав про ромкомы, но доля истины в словах Из0бель определенно есть. К нынешнему моменту глупо уже отрицать, что он то и дело жертвует ради Шей Сильвермун временем и делами — даже ради сомнительных авантюр вроде этого похода в гадальную лавку.

Потому что с ней всегда интересно. Потому что…

«Шей — это Шей. Она особенная».

Дункан, похоже, единственный из присутствующих, для кого эта сцена оказалась сюрпризом. Глаза остекленели, лицо цветом напоминает плохо перемешанный клубничный коктейль — полосы белого, полосы красного. Не по душе мысль, что твоя сестра спит с долбаным чоканутым риггером, да, бедняга? — думает Рактер равнодушно. Нет разницы, правда это или нет, раз все уверены, что да, и давно.

Похоже, он все сделал правильно: все в секунду забыли про то, какую именно гексаграмму они с Шей разделили на двоих, словно свадебные кольца. Отлично. Уж лучше смешки и перешептывания, чем то мрачное и тревожное, как предгрозовое небо, молчание, которое сопровождало предыдущее предсказание.

Но Рактер его, конечно, помнит, и не сомневается, что Шей тоже не забыла. Свойство силы — перетекать из одного сосуда в другой, подобно воде… Сильный принимает и благословляет свое одиночество, слабый бежит от него.

Не отнимая у него свою дрожащую руку, она находит силы напоследок поторговаться:

— Я правильно понимаю, бабушка, что на общем будущем мы экономим сотню прекрасных звонких нюйен?

Гадалка недовольно поджимает губы, но подтверждает:

— Да. За последнее гадание денег не возьму.

Обратно на “Дырявую калошу” они возвращаются пешком, хотя погода и не думает исправляться.

Рактер и Шей идут под одним зонтом. Остальные ушли немного вперед, тактично дав им возможность поговорить наедине.

— Ловко придумано, — произносит она как-то отстраненно.

— Простите. Знаю, это бестактно…

— Что? Вовсе нет. Все и так думают про нас черт-те что.

— Хм… Ну да. Не хотел, чтобы другие волновались из-за пустяка. Особенно Гоббет — вы же знаете ее, она способна раздуть из дурацкого гадания целую катастрофу.

— Или не пустяка — вот что меня тревожит…

— Тем более. Думаете, ее предсказание имеет отношение к тому, что происходит в Гонконге? К этой… Цянь Я?

(Шей несколько раз приходила к нему в мастерскую поздно ночью потому, что не могла заснуть. Ей, как и остальным в городе, постоянно снятся какие-то малоприятные сны про выпадающие зубы.

Однажды она спросила Рактера, спит ли он сам когда-нибудь. “Ну, надо же иногда делать дефрагментацию и проверки на вирусы и ошибки”, — ответил Рактер, но она так посмотрела на него, что пришлось пояснить, что это шутка, и да, иногда он спит.

Но ему не снится ничего, никогда).

— Я уверена в этом. — Шей молчит какое-то время, потом произносит: — Знаете, я поначалу думала, что вы совсем не разбираетесь в отношениях. Как все эти стереотипные гениальные ученые-чудаки. Но для человека, у которого нет эмоций, вы очень ловко манипулируете чужими.

— Ну так со стороны многое видно лучше, — улыбается он. — «Лицом к лицу лица не увидать», как писал один русский поэт.

— Поэт? Какой?.. — Она тоже растягивает губы в улыбке.

А он всматривается в цвета волн ее мозга: буря эмоций улеглась, но он видит не совсем то, что ожидал. Предложение играть пару не должно было ни разозлить Шей, ни даже особенно смутить — ведь остальные, действительно, и так давно считают, что они вместе. Однако за ее безмятежной, как всегда, улыбкой он видит малиновые полосы стыда, наливающиеся отчетливым багрянцем гнева. И все тот же старый добрый испуг. И — совсем уж непонятное — голубые волны какой-то грусти, расходящиеся кругами, как круги от капель дождя в лужах.

Рактер все еще держит ее за руку. Выше запястья кожа — в мурашках, кожа холодная от дождя, но сама рука теплая, даже горячее, чем обычно, хотя пульс у Шей всегда чуть быстрее среднего человеческого и температура тела выше — как у кошки.

Он останавливается и слегка сжимает ее пальцы, вынуждая ее тоже остановиться.

— Шей, вы очень хорошо врете, — говорит он осторожно, — но, может быть, стоит наконец поговорить откровенно? Я вижу, что вы злитесь, а я совсем этого не хотел. Мне очень дорога наша дружба.

— Да с чего вы взяли? Ничуть не злюсь, — якобы непонимающе моргает она.

— Помните, при знакомстве вы спросили меня про мозг — как там у меня все устроено. Ну так вот. Мозг у меня биологический. Нейронные связи укреплены искусственными белками, но в целом он мало чем отличается от вашего. Никаких церебральных ускорителей, даже блокаторами боли пользуюсь очень редко — они мешают концентрироваться и следить за состоянием тела. Но…

Какой-то миг он колеблется. Стоит ли дружба с Шей Сильвермун секретов, которые могут в будущем сильно ему навредить? И не ухудшат ли ситуацию его признания еще больше?

Впрочем, рано или поздно она все равно узнает…

— “Но”?.. — повторяет она.

— Все знают, что у риггеров есть особая связь с техникой, — решается Рактер, — но мало кто задумывается, как это работает. Друг мой, я живу в совсем другом мире, чем вы. Люди видят меньше одной десятитриллионной того, что нас окружает. Прямо сейчас через ваше тело проходят рентгеновское и гамма-излучение, микроволны и радиоволны, чужие разговоры по телефону и телетрансляции, хотя вы, конечно, понятия об этом не имеете. Мое восприятие гораздо в меньшей степени ограничено человеческой биологией. Поэтому я… довольно много о вас знаю. Знаю, что сейчас вы замерзли и перенервничали… Хотите мое пальто?

— Не хочу. И вовсе я не мерзну.

— У вас озноб. Температура растет. В горле что-то, похожее на начинающуюся инфекцию. Спина болит. И синяк на локте тоже.

Шей поспешно отодвигается от него, вырывает свою руку и хватается ей за шею, словно пытаясь прикрыться. И краснеет, не то от стыда, не то от гнева, который она наконец-то не скрывает.

— Господи, какая же я глупая… Давно надо было догадаться. Вы же начинены техникой под завязку. Что еще вы знаете? Какого цвета на мне белье?

— Шей, вы иногда как ребенок. Я даже знаю, какой формы ваша печень, извините за откровенность.

— “Болит синяк”… — повторяет она, запоздало осознав самое главное. — Это вы тоже видите? Мою боль?

Рактер кивает.

— И как протекающий в клетках процесс, и как электромагнитное излучение от мозга. И то, что вы сильно смущены, злы и расстроены, я тоже знаю. В смысле, не только прямо сейчас, но и до этого были.

Шей обхватывает себя руками за плечи. Она уже не скрывает, что ее знобит, да и не вышло бы: она дрожит, как в лихорадке.

— Ясно. Мои эмоции для вас — открытая книга, которую можно раскрыть на любой странице. Просто восхитительно.

— Не на любой. Я знаю, что вы чувствуете, но часто не понимаю, почему.

— А вам хотелось бы и это тоже знать, да? — зло прищуривается Шей.

— Вас беспокоит, что мне известны об окружающих какие-то факты, которые кажутся вам неприличными? Но я не мыслю такими категориями.

— Зато я мыслю!.. — в отчаянии восклицает она. — Хотите знать, почему я разозлилась? Вот вам в обмен на вашу честность еще одно из моих правил, очень важное: держаться подальше от тех, от кого не дождаться взаимности. Дошло? Все еще нет?.. Вы мне нравитесь — понятно? Вообще-то, чтобы догадаться об этом, необязательно видеть мир как какие-то абстракции из волн и частиц. На нашем корабле это видит каждый, у кого есть глаза. Хотя то, что вы, казалось, не понимаете, как действуете на меня — мне тоже нравилось… очень нравилось. Вы относились ко мне как к коллеге и к другу, и это было удивительно и прекрасно, потому что мужчины всегда смотрели на меня как на… — она сбивается и замолкает.

(Как на красивую старшеклассницу. Его собственные слова. Лучше бы он промолчал тогда. Или не лучше? Это первый их разговор без обиняков, честный, как драка).

— …Но теперь мне ясно, что вы все понимаете, да еще и получаете от этого садистское удовольствие… Про тот синяк я и думать не думала, а вот ваша выходка — вот это и правда больно, — угрюмо продолжает Шей. — И любой девушке будет больно, когда ей надевают на палец кольцо в такой момент — потому что хочется, чтобы это было не в качестве шутки, уловки, чтобы отвлечь внимание, а по-настоящему…

— Почему вы решили, что взаимности не дождаться? — очень серьезно спрашивает Рактер.

Шей отводит глаза.

— Я… не настолько оптимистка, чтобы надеяться, что в меня влюбится психо… Простите, но вы сами чуть ли не с гордостью поведали мне про свой диагноз. А уж то, что вы рассказали только что… Нет. Мне не нужны подачки от уберменша, который видит меня как какую-то цветомузыку с кишками под рентгеном.

Рактер устало потирает пальцами висок — другой рукой, впрочем, продолжая держать над головой Шей зонт: дождь и не думает стихать.

— Друг мой, я вижу в ваших рассуждениях огромное противоречие…

— Вы еще расскажите, где в моих чувствах противоречия! — горячо, гневно восклицает Шей.

— Я не рассказываю. Я предлагаю их обсудить. Сейчас вы говорите, что вам нужна взаимность. Но минуту назад вы сказали совсем иное: что вам нравится, что я не смотрю на вас как другие мужчины. Кстати, как? Как на очень красивую старшеклассницу? Кажется, многим мужчинам нравятся такой типаж, хоть официально в обществе и считается, что это несколько вульгарно, — бесстрастно говорит Рактер. — Теоретически я, наверное, способен запрограммировать мозг на производство определенных гормонов, чтобы тоже так на вас смотреть. Если вы уверены, что вам хочется именно этого. Чтобы я трясся от похоти при мысли о маленькой, трогательной, беспомощной, легко краснеющей девочке…

— Заткнитесь. Каждое ваше слово как жаба.

— …которая выполнит любой каприз, с которой можно сделать все что угодно. Ударить, унизить, одеть в костюм школьницы или служанки. Мой диагноз меркнет перед фактом, как много якобы вменяемых мужчин фантазирует о подобном. Вы, правда, слишком бойкая, чтобы полностью соответствовать такому образу, но если связа…

— Замолчите!!!

Звук пощечины сливается со свистящим звуком ножей Кощея, разрезающих воздух. Движение Шей было таким быстрым, что Рактер едва успел оттолкнуть ее и шагнуть вперед, заслоняя собой — от Кощея, который, естественно, попытался защитить его. Он чуть-чуть запоздал с мысленной командой остановиться: два из лезвий успели полоснуть его по руке. Длинные дыры в рубашке крест-накрест, глубокие разрезы на коже, мгновенно налившиеся кровью, как цветок паучьей лилии.

Шей расширившимися от ужаса глазами смотрит на его руку, прекрасно осознавая, что это она должна была сейчас пострадать, и двумя ранами дело бы не закончилось.

— Вы… Надо наложить жгут, дайте я…

— Не надо. Артерия не задета, кровь скоро остановится. — Пауза: они молча смотрят друг на друга; только что пережитый общий испуг — и за себя, и не за себя — протягивается между ними, как ниточка. — Не делайте так больше в присутствии Кощея, пожалуйста, — добавляет Рактер, — он очень опасен, и я все-таки не полностью его контролирую.

Сейчас Кощей сжался на земле посередине между ними, почти как побитый пес, виноватый и дезориентированный, не понимающий, кого защищать.

Шей молча кивает. Ее взгляд поднимается от мокрого от крови рукава вверх, к его горящей после пощечины скуле.

— Простите, — говорит Рактер. — Я наговорил лишнего.

Она качает головой:

— Вы никогда не говорите лишнего. Только то, что обдуманно решили сказать. Теперь я абсолютно в этом уверена. — После молчания тихо добавляет: — Я поняла, в чем противоречие. Вы правы. Такой взаимности… я не хочу. — И после еще одной паузы, совсем тихо: — Но это было жестоко. Если бы вы знали, о чем говорите, то не стали бы это говорить.

Рактер какое-то время молча размышляет. Кровь вытекает из разрезов на предплечье и тут же смывается струями дождя, лужа под его ногами слегка окрасилась красным. Раны — пустяковая цена за хоть и непрямое, но подтверждение того, о чем он какое-то время назад начал догадываться. Шей в разладе сама с собой. Она панически боится секса, но ей отчаянно нужно, чтобы ее любили. Молодой здоровый организм требует свое, но разум сопротивляется, подкидывая какие-то неприятные воспоминания.

Он осторожно говорит:

— Давайте представим, что я тот самый стереотипный ученый-чудак, который мало понимает в отношениях и просит кое-что ему разъяснить. Мне с вами интересно и комфортно — это вы и сами отлично видите, как видят и остальные на “Дырявой калоше”. Я настолько высоко вас ценю, чтобы допустить, чтобы мое денежное благосостояние, да и сама жизнь в значительной степени зависели от ваших решений. Я, конечно, никогда в вас не влюблюсь как обычный мужчина, и тем не менее вы — самый важный человек в моей жизни, Шей, и я не знаю, кем вас заменить, если с вами что-то случится. Я рассказал вам без утайки то, что не рассказывал никому другому, поделился секретами своего прошлого, предложил разделить со мной будущее. Как бы вы назвали эти чувства, если бы речь шла о ком-то другом, не обо мне?.. На мой взгляд, это кольцо означает все, что должно означать. И я буду рад, если вы в самом деле его примете.

Она растерянно моргает, несколько мгновений пытается смотреть ему прямо в глаза, потом все-таки отводит взгляд — смутилась. И не злится больше, или почти не злится.

Забавно, что голая правда иногда может дать тебе больше власти над человеком, чем ложь.

— Мы ведь договорились не флиртовать… А это… Если это не флирт, то это самый неудачный на свете не-флирт, — все еще немного сердито говорит она. — Не говорите больше таких вещей, это слишком странно — слышать такое от вас…

Кольцо она машинально крутит туда-сюда, словно оно обжигает ей палец.

— Все, что я хотел сказать — это что рад всякой возможности о вас заботиться, потому что бесконечно вас ценю. Это для меня привилегия, а не подачка.

— А вы действительно можете запрограммировать мозг на… — лицо Шей кривится судорогой, она явно проговаривает в уме его недавние слова: трястись от похоти при мысли о маленькой, трогательной, беспомощной, легко краснеющей девочке…

— …Влюбленность?.. — усмехается Рактер. — В теории — да. Биохимия мозга не такая уж сложная. Но не буду этого делать — не хочу трогать свой мозг. — И после паузы добавляет, улыбнувшись: — Но телу добавлю все, на что хватит вашей фантазии, если вы выскажете такое пожелание.

— Все, на что… О. — Она опять краснеет. Забавно, что она еще способна чего-то стесняться после “цветомузыки с рентгеном”.

— …Или же больше никогда не подниму эту тему. Подумайте, чего вы в действительности хотите. Вряд ли секс много изменит в наших отношениях, и устроить это несложно.

— Я… — Она сглатывает. — Вы неправы, для меня это очень сложно. Можно я пока не буду отвечать? Мне нужно время.

— Это я уже понял. Хорошо. О чем мы говорили до этого?

— О том, что вы знаете температуру моего тела, — угрюмо говорит она, — и цвет моей крови, и частоту моего пульса, и как я ворочаюсь во сне, когда мне снятся кошмары, и многое другое, что кажется мне оскорбительно личным…

Рактер после недолгого размышления серьезно советует:

— Постарайтесь не думать о том, как я воспринимаю мир. Это может вас погубить.

— Ну уж нет. Я теперь не могу об этом не думать. Как это вообще? Сначала вы сказали, что ваш мозг ничем особенно не отличается от моего, а потом — вот это все… Расскажите мне.

В ее взгляде одновременно вызов и смущение. Расскажите же мне наконец о себе что-нибудь неприлично личное, раз привычная интимная сфера для вас такой не является.

Рактер колеблется пару мгновений, потом сдается:

— Я сказал правду — мозг у меня человеческий. И, к сожалению, у человеческого мозга много ограничений. Обычно он просто игнорирует информацию, которую не может обработать. Вы, конечно, знаете, что у разных животных разное количество колбочек в глазах, воспринимающих цвета?.. — (Шей кивает). — Мои органы чувств немного улучшены, но со своим нынешним мозгом я никогда не смогу представить себе, скажем, реальность рака-богомола, у которого этих колбочек не три, как у нас, а шестнадцать.

— Вы, наверное, и Кащею сделали такое? — любопытствует она. Хорошо успела его узнать! Рактер улыбается:

— Шестнадцать цветов спектра? Ужасно хотел бы сделать, но это не имеет смысла — подобное слишком далеко за пределами человеческого умвельта.

— Ум… чего?

— Немецкое слово. Умвельт. Та часть реальности, что доступна биологическому виду в силу его особенностей. Скажем, для змей мир состоит в основном из инфракрасных волн, а для летучих мышей, использующих эхолокацию, из сжатого воздуха.

— А для собак из запахов. Ясно.

— Да. У риггеров сам этот умвельт, в целом, тот же, что и у вас — и у остальных металюдей. Прискорбно узкий, убогий срез реальности. Мне остается лишь гадать, как ощущаются шестнадцать цветов спектра, потому что воспринять такое мне не под силу. Но мозг риггеров постепенно начинает находить закономерности в данных за пределами человеческих ограничений. Развиваются нервные связи, которые необходимы, чтобы интерпретировать сигналы от техники как определенные цвета, звуки, запахи или ощущения. То есть, строго говоря, нельзя сказать, что я обладаю рентгеновским зрением или вижу инфракрасное излучение, потому что мой мозг на это не способен, но при наличии техники, которая с этим справляется, я могу увидеть некое подобие этой картинки в видимом мне спектре. Можно назвать это стойкими ассоциациями — вроде синестезии. Например, электромагнитное излучение от вашего брата Дункана — надеюсь, он не обидится, что я привожу его в пример — я по большей части воспринимаю как красный цвет…

— Да, — неожиданно говорит Шей. — В Дункане много красного. С ним непросто. Но и золотого тоже много…

— Да, именно так, — с легким удивлением соглашается Рактер. — Красный и желтый. Вы называете это аурой?.. Совсем забыл, что у вас… свой умвельт.

— А вам интересно? Что там, в моей реальности…

— Очень, — признается Рактер. — Стараюсь гасить этот интерес, потому что, вы же знаете, нельзя быть одновременно магом и риггером. Но, конечно, мне любопытно, как вы видите меня. Да и все остальное.

Шей оживляется:

— О! Вот это самое интересное. Дело в том, что я вас вообще не вижу на этом плане реальности. Вы как темный колодец. Я никогда такого не встречала, даже у других риггеров.

Ну что ж, это объясняет, почему она в свое время не особо удивилась, когда он рассказал ей про отсутствие Сущности.

Значит, эти ее ауры и чакры — это все же не электромагнитные волны или не только они, иначе бы она все же видела вокруг Рактера что-то. Шей видит нечто другое.

Ей, похоже, пришла в голову та же мысль:

— Как будто мы видим какую-то большую реальность, но с разных сторон, да?

— Все по классике. Инь и Ян соединяются в Великом Пределе, — улыбается Рактер. — Ешьте поменьше острого, не пейте пуэр…

Она смеется.

— Мне можно пуэр. Это Гоббет нельзя. И Дункану… Я рада, что вы мне это рассказали. Спасибо. — И после паузы Шей вдруг с неосознаваемым кокетством спрашивает: — А та девушка, с которой вы работали в Берлине… Лаки Страйк… вы рассказывали ей про свой мозг?

— Кое-что — да, — честно говорит Рактер. Вокруг Шей начинает клубиться угрюмо-серое недовольство, сквозь которое сочится рыжий свет ревнивого любопытства — и Рактер догадывается, какой вопрос сейчас вертится у нее на языке, но у нее хватает тактичности не задать его (или, возможно, она слишком боится услышать ответы, которые ей не понравятся). Рактер с усмешкой добавляет: — Но кольцо я ей не дарил.

Шей вдруг сама протягивает руку и сжимает его бледные пальцы своими — смуглыми, мокрыми от дождя.

— Я хочу взять ваше пальто, если предложение еще актуально, — говорит она. — Мне действительно холодно.

Когда они нагоняют остальных, в их переплетенные, почти как Инь и Ян, руки тут же упираются три любопытных взгляда. Какой-то миг Рактер недоумевает: дождь успел смыть кровь с его порезов, рукав рубашки он подкатал — на что они смотрят?.. Потом понимает: прежде они никогда не держались за руки на людях. Да и вообще — не держались. Сегодня это впервые. Но остальным об этом знать необязательно.

Шей улыбается. В глазах озорные искорки — как будто у них есть какой-то общий секрет. Они и пара, и не пара. Может быть, ей сейчас такое положение дел даже кажется чем-то забавным.

Но Рактера почему-то посещает чувство, что теперь, когда проблема вскрылась, их с Шей отношения станут только сложнее.

Они и пара, и не пара. Они ведут долгие, часто неприлично личные разговоры. И по-прежнему стараются не дотрагиваться друг до друга, за исключением касаний рук.

Какое-то время Рактеру и Шей удается поддерживать эти негласно установленные между ними границы.

В первый раз они шатаются во время поцелуя перед лицом Цянь Я, Царицы Тысячи Зубов.

В лице этом, к слову, нет ничего человеческого, и голос грохочет, как повозка, наполненная щебнем, и все же Цянь Я странным образом напоминает гадалку по гексаграммам из того серого дождливого дня.

— Знаешь, люди говорят, Гонконг — большой рынок… — усмехается царица демонов, глядя сверху вниз на Шей. — Как тебе такая сделка, моя остроушка: я получаю этот город, а ты — четырнадцать лет удачи? Например, твой бедный милый глазик, быть может, вылечится.

Все очень плохо. Они ведь не солдаты, команда Шей Сильвермун. За последнее время им случалось бывать дипломатами, шпионами, охранниками, торговцами, актерами, — но в открытом бою с Царицей Тысячи Зубов они продержались недолго. Док-Вагоны закончились, Гоббет пытается залатать свои раны, найдя место с энергетическими потоками — безуспешно, здесь нет нужной магии, а у нее не осталось сил, чтобы ее зачерпнуть; Из0бель и Рэймонд, приемный отец Шей, лежат на земле неподвижно, словно окровавленная груда тряпья, и даже Дункан — самый крепкий из них всех — непонятно, как еще дышит: у него разворочена вся левая половина туловища и рука болтается словно на ниточке.

У Шей все лицо залито кровью, правый глаз заплыл — даже при сканировании непонятно, цел или нет. Да и сам Рактер со стороны тоже, вероятно, выглядит не лучшим образом. Это первый раз за много боев, когда все же пришлось прибегнуть к блокаторам боли.

И они не очень-то помогают.

Рактер отстраненно думает: похоже, что это конец. Но не для него, конечно. Во всяком случае, не полностью. Какая-то часть его личности выживет вместе с Кощеем. Даже самый дурной исход обернется для него интереснейшим экспериментом. Он просто превратится из гусеницы в бабочку: можно будет избавиться от лохмотьев этого тела, перешагнуть за ограничения убогой электрохимии человеческого мозга. Личность — это ведь не тело, не мозг, не умвельт, не Сущность; личность — это воспоминания, информация…

А все-таки кажется, что тот, кто пробудится вместо него, будет кем-то другим.

Обычный человек сказал бы проще: ему сейчас страшно.

Страшно умирать.

Странно, но в глубине души Рактер все еще верит, что они выкарабкаются — и что он останется таким, каким привык себя воспринимать. Выживет, проще говоря. У Шей всегда есть какой-то план. Абсурдный, нелогичный, запутанный, и все же…

“Шей — это Шей. Она все на свете может”.

— Четырнадцать лет удачи, — повторяет Шей медленно. — Это хорошая сделка, да?

Она обводит взглядом остальных, и в конце концов ее взгляд останавливается на Рактере.

Он тихо говорит:

— Хорошая ли? В Гонконге не бывает честных сделок. Если правильно распорядитесь этим временем, сможете изменить мир к лучшему. Но сами знаете, что потеряете, если согласитесь.

Они оба знают: самое малое — она потеряет всех своих близких. Дункан, честь и совесть команды, никогда не согласится на такую сделку. И Рэймонд, хоть он сам и устроил всю эту заваруху, тоже. И как бы Гоббет и Из0бель ни успели привязаться к Шей, они не простят, если она своими руками вложит город, где они родились и выросли, в пасть Царицы Тысячи Зубов. Хорошо, что эти четверо сейчас слишком далеко или без сознания: скорее всего, они возненавидели бы Шей даже просто за то, что она вообще ведет с Цянь Я этот диалог.

Четырнадцать лет, которые начнутся с убийства друзей — так себе удача.

— Но вы… — говорит Шей полувопросительно, глядя Рактеру в лицо. — Вас я не потеряю.

— Меня — нет. Я не тот человек, чтобы вас осуждать. И вы мне важнее Гонконга.

— Четырнадцать лет удачи, — почти шепотом говорит она, — для меня — и для вас…

Цянь Я растягивает всю свою тысячу зубов в улыбке, предвкушая победу.

Рактер утешающе касается рукой волос Шей. Его ладонь вся в крови, липкая, но и волосы Шей слиплись от крови — уже не разобрать, где чья.

— Помните, — вдруг говорит Шей тихо-тихо, — при встрече вы спросили, что значит “именно такой”… А это значит: точь-в-точь как я вас представляла — еще даже не зная вас, не встретив… Я ждала человека, похожего на вас, всю жизнь, каждый день, с самого детства…

Она смотрит на Рактера не отрываясь, в том ее единственном глазе, что не залит сейчас кровью, бушует целый пожар эмоций — и ярче всего среди них бесстрашие, но вовсе не перед смертью и не перед Цянь Я. Эмоции, которые она больше не пытается спрятать или приглушить — Шей теперь в курсе, что Рактер видит все, что с ней происходит, и сейчас ее открытый взгляд — словно распахнутая перед ним душа. Вот, смотри, что я к тебе чувствую, я как раскрытая книга перед тобой.

Это ее бесстрашие, ее смущение, ее желание, власть над Шей, силу которой Рактер только сейчас осознал, на миг ошеломляют его. Затем он делает то единственное, что может сделать в такой ситуации мужчина — наклоняется и целует Шей.

(К горлу подступает тошнота: когда он последний раз целовал женщину, человеческая кожа еще не казалась похожей ему на сырную корку. Кровь на лице Шей и ее раненый глаз Рактера не смущают. Коробит иное: мысль о мерзко-влажных слизистых во рту, о слюне, о том, как отвратительно выглядят синие вены с нижней стороны человеческого языка. Хорошо, что Шей не знает, о чем он думает. Чтобы отключиться от этих ассоциаций, он старается сосредоточить восприятие на волнах от нее как на звуке. Как ни странно, это вовсе не какофония: от Шей исходит хорошая, чистая, хоть и тревожная музыка).

Несмотря на отвращение, он старается сделать все так, чтобы ей понравилось: нежно отодвигает со лба волну волос, проводит пальцами по скуле, стараясь не задеть окровавленный глаз, ненадолго, несильно прижимается губами к губам, легко проводит языком по верхней — у поцелуя вкус крови и отчаяния — и все, и отодвигается; не поцелуй, а только его призрак; видит, что Шей замерла и прикрыла глаза, будто прислушиваясь к своим ощущениям. Через несколько секунд после этого она тихонько вздыхает, точно борясь с самой собой, и почти шепотом говорит:

— Простите. За то, что все-таки не утерпела, как ребенок, призналась, и… Еще простите за то, что сейчас мы все, может быть, умрем.

И — громче, повернувшись к Цянь Я:

— Нет, старая ты карга, не нужна мне твоя удача. Одна добрая женщина вовремя объяснила мне, что нет ни удач, ни неудач. Но у меня есть встречное предложение.

Цянь Я хохочет глухим угрожающим смехом:

— Да что ты можешь мне предложить, малявка?

— Твою жизнь, — говорит Шей, маленькая и храбрая, как Алиса перед лицом Червонной Королевы. — Я знаю, как открыть проход между нашими мирами. Через него сюда придут другие короли Йама, а я знаю, что вы делаете друг с другом. Вы всегда голодны. Не могут в этом мире существовать двое таких, как ты. Кто-то один окажется сильнее.

Потерявшая дар речи Цянь Я нависает над ней каменной глыбой.

— Ты не успеешь, — рычит она, но в ее голосе нет уверенности. Рактер почти физически чувствует исходящие от нее волны ненависти — и отчаяния…

Кто бы мог подумать.

Шей Сильвермун, мусорщица из Сиэтла, играючи справляется с Царицей Тысячи Зубов.

Ну как — играючи… Ни один хирург, ни один знахарь, ни один мастер акупунктуры не может с уверенностью сказать, будет ли ее глаз когда-нибудь снова видеть.

Но все они живы. И Рактер, и Гоббет, и Из0бель, и Дункан, и даже злополучный Рэймонд Блэк, которого на самом деле зовут Эдвард Цанг и который заварил всю эту кашу.

И Гонконг тоже цел.

Шей всегда собирала себя, как пазл, из чужого хлама. О ней действительно сложно сказать что-то определенное: она разная, как океан. Она не стрелок и не декер. Рактер успел своими глазами увидеть, как она притворяется богатой наследницей, специалистом по кибернетике, писательницей, официанткой, шаманкой и врачом — с одинаковой ловкостью. Рактер сказал бы, что она умна — но часто она ведет себя абсурдно и по-детски без всякой цели. Сказал бы, что везуча, если бы ее “везение” не было результатом тщательно продуманного переплетения вероятностей. Сколько с ней ни разговаривай, о ней мало что понятно, кроме одного — Шей Сильвермун в самом деле очень любит жить. И еще — она никогда не перестает удивлять.

История с Цянь Я ясно продемонстрировала и то, и другое.

Шей просто обвела Царицу Тысячи Зубов вокруг пальца — и, похоже, даже не осознает, что совершила нечто экстраординарное. Спасительница Гонконга, Серебряная Луна; Лун Арженте; Луа Прата; Гин-но Цуки; это имя теперь звучит на десятках языков, повторяется миллионами голосов, в ее честь называют новорожденных детей. К счастью, довольно мало людей связывают это имя с реальным обликом девушки в смешной одежде с вороньим гнездом на голове, иначе ее карьере теневого бегуна пришел бы конец.

Сейчас живая легенда Гонконга сидит одна в зале маджонга Добрейшей Чэн над кружкой пива «Асахи». И необязательно видеть мир как абстракции из волн и частиц, чтобы понять, что Шей грустно.

Несколько дней после сражения с Цянь Я она ходила (точнее, в основном лежала, оправляясь от ран) с нашлепкой из бинтов на правом глазу.

— Решили податься в пираты? Одноглазая Шей Сильвер? — поддразнивал ее Рактер. Шей фыркала, хотя уж он-то как никто другой видел, как ей больно и страшно, как не хочется потерять глаз. Интересно, сколько раз за это время — пока надежда на одного, другого, третьего врача снова и снова обманывала ее — Шей вспомнила про обещание Цянь Я вернуть ей зрение и про четырнадцать лет удачи, от которых она отказалась?..

Сейчас глаз немного поджил, но, насколько ему известно, по-прежнему не видит. Сегодня Шей вместо повязки просто зачесала начавшие отрастать кудри на эту сторону лица.

Поймав его взгляд, она — скорее всего, неосознанно — чуть отворачивает голову и встряхивает челкой, пряча изуродованный глаз в тени; такой неловкий, беззащитный жест — будь Рактер в большей степени человеком, сердце бы сжалось.

— Выпьете со мной? — спрашивает она неуверенно.

— Если в этом заведении делают нормальный чай, то с радостью, — отвечает Рактер, останавливаясь возле ее стола.

— Вы рушите все стереотипы о русских.

— А вы — о героях, которые после победы над демоном должны веселиться и пировать с друзьями.

— Друзья… — повторяет Шей с горечью. Ее эмоциональный фон похож на бледно-серое облако, пухнущее дождем, который никак не разразится. — Все на “Дырявой калоше”. Такое чувство, что они теперь… боятся меня.

Рактер молчит — а что тут скажешь?

— Или, во всяком случае, сторонятся, — неуверенно добавляет Шей. — Но, может, я просто в дурном настроении сегодня и сама себя накручиваю…

Она вопросительно смотрит на Рактера.

— Смотрите-ка, у тетушки Чэн на удивление неплохой выбор уишаньских улунов, — замечает он.

— Ну скажите же! — не выдерживает Шей. — Мне ведь не кажется это? Все отдалились от меня. И теперь всегда так будет?

— Чего не знаю, того не знаю. Но, полагаю, всем нужно какое-то время, чтобы переварить факт, что вы… в настолько другой весовой категории.

— Да какой там категории, — Шей сжимает ладонями виски. — Я же ничуть не изменилась. Я совершенно обычная. Я никогда не буду стрелять и драться так, как Дункан, я не такой хороший маг, как Гоббет, и в обращении с техникой мне далеко до вас и Из0бель. Я ведь просто схитрила… Я лишь ходила, расспрашивала людей, искала книги… Мне повезло…

— Шей, вы одолели Царицу Тысячи Зубов. Вполне верю, что вам сейчас очень хочется снова поверить, что вы такая же, как все. Но это не так. Сила — одинокое чувство.

Шей подавленно молчит. Рактер интересуется:

— Если бы Цянь Я сейчас снова спросила, чего вы хотите — четырнадцать лет удачи или спасти всех, — что бы вы выбрали?

— Спасти, — быстро отвечает Шей.

— Несмотря на то, что вы получили лишь отчуждение вместо благодарности?

— Это неважно. Потому что есть вещи, которые… ну, просто правильные.

Но губы у нее дрожат.

Вдруг она резко вскидывает голову — из-под прядей волос наконец показывается едва зарубцевавшийся глаз (ярко-розовые на смуглой коже шрамы, неподвижный зрачок, расширившийся, как под экстази), — смотрит ему в лицо прямым напряженным взглядом:

— Вы тоже теперь меня боитесь?

Голос — как струна; что она пытается разглядеть в его лице — страх, отвращение?.. Видно, она уже успела позабыть про “цветомузыку с рентгеном”, если считает, что для него в ее облике что-то серьезно поменялось из-за изуродованного глаза.

Но сам вопрос непростой, и Рактер какое-то время размышляет, насколько честно стоит ответить.

— Думаю, вернее всего будет сказать, что я с момента встречи знал, что в вас есть нечто особенное и что вы можете быть очень опасны.

Он говорит это почти холодно, но одновременно с этим касается ее волос, зная, что ласковость жеста немного смягчит серьезность слов: отводит ее челку за ухо, полностью открыв лицо — глаз.

— Не смотрите, — почти шепотом говорит она. — Это выглядит ужасно.

Как всегда, полна эмоций и противоречий.

— Разве? — спрашивает он, оперевшись щекой на руку и улыбаясь. — Я вижу такую же прекрасную девушку, как и раньше.

Рактер почти уверен, что она вспомнила тот момент перед Цянь Я — как он поцеловал ее, и как она замерла в его руках, словно обратилась в стекло и была готова разлететься на тысячу осколков.

Она смущается еще больше.

— Я думала над вашим вопросом насчет… — она нервно нажимает пальцем на кончик носа, но все же бесстрашно договаривает: — …секса. Насчет того, чего я хочу…

— И как?

— Я по-прежнему не знаю. Сначала… я хочу рассказать вам кое-что о себе. О своем прошлом. Если вы не против.

Рактер молча кивает.

— Кое-что личное и… не очень приятное.

Она делает еще одну паузу, словно ожидая какого-то ответа. Он снова кивает. Шей пытается улыбнуться, но ее голос слегка дрожит:

— Помните мои правила устриц? Знаете, я когда-то всерьез обдумывала, стоит ли спать с Дунканом…

Объяснения Шей похожи на клубочек Бабы-Яги из русских сказок — пытаться следовать за нитью, прихотливо петляющей среди деревьев, далеко не то же, что идти по прямому шоссе.

— Хм… Я должен ревновать? Или что?

— Нет. Кстати, Дункан — гей, но тогда я этого не знала. Подождите, я рассказываю. Я тогда как раз стала… очень красивой старшеклассницей, — ее губы изгибаются в горькой усмешке. — У которой не было ни гроша за душой, и не было ни мозгов, ни талантов, ни смелости, чтобы заработать на жизнь как-то иначе, чем… — Она резко вздыхает сквозь стиснутые зубы. — Ну вы поняли. Я продавала себя. Наверное, вы уже давно догадались, да?..

— Я мог лишь предполагать.

— В общем, я не была уверена, что смогу выжить без Дункана, и мне казалось, что я навсегда привяжу его к себе, если начну с ним спать. Девушки часто так думают про мужчин. Сразу скажу, что это не потребовалось: меня он всегда любил как сестру. Но суть не в этом. Я была готова с ним спать, потому что знала, что это безопасно — я бы никогда не влюбилась в Дункана. Мне всегда казалось, что влюбиться — это, знаете, как… Как ножом по горлу. Вжик — и все, и ты себе не хозяйка. Понимаете? Впрочем, я знаю, что не понимаете, поэтому и рассказываю вам это… Каждый раз, ложась с кем-то в постель, я…

Она прикрывает лицо рукой. Глухим голосом добавляет:

— Хотя какая постель — обычно это была машина или туалет…

Рактер касается другой ее руки, лежащей на столе:

— Необязательно рассказывать, если не хотите.

Пальцы Шей дрожат, но под его прикосновением постепенно расслабляются. Уже более спокойным тоном она говорит:

— Каждый раз, когда приходилось с кем-то переспать, я примеривалась, насколько это безопасно. Не только в плане угрозы для жизни, но и… в плане чувств. Но ни Дункан, ни те, с кем мне в самом деле приходилось спать — они не… Это были совсем не те люди, в которых можно влюбиться. Гопники, наркоторговцы, старые дрочилы, месяцами не стирающие одежду, ищущие приключений мальчики-мажоры…

Рактер кивает. Что за категории людей готовы переспать с малолетней нищей проституткой, он в целом представляет.

— Ясно. Не спать с тем, в кого можно влюбиться. Правило вполне в вашем духе.

Шей смотрит в сторону, избегая встречаться с ним взглядом, но продолжает говорить, хотя рассказ явно дается ей с трудом:

— Ну и… Я явно в вас влюблена, и вы это знаете. Вы тот, кого этот запрет должен касаться в первую очередь. Но… Сейчас все иначе. Вы меня поцеловали, и это было… так хорошо… не знаю… страшно… ни на что не похоже, — говорит она сердито.

Она снова прикрывает лицо руками, но внимательно следит за его реакцией сквозь пальцы.

Она выглядит неуверенной. Возможно, она хочет, чтобы он переубедил ее.

— Шей, я должен задать довольно бестактный вопрос. — Шей напрягается, но кивает. — Вы вообще когда-нибудь получали удовольствие от близости?

Шей вспыхивает, но похоже, понимает смысл вопроса.

— Д… да. Иногда. Но…

Она замолкает, в ее ЭМ-волнах — полосы стыда и вины. Тени тех чувств, которыми для нее всегда сопровождалось это удовольствие — если его вообще можно так назвать. Когда ты вроде бы должна ненавидеть человека, с которым спишь, но тело раз за разом тебя предает.

— …Обычно, если я под крэмом или много выпью, мне с этим проще, — подытоживает она.

Проще представить, что есть лишь удовольствие, а прицепа вины и стыда нет? проще забыться и не чувствовать вообще ничего? — гадает Рактер.

К черту, он не психолог. Зачем ему все это?

Затем, что его все еще манят замки и сейфы.

Ему приходит в голову: может быть, ее тайна — то, что делает ее такой особенной — это пережитая ей боль и унижения? Да, но не только они…

И тут все кусочки головоломки встают на место — он будто слышит щелчок.

То, что позволило Шей пережить все это и выстоять — вот что спрятано в этом сейфе. Сила.

Та же сила, что помогла одолеть Цянь Я.

Сила, которая ему нужна.

“Свойство силы — перетекать из одного сосуда в другой, подобно океану, когда меняется баланс…”.

— Шей, вы невероятно дороги мне… наши разговоры, время, которое мы проводим вместе…

Она кивает:

— Да, и вы мне… Вы, по правде, единственный человек, которому я про это рассказала.

— …И после вашего рассказа я беру свое предложение назад. Теперь я понял, что это было очень грубо и жестоко — предлагать вам секс. Давайте останемся просто друзьями.

— Что?..

Всплеск удивления. Шей явно рассчитывала услышать от Рактера не это. Думала, что он будет настаивать, давить, переубеждать.

Но пожалуй, в ее жизни и так было слишком много мужчин, которые настаивали на сексе. Если даже человек, у которого ниже пояса только сталь, пластик и киберкожа, начнет к ней приставать, это будет попросту комично.

Тем не менее, возможно, она немного надеялась на это. Рактер внимательно наблюдает за ее эмоциями: к изумлению Шей начинает примешиваться обида и злость. Ведь теперь действительно можно сказать, что он ее отшил. И в то же время он видит среди разноцветья ее чувств некое облегчение. Странная смесь, но именно ее он и ожидал увидеть.

И Рактер продолжает, стараясь говорить как можно проникновенней:

— Друг мой, я не знаю, останутся ли отношения между нами прежними, если мы… Весь ваш сексуальный опыт — это сплошная травма, извините за прямоту. Если мы станем любовниками, боюсь, что после пережитых вами ужасных вещей вы можете попросту возненавидеть меня. А это последнее, чего мне хотелось бы. Я очень боюсь вас потерять, Шей.

Она внимательно слушает его, и кипение возмущения в ее ЭМ-спектре постепенно стихает. Она немного потеряна, но успокоилась. Ей нравятся его слова. Звучит весьма разумно, да, Шей? Внушает доверие?

— …Поэтому я предлагаю притвориться, что всех этих разговоров между нами не было. Вообще. Давайте забудем и о том поцелуе, и о… ваших чувствах. Ведь наши с вами отношения выше этой заурядной игры гормонов, я надеюсь? Постепенно вы выбросите этот каприз из головы.

На холодной родине Рактера было в ходу прекрасное выражение: чушь собачья. Рактер вполне отдает себе отчет в том, что всё, что он сейчас говорит, — это она.

— …Знаю, будет трудно, но давайте попробуем. Я ни в коем случае не хочу увеличить дистанцию между нами: я ничем так не дорожу, как вашим доверием — тем, что вы решаетесь рассказать мне то, чем больше ни с кем не делитесь. Предлагаю лишь не обсуждать подобные скользкие темы, не флиртовать — помните, вы сами про это говорили, и мне теперь это кажется очень разумным. Думаю, для вашего душевного спокойствия так будет лучше всего.

Смешно. Любой их диалог — сплошной флирт. Все их беседы так или иначе сворачивают к чувствам или к сексу. Как вообще вышло, что девушка, никогда не позволявшая себе влюбиться, и мужчина, который давно потерял интерес к этой сфере жизни, с первой встречи только об этом и говорят?

Если с помощью какого-то волшебства из их отношений и удалось бы изъять все это, они не станут просто друзьями. Они могли бы разве что разойтись навсегда и стать друг для друга чужими, но вряд ли Шей одобрит этот вариант.

Словом, чушь собачья как она есть.

Однако Шей кивает. Она тронута.

— …И еще, как друг, я советую вам сойтись с кем-то. С кем-то, кто захочет сделать вам хорошо. Вы молодая женщина с определенными потребностями. Возможно, вы удивитесь, на что может быть похож секс, если партнер стремится дать, а не взять. — На секунду Рактер дает обозначиться той самой улыбке, про которую Шей сказала, что так выглядит человек, который намерен пережить конец света. Сдержанная, довольная, немного хищная полуулыбка. Улыбка, которая… будит фантазию. Но он тут же стирает ее с лица и снова напускает на себя участливый вид: — Но я не хочу быть этим человеком, я уже объяснил почему — если что-то пойдет не так, вы меня возненавидите.

Вообще-то он как раз недавно понял, что хочет быть этим кем-то. Потому что это часть пути к тому, что спрятано в ее сейфе. Но идеально подобрать код, чтобы замок расщёлкнулся сам — это совсем не то же, что нетерпеливо расковыривать его отмычками. Торопиться тут точно не стоит.

— Разве такое бывает? — тихо говорит Шей. Недоверчиво качает головой. — Когда человек стремится сделать хорошо не себе, а другому… Что-то не верится.

— Ну, в Гонконге действительно редко кто что-то даёт за просто так, — усмехается Рактер.

Шей не отвечает на привычную шутку, молчит, смотрит невидящим взглядом куда-то в пространство. От нее плещет горечью. Рактер готов поклясться, что знает, о чем она думает: люди таковы не только в Гонконге. Остальной мир ничем не лучше.

— Спасибо, что сказали мне это. Ваши слова в каком-то смысле… вернули мне опору, — наконец произносит она. — Да. Давайте так и поступим. Останемся друзьями и закроем эту тему. Это будет правильно.

После недолгого молчания добавляет совсем тихо:

— После разговора с Царицей Тысячи Зубов я стала похожа на шаткий забор. И не знаю, что виновато больше — слова Цянь Я или ваш… тот… то, что мы договорились больше не упоминать. Не знаю, как объяснить. Четырнадцать лет удачи… Кажется, это было так просто — протянуть руку и взять. Это не должно быть так просто, меня это бесит. В таких сделках всегда есть какой-то подвох. И кажется, он в том, что если я соглашусь, это буду уже не я.

— Забор? А это еще что значит?

— Ну, это когда кажется, что все, во что я привыкла верить, так нетвердо, что эту веру может свалить любой порыв ветра. Как забор столетнего фермера. У вас такого не случается?.. Когда я перестаю понимать, кто я такая. Когда вовсе не уверена, тот ли я человек, которым хочу быть… И действительно ли хочу. Или это другие хотят, чтобы я была таким человеком… и даже… даже не благодарны за это… — Ее голос угасает и в конце концов превращается в шепот. — Шаткий забор… Это когда я не могу избавиться от мысли, что люди, о которых я зачем-то пытаюсь заботиться — случайные встречные, которых просто прибило ко мне течением, которых я вовсе не выбирала… чужаки, которые ничерта обо мне не знают и не хотят знать, и которые мне самой вовсе не нужны, не интересны, не нравятся… Которым нечего мне дать — а я ничего не хочу давать им… А себе самой я тем более не нужна. И тогда во всем этом уж точно нет никакого смысла. Стоит ли вообще такая жизнь того, чтобы…

Она проводит рукой по лбу, точно в полусне. Затем встряхивает головой, точно сбрасывая наваждение.

— Нет, нет… Не слушайте меня. Все это блажь. Главное — что Гонконг цел, и все живы…

— Да уж. Такое только в кино бывает. Мы одержали победу над злом и спасли мир. — Рактер шутливо чокается своей чайной пиалой со стеклянной кружкой с пивом Шей.

Она смеется, отхлебывает пиво, затем приподнимает кружку, разглядывая закатные лучи солнца сквозь жидкость и стекло.

— Смотрите, как здорово, — говорит она.

В ее ЭМ-волнах уже нет ни следа недовольства, гнева или разочарования. Только радость.

— Да, красивый свет. Золотой час фотографов.

— В мире столько удивительного. Даже такие вот маленькие вещи. Иногда замечу что-нибудь такое — и думаю, что мне никогда не надоест жить. Все-таки в жизни столько радости. Просто ощущать себя живой. Каждый шаг, каждый вздох… Жизнь никогда не утратит смысл. А чертова Цянь Я чуть не отняла всё это.

Рактер любуется золотым нимбом, которым окружает Шей уходящее солнце. Ему вдруг открывается еще один маленький кусочек ее тайны: он понимает, что его гипнотизирует в Шей нечто нечеловеческое. Не в том смысле, что она эльфийка. Её кровь лишь отчасти объясняет странное ощущение, остающееся от Шей Сильвермун.

На ней сейчас, как всегда, очень много одежды для теплого Гонконга — одна рубашка поверх другой, куртка, накидка с мехом — словно она купила на барахолке целую гору тряпья, не смогла выбрать самое красивое и решила надеть все сразу. Ноги, наоборот, почти голые, в мурашках и каплях воды (снаружи на улице, как почти всегда в Гонконге, льет дождь).

Так могло бы одеваться какое-то иное существо, похожее на человека лишь внешне, которое обычно существует в виде, скажем, гиперкуба в шестнадцати измерениях, но зачем-то подчиняется законам физического тела — людям положено носить одежду — со снисходительностью взрослого, который согласился поиграть с детьми в забавную игру.

И движения у нее такие же — резкие, порой неожиданные, являющие собой странную смесь грации и неуклюжести. Может быть, именно так двигаются драконы, но Рактер ни разу не видел вживую никого из них, даже Лофвира.

Фейри и железо — так она сказала.

Слово «фейри» действительно ей подходит: Шей Сильвермун — совершенно точно не королева эльфов из фэнтези-романов, скорее уж он готов поверить, что она из рода тех диких, озорных, жестоких, непредсказуемых и эгоистичных существ, которых в стародавние времена называли Добрым Народцем, чтобы не накликать несчастье, пытались умилостивить молоком и хлебом, винили в краже младенцев и прочих бедах. И правильно, наверное, винили.

Рактер не удивился бы, если бы она, как эти фейри в сказках, боялась железа, но именно в тот момент, когда ему приходит в голову эта мысль, Шей Сильвермун поглаживает Кощея, причем так естественно, как будто это домашний питомец… нет, хуже того — как будто это что-то, что принадлежит ей.

“Это как ножом по горлу, вжик — и все, и ты себе не хозяйка”.

Отойди, — посылает он импульс своему дрону, но Кощей словно не слышит его, продолжая нежиться под руками Шей.

Кажется, именно в этот момент Рактер впервые чувствует то, что обычные люди назвали бы беспокойством. Непривычный и непонятный разлад колет его, словно иголка в сердце. (Большая часть его тела — из стали, но у него все еще есть сердце).

Шей, словно почувствовав этот укол, вскидывает на него глаза.

— О чем вы думаете? — спрашивает она.

Он думает вот о чем: о своем детстве, и о Пятом Мире, кусочек которого успел застать, и о том, что после Пробуждения в глазах людей стало еще больше скуки, чем прежде. Прежде люди мечтали об эльфах, драконах и единорогах, как о видении Рая, как о чем-то невозможном, прекрасном, увиденном во сне и полузабытом — а теперь драконы руководят корпорациями и ведут ток-шоу. Когда человечеству были дарованы чудеса, оно окончательно потеряло способность замечать чудесное.

Но Шей словно из тех времен, когда магия была магией. В ней есть нечто особенное, что-то необъяснимое, сродни неопалимой купине или расступившимся перед целым народом водам моря. Что-то, чего он так и не нашел тогда, в детстве, среди дымящихся потрохов той курицы — среди мотков тонких сизых кишок, и костей, и жира, и испачканных в слизи и крови перьев.

Нечто сияющее.

— О магии, друг мой, — наконец отвечает Рактер. — О магии.

Сказав Шей, что его не интересуют факты, которые показались бы ей возмутительно личными, Рактер немного покривил душой.

Например, он с большим интересом слушает и наблюдает разговор Шей с ее приемным отцом Рэймондом, настоящее имя которого — Эдвард Цанг. Что несложно, так как с камерами в каюте Шей все в порядке.

Шей роется в своих вещах. Старый китаец сидит на койке напротив той, на которой спит Шей, и мнет в руках одеяло. Вид у него сконфуженный, как и положено человеку, наломавшему дров такого размера.

— Ты уверена… что я тебе тут не помешаю? — спрашивает он.

— Все нормально, Рэймонд. Все равно мне пока неохота ночевать в этой каюте. Слишком много кошмаров я тут видела. — Ее смех фальшивый, как брендовая одежда на рынках Монг Кока. — Думаю, ближайшую пару ночей я проведу в каком-нибудь баре или клубе. Может, в Ван Чай… Огни стробоскопов, громкая музыка, какие-нибудь не очень страшненькие незнакомцы, море соджу и крэма — и никаких снов про выпадающие зубы.

— “Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя…” — произносит вдруг Рэймонд. Шей удивленно вскидывает голову:

— Что?..

— Из “Песни песней”.

— Если хочешь назвать меня обторчавшейся шлюхой, можно без экивоков. А цитату я узнала, спасибо, — говорит Шей неприятным голосом.

— Ну да, ты же у нас учёная… Я могу подсказать пару таких мест. С громкой музыкой, с крэмом… — говорит Рэймонд с непонятной, какой-то горькой интонацией.

— Да тех клубов, в которых ты зависал по молодости, уже небось давным-давно не существует, — смеется Шей.

— Они просто носят другие имена. Места, где те, кому больно, стараются забыться, а другие тянут из них силу, как вампиры, никуда не делись. Они пребудут и через сотню лет, и через двести, и даже когда Шестому Миру придет конец и наступит новая эпоха.

Шей перестает ходить по комнате, останавливается напротив Рэймонда.

— Твои постулаты слишком непоследовательны для отцовских наставлений…

В ее насмешливом голосе уже нет злости, но у Рэймонда Блэка становится такое лицо, будто она дала ему пощечину.

— Шей, — говорит он глухим голосом, — мы с тобой всегда обтекали все острые углы, как вода, но сейчас давай поговорим начистоту. Зачем я тебе? Эдвард Цанг мёртв. У меня теперь нет ни денег, ни власти, ни имени. Я просто бесполезный старик.

— Эдвард Цанг, может, и мертв, зато Рэймонд Блэк еще жив.

— Даже зная, что я сделал, ты спасла меня от Цянь Я…

— Я не спасала тебя, — прерывает его Шей. — Я просто… спасла всех.

— …Даже зная, что заставило меня заботиться о тебе и твоем брате, — упрямо продолжает Рэймонд, — ты не плюнула мне в лицо, а позвала к себе на этот корабль, на эту свою… “Калошу”… Почему?

Шей скрещивает руки на груди и обхватывает ладонями плечи, будто ей холодно.

— Рэймонд… Я же не Дункан. Это он верит, что любовь и забота просто сваливаются с неба, как подарок. Я всегда догадывалась, что ты заботишься о нас… даже не знаю, можно ли тут сказать «не бескорыстно»?

— Полагаю, лучше всего сказать как есть: заботой о вас я просто пытался заглушить вой своих демонов, — говорит Рэймонд, не отводя глаза.

— Так или иначе, даже не зная о Коулуне, Цянь Я и машине удачи, я догадывалась, что у тебя свои причины. Но, знаешь, это неважно. Что бы тобой ни двигало, ты был хорошим отцом. Если бы не ты, я бы давно уже лежала мертвая в канаве, или спилась и сторчалась, или воровала грошовые часы и торговала пиздой.

— Я просто научил тебя, что мозги можно продать дороже, чем пизду, — говорит Рэймонд с какой-то горечью.

— Думаю, и в том и в другом случае все зависит сугубо от покупателя, — говорит Шей с мрачной усмешкой. Рэймонд Блэк хмыкает и кивает:

— По крайней мере, ты научилась не продешевлять.

— Вот видишь? Мы с тобой всегда говорили на одном языке. Даже странно, что я не твоя родная дочь, — ухмыляется Шей. Ее смех снова напоминает поддельные туфли с ошибкой в названии бренда.

— Нет, Шей, это неправда… Знаешь, — говорит Рэймонд и словно сам удивляется своим словам, — ты непохожа на меня хотя бы потому, что я никогда не отважился бы бросить вызов Царице Тысячи Зубов. И я бы был горд, если бы ты действительно была моей дочерью.

— Да хватит уже. Ни к чему эта лирика. Если ты пытаешься извиниться за то, что ты меня не любил, не нужно. Я никогда и не просила твоей любви. Тем не менее, я тебе задолжала, и теперь возвращаю долг.

Рэймонд Блэк молчит, и вид у него еще более прибитый, чем в начале разговора.

— Я все же… не хотел бы… стеснять тебя, — наконец говорит он, глядя в сторону. — Думаю, мне было бы лучше жить… в каюте Дункана. Может быть, ты поговоришь с ним? Меня он не хочет видеть. Он, кажется, очень зол.

— Нет, Рэймонд, — говорит Шей с каким-то веселым отчаянием. — С Дунканом я говорить не буду. Если ты хочешь с ним помириться, сделай это сам, будь добр. Будет непросто. Он очень любил тебя, и для него узнать, что твоя забота была неискренней, было настоящим предательством. Но если ты постараешься, он простит. Ты же знаешь его.

Рэймонд улыбается с глубокой затаенной нежностью.

— Да. Дункан отходит так же быстро, как вспыхивает. Он добрый.

— И тебе не придется извиняться перед ним за фальшивую любовь, — как-то отстраненно говорит она, — потому что к нему ты действительно привязался, хоть вы и постоянно цапались. Не возражай, не надо. Ты любил Дункана, потому что он был не таким, как мы с тобой: добрым, и храбрым, и честным, и пылким… и не обходил острые углы. Поэтому помирись с ним, пожалуйста, вам обоим это нужно. Тебе необязательно делать это прямо сейчас. Как я уже сказала, я собираюсь в клуб, так что этой ночью каюта в твоем распоряжении…

Шей на прощание машет рукой и выходит, оставляя Рэймонда в одиночестве.

Тот сидит на койке ссутулившись и выглядит очень старым.

Шей оделась так, словно и в самом деле собралась куда-то — на ней платье, хотя не то чтобы какое-то особенно модное или нарядное — простое белое атласное платье на бретельках, мягко светящееся в полумраке коридоров, — но, покинув свою каюту, она не направляется к выходу из «Дырявой калоши». Сначала она идет в комнату с компьютером — конференц-зал, она же столовая. Усаживается перед монитором, клацает по клавишам, проверяя почту, потом подпирает голову ладонями, словно у нее болят глаза или голова, и просто сидит какое-то время неподвижно.

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя; искала я его и не нашла его…

Потом встает, подходит к лестнице, которая ведет в трюм и мастерскую Рактера, и начинает спускаться. На полдороге — на небольшой металлической площадке между палубами — останавливается, словно в нерешительности. Рактер с интересом ждет, что она будет делать, но проходит несколько минут, а Шей стоит все там же, не двигаясь, прислонившись голой смуглой спиной к стене.

Наконец он открывает переборку, ведущую в его мастерскую, и, глядя на Шей снизу вверх, интересуется:

— Вы чего-то хотели, дорогой друг?

— Ага, — говорит Шей с мрачным удовлетворением. — Я так и знала. Вы шпионите за мной. Вы как Большой Брат.

— Мне казалось, мы уже прояснили этот вопрос, — разводит он руками. — Когда в следующий раз запланируете какой-то личный разговор, заранее попросите меня отключить всю электронику в трюме, которая настроена на мою нервную систему.

— Я это учту, — говорит она, постаравшись вложить в голос побольше яда.

— И, предполагаю, вы ошиблись дверью, потому что у меня не завалялось ни стробоскопа с разноцветными огоньками, ни крэма, ни даже, как ни удивительно, водки.

— Вы просто ужасный человек, — в сердцах говорит Шей. — Я… мм… Вообще-то сначала я и правда собиралась куда-нибудь сходить выпить. Но потом передумала. Можно мне просто посидеть в вашей мастерской и посмотреть, как вы работаете? Простите. Это очень глупо. Но я не буду вам мешать.

— Я хоть раз запрещал вам находиться в моей мастерской?..

Рактер подает ей руку в рабочей перчатке, и она спускается в трюм. Садится прямо на пол у стены, обняв руками колени. Кощей выходит из темноты, постукивая конечностями о пол, и, толкнув Шей под локоть, будто пес, устраивается рядом.

— Если вам не хочется спать в одной каюте с вашим приемным отцом, у меня в кладовой, вон там за переборкой, есть футон и достаточно места. Если вас не смущает гудение машин, — предлагает он, сжалившись над ней. Но Шей отрицательно качает головой. Возясь с чертежами и инструментами, Рактер одновременно фиксирует постепенно замедляющийся пульс своей гостьи — когда она спускалась сюда, была взвинчена донельзя, но теперь успокоилась. Похоже, ей в самом деле нравится просто тут сидеть; нежно положив одну руку на «голову» Кощея, она молча и, кажется, с интересом наблюдает за работой Рактера.

— Что вы делаете?

— Дорабатываю генераторы нервного отклика.

— Для человека, лишенного эмоций, вы, кажется, чересчур ими озабочены, — проницательно замечает она.

— Зависит от того, что называть эмоциями, — говорит он, надвинув на глаза защитную маску, чтобы спаять вручную две детали. — Большинство их имеют вполне простую природу. Страх происходит из базовой потребности в безопасности. Любопытство — из желания повысить уровень комфорта своей жизни. Тому же служит и дружба и другие социальные контакты. И все это мне знакомо. Так что нельзя сказать, что у меня нет эмоций, я просто очень тщательно их анализирую.

— А что скажете про более сложные чувства? Скорбь? Стыд?.. Ладно, их тоже можно объяснить с точки зрения эволюции, — обрывает Шей сама себя. — А вот радость? Как насчет радости?

Рактер отвечает правду:

— Не знаю. Я говорил об этом с одним из психиатров. Еще давно, в детстве. Вместе мы пришли к выводу, что нет никакой объективной меры радости: можно измерить уровень серотонина, и все же нельзя залезть в голову к другому человеку и сравнить то, что чувствует он, с тем, что испытываешь ты. Поэтому надо просто довольствоваться тем, что есть.

— Дурак какой-то ваш психиатр, вот честно. Радость всегда узнаешь, — возражает Шей, и у нее такое странное лицо в этот момент — Рактер не сразу осознает, что впервые видит на нем тень жалости. — Стало быть, все же вам чего-то не хватает…

— Вы уже шутили на эту тему. Души.

— Да, точно. Знаете все эти истории про то, как кто-то продал душу? Может быть, ее можно и купить? — подмигивает Шей. — Из этого вышла бы хорошая сказка — купить душу… Хотя нет. Мне кажется, душу можно только отдать добровольно. Подарить.

— Подарить — это уж точно не про Гонконг, — улыбается Рактер. — Тут души режут на ходу, как подметки.

Смеются.

— Я не сильно мешаю? Может, я могла бы как-нибудь… — “Помочь” она не договаривает, сама поняв, насколько глупо это прозвучит. — Как-то порадовать вас? Хотя бы заварить вам чаю? Я знаю, какой вы любите.

Неизвестно, осознает она это или нет, но Шей пришла за поддержкой и участием, и при этом ей, как и всякому гордому человеку, неприятно выглядеть жалкой. Она хочет быть нужной. Но не возьмет в толк, чем могла бы пригодиться ему.

“А вы сами хотели бы что-нибудь взять у меня? Или у вас и так все есть?..”

— Или приготовить какую-нибудь еду, — говорит она беспомощно.

Рактер готов отказаться, но в последний момент передумывает.

— Вообще-то я действительно голоден. Да и вы сами, наверное, хотите есть…

— Да, — признается она. — Очень хочу.

— Знаете что… Я не откажусь от чая. Сделайте. А насчет еды — предлагаю поужинать в Шам Шуй По чуть-чуть попозже. Я скоро освобожусь.

Закончив то, что требовалось закончить как можно скорее, и взглянув на часы — это один из привычных человеческих жестов, которые должны успокаивать собеседника, сам он благодаря электронике и без часов знает, что с момента ее прихода прошло сорок минут — он откладывает инструменты в сторону, поворачивается к Шей и предлагает:

— Мне нужно купить там, в Шам Шуй По, кое-какие детали. И я знаю рядом кафе с неплохими димсамами. Полагаю, там даже есть соджу или другая выпивка. Хотите туда?

— На Аплиу-стрит, да? — оживляется Шей. — Хозяйкой там крошечная горбатая кореянка, которой лет сто. Там не готовят ничего, кроме димсамов. Хочу!

Вечер проходит вполне хорошо: Рактер находит на рынке Шам Шуй По почти всю электронику, которая ему нужна, кроме пары по-настоящему редких деталей, насчет которых изначально было понятно, что их лучше искать в Сети.

Шей долго кружит вокруг кибердеков, наконец с сомнением спрашивает у Рактера:

— Что тут самое лучшее? Вот этот… “Хайлендер”?

— Полагаю, Из0бель сказала бы, что да. Но с вашей манерой декинга я бы посоветовал десятый “Новатек”.

— А что не так с моей манерой? — настороженно спрашивает она. Ох уж этот ее вечный страх насмешек.

— Все с ней так. Вы стали декером не хуже Из0бель, но действуете в совершенно ином стиле.

Это не лесть; с тех дней, когда Шей взяла в руки свой первый дек, простенький “Ренраку”, очень многое успело измениться. Она задумчиво кивает — видимо, вспоминая моменты, когда они с Из0бель работали вместе, и запоздало осознавая, что способна на все то же, на что и гномка. И на гораздо большее — благодаря смелости, нешаблонности мышления, загадочному своему везению, в конце концов…

“Я ведь совершенно обычная. Я никогда не буду стрелять и драться так, как Дункан, я не такой хороший маг, как Гоббет, и мне далеко до Из0бель. Мне просто повезло…” — вспоминается ему.

И другое: “Я тогда как раз стала красивой старшеклассницей, у которой не было ни мозгов, ни талантов, ни смелости…”

Старый китаец упаковывает “Новатек”. Усмехнувшись, говорит на путунхуа:

— Нашел наконец подругу по себе?

— Это не то, чем кажется, — отвечает Рактер.

— Ну-ну. Говори что хочешь, а даже кто-то вроде тебя не может вечно быть один. Вы красивая пара.

После этого они идут есть димсамы. Шей, макая их в соевый соус, каким-то образом ухитряется живо болтать с хозяйкой-кореянкой, которая чередует ломаный кантонский с таким же косноязычным английским. Как ни странно, Шей не пьет ничего, кроме воды и сойкофе.

Когда кореянка намекает, что пора закругляться — время уже далеко за полночь — Рактер берет Шей под руку и вместо того, чтобы спуститься в метро, сворачивает с основных проспектов в узкие темные проулки, двигаясь на юго-восток, — Шей, как он и думал, прежде не бывала в этих местах, и любопытно крутит головой по сторонам.

— Куда вы меня ведете?

— Ну, возможно, я собираюсь найти какой-нибудь особенно темный и безлюдный двор и убить вас, — сообщает Рактер загробным голосом, — а затем разрезать тело на части, заспиртовать вашу милую голову и внимательно изучить мозг, чтобы сделать на его основе искусственный интеллект, который будет развлекать меня беседами в одинокие вечера.

(Не то чтобы он в самом деле об этом никогда не думал…).

— Идет, — довольно равнодушно говорит Шей, следуя за ним.

Уже поздно, и дремлющий район в самом деле на удивление темен и безлюден для города, который почти никогда не спит, — тишину нарушают лишь стрекот цикад, их с Шей шаги и постукивание стальных конечностей Кощея о брусчатку. Пахнет как всегда ночью в Гонконге: дождем — здесь почти всегда пахнет дождем, — мокрой листвой и землей, лавками народной медицины с горькими и пряными травяными настоями, какой-то едой — жареной рыбой, специями и прогорклым маслом.

Потом в это созвучие привычных запахов начинает вплетаться ниточка другого аромата — они приближаются к цветочному рынку. Днем запах цветов здесь такой сильный, что начинает кружиться голова. Но ночью рынок не работает, и здесь остается лишь малая часть того, что продают днем, — то, что упало на землю, помялось, сломалось или просто было забыто; ручеек цветочного запаха тонкий и нежный, и все же достаточно ясный, чтобы можно было различить отдельные ноты. В темноте цветы слегка светятся под их ногами, словно звезды. Они идут по ломкому ковру из камелий и плюмерий, паучьих лилий и хищных мухоловок, благородных пионов и роскошных орхидей, фиолетовых гроздей глицинии и пышных рододендронов.

— Как красиво! — Шей смеется — и Рактер уже достаточно хорошо успел узнать ее, чтобы узнать редкий, искренний смех, в котором нет привычных иронии или горечи.

Она останавливается и что-то шепчет, Рактер не может разобрать слов, но видит, как она свободной рукой чертит что-то в воздухе, — от второй ее руки, которую он держит в своей, при этом исходит словно бы электрическое покалывание, от которого его вдруг прошивает удовольствием; нет, не удовольствием — радостью; еще ни разу он не видел магию так близко и, уж конечно, не имел возможности испытать, как она ощущается, — а вот как, оказывается: не эйфория как от крэма, пустая, бессмысленная, данная взаймы, а подлинная радость, острее и чище, будто разряды попадают прямо в серотониновые рецепторы; как будто его тело совсем ничего не весит, как будто он не чувствует ничего из того, от восприятия чего не мог отключиться никогда — ни мяса на своих костях, ни движения медицинских нанороботов в своей крови, подлатывающих раны, убирающих воспаления, восстанавливающих разрушающиеся теломеры в ДНК; как будто в мире нет ничего беспрерывно умирающего и гниющего, а есть только мысль, только свет.

Затем его волосы и полы черного пальто раздувает порыв теплого ветра. Ветер подхватывает с земли цветы, они вихрем кружатся вокруг них — главным образом вокруг Шей, конечно, — и он видит, что белое платье Шей как будто мягко светится изнутри. И цветы тоже светятся — призрачным потусторонним сиянием.

Шей, смеясь, поднимает их соединенные руки, делает шаг вперед, затем шаг вбок — Рактер следует за ней, повторяя их. Узнав движения вальса, кладет свою вторую руку ей на спину — между лопаток, прямо напротив сердца. Раз-два-три, раз-два-три; они делают несколько оборотов по ковру из цветов. Подол ее платья плывет по воздуху, словно в невесомости. Хрупкие, словно сделанные из хрусталя или серебра лепестки кружатся вокруг их голов и плеч, словно крупные снежинки, запутываются в шапке черных кудрей Шей, льнут к ее смуглой коже.

Их взгляды встречаются, и один долгий, долгий миг она смотрит на него так странно — интересно, что она видит?

Вообще-то он знает: она видит cедого мужчину в черном пальто, который улыбается так, будто знает, когда настанет конец света, именно такого, который снился ей во всех самых сладких и темных, как патока, снах еще в детстве — еще когда Рэймонд Блэк не втемяшил ей в голову, что все в мире продается и покупается, еще когда верилось, что любовь — это не озабоченные незнакомцы, трогающие ее за детский подбородок своими сальными пальцами, а что-то большое и сияющее, с первого взгляда и на всю жизнь.

“Это как ножом по горлу, вжик — и все. И ты себе не хозяйка”.

Она, содрогнувшись, отнимает у него руку и отводит взгляд. Ветер стихает, метель из серебряных лепестков успокаивается, цветы спокойно ложатся обратно на землю — хоть и все еще кажутся немного светящимися. Она отступает на несколько шагов.

— Шей! С вами все в порядке?

Она оборачивается к нему, и ее смуглое лицо спокойно и озарено улыбкой, но он помнит, что только что металось в ее глазах: страх; страх — его давний знакомец, и он узнает его везде.

“Их я боюсь еще больше. Таких, как вы”.

— В порядке, — наконец отвечает она суховато и смущенно. — Просто было красиво, и вы так… Все это неправильно. Мы договорились не флиртовать.

— Что вы, никакого флирта, — весело говорит Рактер. — Мы просто перекусили по-дружески в баре и прогулялись по ночному городу.

— Д-да. Наверное, так.

Он слышит, как часто, горячо бьется ее сердце — не в лад с разумом.

Он касается ладонью своих волос, собираясь стряхнуть лепестки, но передумывает.

— Когда вы колдуете, — мягко говорит он, — это такое любопытное ощущение, такое…

— Приятное? — спрашивает Шей.

“Это было… так хорошо… не знаю… страшно… ни на что не похоже”, — всплывает в голове у Рактера, и он повторяет:

— Это ни на что не похоже.

По правде говоря, нет, приятным он бы его не назвал. Когда волшебная метель улеглась и сияние исчезло, он ощутил… наверное, то, что люди обычно называют горечью. Как будто из мира вынули что-то важное. Что все опустело.

Его встревожило внезапное осознание того, что без Шей, без ее магии — а заспиртовать или продублировать в ИИ магию ему, пожалуй, не под силу — любое место на всем свете теперь будет казаться ему таким же пустым. Но признаваться в этом он не хочет.

Укол страха. Теперь он чувствует его отчетливо.

(Смерть — в иголке, иголка в яйце, яйцо в утке…)

(Кажется, он кое-что начинает понимать про устриц и опасность).

Рактер ведет ее дальше, говорит:

— Но вообще-то я хотел показать вам не это.

Миновав ковер из цветов, они оказываются перед стеной в традиционном китайском стиле с изогнутой черепичной крышей и круглыми воротами. Здесь все еще ощущается цветочный запах, а из-за двери раздается клекот и щебет — довольно робкий, не такой оглушительно громкий, как днем.

— Многие говорят, что Гонконг — просто гигантский рынок, — говорит он, возясь с электронным замком, — и я считаю, что это во многом правда, и само по себе это неплохо… однако у этого рынка имеются свои секреты и свои красивые уголки, если есть на это глаз.

Дверь наконец со скрипом отъезжает в сторону, и Шей ахает, увидев десятки птичьих клеток всевозможных форм и размеров. Днем их здесь в разы больше — сотни, тысячи — птичий рынок, как и цветочный, не работает ночью — но некоторые хозяева слишком ленивы или недостаточно осторожны, чтобы забирать товар домой: вот клетка с целой стайкой волнистых попугайчиков, вот несколько канареек, серьезный крупный жако, дремлющий тукан.

— Ни хао, — четко произносит вдруг кто-то совсем рядом.

Шей в испуге вцепляется в его руку с такой силой, что делает ему больно, но тут же разжимает пальцы, увидев, что это всего лишь черная майна в старомодной полукруглой клетке. Склонив желтоклювую голову набок, птица внимательно смотрит на них умным черным глазом и требовательно повторяет:

— Ни хао!

— Нэй хоу, — неуверенно говорит Шей. Майна растерянно молчит.

— Я что, настолько плохо говорю по-кантонски? — оборачивается к нему Шей.

— Вам как ответить — вежливо или честно? — улыбается Рактер. — Шучу. На самом деле, полагаю, проблема в том, что ее владелец говорит не на кантонском, а на путунхуа. Ни хао ма? — спрашивает он майну. Птица радостно щелкает клювом и отвечает:

— Уо хэн хао!

Шей тихонечко смеется, хлопает в ладоши.

— Ради такого, пожалуй, можно выучить путунхуа, хотя если я попытаюсь вместить в себя еще один китайский, я, наверное, свихнусь. Когда я была подростком, у нас… — Тут она отчего-то сбивается, поправляет сама себя: — У Рэймонда была такая. Но она не разговаривала по-настоящему, только повторяла фразы за другими…

Ей не хочется употреблять слово “мы” в отношении своих родных, отмечает Рактер.

— …Однажды эта злобная уродина чуть не откусила мне палец, — продолжает вспоминать Шей.

Она бросает взгляд на пальто Рактера.

— У вас в карманах случайно нет крошек или еще чего-нибудь съедобного?

Не успевает он ответить, как она порывисто засовывает руки в карманы его пальто. Тут же замирает. Он видит волну смущения: видимо, Шей запоздало осознала, что они снова оказались слишком близко, и хуже того — ее руки лежат на его бедрах. Что, разве не все друзья так делают?..

— Нет, у меня нет крошек, — медленно говорит Рактер, с интересом глядя на нее.

Шей слегка краснеет и отодвигается от него.

— Ничего. Скорее всего, ее кормят отличной жирной саранчой. — Рактер изо всех сил старается, чтобы это прозвучало как: “Все в порядке, давайте сделаем вид, что ничего не происходит”.

В Шей несколько мгновений продолжает бурлить смущение, но вскоре она переключается на другое — ее лицо снова озаряется улыбкой:

— Я лучше придумала. Тут есть видеокамеры?

Рактер знает почти все камеры и сканеры в Гонконге — это часть его работы.

— Они тут есть, но совершенно случайно я знаю, что они никогда ничего не записывают — иначе не стал бы вламываться так открыто.

— Так и знала!

Шей отгибает защелку дверцы.

— Лети. Ну же! Ты свободна, дурочка. Лети куда хочешь!

Но майна лишь забивается на своей жердочке подальше в угол, выглядя теперь не только недоумевающей, но и испуганной.

— Это в основном домашние птицы, Шей, они не мечтают о полете. Вы готовы погубить птицу из-за хорошей приметы?

— Приметы?..

— Считается, что это приносит удачу. Некоторые покупают их десятками — чтобы открыть клетки и выпустить.

— Я не знала. Нет. Я не верю в приметы. Вы же помните, я отказалась от четырнадцати лет удачи!.. Но я думаю, у каждого должен быть выбор — улететь или остаться. Кто-то не мечтает о свободе, а кто-то, может, и мечтает. Думаю, это… честно.

Шей ходит между рядов клеток и методично расщелкивает задвижки.

Рактер в этот момент думает, что когда их пути с Шей разойдутся — или когда она умрет — он чаще всего будет вспоминать именно ее самоуверенность. Не воронье гнездо на голове, не улыбку со щербинкой, не довольно-таки выдающийся интеллект и даже не лепестки, закручивающиеся вокруг нее волшебной метелью, — все это вторично по сравнению с негорделивой, спокойной, ровно, как луна, светящейся уверенностью в том, что Шей знает, как надо (о чем бы ни шла речь), и что она в силах исправить этот несовершенный мир.

Во всяком случае, в тем моменты, когда не похожа на шаткий забор столетнего фермера.

А может, она и впрямь в силах исправить мир — она ведь одолела Царицу Тысячи Зубов…

И все же он пытается ее увещевать:

— Шей, Шей… Многие из них просто погибнут на воле, вы же сами прекрасно это понимаете.

Она хмурится, но не останавливается. И лишь закончив свою работу — открыв все клетки до последней — угрюмо спрашивает:

— А вы ведь знали, что я так сделаю. Зачем вы привели меня сюда? Хотите поговорить про Рэймонда? Или про Дункана? Это должен быть какой-то урок на тему “Мы в ответе за тех, кого приручили”?

— Вы слишком много думаете о метафорах и тому подобном. Я хотел отвлечь вас и напомнить, что в жизни есть место радости, только и всего. Кто я, чтобы давать советы насчет вашей семьи?

О Дункане говорить Рактер в самом деле не хочет, он уже видел эту историю десятки раз в разных лицах и вариациях и наверняка увидит снова: слишком верный мальчик, слишком умная девочка, и хорошо, если в финале никто не умрет.

— Напомнить о радости жизни? — недоверчиво повторяет она. — Удивительно, что вам пришло в голову что-то настолько романти… хм… не утилитарное. Цветы и птицы. Знаете, есть жанр в китайской живописи с таким названием — “цветы и птицы”… Я обожала факультатив по искусствоведению.

— Расскажете мне по дороге домой?..

Она смеется, кивает — еще пять минуточек; по-хозяйски, уже без особого смущения, лезет в карман пальто Рактера, выуживает из него сигареты и неловко прикуривает.

Они вместе выпускают дым в мелкий, не причиняющий беспокойства дождь. Аромат цветов из-за стены, с соседнего рынка, чувствуется даже здесь, смешивается с запахом сигарет. Щебет и клекот постепенно становятся громче и взволнованнее, время от времени слышится хлопанье крыльев очередной птицы, решившей покинуть свою клетку.

Потом Шей неожиданно, как бы невпопад произносит:

— Еще одно правило устриц вот какое: не привязываться к тем, кто бесполезен. Я придумала его одним из самых первых — еще давно, в раннем детстве.

Рактер удивлен и даже готов изобразить обиду, но вовремя соображает, что речь не о нем.

— Мне нравится бегать в тенях, потому что тут все честно, — продолжает она. — Люди не талдычат про семейные ценности, про героизм, самопожертвование, вечную дружбу и великую любовь. Как все тут вечно твердят, Гонконг — это большой рынок. Кто-то продает, кто-то покупает…

— Или крадет, или отбирает, или выпрашивает…

— Ну, где вы видели на рынке честные сделки? — разводит она руками. — Так или иначе, все в мире — это бартер. Мир… просто так устроен. Но когда другой человек может дать тебе только то, что у тебя и так уже есть, ты начинаешь им тяготиться. Это плохо? Мне должно быть за это стыдно?..

— Вы задаете эти вопросы — мне? Как будто сами не знаете, что я отвечу.

— Да… Знаю. Проблема в том, что я отвечаю себе то же самое… Я бы умерла без Рэймонда тогда, в детстве. То же и с Дунканом. Он был моим орудием выживания, а я — его. Но потом я выросла и научилась выживать сама. Рэймонд понимает, что значит выплатить долги и разойтись навсегда, но Дункан…

Не закончив фразу, она хмурится и трет висок, словно при головной боли. Потом спрашивает:

— А если бы я все же попросила вашего совета? Насчет своей семьи.

— Сфера эмоций — не мой конек. Но мне кажется довольно очевидным, что если что-то причиняет боль, от этого стоит избавиться.

Шей медленно кивает, но ничего не отвечает на это. Ее глаза в тени, и выражения он не видит; излучение же от нее — металлически-серое, тревожное, тоскливое.

Позже она рассказывает про китайские картины в жанре “цветы и птицы” — “хуаняо” — а он ей — про Кощея Бессмертного («Почему Марья Моревна держит Кощея в цепях в своем подвале? Тут явно вырезали какую-то интересную часть истории. Может, Ивану вообще не стоило в это влезать?» — хихикает Шей). Они ни словом не упоминают Дункана, когда идут пешком через шумный, полный ярких огней, баров и пьяной молодежи Монг Кок, — домой.

В следующий раз призрак Дункана начинает беспокоить Рактера после истории с “Аресом”.

Сам Дункан практически перестает проводить время на корабле, зато в эмоциях Шей напряжение, связанное с ним, присутствует постоянно. Как тяжелая, давящая духота перед дождём. Рактер ждет, когда же наконец разразится эта гроза.

Вечер на «Дырявой калоше» кажется совершенно обычным. Щелканье костяшек о стол, обычная болтовня, смех, запах пива и полупрозрачных крабовых чипсов, которые все поочередно таскают из большой миски на столе. Вчетвером они сидят в «конференц-зале», он же столовая: Шей, Рактер, Гоббет и Из0бель. Они играют в маджонг — привычка, которая досталась им от Добрейшей Чэн. Она, надо думать, затевала эти партии, чтобы провести побольше времени с Дунканом, на которого явно положила глаз, но тот, как назло, в последнее время сторонился и ее саму, и азартных игр — потому что уже огреб из-за них немало проблем.

В этот раз его тоже нет, и явно не только из-за нелюбви к маджонгу.

Из0бель выкладывает на стол превосходную комбинацию фишек, и все разочарованно стонут — даже без финального подсчета очков очевидно, что она выиграла.

— Меньшего от декера и не ожидалось, — говорит Рактер. — Мое уважение.

— Я просто практикуюсь чаще, — смутившись, говорит Из0бель.

— Ты любишь маджонг? — удивляется Шей. Сама она играет откровенно плохо — Рактер догадывается, что не маджонг ее интересует, а товарищи, которых она всегда внимательно изучает, когда они увлечены игрой: их эмоции и реакции, то, что они показывают открыто, и то, что прячут.

— Нет. То есть с вами играть люблю, но… Я имела в виду, что часто имею дело с большими массивами чисел. — Гномка смущается еще больше и говорит Рактеру: — Может, вы объясните?..

— Все дело в подсчете стоимости фишек, — говорит он. — Присваиваешь всем фишкам определенное числовое значение, плюс или минус, в зависимости от масти, и подсчитываешь общую сумму в наборе. Следя, какие фишки выбыли, можно подсчитать математически вероятность собрать ту или иную выигрышную руку. Но в маджонге количество фишек намного больше, чем, скажем, карт в покере, поэтому надо держать в голове куда больше цифр. Декерам тут равных нет.

— Везение… это просто комбинация множества переменных, — скромно подтверждает Из0бель.

— Но это же мошенничество! — возмущается Гоббет, которую мысль, что в игре можно использовать математику, видимо, сразила наповал.

— Там, где играют на деньги, это считается жульничеством, — подтверждает Рактер. — Но на самом деле мы в любой игре используем память и внимание, так что провести границу между обманом и честной игрой трудно.

— На самом деле… никакая игра не бывает ни честной, ни случайной. Всегда побеждает тот… кто считает лучше.

— Никогда больше не сяду ни во что играть с паршивцами с кибермозгами, — бормочет Гоббет. — Не в обиду вам, ребята.

Впрочем, она никогда не отличалась последовательностью: после еще одного стакана пива она заставляет их объяснить ей более подробно, как производить подсчет. Они начинают еще одну партию, Гоббет сосредоточенно шевелит губами, следя за каждой фишкой — прямо как в шатре гадалки, когда подсчитывала ветки тысячелистника.

Дверь открывается. На пороге — Дункан.

Рактер знает про сделку с ВИНами, которую предложила Шей женщина из полиции — и догадывается, что выбрала Шей, учитывая, что в своей прежней законопослушной жизни она видела довольно мало радостей. Можно догадаться хотя бы потому, что она не взяла Дункана с собой на забег в «Арес» — чтобы не задолжать. Он сам на ее месте поступил бы так же.

И, наверное, они с братом уже поговорили, потому что Дункан выглядит смурным, но довольно спокойным. Согласился с ее решением?..

Дункан подходит и молча берет со стола одну бутылку пива.

— Мы тут партейку разложили, — приветливо говорит Гоббет. — Хочешь с нами? Для маджонга нужно четыре игрока, но меня, прям скажу, достало, что меня вечно разделывают под орех, так что ты можешь попробовать свои силы вместо меня.

— Я… — говорит Дункан. Он так старается не смотреть на Шей, словно сестра перечеркнута жирным крестом. И она, хоть и улыбается, смотрит в сторону. — Нет, я, пожалуй, пас.

— Чипсы закончились? — спрашивает Шей. Дункан от звука ее голоса вздрагивает, как от удара.

— Кажись, я съела последние штук пять, — признается Гоббет без капли стыда. Она роется по карманам и выуживает какой-то кулек.

— Но у меня смотри что есть!

В кульке оказываются жареные тараканы. Гоббет по-сестрински делится с Шей частью содержимого пакета. Рактер смотрит, как тараканы сыплются в сложенные чашкой ладони, но частью сознания в этот момент наблюдает и за Дунканом: у того в ЭМ-волнах проступают страх и отвращение, и это чрезвычайно интересно.

Шей бросает в рот несколько штук, тараканы хрустят на зубах, — потом она, смеясь, поворачивается к брату, протягивает к нему ладони — тот дергается и отступает назад, словно при виде… ну, собственно, тараканов.

— Как ты можешь есть эту дрянь? — выплевывает Дункан.

Улыбка на лице Шей меркнет.

— Как видишь, могу, — говорит она, убрав руки. — И ты раньше мог.

— Что за ерунда! Никогда я это не… — Дункан замолкает на полуслове, его лицо заливает румянец — скорее гнев, чем стыд.

— Нет? — с деланным удивлением говорит Шей. — Те дети, которые ловили и ели тараканов, и голубей, и крыс, и копались в мусорных кучах, и спали в подвалах — это разве были не мы с тобой?

Становится так тихо, что слышно дыхание каждого из них. В этой тишине Шей с оглушительным хрустом раскусывает очередного таракана, не спеша, словно смакуя.

Руки Дункана сжимаются в кулаки.

— Зачем? Зачем вспоминать про это? Ты что, этим гордишься? И главное, зачем об этом… при всех?

— О том, как я радовалась, когда нашла выброшенную кем-то юбку с вышитыми цветами и листьями, очень красивую, которую надо было лишь чуть-чуть подлатать, — мягко говорит Шей, — или как мне впервые в жизни заплатили пару нюйен за то, что я помыла чью-то посуду? Затем, что это мои друзья, и возможно, им это интересно.

— Может, ты хочешь рассказать и о том, как тряслась, когда впервые сперла кредстик у какого-то студента, — зло говорит Дункан, — и как ругалась, обнаружив там всего пару нюйен? Или как у тебя лицо распухло, как подушка, когда те распальцованные эльфы обнаружили пропажу амулетов и избили тебя до полусмерти?

— Зато амулеты я успела спрятать, и они оказались довольно ценными, — пытается улыбнуться Шей, хотя ее губы дрожат.

— Слушай, парень, никто из нас не родился с серебряной ложкой во рту. Все хлебнули дерьма, — говорит Гоббет, и ее орочье рычание звучит откровенно угрожающе.

— Но это не то, чем стоит гордиться! — Дункан почти кричит. — Разве не от этого мы всю жизнь мечтали сбежать, Шей? Стать нормальными, вот чего мы хотели! А теперь мы снова воруем и побираемся, врем и убиваем, и продаем себя, и снова едим этих сраных тараканов!.. Нам предложили вернуть ВИНы и вернуться к нормальной жизни, а ты выбрала и дальше бегать в тенях?! Копошиться в этой грязи?! Тебе что, мало было нескольких лет в тюрьме?!

— Нет, Дункан, — ровно говорит Шей. — Нет никакого “мы”. Это я ворую и побираюсь, вру, убиваю, и продаю себя, и ем тараканов. А что делаешь ты — решать тебе. Я тебе не хозяйка.

Она выглядит очень спокойной, но Рактер слышит, как часто стучит ее сердце.

Дункан пару раз распахивает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба. Хотя, пожалуй, он больше похож на пса, которого пнули тяжелым сапогом.

Вот сейчас бы ему просто молча повернуться, встать и выйти. Скорее всего, Шей надеялась, что он так и сделает.

Но Дункан не таков. Вместо этого он ударяет тяжелым кулаком по столу. Один из стаканов опрокидывается, и пиво заливает рассыпавшиеся фишки — ветра и драконы, времена года и цветы.

— Ясно, — рычит Дункан. — Значит, променяла меня — свою семью! — на этих так называемых друзей. Да они ради тебя пальцем о палец не ударят, если ты станешь бесполезной. Выкинут куда-нибудь в море, как мусор. Как тот долбоеб, который решил ради прикола переехать тебя на мотоцикле, когда ты не захотела его обслужить… Помнишь, а? Такое вряд ли забудешь. Я сутки сидел с тобой и думал, что ты не жилец на этом свете. Тоже неплохая история о детстве, правда? Может, и ее расскажешь? Или, может, как я хоронил твою никчемную мамашу, подохшую от белой горячки?

— Я тоже много раз сидела с тобой после твоих драк, Дункан. И делала для тебя все, что ты просил.

— Господи… Да я вообще не об этом! Мы же не на рынке! Это всегда меня бесило — у тебя все время как будто калькулятор в голове работает…

— Без моего калькулятора мы бы очень быстро умерли с голоду.

— Да уж. Твой калькулятор просто отличный. Раз уж ты решила поделиться со своими друзьями — или как ты их называешь, деловые партнеры? — подробностями своего детства, можешь заодно поделиться, как ты училась сводить дебет и кредит. Или у тебя с рождения был этот талант с первого взгляда определять, стоит ли чей-то дорогой костюм и красивая укладочка того, чтобы тебя хлопнули по жопе, назвали милашкой и оттрахали во все…

Стоит ли дать в морду молодому крепкому орку, который не ниже тебя и на пару десятков килограммов тяжелее, а также сильнее и быстрее, несмотря на все твои кибернетические улучшения? Рактер для себя решает этот вопрос положительно.

— Простите, но у меня больше нет сил это слушать.

От удара Дункан лишь шатается, но этого хватает, чтобы подкравшийся сзади Кощей сделал подсечку, быстро ударив его под колени — не заостренной, конечно, стороной конечностей. Дункан с грохотом падает, задевая стол. Если бы Рактер собирался убить Дункана, Кощею хватило бы одного точного удара, и жертва даже не успела бы заметить его.

— Да у нас тут джентльменство, — цедит Дункан, не пытаясь подняться, вытирая тыльной стороной руки кровь из разбитого носа. — Чудесная вы парочка, я вам скажу. Русский психопат, помешанный на железяках, и моя сестра — воровка, шлюха и убийца. Прекрасный Принц под стать Золушке. Что, неинтересно слушать, как ваша ненаглядная зарабатывала на жизнь?

— На самом деле мне очень интересно, — честно говорит Рактер. — И про это, и про кредстик, и про юбку с цветами. Но я предпочел бы услышать все это от самой Шей.

Шей на протяжении всей этой отвратительной сцены сидит на диване неподвижно, как жена Лота, белая, как — ну, не как мел, с ее цветом кожи скорее как пепел. Гоббет ссыпает этих злополучных тараканов, которых Шей зачем-то продолжает держать в горсти, в ее карман, потом отряхивает ей ладони; Шей молча позволяет ей все это сделать.

Потом она, словно робот, которого внезапно включили, улыбается, встает и ясным голосом говорит:

— А не пойти ли нам сыграть следующую партию к Тетушке Чэн? Неохота собирать все эти фишки с пола.

— Точняк. А пива с чипсами лучше прикупить по дороге, а то Добрейшая за каждую крошку срубит денег, — замечает Гоббет, как рачительная хозяюшка.

Они все обходят опрокинутый столик, лужу разлитого пива и сидящего на полу Дункана. Словно его там и нет вовсе.

— Так вот, насчет подсчета фишек, — обыденным тоном говорит Из0бель, выходя из каюты — продолжая прерванный разговор. — Гоббет, у тебя не получится сразу научиться проделывать это в уме. Даже у меня не получалось. Попробуй записывать числовые значения в блокнот…

И вечер продолжается почти как раньше, если не считать, что они сменили дислокацию на зал маджонга Добрейшей: щелканье костяшек о стол, болтовня, смех, запах пива. Про Дункана никто не вспоминает: ситуация и так достаточно паршивая, чтобы усугублять ее утешениями и объяснениями.

В конце концов, для маджонга в самом деле нужно четыре игрока, пятый — всегда лишний.

И лишь под конец здорово опьяневшая Гоббет вдруг роняет невпопад:

— Шей, кто бы что ни говорил, ты потрясная. То есть, ну, вдруг ты не в курсе. Хотя про это весь Гонконг в курсе. Я тебя люблю ужасно.

— Спасибо, приму к сведению, — бледно улыбается Шей. — Знаете, ребята, мне надо перекинуться парой слов с Добрейшей насчет будущих забегов, так что идите-ка на «Дырявую калошу», время уже позднее.

Она держится молодцом, и если бы Рактер видел лишь то, что доступно человеческому взгляду, он бы ни за что не заподозрил, что ей очень, очень не хочется возвращаться на корабль.

Остальные, кажется, верят, что у Шей есть какие-то дела с Добрейшей Чэн, — и уходят; Рактер тоже делает вид, что собирается на “Дырявую калошу”, но, выйдя за двери зала маджонга, не торопится удаляться. В тепловом инфракрасном диапазоне Кощея сквозь стены здания видно, как Шей вместо того, чтобы пойти общаться с Добрейшей, одиноко сидит за столиком в плохо освещенном углу. Один из работников заведения приносит ей зеленую бутыль с прозрачной жидкостью — уже не пятиградусное пиво, а крепкую соджу, и Шей с каким-то мрачным исследовательским интересом опрокидывает один стакан за другим. Время от времени к ее столику подходит и пытается завязать разговор кто-то из гостей Чэн, но все быстро понимают, что ловить тут нечего.

В конце концов она встает и, пошатываясь, направляется к дверям. И, споткнувшись о порог, чуть не падает лицом в мостовую — Рактер едва успевает поймать ее за плечи.

— Так и знала. Я же сказала… чтобы вы шли… на корабль, — заплетающимся языком говорит она, не поднимая глаз. — Оставьте все меня… в покое. Дайте мне пойти…

— Куда?

— Куда-нибудь. Может быть, в Ван Чай. Где шумно, и много людей, и можно просто… ни о чем… не думать.

— Да, да. “Не жить, не чувствовать — удел завидный”. Ступайте куда хотите, только дайте сюда сначала ваш кредстик.

— Что?..

— Кредстик. Судя по интересу, с которым как минимум один из людей в зале маджонга следил, как вы напиваетесь, до клубов Ван Чай вы доберетесь без единой нюйены в кармане.

Рактер видит, что в нынешнем своем состоянии Шей не способна пройти и нескольких метров, но это только ухудшает ситуацию. Ван Чай — неплохой район. А вот окрестности зала маджонга Добрейшей Чэн — не очень.

— Ничего подобного, — пьяно говорит Шей. — Я м… могу за себя постоять. И т-там есть защита. Сетчатка глаза.

— Значит, лишитесь не только денег, но и глазного яблока.

Она упрямо трясет головой.

— Нет. Там… двух… факторная… а-у-тен-фи… Сложное слово…

— Сложное, да. Грабитель не сможет извлечь деньги с вашего кредстика — очень предусмотрительно. Но сам он пока об этом не знает. Кстати, как человек с некоторым опытом в хирургии я могу сказать, что глаз несравнимо проще вырезать у мертвого человека, чем у живого. А я бы не хотел обнаружить вас бездыханную в каком-нибудь переулке.

Шей вздрагивает и замирает в его руках. Потом тянется в карман и послушно протягивает ему кредстик — и при этом наконец поднимает голову. Он видит, что ее щеки прочерчены дорожками слез. Ее темные глаза встречаются с его светлыми. Она, не отводя взгляда, вдруг тихо и беспомощно говорит:

— Я домой хочу.

Домой. Очевидно, не на «Дырявую калошу», где все еще опрокинут стол и разбросаны на полу воняющие пивом фишки. Где все напоминает Шей о трещинах, которые пролегли между членами ее странной семьи — Дунканом, Рэймондом, ей самой — еще давным-давно, и с годами лишь росли, пока не стали глубже Марианской впадины.

— В Сиэтл? — недоверчиво уточняет Рактер. Шей отчаянно трясет головой:

— Нет, нет. Домой, как… ну… Если бы у меня был дом…

В итоге, отчаявшись объяснить, она молча порывисто утыкается — почти падает — в воротник его пальто. Он готов вдохнуть привычный морской запах, но в этот раз от нее пахнет главным образом дешевой корейской водкой.

Она плачет, и плачет, и плачет; Рактер гладит ее по шапке густых волос.

Когда ее плечи перестают вздрагивать, она бормочет в его воротник:

— Главное… правило устриц… не любить тех, кого придется… отпустить. Кто… тебя покинет. Кто изменится. Но все в мире… изменяется. Все ненадежно, как… топ… топкое болото. Поэтому нельзя ни к кому привя… при-вя-зываться…

— Вижу, вы расстроены уходом вашего брата, — замечает он.

— Я сама… сама спро-во-ци… сама сделала так, что он наговорил гадостей. Хотела, чтобы он ушел. Просто… не знала, что это будет так… так плохо.

— Вы оба устали друг от друга. Если бы не расстались, загрызли бы друг друга до смерти. — Рактер вытирает ей слезы платком.

— Как вы думаете, с ним все будет в порядке? — безнадежно спрашивает она.

Вопрос непростой. По правде говоря, есть все основания считать, что без ВИНа и без поддержки сестры (и с талантом нарываться на неприятности) в хищном теневом подполье Гонконга Дункан протянет недолго.

Рактер уклончиво отвечает:

— Наверное, я плохо определяю возраст орков?.. Мне казалось, что Дункан уже взрослый и может сам о себе позаботиться.

Она шмыгает носом:

— Да, вы правы… Вы всегда правы. Спасибо. Вы всегда говорите правильные вещи.

Вообще-то он в основном говорит то, что она хочет услышать, но спорить Рактер точно не собирается.

Шей обустроилась в его объятиях и чувствует себя там вполне уютно.

— Нет, я не расстроена, — бормочет она. — И не злюсь… Ему, конечно, не следовало говорить… все эти вещи. Так противно, что вы… и Гоббет, и Из0бель, но вы — особенно… все это услышали. Но я знаю, что Дункану все равно больнее, чем мне… Я просто все время думаю о разных моментах, когда он выходил из себя — у него проблемы с контролем гнева, знаете? — и был слабым, одиноким, беспомощным… Не о том, что с ним может что-то случиться сейчас. О каких-то мелочах из прошлого… Он и сам, наверно, давно про это забыл, а я до сих пор помню… И хочется перемотать время и… уберечь его от этого. Даже если это значит сделать так, чтобы эти дурные вещи случились со мной вместо него, потому что из нас двоих я всегда была сильнее…

Рактер улыбается. Он окончательно убедился, что магический круг, которым она сама себя оградила, просто нарисован на полу мелом, и проделать в нем брешь ничего не стоит. Может, ей и не четырнадцать, но она все еще отчаянно, как ребенок, хочет верить в героизм, самопожертвование, вечную дружбу и великую любовь.

— Ш-ш-ш. Вы же знаете, что вам без него будет лучше. Вы чувствуете вину, но вы ни в чем не виноваты.

— Я знаю, — откликается Шей. — Просто… Я просто хочу, чтобы с ним все в самом деле было в порядке. Так хочется, чтобы те, кого я люблю, никогда не подвели меня, никогда не бросили, никогда не заболели, никогда не умерли. Чтобы я никогда не причинила им боли. Хочу, чтобы мы всегда были свободны друг от друга, как океан свободен от ночных звезд, которые в нем отражаются. Разве такого не бывает?

Нет, друг мой, — сказал бы Рактер, если бы хотел быть честным. Любить значит терять или, во всяком случае, быть готовым к потере. Это ведь та самая дилемма дикобразов, про которую писал Шопенгауэр: люди — социальные существа, но чем они ближе друг другу, тем им больнее. Холод одиночества или боль от иголок — вот и весь выбор, который у вас есть.

Но сейчас не тот момент, когда стоит быть честным.

— Давайте пока пойдем на «Дырявую калошу», и вы поспите.

— Я не хочу… чтобы остальные… видели меня в таком…

— Я постараюсь, чтобы никто нас не заметил.

Она уже почти не плачет, лишь шмыгает время от времени носом. Он ласково, одними кончиками пальцев касается ее смуглой щеки:

— Я помогу вам дойти, если позволите.

Она кивает; долго, как-то зачарованно смотрит на него, потом вдруг признается:

— Знаете… у меня всегда внутри все переворачивается, когда я на вас смотрю… но сейчас… оно как-то… особенно…

Не договорив, она сгибается в рвотном позыве. Рактер, в принципе, этого ждал, он просто придерживает ее, пока ее выворачивает наизнанку всей той дрянью, что она успела выпить за вечер, и даже успевает отодвинуть в сторону ее волосы, чтобы они не испачкались. С медицинской точки зрения такой исход гораздо лучше, чем если бы ее организм попытался переварить все это и она проснулась утром с головной болью, но сама Шей так явно не считает — распрямившись, она неловко пытается вытереть рот рукавом и выглядит совершенно убитой стыдом. Он молча протягивает ей платок, затем обхватывает ее за талию и ведет за собой. Остановившись у торгового автомата с холодными напитками, он покупает бутылку зеленого чая и протягивает ей.

Она, покраснев, долго и сосредоточенно вытирает рот платком — и тоже молчит. Дрожащими пальцами откручивает крышку, полощет рот чаем, сплевывает; потом пьет.

— Зачем вы ко мне так добры? Я повела себя глупо и жалко. И не нужно говорить, что нет. Вы должны злиться на меня. Если бы я не напилась… вы бы сейчас не возились со мной, а сидели со своими чертежами.

— Все мы иногда ведем себя глупо. Вот только пить вы не умеете.

— Никто не любит, когда ты глупая и жалкая, — продолжает она упрямо. — Я давно поняла, что если ты кому-то нравишься… то ему просто нужна твоя забота. А когда тебе больно… в те моменты, когда ты особенно слабая и некрасивая… ты всем… в тягость. И если о тебе и заботятся в такой момент… то лишь из чувства долга… из каких-то правил приличия… Нехотя. Когда тебе отчаяннее всего нужна рука помощи… тебе ее никто не протянет.

— Люди эгоистичны по своей природе, это нормально.

— Вы, наверное, первый… кому от меня ничего… не нужно. Но в то же время я не понимаю… зачем вы меня… терпите… если не нужно… Даже денег с кем-нибудь другим вы могли бы заработать… больше…

“А скажите-ка, вы сами хотели бы что-нибудь взять у меня? Или у вас и так все есть?” — вспоминается ему.

— …А сейчас… Учитывая ваш утири… у-ти-ли-тар-ный подход ко всему… вы, наверное, просто… вне себя…

— Мы так никогда не дойдем до «Калоши», — обрывает он ее. — Если вы не прекратите философствовать, мне придется нести вас на руках.

Шей издает какой-то сдавленный звук, который звучит скорее предвкушающе, чем возмущенно. Что, серьезно?.. Он поднимает ее на руки — острые плечи, хрупкие лопатки.

— Пустите! Я вешу пятьдесят… ки-лор…

— Всего-то сорок восемь.

Она утыкается ему носом в шею и умолкает.

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…

Через некоторое время он говорит:

— Вы мне не в тягость, и я на вас не злюсь. Я, конечно, мог бы сейчас заниматься работой, но я рад возможности о вас позаботиться. Я делаю это не из чувства долга и, упаси боже, не из правил приличия, — говорит он, переводя дыхание между словами. Тяжело разговаривать, когда несешь кого-то на руках. — Я ведь уже говорил: вы — самый важный человек в моей жизни. Конечно, мне нравится видеть вас сильной и красивой, но и чувствовать себя нужным мне тоже нравится, и взаимная поддержка по слабым аспектам не делает никого бесполезным. Наоборот, чем быстрее вы оправитесь, тем сильнее будете…

Правду ли он говорит? А что вообще такое правда? Все сказанное Рактером могло бы быть ею, если бы он произнес это в другое время и при других обстоятельствах. Но сейчас правдой было бы сказать совсем иное: что Шей повела себя глупо и жалко — да, именно так, она ведь сама это прекрасно понимает. Что она подвергла опасности не только себя, но и всю их команду, ведь грабители могли заинтересоваться не только деньгами, но и информацией: сетчатка глаза Шей плюс доступ к ее кибердеке, особенно если знаешь, кто такая эта девушка, способны нанести куда больший ущерб, чем пропажа горстки нюйен на кредстике.

Сказать, что она командовала их маленьким отрядом потому, что ей хватало сил быть опорой им всем, а из пьянчужки, рыдающей сейчас у Рактера на плече, так себе командир, — вот это было бы правдой.

“Ты всемогуща, пока твоя сила — внутри тебя. Свойство силы — перетекать из одного сосуда в другой, подобно океану, когда меняется баланс. Сильный принимает и благословляет свое одиночество, слабый бежит от него…”

— …И еще. Считать, что все в мире сводится к бартеру, где чтобы приобрести что-то, непременно надо что-то отдать — это что-то на уровне первобытных людей, меняющих корешки на ногу мамонта. Как-никак, мы живем в двадцать первом веке, и мне больше по душе рассматривать отношения как картель — альянс, который предполагает выгоду для обеих сторон.

Его шею щекочет тихий смешок:

— Картель… Рэймонду бы это… понравилось.

— И еще, — продолжает Рактер, — возможно, я ошибаюсь, но думаю, вам хочется услышать опровержение ваших постулатов. Ваших правил устриц. Хочется, чтобы я сказал вам, что я — не Дункан, не Рэймонд и не прочие паразиты, которые использовали вас либо цеплялись за вас, как за спасательный круг.

— Я… не… — беззвучно. Ее рука поднимается, словно она хочет возразить — и тут же бессильно падает.

— …И я скажу. Я не буду говорить, что люблю вас, потому что это прозвучит в моих устах как минимум нелепо, но я к вашим услугам. Я буду заботиться о вас, если вы заболеете, и защищать вас, когда вам потребуется защита. Шей, нет ничего дурного в том, что я нужен вам, ведь вы нужны мне не меньше. Как мне объяснить вам, что я весь ваш? Клянусь всем, во что я верю. Вы как никто другой заслуживаете счастья, и мне кажется, я мог бы сделать вас счастливой. Я не пропаду без вас, вы не причините мне боль, если захотите отпустить. И тем не менее, вы мне невыносимо нужны, и никто не сможет заменить вас. По своей воле я никогда вас не покину. И я никогда не умру — особенно теперь, когда знаю, как вы боитесь потерять своих близких. Я всегда буду с вами, если вы мне это позволите. Всегда.

Шей на его руках так неподвижна, что можно было бы подумать, что она заснула. Однако она не спит; наоборот, слушает внимательно-внимательно и смотрит на него широко распахнутыми глазами, словно до этого они брели в темноте или их разделяло тусклое стекло, и лишь теперь она по-настоящему разглядела его.

— Всегда-всегда?.. — повторяет она тихонько, совсем по-детски.

Когда они добираются до «Калоши», она действительно успевает задремать, найдя удобную ямку под его ключицей, но когда он опускает ее на кровать в ее каюте, просыпается и бормочет:

— Надо раздеться. Все… грязное…

Она садится, слегка покачиваясь и зевая, и пытается расстегнуть жакет, но это оказывается непосильной задачей.

— Почему… так много пуговиц? — жалуется она.

— Ну, не так много, как вам сейчас, вероятно, кажется… — с иронией замечает Рактер, но помогает ей справиться с жакетом.

Шей замирает, когда запоздало осознает, что происходит. Одну за другой, как листья капусты с кочана, он стягивает с ее плеч рубашки. Под миллионом одежек у нее небольшая грудь с темными сосками; она рефлекторно пытается прикрыть ее ладонями, но тут же вспоминает, что это бессмысленно («Конечно, вы знаете, какая у меня температура и… всякое такое…») — или, может, о том, что полчаса назад у зала маджонга он уже видел ее в максимально интимном и неприглядном виде — и убирает руки, закусив губу не то от смущения, не то от досады.

Он слышит, как у нее перехватывает дыхание, когда он опускается на одно колено перед ее кроватью и стягивает с бедер ее штаны.

Рактер аккуратно складывает одежду на стул и поворачивается к двери.

— Хороших вам снов, Шей.

Невидимая в темноте рука перехватывает его руку:

— Что?.. Вы просто уйдете? После того как раздели меня и… сказали все это, от чего у меня до сих пор уши горят?..

— Похоже на то.

— Господи, Рактер… я хочу вас так, что ноги подгибаются, я только о вас и думаю с того самого мига, как впервые спустилась в трюм этой проклятой посудины. Хотя бы поцелуйте меня.

— После нашего прошлого поцелуя вы сказали, что стали похожи на шаткий забор, — вспоминает Рактер.

— Зачем вы вообще запомнили ту чушь?.. А, — она вдруг почти трогательно, по-детски краснеет, — вы не хотите, потому что от меня, наверное, воняет…

— Мм… Нет. Не поэтому. Мне совершенно все равно, чем от вас пахнет. Просто не хочу, чтобы завтра, протрезвев, вы пожалели о своем решении.

— Ясно, — серьезно кивает она, но руку его не отпускает. — Хорошо. Но вы обещали… не уходить. Хотя бы… посидите со мной.

Он кивает; усаживается рядом с ней и укрывает ее тонким одеялом. Когда голова Шей удобно устраивается на подушке, он наклоняется к ней и легко целует ее в щеку: чувствует соль засохшей дорожки слез.

Шей все еще сжимает руку Рактера своей, затем тянет его руку на подушку рядом со своим лицом, прижимается щекой, носом, слегка касается губами тыльной стороны ладони… Ее глаза закрыты, но смуглые пальцы дрожат, трогая, изучая. Прикосновения почти невинны, к тому же за последнее время они много касались друг друга, и все же сегодня все неуловимо иначе. Игрой в дружбу тут больше не пахнет. Исчез барьер, который Шей старалась держать, как только осознала природу своих чувств к Рактеру. Тот магический круг, который она рисовала так тщательно на протяжении многих лет, создавая свои мудреные правила про рестораны и устриц, наконец-то стерт.

Кощей, цокая лапами по полу, с тяжелым звуком запрыгивает на кровать, как жирный кот, и устраивается у нее в ногах.

— Теперь, когда нет… Дункана… — говорит вдруг Шей, — меня ничто не связывает. Я ни перед кем не отвечаю… меня не волнует чужое осуждение, чужой гнев и обида. Я могу говорить что угодно кому угодно, делать что угодно, жить где угодно…

— Полагаю, так. И что вы собираетесь делать?

— Вернусь в Сиэтл. Не прямо сейчас. Но рано или поздно надо это сделать.

— Значит, «дом» — это все же Сиэтл, — полувопросительно говорит он.

— Нет. Просто Рэймонд любит Сиэтл. Хочу отвезти его туда. Думаю, ему будет лучше там, чем со мной.

— Точнее, вам будет лучше без него?.. Уж мне-то не врите.

— Ну… и это тоже. Я прослежу, чтобы он нормально там устроился, и после этого… Честно говоря, не знаю, что буду делать. Вернусь в Гонконг. Или отправлюсь куда-нибудь еще. Я могу пасти коз где-нибудь в Индонезии, если захочу, или стать звездой, или перевозить наркотики через границы, или править корпорацией или государством… Мир такой огромный! И столько всего интересного в нем, и ведь можно делать совершенно все что угодно, стать кем угодно, когда…

Шей замолкает на полуслове, но Рактер знает, что она хотела сказать. Мир огромный, и столько всего интересного в нем, и можно делать совершенно все что угодно, стать кем угодно — когда на твоих ногах больше не висят гирями жалкие, любимые, ненавистные, тошнотворные люди, о которых она всегда, сколько себя помнила, заботилась из чувства долга, отдавая им себя по капле, как Иисус Христос.

Помолчав секунду, она спрашивает:

— А вы? Вы что собираетесь делать?

— Если Гонконг надоест?.. Я собирался в Африку. Там сейчас много возможностей. Должно быть интересно. Что вы думаете об Африке?

— А как насчет СКАШ?

— А Нью-Токио?

— Якутия?..

Со стороны их диалог, вероятно, звучит совершенно бессмысленно. Но какая разница. У них есть весь мир — вот о чем они говорят.

— И вы… всегда будете со мной?

— Я же сказал. Всегда.

Она удовлетворенно вздыхает:

— Мы с вами… как король и королева Земли.

Суть погодя сонно бормочет:

— Мне все еще не особо нравятся ваши мечты про роботизированное постчеловечество.

— Если у вас появятся предложения получше, я готов их выслушать, — щедро предлагает Рактер.

— Я… подумаю…

Шей ровно сопит; когда ему начинает казаться, что она заснула, она тихо произносит:

— В детстве Дункан часто говорил мне, что когда мы вырастем… то приплывем в сказочную страну. В такую Землю обетованную… И эта страна станет нам домом. Там все будет хорошо и правильно. И красиво… потому что там, где мы росли, не было практически ничего красивого.

— Как эльфийский Тир Тэнжайр?

— Как Тир Тэнжайр. Только без фашизма.

— А вместо этого вы оказались в Гонконге. Как он, похож на Землю обетованную?

— Ну… По крайней мере, он, наверное, лучше Тир Тэнжайра. Но это не значит, что такой страны не существует. Сейчас мне кажется, весь мир может быть этой сказочной страной. Земля обетованная — не место. Это что-то… внутри меня… Наверное, вы не понимаете, о чем я говорю, но это ничего. — Она прижимается щекой к его ладони и снова закрывает глаза. — Только… не… уходите…

Рактер послушно сидит рядом, глядя, как она засыпает. Когда она уже вряд ли его слышит, тихо произносит:

— Думаю, как раз очень хорошо понимаю.

Однажды она приходит с киберимплантом вместо левого глаза.

Собственные глаза (глаз) Шей темные, изменчивые, словно море в шторм, — не то графитово-серые, не то синие, а в определенном освещении могут показаться и карими; имплант — светло-голубой, как у сиамской кошки.

— Ты же в курсе, что любые кибервмешательства отнимают немного Сущности? — рассудительно спрашивает ее Из0бель. — Казалось, тебе нравится видеть потоки ци и вызывать духов. Вчера ты планировала стать магом, сегодня хочешь стать риггером?..

“Я хочу стать всем”, — вспоминается Рактеру их старый диалог.

Но сейчас с Из0бель Шей почему-то не спорит. Лишь хмурится и отводит взгляд.

— Никем я не хочу стать. Отвалите.

Гоббет замечает:

— Лучше бы ты, подруга, потратилась на кибернетический желудок. Учитывая, какой дрянью мы питаемся, предвижу гастрит месяцев через пять.

— У меня — гастрит? Ха! Поспорим на сотню нюйен, что ты быстрее меня крякнешь от заворота кишок? — Шей смеется, но смех совершенно искусственный, и Рактер успевает заметить ее испуг. Что весьма необычно, потому что шутками про дрянной рацион они обмениваются по пять раз на дню.

— Да ты обалдела — на целую сотню, — отступает Гоббет. — Нетушки. И все-таки — зачем тебе этот жуткий глаз? Надеешься, что станешь лучше стрелять?

Шей к поддевке остается равнодушна:

— Ну да, может, аж на троечку с плюсом?.. Впрочем, как бы паршиво я ни стреляла, ты еще хуже меня. — И снова фальшивый смех.

Она похожа на тень прежней себя. Словно в ней что-то сломалось навсегда.

И легко читающий спектр ее эмоций Рактер догадывается, что именно. Случилось именно то, чего он все это время ждал, на что надеялся.

Мусорщица Шей Сильвермун, любительница забирать у своих друзей по кусочку личности, словно сувениры на память, наконец-то взяла кое-что и у Рактера.

Смерть. Шей взяла у него знание о смерти — и не вынесла этой ноши.

Подняв глаза, Шей запоздало замечает его: Рактер неподвижно стоит, прислонившись к дверному косяку, слившись с тенями.

— На следующем забеге поглядим, кто тут лучше стреляет, — хорохорится Гоббет. Но Шей вместо того, чтобы вступить в бодрую жизнелюбивую грызню, которая происходит между ними почти ежедневно, вдруг холодно говорит — почти что приказывает, обращаясь одновременно к Гоббет и к Из0бель:

— Оставьте меня. Мне с Рактером поговорить нужно.

Когда они с Шей остаются наедине, она долго смотрит Рактеру в лицо — напряженно, изучающе. Один глаз темный и непроницаемый, будто глубины тысячелетнего океана. Другой — яркий и пустой, как детский бассейн.

Он практически читает ее мысли: так же он ощущает свои импланты, как она, или нет? Чувствует ли себя и окружающих уродливой кучей костей и потрохов? И если да, почему не предупредил, не предостерег ее от этого?

Он молча ждет, пока она спросит прямо. Она сумрачно говорит:

— У вас так же? Это. Ну, вы ведь понимаете, о чем я.

— Я не знаю, как у вас, — спокойно отвечает он.

— Врете, — не выдержав, бросает Шей. — Вы врете. Вы же читаете мои эмоции, так не притворяйтесь, что не видите, что со мной происходит. И вы заранее знали, что так будет! Вы все знали.

Это правда: он все знал, и прекрасно видит, чем это обернулось сейчас.

Отвращение. Страх. Гнев.

Волны темных, яростных, непривычных чувств огромной силы захлестывают ее с головой. Шей хорошо притворяется, но сейчас ей стоит больших усилий держаться спокойно хотя бы внешне.

— Я ведь говорил: “Постарайтесь не думать о том, как я воспринимаю мир. Это может вас погубить”, — бесстрастно напоминает Рактер.

Шей обмякает, точно из нее выпустили воздух.

— Это правда, — шепчет она. — Вы предупреждали. Вы были честны со мной.

— Позвольте взглянуть на ваш глаз поближе?

Она, помедлив, кивает.

Когда он дотрагивается до ее нового голубого глаза пальцами, она не прикрывает веко. Выглядит немного жутко.

— Купили у Десятирукого Амброуза?.. Глаз вполне хорош. Правда, он представляется мне довольно бесполезным приобретением, учитывая, что у вас и так превосходное эльфийское зрение. Но, кажется, все работает как надо.

— Да, — тихо говорит она, — да… Амброуз барахла не продаст…

Рактер гладит ее по щеке, приподнимает лицо за острый подбородок.

— Ну так что, Шей? Вы пришли, чтобы обвинить меня? Или просто выговориться? Или что-то еще?

— И обвинить, и выговориться, — бормочет Шей, виновато отведя взгляд и прижавшись щекой к его ладони.

— Так говорите.

Рактер обнимает ее. Шей, закрыв глаза, какое-то время молча греется в привычности его объятий. Потом начинает:

— Первое время я радовалась ощущению, что во мне есть какая-то часть, которая так идеально выглядит и работает. Потом… Потом другой глаз, ну, мой, стал вызывать у меня отвращение. Или, скорее… страх. Ужас. Все те чувства, что вы сейчас увидели. И я не могу заставить себя думать ни о чем другом. Живое тело чудовищно. Эта роговица — как будто бы какая-то несвежая, все время сохнущая, — эти лопнувшие сосуды в белках… Это так мерзко. И все остальное — я как будто увидела свое лицо под увеличительным стеклом: поры, волоски, прыщи, капилляры, морщины. Раньше мне часто казалось, помните, я рассказывала — что я легкая и могу летать… Но теперь я больше не легкая. Нет. Моя сила — она вся куда-то исчезла. И сигарету я больше поджечь, наверное, не смогу… Зато я чувствую каждый свой орган — в смысле, не то чтобы я раньше не знала об их существовании, но теперь постоянно думаю о том, как сердце качает кровь, как желудок переваривает пищу — все в моем теле словно давит друг на друга… Я просто мерзкая гора потрохов… — Она говорит и говорит, словно прорвало какую-то плотину. — И, главное, я постоянно помню, что каждый из этих органов рано или поздно откажет. Вы правы — век эльфа долог — но я теперь не могу избавиться от мысли, что все, что есть в моем теле, постепенно портится, пусть и незаметно для меня. Я умираю, умираю непрерывно. Я словно тикающая бомба. И остальные металюди — такие же. Это пройдет?

— Станет легче, но не пройдет, нет. Вы же не думали, что поставить имплант — это все равно что набить татуировку?.. Это одна из причин, почему многие становятся аддиктами кибермодификаций. Сложно остановиться. Хочется улучшать себя еще и еще, пока в теле не останется ничего больного, испорченного, умирающего.

Шей, вздрогнув, кивает. Признается:

— На самом деле я хотела не только обвинить вас или выговориться. Наверное… наверное, я пришла узнать, как с этим теперь жить. Вы же как-то живете…

— Ну, мне было проще. В том плане, что для меня мало что изменилось с приобретением имплантов. Я и до этого ощущал мир примерно так же. Без электромагнитных волн и инфракрасного излучения, конечно. Но наша смертность — то, чего вы прежде не замечали — я о ней не мог забыть никогда.

Теперь Шей замолкает надолго. В ее молчании Рактер читает изумление с внезапной примесью жалости — как в тот раз, когда она спустилась к нему в мастерскую в своем белом платье и они говорили о способности чувствовать радость.

Через какое-то время она тихо говорит:

— Я теперь лучше понимаю ваши мечты. Вашу одержимость техникой и информацией. Но я… я не такая, как вы. Я не хочу становиться роботом или переносить свое сознание в облако. Хочу остаться собой. Вернуть все как было. Но понимаю, что уже поздно — даже если я вырву этот чертов кукольный глаз, уже никогда не избавлюсь от ощущения смертности. Господи, что я наделала? И самое ужасное… Я сегодня попыталась вызвать духа — и не вышло… Я даже искру не могу зажечь. Мне так страшно, Рактер. Я боюсь, что больше никогда не смогу…

Не договорив, она начинает плакать.

— От одного небольшого импланта вы не потеряете способность колдовать. Шей… Шей, посмотрите на меня.

Она послушно поднимает к нему мокрое от слез лицо. В темной радужке ее правого глаза Рактер видит свое отражение. Он гадает, о чем она думает в этот момент. Возможно, о капиллярах и морщинах (его лицо совсем близко от нее), о потрохах под кожей и прочем. Но все же он робко надеется, что вместе со всей этой мерзостью она видит и человека, которого ждала, по ее собственным словам, всю жизнь, каждый день, с самого детства.

— Шей, я тоже не хочу становиться роботом или переносить свое сознание в облако. Больше не хочу. Знакомство с вами открыло мне глаза на то, что я не понимаю о жизни кое-чего важного, — честно признается Рактер. — И, мне кажется, я нашел лекарство от этого ощущения смертности, которое сейчас так мучает вас. Я понял это, когда мы ночью гуляли по цветочному рынку и я увидел, как вы колдуете. Как бы банально это ни звучало, вам просто нужно вспомнить, что люди — это не только потроха. Ну как — вспомнить? Снова поверить в это. По-настоящему поверить, всей душой. Оказаться в такой ситуации, где восхищение жизнью окажется сильнее. Любовь и радость — это не совсем моя сфера, вероятно, я не очень хорошо объясняю, но, надеюсь, вы поняли, что я имею в виду.

Шей все смотрит и смотрит на него. На ее лице постепенно обозначается едва уловимая улыбка, а взгляд становится мягким, как облако. Он понимает, что она все вспомнила: Монг Кок, ночь, цветочный рынок, теплый ветер волшебства, поднимающий вокруг них вихрь сияющих серебряных лепестков…

— И если вы поверите, — продолжает Рактер, — уверен, вы забудете о страхе и отвращении, про которые недавно рассказывали. Вы уже забыли о них на миг, слушая меня, правда ведь? С ваших пальцев снова начнут сыпаться искры, и вы сможете взлететь, и для вас снова не будет ничего невозможного. Вы особенная. А гонконгцы — те и вовсе считают вас мессией.

Она кивает, слегка покраснев.

— Хорошо. Я попробую. Только вместе с вами. Ладно?

— Зачем я вам? — уклончиво говорит он.

— Мне страшно, — признается Шей. — Страшно, что у меня не выйдет. Страшно… одной. Без вас я сама не своя. Вот из-за этого импланта распсиховалась так, что впору лечиться, а увидела вас — и сразу поверила, что все не так плохо. Если это правда, что мне нужно снова почувствовать радость жизни, то без вас у меня точно ничего не получится, ведь моя радость и моя жизнь — это вы. Пожалуйста. Вы же сказали, что это приятное ощущение. Когда я колдую.

— Очень приятное. — “Как укол в сердце. Смерть на конце иголки, иголка в яйце, яйцо в утке, а утка в зайце. У моей иголки воронье гнездо на голове, щербатая улыбка и искусственный голубой глаз”, — думает Рактер. — Ладно. — Он заставляет себя улыбнуться и полушутливо подает ей руку. — Идемте, Шей. Конечно, я не оставлю вас в такой момент.

И вот они идут по воздуху — прямо как в той старой попсовой песне. Их ступни будто поддерживают чьи-то невидимые руки.

Девушка в белом и мужчина в черном скользят в ночи, держась за руки, над крышами небескребов под серебряной луной. А люди далеко внизу спят, потому что рассвет займется еще не скоро.

Темный океан ровно бьет о берег — кажется, что сам Гонконг во сне дышит и ворочается с боку на бок.

На Шей белая рубашка, которая сияет в свете луны — и благодаря магии. Ее глаза тоже сияют. Черные кудри плывут по воздуху, словно под водой, сливаясь с темнотой. Она смеется:

— Как хорошо… Спасибо. Спасибо, что сказали мне это, спасибо, что пошли со мной… Посмотрите, мы как птицы! Я так люблю вас. С вами я могу колдовать, могу летать. Я могу все.

— Знаете, Шей, а ведь вопрос не в том, на что вы способны со мной. Он в том, что вы можете без меня.

Рактер говорит это ничуть не грубо и не зло. Он совершенно бесстрастен.

Возможно, именно это и пугает Шей — она не может понять его интонацию. Она растерянно моргает.

— Что?..

— Увы, вы стали без меня совершенно беспомощны.

Нежную серебристую музыку ее чувств будто разрубает скрежещущей нотой. Страх и — нет, еще пока не понимание: лишь предчувствие понимания…

Рактер на секунду разжимает свои пальцы, потом снова перехватывает ее ладонь. Но за то мгновение, что он не касался ее, Шей покачнулась в воздухе, словно невидимую опору из-под ее ног вдруг убрали.

Он терпеливо разъясняет:

— Вы сами сказали: я — ваша жизнь… Ваша радость и ваша сила — все это я. И, похоже, это действительно так. Больше у вас теперь ничего нет, только я. Но что у вас останется, когда я скажу, что вы мне не нужны?

— Но… как так? Вы же сами… говорили, что нужна, — возражение звучит удивительно нелепо, но странно в такой момент требовать от нее большего. — Вы называли меня особенной… мессией…

Она заглядывает ему в лицо, и Рактер наконец-то позволяет увидеть ей себя настоящего. Увидеть пустое и страшное равнодушие. Увидеть, что он бы легко мог — и подумывал — убить ее сотней разных способов. Или искалечить и кормить с ложечки, наслаждаясь ее беспомощностью. Но все еще хуже: она просто не нужна ему.

Он забрал все, что хотел, и ему больше не хочется тратить на нее свое время.

— Я врал. Ну какой из вас мессия. Глупая зацикленная на себе девочка.

Шей дышит хрипло и тяжело. Молчит. Слова закончились. Сильно, до боли стискивает его руку своими тонкими смуглыми пальцами. Боится. Осознала, что от земли ее отделяют многие сотни метров. И что внутри нее — потроха. Петли кишок, сети сосудов, непрерывно изнашивающиеся, склизкие, ноздреватые, невероятно хрупкие органы…

Потроха и больше ничего.

Пульсирующий серебристый свет, исходивший от нее, погас. С каждой секундой тело Шей становится все тяжелее, пока она не повисает на его руке, как гиря.

Сорок восемь килограммов.

Рактер резюмирует:

— Вы ведь сами прекрасно знаете… Когда человек превращается в жалкого, вечно скулящего паразита, от него избавляются. Вы ведь и сами поступали так с другими.

Море внизу бьет ровно, как колокол.

Она висит на его руке, беспомощная, темная, тяжелая. Ее лицо искажено ужасом.

Они смотрят друг на друга невероятно долго: она — снизу вверх, он — сверху вниз. В конце концов мельтешение красок ЭМ-излучения Шей вдруг сливается в одну сплошную усталость. Как будто из нее разом выпустили весь воздух. Как будто она в глубине души знала, что рано или поздно так все и будет. Она разжимает пальцы, которыми до этого отчаянно хваталась за его запястье, — смирившись с неизбежным.

— Зря я тогда… — шепчет она. — Зря не поверила Гоббет… И зря спросила, что бы вы хотели у меня взять…

— Да. Зря, друг мой.

Когда он отпускает руку Шей, ее тело черным камнем падает вниз и исчезает во тьме. Океан так далеко, что он, конечно, не слышит плеска.

По всем известным Рактеру законам физики он должен упасть следом за ней, но вместо этого опускается медленно и плавно. Ни мышцы, ни металл как будто ничего не весят, и полы пальто, светящегося во тьме серебром, поддерживают его, как крылья.