В ночь на 3 мая 1519 года, замок Кло-Люсе, близ Амбуаза, Турень, королевство Франция

Темные глаза короля Франциска, восседавшего в резном кресле, внимательно смотрели на стоявшего перед ним мужчину.

– Месье, – произнес повелитель Франции тихим, но грозным голосом, – вас называют лучшим учеником мастера Леонардо, призванного сегодня к себе Господом.

Это был не вопрос из уст короля, а утверждение.

Моложавый мужчина, которого умерший мастер Леонардо прозвал, и не без причин, «дьяволенком», то есть Салаино – для друзей Салаи, а для всех прочих синьор Капротти да Орено, склонив перед властителем Франции голову в локонах, почтительно, но не без лукавства ответил:

– Нет, сир, я далеко не лучший. Лучший, вероятно, Франческо. Франческо Мецци, сир. Но я – любимый ученик мастера Леонардо. – И тихо добавил: – Был, сир.

Мастер мертв, скончался намедни – он был глубоким старче, вёсен без малого семидесяти, и правая рука у него уже несколько лет как отсохла, так что занятия живописи остались в прошлом. Но ум, гениальный мощный ум самого знающего человека на свете, из-за которого король Франции и пригласил его в свои владения, оставался до последнего вздоха прежним.

– Портрет итальянской синьоры он завещал вам, месье.

И снова не вопрос, а утверждение из королевских уст. Салаи вновь поклонился.

– Вы, как всегда, правы, сир. Франческо получил по завещанию мастера Леонардо все, чем тот обладал, а мастер был богат. Я же, бедный дьяволенок, только портрет синьоры Моны…

Он лукавил, как часто в своей жизни, из-за чего мастер Леонардо и дал ему это прозвище. Портрет синьоры Моны Лизы, над которым мастер Леонардо работал, пока был в состоянии, стал любимым произведением своего творца, с которым тот не расставался.

И завещал он его своему любимому ученику.

– Продай мне его.

Опять утверждение, а не вопрос или, тем более, просьба: короли никогда не просят.

Густые брови короля Франциска грозно сошлись над переносицей, и Салаи понял: монарх желает во что бы то ни стало заполучить портрет синьоры Моны Лизы, любимое произведение мастера Леонардо. И, по его мнению, самое удачное.

– Сир, – произнес, склоняясь еще ниже, Салаи. – Тело мастера Леонардо еще не предано земле…

Он замолчал – молчал и король. И было что-то грозное и пугающее в этом молчании, прерываемом только тихим потрескиванием факелов на каменных стенах замка.

Салаи, зная, что спорить с королем себе же во вред, тем более что он – его заложник, в замке, полном вооруженной свиты Франциска, добавил:

– Мастер Леонардо оставил мне портрет синьоры Моны Лизы, и я бы счел святотатством противиться его воле…

Франциск резко встал из кресла: его пышные одежды зашуршали.

– Ты отказываешь мне? – произнес он скорее удивленно, чем раздраженно, но Салаи отлично знал: в любой момент на него мог обрушиться беспощадный гнев повелителя Франции.

– Сир, как можно противиться вашим желаниям… – Салаи выпрямился и дерзко посмотрел королю в глаза, не отводя взгляд.

Мастер Леонардо был прав: портрет синьоры Моны Лизы – лучшая его работа. И, следовательно, лучшая из всех картин, созданных людьми. И раз он хотел, чтобы она досталась ему, его любимому «дьяволенку», то так тому и быть.

– Но мне надо время, чтобы подумать, сир…

Глаза отвел король, который, покидая зал, на ходу бросил:

– Подумай, Салаи, хорошенько подумай над моим предложением. Заплачу щедро, по-королевски, так что не прогадаешь.

Ну да, а ведь мог бы просто отобрать.

Король вышел, Салаи, выждав, последовал за ним, но стоявшие в дверном проеме стражники скрестили алебарды, не пропуская его.

Франциск – уже на лестнице – не оборачиваясь, изрек:

– Ты хотел времени, чтобы подумать, – так что думай, Салаи! А пока будешь думать, продать ли мне портрет синьоры Моны, никуда не отлучайся. Когда примешь решение, скажи страже, они мне доложат.

Салаи, посмотрев на алебарды стражников, понял, что он в западне: Франциск хотел получить синьору Мону Лизу – и в итоге он получит ее.

Пятьсот с чем-то лет спустя

– …Ну и, конечно, «Мону Лизу»! – завершила свою тираду Лиза и поцеловала Степу в нос. – Как же без нее!

Степан, усмехнувшись, привлек к себе девушку и, целуя и в нос, и в лоб, и в щеку, со смехом ответил:

– Понимаю, какая поездка в Париж без Лувра и какое посещение Лувра без «Моны Лизы». Но, Лизок, я ведь ее уже видел, и не раз!

Девушка, и не думая вырываться из объятий своего молодого человека, а в скором будущем – и мужа, ответила с наигранной обидой:

– Ну да, ты-то в Париже уже в который раз? В третий?

– В четвертый… – охотно подсказал ей Степа, и Лиза, скорчив смешную рожицу, которая, однако, удивительно подходила к ее подвижному, веснушчатому, окаймленному рыжими локонами личику, протянула:

– Ну вот, видишь! В четвертый! И это в свои-то двадцать три года…

– Скоро в двадцать четыре! – заявил солидно Степан.

Лиза с хохотом возразила:

– Не скоро, а через целых пять месяцев! Ну да, ты ее видел, но я-то нет! Или ты не хочешь, чтобы я ее увидела?

– Останешься разочарованной, Лизок. Небольшой зальчик, забитый чуть ли не под завязку туристами, в последние годы в основном китайскими, у каждого из которых в руке по два смартфона. Шансов приблизиться к стене, на которой висит «Мона Лиза», у тебя изначально нет. К тому же это в нашем воображении большой портрет, а на самом деле маленькая такая картинка. К тому же защищенная пуленепробиваемым стеклом, в котором отображаются все эти толпы туристов, а с недавних пор еще и отгороженная особыми перилами, которые держат всех зевак на почтительном расстоянии от шедевра Леонардо. Мы потопчемся на пороге зала, увидим что-то темное, в массивной раме, за отбрасывающим блики стеклом, вот и все. Ты уверена, что ради этого стоит идти в Лувр? Может, займемся в Париже чем-то более приятным?

Последующие минут двадцать, если не все тридцать, они и в самом деле занимались чем-то гораздо более приятным. Наконец, Лиза, легонько оттолкнув от себя ненасытного друга и будущего супруга, поднялась с большущего дивана, стоявшего в гостиной, и подошла к прикрытому ставнями высокому окну.

– Вот это да! – воскликнула девушка, раздвинув шторы и открыв ставни. – Это же настоящий Париж!

Степа, мурлыкая, подошел к Лизе со спины и, щекоча ей поцелуем затылок, произнес:

– Ну да, мы ведь, Лизок, с сегодняшнего утра в Париже!

А вид был в самом деле потрясающий: серо-белые, словно в дымке, особняки, на углу – прелестное кафе, где в плетеном кресле восседал пожилой господин с красным шарфом вокруг шеи и в чудном черном баскском берете, неторопливо почитывая газету и попивая из небольшой чашечки кофе, чуть дальше – ювелирный магазинчик, из которого выходила пожилая, облаченная, несмотря на теплую сентябрьскую погоду, в шубу из сказочного черно-белого зверя пожилая мадам, державшая в одной руке (сплошь в золотых браслетах) поводок, к которому была прикреплена крошечная, противная и наверняка злобная собачонка, а в другой (сплошь в драгоценных перстнях) – диковинный длиннющий мундштук с курившейся сизо-бирюзовым дымом сигаретой. Даму, наверняка важную и богатую клиентку, провожал тощий, затянутый в мышиного колера униформу сотрудник, державший в руках ворох пакетов.

А над ними, где-то совсем недалеко, – импозантная громада древней церкви.

Все как в изготовленном крутым агентством рекламном ролике про идеальный, вероятно, никогда в реальности не существовавший Париж.

Внезапно мизансцена изменилась, и откуда-то сбоку на улицу вывернули не меньше двух десятков шумных, аляповато одетых туристов, конечно же китайских, которые едва ли не наперегонки бросились занимать свободные кресла в кафе.

Вздохнув, Лиза повернулась к Степе и произнесла:

– Значит, в Лувр не пойдем? И «Мону Лизу» не увидим?

– Ну конечно же, пойдем! И увидим твою тезку, Лизок! Только не сегодня – сегодня же вторник, а Лувр по вторникам закрыт. Но точно – завтра!

Лиза, повеселев, взъерошила непослушные темные кудри Степы:

– Ну, раз так, то самое время продолжить заниматься в Париже кое-чем гораздо более приятным.

Благо, что гигантский диван был под боком.

– …Так ты не сказал, во сколько в итоге нам обошлась аренда! – произнесла Лиза, поднимаясь на четвертый этаж по изящной, словно кружевной лестнице их парижского жилища на рю Франсуа Мирон, в квартале Сен-Жерве, неподалеку от станции метро «Сен-Поль».

Этот вторник в середине сентября, начавшийся в Москве, завершался, точнее, с учетом того, что уже давно перевалило за полночь, уже завершился в Париже.

– И не скажу! – произнес, зевая, Степа. – Потому что это мой тебе подарок, Лизок! Вообще-то в свадебное путешествие в Париж отправляются после свадьбы, но у нас, как ты сама знаешь, все шиворот-навыворот, поэтому мы сделаем это до!

Поднявшись на нужный этаж, они подошли к высоченной черной лакированной двери. Степа, продолжая зевать, попробовал нащупать ключи в заднем кармане джинсов.

– Потерял! – охнул он вдруг, а Лиза, беспечно махнув рукой, ответила:

– День был такой чудесный, что его ничего не испортит. Значит, переночуем в парижском подъезде. Ну, или к соседям на ночь напросимся…

Девушка хихикнула.

Шампанское, которого она, вероятно, все же перебрала во время их дивной прогулки по «городу любви», давало о себе знать.

Подойдя к соседней двери, Лиза положила палец на кнопку звонка и, сдвинув брови, произнесла:

– Ну что, проситься на ночлег или ты свяжешься с владельцем квартиры? У тебя ведь номер имеется. Кстати, во сколько она обошлась, ты сказал?

Степан ничего такого не сказал, потому что упорно держал глухую оборону, явно не желая выдавать сведения о том, сколько же он заплатил за шесть дней и пять ночей в этой шикарной старинной парижской квартире с двумя ванными комнатами с мозаичным полом, роялем в гостиной и кроватью с балдахином с наполеоновскими вензелями.

Ну, и прочими, быть может, несуразными и нелепыми, явно излишними, но такими приятными буржуазными мелочами.

– Вспомнил! Ты же сама у меня их забрала и положила к себе в сумочку… – воскликнул Степа, и Лиза поняла, что он прав.

В этот момент раздался пронзительный звонок, и девушка поняла, что по неосторожности все-таки нажала на кнопку звонка чужой квартиры.

Лиза и Степа переглянулись, а потом наперегонки бросились к своей двери.

– Ну давай же! – торопил молодой человек девушку, искавшую ключи от парижской квартиры в своей крохотной сумочке, висевшей у нее на плече. – А то сейчас дверь откроется и…

Лиза, отыскав наконец ключи, извлекла их, однако так неловко, что они с грохотом упали на каменный пол.

– Сейчас же почти три утра! Ну, или ночи. Думаешь, кто-то откроет?

Степа, прижав ее к себе, вдруг произнес:

– Видишь полоску света? Это кто-то зажег в коридоре свет!

Сердце у Лизы вдруг забилось быстро-быстро. Ну подумаешь, ненароком совершила глупую выходку, явно не достойную двадцатитрехлетнего системного аналитика в одном из частных банков. С кем не бывает!

В особенности если в первый раз очутилась в Париже со своим будущим мужем.

Извинится, если кто-то откроет дверь. Не так это и ужасно…

В этот момент за дверью соседской двери вдруг что-то глухо стукнуло – как будто на паркетный пол свалилось что-то металлическое и массивное.

А потом полоса света под дверью исчезла.

Лизе вдруг стало страшно.

Степан, быстро подняв ключ, ловко воткнул его в замочную скважину, отомкнул дверь и, увлекая Лизу за собой, прошептал:

– Не нравится мне все это…

И, прикрыв дверь, повернул ключ в замке два раза.

Лиза, прижимаясь к Степе, ощущала его учащенное дыхание и, зная, что ее будущий муж – большой поклонник фильмов ужасов, еле слышно проронила:

– А что, если там обитает… не человек?

Степа, который прильнул к дверному глазку, ответил:

– Все может быть! Опять свет зажегся!

И до них снова донесся звук тяжелого, хоть и приглушенного на этот раз двумя дверьми удара.

Лиза, прильнув к Степану, прошептала:

– Может, человеку нужна помощь? Может, он на стойку с зонтиками налетел и перевернул ее, а виновата в этом я? Может, там человек с ограниченными физическими способностями живет, а мы над ним издеваемся, как уличные хулиганы…

– А может, вовсе и не человек, – произнес Степан уже не шепотом, а вполне обычным голосом, но от этого внушавшим трепет в гораздо большей степени. – Читал я рассказ у кого-то из малоизвестных «ужастов» о том, как молодая семья въехала в такую вот квартиру, а напротив них обитал странный, никогда не выходивший из своего логова сосед. А когда он однажды в полнолуние все же покинул свое убежище, выяснилось, что он…

Степан смолк, а потом снова шепотом произнес:

– Дверь на несколько сантиметров приоткрылась! И свет снова погас…

Лиза, цепко державшаяся за его локоть, вдруг ощутила, как молодой человек начал дрожать.

Или ей это показалось?

Да, наверняка показалось: Степа же никогда и никого не боялся!

И ничего тоже?

Потому что, могло статься, тот, кто обитал за дверью это парижской квартиры, позвонить в которую ее в самый глухой час ночи словно черт дернул, был не из категории некто. А из категории нечто.

Вот именно: черт дернул.

– Дай посмотреть! – заявила девушка, вдруг понимая, насколько нелепо, более того, истерично было их поведение. Разбудили какого-то парижанина, по всей видимости, пожилого, быть может, не совсем здорового, а теперь еще фантазируют бог весть что, представляя его – ну, или ее! – каким-то сказочным монстром.

Или монстром вполне реальным?

Литературные и кинематографические предпочтения Степы Лиза не разделяла, не понимая, что такого можно находить во всех этих зомби, живых мертвецах, чудищах из глубин океана или далеких галактик и азиатских девушках с немытыми волосами и нестриженными ногтями, которые нападают на своих жертв, выползая на карачках из экрана телевизора.

Она предпочитала старые добрые классические детективы, а также авантюрно-приключенческие романы о поисках затерявшейся святыни или гениального шедевра.

– Ну что? – Степа потеребил ее за плечо, явно и сам желая взглянуть на то, что разыгрывалось в коридоре.

Но в том-то и дело, что ничего не разыгрывалось. Степан был прав: дверь была немного приоткрыта, однако свет за ней снова погас.

– Ничего нет… Ложная тревога… – произнесла девушка, у которой отлегло от сердца. Ей стало неловко за их со Степой подростковые выходки.

Нет, не подростковые даже, а детские.

– Надо хотя бы извиниться, а не прятаться! – сказала она и решительно повернула ключ в замке.

Степа, вцепившись ей в руку, причем пребольно, зашептал с побелевшим лицом:

– Нет, не открывай! Это прямо как в рассказе! Там героиня тоже мужа не послушалась, вышла, а то, что обитало в соседской квартире, но уже не в человеческом виде, а в виде оборотня, бросилось на нее…

– Ты мне не муж! – сказала Лиза, сразу же пожалев об этих словах, которые прозвучали весьма жестко и колко.

Да, не муж, но ведь они собирались пожениться! Но если так, то почему Степа не говорит ей, во сколько обошлась парижская квартира? Он буквально бредил тем, чтобы платить за все самому. Может, какие-то женщины и были бы этому крайне рады, в особенности если бы будущий муж за собственный счет увез их в Париж и поселил в шикарной съемной квартире. Какие-то, но не она.

Она и сама была в состоянии заплатить.

Даже когда на рю Риволи она хотела купить и Степе, и себе сладкой ваты, он буквально оттолкнул ее от тележки, уже вручая продавцу купюру и не беря сдачи.

Да, многие о таком друге, более того, муже мечтают.

Но мечтает ли она?

– Не открывай! – крикнул Степа, навалившись на дверь, а Лиза тихо произнесла:

– Ты делаешь мне больно, Степа.

В таком состоянии она его еще не видела. Он что, боится?

А ведь и в самом деле – боится! Господи, неужели человек, которого она любит и с которым решила в ближайшее время связать себя брачными узами, верит во всю эту белиберду, которую сочиняют разнообразные «ужасные» романисты и сценаристы?

Похоже, да.

И как она этого раньше не замечала. Или не хотела замечать?

– Елизавета, я повторяю… – начал Степан, а это означало, что он крайне разозлен: ее полное имя, а не шутливо-интимное «Лизок» он употреблял до сих пор только однажды, во время их единственной ссоры.

До поездки в Париж единственной.

Хотя речь там шла о совершенно иной материи, но в итоге все сводилось к тому же: чья точка зрения важнее – его или ее.

Например, относительно того, стоит ли ей после свадьбы сразу же беременеть и бросать работу. Ведь он, видный программист, зарабатывал, несмотря на свои неполные двадцать четыре года, более чем солидно.

Наверное, не только для Москвы, но и для Парижа. Впрочем, может, даже и в обратной последовательности.

Да, воззрения у Степы, которого Лиза любила без памяти, были более чем консервативные. Против детей она ровным счетом ничего не имела, но почему именно сейчас, когда в ближайшие года два-три решится, сможет ли она подняться по карьерной лестнице?

Почему не после?

Да и зачем, вообще, увольняться – можно же работать из дома, можно на неполную ставку, можно вообще свою модель придумать…

Но ее идеи Степе не понравились – тогда он и назвал ее впервые «Елизаветой».

Степа, казалось, не слышал, продолжая с бледным, искаженным лицом взирать на нее, вцепившись Лизе в плечо и преграждая своим высоким спортивным телом путь к двери.

– Ты делаешь мне больно, Степа!

Она повторила это, но не громче, а, наоборот, тише, однако именно это и подействовало: черты лица ее будущего мужа смягчились, он убрал руку и даже подвинулся в сторону, хоть и немного.

– Ну, как знаешь! В том рассказе муж пошел помогать жене, а оборотень его тоже разорвал в клочья!

Лиза поняла: Степан ей помогать не пойдет. Впрочем, он ведь ей и не муж.

Открыв дверь, Лиза вышла в коридор и практически тотчас услышала у себя за спиной клацанье замка и хруст поворачиваемого ключа – Степан немедленно закрыл за ней дверь.

А она точно его любит?

За соседской дверью вдруг снова вспыхнул свет.

Лиза, не ощущая страха (этим страхом ее заразил Степа!), однако чувствуя некое подобие беспокойства (что с учетом ситуации было вполне понятно), подошла к приоткрытой на несколько сантиметров двери и замерла.

Что сказать – и, главное, на каком языке? По-французски она говорила неважно, в отличие от английского, которым владела весьма неплохо.

Но, как она слышала, многие французы, в особенности пожилые, принципиально не общаются с туристами на английском, даже если он им знаком.

Поэтому, кашлянув, девушка произнесла по-французски:

– Добрый вечер…

И запнулась. Ну да, в три утра желать доброго вечера более чем странно. И, вообще, что ей стоит добавить: «месье» или «мадам»?

Она ведь не знала, с кем имеет дело.

Или с чем.

– Добрый вечер… – повторила она, и в этот момент из щели между приоткрытой дверью и косяком высунулась худая, покрытая пергаментной кожей рука, причем так внезапно, что Лиза вздрогнула.

Длинный палец с ногтем, больше похожим на коготь, поманил ее. Лиза в страхе обернулась, уверенная, что Степан наблюдает за происходящим из-за закрытой двери в глазок, явно не желая присоединяться к ней.

Интересно, если из-за соседской двери на нее сейчас в самом деле выскочит что-то кошмарное, например оборотень или, с учетом странной конечности, зомби или ведьма, и ей придется уносить ноги от нечисти – Степан откроет ей дверь спасительной квартиры?

Отчего-то Лиза не была уверена в этом.

Палец с когтем продолжал манить ее, и Лиза, сделав шаг, переборола страх.

– Вам нужна помощь? – спросила она, осознала, что задала вопрос по-русски, и тотчас перевела его на французский.

Дверь вдруг резко распахнулась, и Лиза действительно увидела некое подобие ведьмы – хотя нельзя было сказать, женщина это или мужчина. Крайне худое, изможденное, покрытое пергаментной кожей тело, скуластое лицо с огромными глазами, вислые длинные волосы: тот, кто обитал за соседской дверью, обладал поистине запоминающейся и внушавшей трепет внешностью.

В особенности в три часа ночи.

– Вы говорите по-русски? – произнес то ли сосед, то ли соседка по-английски – тело укутывало некое подобие халата-савана.

– Вы тоже? – спросила Лиза, которая вдруг поняла: никакой это не монстр, не ведьма и не оборотень, а одинокий пожилой, вероятно, больной не только физически, но в первую очередь психически человек, чей покой она потревожила дурацкой выходкой со звонком в три часа ночи.

Сосед (Лиза все же уверилась, что это мужчина) быстро произнес:

– Не говорю, но понимаю. Это ведь они вас послали?

– Они? – переспросила Лиза, а сосед закивал, словно не сомневаясь в правдивости своих слов:

– Ну да, они, кто же еще! Они ведь обхаживают меня, выжидают, хотят убить. Вероятно, и убьют. Сначала льстили, потом, когда не помогло, стали угрожать, теперь подослали красавицу…

Лиза смутилась. То ли от того, что вела в три часа ночи в парижском доме на рю Франсуа Мирон разговоры, вполне подходящие для пьесы абсурда какого-либо известного французского драматурга, то ли потому, что этот неведомый тип назвал ее красавицей.

– Но скажите им, что я ничего не отдам! Он мой, только мой! Леонардо мой!

Дверь внезапно захлопнулась, и из-за нее донеслись все те же слова, только уже на французском, впрочем, речь вскоре стихла.

Постояв, Лиза пожала плечами и громко сказала по-русски:

– Мне очень жаль, что мы вас потревожили…

Ну, Степа к этому причастен не был, поэтому она исправилась:

– Что я вас потревожила. Если вам нужна помощь, скажите, что мне сделать.

Тишина, хотя Лиза не сомневалась, что странный сосед, прильнув к двери с обратной стороны, жадно ловит каждое ее слово.

– И уверяю вас: они меня к вам не посылали! Кто эти «они», я, вообще, не знаю!

За дверью снова что-то бабахнуло, но ответа на ее тираду не последовало, и Лиза, пожелав соседской двери доброй ночи, подошла к своей.

В том, что Степан наблюдал за ней все это время, она тоже не сомневалась, поэтому произнесла:

– Как видишь, оборотень оттуда не выпрыгнул. Ну да, ведь до полнолуния еще далеко. Так что бог миловал. Вернее, черт. Ну, ты откроешь, Степа, или мне придется проситься на ночлег к нашему эксцентричному соседу?

Замок, задребезжав, провернулся, и Степан приоткрыл ей дверь. Впрочем, едва ли больше, чем на треть.

Однако, когда она оказалась в коридоре (и он, тотчас захлопнув дверь и снова заперев замок на ключ, а потом перепроверив, дергая ручку, что они надежно отгорожены от подъезда, прижал ее к себе и произнес, вновь став прежним Степой – милым, чутким и милым, – своим обычным голосом:

– Лизок, ну ты даешь! С местными парижскими сумасшедшими общаешься…

Он поцеловал ее в губы, причем властно и долго, а Лиза, вывернувшись из его объятий, ответила:

– С сумасшедшими? А ты уверен, что это не оборотень, зомби или, на крайний случай, вампир?

– Такими вещами не шутят, Лизок! Потому что бывает то, чего и быть не может! И на твоем месте я бы соваться в чужие дела не стал…

Но все дело в том, что Степа не был на ее месте, а был на своем.

И Лиза вдруг задумалась, так ли уж точно она хочет, выйдя за Степу замуж, переместиться со своего места на место его.

А хочет ли она вообще выходить за него замуж?

Странно, но ведь эту поездку Степа и организовал после того, как она приняла его предложение.

Но принять предложение не значит поставить подпись в ЗАГСе.

– Ты у меня смелая, Лизок! А я трусишка! Ну да, такой вот я, как все мужики… Сама знаешь, какая русская баба…

Кажется, кого-то мучила совесть, кому-то было стыдно. Или, впрочем, кто-то кусал себе локотки, потому что выставил себя в дурацком свете.

И этот такой родной кто-то теперь пытался реабилитировать себя в глазах своего Лизка, покрывая ее лицо поцелуями и, кажется, на полном серьезе намереваясь заняться с ней сексом в прихожей парижской квартиры.

Перед дверью, за которой располагалась еще одна дверь, а за той некто, прильнув большим морщинистым ухом, внимал каждому слову, вздоху и стону, который доносился до него.

Некто – или нечто.

– Извини, Степа, но что-то я устала. – Лиза решительно оттолкнула от себя разошедшегося, причем, похоже, не на шутку, молодого человека, своего будущего мужа. – И ты наверняка тоже! Мы уже двадцать четыре часа на ногах!

– Ну, Лизок, не дуйся! Это же я ради нас с тобой заботился о твоем благе! О том, чтобы с тобой ничего не случилось. С тобой и нашими будущими детками…

Его рука легла на ее живот.

Лиза, отпрянув, сказала:

– За это тебе большое человеческое спасибо, Степа. Ну, или вампирье. Ведь кто знает, что могло поджидать меня за той дверью. А ты бесстрашно отпустил меня туда одну знакомиться с «миром полуночи».

Степа небрежно откинул черные кудри со лба, прекрасно зная, что этот жест делает его неотразимым.

– Ну, не дуйся, Лизок! Я же извинился. Я человек, а не робот, как ты, вот мне на мгновение и сделалось, каюсь, страшно. Ну, полезла всякая чепуха в голову. Разве по себе не знаешь?

Конечно, она знала. Хотя, как робот, не могла знать.

– А что этот тип сказал? Он что, по-русски понимает? Вот это да!

Лиза, направляясь в одну из двух ванных комнат и запирая ее изнутри (иначе, и в этом она не сомневалась, ей грозила компания Степы, к которой после инцидента с соседской квартирой она была не готова, во всяком случае, прямо сейчас), громко ответила из-за двери:

– Да так, поговорили о трудностях быть исчадием ночи. И передала привет графу Дракуле.

Впрочем, злость на Степу улетучилась, когда она, намеренно простояв под душем не меньше получаса, а потом долго вытираясь перед огромным зеркалом, вышла из ванной комнаты и обнаружила его спящим в кресле – в одежде и даже в кроссовках.

Склонившись над ним, Лиза отбросила со лба темную прядь и поцеловала своего друга и почти мужа в лоб.

Ну да, мужа – несмотря на все, она его любила, да еще как!

Или же…

Степа, приоткрыв глаза, усмехнулся, потянул к себе девушку, а дальше…

Дальше они перешли в спальню с кроватью под балдахином, украшенным наполеоновскими вензелями!

Утром, попивая на просторной кухне горячий черный кофе, Лиза не могла отделаться от ощущения, что и она сама, и Степа ведут себя так, как будто вчера ничего не случилось.

Точнее, уже сегодня.

И она имела в виду не восхитительный секс, который последовал в пятом часу утра.

Вероятно, даже чересчур восхитительный, словно…

Словно во искупление вины.

А сцену в коридоре, во время инцидента с соседской квартирой.

Наблюдая за полураздетым другом, а скоро и мужем, который о чем-то, не переставая, болтал, Лиза думала: любит ли она его?

Все остальное неважно.

И сама же дала себе ответ: да, любит. Несмотря на неприятную сцену, ничуть не меньше, чем раньше. Не исключено, что даже больше.

Ведь и на солнце есть пятна.

А вот что касается утверждения, что все остальное неважно…

Возможно, это было не так. Далеко не так.

Совсем и полностью не так.

Степа, вдруг замерев на полуслове, улыбнулся, как умел улыбаться только он, и спросил:

– Ты так на меня смотришь, Лизок…

Душа у нее ушла в пятки. Неужели… Неужели он почувствовал, что она сомневается? Нет, не в ее к нему любви, а в том, стоит ли доверять этой любви.

И доверяться.

– О чем ты думаешь? – произнес Степан, и тон его вдруг сделался требовательным. Или это ей показалось.

А может, не только это показалось?

Паникуя, Лиза брякнула в ответ первое, что пришло в голову:

– Наверняка перед Лувром уже гигантская очередь. И выставочный зал с «Моной Лизой» забит китайскими туристами.

Степа улыбнулся, подошел к ней и поцеловал за ушком. Она ведь всегда от этого млела. Впрочем, млела и сейчас. Но…

Но что-то изменилось?

– Вероятно, забит, и я бы купил частную экскурсию по пустому Лувру, причем за любые деньги. Но Лувр этого не предлагает, по крайней мере на своем официальном сайте. Однако я организовал для нас еще до вылета из Москвы билеты по Интернету. Стоять перед пирамидой во внутреннем дворе не придется. У нас еще есть три часа, чтобы позавтракать, прошвырнуться по городу и попасть в Лувр!

– Организовал? – спросила Лиза, стараясь, чтобы ее голос звучал нейтрально. Ну да, любящий ее мужчина организовал билеты в Лувр – что может быть лучше и круче?

Только организовал на тот день и время, которые сам счел правильными.

– Ты не рада? – спросил Степа. – Лизок, если что-то не так, то мы не пойдем, конечно. Давай тогда сегодня не в Лувр, а куда-то еще. Ты что хочешь? Просто погулять по городу? Съездить в Версаль? Покататься по Сене?

Вероятно, она дура, причем дура огромная и набитая. Ее друг, а вскоре и муж, решил сделать сюрприз, обо всем позаботился, все устроил, а она еще и недовольна.

Ну да, дура.

Только вот опять все выходило так, как хотел он.

Но разве она не хотела сегодня отправиться в Лувр?

Чувствуя, что на глаза у нее набегают слезы, девушка пробормотала, не желая, чтобы Степа понял их истинную причину:

– Ах, ты такой… заботливый!

– Лизок, глупенькая, ты что, плачешь? Ну, не надо! Я не хочу, чтобы ты плакала…

А может, она хотела?

– Ну, не стоит! Понимаю, что для тебя это такой приятный сюрприз, но сюрприз и должен быть приятным, не так ли? Какой прок от сюрприза неприятного?

Например, от такого, как прошедшей ночью…

Степа прижал к себе Лизу, и она, чувствуя, что сейчас зарыдает во весь голос, и желая во что бы то ни стало остановить слезы, произнесла:

– Ну да, очень приятный, вот я и плачу. Спасибо тебе, Степа!

Хорошо, что на его мобильный пришло сообщение, и Степан, встрепенувшись, поцеловал Лизу и метнулся проверить, кто и что прислал.

Это могло быть что-то важное по работе.

Воспользовавшись паузой, Лиза, так и не допив кофе, выскользнула из кухни, проследовала в ванную комнату, где, закрывшись (что, вероятно, грозило перерасти в привычку), включила воду и дала волю слезам.

Нет, не так она представляла свое предсвадебное романтическое путешествие в Париж.

Не так.

А судя по прекрасному настроению Степы, у него-то все шло по плану – по его плану.

Лиза дала себе зарок, что не даст больше воли чувствам и постарается быть прежней.

Заминка вышла, когда они покинули квартиру и оказались перед дверью соседской. Странная сцена, разыгравшаяся ночью, казалась теперь сюрреалистичной.

– Вампир спит в своем обитом бархатом гробу! – произнес Степан, впрочем, весьма громко и с подвыванием, косясь на соседскую дверь.

– Прекрати! – произнесла Лиза, устремившись по лестнице вниз. Степан, нагнав ее, сказал виноватым тоном:

– Ну, извини, пошутил. Ты вчера это восприняла так близко к сердцу, Лизок…

Она восприняла?

Она?

Не зная, как на это реагировать, девушка только убыстрила темп.

– Обиделась? – спросил Степа, когда они оказались в холле, и Лиза, следуя данному самой себе обещанию не портить поездку в Париж, с легкой улыбкой ответила:

– Нет, просто сосед, ну, или, быть может, соседка понимает по-русски. Не думаю, что ему или ей будет приятно слышать, как ты называешь его или ее вампиром…

Консьержа в доме не было, зато через парадную дверь входил пожилой господин в красном шарфе и черном берете, как две капли воды похожий на того, что сидел вчера в кафе напротив.

Собрав все свои знания французского, Лиза поприветствовала его и, пожелав доброго утра (хотя уже был скорее день), поинтересовалась, не знает ли он эксцентричного соседа или соседку с четвертого этажа.

– Кажется, мы потревожили вчера его покой…

Месье Рене-Антуан, тотчас разрешивший «юной прелестнице» и ее «обворожительному спутнику» называть себя просто Антуаном, рассыпавшись в комплиментах, возжелал узнать, откуда Лиза и Степа прибыли в Париж, а потом стал давать советы, которые молодым людям не требовались.

При этом он съедал Лизу глазами, что, как отметила девушка, крайне не понравилось Степе, и еще интенсивнее самого Степу, что не нравилось тому гораздо больше.

– Мы не смеем отнимать у вас время… Так вы не знаете, кто проживает на четвертом?

– Ах, это месье Клод. Он тут всю жизнь живет. Я хоть тут всего пару лет обитаю, но в курсе. Ужасно богат, просто ужасно! Он уже давно того. Из квартиры никогда не выходит, редко кого к себе пускает. Выглядит, по словам тех, кто его видел, весьма специфически, прямо как привидение. Но безобидный. Ах, и советую вам также посетить частный музей эротической фотографии. Его владелец – мой хороший друг, я с удовольствием составлю вам компанию…

Когда молодые люди ретировались, Степа, отдуваясь, произнес:

– Не понял, о чем он там щебетал, но что-то про фотографии и про эротику тоже. Так бы и вмазал ему!

Взяв Степу за руку, девушка решительно произнесла:

– Нет, не надо. Он не вампир, а еще хуже – старый похотливый сатир. И не уверена, что такой уж безобидный, в отличие от месье Клода. Думаю даже, что совсем нет.

– Будет к тебе клеиться, Лизок, или тем более ко мне, я ему его дамскую беретку на нос натяну! И сверху еще шарфиком идиотским кокетливо завяжу!

Чувствуя определенную гордость за Степу, своего Степу, Лиза всей грудью вдохнула свежий осенний воздух, и молодые люди отправились на многочасовой променад по французской столице.

В Лувре их ждало разочарование – после того, как они наконец-то спустились на эскалаторе в нутро стеклянной пирамиды во внутреннем дворе бывшей королевской резиденции и прошли внутрь, выяснилось, что по причине ремонтных работ «Мона Лиза» после масштабной прошлогодней выставки работ Леонардо переехала из зала Джоконды, он же зал № 711, расположенного на втором этаже галереи Денон.

Теперь шедевр Леонардо располагался в галерее Медичи. Лиза и Степа, с трудом проталкиваясь среди туристов, в основном действительно китайских, направились туда.

– Кстати, – произнес молодой человек, – о ком вещал наш вампир? Он ведь что-то говорил тебе о Леонардо, которого он никому не отдаст.

Оказывается, Степа очень даже хорошо понял содержание ее беседы с месье Клодом, несмотря на все его уверения в обратном.

Значит, лгал.

– Может, он имеет в виду постер с Леонардо ди Каприо, – пожала плечами Лиза, намеренно поддразнивая Степу. – Кто знает этих затворников!

Степа же, приняв ее слова за чистую монету, горячо возразил:

– А этот твой старый пень в женской беретке что-то там лопотал, что вампир очень богат. Может, у него в самом деле шедевр Леонардо в квартире висит! Вот бы попасть туда и посмотреть…

– А я думала, ты по-французски не понимаешь? – произнесла Лиза ровно, а Степа отбросил со лба прядь:

– Ну, хорошего английского для того, чтобы понять общий смысл французской беседы, хватит. А сколько может стоить такой вот потерянный шедевр Леонардо? Наверняка многие миллионы! Десятки миллионов. Вероятно, даже сотни!

Вопрос этот Лизу ничуть не занимал, и она, ткнув пальцем в план музея, сказала:

– Нам сюда!

То, что им сюда, подтверждала и большая толпа перед входом в выставочный зал в галерее Медичи. Степа, аккуратно, но решительно обогнув группку китайцев, повел за собой Лизу, крепко сжимая ее ладонь в своей.

И вот наконец там, вдалеке, в самом деле под отбрасывавшим блики пуленепробиваемым стеклом, огороженная перилами, возникла на стене она.

Самая знаменитая картина в мире.

– Придется пробиваться, но где наша не пропадала! – произнес Степа, и Лиза уловила контуры всемирно известного лика.

Продвижение застопорилось, потому что сразу несколько гостей из Поднебесной решили сделать селфи на фоне Моны Лизы.

Степа стал огибать их справа, шепнув Лизе:

– Вот туда, видишь, где пожилая парочка? Они сделали свои снимки и сейчас отчалят. Тебе надо на их место, и ты будешь прямо около перил!

– А ты? – спросила Лиза, а Степа благодушно ответил:

– Ну, мы с твоей тезкой старые знакомые. Так что снова смотреть в глаза друг другу причин особых нет. Ну, живее. Смотри, тетя снова прихорашивается для селфи, но наверняка потом…

В этот момент парочка юных азиатских гостей, то ли юноши, то ли девушки, перепрыгнув через перила, оказались на запретной территории, подскочили к «Моне Лизе» и, корча около нее невероятные гримасы, стали снимать себя на мобильные, что-то возбужденно вереща.

Раздался грозный окрик, к молодым людям присоединился насупленный охранник, однако те и не думали прекращать съемку – видимо, для своего интернет-блога, а, наоборот, стали играть с ним в «кошки-мышки».

Подоспевшие из соседних залов охранники и смотрители стали весьма нелюбезно выталкивать туристов из зала с «Моной Лизой», а Степа произнес:

– Что, давай тоже бросимся к перилам и сделаем селфи?

Лиза, покорно позволяя выпихнуть себя из зала, ответила:

– Нет, значит, не судьба. Но, когда они извлекут этих двоих, то наверняка снова запустят туристов…

Не запустили.

Когда лучезарно улыбающихся нарушителей спокойствия охранники вывели прочь (причем все это одновременно снималось сразу на десятки, если не на сотни мобильных), двери выставочного зала с «Моной Лизой» захлопнули, а суровая темнокожая особа в униформе на сильно офранцуженном английском объявила:

– Из-за инцидента доступ к «Моне Лизе» на сегодня закрыт! Ее должны исследовать специалисты! Приходите завтра!

– И, главное, снова покупайте дорогущие билеты! – заявил в сердцах Степа. – Нет, как нам могло так не повезти? И, главное, почему?

Ответ был очевиден: потому что молодые оболтусы решили, игнорируя всяческие правила, сделать селфи с самой знаменитой картиной в мире.

Но у Лизы было свое объяснение: «Мона Лиза» решила, что момент для их рандеву еще не наступил.

Сообщать свою версию будущему мужу девушка не стала.

– Так не доставайся же ты никому! – рассуждал Степан, когда они, побродив по Лувру и бросив взгляд на прочие шедевры, наконец потянулись к выходу. – Ну, завтра, что ли, заглянем сюда, Лизок?

Девушка отрицательно качнула головой, а затем, взяв Степана под руку, сказала:

– Нет так нет. Она не хочет, чтобы мы встречались…

Неужели Лиза действительно произнесла это вслух? Однако Степан, то ли не расслышав, то ли не придав сказанному значения, не стал уточнять, что она имеет в виду.

Точнее, кого.

– Ну, тогда заглянем к твоей тезке в наш следующий приезд в Париж, так ведь, Лизок?

Если этот их следующий приезд в Париж вообще состоится.

Покинув здание Лувра, который, по-прежнему, хотели посетить толпы желающих, они заглянули в сад Тюильри, прошлись по набережной Сены, заглянули в кафе, а оттуда направились к съемной квартире: уже вечерело.

Степан о чем-то живо рассуждал, кажется о каких-то свадебных делах, но Лиза слушала его вполуха, точнее, вообще не слушала.

Сказать ему или нет?

То, что ей понадобится время. То, что, не исключено, она не выйдет за Степу замуж – ни в скором будущем, ни в отдаленном.

Что ей надо подумать.

– Ты такая молчаливая и грустная, – произнес он и приобнял девушку. – Что такое, Лизок?

Если бы он только знал… Впрочем, он ведь имеет право знать. Конечно, имеет. Но вот только какой будет его реакция?

Вряд ли уж такой позитивной.

– А, понимаю, ты все еще расстроена, что не смогла увидеть свою тезку! Ну, это дело поправимое. Вот, смотри! В кафе я уже по Интернету купил билеты в Лувр на завтра!

Он уже купил билеты – на завтра! Степа, безусловно, хотел сделать как лучше, а получилось…

Да, а как, собственно, получилось?

Лиза взглянула на своего друга, который на полном серьезе собирался стать в скором будущем ее мужем – и предложение которого она, собственно, уже приняла.

Неверно истолковав ее взгляд, молодой человек скромно заметил:

– Ну нет, благодарить меня вовсе не обязательно, Лизок! Я ведь всегда знаю, что тебе нужно. Так ведь?

Боясь, что снова разрыдается или, что хуже того, ляпнет какую-то резкость, которая приведет к разрыву их отношений прямо здесь, на улицах Парижа, во время их романтического предсвадебного путешествия, Лиза, заметив сбоку первую попавшуюся лавку, решительно направилась туда.

– Хочу зайти туда! – заявила она и, даже не удосужившись посмотреть, что это за магазинчик, толкнула тяжелую стеклянную дверь.

И попала в совершенно иной мир.

Магазинчик оказался антикварным: прямо с порога на нее уставились глаза двух каменных львов. Рядом возвышался огромный тускло-золотистый Будда. А чуть поодаль было что-то жуткое, с песьей головой, в египетском стиле.

Зная, что слова, которые могли разрушить их отношения, все еще вертятся на языке, Лиза, услышав у себя за спиной треньканье колокольчика (Степа, конечно же, последовал за ней), устремилась куда-то внутрь антикварной лавки.

Похоже, они были единственными посетителями, да и хозяина не видно. Нырнув, словно прячась от Степана (хотя почему, собственно, словно – так и есть, она пряталась от него) за огромный резной шкаф, Лиза устремилась куда-то дальше, мимо изящных кресел в стиле рококо, столиков с малахитовыми столешницами, портретами, пейзажами и натюрмортами в тяжелых рамах.

Куда глаза глядят.

– Лизок, ты где? – раздался голос Степы, кажется, даже несколько испуганный. – Отзовись!

Девушка, понимая, что поступает по-детски, двинулась вперед и, не думая подавать голоса, наткнулась вдруг на черную, бархатную, с красной окантовкой занавеску. Девушка протянула к ней руку, но та вдруг раздвинулась, и перед ней очутилась крошечная, крайне элегантно одетая дама с короткими седыми, асимметрично подстриженными волосами.

– Добрый вечер! – произнесла она на чистейшем русском, правда чрезмерно грассируя букву «р». – Как я могу вам помочь?

Уставившись на нее, Лиза не знала, что и сказать, и только выдавила из себя:

– Добрый вечер…

Но отчего-то на французском.

Дама, задвинув крошечной рукой, больше похожей на птичью лапку, правда, в драгоценных перстнях, за собой занавеску, улыбнулась:

– Удивляетесь, вероятно, отчего я приветствую вас по-русски? Ну, потому что ко мне частенько заглядывают ваши соотечественники. Хотя в последнее время мне приходится брать курсы китайского. Туристические потоки меняются…

Лиза рассмеялась, а дама, жестом хозяйки предложив ей двинуться по антикварной лавке, продолжила:

– Однако у меня, несмотря на мой возраст, чуткий слух. Я слышала, как вы и ваш спутник переговаривались на русском. Поэтому и позволила себе обратиться к вам именно так. Или вы предпочитаете французский?

Последнюю фразу она произнесла на безупречном французском, причем с явным парижским выговором.

– Вероятно, мне бы неплохо освежить свои знания французского… – произнесла Лиза, вдруг в ужасе понимая, что сделала досадную грамматическую ошибку.

Дама, улыбнувшись, продолжила на русском:

– Ах, ваш французский прелестен! Кстати, ваш спутник ищет вас. Кажется, он только что налетел на одного из сфинксов!

До Лизы донесся глухой звук удара и чертыханья Степы.

– Ваш муж? – произнесла дама, и Лизы быстро ответила:

– Нет, мой друг!

И смолкла под проницательным взглядом хозяйки антикварной лавки.

– Понимаю. По этой причине я ни разу не была замужем. Ах, разрешите представиться меня зовут мадам Барбара, и вы находитесь в моем антикварном салоне здесь, в Сен-Жерве, о чем, однако, как я предполагаю, вы уже успели догадаться!

Снова послышались чертыханья Степы, и мадам Барбара произнесла:

– Подыщите что-либо для себя, дорогая! То, чем вам очень хочется обладать и что вы никому другому не отдадите! А я проведаю вашего мужа, извините, друга. Потому что он только что налетел на второго сфинкса!

Исчезнув столь же внезапно, как и возникла, мадам оставила Лизу в одиночестве. До нее донесся журчащий голос хозяйки антикварного салона, смех Степы, и, поняв, что этим двоим есть о чем поговорить, Лиза продолжила свои изыскания.

Ну да, наверное, не только в антикварной лавке, но и в жизни в целом все сводится к тому, чтобы подыскать то, чем очень хочется обладать и что никому другому отдать не пожелаешь.

До Лизы снова донесся смех Степы, который напропалую кокетничал с пожилой хозяйкой антикварного салона, и девушка задумалась о том, относится ли она к этой возрастной категории.

Ответа она дать не могла – или, вероятно, даже не хотела, – и Лиза отправилась как можно дальше в чрево антикварного магазинчика, не желая слышать обрывки разговора Степы и мадам Барбары.

Он только что сделал ей двусмысленный комплимент?

Обогнув массивный гранитный саркофаг (господи, неужели есть люди, которые приобретают такое?), девушка заметила витую лестничку, которая уходила вниз, куда-то в подвал. На стене вдоль лестницы висели офорты и миниатюры – Лиза поняла, что подвал тоже доступен для посетителей, и спустилась вниз.

Там царил полумрак, со всех сторон что-то тускло посверкивало, громоздилось, топорщилось, скалилось. Выбор в антикварной лавке был огромный – однако, несмотря на то что на глаза ей попалось множество дивных и даже явно драгоценных вещиц, ни одна из них не привлекла внимания Лизы. И не вызвала желания обладать этим и никому не отдавать!

Осторожно опустившись в резное, явно старинное, с потрепанной обивкой, но в целом отлично сохранившееся вольтеровское кресло, в котором – кто знает? – два с половиной столетия назад мог сиживать сам знаменитый философ, пописывая своего «Кандида», Лиза перевала дух, чувствуя, что на нее накатывает усталость.

И не только из-за того, что они большую часть дня были на ногах, а в предыдущую ночь мало спали. Но и оттого, что сверху до нее снова донесся голос Степы, который рассказывал парижской мадам какую-то милую шутку. Ну да, он наверняка ее очаровал, как Степа всегда умел всех очаровывать.

И ее саму.

Возможно, от этого она и устала: быть им очарованной.

– Но где же Лиза? – услышала она громкий голос своего друга и будущего мужа.

Или уже не будущего мужа?

Девушка сжалась в комок, боясь, что мадам вместе со Степой спустятся сюда, в подвал антикварной лавки, и это нарушит ее затворничество.

– Думаю, она нашла то, что ее заинтересовало, и то, что она никому не захочет отдавать! – ответил мелодичный голос мадам Барбары, а Степа, как всегда самонадеянный, заявил со смехом:

– Ах, она ведь уже нашла меня, разве ей кто-то еще требуется?

Опасаясь, что они вот-вот спустятся на подземный этаж и обнаружат ее, Лиза осторожно поднялась из вольтеровского кресла, осмотрелась, желая отыскать место, в котором можно отсидеться хотя бы последующие десять-пятнадцать минут, двинулась в сторону стоявших стайкой комодов, за которыми скрывалась крылатая мраморная богиня, резонно полагая, что там ее никто не потревожит, пока она приходит в себя и размышляет над правильным решением…

Хотя что такое это самое правильное решение?

…И вдруг увидела на стене, в обрамлении прочих женских портретов, ее. Свою тезку. «Мону Лизу».

Остановившись словно вкопанная, Лиза уставилась на картину без рамки. Конечно, это была копия «Моны Лизы», причем, судя по всему, копия неплохая, однако испытавшая на себе воздействие времени и от этого потемневшая, походившая даже отчасти на икону.

И все равно это была она.

Лиза подошла вплотную, всматриваясь в светлое пятно лица Моны Лизы. За спиной, в отличие от оригинала, рассмотреть какой-либо ландшафт было практически невозможно: так от времени потемнели краски. Лиза протянула руку, желая дотронуться до картины, но все не решалась сделать это.

– Кажется, вы нашли то, чем желаете обладать и что никогда не отдадите, – раздался у нее за спиной голос, и Лиза подпрыгнула от ужаса. Мадам Барбара, склонив седую голову, смотрела на нее.

– Хотите взять ее в руки? Что же, обычно я не позволяю, однако для вас сделаю исключение.

Она сняла картину и передала ее Лизе. Та, держа ее бережно, словно ребенка, всмотрелась в лик дамы, на устах которой играла знаменитая улыбка.

– Копия конца семнадцатого или начала восемнадцатого века, причем весьма талантливая. Конечно, заметны различия со всемирно известным оригиналом, да и энергетика совсем не та, однако в ней определенно что-то есть. Я рада, что вы выбрали именно ее. Точнее, если уж на то пошло, она выбрала вас.

– Она выбрала меня? – произнесла эхом Лиза, и мадам Барбара подтвердила свои слова кивком:

– Да, она. Поверьте моему опыту: не мы выбираем наши талисманы, а они нас! Ведь у каждого из нас есть в жизни свой талисман, не так ли?

Лиза пожала плечами, и мадам ахнула:

– У вас нет талисмана? Ну, теперь он у вас появился. Это творение неизвестного художника, думаю, итальянской школы, который во всем стремился подражать Леонардо, но так и не достиг даже десятой доли его мастерства.

– А у вас талисман есть? – спросила Лиза, и хозяйка антикварного салона, усмехнувшись (став на мгновение похожей на Мону Лизу), ответила:

– Я же сказала: у каждого!

Лиза осторожно провела пальцами по тусклой, испещренной трещинами поверхности картины.

– А теперь и у вашего мужа, извините, друга. Он обнаружил прелестный сервант эпохи Третьей империи и уверен, что он станет украшением вашего семейного гнездышка. Не хотите ли взглянуть?

Лиза отрицательно качнула головой – нет, взглянуть на прелестный сервант эпохи Третьей империи, который к тому же должен стать украшением их семейного гнездышка, она не желала.

По той причине, что этого семейного гнездышка у них еще не было, но Степа намеревался в самое ближайшее время, еще до их свадьбы, разумеется, озаботиться его обустройством.

До их свадьбы…

– А она… продается? – спросила тихо Лиза, и мадам Барбара залилась серебристым смехом:

– В этом и заключается мой бизнес! Здесь продается все, за исключением моего талисмана, однако он не выставлен на всеобщее обозрение. Значит, вы хотите приобрести эту милую копию «Моны Лизы»?

Лиза с самого начала, вероятно, как только увидела это тусклое, потрескавшееся, для других ничем не примечательное полотно, приняла решение: она никому его не отдаст.

– Наверняка она… дорогая? – произнесла девушка, и мадам Барбара развела руками в перстнях.

– Ну, это также является частью моего бизнеса. Однако если я вижу, что клиент нашел свой талисман, то не препятствую их воссоединению. Зачастую даже и себе в убыток.

Лиза вздохнула: ну да, сразу понятно, что за триста евро не отдаст. Она совсем не разбиралась в произведениях искусства и понятия не имела, сколько могла стоить такая вот копия «Моны Лизы», пусть и не такая уж старинная, пусть и выполненная неизвестным художником, пусть и в плохом, неотреставрированном состоянии.

Но это была ее «Мона Лиза» – ее талисман.

– А разве в жизни есть что-то дешевое? – одарила ее сентенцией хозяйка антикварного салона, упорно не желая называть цену. – Пока поразмыслите на досуге, сколько вы готовы заплатить за вашу «Мону Лизу», а я вернусь к вашему другу. Думаю, ему тоже требуется помощь!

Лиза, продолжая держать в руках картину, вернулась к вольтеровскому креслу, опустилась в него и, рассматривая свой талисман, с досадой подумала о том, что хозяйка, верно распознав в них молодых русских, к тому же состоятельных, заломит несусветную цену.

Еще бы, в этом, несмотря на весь шарм, обходительные манеры и ауру таинственного, и заключался ее бизнес.

Три тысячи евро? Пять? Десять?

Но стоит ли платить такую сумму за плохую копию всемирно известного шедевра? Лиза снова провела кончиками пальцев по изображению Моны Лизы, а потом осторожно перевернула тонкую деревянную доску, на которой была увековечена дама эпохи Ренессанса.

Обратная сторона была еще более темная, чем внешняя, кажется, даже закопченная. По краю доски Лиза разглядела геометрический узор.

Ну да, это и есть ее талисман – только вот как она объяснит это Степе, который, судя по всему, тоже отыскал свой.

– Лизок, ну ты где? – донесся до нее голос Степана. – Куда ты пропала?

Пришлось покинуть свое убежище и подняться к нему. Степан, то и дело откидывая со лба свой черный локон, в шутливой форме вел жесткие торги с хозяйкой антикварного салона.

– Вот, посмотри, это же для нашего дома будет в самый раз! – Он указал на нечто громоздкое, сверкающее, золоченое. – А вот если еще и эти креслица добавить, будет просто шик да блеск!

Шик да блеск, это уж точно. Лиза сделала вид, что рассматривает прелестный сервант эпохи Третьей империи, а также стильные креслица.

Может, и неплохо, может, даже очень хорошо, но это Степино, а никак не ее.

– С учетом того, что это придется отправлять в Москву, я не могу больше снизить цену… – заявила мадам Барбара, в серебряном голосе которой вдруг прорезались стальные нотки, а Степа, снова откинув со лба черный локон, заявил:

– Но если мы возьмем еще вот эти креслица и, думаю, вот этот секретер, то ведь сможете?

Тактика Степы всегда заполучать в итоге то, что он хотел, используя напор и обаяние, Лизе была отлично известна.

Отлично.

– А ты что скажешь, Лизок? – обратился он к ней, явно желая, судя по тону, получить подтверждение собственной правоты. – Если это комбинировать с яркими цветами и ультрасовременной техникой, будет просто отпад, не находишь?

Вероятно, так и было, Лиза, прижимая к груди, впрочем, осторожно, «Мону Лизу», свою «Мону Лизу», взглянула на все это мебельное великолепие.

– У вас ведь на этот счет имеется свое мнение, не так ли? – спросила мадам Барбара, словно приободряя ее, а Степа, подойдя к ней и взяв девушку за руку, произнес:

– Будет очень круто, доверься мне, Лизок! Ты же знаешь, что у меня на такие вещи просто нюх…

Да, на такие вещи у Степы в самом деле просто нюх…

– А ты что там откопала? Подержанную стиральную доску, что ли? – произнес он со смешком, указывая на «Мону Лизу», которую девушка другой рукой прижимала к груди. – Это что такое, какая-то антикварная дребедень? Господи, Лизок, и зачем тебе такой ширпотреб, пусть и двухсотлетней давности!

Он буквально вырвал у нее «Мону Лизу», ее «Мону Лизу», бросил на нее критический беглый взгляд и заявил, вручая ее мадам Барбаре:

– Ну да, конечно, «Мона Лиза»! Еще только копии «Незнакомки» и «Девятого вала» в нашем семейном гнездышке не хватало. К тому же копии плохой и еле видной. Нет, этого мы брать точно не будем!

Мадам Барбара, принимая картину, произнесла:

– Думается, мадмуазель придерживается по этому поводу иной точки зрения…

Степа, взглянув на Лизу, взял ее за плечи и достаточно сильно тряхнул.

– Лизок, ты что, плачешь? Ну, извини, конечно, если эта стиральная доска тебе так дорога, мы обязательно ее возьмем. Обязательно!

И, повернувшись к мадам, произнес:

– Добавьте ее к тому, что я выбрал. Сколько вы хотите за нее? Двести евро?

Мадам, сжав губы, процедила:

– Двести тысяч евро!

Степан, расхохотавшись, заявил:

– Отличная шутка! Ну да, за такую стиральную доску двести тысяч евро – самая подходящая цена. И это при том, что любой мало-мальски одаренный художник на Монмартре сваяет такую за пятьсот евро. Ладно, поэтому так и быть: пятьсот. Сами знаете, что за большую сумму у вас ее никто никогда не купит. Иначе бы уже давно купили!

Да, торговаться Степан умел – и добиваться своих целей любыми путями.

– Двести тысяч евро, месье, и не центом меньше! – провозгласила мадам Барбара. – Желаете заплатить кредиткой или банковским переводом?

Уставившись на нее, Степан резко бросил:

– Не понимаю, что на вас нашло. Мы готовы купить вашу рухлядь, причем за солидную сумму, а вы отпугиваете клиентов. Тысяча евро – мое последнее слово, хотя эта стиральная доска не стоит и десятой доли!

– Это не стиральная доска! – выкрикнула молчавшая до этого Лиза и не решилась добавить: «Это мой талисман».

Вот именно, ее. И купить его могла, соответственно, только она сама.

А не как, водится, Степа.

– Это ваше последнее слово? – произнес Степан уже без малейшего налета шарма. Мадам Барбара кивнула, и молодой человек, сухо попрощавшись, направился к выходу.

– Лизок, мы уходим!

Лиза растерянно посмотрела на мадам Барбару, державшую в руках ее «Мону Лизу».

– Обо мне не беспокойтесь. Да, это бизнес, но его правила определяю я сама. И могу позволить себе ничего не продать или разочаровать клиента. К тому же такого, как ваш будущий муж. Который, как я надеюсь, все же останется вашим другом…

Она протянула Лизе ее «Мону Лизу» и сказала:

– Она ваша.

Девушка отшатнулась.

– Но двести тысяч евро – это непомерная сумма. Даже если бы она у меня и была, я бы не стала…

С порога антикварной лавки донесся нетерпеливый голос Степана:

– Лизок, я жду тебя на улице! Я голоден, давай зайдем сейчас в ресторан. Не заставляй меня бесцельно ходить по улицам!

Мадам усмехнулась:

– Это для вашего друга я называла такую несуразную цену. Вам же я ее продам за, скажем… Восемьсот тридцать четыре евро! Да, именно за эту сумму.

Лиза, вынув кредитку, сказала:

– Да, хорошо.

Мадам Барбара лукаво улыбнулась:

– Могли бы для приличия поторговаться. В этом ваш друг весьма преуспел. Однако запла́тите потом, потому что он вас ждет. Но картина вам продана. Думаю, если вы заберете ее сейчас, то все закончится тем, что ваш друг выбросит ее в Сену. Поэтому возьмете ее в любой удобный для вас день, тогда же и заплатите. И, так и быть, я сделаю вам десятипроцентную скидку!

Не веря своим ушам, Лиза стала благодарить хозяйку антикварного салона, но та прервала ее:

– Это не более чем бизнес. Рада, что вы нашли свой талисман. Только вы должны знать, что не всякий приносит счастье. Мой, к примеру, только одни горести…

– Лизок, я ухожу! – послышался голос Степана, сопровождаемый треньканьем колокольчика.

Мадам Барбара, поставив «Мону Лизу» на прелестный сервант эпохи Третьей империи, которому так и не суждено было оказаться в Москве, в их семейном гнездышке, чем Лиза расстроена ничуть не была, проводила девушку до выхода.

– Кажется, и новые клиенты подоспели, – заявила она, и Лиза тоже увидела черный «БМВ», из которого выходил коренастый бритоголовый мужчина с насупленным выражением лица, невысокая девица с явно перекачанными силиконом губами, в мехах и непомерных бриллиантах, с крошечной собачкой в сверкающем (неужели в стиле «новых русских» из анекдотов «лихих девяностых» действительно бриллиантовом?) ошейнике и с идиотскими розовыми бантиками, а также высоченная, стильно одетая блондинка в очках в оранжевой оправе, с крайне брезгливым выражением пресного лица.

– Сегодня у меня «русский день»! – заявила мадам, раскрывая перед Лизой (или перед новыми клиентами, которые направлялись в ее лавку?) стеклянную дверь.

– А где вы научились так говорить по-русски? – спросила ее напоследок Лиза, и мадам усмехнулась:

– Воспитавшие меня тетушки были русские. В честь одной из них, Варвары, меня и назвали, правда, на французский лад. Я жду вас!

Лиза, направившись к намеренно стоявшему поодаль Степану, услышала, как мадам приветствует новых клиентов опять же по-русски:

– Добрый вечер, мадам и месье! Рада вновь приветствовать вас у себя в салоне…

– Ну, вырвалась наконец от этой старой мегеры? – спросил ее Степан несколько напряженным тоном. – Она что, пыталась тебя увещевать? Хотела, чтобы я вернулся? Еще бы, потеряла на нас такую кучу денег!

Лиза ответила:

– Думаю, она с лихвой компенсирует на новых клиентах, которые только что прибыли.

Степан хмыкнул:

– Если она будет заламывать такие идиотские цены, то тоже ничего не заработает. И, вообще, у меня создалось впечатление, что старушка того. Когда я с ней беседовал, она мне явно глазки строила.

Лиза была уверена, что ничего такого и в помине не было, однако понимала: Степану надо вывалить на кого-то свое разочарование.

Ну и на кого же, если не на нее!

– Ладно, давай забудем об этом! И, вообще, это была твоя затея зайти к этой старой дуре. Не самая, скажем прямо, хорошая идея, Лизок. Ну ничего, давай прогуляемся до площади Бастилии, там есть один отличный ресторан.

Опять Степа определял, куда им идти и в каком ресторане обедать. Но возражать Лиза не стала, потому что все еще находилась под впечатлением от посещения антикварного салона.

И от того факта, что у нее появился свой талисман.

Точнее, своя «Мона Лиза».

Но знать об этому Степе было вовсе не обязательно. Она выберет момент, чтобы забежать к мадам Барбаре, оплатить покупку и забрать свой талисман. И увезет его с собой в Москву.

Интересно, принесет ли он ей, в отличие от мадам, счастье?

Ресторан оказался в самом деле отличным, и уже чуть подшофе, возвращаясь в темноте обратно на рю Франсуа Мирон, Лиза выслушивала пространные речи Степы о том, как следует обустроить их семейное гнездышко.

А она ведь еще не сказала ему, что не хочет этого самого гнездышка.

И не знала, как сказать. И где. Наверное, все же в Москве, а не в Париже. И уверена ли она в том, что им вообще надо поговорить?

Отчего-то Лиза не сомневалась, что мадам Барбара сможет дать ей дельный совет, однако решила, что примет решение самостоятельно.

Тем более что она его уже приняла, оставалось дело за малым: воплотить в жизнь.

– И это надо отпраздновать! – заявил Степа, когда они уже подошли к подъезду. Лиза, прослушав большую часть его монолога, а, если быть уж совсем честной, весь, имела весьма расплывчатое представление о том, что именно им следовало сейчас отпраздновать.

Точнее, вообще никакого не имела.

– Отпраздновать? – произнесла она, а Степа, прижав ее к себе и поцеловав, заявил:

– Ну да, Лизок, я ведь так рад, что ты не стала спорить и согласилась с моим предложением. Ну, и о том, о чем я в ресторане только что говорил, а потом по дороге сюда: что мы поженимся до конца года, переедем в наше семейное гнездышко, а в следующем году я стану отцом!

И он положил ей руку на живот.

Лиза окаменела – ничего этого она, погруженная в собственные мысли, не слышала и, выходит, дала Степе ложные надежды, заставив его поверить в то, что она наконец-то поступит так, как, с его точки зрения, и должна была поступить.

То есть выйдет за него замуж, уволится с работы и будет воспитывать его детей.

– Это ведь так? – спросил Степа, точнее, не спросил, а подытожил.

Лиза не нашла в себе сил воспротивиться всему тому, что обрушилось на нее, и только кивнула.

– Вот и отлично, Лизок! Я же знал, что ты у меня умничка! А вот я балбес – все время думал о том, чтобы купить шампанское и отметить это по полной программе, да и забыл. Сейчас сбегаю, тут винная лавка рядом. Надо пока пользоваться моментом – скоро, в твоем положении, никакого шампанского! Ты поднимешься или со мной хочешь?

Лиза отрицательно мотнула головой, потому что более всего ей хотелось снова погрузиться в вольтеровское кресло и созерцать «Мону Лизу» – теперь, вне всякого сомнения, только ее «Мону Лизу».

А вместо этого Степа предлагал отпраздновать шампанским то, на что она не давала согласия.

Или все же дала?

Открыв ключом дверь подъезда, Лиза прошмыгнула вовнутрь. Не хотелось ни с кем встречаться, особенно с приставучим и приторным соседом месье Антуаном в красном шарфе и черном берете.

В подъезде никого не было, и Лиза, запыхавшись, поднялась на четвертый этаж.

И что ей теперь делать? Не могла же она оставлять Степу в неведении относительно того, что мнение свое не переменила, а просто не слушала, что он говорит, и поэтому не возражала.

Но если разговор начнется с этого, то легко представить, чем он завершится.

Да, наверное, идея поездки в Париж изначально была неправильной. «Мону Лизу» она так и не увидела – зато обрела свою собственную.

Ну, и заодно потеряла Степу, о чем тот, как раз покупающий дорогое шампанское (у него все должно быть дорогим), не подозревал.

Еще не подозревал.

И все же – что ей теперь делать и, главное, как сказать Степе?

И когда?

Оказавшись на четвертом этаже, Лиза подошла к двери съемной квартиры, уже вставила в замочную скважину ключ и вдруг поняла – что-то не в порядке.

Резко обернувшись, она уставилась на соседскую дверь, ту самую, за которой обитал месье Клод.

Дверь была приоткрыта – как и прошедшей ночью, на пару сантиметров.

Однако на этот раз никакого костлявого пальца, манящего ее, оттуда не высовывалось.

Лиза подошла к соседской двери, ожидая, что в любой момент та распахнется и на пороге возникнет эксцентричный всклокоченный сосед, опять рассказывая ей небылицы местного сумасшедшего.

Но дверь не распахнулась, и никто не выскочил.

– Месье Клод? – произнесла тихо Лиза. – Месье Клод, вы забыли закрыть дверь!

Хотя, если судить по рассказу того же соседа, месье Антуана, месье Клод никогда не забывал закрывать дверь квартиры, которую редко покидал.

Толкнув дверь, Лиза заглянула в длинный темный коридор и снова спросила:

– Месье Клод?

Ответа не последовало.

Несколько мгновений потоптавшись на пороге, Лиза приняла решение: проще всего было бы, конечно, уйти, прикрыв дверь, и, дождавшись возвращения Степы, или отметить шампанским то, что отмечать она совершенно не желала, или завести с ним крайне серьезный разговор.

Но и делать это она тоже не хотела.

А вот если выяснится, что у их соседа инфаркт или даже инсульт, то можно будет отсрочить празднование и разговор.

Да и вообще, не могла же она бросить на произвол судьбы старого, явно не совсем нормального пожилого человека, которому, не исключено, требовалась помощь.

Или это была ловушка?

Мысль о том, что месье Клод бросится на нее со спины, когда она зайдет в прихожую его квартиры, пришла Лизе слишком поздно.

Она даже обернулась, уверенная, что похожий на привидение старик, в ночной рубашке и с всклокоченными волосами, притаился где-то позади.

Но никакого месье Клода у нее за спиной не было, а только крышка от гроба.

Правда, как, поняла Лиза, придя в себя от легкого шока, даже не от гроба, а от саркофага, причем, судя по мотивам, древнеегипетского.

И, если уж на то пошло, крышка от подлинного древнеегипетского саркофага. Но кто мог себе позволить держать в квартире, пусть и парижской, крышку от настоящего саркофага времен фараонов, которому было несколько тысяч лет, который стоил миллионы и место которому было однозначно в египетском собрании Лувра?

Ну да, месье Клод. Тот самый, про которого его сосед месье Антуан не без зависти заявил, что тот ужасно богат.

Лиза, ощущая себя Али-бабой, попавшим в пещеру разбойников, двинулась вперед по коридору. И тут же ударилась обо что-то ногой. Это были картины, вповалку стоявшие вдоль стен. Лиза сняла закрывавшую их пыльную простыню и увидела что-то искаженное, кубическое.

Но если это Пикассо или кто-то в этом роде, то сколько же это стоит?

И, более того, сколько тут всего картин – только в одном коридоре десятки, если не сотни!

А помимо картин – мраморные бюсты надменных правителей древности, а в противоположном углу коридора – громадный контрабас, явно старинный.

Интересно, Страдивари контрабасы тоже делал?

Лиза толкнула высоченную дверь одной из комнат – и попала в огромный салон с полностью занавешенными окнами и горящими везде светильниками. И картинами повсюду: и на стенах, от самого пола до потолка, и на полу штабелями вдоль стен, подле покрытого запыленными простынями дивана, около и даже на рояле, стоявшем в центре.

Уставившись на одну из картин, Лиза поняла, что где-то видела подобный мотив. Кажется, в Третьяковке. Изящные, словно невесомые балерины Дега.

А вот это что такое под самым потолком – неужели, судя по неподражаемому стилю, кисти самого Ван Гога?

Обведя набитую сокровищами комнату взглядом, который задержался на гигантской хрустальной люстре, в которой отчего-то застрял детский мячик, правда давно сдувшийся (интересно, как долго он там покоится – и не загнал ли его туда малыш Клод лет эдак семьдесят тому назад), Лиза прошла в смежную комнату – и увидела снова картины, а также шкафы, забитые старинными книгами, помимо этого высоченные древнеегипетские статуи, стоявшие около саркофага, на крышку от которого она наткнулась в коридоре.

Лиза ничуть бы не удивилась, если бы обнаружила на дне саркофага месье Клода, спящего безмятежным детским сном.

Ну, или спеленутую египетскую мумию.

Однако там она наткнулась на шкатулки, явно старинные и очень тяжелые, покоившиеся друг на друге. Приподняв крышку одной из них, Лиза увидела, что она забита разномастными, явно древними, золотыми монетами.

До нее донесся легкий шорох.

– Месье Клод! – Лизе сделалось не по себе. Да, этот старый, больной человек, к тому же психически неуравновешенный, был несметно богат и хранил все свои сокровища в своей парижской квартире.

Почему бы, собственно говоря, и нет?

Только где вот он сам, хозяин этой пещеры сокровищ на рю Франсуа Мирон в четвертом округе Парижа?

Выйдя из комнаты, Лиза попала в кабинет, где увидела все то же самое: картины, статуи, на одной из стен висели небывалой экспрессии гобелены.

Но месье Клода там тоже не было.

Наконец она заметила дверь, из-за которой лился желтый призрачный свет. Похоже, это была дверь ванной комнаты.

Оттуда снова донесся шорох.

– Месье Клод, извините, что без спроса ворвалась в вашу квартиру, но дверь была открыта, а вам все же лучше ее закрывать…

Дверь ванной комнаты распахнулась, и на пороге кто-то возник.

Но это был не месье Клод.

Перед ней стояла высокая темноволосая грациозная особа с умопомрачительной фигурой и внешностью модели парижских подиумов в неприметном сером комбинезоне и такой же кепке.

В ее руках, затянутых в перчатки, Лиза увидела шприц. А за этой особой на карминно-красном мраморном полу гигантской ванной комнаты – распластавшегося месье Клода, подле него скомканное полотенце и еще что-то небольшое и черное.

– Ему плохо? – произнесла девушка, сообразила, что говорит по-русски, и повторила по-французски.

– Я из службы медицинского ухода. Не мешайте реанимировать пациента! – заявила модель и пронзила Лизу неприязненным взглядом.

Реанимировать пациента?

Она заметила, как нога месье Клода слабо дернулась.

– Вам помочь? Я умею оказывать первую помощь…

– Не надо! – отчеканила особа, по-прежнему сверля ее красивыми глазами.

– Ну, тогда хотя бы вызвать врачей…

– Они в пути! Не мешайте! Состояние пациента крайне тяжелое. Покиньте квартиру немедленно.

Лиза развернулась, не зная, что делать, а невоспитанная модель закрыла дверь ванной комнаты.

И только когда она это сделала, Лиза наконец осознала, что увидела около скомканного полотенца подле тела месье Клода.

Темную рукоятку пистолета.

Не зная, как поступить, Лиза на мгновение замерла, а потом подошла к двери ванной и осторожно – очень осторожно – потянула ее на себя.

Однако она не открывалась, потому что была закрыта изнутри.

Лиза отступила назад и уставилась на закрытую дверь. Итак, что же делать?

И подумала о том, что у такого недоверчивого человека, как месье Клод, вполне мог иметься в его пещере с сокровищами пистолет.

С чего она взяла, что пистолет принадлежал этой невоспитанной, с модельной внешностью работнице медицинской службы?

Если, конечно, она в действительности была работницей медицинской службы.

Но что делать – трезвонить в полицию, поднимать тревогу, заявляя, что…

Что месье Клода пытаются убить? В то время как его на самом деле пытаются спасти?

Понимая, что ей требуется совет, Лиза вышла из квартиры и чуть не столкнулась лицом к лицу с веселым, даже, кажется, насвистывающим Степой, который, держа в руках пакет, из которого виднелось горлышко бутылки шампанского, как раз поднялся на четвертый этаж.

– Лизок, ты откуда выходишь? – спросил он в изумлении. – У вампира в гостях, что ли, была?

Взяв Степу за руку, Лиза молча повела его за собой в квартиру месье Клода. Молодой человек замер на пороге, явно не испытывая большого желания попасть туда, а девушка произнесла:

– Пожалуйста, ради меня!

Степан подчинился и переступил порог чужой квартиры.

А уже через мгновение, забыв собственные страхи и предрассудки, в восторге таращился на собранные в коридоре сокровища.

– Лизок, скажи мне, что я сплю и мне все это снится! Вот это да, да у вампира здесь собственный запасник Лувра! Это же подлинные сокровища, Лизок! Думаешь, если мы прихватим с собой пару полотен, он этого не заметит?

Лиза не была уверена, что Степа говорил в шутку.

Целенаправленно ведя его к ванной комнате, девушка вдруг заметила, что и дверь нараспашку, и месье Клод по-прежнему лежит на мраморном полу, только уже не шевелясь. В одиночестве – никакой работницы медицинской службы подле него не было.

Она исчезла, как, впрочем, и пистолет.

– Вампиру плохо стало, крови, что ли, не допил? – схохмил Степа, а девушка воскликнула:

– Ему нужна помощь… И, вообще, тут был человек…

– Еще один вампир? – заявил беспечно Степа, не особо, кажется, заботясь о лежащем на полу ванной старике. – Вот это да! Это что, еще картины! Черт побери, Лизок, да их тут сотни, если не тысячи! И наверняка все жутко дорогие…

Подойдя к месье Клоду, девушка склонилась над ним и убедилась, что он уже не дышит. В глаза ей бросилась тощая бледная рука старика, на которой отчетливо виднелся след от свежей инъекции, наверняка сделанной работницей медицинской службы с внешностью модели.

И она, в этом Лиза уже ничуть не сомневалась, никакой работницей медицинской службы не была.

Степа же, громогласно восторгаясь всем тем, что попадалось ему на пути, куда-то исчез. Лиза, резко выпрямившись, поняла, что работница медицинской службы по-прежнему находится в квартире – ведь покинуть ее она не могла, иначе бы Лиза это увидела.

В этот момент раздался резкий хлопок – это закрылась входная дверь. Выйдя из ванной комнаты, Лиза поняла, что та особа, которая, по всей вероятности, сделала месье Клоду инъекцию, только что покинула место преступления.

Место убийства.

– Помоги мне! – крикнула она Степе. – Я сейчас попытаюсь его реанимировать! А ты вызывай медиков. Посмотри в Интернете, через какой номер это делается в Париже…

Но Степа то ли не слышал ее, то ли не хотел слышать. Девушка прошла в одну комнату, затем в смежную – и увидела своего жениха склонившимся над египетским саркофагом, в котором покоились шкатулки с золотыми монетами.

– Черт побери, Лизок, мы же теперь сказочно богаты! – заявил Степа, пропуская монеты через пальцы.

– Не мы, а хозяин этой квартиры! – заявила девушка. – И ему нужна срочная медицинская помощь. Ты мне нужен, Степан!

Она назвала его полным именем, чего никогда не делала, но Степа на это даже не отреагировал, пребывая в плену эмоций и впечатлений.

– Лизок, давай возьмем себе пару этих шкатулок? Ну, и пару-тройку полотен из тех, что стоят вдоль стен. Не больше. Нам больше и не нужно. Вампир ведь все равно не знает, сколько их у него, они все пыльными простынями прикрыты. С ума сойти!

Чувствуя, что у нее кружится голова, Лиза подумала, что действительно вот-вот сойдет с ума. В ванной умирал (или, кто знает, уже умер) беспомощный пожилой человек, а Степа на полном серьезе подбивал ее на грабеж.

– Ему плохо! – произнесла девушка, а Степа, деловито вытаскивая шкатулку из саркофага, отдуваясь, заявил:

– Черт, тяжелая какая! Ну, умер и умер! Даже вампиры, оказывается, умирают. Давай, пока полиция не приехала, отберем то, что возьмем с собой. Правда, в ручную кладь с собой на московский рейс взять не получится, придется в Европе реализовывать.

Он не просто фантазировал о том, чтобы поживиться чужим добром, Степа уже это делал.

– Он умирает! – закричала Лиза, и в этот момент поблизости что-то брякнуло.

Степа уставился на Лизу, а та подумала: «А кто, собственно, сказал, что так называемая работница медицинской службы покинула квартиру месье Клода?»

Входная дверь могла сама захлопнуться от сквозняка.

Понизив голос, Лиза прошептала:

– Тут кто-то есть… Я сама видела. Она сделала ему инъекцию. Наверное, это грабительница.

Степа, подскочив и по-прежнему держа в руках шкатулку с золотыми монетами, заявил:

– Ладно, уходим! И, вообще, почему ты мне сразу об этом не сказала, Лизок? Вечно втягиваешь меня в сомнительные истории…

Не сказала? Конечно же, говорила, просто он слышать не хотел.

И что значит «вечно втягиваешь в сомнительные истории»? Когда это она втянула его в сомнительную историю?

Разве что дав согласие стать его женой…

Держа в одной руке шкатулку, в другой – пакет с бутылкой шампанского, Степа быстро направился в коридор.

– Лизок, ты понимаешь, какая нам грозит опасность? И, вообще, как ты сюда попала? Я же сказал ждать меня в съемной квартире. Лучше бы пошла со мной покупать шампанское.

Может, в самом деле лучше?

Они вышли из комнаты, обогнули одну из античных статуй – и заметили работницу медицинской службы, которая замерла около входной двери.

– Вы кто такая? – крикнула ей в статную модельную спину Лиза, и особа медленно, как в кино, развернулась.

В одной руке у нее было что-то небольшое, цветное, а в другой – пистолет с темной рукояткой.

Степа, который шел впереди Лизы, видимо стремясь как можно быстрее покинуть нехорошую квартиру, попятился назад и заговорил каким-то истеричным, смешным голосом по-английски:

– Все в порядке, мисс, все в полном порядке. Мы сейчас уйдем. Ну, то есть вы уходите сначала. Мы ничего не видели, мы ничего не видели…

Особа, на нереально красивом лице которой не дрогнул ни единый мускул, опять развернулась к двери, и Лиза поняла, что опасность, кажется, миновала.

Модель-грабительница сейчас ретируется, а потом исчезнут и они.

Только вот что делать с месье Клодом?

Степа, все еще пятясь, налетел спиной на руку древнеегипетской статуи, от неожиданности выпустил пакет с бутылкой шампанского, которая, упав на пол, подскочила, а потом, громогласно плюнув пробкой, принялась фонтанировать содержимым.

Затем последовал глухой звук, и Лиза не сразу поняла, что произошло. И, только заметив оседающего на пол Степу, вдруг выпустившего из рук шкатулку с золотыми монетами, которые драгоценным дождем посыпались на пол, Степу, у которого на груди, на белой майке, образовалось красное, с каждым мгновением разраставшееся пятно, поняла: работница медицинской службы, приняв хлопок бутылки шампанского за выстрел, развернулась и пальнула.

Прямо в грудь Степе.

Девушка бросилась к молодому человеку, сидящему на полу и прижимающему руки к груди, из которой струилась кровь.

– Лизок, она в меня выстрелила! Что-то мне плохо. Я умираю? Спаси меня, Лизок!

И отключился.

Закричав, девушка метнулась к нему, старясь поддержать тяжелое тело Степы, и подняла взгляд на ту, которая выстрелила в ее друга и будущего мужа.

Модель-убийца, все еще сжимая в руке пистолет, медленно приближалась к ней.

Ну да, ей надо устранить случайных свидетелей, это же элементарно, Ватсон!

Лиза судорожно искала, чем бы защититься, и ей не пришло в голову ничего иного, как сгрести с грязного паркетного пола золотые монеты и швырнуть их в надвигавшуюся на нее сотрудницу медицинской службы.

А в действительности грабительницу и убийцу.

Монеты, даже не попав в цель, пролетели мимо и с цоканьем ударились в стены. Работница медицинской службы, легко от них уклонившись, подошла к Лизе, и та, смотря прямо в красивые, с поволокой глаза модели-грабительницы, ждала, что та выстрелит и в нее, автоматически отметив, что из той разноцветной пачки, которую грабительница и убийца держала в руках, что-то небольшое, яркое и прямоугольное спланировало на пол. Особа, не заметив этого и ухмыльнувшись, все надвигалась на девушку, причем уверенно, с видом триумфатора, а потом, с легкостью подкинув пистолет, схватив его за дуло, размахнулась массивной рукояткой и со всего размаху ударила ею Лизу по голове.

…Чувствуя, что голова у нее гудит, Лиза попыталась открыть глаза. Ну надо же, какой ей привиделся сон – невероятно реалистичный и такой кошмарный. Надо было пить меньше шампанского. Того самого, за которым бегал Степа.

Степа, в которого выстрелила грабительница с внешностью модели. В ее дурацком сне.

Или наяву?

Глаза все никак не хотели открываться, и Лиза, слыша вокруг себя непонятный гул, все же пересилила головную боль и распахнула веки.

Она по-прежнему находилась в нехорошей квартире месье Клода, что означало – никакой это был не сон, а самая настоящая реальность.

Только в коридоре теперь были чужие, незнакомые ей люди, кажется, все мужчины, облаченные в униформу.

Судя по всему, в полицейскую униформу.

Пошевелившись, Лиза попыталась приподняться, и в этот момент внимание всех присутствующих обратилось на нее. Они что-то закричали на французском, наставляя на нее свои пистолеты.

Неужели они пристрелят ее – но за что? Она ведь, как и Степа, и месье Клод, – жертва этой мнимой работницы медицинской службы. Им надо на нее наставлять оружие, а не на нее…

В этот момент до нее дошел смысл того, что они говорили ей на французском.

– Положите оружие на пол! Немедленно положите оружие на пол, иначе нам придется применить силу! Немедленно!

И только сейчас Лиза поняла, что, сидя на полу, неудобно упираясь спиной во что-то (вероятно, в сложенные вдоль стены картины), она держит что-то в руке.

Не бутылку шампанского. Не шкатулку с золотыми монетами.

А темную рукоятку пистолета.

Ту самую, из которой работница медицинской службы выстрелила в Степу, а потом ударила ее по голове.

Ну да, ударила, чтобы потом всунуть этот самый пистолет ей, потерявшей сознание, в руку, вызвать полицию и ретироваться.

Впрочем, необязательно именно в этой последовательности.

Отдернув руку от пистолета, который с глухим звуком выпал из ее ладони, причем окровавленной, на пол, Лиза крикнула:

– Это все она! Поверьте мне, это именно она выстрелила в Степу и убила месье Клода…

И поняла, что не кричит, а еле шепчет.

Наставляя на Лизу табельное оружие, один из полицейских осторожно приблизился к ней, отшвырнул пистолет ногой в сторону, а потом, резко склонившись над ней, стал что-то бормотать.

Как поняла Лиза, зачитывать ей права.

К нему присоединились другие, они окружили Лизу. Посыпались вопросы, которых она не понимала: уж слишком быстро говорили по-французски. Лизу наклонили в сторону, она увидела лежавшую перед ней пеструю старую открытку – и поняла, что это именно она выпала из рук грабительницы и убийцы с модельной внешностью.

Неужели та в самом деле наведалась в пещеру сокровищ, чтобы похитить старые открытки? Мысль об этом показалась Лизе крайне забавной, и она засмеялась, а потом вдруг стала плакать.

Она плохо помнила то, что происходило дальше. Появились медики, которые бережно погрузили на мобильные носилки Степу, ужасно бледного и похожего на покойника, и вынесли прочь.

С телом месье Клода, однако, не торопились.

Около Лизы возникла невысокая молодая смуглая особа, которая обрушила на нее град вопросов на французском. Лиза, качая головой, зашептала:

– Я не понимаю… Вы говорите слишком быстро… Я гражданки России. Хочу встретиться с послом!

Особа, пробормотав что-то в рацию, исчезла, оставив ее в покое.

Находясь в странной полудреме, то ли вызванной шоком от происходящего, то ли ударом рукояткой пистолета по голове, Лиза наблюдала за тем, как полицейские, быстро потеряв к ней интерес, с большим любопытством осматривают содержимое квартиры, явно выражая свой восторг и восхищение.

Лиза пошевелилась, пытаясь привстать. А что, если попытаться сбежать? Ее рука задела что-то глянцевое – так и есть, та самая дурацкая открытка.

Но если грабительница с внешностью модели приходила именно из-за нее, то она должна представлять для нее особую ценность.

Гораздо большую, чем сокровища нехорошей парижской квартиры.

Лиза осторожно задвинула руку, к коже которой прилипла открытка, за спину. А затем засунула ее в задний карман джинсов.

А ведь хотела надеть сегодня юбку, но Степа убедил, что для долгой прогулки все же лучше джинсы.

Степа, которого только что увезли в больницу.

Или в морг?

На глаза снова навернулись слезы, и Лиза принялась укорять себя за то, что плохо думала про своего друга и будущего мужа. Никакой он не монстр, каким она рисовала его в своем воображении, просто человек со своими представлениями и ценностями.

И пусть они не подходят друг другу – теперь, не исключено, этот человек со своими представлениями и ценностями мертв.

Выходит, только потому, что она не пошла с ним за шампанским и решила сунуться в чужую квартиру?

Выходит, да.

В этот момент из ванной вышел один из полицейских, державший в затянутой перчаткой руке шприц. Тот самый шприц, который Лиза до этого видела в руке грабителя и убийцы.

Полицейские с неприязнью посмотрели в сторону Лизы, и та поняла: у грабительницы и убийцы с внешностью модели было предостаточно времени не только для того, чтобы вложить ей в руку собственный пистолет, но и сделать так, чтобы и на шприце, посредством которого была сделана смертельная инъекция месье Клоду, оставить отпечатки ее, Лизы, находившейся в полной отключке после удара рукояткой пистолета по голове.

О, если бы только она пошла со Степой за шампанским!

Лиза закусила губу и попыталась успокоить себя мыслью о том, что если бы даже и отправилась за шампанским вместе со Степой, но на обратном пути, увидев приоткрытую дверь нехорошей квартиры, все равно бы зашла туда. И он вслед за ней.

И все бы, так или иначе, случилось.

Дело в этом злополучном шампанском – если бы грабительница не испугалась хлопка пробки, приняв его за пистолетный выстрел, то и сама бы не выстрелила.

А сходить за шампанским, чтобы отметить то, что она якобы согласилась уйти с работы и стать матерью их со Степой детей, предложил сам Степа.

Лиза всхлипнула. Она что, обвиняет в произошедшем Степу? А ведь виноват не он и не она, а эта мнимая сотрудница медицинской службы, проникнувшая в нехорошую квартиру, дабы ограбить месье Клода.

И забрать почтовые открытки, одна из которых лежала теперь у нее в заднем кармане джинсов.

Все эти сумбурные мысли пронеслись у Лизы в ужасно гудевшей голове за мгновение до того, как к ней приблизилась все та же юная французская полицейская в сопровождении своего коллеги и произнесла на не очень хорошем английском:

– Поднимайтесь, мадемуазель! Вы поедете с нами!

Лиза не без труда поднялась, а полицейский, хорошо хоть не заводя руки за спину, живо защелкнул на ее запястьях наручники. Лиза ощутила себя матерой преступницей.

Впрочем, в глазах полицейских, наводнивших нехорошую квартиру, она таковой и была. Еще бы, ведь как все выглядело со стороны: она с пистолетом в руке, из которого застрелен ее друг и будущий муж (впрочем, теперь уже вряд ли, и вовсе не по той причине, что она раздумала связать со Степой свою жизнь, а потому, что Степа в нехорошей парижской квартире потерял собственную), причем в руке окровавленной, о чем наверняка позаботилась грабительница с внешностью модели, мертвый старик в ванной комнате, убитый при помощи шприца, на котором – и в этом вряд ли могли быть теперь сомнения – имелись отпечатки.

А, с учетом того, что грабительница действовала в перчатках, только ее собственные отпечатки.

Лиза попыталась объяснить это юной полицейской, к которой, в отличие от ее коллег-мужчин, испытывала бóльшую симпатию, на смеси французского и английского, однако та, пребольно пихнув ее в спину, заявила:

– Это все расскажете на допросе. А теперь переставляйте ноги, мадемуазель. Думаете, эта кровавая заваруха, которую вы тут устроили, нам всем нравится?

Медленно выходя из квартиры с наручниками на запястьях, Лиза поняла, что даже для полицейских нет никаких сомнений в ее виновности.

Ну конечно, она расскажет все, как было. И о грабительнице с внешностью модели парижских подиумов, и о том, что в квартире месье Клода она сама оказалась случайно.

Ну, почти случайно.

И Степа подтвердит ее слова.

Конечно, подтвердит, если сможет. А что, если нет? Что, если Степа?..

Что, если Степа умрет – или даже уже умер?

Спускаясь по ступенькам, Лиза поняла: подлинный ужас даже не во всей этой кошмарной ситуации (не надо было ехать в Париж, не надо!) и в том, как они невзначай в нее влипли (не надо было заходить в чужую квартиру, не надо – просто бы отправилась в свою и ждала бы там Степу, попивая с ним сейчас шампанское, а потом занимаясь любовью – ну, или ссорясь и говоря по душам), а в том, с каким спокойствием, даже равнодушием, более того, хладнокровием она размышляет о том, что Степа умер.

А что, если он действительно умер?

Лиза была уверена, что от мысли об этом снова заплачет, но глаза остались сухими. И что же она за человек такой – не человек, а монстр! Может, она и заслуживала того, чтобы ее сейчас обвинили в убийстве, которого она не совершала, и посадили на ближайшие годы или даже десятилетия в благоустроенную французскую каталажку.

Даже не в убийстве, а, с учетом бездыханного, судя по всему, месье Клода, в убийствах.

Интересно, во Франции есть пожизненное заключение? Хорошо хоть, что казнь на гильотине отменили. Базовые европейские ценности все-таки…

В фойе подъезда Лиза увидела столпившихся любопытных соседей, в основном пожилых дам и всего лишь одного господина – облаченного в красный шарф и черный берет месье Антуана.

Лучше бы к нему, что ли, в гости сходила, позволила положить похотливую старческую длань себе на коленку, и все бы осталось в целости и сохранности, даже ее коленка.

Только месье Клод в любом случае стал бы жертвой убийства и ограбления.

Месье Антуан, шумно вздохнув, отвел глаза, а Лиза скорбно ему улыбнулась. Ну да, как-то не так она представляла себе предсвадебную поездку в Париж.

Может, поэтому все и пошло наперекосяк, потому что они поехали до свадьбы, а не после.

Но теперь уже никакой свадьбы не будет. И не потому, что она передумала, а потому, что Степа мертв.

И тут она наконец заплакала.

Что, однако, не помешало юной полицейской, взяв под руку, вывести ее из подъезда, около которого также толпились зеваки, в основном туристы, в массе своей китайские, причем многие из них снимали происходящее на смартфоны, подвести ее к полицейскому автомобилю, запихнуть Лизу на заднее сиденье, отгороженное от водительского решеткой, и сказать:

– И никаких глупостей, мадемуазель! Вы их сегодня уже предостаточно наделали!

С этими словами она захлопнула дверцу.

Откинувшись на неудобное, чем-то неприятно пахнувшее сиденье, Лиза закрыла глаза. Ну да, понаделала, в этом полицейская была права.

Только что теперь толку?

Размышляя над тем, что же делать, Лиза открыла глаза – и остолбенела. Потому что увидела грабительницу и убийцу, ту самую, с внешностью модели парижских подиумов, которая действовала в нехорошей квартире месье Клода и выстрелила в Степу, прямо у себя под носом.

Причем эта особа была не в толпе зевак со смартфонами, она не пряталась и не наблюдала за ней исподтишка, а разговаривала более чем непринужденно с юной полицейской, которая только что усадила Лизу в авто.

И было понятно, отчего столь непринужденно: грабительница и убийца сама была облачена уже не в неприметный серый комбинезон и серую кепку, а в полицейскую форму, и, судя по тому, как смеялась над ее шуткой молодая коллега, была ей отлично знакома и в самом деле являлась полицейской, а не только ею прикидывалась.

Еще один французский полицейский, пройдя мимо грабительницы и убийцы, приветствовал ее, панибратски похлопав по плечу. Кто-то другой, входящий в подъезд, кивнул и помахал рукой.

Лиза в ужасе наблюдала за происходящим, а потом увидела, как юная полицейская повернулась в сторону автомобиля и указала на сидевшую в нем Лизу. Грабительница и убийца, кивнув и снова сказав что-то вызвавшее у коллеги бурный приступ веселья, взяла у той ключи и медленно, не сводя взора с Лизы, приблизилась к автомобилю.

Заглянув в салон через открытую переднюю дверцу, она весело произнесла:

– Что, мадемуазель, проедемся с ветерком до нашего управления? Надеюсь, голова у вас не болит? Если не хотите, чтобы с вами произошло то же, что и с вашим дружком, вести себя будете смирно.

Лиза принялась истошно кричать. На ее дикие вопли прибежала все та же молодая полицейская, которая, распахнув дверь, попыталась ее успокоить. Грабительница и убийца только пожала плечами: мол, не знаю, отчего клиентка принялась вопить, – видимо, истеричка или, вообще, на наркоте.

Хотя прекрасно знала.

– Это она! Это все она! Это она застрелили Степу! Это она убила месье Клода! – кричала Лиза, вдруг осознав, что говорит все это на русском. Однако грабительница и убийца, видимо поняв, что она имеет в виду, крайне недобро сверкнув глазами с поволокой, перебросилась парой слов с юной полицейской, и та, резко и крайне больно одернув Лизу, незаметным для окружающих быстрым жестом ткнула ее в бок, да так, что у девушки перехватило дыхание, и крик тотчас смолк.

– Не надо орать! А будете хулиганить, придется применить силу.

Чувствуя, что ей недостает воздуха, Лиза понимала: ничего уже не поможет. По крайней мере, в данный момент. А будет ли что-то после этого, она не ведала. Потому что кто мог дать гарантию, что она доедет в целости и сохранности до полицейского управления, когда за рулем автомобиля модель-убийца?

Может, она «попытается бежать» и будет застрелена. Так же, как модель-убийца до этого застрелила Степу.

Попытается бежать…

Повалившись на руку юной полицейской, Лиза задергалась. Бок, в который та ткнула двумя пальцами, еще ужасно болел, но дышала она уже без проблем. Только вот никому об этом знать пока что не требовалось.

Ее живо извлекли наружу, положили на мостовую, и Лиза, наблюдая за воцарившейся паникой сквозь приоткрытые веки, все искала подходящий момент.

После того как ее постукали по щекам, сунули что-то под нос и поставили на ноги, два дюжих полицейских снова усадили ее на заднее сиденье полицейского автомобиля.

– Воздух, мне нужен воздух! – взмолилась Лиза, когда поняла, что дверца вот-вот неминуемо захлопнется, и один полицейский только прикрыл, но не закрыл ее.

В этот момент из дома стали выносить большой пластиковый мешок, в котором, в этом Лиза не сомневалась, покоилось тело месье Клода.

Это привлекло всеобщее внимание: зеваки, потеряв интерес к Лизе, стали снимать на смартфоны это нехитрое действо, полицейские, оттесняя зевак, также были заняты своими делами. И даже модель-убийца, повернувшись к ней спиной, разговаривала по мобильному.

Лиза, руки которой по-прежнему были закованы в наручники, осторожно оттолкнула ногой прикрытую дверцу полицейского автомобиля, а затем, убедившись, что на нее никто не смотрит, попросту поднялась с сиденья, что далось ей на удивление легко, и оказалась на мостовой.

На нее по-прежнему никто не смотрел. Одна сторона была полностью заблокирована, имелась только единственная возможность: туда, вниз, по пересекавшейся с рю Франсуа Мирон улице, куда-то в сторону Сены.

Бежать Лиза не стала, а неторопливо зашагала, словно прогуливаясь, правда, с наручниками на запястьях, пока что не привлекая к себе ненужного внимания. Впрочем, сложно не привлечь к себе внимания, если твои руки в кандалах.

Однако – и это было самое удивительное – этого пока что никто не замечал. Возликовав, Лиза ускорила шаг – и вдруг услышала возбужденные голоса. Несколько китайских туристов, которые не принимали участия во всеобщей вакханалии, таращились на нее во все глаза, а потом, кивая и улыбаясь, принялись снимать ее побег на смартфоны.

И пусть запись окажется в Интернете, Лизу это уже не волновало. Она полетела вниз по улице, не веря, что удалось сбежать.

Удалось-то удалось, только практически сразу за ее спиной раздались крики, пронзительный свисток, громкие разъяренные голоса. Ну что же, незамеченным ее побег оставался не больше пяти или семи секунд – временной промежуток для эпохи всеобщей оцифрованности и вездесущих смартфонов просто огромный!

Останавливаться Лиза не намеревалась. Она понятия не имела, куда ей направиться – не в российское же посольство? Хотя почему бы и нет? Знала бы еще, где оно в Париже располагается.

Но пока что она хотела одного: уйти от парижской полицейской с внешностью топ-модели, которая была по совместительству грабительницей и убийцей. И пусть она рано или поздно окажется в руках ее коллег – они же не все тут связаны с криминалом.

Или все?

И пусть ей не поверят, во всяком случае, сначала, но в их компании она будет в безопасности. Относительной безопасности.

А вот если окажется тет-а-тет с этой моделью-убийцей, то вряд ли протянет ближайшие десять минут. Возможно, даже пять.

Сбегая по улице вниз, Лиза заметила большой фургон, который как раз намеревался заехать в один из внутренних дворов. Протиснувшись в паре сантиметров между стеной и кузовом, Лиза на мгновение замерла – ее преследователи оказались перед преградой.

Неподалеку раздалось завывание полицейской сирены. Кто-то разъяренно кричал, приказывая водителю фургона освободить улицу, а Лиза продолжила свой кросс.

Наконец, чувствуя, что силы ее покидают, Лиза вывернула куда-то вбок – и заметила огни полицейских автомобилей, которые перегородили улицу внизу.

Итак, она оказалась в ловушке. Сколько минут прошло с момента ее побега – шесть, семь, восемь? Лиза поняла, что сама дала модели-убийце великолепный шанс застрелить ее во время задержания.

И тут, словно ее мысли материализовались, Лиза увидела модель-убийцу, которая, еще не видя ее, с кошачьей грацией двигалась из темного проулка прямо в ее сторону.

А потом наконец увидела.

В ее руке блеснул пистолет, Лиза метнулась на соседнюю улицу, внизу которой, впрочем, тоже мельтешили полицейские огни. Впрочем, тогда лучше сдаться ее коллегам, чем отдать себя в руки этой особы, которая теперь уж ее в живых точно не оставит.

Летя вниз, девушка вдруг поскользнулась на гладкой мостовой, полетела и больно ударилась коленкой. И поняла, что идти дальше не сможет.

Значит, модель-убийца сейчас настигнет ее и…

О том, что последует за этим, думать упорно не хотелось. Интересно, а что будет, если закричать? Только сил даже на крик уже не осталось.

Внезапно темная стена прямо около нее сдвинулась с места, а Лиза поняла, что это никакая не стена, а металлическая, одного с ней цвета, дверь, видимо, черного хода одного из располагавшихся на соседней улице заведений.

В давно наступившей осенней темноте, в черном проеме, почти сливавшемся со стеной, Лиза увидела чей-то силуэт и услышала знакомый голос, обратившийся к ней на русском:

– Ну, давайте же! Вот моя рука! Живее!

И еще до того, как Лиза поняла, кому принадлежит этот голос, она схватила протянутую ей из темноты, практически из стены руку, и та втащила ее в черный проем, после чего раздалось глухое лязганье закрывающейся двери.

Сразу затем зажегся яркий свет, и Лиза зажмурилась. А когда открыла глаза, то уже поняла, кому обязана своим спасением: перед ней стояла хозяйка антикварного салона, в котором они со Степой побывали всего лишь часа три-четыре назад, мадам Барбара.

Или уже в прошлой жизни?

Хозяйка антикварного салона, облаченная все так же, как и во время их визита в ее заведение, стояла около нее, проверяя замки и засовы двери черного хода.

Повернувшись к Лизе, она бросила на нее долгий взгляд и сказала:

– Да, Париж вам явно на пользу не пошел. Скажу по секрету, он мало кому идет. У вас вся коленка в крови. Надо обработать. Да и наручники тоже неплохо бы снять.

Она двинулась по длинному извилистому коридору куда-то в глубь здания, а Лиза последовала за ней, пытаясь сообразить, что же ей такого сказать мадам, чтобы та поверила и не сдала ее в руки полиции.

Наконец они оказались на просторной, но пропахшей табаком кухне (на изящной старинной пепельнице покоилась тлевшая сигарета), где мадам, указав девушке на стул, произнесла:

– На вас лица нет, что, впрочем, совсем неудивительно. Я слышала, какой поднялся полицейский переполох. Вот, держите. Вообще-то готовила себе, но выпьете сейчас вы. Правда, он с коньяком, но вам только на пользу.

Она поставила перед Лизой кружку с черным ароматным кофе, над которой витал аромат дорогого коньяка. Лиза попробовала взять кружку, но из-за наручников этого не вышло.

Мадам Барбара, хмыкнув, заглянула в смежную кладовку, извлекла оттуда ящичек с инструментами и склонилась над Лизой, держа в руках отвертку. Не прошло и нескольких секунд, как наручники с ее запястий спали.

– Вот это да! Где вы этому научились? – произнесла Лиза, а мадам, взяв тлеющую сигарету, затянулась и ответила:

– В тюрьме. Ну да, не делайте такое удивленное лицо, в тюрьму можно попасть и ни за что, видимо, это предстояло и вам. Но в моем случае было за что. Но там я многому научилась и ни о чем не жалею!

Снова затянувшись, она произнесла:

– Курить тоже там начала, так что вам придется с этим смириться, пока вы пребываете у меня. Мой всезнающий врач категорически против, однако теперь это уже не так важно. Вы же не курите?

Лиза отрицательно качнула головой, и в этот момент раздался тихий мелодичный звонок. Девушка вздрогнула, а мадам, зажав в зубах сигарету, произнесла:

– Ну да, вас ищут. Не беспокойтесь, я не выдам. У меня с полицией и с французским государством вообще свои очень личные счеты.

Звонок повторился, и Лиза, дрожа, произнесла:

– Может, вам все-таки открыть?

– Пусть потрезвонят! В конце концов, мне скрывать нечего! Ну, или почти. Так, где тут был мой халат…

Завернувшись в снятый с дверного крючка шикарный лазоревый халат, мадам достала откуда-то тусклую баночку, открутила крышку и обильно нанесла на лицо крем цвета несвежего салата.

– Так-то лучше! Я уже наводила марафет на свою старческую физиономию, когда полиция посмела побеспокоить меня! – произнесла она, попыхивая сигаретой.

Трель звонка повторилась несколько раз и уже более чем настойчиво. А Лиза подумала, что это могла быть необязательно полиция.

– Будьте осторожны! – взмолилась девушка, понимая, что за пару мгновений всего не объяснишь. – Но там есть очень опасная особа. Она…

Она смешалась.

– Она убивает людей…

Вышло коряво, но мадам, пыхнув сигаретой, вынула из кармана своего шикарного лазоревого халата крошечный пистолетик с перламутровой рукояткой.

– Меня пытались ограбить шесть раз. Или даже семь. Сама уже не помню. А с людьми, которые убивают других, я вдоволь наобщалась в тюрьме. Хотя и среди тех, что являются моими клиентами, таковые тоже наличествуют. Так что обращаться я с ними умею. Но премного благодарна за совет.

И, попыхивая сигаретой, она направилась прочь из кухни, потому что звонок продолжал заливаться.

Лиза, последовав за мадам (но не решившись пересечь границу кухни, которая проходила по бархатному черному пологу с красной окантовкой, что бросился ей в глаза еще во время их со Степой визита сюда), остановилась и прислушалась.

Голоса, причем громкий, надменный, стегающий мадам Барбары и приглушенный, извиняющийся, заискивающий одного или, даже нет, двух мужчин.

Слава богу, не женский.

Да, если бы был женский, то это могло закончиться плачевно – крайне плачевно. И, вообще, Лиза была уверена, что модель-убийца так и не сообразила, куда именно делась ее жертва.

Надеялась, что не сообразила.

Но, вне всяких сомнений, поняла, что Лиза затаилась в одном из зданий на этой или соседних улицах. Благо, что радиус был большой и поблизости имелась не только антикварная лавка.

Беседа все еще длилась, и до Лизы донесся разъяренный монолог мадам, которая перечисляла, сколько она платит французскому государству налогов («Причем, заметьте, месье, по просто грабительской ставке, и все благодаря нашему бывшему президенту, которую наш нынешний, за которого я, могу вас уверить, не голосовала, так и не отменил!») и что имеет право расслабиться в вечерние часы («выкурить сигаретку, выпить кофе с коньяком семидесятилетней выдержки и нанести на лицо дорогущий целебный крем, ожидая скорого ночного визита своего молодого арабского любовника!»).

Девушка улыбнулась: нет, за мадам беспокоиться не надо. Она и без своего пистолетика с перламутровой рукояткой кого хочешь разделает под орех. Поэтому Лиза позволила себе притронуться к кофе с коньяком.

Сама не заметив того, она выпила полкружки и сразу ощутила головокружение и слабость в ногах. Она обвела взглядом кухню мадам – старинная добротная мебель, далеко не самая современная техника, а также ни единого окна. Заметив еще один черный полог с красной окантовкой, который вел, судя по всему, в смежную комнату, Лиза подошла к нему, желая продолжить экскурсию по чужой кухне, так как заняться было все равно нечем (так ли нечем? Но думать об альтернативах просто не хотелось), но тут позади раздался повелительный голос:

– А вот туда вам нельзя!

Лиза подпрыгнула от ужаса, обернувшись и узрев вернувшуюся мадам.

– Слышали же о Синей Бороде? – продолжила она. – Так вот, не исключено, что я ее женский вариант. Хотя бороды, к тому же синей, у меня нет. А на данный момент только зеленое, как у Фантомаса, лицо. Потому что в этой каморке я храню головы своих молодых арабских любовников!

На мгновение Лиза поверила ей, таким убедительным был тон мадам, однако та, расхохотавшись, заявила, закуривая новую сигарету:

– Да нет, никакая я не убийца! И никакого любовника, тем более молодого арабского, у меня, увы, нет. Хотя, не скрою, могла бы завести. А там всего лишь газовая колонка, причем такая ветхая, что может выйти из строя, если на нее только посмотреть. Вот я на нее и не смотрю. Лет уж так шесть, а то и все восемь.

Она подошла к пологу, взялась за него рукой и произнесла:

– Или желаете продолжить экскурсию? У меня еще имеется кладовая с крысами, подвал, также с крысами, чердак с крысами и пауками и моя спальня – без крыс и без пауков! Выбирайте, что именно желаете увидеть!

Пролепетав извинения, Лиза уселась обратно на стул, и мадам заявила:

– Полицию отшила. Ваша хитрая убийца пока что не появлялась. Думаю, и не появится. Кстати, что у вас там с коленкой? Давайте, снимайте джинсы! У меня для вас найдется запасной халат. Моего молодого арабского любовника!

Расхохотавшись, мадам удалилась и вернулась через некоторое время с черным, действительно мужским, халатом.

– Осталось с тех давних времен, когда мне требовалось мужское общество. Так, посмотрим, что у вас тут. Ну, просто свезло. Кровоточит сильно, но кость, думается, не повреждена. Так болит?

Она сильно нажала на коленку, и Лиза вскрикнула от боли.

– Болит. Ну, ничего, поболит и перестанет. Так, сейчас продезинфицируем и перевяжем. К утру будете как новенькая. Кстати, спать будете на кушетке в моем кабинете. Там есть пауки, но нет крыс.

Лизу удивило то, что мадам Барбара не задала ни одного вопроса о том, почему клиентка появилась около ее дома в наручниках, в крови и преследуемая полицией. Поэтому, когда ее коленка была перевязана, а мадам предложила ей яичницу («я отвратительная хозяйка, как и все парижанки, знаете ли»), прихлебывая кофе, опять с коньяком, поведала всю историю.

Получилось весьма скомканно, так как Лиза перескакивала с пятое на десятое, то и дело начиная плакать, но мадам не перебивала ее, выкуривая сигарету за сигаретой и внимательно слушая. Наконец, когда девушка завершила свое повествование, помолчала и произнесла:

– И этот месье Клод проживает, теперь уже, с учетом того, что вы поведали, и того, что его тело вынесли в пластиковом мешке, проживал на рю Франсуа Мирон?

Лиза кивнула, уверенная, что название улицы до сих пор не упоминала. Или все же упоминала?

Лицо мадам, комично выглядевшее под толстым слоем крема, вдруг исказилось, превратившись в маску. Хозяйка антикварного салона принялась хохотать, да так, что у Лизы по коже мороз пробежал.

А что, если она угодила в логово опасной сумасшедшей? Девушка подумала о пистолетике с перламутровой рукояткой, который лежал в кармане шикарного лазоревого халатика мадам.

Может, спасаться от убийцы здесь было не таким уж верным решением?

Столь же внезапно прекратив смеяться, мадам решительным жестом затушила в пепельнице сигарету и сказала:

– По вашему испуганному выражению лица понимаю, какое негативное впечатление произвела на вас моя реакция, за что приношу извинения. Но малыш Клод получил по заслугам. Хотя, конечно же, это не значит, что я желала ему такой кончины – от руки грабительницы и, не исключено, наемной убийцы. Потому что вряд ли к праотцам его отправила шустрая шлюха, ибо предпочтения у малыша Клода в те далекие-предалекие времена, когда он вел разгульную богемную жизнь, еще окончательно не свихнулся и не начал вести существование психа-затворника в своем личном пыльном Лувре, были, смею уверить, диаметрально противоположные.

Лиза уставилась на мадам, задавшись вопросом, уж не та ли, как следовало из ее слов, явно знавшая месье Клода, теперь покойного, подослала к нему убийцу?

Та, словно прочитав ее мысли, отрезала:

– Нет, к его бесславной и, не исключено, закономерной кончине я отношения не имею. Хотя были времена, когда я своими бы руками его задушила. В сущности, именно из-за Клода я и оказалась тогда в тюрьме…

– Это ваш муж? – выпалила Лиза. – Бывший?

Мадам, вздохнув, закурила новую сигарету и, пройдясь по кухне, ответила:

– Хуже. Брат, правда, сводный. И все те богатства, которые вы лицезрели в его квартире, доставшиеся ему от родителей, вернее, от моего отца, должны вообще-то по праву принадлежать мне. Хотя бы частично. Однако жадную лапу на все наследство в свое время наложил малыш Клод, а я на долгих шесть лет отправилась в исправительное заведение во Флери-Мероги.

Она смолкла, и Лиза тоже не знала, что сказать. Тут мадам, вскрикнув, ринулась, словно коршун, на скомканные, лежавшие на полу джинсы Лизы.

– Это что такое? – произнесла она, дрожащими руками извлекая из заднего кармана старую почтовую открытку, ту самую, которую Лиза взяла из нехорошей квартиры и о которой в пылу событий уже успела забыть.

Ту, которую потеряла модель-убийца.

Лиза принялась сумбурно объяснять, но мадам, казалось, не слышала ее. Девушка смолкла, а владелица антикварного салона, а по совместительству сестра месье Клода, наконец произнесла:

– Дело в том, что эту открытку когда-то написала моя бабка, приехавшая со своим отцом, моим прадедом, в Париж еще до революции. Илья Герасимович Флорянский, теоретик революционного социального круговорота, некогда лучший друг, а потом лютый враг Ленина, слышали о таком?

Лиза отрицательно качнула головой.

Барбара хмыкнула, повертела открытку и вернула ее Лизе.

– Малыш Клод упорно прятал ее от меня. Впрочем, не только от меня, но и ото всех.

Девушка, бросив взгляд на открытку, увидела изображение какого-то величественного города, а на обратной стороне – несколько предложений, начертанных, кажется, по-итальянски.

– Но почему? – спросила она. – Малыш Клод не хотел делиться с вами наследством?

Затянувшись сигаретой, мадам Барбара помолчала, а потом, взглянув на девушку, произнесла:

– Какой шедевр, выставленный в Лувре, по вашему мнению, является самым значительным?

Не задумываясь, Лиза выпалила:

– Естественно, «Мона Лиза»! Только какое это имеет отношение?

Сверкнув глазами, мадам Барбара ответила:

– Самое прямое. Да, вы правы, «Мона Лиза» – не только самая известная картина в Лувре, но, пожалуй, и во всем мире. И, конечно же, исходя из этого, самая дорогая.

Она сделала паузу, закурила новую сигарету и продолжила:

– Это для всех такая же неоспоримая истина, как и то, что «Мона Лиза» висит в Лувре, не так ли?

Лиза кивнула, не понимая, к чему клонит мадам.

– Но истина, как это часто бывает, далеко не то, что есть на самом деле, а то, что мы хотим, чтобы было на самом деле. Что, если в Лувре висит не настоящая «Мона Лиза», а всего лишь копия? И что, если настоящая «Мона Лиза» находится где-то в совершенно ином месте?

Уставившись на мадам, Лиза решила, что та шутит, но, судя по серьезному тону и выражению покрытого кремом лица, та и не думала.

– Вы это серьезно? – произнесла девушка. – Но как такое возможно?

Мадам кивнула на открытку, которую девушка держала в руках:

– И многие уверены, что открытки, написанные в свое время моей русской бабкой, содержат код, который указывает на то, где спрятана настоящая «Мона Лиза»!

Ничего не понимая, девушка воскликнула:

– Но как это возможно? «Мона Лиза» ведь наверняка самая изученная в мире картина! Кто и когда мог бы подменить ее! Это просто невозможно!

Мадам Барбара, посмотрев на нее, заметила:

– Я же не говорю, что это истина, но имеется ряд людей, которые уверены, что это так. Вы ведь слышали, что «Мону Лизу» в свое время похитили и что она считалась исчезнувшей в течение пары лет?

Лиза кивнула.

– Ну да, кажется, еще до Первой мировой. Какой-то итальянский рабочий во время ремонта в Лувре просто вынес ее из зала и был таков. Искали по всей Европе, даже по всему миру, предполагали заговор и происки могущественных сил, а в итоге совершенно случайно нашли «Мону Лизу» у него под кроватью в чемодане. Я об этом недавно интересный документальный фильм в Интернете смотрела…

Недавно, перед поездкой в Париж, предвкушая посещение Лувра и визит к «Моне Лизе».

Перед поездкой в Париж со Степой…

Мадам, кивнув, выпустила в сторону сизый дым и ответила:

– Ну да, все верно, эти факты общеизвестные. Но то, что осталось за кадром: похитил ли Винченцо Перуджо, итальянский мастер по зеркалам в Лувре, «Мону Лизу» только по причине национальной гордости, потому что считал, что ее место в Италии, или по совершенно иной? И, вообще, похитил ли именно он, а не кто-то другой? И самое важное: была ли обнаружена, как вы верно заметили, в чемодане под его кроватью во Флоренции подлинная «Мона Лиза» – или всего лишь отличная копия, которая потом и вернулась с триумфом в Лувр и находится там до сих пор? Ведь именно кража привлекла к «Моне Лизе» всеобщее внимание и положила начало ее международной славе, и, что важнее, все исследования, в том числе рентгенологические, имели место уже после похищения. То есть не исключено: все, что нам известно о картине, на самом деле известно о копии, но никак об украденном уже более ста лет назад подлиннике!

Потеряв на мгновение дар речи, Лиза повторила вопрос, который уже задавала мадам:

– Вы это серьезно?

Та усмехнулась:

– Ну, а кто сказал, что это невозможно? Как и то, что висящая в Лувре картина, которой восторгаются миллиарды, не подлинник, а отличная копия? А что, если моя бабка, которая, по имеющимся у меня сведениям, имела отношение к этой афере, была в курсе, что произошло с подлинной «Моной Лизой» и где она спрятана? А что, если моя бабка зашифровала эти сведения, записав их на выглядящие как туристические открытки, которые на самом деле являются ключами? А что, если «Мона Лиза» до сих пор находится в том тайнике, куда она была помещена больше ста лет назад и к которому ведут эти самые ключи? А что, если, сложив все составляющие шифра воедино, можно узнать, где именно этот тайник располагается, и отыскать «Мону Лизу»?

Лиза, чувствуя, что у нее кружится голова, в третий раз повторила:

– Вы это серьезно?

Мадам, выпустив последнее кольцо дыма и раздавив сигарету в пепельнице, ответила:

– Совершенно серьезно. И дело даже не в том, верю ли в это я сама, а верят ли в это те люди, которые ведут охоту на настоящий, где-то спрятанный оригинал «Моны Лизы». Потому что как иначе объяснить то, что эта самая модель-убийца похитила из забитой редкостными сокровищами квартиры малыша Клода именно эти открытки, а не нечто иное? Кстати, хотите кое-что увидеть?

Оставив на несколько минут ошеломленную Лизу в одиночестве, мадам вышла и вернулась со шкатулкой. Поставив ее на стол, она раскрыла ее и вынула из вороха пожелтевших бумаг еще одну старую открытку.

– Единственная, которая оказалась у меня. Но она не ключ, посмотрите, на обратной стороне никакой надписи нет, а всего лишь «пустышка», призванная отвлекать внимание. Ключи всегда содержат определенный, всегда одинаковый, текст на итальянском. Часть открыток, среди которых больше пустышек, но есть наверняка и ключи, зацапал себе малыш Клод. А один или два ключа, кажется, бесследно исчезли. Хотя, не исключаю, они оказались в руках тех, кто ведет теперь поиски оригинала «Моны Лизы», идя при этом по трупам…

Положив перед девушкой на стол одну открытку, мадам нетерпеливым жестом потребовала, чтобы Лиза присоединила к ней вторую.

– Теперь вы понимаете, отчего кто-то убил малыша Клода и выстрелил в вашего молодого человека, а теперь охотится за вами?

Лиза медленно кивнула, отодвинула от себя открытки и произнесла:

– Думаю, с этим надо отправиться в полицию…

Мадам резко заявила:

– К этой самой модели-убийце? Кто вам гарантирует, что там не имеются иные осведомители? Да и не забывайте – пока что все улики указывают на то, что и малыша Клода, и своего молодого человека попытались убить именно вы! Думаете, вас там примут с распростертыми объятиями и тотчас поверят в вашу невиновность, согласившись с тем, что все это дело рук наемной убийцы и тех, кто стоит за этой сеющей смерть особой?

– Попыталась убить? – произнесла Лиза, а мадам заявила:

– Ну да, я когда забирала шкатулку у себя из спальни, включила телевизор. О происшествии в квартире малыша Клода уже сообщают в вечерних новостях. Мир его праху! А вот вашему молодому человеку повезло – его сейчас оперируют, хотя состояние серьезное.

Подскочив со стула, Лиза заявила:

– Мне надо немедленно к нему…

Мадам, взглянув на нее, как директриса школы смотрит на нерадивую ученицу, заявила:

– Помочь ему вы все равно не сможете, предоставьте это врачам. Если ему повезет, он выживет и, придя в себя, расскажет, как все было на самом деле, с вас обвинения автоматически снимут. Но идти в полицию прямо сейчас не просто глупо, но смерти подобно. Вспомните о модели-убийце. Думаю, она все еще надеется лишить вас жизни…

Лиза понимала, что мадам права, но от этого было не легче.

– Вы же свой мобильный выключили?

Лиза кивнула.

– Так-то лучше. Не люблю я все эти новомодные штуки, хотя и у самой они имеются, но не потому, что я старая и противница прогресса, а потому, что никогда не знаешь, не подслушивают ли, не подглядывают ли и не передают ли они кому-либо информацию о тебе. Хотя, конечно, и подслушивают, и подглядывают, и передают. Кажется, даже в выключенном состоянии их можно засечь, не так ли?

– Мой нельзя, – пробормотала Лиза. – Мне Степа поставил особую защиту…

Степа, тот самый, который был на грани жизни и смерти.

– Ну, если защиту выдумал один человек, то другой может ее преодолеть. Так что если имеется то, что нужно скрыть от всеобщих глаз, лучше всего повесить это на всеобщее обозрение.

Снова затянувшись, мадам сказала:

– Однако вас выставлять на всеобщее обозрение было бы сейчас крайне глупо. Помимо того что вы стали свидетельницей ограбления и убийства малыша Клода, вы прихватили то, что принадлежит убийце. Думаю, эта особа уже догадалась и именно поэтому идет по вашему следу!

Лиза закричала, отшвыривая от себя открытки:

– Пусть забирает все это немедленно!

Мадам, пододвигая их к себе, заявила:

– На вашем месте я бы не разбрасывалась этими ключами к оригиналу «Моны Лизы» столь безрассудно. Потому что, не исключено, это – ваше единственное спасение! Пока открытки у вас, убийца, не исключено, будет идти по вашему следу, но не тронет вас, пока не заполучит их. А вот как только они окажутся в его руках, точнее, в ее…

Чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы, Лиза прошептала:

– Но что же теперь делать?

Мадам, взглянув в нерешительности на пачку сигарет, вздохнула, вытащила еще одну, зажгла ее и, пустив в потолок дым, ответила:

– А не кажется ли вам, что проще всего доказать свою невиновность, опередив убийцу и тех, кто за ним, вернее, за ней стоит, отыскав оригинал «Моны Лизы»?

И, помолчав, добавила:

– Ведь копию, которая висит в Лувре и которую все считают подлинником, сто с лишком лет назад написала моя бабка, кстати, ваша тезка, Елизавета.

Всю свою жизнь я придерживалась мнения, что если ставки в игре максимально высоки, то обязательно надо принять в ней участие.

Не то чтобы я была азартным человеком, вовсе нет, скорее всего, даже наоборот: про меня все всегда говорили, что у меня интеллект преобладает над эмоциями, я просчитываю все на десять ходов вперед, люди для меня ничто и никогда никто не знает, что у меня на уме.

Это не так. Я стараюсь просчитывать все на два, от силы три хода вперед, потому что десять – это удел суперкомпьютера, каковым я не являюсь.

А в остальном, наверное, злые языки правы. Вероятно, я не самый приятный человек из всех живущих, однако я никогда не ставила перед собой цель быть таковым.

Моя цель, как я уже отметила выше, принять участие в игре с максимальными ставками – и сорвать банк.

Оказаться в числе проигравших в мои планы не входит.

Однако я реалист и всегда понимала, что графини Монте-Кристо из меня, Моны Лаце, не выйдет. Потому что таковым в массе своей приходится рано или поздно переквалифицироваться в управдомы.

Ну, или, в моем случае, – в приватные секретарши и частные референты.

Получить возможность сесть за стол, за которым идет игра по максимальным ставкам, не так-то просто. Вернее, очень даже сложно.

И, если уж на то пошло, нереально.

Такой шанс выпадает, не исключено, раз в жизни. А может и вообще не выпасть, если активно не искать его.

А я искала. Активно искала.

Причем с самого детства.

И думаю, что наконец-то нашла.

Никто никогда не знает, что у меня на уме – сущая правда. А собственно, почему кто-то должен знать? Вы что, так хотите, чтобы другие знали, что на уме у вас?

Вот то-то же.

Почему с самого детства? Потому что с самого детства мне стало понятно, что надо использовать и развивать в себе те возможности, которые были заложены то ли генами, то ли провидением, то ли случайностью.

– Мона! – раздался капризный голос накачанной силиконом в губы, груди и, вполне вероятно, прочие, моему взору, к счастью, недоступные части ее организма четвертой супруги моего нынешнего работодателя. – Принеси мне бокал апельсинового сока!

Я с умилением, переходящим в ненависть, которую, однако, тщательно скрывала за своей нордической внешностью и очками в оранжевой (мой любимый цвет) оправе, посмотрела на несчастную девочку, которой я годилась пусть не в матери, так в старшие сестры или тетки, и произнесла ровным тоном (впрочем, тон у меня был всегда ровный, даже в моменты душевного волнения, а их не наблюдалось никогда):

– Апельсиновый сок содержит слишком много сахара. Это, Карина, негативно скажется на вашей идеальной фигуре. Поэтому лучше гранатовый.

Четвертая супруга моего работодателя то ли с восхищением, то ли с раздражением посмотрела на меня и произнесла:

– Пупсик, она всегда такая зануда?

Мой босс, находившийся в салоне того же президентского люкса отеля «Георг V» на Елисейских Полях, не отрывая взгляда от экрана своего мобильного, пробурчал:

– Всегда. Поэтому Мона на меня и работает. Делай, как она говорит, и не прогадаешь!

Однако четвертая супруга моего босса, бывшая, не в пример третьей, действительно капризной и избалованной (хотя, общаясь с третьей, теперь уже бывшей, я была уверена, что именно она капризная и избалованная, но это еще до того, как мой работодатель решил жениться в четвертый раз, причем спонтанно, в Копенгагене, где это возможно без особых проволочек, не спросив на этот счет моего мнения), завернутая во что-то белое, пошлое (якобы стильное) и в перьях, вытянулась на длиннющем диване и заканючила:

– Хочу апельсинного сока, хочу апельсинового сока, хочуапельсиновогосока…

А ее любимая собаченция, эта крошечная, на редкость уродливая фурия в сверкающем (не стразами – настоящими бриллиантами!) ошейнике, которая то и дело норовила меня укусить и которой мне хотелось свернуть голову, примостившаяся тут же, на длиннющем диване, деловито подтявкнула.

Мой босс, оторвав наконец свою массивную бритую голову от экрана мобильного, произнес:

– Мона, пусть получит свой апельсиновый сок!

– Немедленно получит, Мона! Немедленно! – вставила четвертая супруга, и ее собаченция снова подала голос.

Я вышла, чтобы отдать распоряжение. Вообще-то в мои обязанности гастрономические мелочи не входили, и даже третья супруга моего работодателя не смела донимать меня таковыми, однако четвертая превзошла ту и по глупости, и по мерзопакостности, что было практически невозможно.

Но главное, чтобы мой работодатель был доволен. Судя по избороздившим его лоб глубоким морщинам, это было далеко не так. И он уже явно раскаивался, что не спросил перед спонтанной свадьбой моего профессионального мнения.

Мой босс был одним из так называемых олигархов, правда, второго или даже третьего ряда. Даже фамилия у него была подходящая: Воротыйло. Когда-то Юрий Дмитриевич Воротыйло, в самом деле воротил многомиллионными сделками в нефтегазовом бизнесе, имел доступ к сильным мирам сего, с каждой секундой увеличивая свое и без того огромное состояние, и не без причины считал себя королем жизни и царем Вселенной.

Но, как случается почти у всех королей и царей, неожиданно грянула революция. То ли не с тем сделку заключил, то ли с кем-то не поделился, то ли возомнил себя слишком всемогущим, однако практически в одночасье Воротыйло потерял часть своих активов и, что гораздо опаснее, свое положение и доступ к телу.

Вернее даже, к Телу.

Сам являясь хищником, он утратил хватку, потерял бдительность – и оказался слопанным еще более крупными и безжалостными монстрами бизнеса и политики.

Поэтому ему пришлось на какое-то время даже покинуть Москву, затаившись в своем швейцарском шале, переждать бурю рейдерских захватов своих предприятий и ураган судебных преследований, договориться с теми, кто уже активно дербанил его бизнес-империю, о том, что же останется ему самому, попытаться реактивировать старые связи и минимизировать потери.

Он не был ни плохим бизнесменом, ни плохим стратегом, просто время его прошло, и Воротыйло, смирившись с этим, что далось ему гораздо легче, чем ожидал он сам, заключил кулуарную сделку, перестал являться фигурантом ряда уголовных дел, уступил филейные части своей и без того зажеванной и отчасти даже переваренной уже кем-то гораздо более могущественным бизнес-империи и, сохранив кое-какие активы в виде одного или двух не самых крупных банков, провинциальных судоверфей и пакета акций чего-то сталелитейного, а также всю свою российскую и зарубежную недвижимость и, что важнее, иностранные счета, решил уйти на досрочную пенсию.

Для этого он первым делом развелся со своей супругой, тогда даже еще не третьей, а всего лишь второй (первая, с которой она заключил скоропалительный брак в студенческие годы и тогда же развелся, внимания не заслуживает), матерью его взрослых уже детей, причем развелся шумно, с привлечением желтой прессы и интернет-сообщества.

Причем намеренно, ведь развод мог состояться тишайше, потому как, перейдя в свои неполные пятьдесят пять лет в разряд приватье, Воротыйло открыл для себя новую стезю: наслаждаться своими богатствами, ведь даже после ухода из большого, даже очень большого, бизнеса не по своей воле он был крайне состоятельным человеком, сохранив то ли пару, то ли даже тройку-пятерку заработанных до этого непосильным олигархическим путем миллиардов в иностранной валюте, принимать участие в тусовках высшего общества как в Москве, так и за границей и, вообще, стать героем бульварных изданий.

Видимо, этой сомнительной славой пожилого плейбоя он компенсировал потерю своего былого влияния и бизнеса.

– Спасибо, Мона, – поднял на меня свои темные, глубоко посаженные глаза Воротыйло, когда я на серебряном подносе подала его четвертой супруге столь желанный апельсиновый сок.

Та же, строча сразу на трех мобильных, надула накачанные губы:

– Фу, с мякотью! Ты же знаешь, Мона, что с мякотью я не люблю! Пусть принесут без мякоти. Немедленно принесут!

Конечно, я знала, что не любит, ведь такой человек-компьютер, каковым являлась я, по крайней мере в воображении четвертой супруги моего работодателя, никогда ничего не забывал, в особенности нанесенных мне беспричинных обид, однако не отказала себе в удовольствии попросить на безупречном французском (который, впрочем, был не столь безупречен, как мой русский, латвийский и английский, почти родной немецкий и голландский, беглый испанский и итальянский, но намного лучше рудиментарных турецкого, китайского, тайского и фарси) именно с мякотью.

Прекрасно понимая, что это приведет к нареканиям четвертой супруги моего работодателя. Весь вопрос заключался в том: как долго ей еще надлежало оставаться супругой, перед тем как перейти в разряд экс.

Воротыйло, морщины на лбу которого стали еще глубже, произнес, протягивая в мою сторону свою короткопалую мохнатую лапу:

– Я люблю. Я возьму! Мона!

Я подошла с подносом к нему, а четвертая супруга, вскочив с дивана, заявила:

– Ну, может, ты вообще на своей Моне женишься, пупсик! Ах!

И, весьма коротконогая, запутавшись в чем-то своем стильно-пошлом, длинном, с перьями, полетела на персидский ковер.

Пришлось помогать ей подниматься, вызывать врача, который констатировал, что ничего страшного не произошло, хотя четвертая супруга вела себя так, будто находится на смертном одре, при этом принимая телефонные звонки для моего босса и пытаясь отвязаться от злобной крошечной твари в бриллиантовом ошейнике, любимицы четвертой супруги моего босса, которая прыгала около меня и все норовила укусить.

Конечно же, прыгала не четвертая супруга моего босса, потому как она корчилась в затемненной гигантской спальне президентского люкса от падения с дивана на персидский ковер, а всего лишь ее любимая собаченция, которая, как и сама супруга Воротыйло, звалась Кариночкой. Прыгала и пыталась укусить. Хотя не сомневаюсь, что и двуногая Кариночка тоже бы искусала меня, если бы это было возможно.

Наверное, она не любила меня в еще большей степени, чем я ее, совершенно напрасно видя во мне конкурентку и, более того, претендентку на роль супруги ее мужа номер пять.

В то время как она сама, напомню, носила всего лишь порядковый номер четыре.

– Спасибо, Мона, ты, как всегда, была на высоте, – произнес Воротыйло, когда утренняя вакханалия, учиненная Кариночкой (точнее, двумя Кариночками – как двуногой, в бриллиантовых перстнях, все еще корчившейся в затемненной спальне президентского люкса, так и четвероногой, в бриллиантовом ошейнике, запертой в одной из ванных комнат). – Что бы я без тебя делал?

Действительно, что? Похвала босса была мне приятна, но я, как водится, виду не подала. Не будь меня, завел бы себе другую Мону – в этом я не сомневалась.

Однако отказываться от меня он не намеревался, и чем активнее пыталась склонить его к этому Кариночка (двуногая!), тем больше она, сама этого не понимая, досаждала своему супругу и укрепляла его в мысли о том, что их брак был ошибкой. Причем ошибкой, которую надо как можно скорее исправить.

Мне это было только на руку – Кариночки, что двуногая, что четвероногая, только всему мешали. Нет, в мои планы, и это я хочу заявить со всей ответственностью и полной искренностью, никогда не входила возможность стать супругой моего босса номер пять, номер шесть или, не дай бог, номер семь.

Юрий Дмитриевич Воротыйло, с его миллиардами, несуществующим художественным вкусом, однако открытой недавно, не без моего влияния, страстью к коллекционированию предметов искусства (чем еще мог заняться олигарх-пенсионер, не по своей воле отошедший от дел и вынужденный ошиваться большую часть года за границей?), был мне нужен совершенно для иного.

Не для того, чтобы стать моим мужем, а затем, вероятно, и экс-мужем (тем более в мои тридцать семь мне не стоило особо обольщаться: боевые подруги моего босса были лет на пятнадцать, если не больше, моложе меня, и компенсировать эту разницу я своим интеллектом и вкусом была просто не в состоянии), а для того, чтобы позволить мне принять участие в игре с максимальными ставками.

А до этой игры – и в прочих, со ставками поменьше.

Он и позволял, о чем, однако, сам не догадывался. Потому что если бы догадался, то наверняка бы не только уволил меня в одночасье, но и убил.

Да, именно так: то, что мой босс не чурался, во всяком случае, в те времена, когда заправлял своей бизнес-империей, ныне благополучно переваренной кем-то из его могущественных врагов, насилия, было мне хорошо известно.

Он сам иногда, придя в благодушное настроение после четвертого бокала раритетного арманьяка, пускался в воспоминания о своем прошлом.

По большей части криминальном прошлом.

– Думаю, то же, что и со мной, Юрий Дмитриевич, – ответила я, зная, что мой босс не терпел сантиментов. – Наслаждались жизнью!

Воротыйло, хмыкнув, поинтересовался, кто и зачем звонил, я четко обо всем ему доложила, а когда с бизнесом было покончено (после краха его империи заниматься делами приходилось не более получаса в день), он поинтересовался:

– А аукцион когда?

Прекрасно ведь знал, что начнется в четыре пополудни, однако хотел услышать это от меня.

– В шестнадцать ноль-ноль, Юрий Дмитриевич. Или по причине инцидента с Кариной Львовной хотите отменить свое личное участие и делать ставки по телефону?

Подобного Воротыйло, обожавший подобные мероприятия, делать не намеревался, и это мне было тоже хорошо известно.

– Нет, поедем. Карина, если что, пусть хворает. Обойдемся без нее. И без этой ужасной собаки!

Собаку, тезку своей четвертой супруги, Воротыйло ненавидел не меньше моего, и я иногда задавалась вопросом, уж не переносится ли его нелюбовь с четвероногой Карины на двуногую?

Однако двуногая Карина, участница какой-то пару лет назад бешено популярной дамской группы, теперь, впрочем, всеми благополучно забытой, вбила в свою пустую головку, что может появляться везде и всюду только с малюсенькой страшнючей собаченцией в бриллиантовом ошейнике (впрочем, у той имелись еще изумрудный, рубиновый, сапфировый и даже жемчужный), – и оставалась верна своему имиджу.

Что мне было только на руку: так на нервы моему боссу действовала не одна, а целых две Карины. Что означало: крах их супружеских отношений наступит еще быстрее, чем я планировала.

– Отличное решение! – произнесла я обыденным тоном, не допуская, чтобы в моей похвале прозвучало панибратство и тем более фамильярность, и Воротыйло, просияв, заявил:

– Ладно, я иду принимать ванну!

– Только не в вашу ванную комнату, – напомнила я, – там заперта собака!

Чертыхнувшись, Воротыйло удалился, а я же решила, что после всего этого хаоса, впрочем, как водится, мною в одночасье и без особых трудов устраненного, я наконец-то могу позволить себе чашечку эспрессо.

Да, собственно, отчего я никогда не намеревалась выйти замуж за Воротыйло и, искусно манипулируя его желаниями и играя на его тщеславии, заполучить контроль над все еще более чем солидным состоянием бывшего олигарха?

Кариночка уверена: потому что я – лесбиянка, но это далеко не так – подобную мысль я сама вбила ей в гламурно-латунную головешку, чтобы она не видела во мне соперницу и не попыталась избавиться от меня. Любовницы у меня, соответственно, нет, и любовника тоже, и все потому, что страсть моей жизни совсем иного рода.

Воротыйло мне как муж тоже не требовался, потому как я прекрасно понимала: если я из разряда правой руки и незаменимой советницы, дельные предложения которой в последнее время принимались безоговорочно, в которой он видел исключительно стильно одетого, с нордической внешностью робота, не испытывая к этому роботу никакого сексуального влечения, в отличие от всех своих боевых подруг и последующих жен и даже экс-жен, перейду в категорию супруги, то мое на него влияние, и так гигантское, о чем Воротыйло, несмотря на всю свою деловую хватку и хитрость, похоже, не подозревал, не только не увеличится, а начнет стремительно уменьшаться.

И плачевно завершится нашим разрывом, более чем скупыми отступными и, что важнее всего, отлучением от ресурсной базы, каковой являлся для меня мой босс.

И пусть он считал, что я, Симона, или сокращенно Мона, его правая рука с латвийским гражданством, с безупречным русским (как и всеми прочими языками), незаменимая советница, дипломированный историк, искусствовед и культуролог, воплощаю в жизнь его мудрые идеи и практически каждую неделю обогащаю его эксклюзивную коллекцию, – я-то знала, что собираю не его, а свою коллекцию.

Потому что, поверьте слову эксперта, нет ничего проще: убедить несведущего в искусстве миллиардера, который, однако, не сомневается в своем тонком вкусе и огромных познаниях, в том, что надо приобрести тот или иной шедевр.

Действительно шедевр: картину, гобелен, инкунабулу, драгоценность.

А потом, убедив босса в том, что дело всей его жизни – наслаждаться этим сокровищем, не перепродавая его, – используя свои знания, а также связи в определенных кругах мира искусства, сделать так, чтобы в швейцарском шале босса или его венецианском палаццо оказался не приобретенный им подлинник, а всего лишь копия, пусть первоклассная, на первый, второй и даже третий взгляд не то что коллекционера-обывателя, но даже маститого эксперта, неотличимая от оригинала.

В то время как подлинник по тайным каналам попадал к тем, кто был готов, не привлекая к себе внимания, раскошелиться и, зная, что шедевр попал к нему далеко не самым честным путем, наслаждаться им в одиночестве.

Поверьте, многие, очень многие коллекционеры были готовы пойти буквально на все, чтобы заполучить ту вещь, которую желали – и которую у них из-под носа увел кто-то другой.

Например, мой босс, последовав моему мудрому совету.

Это занятие было не только крайне прибыльным (думаю, у моего босса челюсть бы отвисла, узнай, сколько шедевров в его коллекции заменены копиями и сколько я на этом заработала) и обеспечило меня уже сейчас до конца жизни, так, что я в любой момент могла остановиться.

Но не хотела, потому что это стало своего рода наркотиком, более того, основой моего существования.

Смертельно опасной игрой, моей игрой, в которой Воротыйло и его ресурсы были поставлены на службу исключительно моим желаниям.

Моей страсти.

Да, я знаю, что это опасно, очень опасно. Что, если Воротыйло все же, не внимая моим мудрым советам, решит продать один из экспонатов своей коллекции, причем именно тот, который подменен на копию?

Конечно, копиями подменялась только какая-то крошечная часть его приобретений, и вероятность того, что он решит выбросить на рынок именно этот экспонат, была невелика, однако в последнее время, и это я сама прекрасно понимала, меня начало заносить, и за последний год, к примеру, из девяти приобретенных им экспонатов копиями были подменены шесть.

То есть две трети.

Было понятно мне и то, что когда Воротыйло не станет, то его наследники, к примеру дети от второй жены или его очередная супруга, решат распродать коллекцию – выяснится, что часть экспонатов поддельная.

Что приведет к гигантскому скандалу и расследованиям полиции многих стран: или подделки были проданы на известных аукционах с незапятнанной репутацией, или подмена оригиналов на копии имела место уже после приобретения.

Но Воротыйло, хоть и приближался к шестидесяти, был еще в отличной физической форме и намеревался наслаждаться жизнью как минимум до своего столетнего юбилея.

Но человек предполагает, а Бог располагает.

Ведь рано или поздно я тоже хотела уйти на заслуженную пенсию – и наконец в полной мере воспользоваться теми деньгами, которые успела накопить. Хотя деньги для меня были приятным и, что уж тут скрывать, важным приложением, более того, результатом моей деятельности, но не более того.

Мне важен сам процесс игры, ведь то, чем я занималась с Воротыйло, было игрой – опасной смертельной игрой.

Я бы никогда не смогла вести размеренное, спокойное существование, наслаждаясь плодами своих трудов, зная, что в любой момент этому может прийти конец и ко мне заявится национальная полиция или Интерпол.

Или, что хуже, некоторые мрачные люди, выполняющие особый заказ своего разъяренного работодателя, вдруг осознавшего, что его годами или даже десятилетиями водили за нос.

Люди, которые не ведают пощады и которые решают все проблемы при помощи пистолетов с глушителем.

Посему можно предположить, что я, зарываясь (а то, что, подменив в последний год две трети покупок босса копиями, стала зарываться, мне и так прекрасно понятно), сильно, я бы даже сказала, смертельно рискую, должна дрожать от страха от неминуемого, пусть и не скорого, разоблачения.

Как бы не так.

Потому что я уже давно разработала план, как не только предотвратить разоблачение в ближайшие годы, но и вообще сделать так, чтобы правда никогда не стала достоянием общественности.

Или, во всяком случае, моего босса и его наследников.

Играя на тщеславии Воротыйло, я уже давно начала исподволь внушать ему мысль о том, что все эти покупки – не только отличная возможность вложения капитала (единственный рынок, который растет, это рынок эксклюзивных предметов искусства), но и возможность сделать себя бессмертным.

А это возможно, если все экспонаты (или, по крайней мере, все поддельные экспонаты его коллекции, которые я, конечно же, знала наперечет) войдут в экспозицию музея Юрия Воротыйло, который будет им основан.

Логично, если то, что находится в музее, пусть и частном, никогда не попадет на рынок и навечно останется висеть в залах, вызывая восторг посетителей.

Ведь кто знает, сколько копий и подделок висят в музеях по всем у миру и, принимаемые человечеством за оригиналы, затрагивают самые тайные струны души, заставляя застывать часами перед шедевром, впадать в экстаз, плакать, сходить с ума?

Не ведая, что это всего лишь копия, а не оригинал. А если так, то какая разница, что висит в музее, – уровня эмоционального воздействия это не уменьшает.

Ни один музей, тем более с международной репутацией, посещаемый в год миллионами паломников от туристической индустрии, никогда и ни при каких обстоятельствах не признается в том, что этот или вот этот шедевр – подделка. Тем более если речь идет о всемирно известном экспонате.

Ни музеи Ватикана, ни Метрополитен-музей, ни Эрмитаж, ни Прадо, ни Музей Д’Орсэ, ни Галерея Уффици, ни Британский музей.

Ни Лувр.

А если так, то дело оставалось за малым: завершить тонкий прессинг Воротыйло, который уже начинал себе нравиться в роли мецената и учредителя собственного музея, куда перейдет большая часть его коллекции (отобрать экспонаты ему помогу я, внимательно следя за тем, чтобы все фальшивки оказались именно в музейных залах), на что, как я была уверена, понадобятся последующие три-четыре года.

Если, конечно, мне не будет мешать очередная молодая супруга, в искусстве ничего не смыслящая, однако именно поэтому уверенная, что если какая-то картина стоит теперь в три раза больше, чем еще десять лет назад, то почему бы ее не продать.

Ведь на вырученные миллионы можно купить новую яхту или канареечно-желтый бриллиант-семнадцатикаратник – конечно же, для самой молодой супруги.

Именно этим – капаньем на мозги моего босса – и занималась Кариночка, которая меня сразу невзлюбила, чувствуя, вероятно, какую тайную власть я имею над ее мужем.

А распродажи коллекции, даже частичной, я допустить, естественно, не могла, потому что если положить этому начало, то кто гарантирует, что рано или поздно не будет принято решение выбросить на рынок подделку.

Кариночка же, та, что двуногая, была необычайной транжирой, постоянно отвлекала моего босса от мыслей о его коллекции, новых приобретениях и, что важнее всего, о необходимых инвестициях для основания и строительства собственного музея.

Да, от Кариночки, в первую очередь двуногой, но вместе с ней и четвероногой, требовалось избавляться, причем как можно быстрее.

И над этим я упорно работала.

– Она меня укусила! – раздался дикий вопль моего босса откуда-то из глубин президентского люкса. – Эта тварь меня цапнула за палец ноги!

Я поспешила на помощь Юрию Дмитриевичу, застав его в гигантской ванной комнате в одних трусах, зато со злобной собаченцией, вцепившейся ему в большой палец правой ноги.

– Почему она здесь? – кричал босс. – Мона, ты же сказала, что тварь в другой ванной!

Да, сказала, прекрасно зная, что это не так. Но надо ковать железо, не отходя от кассы. Если Воротыйло и так разозлен на Кариночку двуногую, то пусть разозлится еще больше и на четвероногую.

– Прислуга ошиблась и заперла собаку не в той ванной, – соврала я не моргнув глазом. Я вообще никогда не моргаю, если приходится лгать.

Привычка.

– Прошу извинить, Юрий Дмитриевич, это мой недочет!

– Отцепи от меня эту мурену! – стенал Воротыйло, в изнеможении опускаясь на край ванны. – Мона, помоги мне!

Конечно, Мона помогла. Как всегда, помогала, разруливая любую критическую ситуацию, быстро и бесшумно.

В данном случае – ею же самой и созданную. О чем моему боссу знать, конечно же, было вовсе не обязательно.

После того как Кариночка (четвероногая!) была отцеплена от большого пальца правой ноги Воротыйло и водворена в спальню к Кариночке (двуногой!), а сам большой палец правой ноги все тем же, еще никуда из президентского люкса не девшимся, врачом обработан перекисью водорода, особой антисептической мазью и обернут эластичным пластырем, минимизирующим болевой эффект, я проводила хромающего босса на диван в салоне и произнесла:

– Прикажете отменить поездку на аукцион?

Прекрасно зная, что аукцион Леонардо Воротыйло никогда не пропустит.

– Ни за что! – ответил мой босс. – Только приготовь мне, ради бога, чай с липовым медом!

Ну да, если он без чего и не мог жить, так это без чая с липовым медом.

– Уже готов, Юрий Дмитриевич, – сказала я, пододвигая к нему столик на колесиках, на котором стояла массивная кружка с ароматным напитком и баночкой столь обожаемого им меда из тех мест, откуда он сам родом.

За тем, чтобы этот мед был всегда и везде, я следила лично.

– Ах, Мона, что за кошмарное утро! – произнес Воротыйло, окуная ложку в баночку и отправляя ее в рот. – Не люблю я Париж…

Ну да, он ведь был тогда со своей супругой (до Кариночки, так сказать!) на романтическом, а-ля миллиардер рюс, уик-энде в Париже, когда получил инсайдерскую информацию, что его империю начинают дербанить и против него открыли сразу два уголовных дела.

Я тоже не люблю Париж, но говорить об этом боссу вовсе не обязательно: все же я не его подружка и не любовница, а подчиненная.

– Если бы не аукцион Леонардо, ни за что бы не отправился сюда! Думаешь, мы получим кодекс?

Речь шла об обнаруженной в частной коллекции одного не так давно умершего отпрыска бывшей бразильской императорской семьи рукописи, так называемом кодексе, который, по общему мнению экспертов, принадлежал руке самого Леонардо да Винчи. И пусть речь шла всего лишь о трех покрытых записями и парой рисунков желтых страницах, а не о многостраничном фолианте, – в Париж, чтобы приобрести кодекс, съезжались все состоятельные любители эпохи Возрождения.

К каковым, моими стараниями, принадлежал и Воротыйло. Мне удалось внушить ему отвращение к современному искусству, возиться с которым (в случае подделки!) было муторно и сложно. Специализировался мой босс на искусстве эпохи Средневековья, Ренессанса, маньеризма и частично барокко.

Можно задаться вопросом: почему?

Потому что – и в этом я была уверена на все сто процентов – сорвать куш в игре с максимальными ставками можно было, только работая с предметами давно прошедших столетий, а не со всеми этими современными абстракциями, за которые, надо признать, платят бешеные деньги.

Ибо ни один из этих современных шедевров, во всяком случае созданных после Второй мировой, утерян не был, всех их владельцев проследить можно легко, с заменой оригиналов копиями надо быть крайне, просто крайне осторожной.

То ли дело старинные картины! Например, эпохи Возрождения! Через сколько рук они прошли, сколько их затерялось, сколько лежит где-то на чердаках, в лавках старьевщиков и антикваров, так никем не распознанные, в подвалах замков, в монастырских архивах, наконец, просто над чьим-то камином или в чьей-то спальне.

Надо признать, не так уж много, но наверняка какая-то часть.

И именно это, а не только возможность смертельно опасной игры с Воротыйло и подмены части его коллекции подделками, и было источником моего вдохновения.

Мне требовался шедевр. Да, настоящий шедевр. Их немало было среди того, что я изъяла у своего босса и пустила на сторону. Но это шедевры с маленькой буквы, хотя и весьма дорогостоящие.

Мне же требовался Настоящий Шедевр.

И таковые, по моему скромному убеждению, имелись только среди предметов искусства предыдущих эпох, но не нашей с вами.

Они затерялись, пропали, были похищены, схоронены, спрятаны, зарыты.

И где-то, возможно, даже рядом, возможно, в столь нелюбимом ни Воротыйло, ни мной Париже, ждут того, чтобы кто-то на них наткнулся.

Так и мой Настоящий Шедевр ждет этого часа – а я жду того, чтобы отыскать его.

А чтобы наткнуться на него и, более того, стать его владелицей, мне требовались ресурсы моего босса.

Хотя он об этом не подозревал. Как, впрочем, и о многом другом.

Я же уже говорила: никто не знает, что у меня на уме.

И в первую очередь, конечно же, мой босс, Юрий Дмитриевич Воротыйло, который, стеная и чертыхаясь, возлежал в данный момент на затянутой шелком софе президентского люкса отеля «Георг V» на Елисейских Полях.

– Думаю, да, – произнесла я медленно, потому что, несмотря на то, что Воротыйло не сомневался: идея заполучить единственный появившийся за последние скоро как тридцать лет на рынке предметов искусств кодекс Леонардо принадлежала исключительно ему, в действительности эту мысль ему подбросила я и проследила за тем, чтобы босс посчитал ее проявлением своего собственного гениального вдохновения.

Потому что этот кодекс, точнее, три листа, покрытых записями Леонардо, требовался в первую очередь не моему боссу, а мне.

В поисках моего Настоящего Шедевра.

Босс, снова застонав, произнес:

– А что ты думаешь об этой Лиге Леонардо?

Я презрительно скривилась.

– ЛЛ, как принято говорить в профессиональных кругах, к которым мы с вами принадлежим? Если вы хотите знать мое мнение, то все это – чушь собачья! Конечно, на сегодняшний аукцион Леонардо, приуроченный к отмечавшейся не так давно пятисотлетней годовщине кончины великого мастера, съедутся все профессионалы в области леонардологии, ну, или те, кто таковым себя мнит, но, в отличие от нас с вами, ими не являются…

Лесть, даже грубая, лучшее оружие – причем в первую очередь в отношении мужчин. Мужчин не первой молодости, крайне богатых и малообразованных. То есть таких, как мой босс.

– Однако все эти толстосумы стараются обойти друг друга и ненавидят конкуренцию, будучи готовыми убить за обладание тем или иным артефактом. Причем убить далеко не в переносном смысле. Но я не могу представить, что где-то на свете существует некая Лига Леонардо, эта самая ЛЛ, глубоко законспирированное, тайное общество, которое ведет охоту за потерянными шедеврами творца «Моны Лизы». Тайное общество, к тому же сеющее смерть, вероятно, пользующееся услугами крайне ловкого и абсолютно безжалостного наемного убийцы, может появиться на страницах очередного бестселлера Дэна Брауна, однако в жизни таких нет!

– Ну, и я тоже так думаю… – ответил слабым голосом босс.

Я не стала говорить ему, что хоть и скептически относилась к этим обрывочным слухам и темным сплетням, курсировавшим в определенных, далеко не самых легальных, кругах художественного сообщества, о существовании этой самой Лиги Леонардо, я не исключала того, что эта самая ЛЛ все же не являлась выдумкой, страшилкой или удачным маркетинговым ходом.

Потому что могла вполне допустить: где-то на самом деле имелись люди, основавшие подпольную организацию, целью которой были поиски пропавших шедевров Леонардо.

Организацию, которая была готова идти по трупам.

Впрочем, кто бы не прошелся по ним, имей он возможность заполучить картину руки мастера?

Я посмотрела на стенавшего босса.

Ну, или она – ведь охотницей вполне могла быть и женщина. Например, я сама.

Что бы я сделала, заполучив неизвестную работу Леонардо?

Думаю, работать на Воротыйло я бы перестала.

– Значит, выйти на них тебе не удалось? – спросил босс, и я ответила:

– Юрий Дмитриевич, это же фантом, призрак, более того, выдумка. Даже если что-то и существует, то это клуб выживших из ума, трясущихся стариков, которые вообразили себя последователями Индианы Джонса.

– Так эта Лига Леонардо существует или нет? – раздался воркующий голос, и я вздрогнула.

Не столь уж от многих вещей я вздрагивала.

В салоне, держа на руках свою ужасную собаченцию, стояла Кариночка.

И адресовала мне по сути своей не такой уж праздный вопрос.

Для минусового уровня ее интеллекта вопрос весьма небывалый.

– Не лучше ли вам держать псину подальше от Юрия Дмитриевича? – ответила я ей с ледяной вежливостью, а Кариночка, поглаживая свою тезку, продолжила:

– Не уходи от ответа, Мона! Ты сама себе противоречишь: или эта ЛЛ – выдумка, или она все же существует. Ты просто морочишь пупсику голову. Ведь так, пупсик?

Скоро как шестидесятилетний пупсик с видом мученика (впрочем, действительно мученика: все же его только что тяпнула за большой палец правой ноги собаченция, примостившаяся на руках хозяйки) что-то промямлил, и Кариночка (двуногая!), положив другую Кариночку (четвероногую) на кресло, плюхнулась на диван, составляя компанию моему боссу.

– Как чувствует себя мой пупсик? Ах, ему больно? Ну, давай я тебе на пальчик подую…

Мне пришлось оставить Воротыйло с обеими Кариночками в салоне – мое присутствие там было явно излишне. Все же в определенных сферах я не могла составить конкуренцию четвертой супруге Юрия Дмитриевича.

Да и не хотела.

…К началу аукциона мы все же опоздали: Кариночка (двуногая!), несмотря на то что мы и так выехали слишком поздно, изъявила желание полакомиться особыми леденцами в особой дорогущей кондитерской лавке, о которой прочитала в Инстаграме какой-то своей интернет-кумирши. Пришлось заезжать за разноцветными камешками куда-то аж за Люксембургский сад, чтобы потом, с трудом продираясь сквозь сумасшедшее парижское движение, отправиться в фешенебельный столичный пригород Венсен, где в одном из тамошних роскошных дворцов, который служил теперь конгресс-центром, и проходил аукцион.

Когда мы входили в зал – босс, обе Кариночки и я, – как раз выносили очередной лот, некую железяку, собранную в восемнадцатом веке по чертежам Леонардо. Мы хоть и припозднились, причем солидно, но наш, самый сенсационный, лот был поставлен на самый конец аукциона.

Железяки, тем более к Леонардо имевшие отношение весьма туманное, ни меня, ни моего босса, который уже получил от Кариночки, попробовавшей два леденца и скривившей личико, кулек со сладостями, который он активно опустошал, не интересовали. Усевшись сбоку, я, словно рассеянно, бросила взор по сторонам. Ну да, так и есть: несколько знакомых лиц вечных завсегдатаев подобных аукционов – пожилая немка, среднего возраста американец, парочка вездесущих китайцев.

Ну, и, конечно, месье Шахрияр. Этот импозантный, явно не первой молодости господин с черными, как вороново крыло, длинными, зачесанными назад волосами и черной же, в завитушках, ассирийской бородой, наряженный как истинный франт (некое подобие камзола, трость, кожаные ярко-желтые туфли со вздернутыми вверх носами), был нашим главным конкурентом – одним из наиболее авторитетных приватных специалистов по Леонардо и обладателем потрясающей коллекции артефактов эпохи Возрождения.

И, как потомок крайне богатой персидской аристократической семьи, переселившейся во Францию еще в далекие времена правления шаха, – очень, очень, просто очень состоятельным субъектом.

Месье Шахрияр, завидев меня (встречаясь со мной на светских раутах, он неизменно делал мне комплименты на своем безупречном французском), склонил голову, а в уголках его тонких, сладострастно изогнутых губ сверкнула ухмылка. Мой босс, кинув в рот изумрудно-зеленый леденец, с хрустом его разгрыз и проигнорировал перса, которого активно не любил.

В этот момент раздался третий удар молоточка и сакраментальное «Продано!», что привело к пароксизму беспричинного лая у Кариночки (конечно, четвероногой).

Когда псину удалось наконец успокоить, и обе Кариночки – что двуногая, что четвероногая, – заполучив столь необходимую им порцию всеобщего внимания, наконец затихли, объявили тот лот, ради которого мы, собственно, и прибыли в Париж.

И не мы одни. Я заметила, как вцепился в набалдашник своей трости месье Шахрияр, да и прочие леонардофилы заерзали на своих стульях.

Мой босс шумно вздохнул, втягивая мощным носом воздух и грызя янтарно-желтый леденец из полупустого фирменного кулечка, а Кариночка (четвероногая!) громко тявкнула.

Только я одна, похоже, сохраняла спокойствие.

Но это только внешне.

Дело в том, что я – и такое бывает крайне редко – уже нашла покупателя на трехстраничный кодекс Леонардо, который мой босс намеревался сегодня приобрести, а я в скором будущем, заменив его на искусную подделку, переправить тому, кто так жаждал заполучить его.

Этот человек сегодня не находился в этом зале, ему и не требовалось: он знал, что скоро станет обладателем этого раритета и будет наслаждаться им в полном одиночестве.

Оставалось за малым: убедить босса купить три листа кодекса (что я уже успешно сделала, заверив его, что это станет венцом коллекции его личного музея), а также проследить за тем, чтобы лот достался нам.

Это было проще простого.

– Дамы и господа, кто предложит сто тысяч евро?

Как обычно, первым в игру включился средних лет американец, кажется, какой-то ужасно богатый банкир, один из тех, кто, устроив мировой экономический кризис и заработав на этом чертову уйму денег, ушел на покой и теперь предавался тому, что тратил неправедно нажитые миллионы или даже, кто знает, миллиарды.

Потом подключились оба китайца – в искусстве Возрождения они ничего не смыслили, однако упорно скупали те или иные шедевры, впрочем, по моему скромному мнению, второразрядные.

Наконец (цена к этому времени дошла уже до шестисот тысяч) подала знак всегда одетая во что-то поношенное немка – старушке было уже под девяносто, ее возили в инвалидной коляске, однако, мажоритарная наследница одного из автомобильных гигантов, она с типично тевтонским упорством все увеличивала цену.

– Девятьсот тысяч, дамы и господа! – прожурчал голос аукционера. – Желает ли кто-то предложить миллион за кодекс самого Леонардо? Итак, девятьсот тысяч – раз, девятьсот тысяч – два…

Игра мне была знакома: главное – не входить в гонку слишком рано. Те, кому суждено заполучить лот, всегда выжидают.

– Девятьсот тысяч… – провозгласил аукционер, выдержав паузу и уже занеся молоточек, желая обрушить его вниз.

И прекрасно понимая, что гонка только начинается.

– Миллион евро! – раздалась заветная цифра. По залу, в котором сидели далеко не самые бедные люди, прошел ропот, а некоторые стали оборачиваться, желая узнать, кто же сделал очередную ставку, тем самым преодолев психологический барьер.

Но далеко не финансовый.

– Благодарю вас, месье Шахрияр, – произнес аукционер, обращаясь к нашему основному конкуренту, а тот, только поглаживая бороду цепкой рукой, на одном из пальцев которой сверкнул огромный рубин, в ответ тонко улыбнулся.

И взглянул в нашу сторону. Потому что правильно полагал – теперь борьба вошла в решающую стадию.

– Миллион евро раз… – завел знакомую песнь аукционер, и мой босс, вынув из кулька сапфирово-синий леденец, еле заметно поджал губы, что было для меня сигналом, вяло шевельнул табличкой с номером и произнес на весь зал на отличном английском:

– Два миллиона евро, месье!

Стоит ли говорить, что головами на этот раз закрутили не только мелкие сошки, пусть и из разряда толстосумов, но и наши конкуренты. Немка, прошипев что-то своим помощникам, явно потеряла к торгам интерес: являясь одной из самых богатых дам Европы, она была весьма прижимиста.

Китайцы, переглянувшись, разом сникли. А вот американец, вскинув табличку, заявил:

– Два миллиона сто тысяч!

Оценочная цена кодекса Леонардо составляла миллион триста тысяч евро. Теперь же она быстро удвоилась, потому как месье Шахрияр подал голос, на редкость тонкий и манерный:

– Два шестьсот!

Американец и перс, словно продолжая ту политическую борьбу, которую вели представляемые ими государства, перебрасываясь цифрами, меньше чем за минуту дошли до заветной цифры в два миллиона девятьсот тысяч.

С учетом того, что до этого самый дорогой лот был продан за триста тридцать тысяч, все, казалось, и сам аукционер, затаили дыхание.

А мне же пришла в голову мысль о том, за сколько бы на аукционе ушел невесть откуда появившийся на рынке шедевр Леонардо.

Мало кому известный «Спаситель мира», в отношении которого имеются обоснованные сомнения, что это полотно имеет хоть какое-то отношение к Леонардо, в конце восьмидесятых ушел на «Сотбис» за те же самые триста тридцать с чем-то тысяч долларов. И был продан приятелем, правда уже бывшим, моего босса, одним из российских миллиардеров, в ноябре 2017 года, по слухам, наследному принцу Саудовской Аравии за баснословные четыреста миллионов.

С учетом комиссии аукциона: за четыреста пятьдесят.

Миллионов долларов.

Новый, ранее считавшийся потерянным шедевр Леонардо вполне был способен побить и этот рекорд.

А за сколько ушла бы с торгов «Мона Лиза», если бы она оказалась на рынке? За миллиард? Пять? Десять?

Сто?

И это при том, что в свое время она обошлась Леонардо в пару дукатов: доска из тополя, краски, модель, о личности которой до сих пор идут ожесточенные споры среди искусствоведов, и вдохновение великого мастера.

Ну, сто миллиардов никто, даже самый богатый человек в мире, заплатить не в состоянии – пришлось бы тогда ради одного полотна стать банкротом. А вот консорциум миллиардеров? Или какой-нибудь ворочающий триллионами инвестиционный фонд?

Почему бы, собственно, и нет? Кто сказал, что гений Леонардо не стоит ста миллиардов евро?

Или даже триллиона?

Размышляя, я едва не проспала выпяченную губу моего босса, так что Кариночка (двуногая!) весьма жестко толкнула меня в бок локтем, а сидевшая у нее на коленях другая Кариночка (четвероногая) злобно тявкнула, словно поругивая меня.

– Три миллиона! – произнесла я заветную фразу, зная, что босс установил планку в три триста.

На этот раз в зале воцарилась полная тишина. Американец, судорожно сглотнув, отрицательно качнул головой, давая вопрошающе смотревшему на него аукционеру понять, что вышел из игры.

– Благодарю вас, месье Воротыйло! – обратился аукционер, как надлежало, не ко мне (не я же, в конце концов, платила три миллиона плюс комиссионные), а к моему боссу.

– Три миллиона раз… Три миллиона два… Дамы и господа! Это последний шанс! Три миллиона три…

И, как водится, устроил неимоверно долгую паузу, все еще не опуская молоточка.

– …ииии…

Предоставляя тем самым всем прочим участникам торгов возможность все же поддаться сиюминутному импульсу и повысить ставки.

На что, судя по всему, никто не намеревался идти. Даже наш основной конкурент месье Шахрияр.

– …ииии…

Кариночка (двуногая!), прильнув к своему пупсику, моему боссу, уже шептала ему что-то в большое ухо, явно поздравляя того с новым приобретением.

Не подозревая, что скоро я лишу ее пупсика оригинала, оставив ему, впрочем, весьма искусную копию.

– …ииии…

Да, «Мона Лиза», самая известная и самая непонятая картина в мире. Самая растиражированная и самая загадочная. Шедевр шедевров и мечта любого коллекционера.

И любого художника, которые уже больше полутысячи лет (вы только вдумайтесь в эту цифру!) черпали в ней вдохновение, копировали ее, издевались над ней, признавая только одно.

Что даже у самых одаренных из них нет и сотой доли таланта Мастера.

Уже любимый – хотя и не самый талантливый – ученик создателя «Моны Лизы», причем любимый, с высокой долей вероятности, не только в платоническом значении, Салаи, то есть «дьяволенок», или же Джан Джакомо Капротти да Орено, еще при жизни Мастера создал массу вариаций на тему «Моны Лизы», в том числе гологрудую, несколько разухабистую «Мону Вану», одна из которых висит в Эрмитаже, а другая – в Музее Конде.

Но голая грудь копии, к тому же весьма посредственной, не заменяет таинственной улыбки оригинала.

…А потом, с наступлением эпохи нового искусства в двадцатом веке, пошло-поехало (и это только стотысячная часть реальных примеров!): «Мона Лиза», дважды перечеркнутая красным, на коллаже Малевича. «Мона Лиза» с мушкетерскими усиками и бородкой Марселя Дюшана. Автопортрет Сальвадора Дали в виде Моны Лизы – опять же, с усами, правда уже не мушкетерскими, а тараканьими, и иконографичным ликом самого мужа деятельной Гало. «Мона Лиза» с лицом, как воздушный шар, почти на все полотно колумбийца Фернандо Ботеро. Штампованная в виде красочного поп-плаката «Мона Лиза» Энди Уорхола. «Мона Лиза» – зомби от Жан-Пьера Казема. Наконец, из последнего: «Мона Лиза» с базукой на плече от короля граффити и стрит-арта Бэнкси, надежно скрывающего от мировой общественности свои подлинное лицо и имя, на белой кирпичной стене в лондонском Сохо. И, как апофеоз, от какого-то подражателя Бэнкси (который сам подражал Леонардо!): «Мона Лиза», задирающая юбку и презентующая всем… Нет, не свою загадочную улыбку, а весьма ординарную пятую точку. Опять эпатаж, опять голое тело, ведь за полтысячи лет посредственности ничего нового придумать не смогли – и вот круг от Салаи до неведомого копииста замкнулся…

– Три миллиона триста тысяч! – раздался изнеженный голос в тот самый момент, когда молоточек аукционера почти что коснулся пульта.

Вот именно почти что!

Перс, в этот раз и не думая смотреть в нашу сторону, глядел вперед, на сцену, где двое молодых помощников в униформе и белых перчатках держали защищенный пуленепробиваемым стеклом стенд, на котором были размещены все три листа кодекса Леонардо.

– О, благодарю вас, месье Шахрияр! – Аукционер был сама любезность. Еще бы, ведь и он имел с каждого лота свои комиссионные, а цена кодекса превзошла оценочную стоимость на целых два миллиона.

Хотя почему за три ветхих желтых листка, покрытых несколькими рисунками гения, а также текстом в зеркальном отражении и странным, напоминавшим частокол орнаментом по одному из нижних углов, надо было платить три с лишним миллиона евро?

Видимо, по той же, по какой за «Спасителя мира», к которому Леонардо, возможно, не имел отношения, было всего несколько лет назад заплачено четыреста миллионов.

С комиссионными – четыреста пятьдесят.

И по той, по которой за «Мону Лизу», окажись она на аукционе, предложили бы и миллиард, и пять, и десять, и, кто знает, все сто.

Или даже триллион?

– Месье? – Аукционер, как в подобных случаях обычно бывает, напрямую обратился к моему боссу, понимая, что если кто и предложит сумму выше, так это только он. – Итак, месье?

Воротыйло, чья шея приняла угрожающий свекольный оттенок, раздавил в руке только что вынутый из кулька алмазно-белый леденец и, смотря впереди себя, процедил по-русски:

– Мона, три четыреста!

Ну надо же, он переступил финансовый порог, который сам же себе установил!

Вскинув табличку, я оповестила об этом весь зал, который, казалось, выдохнул от облегчения.

Молоточек снова пошел вверх.

– Месье Шахрияр? Да или нет?

Возникла недолгая пауза. Перс, рука которого, казалось, приклеилась к его неестественно черной бороде, сверкала гигантским рубином.

– Да или нет, месье? Три миллиона четыреста тысяч евро раз, три миллиона четыреста тысяч евро два. Три миллиона четыреста тысяч евро…

И снова театральная, годами оттренированная пауза, самая драматичная за весь аукцион.

– Три миллиона четыреста тысяч…

В этот решающий момент Кариночка (двуногая!), сделав суетливое движение, задела сидевшую у нее на коленях другую Кариночку (четвероногую), да так неудачно, что та снова залилась диким лаем.

– Три миллиона четыреста тысяч три!..

Но тут над головами гостей, сидевших в соседнем ряду, взметнулась табличка, а аукционер произнес:

– Увы, я не слышу вас из-за собачьего лая… Что вы сказали, месье Шахрияр? Три миллиона пятьсот тысяч евро?

Перс кивнул, подтверждая это, и я уставилась на Воротыйло.

Предложит или нет? Лимит был не просто исчерпан, а уже с лихвой. Но если Воротыйло не приобретет кодекс, то все мои предварительные договоренности с покупателем пойдут прахом.

А для бизнеса это было крайне вредно.

– Месье Воротыйло, желаете ли вы дать три миллиона шестьсот тысяч? Возможно, иную сумму, превышающую ту, которую предложил месье Шахрияр?

А ведь все было бы так просто! Если бы из-за лая собаки аукционер не услышал слов перса, мой босс заполучил бы кодекс Леонардо.

И мой тайный покупатель – примерно полгода спустя.

Я ведь уже рисовала себе картинку нашего сегодняшнего триумфа. Мой босс, принимая поздравления своей четвертой супруги, удовлетворенно мне кивает, я же, чувствуя, что накопившееся напряжение спадает, задумываюсь над вопросом, куда вложить прибыль, полученную за продажу на сторону кодекса Леонардо.

В один из этих транснациональных, мегагигантских инвестиционных фондов, которые ворочают бюджетом, сопоставимым с ВВП отдельно взятых, далеко не самых бедных стран?

Да, один из подобных фондов мог бы купить «Мону Лизу», попади она по какой-либо причине на аукцион, и за сто миллиардов, и за триллион – в качестве инвестиции, ведь через десять лет цена станет еще больше.

Ведь если какой рынок и растет, так это рынок раритетных предметов искусства. И будь хоть кризис, хоть война, хоть всемирный потоп, это не только не уменьшит цены на шедевры, а, наоборот, только увеличит.

Потому что они, и только они, в отличие от денег, акций, национальных валют, криптовалют, золота, прочих драгметаллов и самоцветов, никогда не потеряют в стоимости, не подвергнутся инфляции, не окажутся ненужными по причине технического прогресса, открытия новых источников энергии или запасов чего-то ценного на соседних планетах.

И всегда найдутся те, кто готов выложить за них немыслимые суммы.

Ведь «Мона Лиза» как была одна, так и останется. Навсегда и навечно.

Только все дело в том, что «Мона Лиза» никогда на аукцион не попадет, ведь она, являясь собственностью Франции, висит в Лувре.

А жаль, что никогда. Я бы с удовольствием приняла участие в этом аукционе тысячелетия: вот ведь шоу было бы!

– …Три! Продано месье Шахрияру за три миллиона пятьсот тысяч евро! Примите мои поздравления, месье!

Я настолько замечталась, пытаясь представить себя участницей аукциона, на котором выставлена «Мона Лиза», что на несколько секунд забыла обо всем и обо всех вокруг себя, что бывает со мной редко.

Крайне редко.

Всех и вся – и в первую очередь моего босса, который, выпучив глаза и таращась на меня, как на привидение, ловил лиловыми губами воздух.

– Дура, какая же ты дура, Мона! – завопила на весь зал по-русски, сверкая бриллиантами на руках, Кариночка (двуногая), перекрикивая бешеный лай своей четвероногой тезки в бриллиантовом ошейнике.

Мой босс что-то шептал, и мне наконец удалось разобрать, что именно:

– Знак… Я же дал тебе знак… Ты должна была предложить три шестьсот!

Я окаменела. Воротыйло, пренебрегая собственными же принципами, был готов бороться до последнего и повысить ставку.

Точнее, не был готов, но все же сделал это, как водится подав мне сигнал при помощи выпяченной губы. Который я, витая в облаках, не заметила. И не услышала его слов, потому что рядом заливалась лаем эта треклятая собаченция.

– Говорю же, какая она дура, пупсик! – произнесла, одаривая меня злорадным взором, ее двуногая хозяйка. Та самая, которая, конечно же, слышала обращенные ко мне слова своего супруга, но, узрев возможность выбить у меня почву из-под ног, не передала их мне.

И не ткнула меня, как до этого, локтем под ребро.

Да, я ее как противника явно недооценила…

– Давай мы ее уволим, пупсик! – произнесла Кариночка, гладя по руке своего мужа, который все еще ловил воздух губами, не в силах поверить, что лот ушел к его главному конкуренту. – Прямо сейчас, пупсик!

Возможно, он бы и уволил, но стресс сыграл с моим боссом злую шутку. Швырнув себе в рот последний леденец из кулька, рубиново-красный, он закашлялся, побагровел, а потом повалился на пол без сознания. Пока все вокруг кудахтали и таращились, бездействуя (в первую очередь Кариночка, которая виделась себе уже чрезвычайно богатой вдовой, распродающей ненужную ей коллекцию покойного супруга, что привело бы к полному краху всех моих начинаний и, более того, стоило бы мне в весьма недалеком будущем свободы и, вероятно, даже жизни), я прыгнула на лежавшего навзничь Воротыйло, согнула его массивное тело в пояснице, взяв его сзади в обхват, и, не чувствуя его веса, явно перевалившего за центнер, принялась резко сжимать и разжимать грудную клетку, позволяя леденцу, застрявшему в трахее, вылететь наружу. А затем, убедившись, что причина всего, липкий рубиново-красный камешек, стукнулся об пол, бросила туда же босса, разорвала ему рубашку до пупа и принялась делать искусственное дыхание, сопровождаемое массажем сердца.

Делая это, я отчего-то думала, что красный леденец около бездыханного тела моего босса, в которого я буквально вдыхала жизнь, так похож на рубин в перстне месье Шахрияра.

Глупость, правда же?

А потом, когда ко мне прорвался перепуганный охранник с дефибриллятором, выхватила прибор из его рук и заявила:

– Я умею обращаться! Отойдите!

Мне повезло – Воротыйло удалось вытащить с того света, о чем мне сказали прибывшие спустя несколько минут парамедики. То же сообщил Воротыйло и главный врач лучшей частной клиники в Париже, Американского госпиталя, куда он был доставлен в спешном порядке.

– Мадемуазель спасла вас от смерти в результате остановки сердца, – произнес он назидательно, а Кариночка на своем отвратительном английском пробормотала:

– Если бы она не прошляпила кодекс, леденец не попал бы моему пупсику, от этого распереживавшегося, не в то горло!

Ах, вот оно как? Нет, если бы Кариночка не пожелала вкусить леденцов, отказавшись их потом грызть и сбагрив супругу, то ничего бы не случилось!

И за это надо было уволить меня?

Нет, не с руки ему было увольнять человека, который только что спас своими четкими, профессиональными действиями жизнь.

И лишил Кариночку, которая была на меня ужасно зла, возможности стать ужасно богатой вдовой.

Когда врач наконец удалился, мой босс, выглядевший уже совершенно нормально, постучал рукой, прикрепленной к капельнице, по кровати и сказал:

– Мона, сядь!

Кариночка, фыркнув, заявила:

– Может, мне вообще выйти?

Ее четвероногая тезка оглушительно тявкнула (в люксовой палате российского миллиардера на шавку его накачанной силиконом жены смотрят снисходительно), а Воротыйло произнес:

– Неплохая идея! Иди прогуляйся со своей сумасшедшей псиной. Она меня сегодня и за палец тяпнула, и едва не угробила. Радуйся, что я из нее еще холодец сделать не велел!

Всхлипывая, Кариночка вместе со своей тезкой вылетела прочь, я же присела на больничную кровать босса.

– Кодекс мы упустили… – сказал он, я же четко произнесла:

– Я упустила, Юрий Дмитриевич, я. Оправдываться, прикрываясь лаем собаки, который и помешал мне услышать ваши слова, не стану…

Хотя именно это я и делала.

Я помолчала, а Воротыйло, как то от него и требовалось, сказал:

– Ну, с псиной я еще разберусь. Но ты теряешь хватку, Мона…

Я сделала непроницаемое лицо. Что это значит: он все же последует совету своей благоверной и уволит меня?

– Но если бы не ты, Кариночка уже трезвонила бы моим, то есть своим адвокатам, желая узнать, сколько денег она унаследовала после моей кончины.

Я сочла, что дипломатичное молчание более всего подходит в подобной ситуации.

– Но кодекс мы упустили… – снова вздохнул он. – Ладно, не только ты теряешь хватку, но, видимо, и я. И все-таки жаль, что этот иранец его заполучил!

Можно подумать, если бы его заполучил один из китайцев, американец или даже немка, это было бы лучше.

Наверное, да, потому что с любым из них, по крайней мере теоретически, можно было заключить кулуарную сделку и выкупить кодекс, а с месье Шахрияром, помешанном на Леонардо, такой возможности изначально не представлялось.

– Думаешь, не продаст? – спросил с надеждой босс, и я правдиво ответила:

– Не продаст.

Он, снова вздохнув, откинул одеяло, отцепил капельницу и встал.

– Юрий Дмитриевич, вы что! Вам нельзя… – начала я, но босс заявил:

– Что мне тут валяться? Не сердечный же приступ и не инсульт, а всего лишь чертов леденец не в то горло попал. Никогда больше их есть не буду. Не зря я не люблю Париж, а после того, как тут чуть не помер, больше приезжать сюда без особой необходимости не буду. Доктор сам сказал, что все показатели в норме…

Это было чистой правдой.

– И все же вам стоит провести ночь в клинике… – начала я, сама в это не веря, а Воротыйло ответил:

– Вот сама и проводи – в качестве наказания за то, что не услышала моих команд. Ладно, кто нам может помочь?

– В чем? – спросила я, а босс, облаченный только в большие семейные трусы, покрикивая, на моих глазах делал приседания, вытянув перед собой руки.

– Пять-шесть… Мона, не тупи! А то и в самом деле решу, что ты начинаешь сдавать – в первый раз я это просто ради красного словца ляпнул. Кто нам поможет договориться с иранцем?

Не говорить же боссу, что никто. Месье Шахрияр обитал в собственном дворце времен Луи Пятнадцатого в фешенебельном предместье Парижа Сен-Клу, в подвалах которого и хранилась его уникальная коллекция.

Однако стоит ли разубеждать босса, который, казалось, черпал энергию от мысли, что все же перекупит у своего конкурента кодекс Леонардо, хотя бы и за заоблачную сумму.

Мне это было только на руку, ведь сделка позволит в итоге все же не разочаровать моего тайного клиента и, совершив подмену, продать ему оригинал, в то время как Воротыйло придется восторгаться копией.

Только во всей схеме была одна-единственная закавыка: месье Шахрияр никогда и ни при каких обстоятельствах не продавал экспонаты своей коллекции.

Однако если я скажу об этом боссу, то снова за короткий промежуток времени разочарую его, и он, чего доброго, решит, что мне в самом деле пора на покой.

Пришлось на ходу что-то придумывать, и наконец я выдала:

– Мадам Барбара… Помните, мы как-то несколько лет назад были в ее антикварном салоне в районе Сен-Поля? Ну, когда речь шла о гравюре Мастера Е. S., которая оказалась подделкой…

Босс, продолжая делать приседания, заявил:

– Тридцать один – тридцать два… А, эта эксцентричная особа, что по-русски шпарит, как мы с тобой, хотя и француженка насквозь, которая нас надуть пыталась? Ну, и чем она нам может помочь? Она ведь какая-то мелкая сомнительная антикварша, не более того…

Я усмехнулась, поняв, что настал момент блеснуть инсайдерскими знаниями, недоступными подавляющему большинству занятых в сфере бизнеса с предметами искусства.

– Это так, и доверять старухе я бы не стала, так как она нечиста на руку и, говорят, даже когда-то отмотала за это срок, причем немалый. Однако она в течение многих лет была пассией месье Шахрияра…

– Сорок девять – пятьдесят…

Босс, резко прекратив делать приседания, заявил:

– Вот видишь, даже дыхание не сбилось! Так что хоть и умер три часа назад, сейчас я живее всех живых!

Но стоило ли в таком случае делать пятьдесят приседаний, я не была уверена.

Воротыйло продолжил:

– Так он что, разве не «голубой»? Как он одевается, как говорит, как ведет себя…

Я сдержала вздох. Босс как был простым воронежским пацаном, так им и остался.

– Ну, я не в курсе его сексуальных предпочтений и не хотела бы, если честно, быть в курсе. Думаю, все, что вы подметили, это его тусовочный имидж. Но то, что мадам Барбара много лет состояла с ним в связи, факт. Правда, потом она его бросила…

– Наверное, все же поняла, с каким гусем связалась! – не унимался босс, а я сказала:

– Но, и это мне хорошо известно, является одной из немногих, с кем месье Шахрияр поддерживает тесные отношения и кто имеет допуск в его дворец в Сен-Клу. Если вы попросите месье Шахрияра принять вас, вам будет отказано в аудиенции. А вот если это сделает его бывшая пассия…

– А ты голова, Мона! – заявил босс, просияв. – Так, где мои шмотки? Кроме ботинок ничего не осталось, так как пришлось разорвать для реанимации? Ничего, заедем сначала в отель, а оттуда рванем к этой мадам Барбаре!

Что мы и сделали – разубеждать босса в необходимости соблюдать постельный режим после клинической смерти все равно было делом бесперспективным.

Шофер, по настоянию Воротыйло, выпустил нас неподалеку от антикварной лавки мадам Барбары, и я заметила, как оттуда вышла молодая рыжеволосая девица, несмотря на весь свой модный прикид, явно русская, направившаяся к коренастому, еще более явно русскому, смазливому брюнету, с индифферентным видом ожидавшему ее на улице. Судя по тому, как скованно они себя вели, молодые люди не сошлись во мнениях.

Впрочем, я выбросила их из головы, когда мы вошли в лавку Барбары. Она уже закрывалась, но ради нас мадам сделает исключение.

Точнее, ради моего босса.

Избавиться от вездесущих Кариночек, увы, не удалось, однако мы в последние два часа упорно игнорировали друг друга, и это получалось неплохо.

– Добрый вечер, мадам и месье! – раздался серебряный голос мадам, и та, за последние годы, что мы не виделись, сильно постаревшая и резко сдавшая, но все еще удачно при помощи косметики это скрывавшая и одетая, как всегда, с парижским шиком, вышла к нам откуда-то из лабиринтов своей лавки.

– Добрый вечер, Юрий Дмитриевич!

Конечно, она прекрасно помнила, как зовут моего босса: все же нечасто к ней в лавку захаживают русские миллиардеры.

– Добрый вечер, мадемуазель Мона, – обратилась она ко мне на французском, а потом бросила быстрый взгляд на обеих Кариночек. Ну да, когда мы навещали Барбару в последний раз, Кариночка (двуногая) еще школу оканчивала, а четвероногая еще и на свет не появилась.

И босс был женат на своей третьей, как ее там… Ах, ну да, Инночке!

– Чем могу вам помочь? – произнесла мадам, сразу беря быка за рога. – Наша последняя встреча завершилась, насколько я помню, далеко не самым красивым образом.

Ну да, когда босс понял, причем, естественно, благодаря мне, что старуха пытается всучить нам фальшивого Мастера Е. S., то использовал далеко не самую нормативную русскую лексику, а самыми приличными были выражения наподобие «тупорылая обманщица» и «старая крыса из парижской канализации».

Похоже, мадам этих выражений, впрочем, при сложившихся тогда обстоятельствах абсолютно справедливых, не забыла.

– Вы с этим иранцем спали? – заявил босс, тоже не забыв, как мадам пыталась обмануть его, желая втюхать за полтора миллиона евро поддельного Мастера Е. S.

Лицо мадам дрогнуло: она явно ожидала чего угодно, но только не такого вопроса.

И уже тем более не от моего босса-миллиардера.

– Что вы имеете в виду? – произнесла она, трепеща длинными ресницами, и Кариночка (двуногая!) заявила:

– Тетя, ну что тут, блин, не понять? Ты спала с этим бородатым мошенником, который во дворце в Сен-Клу живет? Сечешь?

Надо сказать, что сорвавшаяся сделка по Мастеру Е. S. мне тогда пришлась кстати: я смогла склонить находившегося явно не в духе босса, как раз переживавшего разрыв со своей, как ее там, Инночкой, к покупке Мастера света свечи, который уже в конце того же года отправился в Сингапур, уступив место в коллекции Воротыйло отличнейшей копии.

Судя по всему, мадам Барбара секла. Каменея на глазах, мадам отчеканила уже по-французски:

– Месье, прошу вас немедленно покинуть мою лавку!

Воротыйло по-французски говорил плохо, но понимал многое. И был, несмотря ни на что, неплохим бизнесменом.

– Я покупаю у вас это! – Он рукой обвел все то, что было у него под боком. – Сколько хотите?

Я еле заметно поморщилась. И что нам делать с этими кошмарными секретерами, каменными фонтанами, жуткими сервантами и уродливыми викторианскими нимфами?

– Миллион евро! – заявила мадам снова по-русски. Она хоть и была мошенницей, к тому же старой, однако в деловой хватке мало чем уступала моему боссу.

Начало торгам, ставкой в которых был звонок месье Шахрияру с просьбой принять моего босса, было положено, и двое приступили к бизнес-диспуту, то есть, выражаясь словами Кариночки (двуногой!), открыли базар.

Пока мадам и босс пытались сойтись в цене за груду рухляди, которая не стоила и пятидесяти тысяч евро, я, не желая принимать в этом участия и еще меньше находиться подле обеих Кариночек, все же бросила взор на то, что хотел по явно спекулятивной и многократно завышенной цене перекупить мой босс, дабы получить доступ к месье Шахрияру.

Брать с собой не будем, это не нужно ни в швейцарском шале моего босса, ни в его венецианском палаццо, ни даже в редко посещаемом рублевском особняке.

Может, отослать в качестве гуманитарной помощи провинциальным родственникам Кариночки – конечно, двуногой? Ну, можно, конечно, и четвероногой…

Ничего стоящего мой профессиональный искусствоведческий взгляд не заметил, я перевела взгляд с клавесина на золоченого слона без одного бивня, и тут меня словно током пронзило.

Чувствуя, что меня трясет, чего со мной никогда не случалось, я подошла к большому помпезному серванту времен Третьей империи, на котором, совершенно туда не вписываясь, находилась поставленная под наклоном картина.

Та самая, которая не давала мне покоя – и мысли о которой привели к тому, что я, не разглядев и не расслышав указаний босса, упустила кодекс Леонардо, в результате чего мы оказались в этой забитой третьеразрядным барахлом лавке.

Это была «Мона Лиза». Конечно, копия, в крайне плохом состоянии, потемневшая и даже, кажется, закопченная, сплошь покрытая сеткой глубоких трещин-кракелюров, однако созданная рукой более чем талантливого, я бы даже сказала, гениального копииста, сумевшего – и это было видно, даже несмотря на патину веков – «схватить» технику неподражаемого леонардового сфумато более чем профессионально.

Не исключено, одного из так называемых леонардесков, ближайших учеников Леонардо, работавших в его мастерской по его инструкциям и приложивших – в прямом смысле! – руку к шедеврам, выставленным сейчас в музеях с мировой репутацией: шедеврам, которые считаются творениями самого Леонардо.

Не исключено, и к подлиннику «Моны Лизы».

И уж точно – к «Спасителю мира», который сменил владельца за четыреста миллионов долларов.

С комиссионными аукциона: за четыреста пятьдесят.

Леонардески, конечно, тоже были талантливы, да и учились мастерству у самого Леонардо, но до Мастера и Учителя им было далеко.

Хотя тот, кто создал эту копию, сумел максимально близко передать магическую ауру «Моны Лизы» и даже изгибы ее знаменитой улыбки.

И такой вот леонардеск может на рынке предметов искусства, после полной реставрации и хорошей раскрутки, принести немало миллионов.

Конечно, не четыреста (а с комиссионными аукциона: четыреста пятьдесят), но все равно солидную сумму.

Ту, которая могла бы перекочевать в мой карман – и только мой.

Чувствуя, что визит в лавку Барбары явно имел высший смысл, я взяла в руки копию «Моны Лизы». Да, состояние отвратительное, сразу видно, что хранили, не заботясь о состоянии шедевра, но опытные реставраторы это поправят.

Я присмотрелась к лику «Моны Лизы». Да, работа была первоклассная, даже выше того. Может, эта копия выполнена Салаи, самым любимым учеником Леонардо? Тем самым, который после его смерти и унаследовал «Мону Лизу», подлинную «Мону Лизу». То ли он сам, уступив «любезной» просьбе французского короля Франциска (версия номер один), продал ему картину, то ли его сестры после скорой смерти авантюриста Салаи в пьяной драке (версия номер два) сбагрили «Мону Лизу» все тому же коронованному почитателю таланта Леонардо – что добрых четыреста лет спустя и заставило итальянского рабочего вынести «Мону Лизу» из Лувра, желая «возвратить» ее из Франции после многих столетий отсутствия в родную Италию.

Или все же работы Франческо Мельци, самого талантливого ученика, который, унаследовав от Леонардо часть его имущества, сам прожил долгую жизнь и создал множество картин, в том числе и найденную только в 2012 году в Прадо копию «Моны Лизы»? А также стал владельцем архива Леонардо, часть которого то ли продал, то ли сжег, то ли спрятал.

– Продано! – донеслось до меня, словно из тумана, и я, обернувшись, увидела мадам Барбару, протягивавшую ко мне свою цепкую, украшенную перстнями руку.

С явным желанием отнять у меня «Мону Лизу» – мою «Мону Лизу».

– Да, моему боссу! – отрезала я, не желая отдавать картину. Похоже, ни сама хозяйка антикварного салона, явно не такая сведущая в искусстве, ни тем более мой босс не подозревали о ценности этой копии великого Леонардо.

Тем лучше для меня.

Я сумею заполучить ее, убедив Воротыйло, что это всего лишь дешевая копия, и ни за что не стану продавать. Она станет моим талисманом.

– Нет, не ему, – заявила мадам снова по-французски. – Это было куплено клиентом до вас, и картина принадлежит ей. Просто я не успела отнести ее на надлежащее место.

Не сомневаясь, что старуха выдумала это, лишь бы позлить меня, я заявила, также на французском:

– Мой босс пожелал купить все это, и вы согласились. Договоренности по цене вы ведь достигли, не так ли?

Воротыйло, внимавший нам, молча кивнул.

– Следовательно, картина принадлежит моему боссу. Она входит в этот мебельный комплект, который он приобрел у вас оптом.

Интересно, за сколько в итоге – увлеченная «Моной Лизой», я это упустила.

Своей «Моной Лизой».

Мадам Барбара, явно несогласная с такой логической цепочкой, процедила:

– Ну, как знаете. Тогда вынуждена распрощаться с вами прямо сейчас. Меня ждут неотложные дела!

Знала, старая ведьма, чем шантажировать.

Но и я не сомневалась, что старуха непременно хочет избавиться от части, причем значительной, хлама в своей лавке, того самого, который несведущие личности почему-то принимают за антиквариат.

Не за миллион евро, конечно же, но все равно за круглую сумму. Главное, чтобы в перечень приобретенных предметов входила «Мона Лиза».

Моя «Мона Лиза».

– Вы так не заинтересованы в сделке? – спросила я мадам своим самым жестким тоном, а та, не менее жестко, ответила:

– Но и вы тоже. Ах, не вы, мадемуазель! А ваш босс!

И она демонстративно обернулась в сторону Воротыйло.

Тот громогласно заявил:

– Дамы, прошу вас, не ссорьтесь! Итак, на какой цене мы с вами остановились?

– Без этой картины, которая оказалась здесь случайно и, вообще, принадлежит теперь иному покупателю! – заявила мадам.

– Какому? – спросила я, теряя нервы, уверенная, что Барбара плетет небылицы.

– Юной даме, которая до вас покинула мой салон! – последовал ответ.

Эта рыжеволосая, явно русской внешности девица, которая под ручку со своим брюнетом побрела куда-то в сторону площади Бастилии?

Правда или нет?

– Как ее зовут! В каком отеле она остановилась? Она ведь из России? Из Москвы, да?

Мадам, воздев кверху унизанную перстнями длань, произнесла:

– Я ни при каких обстоятельствах не выдаю информации о моих клиентах. Так что если сделка и состоится, то без этого предмета. А теперь отдайте его мне!

Я прижала к груди «Мону Лизу», свою «Мону Лизу», не намереваясь ее отдавать. И вдруг заметила на обратной стороне доски узор частоколом – такой же украшал страницы кодекса, купленного месье Шахрияром.

Что бы это значило – в романе Дэна Брауна это бы оказалось пресловутым кодом да Винчи…

– Мона, – произнес мой босс и, видя, что я не реагирую, повысил голос:

– Мона!

Я, абсолютно не желая расставаться со своей «Моной Лизой», все же отдала ее обратно мадам, которая, деловито перехватив картину, сказала:

– Сейчас я отнесу ее на надлежащее место, а вы, Юрий Дмитриевич, пока что подумайте над моим последним предложением.

Она назвала непомерную сумму за всю эту рухлядь, но босс, как я поняла, был согласен на такие условия.

Интересно, куда старуха понесла мою «Мону Лизу»? И сказала ли она правду об этой рыжеволосой русской, которая якобы является владелицей картины?

Если так, то надо найти эту особу и, заморочив ей голову (что у меня, несомненно, получится!), отобрать мой шедевр.

И только мой!

Наконец, дав клиенту дозреть (говорю же, мадам была искусной шантажисткой – за что она, интересно, мотала срок в женской тюрьме?), Барбара вновь присоединилась к нам, причем притащив ноутбук.

– Если вы согласны, мы оформим сделку моментальным переводом. Вот данные…

Мой босс извлек свой навороченный мобильный, я же сказала:

– И кто гарантирует, что вы после этого свяжетесь с месье Шахрияром и попросите нас принять?

Барбара расплылась в сахарной улыбке.

– Уже связалась.

Я так просто не сдавалась.

– Ну, попросили, но это ведь не гарантия, что он согласится!

Сахарная улыбка мадам стала еще шире.

– Уже согласился.

Но меня голыми руками не возьмешь.

– И когда – в следующем году или, кто знает, десятилетии?

Мадам буквально лучилась.

– Сегодня!

Этого хватило, чтобы мой босс, отсканировав на своем мобильном нужный код, в течение пары минут перевел на счет мадам требуемую сумму.

…Когда Барбара, удовлетворенно кивнув, убедилась на своем ноутбуке, что деньги ей переведены, она сказала:

– Прикажете хранить ваши приобретения или хотите, чтобы вам их доставили? И то, и другое будет стоить дополнительно.

Босс, рассмеявшись, ответил:

– Дарю вам, мадам! Вы же не против?

Мадам был явно не против, в отличие от меня, но мое мнение босса не интересовало.

– Пупсик! – раздался голос Кариночки (двуногой!). – Посмотри на это чудо!

Я еле заметно скривилась – наверняка та откопала какой-нибудь аляповатый антикварный ширпотреб наподобие трельяжа из кости пениса нарвала и возжелала приобрести его во что бы то ни стало.

– Итак, когда он нас сегодня примет? – заявил Воротыйло, игнорируя замечание своей супруги. – Хотя будет лучше, если я поеду к нему один…

Неужели он хочет поговорить с иранцем по-мужски, один на один?

И не боится – с учетом возможных пристрастий перса?

Мадам, захлопнув ноутбук, пропела:

– Да, он действительно желает принять только одного гостя – Шахрияр не выносит сразу нескольких гостей. Однако он просил, чтобы к девяти вечера приехали не вы, Юрий Дмитриевич, а ваша правая рука!

И она кивнула в мою сторону.

– Пупсик, ну посмотри же! – продолжала настаивать на своем Кариночка, но мой босс, казалось, не замечал ее слов.

Воротыйло, насупившись, заявил:

– Так мы не договаривались…

Мадам рассмеялась серебряным смехом:

– Ну, я ничего не могу поделать. Шахрияр – большой эксцентрик, это правда. Но не советую вам пытаться пренебречь его просьбой. Тогда и я не смогу вам больше помочь…

Босс, смерив меня взглядом, заявил:

– Не нравится мне все это. Ну хорошо, поедешь к нему, но без кодекса или хотя бы твердых договоренностей по его приобретению не возвращайся. Финансовую сторону вопроса мы с тобой еще обсудим. Если что, позвонишь мне оттуда…

– Гостям в доме Шахрияра запрещено пользоваться какими бы то ни было мобильными устройствами, – порадовала нас новостью мадам.

Босс, явно не в настроении, заявил:

– Нет, не нравится мне все это…

– Ну пупсик, посмотри, прошу тебя! – не унималась Кариночка, а я же подумала, что мне предстоит интересный вечер.

И я не ошиблась, хотя все обернулось совершенно иначе, чем я это себе представляла.

…К особняку месье Шахрияра, точнее, его небольшому (хотя, вероятно, даже средних размеров) городскому замку меня доставил взятый боссом напрокат солидный четырехколесный «немец», кажется, изделие завода, принадлежавшего той самой тевтонской старухе, нашей сопернице на аукционе.

Я прибыла минута в минуту – опозданий, как напутствовала нас мадам Барбара, Шахрияр не терпел, но еще больше ненавидел тех, кто появлялся раньше назначенного времени.

Выйдя из автомобиля, я захлопнула дверцу и кивком отпустила водителя – ждать меня не требовалось, я ведь не знала, как долго пробуду в обиталище месье Шахрияра.

Интересно, почему он затребовал к себе меня – неужели имел какие-то виды?

А что, если он потребует за право обладания кодексом Леонардо обладание мной?

Впрочем, так как кодекс требовался моему боссу, то пусть сам по вопросу обладания и договаривается с иранцем. Тем более – и в этом Воротыйло был прав – про того и в особенности про его сексуальные предпочтения в среде бизнес-деятелей от искусства ходили разнообразные, в основном крайне неприятные слухи.

И тот факт, что Барбара, как ни крути, была его пассией, меня только настораживал.

Отчего Шахрияр решил вести переговоры со мной?

Я подошла к высоченной витой решетке, за которой скрывался погрузившийся в осеннюю темноту лес, и уставилась в глаз сидевшей на столбе видеокамеры.

Улыбка, вас снимают!

Помахать или нет – я решила, что подобный жест может всему только повредить.

Ворота были, естественно, закрыты, но едва я отвела взор от видеокамеры, как раздалось тихое жужжание, и я поняла: кто-то при помощи дистанционного управления открыл их мне!

Толкнув от себя тяжелую дверцу, которая, впрочем, поддалась без особого труда, я прошла на территорию поместья месье Шахрияра в Сен-Клу.

Следуя по посыпанной гравием дорожке мимо высоченных, явно векового возраста, корявых деревьев, я заметила громаду особняка, выступавшего из темноты.

Точнее, подлинного замка.

Это затейливое, в стиле рококо, здание, как и все вокруг, было погружено во тьму, и это навевало далеко не веселые мысли. Вряд ли месье Шахрияр, состояние которого не поддавалось точному исчислению, экономил на электроэнергии.

Но едва я приблизилась к круглому фонтану, как вдруг, словно по мановению волшебной палочки, все вокруг осветилось: сотни или даже тысячи искусно спрятанных в траве, кроне деревьев, стенах замка крошечных, но мощных прожекторов осветили территорию поместья.

А фонтан, представлявший собой уродливых морских созданий, сошедшихся в странном хороводе, вдруг забил струями воды, подсвеченной бирюзово-синим.

От этой смены декорации, которая – и в этом не было ни малейшего сомнения – была создана именно для меня, стало в еще большей степени не по себе, чем было до этого, в кромешной темноте.

Тот, кто дирижировал воротами поместья и всеми этими огнями, струями фонтанов, видеокамерами, которые были раскиданы там и здесь, явно наблюдал за мной.

И это мне крайне не нравилось.

Когда я по замшелым, как и надлежит лестнице настоящего замка, построенного примерно триста лет назад, ступенькам поднялась к входной двери, то убедилась, что она вовсе не стеклянная, как мне показалось сначала, а сделана из особого, наверняка сверхстойкого, прозрачного материала, похожего на стекло.

Дверь в затейливом стиле, с позолоченными завитушками, амурчиками и наядами была без ручки и без замочной скважины.

И без звонка.

Не зная, что делать, я замерла под очередной камерой, а дверь вдруг совершенно бесшумно мягко распахнулась, словно приглашая меня войти вовнутрь.

И в самом деле приглашая. Я, чувствуя себя героиней сказки братьев Гримм, юной сиротой, набредшей в чащобе на домик из пряников и леденцов, замерла на пороге.

Еще была возможность развернуться и уйти. И даже если ворота снова были закрыты, то всегда можно перелезть через забор – или вызвать по мобильному (который я, естественно, взяла с собой) полицию.

Однако, не поддавшись секундной панической атаке, я прошла куда-то во тьму (замок был освещен снаружи, но не внутри), а едва я оказалась за порогом, как вспыхнула огромная хрустальная люстра под потолком, и я поняла, что оказалась в типичном для галантной эпохи рококо огромном холле.

Позади меня что-то еле слышно щелкнуло, и я, повернувшись, заметила, что дверь за мной уже затворилась. Причем с обратной стороны двери, как и с наружной, тоже не было ни ручки, ни замочной скважины.

Сквозь прозрачные стены я могла наблюдать за идиллическим вечерним пейзажем: искрящийся водой фонтан, мастерски подсвеченные газоны, переходившие в затейливый французский сад, обрамлявшие это великолепие мраморные статуи.

Но внезапно все это пропало, и до меня дошло, что в одно мгновение стены, бывшие прозрачными, приняли вид и, казалось, даже структуру затейливых шелковых обоев.

Не удержавшись, я дотронулась до стены, пытаясь отыскать дверь, которая теперь тоже стала стеной, но не смогла нащупать даже самого крошечного зазора.

– Производит впечатление, не так ли? – раздался голос, и я, вздрогнув, резко повернулась и узрела на вершине величественной лестницы, уводившей на второй этаж, месье Шахрияра.

– Добрый вечер, мадемуазель! – произнес он своим изнеженным голосом, спускаясь ко мне. Он был одет иначе, чем на аукционе, но, как водится, крайне ярко и эксцентрично. – Рад приветствовать вас в моей скромной обители!

– Добрый вечер, месье, – в тон ему ответила я, подходя к подножию лестницы. – Вы явно напрашиваетесь на комплимент. Такого я еще не видела!

Хозяин этого замка чудес, усмехнувшись, взмахнул своей неизменной тростью и, поцеловав мне руку, ответил:

– О, это говорят все те немногие, кто оказывается здесь. Знаете, я не люблю принимать у себя гостей. Никогда не знаешь, чем закончится их визит!

Огромный рубин у него на пальце таинственно сверкнул, и я, гоня дурные мысли, сказала:

– Думаете, вы имеете представление, как завершится мой визит, месье, не так ли? Иначе бы не пригласили к себе именно меня, а не моего босса!

Мои слова прервал звонок мобильного – это была мелодия из «Звездных войн». Извинившись, Шахрияр вытащил из кармана длинного, расшитого золотом лилового домашнего камзола новейший мобильный, принял звонок и произнес:

– Я же просил меня не беспокоить… Да, приглашение пришло, я в курсе, что заседание в три ночи. Но у меня гости. Так что не приду. Да и не хочу после инцидента на прошлом заседании там появляться. А ты иди, и доложишь мне потом обо всем в подробностях. Хорошо, поговорим позднее, после заседания ЛЛ.

Причем произнес он все это – кроме последней фразы – не на французском, а на языке своей родины, фарси. Кажется, я уже упоминала, что знаю и фарси, хотя не очень хорошо. Но моих знаний хватило, чтобы понять, о чем был разговор.

Речь шла о предстоящем заседании ЛЛ. Неужели имелась в виду Лига Леонардо?

Но если так, то это не выдумка из дешевых романов, не запущенный с чьей-то легкой руки слух, а реальная организация, и, похоже, тайная.

Члены которой назначили встречу в три часа ночи.

– Прошу прощения, мадемуазель Мона, – произнес хозяин дома, пряча мобильный в карман пышного камзола. – Больше нас никто не потревожит. Кстати, отключите и свой!

Пришлось подчиниться. Улыбнувшись Шахрияру, я сказала:

– Я все равно ничего не поняла! Мы будем разговаривать в холле или вы проводите меня внутрь вашего потрясающего дома?

Месье жестом указал налево, и мы вступили в роскошно обставленный салон. Миновав анфиладу комнат, мы оказались перед стальными дверями лифта. Шахрияр, поднеся к небольшой металлической табличке руку с рубиновым перстнем, произнес:

– Реагирует на микрочип, вмонтированный в мою фамильную реликвию времен великих сельджуков. Знаете, я люблю старину, однако помимо этого преклоняюсь перед техническим прогрессом. Только после вас!

Он указал на кабину лифта, двери которой услужливо распахнулись перед нами. Я зашла туда, думая о том, что будет, если Шахрияр, сделав мне ручкой, сам в кабину не последует, двери захлопнутся, и лифт унесется невесть куда.

В ад?

Да, он походил если и не на самого князя тьмы, так на одного из его ближайших помощников, этот безумно богатый щеголь, обитавший в замке Синей Бороды.

Точнее, иссиня-черной и явно крашеной.

Лифт унес нас куда-то вниз, и мы оказались в ярко освещенном, декорированном опять же в стиле рококо коридоре – будто оставались в салоне замка наверху, хотя на самом деле располагались под замком.

В святая святых месье Шахрияра.

Ну, или с учетом его инфернальной внешности и наверняка личности – в чертовских чертогах.

– Прошу вас положить мобильный вот сюда, – произнес он, указывая на старинный треножник, стоявший в углу коридора. Проследив, как я это делаю, месье накрыл чан крышкой и сказал:

– Так-то лучше! Не надо никаких фотографий, геолокаций и записанных разговоров. Только после вас!

Он снова пропустил меня вперед, я прошла по коридору, и мы остановились перед изящными высоченными дверями, которые месье снова открыл при помощи своего перстня, и мы вступили в огромный круглый зал, служивший одновременно библиотекой на двух уровнях и выставочным залом.

Мое внимание привлекли стенды с различными экспонатами, явно из коллекции Шахрияра. На какое-то время я забылась, рассматривая диковинные рукописные миниатюры, а когда подняла глаза, то увидела, что месье, забравшись на приставную лестницу, снимает с полки, расположенной метрах в четырех от пола, какой-то солидный фолиант.

– Вот, посмотрите, что у меня еще есть! Думаю, на вас это произведет впечатление.

Я же, чувствуя, что у меня внезапно закружилась голова, уже знала, что он спешит показать мне – один из вариантов первопечатной, конца пятнадцатого века, Библии Иоганна Гутенберга.

Тот самый, оригинал которой четыре года назад приобрел мой босс и который три года назад был заменен на искусную подделку и продан коллекционеру-библиофилу из Австралии.

– Раритет, не так ли? – спускаясь ко мне с поистине дьявольской улыбкой, заявил месье. – Мне посчастливилось приобрести ее после смерти владельца из Сиднея у его наследников, минуя аукцион.

Голова у меня закружилась еще сильнее.

– Впрочем, мадемуазель, этот раритет никак не мог оказаться на аукционе, и знаете, почему? Потому что он уже был куплен на одном из них четыре года назад вашим боссом, месье Воротыйло, и до сих пор является украшением его коллекции!

Мне сделалось дурно, а Шахрияр, откладывая Библию в сторону, произнес:

– На вас лица нет, мадемуазель Мона. Ах, какой же я плохой хозяин. Ну да, все дело в том, что я так редко принимаю у себя гостей, в особенности таких очаровательных, как вы. Увы, напитков я здесь, в своем подземном хранилище, не храню: здесь поддерживается постоянный уровень влажности, столь необходимый экспонатам моей коллекции. Но могу предложить иранскую халву! Отведаете?

Я отказалась, потому что в горле у меня пересохло и халва, которую я и так не особенно люблю, наверняка бы застряла у меня в горле. Я могла ею подавиться, как всего несколько часов назад мой босс, и меня пришлось бы реанимировать на месте.

Не думаю, что месье Шахрияр с этим справился бы и что у него имеется под рукой дефибриллятор.

Хотя кто знает.

– Точно не хотите? – произнес с явным огорчением хозяин дома, протягивая мне огромное золоченое (или, не исключено, золотое) блюдо, на котором стройными рядами лежали кусочки разных видов халвы. – Мне поставляют от лучшего производителя халвы во всем Иране! Знаете, я покинул мою родину много десятилетий назад, говорю по-французски лучше, чем на фарси, живу в Сен-Клу, однако не могу прожить без настоящей иранской халвы.

И он с явно большим аппетитом проглотил один за другим два кусочка.

– Кстати, почему родители назвали вас Моной? – спросил он, вдруг решив свернуть со скользкой темы поддельных предметов искусства на светскую беседу.

Я пояснила:

– Мое полное имя – Симона. Мои родители – отец латыш, мама поволжская немка – встретились на Рижском взморье и познакомились под крайне популярную тогда песню Владимира Кузьмина, одного советского исполнителя, «Симона, девушка моей мечты…». Ну, а год спустя в Риге появилась на свет я.

Месье Шахрияр вдруг пропел с отличным чувством ритма и на русском практически без акцента:

– Симона, девушка моей мечты! О yes! Симона, королева красоты! Вап – тап – пап – пап паду – паб – паду баду – паб та – бап – паб – паб – паду паб.

И, перейдя на свой изысканный французский, добавил, явно наслаждаясь выражением моего ошарашенного лица:

– О, я ведь говорю по-русски! Хотя и плохо-плохо. И даже, как видите, пою. А так как вашу историю я знаю, вы ведь охотно рассказываете ее на светских раутах, то подготовился к рандеву с вами и заучил слова этого замечательного шлягера.

Подготовился к рандеву со мной?

Ну да, подготовился – не зря же не только «Симону» на русском пел, но и Библию показывал.

Очень хорошо подготовился.

– Вы прямо-таки кладезь скрытых талантов! – произнесла я, и месье Шахрияр, поглаживая бороду, заметил:

– Как и вы, Симона…

– Так называла меня мама, и никто более, но мама умерла. Так что прошу, зовите меня Моной, месье!

Шахрияр, взяв новый кусочек халвы с золоченого (или золотого?) блюда, сочувственно произнес:

– Рак – страшная болезнь. Моя матушка тоже скончалась от него, и, несмотря на то что она лечилась у лучших врачей планеты, спасти ее они не смогли, хотя и подарили лет пять-шесть существования инвалида…

Моей не было суждено даже этого.

Он (на пальце снова сверкнул рубин в перстне, открывавшем все двери в этом странном замке Черной Бороды) философски вздохнул, отправил в рот кусочек халвы – и вдруг закашлялся.

Наблюдая за тем, как кашель месье Шахрияра переходит в судорожный лай, я, недолго думая, подскочила к нему, желая, как и в случае с моим боссом, оказать первую медицинскую помощь и резким ударом колена в спину заставить месье выплюнуть застрявший у него в трахее кусочек халвы, но еще до того, как я смогла заключить его со спины в свои объятия, тот, рассмеявшись, прекратил судорожно кашлять и заявил:

– Хотел проверить вашу реакцию – и вашу мораль, мадемуазель.

Поняв, что он только что меня разыграл, я недовольно буркнула:

– И что, остались довольны?

– Весьма. Вы бы могли оставить меня умирать, если бы я на самом деле подавился кусочком халвы. Посмотрели бы на то, как я агонизирую, вызвали бы медиков, и никто бы не упрекнул вас в том, что вы убили меня!

– Зачем мне вас убивать? – произнесла я, а месье усмехнулся:

– Хотя бы ради этой Библии, которая была подделана по вашему заказу. Подделка находится в коллекции вашего хозяина, а подлинник, как видите, угодил в итоге ко мне в руки.

Я молчала, не зная, что сказать. Да и можно ли было что-то возразить на это?

– Ну, или ради другого раритета, из-за которого ваш босс, вами успешно уже в течение многих лет околпачиваемый, и послал вас сюда. Хотите увидеть?

Он имел в виду кодекс Леонардо.

– Хочу, – ответила я, и Шахрияр, подойдя к одному из ближайших стендов, подал мне белые нитяные перчатки, сам натянул пару, а потом осторожно выдвинул ящик красного дерева.

Внутри я заметила кодекс Леонардо.

Месье действительно позволил мне взять его в руки и осторожно пролистать. Затаив дыхание, я рассматривала сделанные более полутысячелетия назад записи да Винчи, его рисунки – и не могла отвести взора от странного узора частоколом внизу всех трех страниц.

Точно такой же узор был на копии «Моны Лизы», на которую я наткнулась в антикварном салоне Барбары.

Моей «Моны Лизы», пусть и принадлежавшей какой-то глупой рыжеволосой русской девчонке.

Что лишний раз доказывало: моя «Мона Лиза» написана одним из леонардесков, который был знаком с рисунками великого мастера и по какой-то причине скопировал их, перерисовывая шедевр.

– Ну достаточно, – заметил мягко Шахрияр, забирая у меня кодекс Леонардо.

С сожалением возвращая ему ветхие листы, которые держал в руках сам да Винчи, я произнесла:

– Вы ведь продавать ее не намерены?

Помещая кодекс обратно в ящик и задвигая его, Шахрияр подтвердил:

– Не намерен.

Пристально взирая на него, я спросила:

– Но зачем тогда позвали меня сюда? Вы ведь хотели вести речь о сделке с моим боссом…

Перс мягко поправил меня (и снова рубин на его пальце таинственно замерцал):

– Нет, это он хотел, а не я. Однако я давно искал возможность сделать вам деловое предложение, причем так, чтобы ваш босс, будучи в курсе нашего рандеву, ничего бы не заподозрил. И вот настал этот момент, мадемуазель Симона. Прошу прощения, конечно же, мадемуазель Мона!

Деловое предложение?

Шахрияр, положив в рот очередной кусочек халвы, продолжил:

– Только не делайте вид, что не понимаете, о чем идет речь. Все очень просто, мадемуазель. Факт, что вы обманываете своего богатого и не особо сведущего в искусстве, а если быть совсем честным, абсолютно в нем не разбирающегося, ужасно богатого босса…

Я решила, что перебивать Шахрияра не стану и выслушаю все, что он намеревается мне сказать.

– Факт, что вы, как принято выражаться в среде вашего босса, как это…

Он наморщил лоб и изрек по-русски:

– Крысятничаете, так ведь, мадемуазель? Я попросил перевести смысл этого дивного русского слова – это значит «вести себя, как крыса», то есть воровато, исподтишка таскать из-под носа у хищника. Вы ведь крысятничаете, мадемуазель Мона?

На этот раз он выговорил это слово на французский манер, с очаровательным грассирующим «р», что сделало этот и правда распространенный в среде друзей моего босса термин еще более зловещим.

– Факт, что ваш босс этого не знает. Факт, что если он узнает, то убьет вас. Причем это, как вам отлично известно, отнюдь не фигура речи. Факт, что вы в последнее время, осмелев, потеряли бдительность. Факт, что вы обманули вашего босса на миллионы. Факт, что вы и впредь намереваетесь обманывать своего босса на миллионы…

Он ласково смотрел на меня, гладя ассирийскую бороду и посверкивая рубином в перстне.

– Так давайте, мадемуазель Мона, обманывать его вместе!

Я не верила тому, что слышала. Хотя, если уж быть честной, верила, потому что была примерно к чему-то подобному и готова.

– Факт, что сбывать оригиналы, которые вообще-то должны находиться в коллекции вашего босса, опасно. Факт, что это крайне опасно. Факт, что вы могли бы попасться уже на австралийской Библии. И факт, что помешал этому я. Факт, что вы все равно рано или поздно попадетесь. И также факт, что скорее рано, чем поздно…

Поэтому-то мне и требовался Настоящий Шедевр, чтобы завладеть им, выйти из игры и, сорвав максимальный куш, покинуть босса, уплыв в прекрасное далеко.

– Не достаточно ли фактов? – произнесла я намеренно нейтральным тоном. – Вы хотите, чтобы мы работали вместе?

Шахрияр, усмехнувшись, ответил:

– Я с самого начала, когда понял подоплеку ваших махинаций, решил, что мы найдем общий язык. Основная опасность в том, что оригиналы, продаваемые вами на сторону, всплывут, и это будет стоить вам жизни. Потому что ваш босс с вами церемониться не станет и на руки полиции не сдаст.

Что правда, то правда: не будет – и не сдаст.

– Вам нужен один-единственный клиент, и я готов стать таковым. Более того, я буду выкупать по мере необходимости те артефакты, которые вы пустили на сторону и которые когда-нибудь начнут поступать на рынок, причем перекупать кулуарно, без огласки. Потому что, надо признать, вы стали для вашего босса отличным консультантом в области эксклюзивных предметов искусства, и я не откажусь, чтобы все они пополнили мою коллекцию…

– И что потребуется делать? – произнесла я, прекрасно понимая, что спасать меня от неприятностей (вопрос: попадает ли под это определение «долгое тюремное заключение» или даже смерть?) Шахрияр просто так не станет.

И тем более не станет, инвестируя миллионы в скупку пущенных мной на сторону и замененных копиями подлинников.

Месье, снова насладившись халвой, заявил:

– О, вы отныне станете еще усерднее консультировать вашего босса, навязывая ему покупку тех предметов, которые нужны мне. В итоге он их купит, потратив на это свои миллионы, а через короткое время они будут заменены подделками, а подлинники окажутся здесь!

Он обвел рукой свой бункер, и рубин на его руке снова сверкнул.

– Каковы будут мои комиссионные? – спросила я холодно, и ответ меня ничуть не удивил.

– Разве ваша жизнь, мадемуазель Мона, не стоит всех шедевров в мире? Вы будете выкупать у меня свое право на существование, заставляя вашего босса за свои деньги покупать то, что надо мне, заменяя это подделками и безвозмездно отдавая мне оригиналы. Разве это плохая сделка?

При всем ужасе ситуации и том непреложном факте, что Шахрияр держал меня за жабры, я не могла не признать: нет, не такая уж и плохая.

Он тем временем продолжал:

– Посудите сами: вы уже скопили приличное состояние, крысятничая. Вы не шикуете, значит, ваша кубышка полна. От меня не требуется платить вам что-то за вашу работу, так как у вас все есть.

– И почему я должна пойти на это? – спросила я, понимая, что уже внутренне согласилась на рабские условия, делавшие меня в одночасье собственностью перса. Причем, судя по всему, навсегда.

– Из любви к искусству! – расхохотался он. – К искусству Возрождения, мадемуазель Мона. Ну, и к вашей жизни, конечно…

Смерив его ледяным взором, я отчеканила:

– Пять лет.

Шахрияр уставился на меня, действительно не понимая, что я имею в виду.

– Простите, что, мадемуазель?

– Пять лет, месье! – отчетливо повторила я. – И не днем больше. Наша сделка заключается ровно на пять лет, начиная с сегодняшнего дня. Какое сегодня сентября, двенадцатое?

Шахрияр вздохнул:

– Ну ладно, пять так пять. Кто знает, что со всеми нами будет через пять лет? Никто не знает, что будет и через пять минут. Давайте это считать нашей устной договоренностью, мадемуазель!

Он явно издевался: можно подумать, что договоренность письменная что-то изменила бы, реши он ею пренебречь и по истечении пяти лет заявить мне в лицо, что передумал и сделка без моего согласия пролонгирована на следующие пять лет.

Или сто пять.

– Или вы настаиваете на контракте, нотариусе и непременном плоховатеньком шампанском после подписания договора обеими сторонами? – продолжал издеваться Шахрияр, на что я ответила:

– Думаю, пергамента из кожи некрещеного младенца и крови девственницы, куда надо обмакнуть павлинье перо, вполне достаточно, месье. Где вы это держите?

Шахрияр, снова расхохотавшись, заявил:

– Я сразу понял, что мы договоримся, мадемуазель. Кстати, вам ведь придется разочаровать своего босса и передать ему, что кодекс Леонардо не продается. Хотя почему, собственно, мы должны его разочаровывать? Ведь тот кодекс, который вы видели, не оригинал, который я еще от аукционного дома получить элементарно не успел, а заранее изготовленная по моему заказу копия!

Он подошел к стенду, выдвинул ящик и извлек кодекс, который я всего несколько минут назад рассматривала трепеща, небрежно, как кипу газет недельной давности – и не надевая нитяных перчаток.

– Можете хоть сейчас взять с собой, хотя эта копия обошлась мне в шестьдесят тысяч евро. Неплохо, не так ли? Ваш босс ее получит, но не сегодня и не завтра. Это станет венцом долгих, упорных, на время угасающих и потом снова активизирующихся переговоров. Я, так и быть, уступлю ему копию, подлинность которой вы, мадемуазель, подтвердите, как подтвердят эксперты, которых я сам назначу и к которым вы посоветуете обратиться своему боссу. Уступлю за сколько… Ну, Билл Гейтс еще в далеком 94-м приобрел так называемый Лестерский кодекс из восемнадцати страниц за баснословную сумму – без малого тридцать один миллион долларов.

С учетом комиссионных аукционного дома: за все тридцать пять.

– За прошедшие с тех пор скоро как тридцать лет цены взлетели до небес, доллар обесценился. Ну, в кодексе всего три страницы, да и состояние не самое лучшее. Думаю, десяти миллионов будет достаточно.

Я хмыкнула, а Шахрияр произнес:

– Думаете, можно потребовать двенадцать?

Я возразила:

– Его финансовая граница на аукционе была три триста. Почему ему после аукциона надо платить в три, а то и в четыре раза больше?

– Потому что вы его в этом убедите, мадемуазель! – усмехнулся Шахрияр, мой новый босс. – В этом и будет заключаться ваша задача: я устанавливаю цены, вы делаете так, чтобы ваш недалекий русский олигарх раскошелился. А то, что раскошелится, не сомневаюсь. Раскочегарьте его самолюбие, сыграйте на его страсти коллекционера. И он заплатит!

Я поняла, что перс прав.

– Так что мне передать ему после нашего сегодняшнего рандеву? – спросила я. – Что вы согласны на переговоры?

– Что я категорически их отклоняю и ни в чем не заинтересован. А на следующей неделе я приглашу вас в ресторан. Где вы будете в это время?

Я сказала, что, по всей видимости, на Лазурном Берегу.

– Отлично, вот в Ницце или Монако в ресторан вас и позову. Думаю, ваш олигарх заставит вас пойти на эту встречу и сам поставит вас на шпильки!

Я не стала упоминать, что ношу туфли исключительно на плоском каблуке: в том числе чтобы еще больше не выделяться на фоне низкорослого босса.

Мой новый босс тоже был далеко не дядя Степа: как-то не везло мне на боссов.

– А чтобы мотивировать вашего олигарха и оплатить мне первичные затраты и на копию кодекса, и на походы с вами в рестораны, оперу и прогулки на яхте под луной на Лазурном Берегу, сделаете так, чтобы он в течение ближайших недель купил вот это…

Шахрияр, подойдя к другому стенду, извлек оттуда пожухший свиток.

– Карта мира, принадлежавшая папе римскому Пию Второму. Ну, конечно, всего лишь копия, потому что оригинал находится в моей коллекции. Думаю, за полтора-два миллиона я уступлю.

Не желая смотреть на искусную подделку, я заявила:

– Вы требуете от меня слишком многого. Надо бить в одном направлении, впаривая Воротыйло кодекс Леонардо, а вы тут со своей картой…

– Впаривая? – произнес явно не знакомый с этим вульгарным французским выражением Шахрияр. – А скажите это по-русски!

Я сказала и перевела ему на английский. Месье залился смехом и отправил в рот кусочек халвы.

– Мадемуазель, запомните: вы не будете со мной спорить, а станете исполнять то, что я вам приказал. Да, сначала это, а потом вот эту инкунабулу, точнее, конечно же, ее копию, которую я храню вот здесь.

Он, бросив в рот сразу два ломтика халвы, быстро поднялся по приставной лестнице к предпоследней полке рядом с выставленными в ряд бюстами писателей и изобретателей и стал перебирать тусклые переплеты старинных томов:

– Где же она? Специально поставил ее сюда, чтобы посмотреть, как подделка будет выглядеть среди подлинников. Ага, вот…

Осторожно отодвигая соседние, подлинные, книги, он попытался извлечь подделку, которую мне надлежало впарить Воротыйло.

– Мне надо амортизировать расходы на кодекс Леонардо, а кроме того…

Внезапно он закашлялся. Я, вздохнув, решила, что снова подкалывать меня уже имевшей место шуткой просто какой-то идиотизм. Но месье Шахрияр не унимался. Побагровев и уже не кашляя, а лая, он, держа руки у горла, выпустил поддельную книгу, которая с шелестом, пролетев не менее пяти, а то и шести метров, приземлилась у моих ног, попятился, вцепившись в перила приставной лестницы, задергал ногами, переступая по ступенькам то вверх, то вниз, в то время как я не знала, что и делать.

Судя по всему, на этот раз он на самом деле поперхнулся, но помочь ему, стоявшему на самом верху лестницы, я не могла.

Вызвать медиков – но как, если мой мобильный был в треножнике около лифта.

Я метнулась к двери, но поняла, что она (без ручки и без замочной скважины) закрыта и открыть ее наверняка можно было только при помощи рубинового перстня месье Шахрияра.

Того самого, который, судорожно кашляя, опасно балансировал на ступеньках лестницы.

Наконец, издав странный рык, месье прекратил кашлять и, все еще с багровым лицом, просипел:

– Проскочило! Могу снова дышать… Все, прошло. Нет, не буду больше есть халвы. Мне нужна вода…

Та самая, которой в его хранилище элементарно не было.

– Дайте мне… – начал он, шатаясь и явно намереваясь спуститься по лестнице вниз, все еще одурманенный только что прошедшим приступом.

Я метнулась к лестнице, предостерегая его, что поднимусь и помогу спуститься, – и еще до того, как сделала это, месье Шахрияр, зацепившись ногой за ступеньку, нелепо вскинул руки – и полетел вниз.

Мгновение спустя раздался звук глухого падения, я заметила раскинувшего руки месье – вывернув шею, он свисал с последних ступенек лестницы, за которые зацепился ногами, ударившись головой о мраморный пол.

Тут что-то свистнуло, и на голову месье сверху приземлился задетый им во время падения бюст.

Это был бюст пожилого Леонардо да Винчи.

После чего по мраморному полу стала расплываться лужа крови.

Нечего и говорить, что месье Шахрияру не повезло – если он все еще после подобного кульбита и был жив, в чем я очень сильно сомневалась, то даже моих медицинских познаний в области реаниматологии не хватило бы, чтобы вернуть его в наш бренный мир.

А о том, сколько времени понадобится мне, чтобы позвонить медикам (ведь даже точного адреса месье, что свисал теперь с лестницы вниз головой, расшибленной и кровоточащей, я не знала – в курсе был шофер, которого я отпустила), и сколько тем, чтобы прибыть и, разобравшись в хитроумной системе ходов и выходов в этом замке-лабиринте, наконец-то оказаться около пациента, я понятия не имела.

Вероятно, много: так что помочь месье не мог уже никто.

И все же я приблизилась к телу, отпихнула с головы бюст гения Ренессанса, стараясь не смотреть на глубокую рваную рану, скорее, даже яму, в которую превратился его затылок, и попыталась двумя пальцами нащупать на плотной шее моего нового хозяина пульс.

Безрезультатно. Месье Шахрияр был мертв – окончательно и бесповоротно.

Мой взор упал на его руку, вывернутую под странным, неестественным углом, и рубин на старинном перстне снова подмигнул мне, как будто передавая привет из преисподней.

Неужели от самого месье – ведь вероятность того, что он в случае существования загробной жизни оказался бы в раю, с учетом его грешного земного существования, была ничтожна.

Точнее, ее вообще не было.

Я обернулась, словно ища поддержки, хотя прекрасно знала, что никто за спиной у меня стоять не может. В замке же после шести вечера не было слуг, вспомнились мне слова месье.

Однако мое внимание привлек глаз одной из видеокамер, установленных под самым потолком.

Что же, по крайней мере, существовало документальное, точнее, дигитальное подтверждение тому, что к смерти месье я не причастна и это был нелепый несчастный случай.

С камеры мой взор переполз на золоченое (или все же золотое?) блюдо с иранской халвой, и я поклялась себе, что никогда в жизни не положу себе в рот ничего подобного.

Делать мне в обиталище месье, в сущности, было теперь нечего. Я снова взглянула на камеру, потом на лежавшую на одном из пультов для чтения Библию – ту самую, которая вообще-то должна принадлежать Воротыйло, но оказалась теперь у месье Шахрияра.

Покойного месье Шахрияра.

А что, если просто взять ее – и дело с концом? Я бы так и поступила, если бы не камеры в хранилище. Придется оставить ее и надеяться на то, что с наследниками месье удастся договориться и без шума выкупить эту улику моих криминальных гешефтов.

Интересно, а кто его наследник?

Но данный вопрос, хоть в недалеком будущем весьма важный, в тот момент занимал меня менее всего.

Поэтому, переборов в себе крайне сильное, практически непреодолимое желание небрежно кинуть на Библию свое пальто, чтобы потом прихватить его вместе с раритетом, я вздохнула и, минуя многочисленные сокровища, подошла к двери.

Я же так хотела стать владелицей настоящего Шедевра – и вот случай представился! В этом подземном бункере, расположенном под дворцом месье Шахрияра, вернее, покойного месье Шахрияра в Сен-Клу, было ценностей на многие миллионы.

Редкостных ценностей.

Я могла бы прихватить не только изобличавшую меня Библию, но и еще много чего и, сбыв это на черном рынке, сделать ручкой с выставленным средним пальцем Воротыйло и обеим его Кариночкам, как двуногой, так и четвероногой.

Отправившись в прекрасное далеко.

Но эти чертовы камеры были всему помехой! А что, если это муляжи? Или не муляжи, а настоящие, которые, однако, вовсе не включены? Или включены, но никто и никогда не просматривает эти записи?

Что же, после того, как месье Шахрияра найдут свешивающимся с лестницы с размозженной головой, то заинтересуются.

А если не найдут?

Вряд ли прислуга имеет доступ к хранилищу, а если уйти отсюда и закрыть за собой дверь, отпереть которую можно только при помощи рубинового перстня месье, то хозяин всего этого великолепия исчезнет – и нигде больше не возникнет.

Но смущали эти камеры, запечатлевшие в том числе и меня. Однако мысль о перстне, одновременно являвшемся ключом от всех дверей, заставила меня подумать над тем, как покинуть дворец.

Снова подойдя к месье и склонившись над его безжизненным телом, я попыталась снять рубиновый перстень.

Тот, казалось, врос в руку мертвеца, впрочем, еще теплую и подвижную. Что же, с момента смерти прошло минут десять, не больше…

Я потянула сильнее, но перстень сидел как влитой. Пришлось применить силу, да так неудачно, что раздался мерзкий звук, похожий на тот, который возникает, когда наступаешь на скрытую под осенними листьями ветку.

Похоже, я сломала месье палец.

Однако только так я смогла стянуть наконец-то перстень и, посмотрев на перса, произнесла:

– Вы были правы. Никто не знает, что произойдет с нами не только в ближайшие пять лет, но и в ближайшие пять минут. Все мы смертны, и ужаснее всего, что все мы внезапно смертны. Мне очень жаль. Но зря вы так увлекались иранской халвой!

Цинично, соглашусь, однако, с учетом того беспардонного предложения, которое сделал мне покойный месье Шахрияр, на тот момент, конечно же, еще живой и здоровый, вполне закономерно.

Только вот что ожидало в ближайшие пять минут меня саму?

Отходя от покойника, я услышала, как в кармане его домашнего камзола что-то вибрирует, после чего послышалась мелодия из «Звездных войн». Видимо, его собственный телефон – интересно, посетителям мобильные проносить запрещал, а вот на себя этот запрет не распространял.

Громкий звонок мобильного безумно меня раздражал, и я, не выдержав, вынула его из кармана, желая если не сбросить звонок, так хотя бы выключить звук.

Вместе с телефоном из кармана выпал продолговатый пергаментный конверт. Он привлек мое внимание своим необычным видом, а также большой сургучной печатью, на которой виднелось знаменитое изображение золотого сечения в человеческой анатомии, нарисованное Леонардо: идеальный человек, раскинувший руки и вписанный в круг.

А та аббревиатура, которую я узрела на конверте, заставила меня забыть о нудном телефонном звонке и ужасной мелодии, так действовавшей на нервы.

Это были литеры «LL».

Лига Леонардо!

Понимая, что нахожусь к снимавшей меня камере спиной (хотя я не могла знать, не было ли иных, которые брали передний ракурс), я, осторожно положив телефон, уже, к счастью, смолкнувший, обратно в карман домашнего камзола месье, незаметным жестом спрятала конверт под пальто.

А затем, развернувшись, быстро направилась к двери.

Я сделала все так, как делал на моих глазах месье Шахрияр: поднеся перстень к особой пластине на стене, заставила дверь открыться.

Проделав те же манипуляции перед дверями лифта и не забыв извлечь из треножника свой мобильный, я вознеслась из-под земли на первый этаж, а оттуда, минуя анфилады все тех же пышных салонов, в которых при моем появлении тотчас вспыхивал свет, прошла в холл.

Наконец, я приблизилась к входной двери, все опасаясь, что та не раскроется, потому что потребуется ввести особый код, известный лишь покойному, однако ничего подобного не произошло. Еще один еле слышный щелчок, и я вышла в довольно прохладную парижскую сентябрьскую ночь.

Когда я наконец оказалась за пределами ворот и те захлопнулись за мной, я, посмотрев по сторонам и не увидев ни души, двинулась по пустынной улице вниз.

Включив мобильный и проигнорировав несколько пропущенных звонков от Воротыйло и его сообщений (он желал знать, как прошел мой визит, на что я могла ему дать только один ответ: головокружительно!), я вышла в Интернет, чтобы узнать, как вызвать медиков.

Но переменила решение, так никуда и не позвонив. Шахрияр мертв, это, бесспорно, так какой смысл связываться с медиками, а потом неизбежно с полицией и правоохранительными органами Франции?

То, что я не убила его, а это был несчастный случай, камеры отлично зафиксировали, соответственно, бояться мне нечего.

Нечего – кроме разоблачения моих проделок с заменой подлинников в коллекции босса подделками.

Но даже не это занимало меня в данный момент, а то письмо, которое еще в лифте перекочевало в карман моего пальто. Я извлекла его и, включив на мобильном функцию фонарика, развернула конверт, сургучная печать которого была сломана до меня.

В руках у меня оказался небольшой пергаментный квадрат, на котором от руки алыми чернилами было выведено:

Несложно было понять, что это приглашение Лиги Леонардо содержало указание на адрес, где должно было состояться заседание. То самое, на которое месье Шахрияр после беседы со мной отправляться не намеревался, имея там своего соглядатая.

Строивший планы на ближайшие пять лет, но не переживший последующих пяти минут.

И располагалась штаб-квартира зла, конечно же – могло ли быть иначе? – на рю Леонардо да Винчи, в доме шестнадцать. Я снова вышла в Интернет. Ага, около метро «Виктор Гюго» и в пошаговой доступности от моего «Георга V». Римские цифры – это дата, тринадцатое сентября, которое должно было наступить через час с небольшим (удивительно, но вся эпопея в замке месье заняла чуть больше полутора часов). А арабские цифры – время.

Три часа ночи. Именно об этом времени месье и вел речь на фарси с кем-то по телефону.

Во время своего последнего в жизни разговора по мобильному.

О чем он в тот момент, конечно же, не подозревал.

Решение созрело быстро, вернее, оно было уже готово, как только я увидела конверт в кармане домашнего камзола месье.

Если Лига Леонардо, встречавшаяся на рю Леонардо да Винчи, в самом деле существовала, то я не имела права упустить возможность разведать о ней все, что возможно.

Или даже принять участие в заседании, хотя я слабо представляла себе, как могла бы сделать это. Вряд ли я была в состоянии выдать себя за покойного, даже если бы приклеила себе черную бороду.

Нет, об участии в заседании я не помышляла, но мне хотелось увидеть, кто же соберется в доме № 16 по рю Леонардо да Винчи в Париже.

Быть может, кто-то знакомый? Человек, обладание секретами которого поможет мне замести следы моих махинаций – или даже вывести на след Настоящего Шедевра!

Обо всем этом я размышляла, заказав себе при помощи приложения на мобильном такси с одной из соседних улиц и отправившись обратно в Париж.

На заседание Лиги Леонардо.

Прибыла я туда с более чем солидным запасом времени. Здание оказалось большим и мрачным, с окнами, закрытыми ставнями, около которого никого не было.

Заняв стратегически важную позицию на углу соседней улицы, я принялась наблюдать. Наконец показалась одинокая фигура. Человек приблизился к зданию, чуть замешкался, а потом прошел в темную пасть внезапно отворившейся двери.

Через пару минут показался еще один гость, а вслед за ним – еще два.

Поглядывая на дисплей мобильного, я вела слежку и, когда часы показали без двух минут три, увидела ковылявшего путника, который явно спешил на заседание.

Это был двенадцатый.

Ну да, двенадцать – число со множеством смыслов и значений. Мне отчего-то вспомнилась знаменитая «Тайная вечеря» Леонардо с Иисусом и апостолами.

Только фигур на фреске было тринадцать (плюс чья-то лишняя рука с ножом)!

Ну да, тринадцать – и тринадцатым должен быть месье Шахрияр, который посетить заседание физически не мог.

Хотя кто сказал, что не мог?

Ну хотя бы тот факт, что у меня элементарно не было ключа. Я не думала, что предыдущий гость оставлял дверь открытой для последующего.

В кармане пальто я вдруг нащупала рубиновый перстень, и мне в голову пришла неплохая мысль.

Я подошла к двери, и еще до того, как сумела ее внимательно рассмотреть, заметила: несмотря на то, что на двери имелись большая старинная ручка и даже глубокая замочная скважина, на каменном портале виднелась и знакомая мне пластинка.

Ее-то я и ожидала там увидеть.

Поднеся перстень к пластинке, я с замиранием сердца услышала звук отмыкаемой двери. И, уже давно приняв решение, толкнула ее от себя.

Я оказалась в темном коридоре. Однако как только дверь за мной тихо захлопнулась, в коридоре вспыхнул приглушенный свет, и я увидела на потолке огромное изображение уже знакомого мне золотого сечения человеческого тела, а на желтоватом мраморном полу выложенные черными камнями буквы: «LL».

Я попала туда, куда надо.

Задаваться вопросом, куда идти, нужды не было: никакой лестницы ни вверх, ни вниз, а коридор вел прямо.

Идя по нему, я размышляла о том, не стоит ли развернуться и двинуться в обратном направлении. Потому что не могла же я ворваться на заседание тайного общества и произнести: «Господа, месье Шахрияр занемог и просил меня приехать вместо него. Кстати, это вы охотитесь за формулой превращения свинца в золото, открытой Леонардо?»

Ну, или что-то подобное.

Информации у меня было предостаточно, я знала, что ЛЛ существовала, я имела представление, где и, вероятно даже, когда проходили встречи. Недаром эти, судя по всему, тринадцать человек встречались тринадцатого числа.

Воротыйло мне будет руки целовать, когда я ему об этом расскажу. Представив целующего мне руки босса, я еле сдержала вздох.

Коридор внезапно кончился, и я заметила высокую дверь, вернее, даже своего рода портал, причем не из дерева, а из металла, причем на каждой створке виднелись гигантские буквы «L».

Там, за этими дверями, и проходило заседание. Что же, я и так много узнала и увидела, пора ехать обратно в отель на Елисейских Полях, тем более Воротыйло наверняка уже вне себя, желая узнать, о чем же я договорилась с месье Шахрияром.

Не говорить же ему о том, что практически дала согласие пудрить моему боссу мозги и, крысятничая, активно впаривать ему подделки.

Еще более активно, чем я делала это последние годы.

Сбоку от двери, в углу, я заметила длинные старинные столы, на которых покоились странные, более приличествующие венецианскому карнавалу предметы – черная треуголка, свисавший до пола длинный черный плащ, пара черных же перчаток, уродливая носатая маска, похожая на клюв гигантской птицы и напоминавшая ту, что до изобретения марлевых повязок в Средние века носили врачи, дабы защититься от чумы, а сбоку была прислонена трость с набалдашником в виде бюста Леонардо.

Точно такого же, который, свалившись, угробил месье Шахрияра.

Сие опереточное одеяние наверняка предназначалось для того, кто уже никогда не примет участия в заседаниях Лиги Леонардо.

Хотя почему не примет?

Быстро схватив плащ, я накинула его на плечи, водрузила на лицо носатую маску, нахлобучила поглубже треуголку и, быстро натянув перчатки, которые были мне малы, взяла в руки трость.

Месье был намного ниже меня, так что пришлось сгорбиться под плащом, но я надеялась, что все, ожидавшие Шахрияра, не будут сомневаться, что под этим одеянием именно он.

Подойдя к двери, я попыталась нащупать ручку, которой, конечно же, не было. Прошло еще несколько томительных секунд, пока я вытаскивала из-под пальто, скрытого плащом, рубиновый перстень и подносила его к впаянной прямо в дверь пластине.

Портал распахнулся, милостиво пропуская меня внутрь. И я, не зная, не совершаю ли сейчас самую большую ошибку в моей жизни, вошла внутрь.

…Уж не знаю, чего я ожидала: какого-нибудь зала заседаний тайного общества в духе Дэна Брауна и Голливуда, точнее, и Голливуда, и Дэна Брауна: массивные плиты огромного круглого зала, горящие на стенах факелы, рыцарские доспехи, чаша Святого Грааля на колонне-постаменте…

Ничего подобного: помещение, во-первых, было небольшое, во-вторых, прямоугольное, в-третьих, погруженное во тьму и освещенное только двумя небольшими, вполне современными, светильниками на противоположных стенах.

Зато все остальное очень смахивало на заседание тайного общества: гигантский, почти во всю комнату, стол, вокруг которого стояли старинные резные стулья, на которых восседали фигуры в черных плащах, носатых масках и с тростями в затянутых перчатками руках.

Носатые маски, словно по команде, повернулись в мою сторону, и я, не зная, что принято говорить и принято ли вообще что-то говорить, молча проскользнула к единственному свободному стулу, который, к счастью, был практически напротив портала-двери.

А что, если месье Шахрияр и был главой этой самой Лиги Леонардо – и мне надлежало теперь проводить заседание?

Размышляя над этой коллизией, я медленно, как подобает пожилому человеку, опустилась в кресло. Сидевшая во главе стола носатая маска подняла стоявший перед ней массивный бронзовый колокольчик и, тряхнув в него, произнесла по-французски старческим голосом:

– Последний Леонардо прибыл, мы можем начать заседание! Прошу, однако, в следующий раз, брат Леонардо, не опаздывать. Иначе портал для тебя больше не раскроется.

Я молча кивнула носатой маской, решив, что не время ставить Лигу в известность о том, что никакого следующего раза не будет и что сей портал для месье Шахрияра уже никогда больше не раскроется.

На столе перед собой я заметила повестку заседания, от руки выведенную на пергаменте красными чернилами, причем по-латыни.

Пока я собиралась с мыслями, заседание началось. Говорил в основном председатель, который докладывал о сегодняшнем, нет, уже о вчерашнем аукционе. Причем, судя по всему, он сам принимал в нем участие.

– Брат Леонардо, не хочешь ли ты поведать нам о том, как тебе повезло стать обладателем кодекса Мастера?

Отрицательно качнув головой, я отказалась от предложенной чести, и председатель заявил:

– Такая скромность украшает тебя, брат Леонардо…

Кто-то рядом со мной шепнул своему соседу:

– Такая не свойственная для него скромность!

Месье Шахрияра в тайном обществе явно не особо жаловали.

А председатель продолжил свой рассказ. Наконец он завершил повествование и снова спросил меня:

– Брат Леонардо, когда кодекс будет передан тебе?

Я замешкалась, думая, что и, главное, как ответить, чтобы во мне не распознали подложного месье Шахрияра.

Но за меня ответил кто-то с другого конца стола:

– Ну, это не так важно! Ты ведь принесешь его и покажешь нам, брат Леонардо?

Настоящий месье Шахрияр наверняка бы не принес и не показал. Поэтому я громко вздохнула и пожала плечами.

– Ты никогда не показываешь нам своих приобретений, брат Леонардо! – заявил еще кто-то, причем весьма раздраженным тоном. – Зачем, спрашивается, ты, вообще, являешься членом нашей Лиги!

Председатель, призвав при помощи колокольчика к порядку, назидательно заявил:

– Брат Леонардо, прошу, без нападок!

– Но ведь он прав! – поддержал предыдущего оратора мой сосед справа. – Шахрияр никогда не…

– Брат Леонардо, попрошу без имен! – взвился председатель. – Тебе отлично известны уставы нашей Лиги! Анонимность – прежде всего!

Меня рассмешила такая таинственность: наверняка все, или во всяком случае большая часть присутствующих, прекрасно знали, кто скрывается под треуголкой, плащом и носатой маской, но, играя в карбонариев, предпочитали напускать на себя загадочность.

Ну да, все-таки это заседание тайного общества!

– Но в уставе, брат Леонардо, записано и то, что каждый из братьев обязан предоставить всем другим братьям возможность насладиться своим приобретением, созданным Мастером!

Поднялся гвалт: каждый захотел сказать что-то важное, и председатель напрасно трезвонил в колокольчик, потому что на него никто не обращал внимания. Я же поняла, что, желая оказаться на собрании могущественной тайной секты, попала то ли в старшую группу детского сада, то ли в дом престарелых. Быть может, и туда, и туда одновременно.

Нет, ни к тайным организациям, вершившим судьбами мира, как в фильмах про агента 007, ни к секретным обществам, желавшим разоблачить козни Ватикана, как в романах Дэна Брауна (ну да, не люблю я его пустые, выстроенные всегда по одной схеме книги: жутчайшая старинная тайна – головастый профессор – разбросанные там и сям по стандартным туристическим местам ключи – предсказуемый финал, – вот и поминаю постоянно, хотя перед его талантом зарабатывать деньги, причем такие, которые я на своих махинациях с предметами искусства не заработаю никогда, всемерно преклоняюсь), сие сборище отношения не имело.

Похоже, я зря сюда заглянула. Никакие это не вершители судеб и владетели секретов, а всего лишь пресытившиеся, обожавшие переодевания и ролевые игры престарелые толстосумы, почитавшие себя знатоками творчества Леонардо.

И почему они не выбрали себе Мастером, к примеру, Рафаэля или Микеланджело? А добавь они еще и Донателло, то вполне могли бы основать клуб любителей черепашек-ниндзя.

Подумывая над тем, что, изобразив оскорбленную невинность, я во время этого вселенского гвалта смогу беспрепятственно покинуть заседание и поехать наконец отсыпаться в отель, я услышала громкий одышливый голос председателя:

– Прекратите, братья! Только что появилось сообщение, что Клод Моргенштерн умер – убит в своей квартире на рю Франсуа Мирон.

Клода Моргенштерна я лично не знала, впрочем, его никто лично не знал, но, как и все в мире искусств, была наслышана об этом ужасно богатом старике, единственном наследнике банкирской династии, который обитал в своей огромной парижской, забитой, по слухам, редкостными раритетами квартире и в последний раз покидал ее то ли тридцать, то ли все сорок лет назад.

Крики немедленно стихли, и все уставились на председателя, который, сдвинув свою носатую маску, за которой виднелась седая борода, просматривал ленту сообщений на мобильном.

– Никаких современных средств связи! – снова взвился мой сосед справа, видимо, крайне неугомонный тип. – Это же по твоему настоянию, брат Леонардо, подобный пункт был прописан в статуте!

Председатель, поправив маску, заявил:

– Брат Леонардо, почитай статут внимательнее. На председателя это положение не распространяется.

Последовал вопрос:

– Это точно – убит? Кем убит, грабителями?

Полный удовлетворения (ну точно дом престарелых!) голос моего соседа слева добавил:

– Этим и должно было закончиться. Еще бы, хранил такие ценности, а обитал в обыкновенной квартире, даже не на Елисейских Полях или на авеню Фоша, а в Сен-Жерве.

– Говорят, на Фоша у него тоже имеется еще одна, забитая под завязку прочими шедеврами.

– Врут! Он бы тогда туда регулярно приезжал, а Клод не выходил из своей квартиры десятилетиями! Последний раз я сталкивался с ним лет двадцать назад…

– Да как это двадцать? Он тридцать четыре года не покидал свою квартиру.

– Не перебивай! У меня память, в отличие от тебя, отличная. Да, точно двадцать! И, вообще, откуда ты знаешь, что не покидал? Он может о себе такие слухи распространять, а на самом деле каждую ночь на улицу выходить…

– Сам ты не перебивай!

Мои соседи справа и слева, явно пожилые мужчины с избыточным весом и холеричным темпераментом, к тому же знакомые и друг друга не выносившие, решили пойти врукопашную, причем через мою голову.

Председатель, выпрямившись во весь рост, рявкнул:

– Вы, два идиота, прекратите! А не то, пользуясь дарованным мне статутами нашей Лиги правом, вышвырну вас прочь!

Воцарилось молчание, и председатель, медленно обведя всех взором из-под своей носатой маски, продолжил:

– Нет, не грабители. Тут сказано – какая-то восточноевропейская девица. А на другом сайте указано: «рыжеволосая русская туристка, которая сбежала с места преступления».

Все ахнули, а я отчего-то вспомнила рыжеволосую особу, которая, опередив меня, купила у Барбары «Мону Лизу» – мою «Мону Лизу».

Ну нет, вероятность того, что Клода Моргенштерна убила она, была не просто ничтожна, ее не существовало вообще.

Таких совпадений не бывает, да и на убийцу эта девица ну никак не походила.

– Клод к себе шлюху привел, а она его кокнула! – хохотнул кто-то злорадно. – Ну, будет ему уроком!

Сидевший напротив меня, доселе молчавший брат Леонардо заявил сочным басом:

– Ну, положим, шлюх к себе Клод не водил никогда.

Послышались смешки, кто-то скабрезно заметил, явно не испытывая ни малейшего пиетета к покойнику:

– Хе-хе, тебе ли не знать? Это ведь он тогда в тебя стрелял в этом ночном клубе, когда застукал тебя с его тогдашним любовником…

Председатель, брякнув в колокольчик, прервал пикантные воспоминания:

– Братья, почтим минутой молчания смерть Клода Моргенштерна, который хоть и не являлся членом нашей Лиги, однако был близок нам по духу!

Размышляя над тем, что именно имеет в виду председатель и о каком именно духе он ведет речь: меценатства, коллекционирования или совершенно ином, – я вместе с прочими членами Лиги поднялась из кресла.

И пока они молчали, я подумала, что в прошедшую ночь в Париже скончались два известных эксцентричных коллекционера: Клод Моргенштерн и месье Шахрияр.

Совпадение? Видимо, все дело в несчастливой мистике числа тринадцать…

– Благодарю вас, братья, – произнес председатель и снова обратился ко мне: – Брат Леонардо, быть может, ты изменишь свое решение и позволишь нам взглянуть на кодекс, когда получишь его?

Еще до того, как я успела отреагировать на вопрос, послышался чей-то голос:

– А что будет теперь с его коллекцией? Говорят, там были интимные письма Леонардо!

Последовал ответ председателя:

– Не исключено, что были, потому что никто не в курсе, что находится в его квартире. Но если это так, то, не исключено, скоро они попадут на один из аукционов!

– Я все сделаю, чтобы купить их! – послышался голос с сильным заморским акцентом, и я даже поняла, кто находится под маской: тот самый американец, который боролся с нами за кодекс.

– Нет, это я их куплю! – взвился кто-то, и ситуация грозила вновь перейти в словесную потасовку.

Положение спас обладатель сочного баса, сидевший напротив меня:

– Забудьте о письмах! Тем более у Клода в его квартире, где я в свое время бывал, и не раз, когда он еще окончательно не свихнулся и не принял решение стать отшельником, на самом деле много сокровищ, но в первую очередь начиная с эпохи барокко вплоть до кубистов. Леонардо и его шедевров там нет. Но…

Сделав паузу и убедившись, что все молчат, ожидая его слов, весомо добавил:

– Но у него были открытки Лизы Ф.!

По комнате прокатился коллективный вздох, я же нахмурилась. Какая такая Лиза Ф.? В глубинах памяти что-то зашевелилось. Какая-то русская художница, впрочем, третьеразрядная, дочка известного революционера, не добившаяся славы в Париже начала двадцатого века и умершая молодой.

– Ведь у деда Клода был с ней роман. Ах, вы не знали об этом?

Посыпались вопросы, и я, уже готовая покинуть под благовидным – ну, или даже не очень – предлогом заседание этого клуба пенсионеров, возомнивших себя членами тайного общества, приняла решение остаться.

Потому что кто-то негромко, но так, что до меня донеслось, произнес:

– Ну да, это же она изготовила поддельную «Мону Лизу», которая висит в Лувре.

Информация о том, что в Лувре висит не оригинал «Моны Лизы», а копия, не была для меня новостью. Во время войны «Мону Лизу» увезли из Парижа, хранили в провинции, потом американцы вернули ее обратно в Лувр. И, по несмолкающим слухам, привезли именно что копию, забрав на правах победителей оригинал себе.

То, что это не так, было понятно любому человеку, мало-мальски знакомому с историей шедевра Леонардо и, в особенности, его искусствоведческого изучения, потому что «Мона Лиза» после войны и эвакуации была однозначно та же самая «Мона Лиза», что и до.

И это было многократно, независимо друга от друга, документально доказано, а подозревать всемирный заговор, где все доказательства подделаны, уже даже не точка зрения, а психиатрический диагноз.

Крайне неутешительный.

Но это история после войны, а вот до…

До войны, еще даже не до Второй мировой, а Первой, в далеком 1911 году «Мона Лиза» была украдена из Лувра простым итальянским рабочим и всплыла только два года спустя, и то случайно.

И вот в отношении этой кражи существует масса альтернативных версий. Что не простой патриот-итальянец, желавший вернуть шедевр Леонардо в Италию, ее похитил, а кто-то иной, хотя он за это даже срок получил, правда, небольшой, и потом до конца жизни гордился своим поступком, не оставляя сомнений в том, что все это исключительно его идея.

И пусть он и вынес ее из Лувра, но по чьему-то заданию. И, вообще, не он вынес, а ему заплатили, дабы он взял вину на себя, подставился, позволив «отыскать» наконец «Мону Лизу» во Флоренции, в чемодане, под кроватью его дешевого номера в третьеразрядном отеле.

Только отыскали там и вернули в Париж, предварительно провезя с триумфом по всей Италии, уже не подлинник, а находившуюся в чемодане под кроватью в дешевом номере флорентийского отеля копию.

А подлинник попал в Америку. Осел в Европе. До сих пор находится в Париже, но не в Лувре.

Или был уничтожен во время войны – что Первой мировой, что Второй. Или попал по случайности на блошиный рынок и, будучи проданным за гроши, кочует из гостиной в гостиную.

И так далее и тому подобное.

Ну, то что на блошином рынке или, во всяком случае, в далеко не самом шикарном антикварном салоне можно наткнуться на «Мону Лизу», пусть и не оригинал, а копию одного из леонардесков, которая тоже стоит миллионы, я буквально несколько часов назад убедилась на собственном примере.

Члены Лиги Леонардо наверняка бы наперегонки да вприпрыжку помчались, несмотря на свои хвори, возраст и лишний вес, прямо с заседания в салон к Барбаре, дабы, разбив витрину, всем скопом пролезть туда и завладеть «Моной Лизой».

Хотя бы и копией, однако исполненной одним из учеников, возможно любимым, столь почитаемого ими Мастера.

В жизни, как я убедилась несколько часов назад, нельзя предсказать буквально ничего: и сложнее всего то, что произойдет пять минут спустя.

Знала бы я, что произойдет со мной через пять минут, я бы, может быть, все же покинула заседание этой смехотворной Лиги Леонардо.

Хотя нет, осталась бы!

– Это она изготовила? Разве не американцы потом в 45-м подменили? – переспросил кто-то, а обладатель сочного баса снисходительно пояснил:

– Америкашки, не исключено, и подменили, потому что по Европе тогда рыскала специальная команда, якобы отыскивавшая стыренные нацистами шедевры и действительно их отыскивавшая, но не для того, чтобы вернуть в разграбленные музеи, а увезти с собой, подсунув музеям копии. Но если и подменили, то у них в Америке у какого-нибудь миллиардера висит далеко не подлинник «Моны Лизы», а та самая копия, на которую она подменена еще до Первой мировой. И да, эту копию изготовила Лиза Ф.! Художница она была так себе, а вот копиистка – гениальная!

Говорил он это так уверенно и в то же время так небрежно, что я поверила ему, потому что убедилась: он и сам верит.

А что, если это правда?

– Но где тогда оригинал? – закричал кто-то, а сосед толкнул его в бок.

– Ну, эту историю он уже сто раз нам рассказывал. Не помнишь, что ли?

Может, и рассказывал, но она все равно всех завораживала. Как мысль о том, что в Лувре висит копия «Моны Лизы», не исключено даже, копия копии. Хотя не эта мысль, естественно, а мысль о том, что где-то на белом свете, быть может у нас под носом, имеется подлинник «Моны Лизы».

Только протяни руку – и забери себе.

Я бы забрала.

– Спрятала, – произнес сочный бас. – Потому что то ли сама у того, для кого копию делала, украла, то ли чего-то иного боялась. Где именно спрятала, зашифровала, а шифр – в этих самых открытках. Причем в тех, которые помечены инициалами «ML», понятно что обозначающими, и сопровождающим текстом на итальянском. А чтобы запутать всех, нарисовала еще и другие, без инициалов и шифра, ведущего к тайнику с «Моной Лизой», не содержащие. Только это не каждый знает…

Я поняла, что пора уходить. Ну да, точно, Дэн Браун для пенсионеров! Делать какой-то копиистке нечего, пусть и написавшей копию «Моны Лизы», пусть и заполучившей каким-то непостижимым образом подлинник, как прятать его и, рисуя какие-то там открытки, нашпиговывать их ключами и шифрами, указывающими дорогу к тайнику.

Да, для пенсионеров и детсадовцев!

Кто-то язвительно заметил:

– Ну да, у тебя же все были без заветных инициалов, а ты все время охотился за теми, что с инициалами. Так что, не нашел пока украденную из Лувра «Мону Лизу»?

Все издевательски захихикали, а сочный бас спокойно произнес:

– Ну не было с инициалами, а вот совсем недавно появились. А что, думаете, если бы я «Мону Лизу» нашел, то поставил бы вас в известность? Нет, продолжил бы, внутренне хохоча, принимать участие в заседаниях вашей дурацкой Лиги Лодырей и Лузеров!

– Попрошу, брат Леонардо, без оскорблений в адрес нашей Лиги! – заявил в раздражении председатель, по тону крайне недовольный, что сочный бас перехватил у него пальму первенства и завладел всеобщим вниманием. – И, вообще, мы сильно уклонились от повестки!

– По вашей вине, брат Леонардо! – парировал сочный бас. – Вас и вашей дурацкой Лиги Лодырей и Лузеров!

Председатель, выпрямившись, заявил:

– Брат Леонардо, ты, пренебрегая моими словами, повторно оскорбляешь Лигу, а тем самым всех нас. Это грозит тебе немедленным исключением из ее рядов, ведь членством в ней ты, как я уже давно подметил, явно тяготишься и всех нас презираешь.

Похоже, у стариков были давние счеты. Пора уходить, но момент уж слишком неподходящий.

– Ну отчего же именно я? – Обладатель сочного баса, тоже поднимаясь, быстрым жестом снял носатую маску – я увидела физиономию несколько обрюзгшего, но все еще красивого пожилого мужчины.

– Это запрещено статутами! – завизжал председатель. – Ты автоматически немедленно теряешь членство…

Снявший маску швырнул ее на стол и заявил:

– Я его вам дарю – как и этот маскарадный наряд. Потому что у меня, как я уже сказал, с недавних пор имеется открытка Лизы Ф. с инициалами и текстом. Она укажет мне путь к «Моне Лизе», а не вам, дурачье!

С этими словами он сбросил плащ, оставшись в костюме, из кармана которого извлек что-то небольшое, прямоугольное и цветное.

– Что так уставились? По вашим идиотским статутам я был бы обязан поделиться с вами информацией относительно шедевров Мастера, но вот ведь незадача – я сам вышел из вашей Лиги Лодырей и Лузеров!

Это вульгарное выражение явно пришлось ему по душе.

Председатель же завизжал:

– Интересно, каким это образом ты заполучил открытку Лизы Ф., да еще с инициалами, если обладателем их всех был покойный Клод? Скажи-ка, брат Леонардо, а не имеешь ли ты отношения к его кончине и не подослал ли ты к нему эту рыжеволосую русскую, чтобы она его ограбила, убила и приволокла тебе эти жалкие открытки? Которые никуда и никогда не приведут, потому что все это полнейшая ерунда!

Обладатель сочного баса, помахав открыткой перед носом оторопевших соседей по столу, заявил:

– Думай, что хочешь, брат. Или, может быть, сестра?

Собравшиеся загалдели, и я приняла решение: сейчас или никогда! Если подняться и просто уйти, словно тяготясь малоприятной сценой внутренних разборок, то никто не сочтет такое поведение странным.

– Оскорбление председателя! Это должно повлечь за собой санкции! – раздались голоса, а обладатель сочного баса, спрятав открытку от одного из членов Лиги Леонардо (или, быть может, все-таки Лодырей и Лузеров?), который с горящими глазами протягивал к ней свои подагрические руки, обогнул стол и направился к выходу.

– Ты не смеешь покидать заседание без разрешения на то председателя, а я его тебе не давал! – закричал председатель, явно не зная, что предпринять, а бунтовщик засмеялся:

– Ну, так я же вышел из ваших рядов, так что ваши статуты для меня ровным счетом ничего не значат!

Председатель буквально завопил:

– Ты не можешь в одностороннем порядке сложить полномочия, по статутам это должно быть подтверждено Лигой, а это еще места не имело. Так что ты по-прежнему подчиняешься моим приказаниям!

Ну да, стать членом секты, хоть самой идиотской, хоть Лодырей и Лузеров, легко, а вот покинуть ее, похоже, крайне сложно.

Бунтовщик, безрезультатно пытаясь открыть дверь при помощи своего перстня, в раздражении заявил:

– Ты что, заблокировал дверь? Открывай немедленно!

Председатель же, явно чувствуя перевес на своей стороне, ответил:

– Сначала ты отдашь нам открытку Лизы Ф. Таковы статуты, ты не имеешь права утаивать от нас свои приобретения!

Обладатель сочного баса ткнул в мою сторону:

– Шахрияр все время этим занимается, но вас это никогда не волновало. Ну конечно, он ведь ужасно богат, а я всего лишь состоятелен. Шахрияр, скажи, так когда ты занесешь нам кодекс?

Я замерла, сочтя, что молчать в данной ситуации лучше всего.

И правильно сделала, потому что председатель заявил:

– Так как ты по-прежнему наш брат, то отдавай открытку!

Бунтарь, ударив по заблокированной двери, крикнул:

– Никакой я вам не брат, сестра! Ладно, мой выход из ваших рядов не принимаете, однако ты ведь только что сам меня выбросил из Лиги. И все это слышали. Право такое у тебя как у председателя имеется, так что я свободен. Открывай дверь, идиот!

Он стал бить в запертую дверь кулаком, а председатель, вытащив из-под плаща пистолет с черной рукояткой, провозгласил:

– Ты никуда не уйдешь до тех пор, пока не продемонстрируешь нам свое приобретение!

Бунтарь, помахав открыткой издалека, заявил:

– Доволен? Могу теперь идти?

Он снова стал тарабанить в дверь, а председатель навел на него пистолет.

– Предупреждаю, прекрати этот бедлам. Иначе…

– Что иначе? – послышался голос его оппонента. – Выстрелишь? Да ты трус, каких поискать. Кто-нибудь поможет мне разнести эту чертову дверь? Или вы все такие же трусы?

Сначала один, а потом другие члены Лиги, сняв маски и сбросив плащи, присоединились к отщепенцу. Похоже, на моих глазах происходила домашняя революция.

Председатель, руки которого начали дрожать, завизжал:

– Всем вернуться на свои места…

– Иначе что? – выступил вперед обладатель сочного баса. – Ты видишь, Лига перестала существовать, потому что она, согласно выдуманным тобой же статутам, должна включать тринадцать членов. Теперь, после того, как мы объявили о своем выходе, их всего десять…

«Девять», – мысленно поправила я. С учетом кончины месье Шахрияра всего лишь девять.

– Значит, – ликующе подвел он итог, – кворума нет и не предвидится, ведь принимать новых членов должны как минимум двенадцать человек, а их нет и не будет. Никогда теперь не будет. И это, согласно статутам, означает одно, и это ты, сестра, как председатель должен знать назубок: если кворума нет на трех заседаниях подряд, то Лига считается распущенной. Вот что вас всех ожидает, идиоты!

Грянул выстрел, причем так неожиданно, что я, как и все прочие, подскочила от ужаса. А потом, практически сразу же, второй.

Бунтарь, схватившись за живот, стал оседать на пол, его подхватил один из его единомышленников. Председатель же, бросив на стол пистолет, запричитал:

– Я не хотел в него попасть. И, вообще, это случайно вышло. Я не знал, что он заряжен.

Ну, типичные отмазки трусливого убийцы. Хотя, если он желавшего уничтожить Лигу субъекта только ранил, то и не убийца.

Но все равно трусливый.

Возникла вселенская паника. Одни бросились к уже лежавшему на полу и хрипевшему, пуская кровавую пену на губах, бунтарю, другие пытались привести в чувство председателя, с которого кто-то стащил носатую маску, и я увидела физиономию растерянного, до смерти перепуганного старика с седой бородой и лысым черепом.

Другие же вопили, причитали, совещались, кого стоит сначала оповестить, полицию или врачей.

Нашелся и умник, который наконец-то разблокировал дверь и первым выскочил из зала заседания. Я, осмотревшись и поняв, что делать мне здесь больше нечего, никем не задерживаемая, вышла прочь.

И, уже переступив порог, почувствовала, как на что-то наступила. Присмотревшись, я поняла – это та самая открытка, которой размахивал теперь уже раненый бунтарь и которая, выпав из его руки, приземлилась у двери, чего, по всей видимости, никто по причине всеобщей паники не заметил.

Коридор так и манил меня, и я, услышав, как тот, кто вышел первым, громко диктует в мобильный адрес, видимо связавшись с полицией или медиками или и с теми, и с другими, поняла: уходить надо прямо сейчас, потому что оставаться на месте очередного преступления опасно.

Хотя бы потому, что полиция явно положит конец активности Лиги Леонардо (или все же Лодырей и Лузеров?), заставит всех присутствующих снять маски и показать документы.

А вот этого делать я совсем не хотела.

Снова взглянув на лежавшую под ногой открытку, я быстро нагнулась, подняла ее и сунула под плащ, от которого следовало избавиться при первой удобной возможности.

Как, впрочем, и от носатой маски с треуголкой.

Я быстро зашагала по коридору к выходу, уже приняв решение: была не была, но надо попробовать. Тем более что – прямо как в романе приснопамятного Дэна Брауна – у меня в руках оказался первый ключ, и это при том, что я за ним совершенно не охотилась и, более того, не имела до сегодняшнего дня, вернее, ночи представления обо всех этих открытках.

В отличие от всех этих леонардистов.

Без малейшего труда разблокировав входную дверь при помощи рубинового перстня месье Шахрияра, я скользнула в ночь и на ходу стянула с себя плащ, треуголку и маску, крепко держа в руке открытку этой самой Лизы Ф.

Той самой, которая якобы была причастна к подмене самой знаменитой картины в мире больше ста лет назад.

Интересная, наверное, была особа: я бы не прочь с ней познакомиться. Жаль, что она уже век или около того мертва.

Свернув маскарадный наряд в большой ком и не без труда засунув его в сточное отверстие под бордюром, я взглянула на открытку.

Что же, мой визит на заседание этой смехотворной Лиги Леонардо (или кого бы там ни было) не прошел даром.

Я – в лучших традициях Дэна Брауна – обрела ключ, который мог меня никуда не привести, а мог сделать обладательницей самого известного и дорогого шедевра мира искусств.

И я приняла решение.

Отыскать подлинник «Моны Лизы».

– Женщины ровным счетом ничего не понимают в искусстве, – раздался глубокий мужской голос.

Лиза, стоявшая около стены, на которой висели три ее работы, обернулась и заметила статного светловолосого красавца с надменным выражением лица. Причем, судя по тому, как пристально он смотрел на нее своими серыми глазами, при этом говоря с низеньким бородатым толстяком, эта реплика предназначалась именно ей.

Лиза, тряхнув головой с короткой, в суфражистском стиле, стрижкой, бросила на него насмешливый взгляд и громко ответила:

– Месье, вы действительно так считаете?

Блондин, которого она и раньше видела здесь, на Монмартре, в пристанище бедных, неизвестных, но подающих надежды и крайне честолюбивых молодых (и не очень) художников Бато-Луавр, но не знала, как его зовут, усвоив, что он отпрыск крайне богатого семейства, видимо, из разряда маменькиных сынков, которые, не будучи наделенными талантами, не придумали ничего лучше, чем проматывать родительские миллионы, вообразив себя знатоками искусств, прервал беседу с бородачом и ответил:

– Увы, да, мадемуазель. Понимаю, вам как женщине горько слышать такое, однако вы и ваши соплеменницы не только ничего не понимаете в искусстве, но и не можете творить. В отличие от нас, мужчин!

И он махнул рукой на другую стену, где во время сегодняшней выставки выставлялись работы молодых художников. Конечно, все они, как и обитатели Бато-Луавр, были мужчинами. Женщины там тоже появлялись и даже жили, только это были дамочки особого рода, наподобие размалеванных, хохочущих кокоток или тихих, покорных «синих чулок», которые, восторгаясь талантами своего нервного любовника, были готовы положить все, даже собственное счастье, на алтарь мужского благополучия.

– Не понимаем? Не можем творить? Значит, вы ни при каких обстоятельствах не измените своего мнения? – спросила иронично Лиза, и блондин, явно недовольный ее иронией, заявил:

– Мадемуазель, вам придется смириться с непреложным фактом эволюции. Природа одарила художественными талантами нас, мужчин, а вам, женщинам, вверила заботиться об очаге, детях и хозяйстве. Разве вы не читали Дарвина?

– Приходилось, – подтвердила Лиза, видя, как вытянулось лицо блондина, явно желавшего ее прилюдно унизить. – Какую именно его работу вы имеете в виду? Ни в «Происхождении видов», ни в «Происхождении человека и половом отборе», ни в «Выражении эмоций у человека и животных» ничего такого и в помине нет. Вы ничего не путаете, вы точно цитируете Дарвина? А не, к примеру, одного из ваших странных знакомых-философов, которые мнят себя новыми сенеками, гегелями да карлами марксами, а сами грызут червивые сухари и обитают на мансарде с крысами. Не так ли, месье?

Она обратилась к низенькому бородачу, типу совершенно безвредному, который, однако, на свою беду вел беседу с блондином. Бородач по-девичьи зарделся.

– Значит, у кого-то другого читал! Это же не отменяет правильности этих взглядов, – прервал ее в раздражении блондин. – Не все ли равно?

– Нет, не все, – заявила девушка и громко произнесла: – Гертруда, Гертруда! Не могла бы ты разрешить наш спор?

Взгляды всех присутствующих обратились в их сторону, и невысокая, коротко подстриженная дама, курившая сигарету, прервав свою беседу с группой поэтов, подошла к ней.

– Вы ведь знакомы? – произнесла Лиза, улыбаясь блондину, глаза которого лихорадочно метались. – Гертруда Стайн…

Гертруда, которая была хорошей приятельницей отца Лизы, протянула блондину руку с коротко остриженными ногтями и произнесла:

– У нас в Америке такие экивоки не приняты. И не вздумайте поцеловать мою лапу! Так что случилось, крошка?

Блондин буквально на глазах съеживался, а Лиза весело продолжила:

– Помоги нам разрешить спор, ты же любишь подобные философские дебаты. Месье вот утверждает… Впрочем, пусть он сам поведает свои воззрения!

Она посмотрела на блондина, а тот, растерявшись, явно не знал, что сказать. Еще бы, американка Гертруда Стайн, отпрыск богатого заокеанского семейства, выбравшая местом своего жительства Париж и державшая известный салон на улице Флерус, где собиралась французская, и не только, богема, по праву считалась самой могущественной дамой парижского мира искусств.

– Что молчите, месье? – произнесла Гертруда, продолжая курить. – Малышка Лиззи такая боевая, палец ей в рот не клади. Вся в своего отца, теоретика революционной теории Илью Герасимовича Флорянского. Что, вы никогда не слышали о месье Флорянском, который еще два с лишним десятилетия назад был вынужден покинуть свою русскую родину и переселиться сначала в Вену, потом в Цюрих и, наконец, в Париж, работая над триумфом пролетариата во всем мире?

Блондин явно не слышал, а Гертруда, докурив, положила окурок в услужливо протянутую кем-то пепельницу и закурила новую сигарету от не менее услужливо поданной кем-то зажженной спички.

– Ну, месье, нельзя же так! Хотя постойте, я же вас знаю! Вы – младший сын Шарлотты Моргенштерн, ведь так? Ну да, конечно, вы же – маленький Клод, не так ли? Тот самый, который когда-то в вашем особняке на Пятой авеню описался у меня на руках…

На блондина, с которого давно слетела вся спесь, было жалко смотреть.

– Месье, вообще-то вы и есть типичный образ врага для отца малышки Лиззи. Для него ничего, кроме революции, не существует. Революции – и своей красавицы дочери, которая, и это не во-вторых, а во-первых, большая умница и обладательница несравненного таланта.

Блондин сник, смотря в пол и явно желая сквозь него провалиться.

– Ах, ну вы же позвали меня, чтобы разрешить ваш спор? Так арбитром в каком деле я должна выступать?

Сын Шарлотты выдавил из себя:

– Нет, это было недоразумение, мадам…

– Недоразумение? – спросила пораженная Лиза. – Но, месье, ваши слова звучали так уверенно, так однозначно…

Тут раздались громкие голоса, и в Бато-Луавр ввалилась большая группа молодых людей.

– Ах, Пабло пришел! Мне надо с ним переговорить, хотела купить одну из его последних работ, – произнесла Гертруда Стайн, имея в виду одного из самых харизматичных молодых художников, испанца Пабло Пикассо.

И, погрозив на прощанье блондину Клоду, назидательно сказала, своей репликой давая ему понять, что вполне уловила сказанное им Лизе:

– Поверьте мне, таланта нет не только у многих женщин, что правда, и к этой категории я отношу и себя, но и у множества мужчин. В особенности если к их услугам бездонный родительский кошелек. Так что поразмыслите над этим на досуге, малыш Клод! Кстати, загляните как-нибудь ко мне на суаре. Только обещайте, что больше не описаетесь у меня на руках!

И отплыла прочь, встречая новых гостей.

Несмотря на имевшую место конфронтацию, блондин Клод Моргенштерн чем-то запал Лизе в душу. Она даже хотела в качестве жеста примирения предложить ему выкурить вместе сигарету после вернисажа, однако тут появился Пабло, а вместе с ним вся его свита, и Лиза потеряла Клода из виду. А когда через какое-то время, заметив низенького бородатого философа, она осведомилась у него, где же его друг, тот, уже порядком под мухой, ответил:

– У него назначено свидание, вот он и ушел.

Лиза неприязненно подумала, что у этого красавца и богача наверняка масса подружек, в основном таких же, как те особы, которые заполняли помещение хохотом, визгом и запахом дешевых духов.

Несмотря на то что во время вернисажа гости уделяли картинам Лизы повышенное внимание (еще бы, женщина-художник, да к тому же творившая в новом, столь необычном стиле кубизма), никто не захотел купить ни одной из ее работ.

А вот у коллег-мужчин дела шли намного лучше: хоть их обхаживали меньше, однако у многих большинство полотен, а то и все, были к концу вернисажа проданы.

Лиза никак не могла отделаться от ощущения, что точку зрения, которой придерживался надменный блондин Клод, разделяли и все прочие мужчины, не богатые наследники, а бедные художники.

И все они были уверены: место Лизы – на кухне, в кафе или в их постели (вероятно, и там, и там, и там), но никак не у мольберта. А если на вернисаже – то в качестве сопровождения мужчин-гениев, мужчин-философов, мужчин-мыслителей, а никак не в роли независимой художницы.

Увы, но даже ее собственный отец был таким и, мечтая о всемирной пролетарской революции, которую идейно готовил, трудясь над очередным томом своей теории, как-то заявил ей, сам не поняв, что сказал: дочери лучше сходить в лавку к зеленщику, а потом к бакалейщику вместо того, чтобы тратить время на пустяки.

Он имел в виду ее работу за мольбертом.

Когда Париж уже давно накрыла летняя ночь, вернисаж наконец завершился и последние посетители удалились (Пабло и его свита давно уже укатили на таксомоторах прочь), устроитель выставки, потирая руки, подлетел к Лизе и, улыбаясь, произнес:

– Отличная сделка, просто отличная!

Лиза, скрывая разочарование, ответила:

– Мне жаль, но мои работы особой прибыли не принесли…

Устроитель вернисажа заявил:

– Все работы проданы, все – до единой! Причем знаешь, за какую сумму?

Он назвал, а у Лизы перехватило дыхание.

– И кто купил? – поинтересовалась она.

– Сделка была заключена анонимно, через нотариуса! Я сначала решил, что это очередная хохма Пабло, он любит подобные шуточки, но когда нотариус вручил мне саквояж, полный банковских билетов, я чуть с ума не сошел. Причем тебе было запрещено говорить до окончания вернисажа, иначе сделка расторгается. Ну, теперь-то все позади, и я могу сказать!

Лиза ничего не понимала. Однако, заметив в кресле изможденную Гертруду с бокалом белого вина и неизменной сигаретой, подошла к ней и заметила:

– Благодарю, что ты решила морально поддержать меня, видимо, ты действовала еще и по причине, как бы выразился в своих трудах мой отец, гендерного равноправия, хотя он сам, великий демократ, считает это абсолютной блажью, но, право же, покупать мои работы из жалости и сострадания не было нужды!

Гертруда, попивая вино, вытаращилась на нее.

– Малышка, о чем это ты? Поверь, я люблю и твоего отца, и тебя, но никогда бы не стала покупать работы, если бы не была уверена в таланте творца. А ты, извини, наделена талантом, однако не самым большим. При мужиках я бы этого никогда не сказала, но с глазу на глаз, дорогая, – прими это как должное.

Лиза, знавшая, что Гертруда обычно не ходит вокруг да около и без сантиментов высказывает свое мнение, пусть и нелестное, поняла: та не вела двойную игру и не имела к покупке ее картин ни малейшего отношения.

Но кто же тогда?

– Значит, ты в самом деле считаешь… – сказала она, тяжело вздыхая, а Гертруда, указав рукой, в которой был зажат уже пустой бокал, пояснила:

– Понимаешь, малышка, ты хорошо копируешь тот стиль, который изобрел Пабло и назвал кубизмом. Но в этом-то и суть: ты хорошо копируешь, как копировала раньше классические образцы, но на свое у тебя таланта нет. Уж извини. Конечно, не у всех такой талант, как у Пабло, далеко не у всех, но задайся вопросом: хочешь ли ты быть одной из третьего или даже пятого ряда?

Чувствуя, что слезы наворачиваются у нее на глаза, Лиза попыталась сдержать чувства. Гертруда, неловко поднявшись из кресла, сказала:

– Не обижайся, ты же знаешь, что с теми, кто мне нравится, я всегда честна. Было бы глупо оставлять тебя в неведении.

Тут галерист притащил саквояж, набитый деньгами, и Гертруда провозгласила:

– Вот это да! И кто сегодня посетил нас настолько богатый? Значит, нашелся кто-то, кому пришлись по душе твои картины, малышка. Ну, или, быть может, ты сама! Так давай за это выпьем!

С саквояжем, полным денег, Лиза вернулась домой – они с отцом проживали в небольшой квартире сразу за Лионским вокзалом. Великий революционер-теоретик, как водится, работал ночью, вот и сейчас из-за двери его кабинета пробивался свет, но Лиза знала, что отца в часы работы над его очередным опусом тревожить строго запрещено.

Поставив саквояж на стол, девушка прошла в свою комнату, заставленную картинами, и уставилась на них.

Ну да, Гертруда права, как и все остальные. Не то чтобы она вообще без таланта, ситуация еще хуже: талант у нее есть, но всего капелька. Как будто кто-то всемогущественный приоткрыл ей дверь в страну чудес, и она смогла увидеть то, что поражает воображение и сводит с ума, однако путь туда ей заказан – ключ от двери в страну чудес у кого-то другого.

Она и сама чувствовала это, но пыталась убедить себя в том, что все негативные отзывы – это происки завистников. Что если к ней и относятся пренебрежительно, то только потому, что она женщина. И стоит только захотеть и приложить все усилия, она обязательно добьется успеха.

Ну да, добилась, судя по забитому деньгами саквояжу. Только это был не тот успех, о котором она мечтала и к которому стремилась.

Притом она знала, кто скупил все ее картины, и от этого становилось только горше.

Взяв с кухни нож, девушка вернулась к себе в комнату и всадила его в свою картину, а потом разрезала ее крест-накрест. А затем принялась за вторую…

Она уничтожила почти все работы, кидая трупы своих картин штабелем на пол, когда отец, встревоженный шумом посреди ночи, вышел из кабинета, облаченный, как всегда, в стеганый засаленный халат, и оторопело заявил:

– Лизонька, что ты, скажи на милость, делаешь?

Девушка, швырнув очередную картину на груду прочих, сказала:

– Папа, извини, что помешала тебе работать. Я уничтожаю посредственность. Ведь она еще хуже полной бесталанности.

С этими словами она всадила нож в одну из последних целых картин, а отец закудахтал:

– Лизонька, но ведь ты столько труда в них вложила. В конце концов, все это денег стоило! Ты бы лучше продала, нам ведь надо на что-то жить…

Отец, профессиональный революционер, давно истративший состояние своей умершей от рака много лет назад, в первые годы эмиграции, супруги, урожденной графской дочки, никогда не считал нужным отягощать свой гениальный интеллект такими профаническими проблемами, как плата за квартиру, покупка съестного и гонорары врачам, которых в силу своего возраста и мнительности посещал более чем часто.

– Папа, как ты и хотел, я забуду об этой блажи и пойду работать, – разрезая картину, заверила отца Лиза. – На курсы машинисток. Устроюсь на работу к капитану индустрии, буду неплохо зарабатывать, возможно, выскочу за него замуж и смогу обеспечивать тебя твоим любимым бразильским кофе с круассанами и пармской ветчиной, столь необходимой для работы твоего феноменального мозга на благое дело всемирной революции.

Отца Лиза любила, даже очень, хотя понимала, что в быту он крайне эгоистичный и неопрятный человек.

Но, в отличие от нее, у отца был дар – пусть революционный – строчить все эти многотомные теоретические основы бунта пролетариата, на которые молилась интеллигенция по всему миру. Хотя денег сии занятия литературой не приносили, а, наоборот, только доставляли хлопоты с полицией и тайными службами.

А вот у нее, в отличие от отца, дара не было. И ей не оставалось ничего иного, как смириться.

– Ну, несмотря на то, что подобных субъектов в прекрасном мире революционного будущего не будет, я, так и быть, Лизонька, скрепя сердце, дам согласие на подобный мезальянс, потому что идеалы пролетарского бунта превыше всего!

Лиза, вспарывая последнюю картину (целых больше не осталось, за исключением тех, которые были куплены на вернисаже), с угрюмой веселостью заметила:

– Конечно, превыше всего, папа! Но ты уверен, что для их достижения надо пить обязательно бразильский кофе с круассанами и питаться каждый день только пармской ветчиной?

Сарказма отец, абсолютно лишенный чувства юмора, не понимал, а только смешно заморгал и заявил:

– Но что плохого в бразильском кофе с круассанами и пармской ветчине, Лизонька? В прекрасном мире революционного будущего так будут питаться все!

– В этом-то и ужас, папа! Ты подумал о том, что, быть может, не все любят бразильский кофе с круассанами и пармскую ветчину?

Отец заявил:

– Но, Лизонька, если ты ведешь речь о деньгах, то они у нас есть. На столе в гостиной покоится саквояж, заполненный пачками стофранковых купюр. Разве к нам заходили товарищи из России, которые привезли экспроприированные у буржуев таким путем на дело революции капиталы? После того как я на последнем съезде отмежевался от линии Ульянова-Ленина, меня от денежных потоков с родины отстранили…

Ахнув, Лиза, вспомнив про саквояж с деньгами, метнулась в столовую и, захлопнув его, отнесла к себе в комнату.

– Он вернется к тому, кому принадлежит. Мне эти деньги не нужны.

– Лизонька, но, быть может, они нужны мне? Точнее, делу нашего прекрасного революционного будущего? Откуда они у нас?

Не говорить же отцу, что это гонорар за ее картины, купленные на вернисаже понятно кем: надменным блондином Клодом.

– Папа, это чужие деньги, и тратить их мы не имеем права.

– Лизонька, ты уверена, что не имеем?..

Девушка заплакала.

На следующее утро, так и не сомкнув глаз, Лиза отправилась по тому адресу, по которому, как она узнала от устроителя вернисажа, и надлежало доставить ее картины.

Тот, кто их приобрел, обитал на авеню Клебер, недалеко от Елисейских Полей, в роскошном, похожем на свадебный торт особняке периода Наполеона Третьего.

Лиза заявилась туда в самом начале девятого, преодолев путь от дома до места назначения пешком и таща с собой весьма тяжелый саквояж, доверху заполненный деньгами.

Дверь растворил надменный лакей, который, заметив ее, брезгливо сдвинул редкие брови.

– Здесь не подают! – гаркнул он девушке в лицо, но Лиза успела вставить в дверь ногу и холодно сказала:

– Я к месье Клоду Моргенштерну.

Слуга процедил:

– Вам назначено?

– Нет. Но он меня примет.

Слуга, багровея, сообщил:

– Месье не принимает!

– Примет. А если нет, то я сяду на крыльцо и буду караулить его. Вы этого хотите?

Слуга, явно этого не хотевший, удалился, и вскоре к Лизе выплыла красивая дама средних лет, затянутая в шелка и позвякивавшая отборными жемчугами, неуловимо похожая на надменного Клода. Его мать, та самая Шарлотта, о которой вела речь Гертруда.

– Мадемуазель, мне доложили, что вы желаете видеть моего сына Клода, – произнесла дама, поднося к близоруким глазам золотую лорнетку. – Позвольте спросить, по какому поводу? Он занят и, вообще, скоро женится. И кто вы, вообще, такая?

– Это вы можете уточнить у своего сына, – парировала Лиза. – Мне нужно отдать ему то, что принадлежит ему, и забрать то, что принадлежит мне.

Дама, в изумлении смотря на нее, спросила:

– Что вы имеете в виду, дорогая моя?

Открыв саквояж, забитый деньгами, Лиза ответила:

– Мадам, вот это!

Клод появился наверху огромной лестницы через несколько минут – явно выдернутый своей матушкой, желавшей получить объяснения, из постели, о чем свидетельствовали растрепанные волосы и наспех накинутый пестрый шелковый халат.

– Вы? – произнес он, завидев у подножия лестницы Лизу. – Как вы меня нашли?

Матушка, явно не желавшая оставлять их наедине, не уходила из холла, и тогда молодой человек нервно заметил:

– Прошу вас, маман! Оставьте нас наедине. Это… это дела художественные!

Матушка, вздохнув, спрятала лорнетку и, уходя, заметила:

– Клод, сын мой, не забывайте, что у вас в следующем месяце свадьба. Думаю, ваш разговор о делах художественных не продлится более пяти минут. Потому я жду вас к завтраку в Китайской столовой!

Она исчезла, а Клод, и не думая спускаться, произнес:

– Так что вы тут делаете?

Лиза, пододвинув ногой стоявший на мраморном полу саквояж с деньгами, заметила:

– Возвращаю вам ваши деньги. А теперь верните мне мои картины!

Клод, отступая в глубь коридора, заявил:

– Не понимаю, что вы имеете в виду…

Подхватив саквояж, Лиза вбежала наверх и, швырнув его под ноги Клоду, крикнула:

– Отлично понимаете, месье! Вы купили мои картины, но я, их творец, с этим не согласна. Наша сделка расторгнута! Вот ваши деньги, чтобы никто не обвинил меня в мошенничестве – картины вам не доставят.

Клод, начиная розоветь, заявил:

– Вам что, мало? Вы знаете, сколько там?

– Знаю! Вы очень, нет, правда, очень щедры. Все дело не в том, что это мало, а в том, что много! Мне ваши деньги не нужны.

Лиза не сомневалась: этот избалованный молодец, проживавший в родительском особняке в фешенебельном округе Парижа, приобрел ее картины не потому, что они ему так понравились (она ведь своими ушами слышала, как уничижительно он отзывался о женщинах в искусстве), а с совершенно иными целями.

Чтобы купить ее саму – ее тело.

Оправившись от шока, Клод заметил:

– Первый раз вижу, чтобы продавец жаловался на слишком большую сумму от покупателя. И, вообще, это мое дело решать, сколько я хочу дать за ваши картины.

– А мое – принимать ваше предложение или нет! – сказала Лиза и вдруг поняла, что, споря, они вдруг оказались на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга.

Клод осклабился:

– Наверняка ваш отец-революционер, о котором я навел справки, запретил вам брать буржуазные деньги.

– Оставьте моего отца-революционера в покое! Я же не склоняю вашего отца, месье!

Лицо того исказилось, и он промолвил:

– Он умер около двух лет назад. Сел завтракать, поднес ко рту чашку кофе – и повалился мертвый. Апоплексический удар и мгновенная смерть…

Лиза смягчила тон, стараясь загладить неловкость:

– Извините, я не знала о вашем отце…

Клод, усмехнувшись, ответил:

– Зато я знаю о вашем почти все, что тоже прошу извинить. Но если не он заставил вас, то почему? Вы же вчера произнесли такую пылкую речь и так, надо признать, элегантно поставили меня на место, что я не мог поступить иначе, кроме как купить ваши картины…

Лиза вздохнула и, указывая на саквояж, произнесла:

– Ну да, сжалились!

– О нет! Вы поняли меня превратно! Я…

Она прервала его:

– Ну, пусть вдохновились и восхитились, это тоже не лучше. Но ведь не моими работами, а мной самой, ведь так, месье?

Клод снова порозовел.

– Ну, вы, как творческая личность, понимаете, что отделить творца от его творения невозможно…

Подумав о знакомых художниках, которые вели себя как последние свиньи и законченные мерзавцы, но при этом создавали воистину гениальные новаторские произведения, Лиза заявила:

– Очень даже возможно. Так мои картины вам не понравились?

Клод замялся:

– Как вам сказать… Я не большой специалист по искусству…

– Скажите, как есть! Пусть и не большой, но даже вы сумели распознать, что ничего особого они из себя не представляют, ведь так?

Возникла пауза, и Лиза добавила:

– А если так, то зачем вы их купили? Решили, что вам так легче будет завоевать меня? Мсье, вы – скот!

С этими словами Лиза подхватила саквояж, раскрыла его и, достав пачку купюр, швырнула их Клоду в лицо.

– Мадемуазель, вы не так меня поняли…

– Я все поняла именно так, месье! Богатый наследник, которому перед скорой свадьбой нужна короткая, ни к чему не обязывающая интрижка. Подумайте о нервах вашей матушки!

– Не смейте упоминать мою матушку!

– Ну, и вы тогда не смейте упоминать моего отца! Вот вам!

Лиза принялась швырять в молодого человека пачками денег, а тот, осыпаемый купюрами, попытался вырвать саквояж из ее рук.

– Вы делаете мне больно, месье!

– Мадемуазель, вы делаете мне еще больнее!

– Отпустите немедленно!

– Нет, вы отпустите!

Они боролись у перил лестницы, таща саквояж каждый в свою сторону, а шокированный слуга и изумленная матушка, стоявшие внизу, в холле, наблюдали за этой сценкой.

И вдруг саквояж, выскользнув из их рук, перевалился через перила и, рассыпаясь банковским конфетти, бухнулся вниз, в то время как стофранковые билеты, плавно планируя на мраморный пол холла, все оседали и оседали, подобные драгоценному снегопаду.

Лиза замерла от ужаса, потому что не сомневалась: пребывания в полиции ей не миновать. А с учетом того, что на ее отца-революционера у властей и так имелся большой зуб, все это могло окончиться очень плохо.

Тут Клод, воспользовавшийся всеобщим замешательством, привлек к себе девушку и поцеловал ее.

Мгновение, всего одно, но какое сладкое, Лиза не сопротивлялась. А потом, отвесив богатому молодому нахалу пощечину, вторую за пять минут, сбежала по лестнице, не остановилась, когда с нее слетела шляпка, и, минуя превратившихся в соляные столпы слугу и мадам, выбежала прочь из особняка.

Клод, потирая горевшую щеку со странной мечтательной улыбкой, спустился по лестнице, поцеловал матушку и велел слуге:

– Мишель, уберите этот беспорядок. Что-то я проголодался.

А потом, заметив лежавшую на первой ступеньке лестницы шляпку Лизы, поднял ее и расхохотался:

– Ну, пусть не туфелька, а шляпка, но почти как у Шарля Перро!

Снова они увиделись примерно неделю спустя, когда Лиза, успокоившись и убедившись, что полиция за ней приходить не намерена и требовать объяснений за устроенный дебош не собирается, уже подыскала себе новую работу, пусть и не ту, о которой мечтала: продавщицы в писчебумажной лавке. Конечно, не машинистка в бюро индустриального магната, но с чего-то же надо начинать.

Когда дверь лавки распахнулась и Лиза, услышав звякнувший колокольчик, заметила появившегося на пороге Клода в модном полосатом костюме и канотье, то сначала решила вспылить, но, понимая, что за этим последует немедленное увольнение, произнесла ровным тоном:

– Добрый день, месье. Сейчас я позову хозяина, он поможет вам выбрать…

Клод, вертя в руках ее шляпку, не без смущения заметил:

– Добрый день, мадемуазель. Прошу прощения, что тревожу вас во время рабочего дня, но решил, что это лучше, чем заносить вам домой…

– Могли бы отослать! – отрезала девушка и резким жестом забрала у Клода шляпку. – Премного вам благодарна!

И почему, собственно, она так на него сердита – он ведь занес ее шляпку, которую она потеряла. А до этого купил все ее картины (те, которые она вернула себе и, подобно прочим, уничтожила).

Ну да, он ведь поцеловал ее без спроса. Но разве она была так уж против?

Все эти мысли пронеслись у нее в голове, пока Лиза держала в руках шляпку, не зная, что сказать.

Похоже, и Клод не знал.

Появился хозяин, который, заметив явно состоятельного клиента, рассыпался в комплиментах. Клод, воспряв к жизни, заказал кучу всего, а Лиза понимала: все это он делал исключительно ради нее.

Или, вернее, чтобы завоевать ее расположение, как будто ее интересовало увеличение выручки хозяина писчебумажной лавки.

Наверное, интересовало, иначе отец не сможет получать каждый день свой бразильский кофе с круассанами и пармскую ветчину.

– Что-то еще, месье? – произнес заискивающе хозяин, а Клод промолвил, кивая на новых посетителей:

– Думаю, вам стоит о них позаботиться. А меня проконсультирует ваша продавщица…

Хозяин ретировался, оставив их наедине, и Клод произнес не без гордости:

– А давайте, мадемуазель, я буду приходить к вам раз в неделю или даже чаще, скупать на ту сумму, которая сделает вашего хозяина счастливым, и он начнет вам больше платить.

Ну да, и она сможет купить для отца еще больше бразильского кофе, круассанов и пармской ветчины, без которых работа над теорией всемирной пролетарской революции поистине невозможна.

– Благодарю, но обойдусь без этого! – ответила сухо девушка. – А теперь прошу извинить меня, месье, пришли другие клиенты!

Несолоно хлебавши, Клоду пришлось ретироваться, однако он оказался упорным малым: день за днем он появлялся в писчебумажной лавке, каждый раз скупая товар на большие суммы. Хозяин, сначала устроивший Лизе головомойку, заявив, что не потерпит, чтобы ее любовник появлялся в его магазине, после третьего раза переменил свое мнение и радостно, с поклонами чуть ли не до земли, встречал молодого человека, который каждый раз хотел, чтобы обслуживала его Лиза.

Девушка, вначале ужасно сердившаяся, постепенно привыкла к визитам Клода, а когда однажды он не появился в течение четырех дней подряд, даже испытала тревогу.

Неужели с ним что-то случилось? И вдруг с тоской поняла: подумав, что так и не сумеет добиться у нее успеха, Клод принял решение больше не появляться.

Вольному воля. Зато хозяин, сделавший у поставщика большой заказ в надежде на то, что все будет скуплено Клодом, принялся нещадно костерить Лизу, упрекая в том, что она разоряет его.

– Месье, я вас обогатила, и вам это отлично известно! – парировала она. – И, вообще, требую, чтобы вы повысили мне жалованье!

Хозяин оторопел, потом принялся грозить ей увольнением, а Лиза заявила:

– Вам не придется меня увольнять, я сама от вас уйду!

И ушла бы, если бы в этот момент не брякнул колокольчик входной двери и не появился Клод. Да, это был он, но в каком состоянии – поникший, печальный, явно чем-то расстроенный.

Бросившись к нему, Лиза вдруг поняла, что его общества ей не хватало. Неужели она влюбилась в этого нахала: ведь это то, чего она так опасалась и к чему он, вне всяких сомнений, стремился.

Так влюбилась или нет?

– Вы выглядите далеко не лучшим образом, месье, – произнесла она, а Клод со вздохом ответил:

– Мой старший брат погиб на глупой дуэли. Вчера его похоронили…

Лиза окаменела, а потом прошептала соболезнования.

– Не соблаговолите ли пройтись со мной вдоль Сены, мадемуазель? – заявил он и, не дожидаясь ответа, подошел к хозяину, вынул несколько крупных купюр и положил на прилавок.

– Соберите мне два, нет, три ящика вашего самого дорогого товара. А мадемуазель пока что проконсультирует меня, вы ведь согласны?

Хозяин, конечно, согласился, а Лиза, чувствуя, что не смеет перечить, отправилась на прогулку с Клодом.

Впрочем, если это и было рандеву, то весьма печальное и унылое. Она поняла, что молодому человеку надо выговорится, и ему требовалось, чтобы его утешили.

– Мне очень жаль, что ваш брат погиб, к тому же так нелепо, – сказала она, а Клод вздохнул:

– Ужаснее всего, что теперь мне придется встать во главе дела, оставленного нашим скоропостижно скончавшимся отцом! Я-то думал, что всеми делами будет заправлять брат, а я смогу вести свободную жизнь второго сына, но не тут-то было…

Лиза не стала комментировать его фразу, из которой следовало, что более всего Клод скорбит не по своему брату, а по тому факту, что пришел конец его вольготной жизни богатого бездельника.

– Ах, ну хоть появился благовидный предлог перенести свадьбу! – заявил он со слезами на глазах.

Ну да, ведь он должен был жениться. Интересно, на ком же?

Лиза вдруг ощутила странный укол ревности в сердце.

– Матушка вбила себе в голову, что нам, богатой семье французских евреев, надо породниться с родовой аристократией. Вот и отыскала разорившегося маркиза, который согласился, чтобы одна из его дочерей вышла за меня замуж…

Говорил он это с таким отчаянием, что Лизе на мгновение сделалось его жаль.

Но только на мгновение.

– Месье, вы давно взрослый и можете воспротивиться желаниям матушки! – заявила она холодно, и Клод вдруг взял ее за руку и прошептал:

– Вы такая… другая! И такая чудесная! А знаете что, мадемуазель, – выходите за меня замуж!

Лиза, вырвав свою ладонь из ладони Клода, сердито заявила:

– Ну, знаете ли, это даже не смешно! И, вообще, мне пора обратно, потому что хозяин меня в этот раз наверняка уволит, а дома беспомощный и витающий в облаках отец, который, однако, любит деликатесы…

Они как раз проходили мимо церкви Сен-Жерве, и Клод стал ее убеждать:

– Мы зайдем прямо сейчас и обвенчаемся, мадемуазель! И тогда мне не придется жениться на дочке маркиза!

Лиза крайне холодно ответила:

– Думаете, речь всегда идет о вас и о ваших проблемах, месье? Поверьте, это далеко не так! И, вообще, я, к вашему сведению, православная, хоть ни отец, ни я в церковь не ходим. А теперь прошу извинить – мне пора!