Владелец лечебницы, специализирующейся на изучении и лечении Мёртвой Длани, загадочного заболевания, охватившего космос, умирает. Его наследники готовы на многое лишь бы присвоить лечебницу себе. Тяжесть выбора нового собственника падает на ведущего хирурга. Теперь он должен решить: расчётливая, равнодушная дочь или аморальный до мозга костей сын.

— Зажим. — Александр протянул руку и через мгновение ощутил через перчатки прохладу металла. Салфетка коснулась лба. В глазах уже рябит из-за напряжения, но руки не дрожат. Никогда не дрожали. Он сморгнул два раза. — Стимулято…

Александр не успел договорить, Даша уже аккуратно приподняла ему маску и поднесла к губам ингалятор. Он вдохнул. Стало лучше почти мгновенно.

Вот она. Мёртвая Длань. Сияет чёрной плёночкой, как море после аварии на девятьсот пятой. Нашлась малышка. Залезла почти в самый лёгочный ствол.

Александр вздохнул от облегчения. Прошло почти десять часов, как он за ней гоняется.

— Распорки. — А вот у Даши руки дрожат. Девочка впервые видит длань. — Вит…

— Ставлю.

Вит обезвреживает длань распорками. У пациентки тут же поднимается пульс, а показатели витальности снижаются, но несколько лет жизни — малая цена. Когда-нибудь они придумают что-то получше скутовых распорок. Но пока это — единственный вариант для того чтобы иметь возможность поймать длань в ловушку.

— Господи… — выдыхает Леа. — Мы её поймали.

Они все теперь могут вздохнуть с облегчением. Даже Александр с Витом, для которых работа только началась.

Его будит Даша.

— Сан Максимыч… — Мягкий запах тела почти как дома, когда мама пекла пирожки на слоёном тесте. И солнце в окне подсвечивает девятиэтажки. А Джек виляет хвостом и строит глазки — выпрашивает кусочек. — Тут к Вам начальство…

Александр протирает глаза. Кажется, он только присел, чтобы дождаться, пока Вит помоет руки, а в итоге прикорнул прямо в углу, и никто не решился его трогать кроме О’Коннела.

— Сейчас, Дашенька…

Даша суёт ему в руки стимулятор, смотрит жалостливо, как на героя подростковых грёз. Она сама выглядит не лучшим образом, но, пожалуй, не так плохо, как он сам. Молодость и здоровье позволят Даше ещё много бессонных ночей.

Александр вытягивает руку из робы и приставляет стимулятор к плечу. Короткая боль от иглы, а затем, почти сразу, силы возвращаются к нему. Так хорошо. Так он не похож на оживший труп.

О’Коннел ждёт его прямо за дверьми процедурной, и Александр на миг замирает. Потому что этот мистер О’Коннел — младший.

Александр встречал младшего О’Коннела только раз за всю карьеру на станции «Альфа», и наследнику корпорации тогда было не больше шестнадцати лет. Уже тогда он показывал все задатки для того, чтобы вырасти человеком неприятным и даже проблемным. Ходил по лечебнице, как настоящий хозяин, барчонок, препарировал всех глазами, что поначалу Александра удивило: от подростка, которого престарелый отец привёл посмотреть одно из детищ корпорации, он ожидал всемирной скуки и равнодушия, но встретил острый, не по возрасту пристальный и умный взгляд. Разумеется, двадцать лет спустя этот взгляд стал менее открытым и резал уже не совсем по живому, но прочие манеры этого человека до сих пор оставляли желать лучшего. За долгое время карьеры Александр привык к тому, что хозяева жизни ни во что не ставят простых работяг, однако Поллукс О’Коннел никогда не смел так бесцеремонно вламываться в операционную. Или будить ведущего хирурга после операции.

— Мистер О’Коннел. — Отмерев, Александр подошёл ближе и принял протянул руку. Рукопожатие было крепким, но не более того. Цефей не стал давить его, как тюбик заживляющей, или переворачивать его ладонь тыльной стороной вниз. Простое рукопожатие. Такими он обменивается с коллегами. Тревожный признак. И всё же Александр был приятно удивлён.

— Доктор Шабаев. Хорошо, что мне удалось Вас застать.

— Вы меня простите, мистер О’Коннел. — Александр вышел из кабинета и направился по коридору к лифтам. О’Коннел шёл за ним, и из-за его безупречной военной выправки он ощущал себя так, как если бы шёл под конвоем. — Но я провёл сутки на ногах. Вряд ли я буду сейчас Вам чем-то полезен.

— Доктор Шабаев. — Они остановились у лифтов и О’Коннел прикрыл панель загорелой ладонью. Глаза впились в Александра. Два гарпуна маленького охотника на маленькой лодке, что способны остановить громадного кита. — Я выкроил для Вас время, а моё время стоит очень дорого. И мне уже пришлось подождать, пока персонал соизволит разбудить вас.

Александр нахмурился.

— Послушайте… — Он выпрямил спину, хотя от усталости плечи тянуло к земле, и посмотрел на наглеца с вызовом. — Вы заявляетесь сюда. Вламываетесь в реанимационную, как к себе домой. Вы хотя бы подумали пройти очистку? Подумали о пациентке? Об этой девочке, которую мы чинили двадцать часов подряд? Я уже не говорю о тех, кто её оперировал. Мы не загнёмся от простуды, которую Вы подхватили на «Центавре», а вот она, — Александр ткнул пальцем в сторону отделения реанимации, — может не выжить. И если Вы не готовы проявить каплю уважения и подождать до завтра, то я не знаю, о чём нам с Вами можно разговаривать.

Александр не повышал голоса, но персонал, проходя, оглядывался на них, а кое-кто и задерживался ненавязчиво, однако О’Коннел и бровью не повёл. Стоял невозмутимый, как скала, только руки скрестил на груди. Наполеон Бонапарт посреди битвы.

Чёрные глаза едва заметно сужались, пока их обладателя отчитывали, словно дитя, перед всей лечебницей, но ни одна другая чёрточка на лице не дрогнула, а веки и брови расслабились, как только Александр закончил.

О’Коннел потянулся к карману по-военному скроенных брюк.

— Возьмите, доктор Шабаев, — сказал он ровным тоном, протягивая ему собственный стимулятор. Коробочка ингалятора тёмно-синего цвета с посеребрённым тиснением. Высшая категория. Микроэлементы на месяц использования стоимостью в одну необжитую звезду где-нибудь на задворках систем. Один вдох прибавит ему пару лет жизни. И выглядеть будет на пару лет моложе. Хотя полноценный сон даже такая вещь не заменит. — Мне действительно нужно с вами поговорить и как можно скорее. Возьмите. — О’Коннел взял его руку и вложил в неё стимулятор. Прилюдное признание вины.

Александр хмуро поглядел на серебристый стимулятор. На боку были выписаны инициалы. Если бы он был моложе лет на десять, решил бы, что за ним пытаются ухаживать.

Зайдя в лифт, он молча вдохнул и на мгновение прикрыл глаза. Стало куда легче. Будто бы и не было этой ночи без сна, нескольких десятков лет за плечами и аварии на Ригеле.

О’Коннел засунул возвращённый ему стимулятор обратно в карман.

В кабинете Александра с видом на звёзды — они сейчас проплывали мимо ярко-алой Мессье 82 — О’Коннел разместился в кресле для посетителей, но так уверенно, словно это был именно его кабинет.

— Что вы хотели обсудить? — сухо спросил Александр, присаживаясь за стол. После элитного стимулятора не было присущей недосыпу тошноты или желания помереть на месте, однако желание коснуться головой подушки присутствовало и в больших объёмах. Нужно было закончить с этим поскорее.

— Вчера вечером мой отец скончался.

Александр замер, уставившись на О’Коннела, спокойного, как удав после охоты.

— Сочувствую…

— Благодарю, но у нас с Вами нет времени для любезностей. Я хочу, чтобы Вы передали правление лечебницей в мои руки. — Чёрные глаза требовательно впились в его лицо.

Александр посмотрел на него недоуменно.

— Разве лечебницу не должна была наследовать Ваша сестра, мистер О’Коннел?

— Вы правы. Но в Ваших силах помочь мне с этим.

Александр нахмурился. Мальчишка пришёл и оторвал его от заслуженного отдыха ради того, чтобы помериться силами с собственной сестрой.

— Вы обратились не по адресу, мистер О’Коннел, — сказал он холодным тоном. — Главным врачом назначена доктор Рой…

— Она отправила меня к Вам, доктор Шабаев. — Бледный рот чуть изогнулся в намёке улыбку. — Видите ли, в чём дело. Для вас смена правления в любом случае чревата негативными изменениями. Мой отец был весьма щедр с «Альфой», но я и Рея воспитывались в совершенно иных условиях… — О, Александр был наслышан о том, в каких условиях воспитывались оба наследника корпорации. Один из них до сих пор выглядит так, словно не выходил с поля боя, а автомат оставил за порогом лечебницы лишь потому, что иначе его бы просто не впустили. И Александр не удивился бы, если бы так и оказалось в действительности. — Мы считаем, что могли бы получать гораздо больше средств с функционирования лечебницы. Примерно на сто процентов больше. Сто пятнадцать, если быть точным.

Ему это совсем не нравилось. Абсолютно. Александр на короткий миг сжал поручни кресла.

— И Вы предлагаете?..

— Я предлагаю сделку. Вы с доктором Рой голосуете за меня на совете. Я стараюсь быть так же равнодушен и щедр, как был мой отец.

Александр тяжело вздохнул. Только этого ещё не хватало. Он на грани провала с побочным исследованием, Джордан сломал палец, а эти великовозрастные детишки решили поиграть в войну. В самый неудачный момент.

— Мне нужно это обдумать, — сказал Александр.

— Я понимаю, — кивнул О’Коннел так, словно ничего другого и не ждал. Он немедленно поднялся с кресла и протянул руку. — Но не затягивайте с решением, доктор Шабаев.

Александр пожал протянутую руку, и снова — рукопожатие без намёка на превосходство.

Он проводил гостя к выходу. На пороге его дожидалась Даша, нервно комкая в руках край бледно-голубой робы. По мнению Александра Даша была самой красивой девушкой на станции, но О’Коннел смерил её взглядом, в котором — Александр готов был поклясться — не было ни намёка на интерес.

Даша нахмурилась, ощутив на себе этот взгляд.

— Что ты думаешь? — спросил он её, и Даша поднесла к губам кружку с чаем. Второй рукой она теребила этикетку от пакетика. «Родные Просторы» — гласила надпись на родном языке на фоне зимнего пейзажа. Эти пейзажи не всегда были разными, но всегда — с Земли.

— Я не знаю, Саша… — сказала она, уткнувшись взглядом в стол. — Я думаю, тебе прежде всего стоит выспаться…

Александр тяжело вздохнул.

— Ты права. — Он мягко улыбнулся, касаясь пальцами её щеки. — Закроешь кабинет, как допьёшь? Я, пожалуй, не стану тебя дожидаться… Иначе усну лицом в кипяток. — Даша весело хмыкнула в чай. — Можешь брать… там…

— Хорошо, Саш, иди уже. — Даша поднялась с кружкой в руках, чтобы проводить его до двери. — Я всё сделаю. — Она обняла его. — Не возвращайся, пока не проспишь хотя бы сутки!

Девушка пригрозила ему кулачком, и Александр тихо рассмеялся.

— Хорошо, как скажешь.

Через пятнадцать часов Александр открыл глаза в своей постели.

Минут двадцать он пялился в одну точку — пустое пространство между компьютерным стулом и кроватью, по которому медленно скользили тени от кислородного вентилятора, и вспоминал, как в детстве точно так же пялился спросонья в окно летом, не желая вставать из-за жары, давящей на грудь, а может — из-за красоты рассветного часа.

Потом он всё же поднялся тяжело, лениво размял шею и ступни, спустив ноги на тёплый настил, имитирующий ковровое покрытие. Окна у него не было, потому что квартира располагалась посреди десятков других.

Потом был чай «Родные Просторы», белковая смесь, углеводная смесь и орехи. Орехи они выращивали в «заповеднике», а ещё там были грибы и иногда даже ягоды.

Вместе с дозой витаминов внутримышечно Александр перебрал в памяти события последнего дня и тяжело вздохнул.

Панель пиликнула и загорелась зелёным почти сразу, после того как он нажал на вызов.

— Алекс.

— Жанетт. Не отвлекаю?

— Это неважно. Ты готов приехать?

— Да, я буду через полчаса.

— Хорошо. Проходи сразу в мой кабинет.

Жанетт отключилась. Александр сходил в душ и выбрал себе чистую одежду. Иногда это бывало трудно, потому как, приходя с работы, он, случалось, не имел сил на бытовую заботу о своей персоне. И, казалось, с каждым годом этих сил всё меньше. Виноват ли был возраст, отсутствие солнца или же, что вероятнее всего, давняя авария, было не так уж важно. Важно было то, сколько он успеет сделать за отпущенный ему срок. Успеет ли довести исследование мёртвой длани до ума? Если ему будут постоянно мешать дорвавшиеся до родительского наследства детки — вряд ли. Поллукс, кажется, его понимал. У него тоже было дело жизни. Он также когда-то мечтал о несбыточном. Александр всегда знал и боялся, что когда-нибудь старого мечтателя заменит на посту молодой делец. И вот, это случилось.

— Я проголосую так, как решишь ты, — заявила ему Жанетт почти с порога, как только он отказался от кофе.

Тот, кто должен решать за него, перекладывает проблему на его плечи. Как будто у него нет своих забот.

— Знаешь, если бы я хотел быть главврачом, я бы подал заявку четыре года назад.

Жанетт постучала ручкой по столу. Сегодня на ней был серо-синий брючный костюм в едва заметную серую полоску. Она бы походила скорее на мисс-бизнесс-леди-сколько-то-там, чем на доктора, если бы не небрежно накинутый на плечи белоснежный, идеально выглаженный халат. Александр тоже ходил опрятным, но это скорее оттого, что его очень любили медсёстры евро-блока.

— Твоё исследование — центральное на «Альфе», — произнесла Жанетт спокойно, даже мягко. — Это может быть только твоё решение. Выслушай его сестру. Может быть, её предложение будет выглядеть получше. А потом обсудим это все вместе, и я дам тебе совет. Как бы поступила на твоём месте я.

— Она уже приходила?

— Да. Ты спал. Я послала её к чёрту, куда ей и дорога.

Александр хмыкнул.

— Ну да?

Жанетт хищно оскалилась крупными белыми зубами.

— В своих мечтах. Она ждёт тебя в блоке «D».

Рея выглядела как промежуточное звено между своим братом и своим отцом. Если бы из воинственного и вдохновенно-мечтательного видов можно было бы вывести средний показатель. Наследница Поллукса не была красавицей, но, как и прочие дети евгеники, обладала чем-то большим, чем красота. Она была великолепна. Наверное, будь он более склонен к тому, Александр оценил бы таким образом и её младшего брата. Великолепные. Неземные. И последнее — буквально. Высшая раса не создаётся на Земле. Высшая раса — секрет посерьёзнее станции «Альфа».

— Доброго времени, Александр Максимович. — Она была настоящей леди. Холодная, жёсткая, прячущая военную выправку за приталенным платьем и причёской волосок к волоску. Умна и изворотлива достаточно, чтобы сыграть на его тоске по Земле, по родине. Он оценил. Этот боец будет посильнее предыдущего. Пока не пришло время.

— Доброго времени, мисс О’Коннел. — Александр пожал прохладную руку.

— Прошу Вас. — Она привычным движением провела по задней стороне бёдер, присаживаясь в кресло. — Давайте сразу перейдём к делу.

Александр кивнул.

— Как пожелаете.

— Что Вам предложил мой брат?

— Что не станет собирать двойной налог.

Она задумалась лишь на миг. Глаза с едва заметным эпикантусом (следы небольшого эксперимента, модного в те годы, когда она родилась) прищурились, и этим Рея напомнила Александру младшего члена её семьи.

— К сожалению, я не могу Вам этого пообещать, — сказала она. — Мне «Альфа» нужна не для развлечения, как моим отцу и брату. Но у меня есть для Вас более выгодное предложение.

Александр кивнул, складывая руки замком.

— Я слушаю Вас.

— Я знаю, что произошло на Ригеле, Александр Максимович. И знаю, что Вы умираете. — Она выложила на стол тёмно-синий стимулятор с серебряной окантовкой. — Один. Каждый месяц Вашей жизни. Под контракт. И Вы успеете… — Она проникновенно заглянула ему в глаза. — Вы успеете закончить своё исследование длани. И не только его.

Комментарий к Глава 1

Для таких же гиков, как я:

Мессье 82 — Галактика Сигара. На картинках о-оч красиво.

Поллукс — ярчайшая звезда в созвездии Близнецов, в мифологии — один из братьев (близнецов) Елены Троянской.

Рея — в миф. жена Кроноса, в астро — спутник Сатурна.

Цефей — созвездие, тоже персонаж древнегреческой мифологии, о котором мало, что можно сказать конкретного(

Жанетт вздохнула и развернула кресло к шикарному виду на Мессье. Это окно — дорогущая конструкция почти во всю стену длиной — было всего лишь знаком статуса его обладательницы, однако в такие моменты, как этот, Жанетт Рой могла обернуться к нему и задуматься.

Александр тоже нуждался в передышке. Совет начнётся через неделю. Скорее всего, сегодня-завтра от него уже потребуют окончательного решения.

Вит и Джордан также были здесь. Первый потирал переносицу, облокотившись о книжную полку, а второй барабанил здоровыми пальцами по столу, пока Жанетт не выгнала их обоих и не села напротив Александра.

Они заглянули в глаза друг другу.

— Как твой босс я бы посоветовала тебе выбрать Цефея, но как твой друг… — Она покачала головой. — Это шанс. Твой шанс. И шанс для всех, кого коснулась длань. Если ты выберешь Рею… обещаю, никто не посмотрит на тебя косо. А кто посмотрит… — Женщина усмехнулась. — Того я лично сопровожу до утилизационного люка.

Александр благодарно заглянул ей в глаза.

— Спасибо, Жанетт.

— Я так понимаю, ты уже принял решение.

— Да.

Цефей навестил его на следующий же вечер, к концу рабочего дня. Слава звёздам, что у Александра не было назначено операций, и он полдня провёл в лаборатории с Джорданом, и ещё полдня — в собственном кабинете. Эксперимент с водорослями показывал интересные результаты, и стоило их как следует обмозговать.

Младший О’Коннел был одет в приталенный костюм цвета пыльного Марса. Из кармана пиджака выглядывал молочно-белый платок. Тёмные волосы уложены гелем. Он выглядел так, словно вернулся с очень важного свидания и теперь зол, что не смог окончить его должным образом.

Впрочем, от чашки кофе с молоком О’Коннел не отказался.

— Я хотел бы, чтобы Вы изменили своё решение, доктор Шабаев, — сказал он, буравя Александра взором и нервно поглаживая ручку кофейной чашечки.

— Мисс О’Коннел предложила мне более выгодные условия, — миролюбиво ответил Александр. Сам он пил «Родные Просторы».

На О’Коннела ни его слова, ни его тон, ни идеально сваренный кофе не произвели ни малейшего впечатления. Он всё также гасил Александра взглядом.

— Что если я предложу Вам больше? — спросил он. — Что если я достану для Вас разрешение на стимуляторы высшей категории?

— Вам могут не дать это разрешение.

— Я его достану.

— Мисс О’Коннел уже положила на мой стол все документы.

Александр слышал скрежет зубов так же отчётливо, как последующий хлопок ладоней по его столу. Чашечка с гостевым кофе подскочила, не разливая своё содержимое только оттого, что была уже на половину пуста. Несколько листов с тихим шелестом спланировали на пол. О’Коннел навис над ним, покрасневший от гнева, с глазами, что стали казаться ещё больше и ещё темнее.

Александр бы соврал, если бы сказал, что не вздрогнул. Животная ярость, запертая в этом человеке, была настолько осязаема, что от него хотелось бежать без оглядки. Александр вдохнул побольше воздуха, чтобы успокоить природный рефлекс — бей или беги. Перед ним был один из хозяев жизни, который прекрасно знал об этом.

— Знаете, доктор Шабаев, — и его голос был тихим, обманчиво спокойным, — Вы становитесь для меня помехой. — Чёрные глаза давили, и Александр с интересом представил, какие они будут, эти глаза, через пару десятков лет. Наверняка, он научится убивать одним их скольжением. — Я бы мог убить Вас. Вы хоть представляете, как это просто?

Александр сжал челюсти, не позволяя себе отстраниться ни на миллиметр. Если бы он боялся каждого, кто решил, что владеет его жизнью, он бы никогда не стал тем, кем является на данный момент.

— Я не делаю этого только потому, что Ваша смерть была бы огромной потерей для человечества, — продолжил О’Коннел. — Однако по мне этого не скажешь, но я изобретателен. Я мог бы лишить Вас достатка. И сестра не сможет мне помешать. Вы бы жили в каморке на последнем кругу станции. Вы бы считали деньги, чтобы купить тюбик дешёвых углеводов на обед. Сомневаюсь, что Вас бы это остановило. — О’Коннел усмехнулся. Его голос стал вибрирующим, совсем тихим. — Я бы переломал Вам все пальцы, — добавил он. — Я сделал бы это так, что никакие операции, никакие инъекции Вам уже не помогут…

— Достаточно, — перебил его Александр холодно, поднимаясь с кресла. — Прошу вас покинуть мой кабинет, мистер О’Коннел.

Несколько безумно долгих мгновений О’Коннел молча смотрел на него.

— Мы ещё поговорим, — пообещал он внезапно спокойным тоном, оправив лацкан пиджака, и без того идеально скроенный. Так, словно просил свою подругу перезвонить позже, потому что он на совещании.

Вакаоко передала ему коробку уже ближе к отключениям.

— Простите, что так долго, мастер Шабаев, — перевёл встроенный коммуникатор. — Позаботьтесь о себе.

— Спасибо, Вакаоко. — Он забрал коробку и вернулся в квартиру. До этого момента Вакаоко передавала ему посылки от О’Коннел-отца. Теперь передаёт от О’Коннел-дочери. Местонахождение станции «Альфа» строго засекречено владеющей ей корпорацией. Станция постоянно находится в движении по траектории, заданной системой безопасности. Именно поэтому Александру за более чем двадцать лет работы здесь удалось повидать столько галактик. Поначалу это казалось удивительным. Казалось бы и сейчас, если бы не перманентная тоска по дому, который уже не вернуть. Для него прошло двадцать лет, для Земли…

Он открыл коробку и вытащил из неё новенький стимулятор. На боку были его инициалы и серийный номер. Не подделка. Не контрабанда. Его личный пропуск в мечту.

Стимулятор делал своё дело. Александр стал продуктивнее. Немного повысились баллы витальности. Он начал снова заниматься спортом вместо ленивых прогулок вдоль «заповедника» и лёгких функциональных тренировок, к которым привык в последние годы. Дыхание сбоило уже на первых десяти минутах бега, а от пары подходов мышцы на следующий день тянуло, но Александр был счастлив, что ему хватает энергии на то, чтобы наконец двигаться так, как он любил когда-то. Он теперь не боялся заглядывать в зеркало. Вместо уставшего старика там теперь отражался обычный мужчина. Без черноты под глазами, без зеленоватого оттенка кожи, без излишней худобы. Он даже заметил, что на голове стало больше волос. Мелкие русые волоски лезли из пробора. Они уже никогда не будут такими светлыми, как прежде, — для этого нужно солнце — но зато он не обзаведётся лысиной. По крайней мере, не в ближайшие пару лет. Последствия облучения малоизвестным науке элементом не отступали, но отодвигались на задний план.

Никто не сказал ему ни слова против. Финансирование стало куда проще, жить стало гораздо менее комфортно, но каждый знакомый на станции считал своим долгом выразить свою признательность за то, что он спасал свою жизнь. А если точнее, отсрочивал смерть.

Они начали новый виток экспериментов с мёртвой дланью. Пришлось работать с четвёртой степенью заражения, и это было непросто, как и в предыдущие разы. Заражённые были уже не людьми. Они были почти как ходячие трупы без индивидуальности и разума.

— Попробуй вот эту схему. — Вит смахнул ему файл. — Я над ней неделю в туалете страдал.

— Почему в туалете? — спросил Александр.

— Ну, знаешь, это как с судоку… Не был уверен, что что-то путное выйдет. От скуки сидел вычислял.

Александр просмотрел схему.

— Это великолепно… — улыбнулся он и схватился за ручку, чтобы сделать заметку в дневнике. Не зря он когда-то выписал Вита с Земли, не зря. — Должно получиться… — Он рассмеялся. — Красота…

Вит улыбнулся.

— Математика… — сказал он, вздыхая почти влюблённо.

За полтора месяца Александр набрал нормальный вес и увеличил свою продуктивность на работе до состояния «вдохновенный аспирант». Но были и очень неприятные моменты.

— Рекомендуйте пациентам на восстановлении синюю линейку препаратов, Александр Максимович, — говорил железный голос Реи через динамик. — Ещё нам пришли новые успокоительные…

— Синяя линейка вызывает привыкание, — пробормотал он на автомате, вспоминая, как на презентации изучал составы дорогих средств для подсаживания на иглу. Синяя линейка в основном была направлена на симптоматическое, а не на реальное лечение.

— Мы в курсе, Александр Максимович. Прибыль уже просчитана.

Он замолк, поджимая губы, и думал. Как он будет смотреть в глаза пациентам, рекомендуя эти препараты? Стоит ли это его исследований?

Стоит ли?

Длань они искали всего пару часов, но нашли в желудке. Прямо на пилорическом сфинктере. Расползлась, сияющая, задёргалась, когда Вит установил распорки. Покачал головой.

— Вырезай.

Александр и вырезал. Вырезал вместе с частью двенадцатипёрстной кишки. Вырезал несколько часов к ряду, борясь за каждый микрометр. А затем лепил её заново из материалов синей линейки. Лепил, и рука была тверда, но Макото почти не отнимала салфетки от его лба. Лепный материал «синей» был так же отвратителен, как и их препараты для заживления.

— Не приживётся, — сказал ассистирующий ему Вит тускло.

Александр сорвался прямо посреди операции. Бросил скальпель в стену, где он воткнулся в пачку перчаток, посмотрел на коллегу хмуро, зная, что над синей маской видны одни лишь глаза да брови.

— Значит, старайся лучше, — ответил дрожащим от гнева голосом. — Старайся. Десять лет назад не было никаких сверхчувствительных. Были только такие. И как-то ведь мы работали.

Вит глядел на него своими синими, как море, глазами. Глядел чёрными, как летняя тень, ресницами. Глядел морщинками на блестящем лбу — будущими бороздами. Глядел всем существом. Хороший врач. Хороший, талантливый хирург, золотые пальцы. Бесподобный учёный. Но не дотягивает. Сомневается. А сомневаясь, оступается.

Им нельзя оступаться. Им осторожно, предельно осторожно, но только вперёд.

— Ты справишься, — добавляет Александр. Макото уже подала ему новый скальпель.

Они заканчивают лепку за десять часов. Моторика схватывается едва-едва, будут проблемы, но зато будет жизнь. И Вит справляется, хотя через пять лет он сможет лучше.

После лишней дозы стимулятора не в пример лучше. Он не вырубается в уголке, а тихо бредёт себе сквозь «заповедник» домой.

Электричество отключено и заработает только через пару-тройку часов, но горит подсветка. Совсем не волшебная, совсем не мистическая, а холодная медицинская подсветка, что напоминает о процедурном кабинете, о запахе спирта, крови и вкусе стимуляторов на языке.

Интересно, Даша сейчас уже проснулась?..

На плечо ложится крепкая рука, и Александр успевает только удивлённо захрипеть. Во рту оказывается сухой тканевый ком, а на голове — пыльный мешок, через который ничего не видно, и Александр — неожиданно для самого себя — не паникует.

Позволяет вести себя. Долго-долго вести. Ехать по ощущениям с полчаса, и, хоть кляп и вынимают из его рта, как только Александр садится на удобное до безобразия сидение, но он ничего не говорит, не спрашивает, только ждёт.

А костюм на нем в этот раз темно-синий. Такого насыщенного цвета, что даже чёрная рубашка, застёгнутая до самой последней пуговки, кажется яркой. Сияют под лампами серебряные колечки в ушах. Прядь волос так нарочито небрежно лежит на лбу, что у Александра не закрадывается ни единых сомнений в том, что весь этот кажущийся беспорядок был исполнен с гелем перед зеркалом. Интересно, он сам придумывает свои образы или доверяет их профессионалам?

Взгляд Цефея на миг меняется, когда он заходит в блок и видит Александра, доставленного в его руки. Становится сначала удивлённым, таким беззащитным, как у ребёнка, потом грустным почти, шокированным. Он и сам останавливается посреди маленькой комнаты в марсовых оттенках, зажав в пальцах ярко-синий лацкан, хотя заходил чуть ли не с ноги.

— Оставьте нас, — приказывает двум мужчинам с руками сильными, как у роботов, что привели Александра к нему, и взгляд становится спокойнее.

Два серых пиджака выходят через узкую дверь, и О’Коннел садится напротив. Складывает ногу на ногу почти так же изящно, как это делала его сестра. И смотрит.

Александр размеренно дышит, готовясь к худшему. Что обещал ему этот человек? Раздробить все кости на руках? Чтобы он не смог оперировать больше.

Пальцы подрагивают в стальных браслетах на прохладной поверхности стола, и он сжимает их в кулаки. Он боится даже не человека напротив, что способен убить его своими собственными руками, что обещал искалечить его, боится не боли и не потерять лицо, задыхаясь в криках и рыданиях, а боится действительно лишиться возможности оперировать. Верно ли он решил в действительности? Не будет ли он полезнее, как хирург? Не как учёный?

Невидимые лезвия глаз смотрят на его трясущиеся руки пару мгновений. Без превосходства или насмешки. Абсолютно равнодушно. А затем впиваются Александру в лицо. И становится не по себе, здесь, на его территории, под этим взглядом тяжело быть спокойным.

— Вы были так красивы, когда я впервые встретил Вас, — говорит наконец, но совсем не то, что Александр мог ожидать. Он непонимающе вскидывается, и звенит цепь на браслете, а О’Коннел совсем не меняется в лице. Как будто не слышит, не видит чужой реакции, словно он в трансе. — Я никогда не видел таких умных глаз… А когда мы встретились месяц назад, Вы были похожи на тень. Труп с живыми глазами. — Кромка зубов обнажается едва-едва, будто бы даже застенчиво.

Они смотрят друг на друга с пару мгновений, а потом Александр нервно усмехается.

— Вы привели меня сюда… насильно, после трудной операции… чтобы что? Чтобы насмехаться над моим несчастьем? Если уж решили лишить меня возможности… заниматься делом моей жизни… — Он почти задыхается, и, когда О’Коннел наклоняется вперёд, внезапно теряет дар речи.

— Я бы никогда не стал насмехаться над Вами. Только не над Вами, — говорит, и тёмные глаза серьёзны, а губы на миг смыкаются в полоску. — Мне нужно знать, не передумали ли Вы, доктор Шабаев. За этим Вы здесь.

Он поднимается с кресла, и Александр выдыхает воздух из лёгких. Передумал ли он? Если только от страха.

— Я не передумал.

— Моя сестра… — говорит О’Коннел, словно не слыша, останавливается у окна: ноги расставлены, руки за спиной. Наполеон на параде перед своими солдатами. — Уже должна была закусить удила. Синяя линейка… как она Вам?

— Ужасна, — признаётся Александр, вспоминая, как лепил внутренние органы миллеметр за миллиметром буквально пару часов назад.

— Думаете, это конец? Думаете, это никак не повлияет на Ваши исследования? — О’Коннел оборачивается. Свет фонарей из окна ложится холодом на гладковыбритое лицо.

— У меня будет время, — возражает Александр.

— Конечно. — О’Коннел кивает. — Вам нужно время. И я обещал дать его Вам.

— Чего стоят Ваши обещания?

Лицо О’Коннела кривится.

— «Альфа» принадлежала моей матери, — внезапно говорит он. — А до неё — её матери. А до неё… — Он хмурит брови и снова отворачивается к окну. — Там было поселение, основанное моим прапрадедом. Построенное его родителями. Это очень старый корабль. И он должен принадлежать мне. Не Рее.

— И Вы готовы идти по головам, чтобы вернуть своё наследство. — Александр давится презрительной улыбкой. — Играть с людьми и их жизнями… Даже с тем, кого любите.

О’Коннел отрывается от окна и снова подходит к нему. Садится обратно в кресло. Давит своими чёрными глазами.

— У Вас своё дело жизни, доктор Шабаев, а у меня — своё. Вы никогда не предпочтёте меня, не станете частью моей жизни. В отличие от «Альфы». — Он отворачивается на миг, словно собираясь с мыслями. — Откажитесь от Реи. И я дам станции всё, что Вы попросите.

Александр выдерживает этот взгляд. Он не знает, как поступать. Не знает. Но решение уже принято, а подчиняться человеку, что добивается своего насилием и пустыми обещаниями, он не намерен.

— Я Вам не верю, мистер О’Коннел, — говорит он, и повисает пауза. Напряжённая и тяжёлая, как и взгляд, что впивается в него, словно клешнями.

— Хорошо, — говорит Цефей тихо. А затем жмёт на панель на столе, и буквально через пару секунд дверь отворяется, и в помещение заходит молодой мужчина с маленьким сундучком.

Глядя на этот сундучок, Александр чувствует, как теряет всякое мужество. Он догадывается, что в нём. Догадывается… нет. Он знает.

— Нанна тоже очень талантливый хирург, — произносит Цефей, равнодушно наблюдая за тем, как приглашённый врач раскладывает на столе свои инструменты. А затем встаёт и заходит Александру за спину. А он не может даже обернуться, не потому, что руки прикованы браслетами к столу, а потому что единственные движения, что позволяет страх, животный ужас в его теле — это дрожь. — Вы ничего не почувствуете.

Но Александр чувствует. Он чувствует, как мгновенно схватывается анестезия. Обе руки от локтя до кончиков пальцев… он видит их, но ощущает лишь пустоту. А ещё он чувствует холод, как потеет от ужаса. Чувствует прикосновение тёплых, почти горячих пальцев к задней стороне шеи, где короткие волоски свернулись крупным кольцом от влаги.

Он вроде готов кричать и биться в истерике, но не кричит и не бьётся. Он наблюдает, замерев, будто статуя. Наблюдает, как молчаливый хирург Нанна ювелирно вскрывает запястья. Не останется даже шрамов. Ни боли. Ни следов. Только неуклюжесть.

Александру требуется вся его смелость, чтобы смотреть, не отворачиваясь. Вся его смелость и тёплая рука, что сжимает плечо, не давая трястись, словно в приступе эпилепсии.

Он видит тонкую работу инструментов и мысленно прощается с собственными пальцами. Если он не сможет оперировать, то для чего ещё ему руки? Держать чашку с кофе? Подтягиваться по утрам? Самоудовлетворяться? Что ж, всё это будет ему доступно, если он что-то смыслит в работе хирурга О’Коннела. Вот только в этом всём будет так мало смысла…

Молодой хирург внезапно поднимает спрятанные за толстыми очками глаза, но смотрит не на Александра, а ему за плечо. Александр не знает, что отвечает О’Коннел на немой вопрос, но Нанна возвращается к работе, а тёплое прикосновение исчезает с плеча. Оно больше не требуется. Александр спокоен. Смирился и не трясётся, будто осенний лист. Не мешает своему коллеге лишать себя пальцев. Не мешает… А перед глазами воспоминания о том, как всё было просто когда-то. Они все знали о том, что по Вселенной путешествуют корабли-города и даже корабли-государства. Знали, что есть высшая каста, такие как Цефей О’Коннел, — дети евгеники, ни разу в жизни не встречавшие ни Земли, ни зимы, ни лета, ни грязи и луж, в которые можно прыгать, обрызгивая недовольных прохожих… те, что владеют звёздами. Что уж говорить о такой маленькой и ничего не значащей Земле… И всё же самые талантливые из них получали пропуск наверх. А вместе с ним получали хозяев, что всегда наблюдают. Всегда стоят над душой, ожидая, что ты своим трудом дашь им больше власти, больше влияния, больше ресурса… А если… Когда корова перестаёт давать молоко, её ведут на убой.

Нанна скрепил края раны гелем и приложил заживляющие салфетки. Нет. Никаких шрамов. Никаких точек от швов. Только пустота, а под ней две бесполезные руки.

Кажется, он даже взглянул на Александра с сочувствием. О, этот человек наверняка понимает его, как никто другой. У него тоже золотые пальцы. Он тоже способен на чудеса.

Анестезия отходит почти мгновенно. И он не чувствует ничего необычного. Ни боли, ни онемения. Только…

— У вас будет пятьдесят один день, — говорит Нанна, снимая окровавленные перчатки. — Прежде чем начнётся безвозвратная атрофия. Если не восстановить нервные окончания за этот срок. Желательно не затягивать… дольше тридцати дней.

Слабая надежда колет внезапным сердечным стуком. Но утихает так же быстро, как появилась, оставляя тупую боль посередине груди.

— Спасибо, Нанна, — Цефей отпускает врача, и вновь встаёт у окна. — Я даю Вам шанс. Свяжитель со мной, если передумаете.

Жанетт выкуривает третью сигарету подряд и запивает остывшим чёрным кофе.

Они попробовали на всех тренажёрах, которые только нашли, даже на том, которым пользовались молодые хирурги во времена их бабушек, и лишь тогда Жанетт смогла принять правду. Пальцы её лучшего хирурга теперь зависели от воли Цефея О’Коннел.

— Его предки по материнской линии и правда построили эту колонию, — сказал Вит, вернувшись из архива. — Здесь жило поселение одной из высших каст, которое откололось из-за войны или вроде того. Потом случилась авария, и больше половины народу погибло. Им пришлось сдаться в руки Совета. Диана Галли не имела генетических отклонений и ей предоставили возможность выйти в люди посредством создания потомства с Поллуксом О’Коннел. Я посмотрел в сети… она пропала без вести тридцать лет назад.

— Да какая разница… — оскалилась Жанетт, отворачиваясь к окну. — Этот урод лишил Алекса рук.

Вит вздохнул и опустился на диван.

— Что ты будешь делать? — спросил он Александра.

— Я уже принял решение.

Вит потёр переносицу, словно пытаясь остановить слёзы.

— Я рад, — сказал он. — Я рад, что смогу работать с тобой ещё долгие годы.

Александр фыркнул, внезапно чувствуя раздражение. Неужели они все уже давно его похоронили?

— Я ещё жив, Вит. — Он встал с кресла, отряхивая крошки печенья с брюк отвратительно непослушными пальцами.

И это было непереносимо.

Он продолжал заниматься спортом, он мог держать тяжёлые предметы, и даже маленькая ручка кружки чая была ему подвластна, но от рубашек на пуговицах пришлось отказаться, что уж говорить о расписанных на полгода вперёд операциях.

Как отобрать у птицы возможность летать. Запретить ребёнку играть в игры. Разделить любящих друг друга супругов. Отрезать половину сердца, перекрутить в мясорубке и заставить съесть на ужин.

Он не знал, чем себя занять. Были консультации, были эксперименты в лаборатории, но в груди болело от пустоты.

— Я отказался ради того, чтобы успеть завершить своё исследование, — сказал он незнакомому мужчине в зеркале, у которого румянец на щеках, у которого блестят глаза и волосы, у которого плечи и грудь немного округлились от прироста мышечной массы. — Так я спасу больше жизней, чем если буду продолжать оперировать.

Незнакомый мужчина шевелил губами в такт его словам, но улыбка вышла слабой.

Она расцвела только через неделю, когда им наконец удалось ускорить генерирование чёрной длани. После захвата всего организма она обычно вводила носителя в подобие анабиоза, наращивая клетки в замедленном режиме. По подсчётам Джордана преобразование должно было завершиться примерно за тысячелетие. Но схема Вита, которую они дорабатывали и облизывали всем отделом, позволяла ускорить этот процесс.

Сейчас три экспериментальных организма как раз находились в капсулах, где их генерировали до пятой стадии, и показатели витальности сходили с ума. Это было нечто принципиально новое. Жизнь и смерть в одном флаконе. Нужно было только подождать. Чёрная длань разрасталась, бурлила масляной темнотой, испускала неядовитый газ, но само тело носителя… оно оставалось цельным за исключением коры больших полушарий, которую длань пронизывала насквозь и изменяла целиком и полностью, заменяя собой.

Подопытные моргали, реагировали на раздражители и, казалось, даже понимали человеческую речь. Движения были сильно замедленными. Кроме глаз. Глаза, тёмные от длани, реагировали быстро, чётко. Осматривали докторов с поразительной осмысленностью.

Оставалось ждать и фиксировать письменно малейшие изменения, самую незначительную динамику. Это было невероятно, это было интересно, это так захватывало дух, что Александр забывал о своём увечье. Увечьях. О том, что он облучён. О том, что его пальцы более не пальцы хирурга. Длань поглотила его, не касаясь. Поглотила его внимание почти без остатка.

Даже выходя из лаборатории, он ещё какое-то время думал о ней. А потом возвращался к жизни. К тоске по работе руками, к Рее О’Коннел, что сокращала финансирование эксперимента, к её странному брату.

Александр не считал себя дураком. Он был не из тех учёных, что общение могут выстроить только с пробиркой. Он мог сложить два и два не в одном лишь математическом ключе. Он бы посчитал мужчину, что влюбился в другого мужчину в совсем юном возрасте и пронёс эти чувства, ничем не подпитываемые, через долгие годы, еще и без надежды на взаимность, ненормальным. Если бы это был кто угодно, кроме Цефея. Потому что Цефей, чей генетический материал ценился почти на вес золота, не мог являться ни дураком, ни психически нездоровым человеком. На романтика он не походил тем более, и Александру оставалось только недоумевать, когда вместо очередной партии брошюр от О’Коннел-сестры, Вакаоко принесла ему небольшую коробку от О’Коннел-брата.

— Что в ней? — спросил он, недоверчиво откладывая коробку на диван.

Вакаоко пожала плечами.

— Зная молодого О’Коннел, это может быть что угодно от пачки сигарет до чёрной метки, мастер Шабаев.

После её ухода он легко вскрыл коробку, запакованную так, чтобы справиться мог и безрукий с прогрессирующим Альцгеймером. На диван выпал стимулятор для внутримышечных инъекций и флешка с логотипом компании.

Александр загрузил флешку в систему.

Документы, представленные на его рассмотрение, он изучал не менее часа, бегло пролистывая и пытаясь читать с хладнокровием, которое обычно охватывало его во время операций, однако то и дело терял смысл выверенного по пунктам, чётко структурированного и сухого текста.

В конце концов он просто перекинул документы Жанетт, выпил таблетку успокоительного и отправился спать. Из бешеных и разрозненных мысли после пилюли стали достаточно стройными, чтобы последние минуты бодрствования Александр мог потратить на окончательное решение.

Первый контракт, высланный О’Коннелом, обещал ему пожизненную возможность распоряжаться всеми необходимыми ему стимуляторами, а второй — независимость решений совета «Альфы» по всем денежным вопросам. Александр надеялся только на то, что для получения «лицензии на жизнь» для него, О’Коннелу не пришлось никого убивать, потому что в ином случае он бы встал перед дилеммой ещё более трудной, чем ранее.

На этот раз он был в чёрном. Глубокий словно космос цвет облегал все изгибы тела, как если бы О’Коннел был женщиной, желающей найти себе обеспеченного покровителя. Вдоль рукавов, по линиям военных нашивок, по обтянувшим мускулистые ноги брюкам скользила сияющая серебряная полоса.

Александр заметил, как лежит причёска: ни одного волоска не выбилось на свободу из плена сияющего под лампами геля. Даша, сопровождавшая его к Жанетт после получасовой утренней пробежки, поперхнулась слюной. Она отвернулась, наморщив нос, и сжала пальцами Сашино плечо.

Сам он наконец смог надеть на себя рубашку, и не без помощи Даши. Понадобились её пальцы, чтобы застегнуть пуговицы. С приёмом препаратов, повышающих его витальность, Саша всё чаще стал задумываться о Даше и её пальцах. Маленьких тёплых пальцах, обхватывающих его нежно, чтобы проверить на твёрдость и помочь проникнуть… Но Даша младше его на двадцать лет, а ещё она — его подчинённая. И слишком хороша, для того чтобы быть обманутой в своих восторгах.

О’Коннел пожал ему руку чуть крепче прежнего, хотя и не изменился в лице. Глаза бурлили непролитой яростью. Наверное, так выглядел молодой Марс на пороге выигранного сражения.

Этот взгляд заставил Сашу испытать чувство раздражения от бессилия. О’Коннел выиграл войну, но прежде порядком потрепал им всем нервы. Саше, его коллегам и начальнице, пациентам, чьи операции были отменены.

Саша сидел в уютном кресле, подпирал голову кулаком и рассматривал серую ниточку на брюках. Он не мог сосредоточиться на речи адвокатов, как и зацепиться за что-то вниманием. Даше пришлось остаться снаружи. Жанетт, как всегда великолепная, в сером брючном костюме, ладно сидящем на её тонкокостной фигуре, наматывающая мелкие кудри на мизинец, внимательно слушала, хмуря брови, но не смотрела на Сашу: у неё были свои проблемы. За окном проплывали тусклые звёзды безликой Пустоши.

Саша оторвал нитку на колене и поднял глаза на О’Коннела. Тот вздрогнул тёмными ресницами, но взгляда не отвёл, только прикрыл рот согнутыми пальцами, и Саша отвернулся сам.

Он ожидал извинений, но извинений не последовало. В конце рабочего дня к нему доставили уже знакомого Нанну, который в несколько лёгких движений восстановил подвижность его пальцев.

— Я просто сделал заглушку. Такие вы ставите, когда фиксируете Длань в организме носителя.

— Это не скут, — заметил Саша.

— Нет. — Нанна забавно покачал головой, отчего немытые волосы зашевелились ножками медузы, а очки слетели на кончик носа. — Есть кое-что получше скута. Я пришлю Вам наши исследования.

— Это очень щедро.

— Мистер О’Коннел попросил. Мы с Вами теперь в одной лодке, доктор Шабаев. Напишите мне, если возникнут проблемы… Их возникнуть не должно.

Перед сном Саша поставил дополнительный укол из пакета, который будет приходить ему раз в месяц, пока он не помрёт. Ему снилось, что он вылетел из своего тела, из корабля, из системы и стал космосом. Бесконечным всепрощающим космосом, где он одновременно всё и ничего, наблюдатель и деятель, растворённое в потоке сознание и цельная личность.

Прекрасный сон прервался внезапно, когда пришло сообщение на планшет. Саша засунул прибор подальше в зазор между стеной и подушкой, прекрасно зная, что с утра будет себя за это ненавидеть, и прочёл послание только в обед, после того как вместе с воодушевлённой Жанетт проверил себя на тренажёрах.

«Я должен просить у Вас прощения, но знаю, что Вы не примете моих оправданий. Поэтому скажу только, что я мог решить проблему куда более простым и куда менее мирным путём».

— Он взял Совет в заложники, — сказала Жанетт, видимо, случайно заглянув в его устройство.

— Что?.. — Саша непонимающе уставился на неё поверх питательной смеси на подносе.

В столовой пахло разогретыми смесями, потом и хлоркой. Уши наполнял негромкий ропот переговаривающегося персонала, звон посуды, гул кислородной машины.

— О’Коннел напал на Совет. Не знаю, что там произошло, но… — Жанетт криво усмехнулась, — Прайс сказал, что их выводили под руки.

— А его сестра?..

— Мисс О’Коннел в этот момент отдыхала на Земле.

Александр кивнул. Прайс был давним любовником Жанетт и работал в службе безопасности Поллукса О’Коннел. Он не доверял Жанетт тех тайн, что могли угрожать её жизни, однако кое-что поведать был способен. Или это кое-что ему разрешили поведать.

— Думаешь, с ним будет проще?

— Я не знаю, Алекс. Главное, что ты теперь в строю.

— И мы избавились от синей линейки.

Подсаживающийся в этот момент к ним Вит задорно хмыкнул:

— Я буду вспоминать её в своих кошмарах.

После обеда они спустились в лабораторию. Джордан, который так и не выходил с подвала, поделился печеньем, высланным дочерью с Земли. Крошки осели на языке непривычной сладостью.

— Грёбаный мальчишка потрепал нам всем нервы, — выразил своё мнение Джордан, задумчиво глядя на бокс, где содержалась подопытная А12. Джордан поглаживал полуседую бороду, а А12 равнодушно водила чёрными глазами по их лицам. Пару дней назад они сумели ускорить процесс развития Длани ещё на несколько процентов, но не заметили особых изменений, только нейронные волны стали плавнее и, словно… разумнее. — Ему ещё расти и расти, а пока не повзрослел, он будет ставить свои эксперименты на нас.

— Не будет никаких экспериментов, Гэри, контракт подписан. — Александр устало присел в кресло.

Он должен был радоваться: ему вернули способность оперировать. Не только это. Он словно выиграл джек-пот. Цефей не только выбил для него препараты, но ещё и оставил «Альфу» в покое. Не будет теперь навязанных медикаментов и повышенных налогов. Никакой политики, теперь только работа. И всё же неясная тревога не давала расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Возможно, то был всего лишь гнев. «Грёбаный мальчишка», импульсивный и нетерпеливый, успел доставить едва ли не больше проблем, чем принёс выгоды.

Саша встретился взглядом с А12. Съеденная Дланью девушка внезапно посмотрела на него осмысленным взглядом.

«ТЫ».

Александр сморгнул наваждение. Прибор жалобно пиликнул на гарнитуре бокса. Экран показал слабое изменение в мозговой активности.

Не прошло много времени, прежде чем Цефей потребовал их присутствия на конференции. Саша предполагал это. Чтобы восстановить влияние после такого грубого шага младшему О’Коннел необходимо было показать, ради чего он вообще так старался. Заработать баллов за добрые дела.

Сначала пришлось лететь на межпланетную конференцию, незасекреченную. Они провели там два дня, слушая доклады и представляя собственный проект по исследованию Длани.

Джордан был более привычен к такому, чем Саша и Вит, он любил сиять в лучах чужого внимания, поэтому ему и была отдана ветвь первенства в выступлениях. Саша больше интересовался чужими проектами и с удовольствием отвечал на вопросы о своём, а Вит, как только ему приходилось открывать рот, немного робел. Саша уже давно отвык от того, что на языке у Вита вертятся куда менее умные фразы, чем в голове. В последние годы в кругу друзей Вит стал куда увереннее, но, как оказалось, стоило ему снова попасть в незнакомую среду, и он становился слишком нервным. На второй день с утра Саша передал ему пилюлю травяного успокоительного.

— Выпей, и сегодня выступаешь вместо Джордана. Нужно, чтобы ты примелькался, — сказал он.

Вит не стал возражать. И выступил он неплохо.

Следующая крепостная обязанность ждала Сашу лично, как руководителя проекта. Через неделю после межпланетной конференции он был приглашён на конференцию частную. С настоящей едой, с винами, с женщинами в платьях из чистого золота.

Ради этой конференции ему пришлось записать эмпирический материал. Члены совета, главы корпораций бы не согласились на меньшее. В течение тридцати минут они будут наблюдать за действиями Саши во время операции. Думать его головой, чувствовать его руками, смотреть его глазами. За эти полчаса члены Правления успеют прочувствовать примерно двадцать часов материала. За следующие — двадцать часов, записанных во время исследовательской работы над Дланью, вычлененных и склеенных важнейших моментов из его, Вита и Джордана памяти.

Его пригласили в конференц-зал ближе к ночи, когда он уже совсем утомился гулять посреди людей, с которым не имел почти ничего общего, и пробовать закуски, после которых будет морщить нос от обычных смесей, продающихся на «Альфе» с пару недель, пока не забудет вкус настоящей еды, растворяющейся на языке в соцветии ярких, изысканных оттенков.

Члены нового Совета и главы корпораций едва ли составляли пятьдесят безликих человек в похожих костюмах, с похожими причёсками. Саша словно попал на тематическую вечеринку, где все должны были одеться врачами или священниками, а ему одному пришла неверная информация, и он нарядился сутенёром.

Дожидаясь, пока власть имущие изучат эмпирические данные, в полной тишине он скучающе рассматривал их, и не сразу заметил Цефея. Младший О’Коннел был одет на удивление скромно. Дорогой костюм в скучной серо-синей гамме, как у всех. Аккуратный пробор, зачёсанные назад волосы. Две маленькие точки проколов на том месте, где раньше Александр видел золотые кольца или сияющие бриллианты. Все прошлые их встречи О’Коннел был одет так, словно собирался в клуб или на подиум. Сейчас же он выглядел абсолютно представительным, серьёзным, серым. Он то лихорадочно сжимал ручку кресла, то медленно поглаживал её пальцами, словно видел вовсе не данные с операции, а захватывающий фильм.

После просмотра Саша ожидал тех вопросов, которые обычно задают на конференциях, — строго по поводу исследований, но женщина, сидящая за круглым столом сбоку, его удивила.

— Каково это, доктор Шабаев? — Она посмотрела на него большими синими глазами, такая же аккуратная, строгая, дорогая и серая, как остальные. — Знать, что ничто в мире не способно Вас остановить.

Он неловко вертел в руках электронную указку, пока пытался осмыслить неожиданный вопрос. Прошло не меньше полминуты, прежде чем он смог понять его.

— Я просто делаю то, что я умею делать, — ответил он наконец. Указка под пальцами была гладкой, сердце до того билось чуть быстрее обычного, но теперь совсем успокоилось.

Несколько десятков пар глаз смотрели на Александра, а он чувствовал себя среди этих людей, способных купить его с потрохами, уверенно, словно бы был у себя дома.

После, в коридоре, Цефей пригвоздил его взглядом к месту и не отпускал, пока они не остались одни. А затем провёл к окну, у которого примостились изящные горшки с настоящими цветами. На Земле он никогда не видел таких.

Шёпот кислородной машины не был слышен, как это часто бывало на старых кораблях, и в ушах стояла блаженная тишина, нарушаемая лишь звуками их шагов. По воздуху плыл свежий запах, почти лесной, ласково смешивающийся с ароматом чужого одеколона. На этот раз слишком типичного, классического, терпкого.

В костюме, не обтягивающем словно вторая кожа, Цефей выглядел внушительнее и старше. Он повернулся к Александру спиной, сцепив за ней руки, и хмуро поглядел на звёзды.

Александр одновременно понимал и не понимал, зачем они здесь.

— Эмпирическая запись оказала на меня впечатление, — сказал он наконец.

— Видение чужой работы всегда впечатляет. — Саша непроизвольно повторил его позу, встав рядом. Галактика, которую они проплывали, даже не была ему известна. — В юности на Земле я часто наблюдал за работой строительного крана. Мне казалось, что на свете нет ничего удивительнее. Возможно, это и было самое удивительное, что я видел в своей жизни.

Цефей усмехнулся криво.

— Не сравнивайте свою работу со строительством муравейника, — сказал он. — Вы… Ваши мысли, Ваши чувства, то, как Вы работаете… Вы восхищаете. Никто больше не спросит с меня ни за какие мои поступки, пока я совершаю их, чтобы поддерживать Вас.

Александр хмыкнул невесело.

— Такое чувство, словно Вы обожествляете меня. Мне казалось, Вы достаточно умны, чтобы не допускать подобного.

О’Коннел повернулся к нему всем телом, пристально заглянул даже не в глаза, а внутрь него, в самое его существо.

— Я достаточно умён, чтобы понимать, что Вы не простой человек, доктор Шабаев.

У Александра непроизвольно дрогнули губы, когда в тёмных глаза Цефея он заметил нечто, что не смог понять логически, зато смог считать телом.

— Мне пора идти, мистер О’Коннел…

— Прошу Вас!.. — Ладонь, что легла ему на грудь, придержала его аккуратно, но твёрдо. Она сжалась в кулак, комкая жёсткий лацкан под пальцами. О’Коннел почти прижался к нему, заглядывая в глаза снизу вверх одновременно непреклонно и жалобно. — Прошу…

Он не успел ничего ответить, только приоткрыл рот, словно собираясь что-то возразить, но на самом деле просто покорно принял чужие губы, коснувшиеся его губ.

Поцелуй О’Коннела оказался на удивление мягким. Он был наполнен безнадёжной нежностью и безнадёжной печалью. Он пах сладким цитрусом и жжёными надеждами. На вкус он был освежающе-терпким. Он прижался к Саше, сжимая ткань пиджака в кулаке так яростно, что на контрасте с этим ласковый поцелуй казался ещё невиннее.

Александр едва отвечал, чувствуя только запах, вкус и покалывающий кожу ступор. Он вздрогнул, когда вторая ладонь Цефея забралась под полу пиджака и сжала ткань сорочки на талии.

Цефей отстранился, поглядел на него, чуть запрокинув голову, исподлобья сверкая шальными глазами.

— Я… — Он закрыл рот и нахмурился, отворачиваясь. А затем скривил губы и бросился прочь, почти сбежал.

Так отступает Наполеон, когда битва ему не по зубам. Уходит тяжёлой поступью, утаскивая за собой остатки раненой гордости.

Саша вернулся на «Альфу» в конце рабочего дня и не стал заходить в лабораторию, а сразу направился домой. Включил режим проветривания, переоделся в домашнее, поставил укол и вдохнул порцию из ингалятора. Сразу стало лучше. Он не заглядывал в показатель собственной витальности с той самой аварии на Ригеле. Микрочастицы, застрявшие в его теле, поглощали его. Он был ещё достаточно молод, но после такого уже никогда бы не решился завести детей — его ДНК была навечно испорчена. В какой-то степени облучение стало для него толчком. Всего себя Александр посвятил своему делу. Препараты, добытые О’Коннелом, вернули ему, вероятно, пару десятков лет жизни. Сами О’Коннел, здоровые, выносливые, идеальные, используя те же препараты, проживут не одну сотню.

Саша открыл настройки вживлённого в тело чипа на планшете. Девятнадцать лет в целом. Семь лет в состоянии здоровья выше сорока процентов от идеального. Так он и ожидал. Если он будет принимать препараты ещё год, эти показатели увеличатся. Он успеет довести Вита до ума и за пару лет. Уже сейчас он показывает блестящие результаты. А когда Вит превзойдёт его… у него будет больше времени, больше сил, которые можно потратить, стоя за операционным столом. Выбирая между продлением жизни и собственными руками, он решил предпочесть жизнь и ошибся.

Саше снилась облачная рябь. Он плыл по эти облакам, но ему совсем не было холодно, а дышать и не хотелось вовсе. А потом эта рябь превратилась в простыни цвета жемчуга. Смуглая кожа раскинувшегося по ним Цефея казалась ещё ярче, ещё темнее. Казалось, Саша может ощутить под пальцами каждый изгиб стальных мышц, мягкость кожи, её тепло, её запах. Казалось, горячие пальцы Цефея и сами ведут по его плечам, обжигая на самом деле.

В этих простынях они откинули все условности, сняли запреты, забыли о пропасти, что разделяет их. Блестящие глаза Цефея преследовали его с настойчивостью настоящего генерала.

— Алекс… Алекс… — от задыхающегося шёпота было щекотно в ушах.

Он потерял мать, живя на свете не более пары лет. Взрослая уже Рея казалась ему лучшим вариантом на её роль. У неё были забавные глаза такого древесного цвета, светлого, как молочный шоколад, с маленькой складочкой сверху, с короткими ресницами, с твёрдостью, которой боялись все, даже отец. Рея часто была рядом и обучала его семейному делу, всему остальному его обучали специальные люди: няни, репетиторы, учителя, охрана.

«Лучше бы я удавила тебя в колыбели», — сказала она в последний раз, когда они виделись, и глаза цвета молочного шоколада попали в осаду злых морщин.

«Лучше бы ты не рождался».

«Лучше бы отец отправил тебя вместе с твоей матерью в шлюз».

Всю жизнь он боялся, что так и было. Что Поллукс отправил его мать в бесконечное путешествие по космосу. До сих пор не был уверен в обратном.

А вот у Алекса голубые глаза. На фотографиях с Земли небо в ясные летние дни выглядит именно так. Он разглядел цвет не сразу. Сразу он словно видел образ целиком, без деталей. Ему было четырнадцать, а казалось, что ждал он Алекса миллионы лет. Доктор Шабаев. Высокий, в белом халате, холодный, властный и одновременно мягкий и добрый. Все последующие этой встрече годы он дрочил только на него.

Саша проснулся за полчаса до будильника вспотевший и приятно удовлетворённый. То, что во сне он смотрел глазами О’Коннела, казалось не менее странной игрой сознания, нежели любовь, которой они занимались, не выпуская друг друга из рук.

Никто не понимал, в чём дело, но спустя месяц подопытные, показывавшие до того прогресс в развитии клеток Длани, внезапно перестали реагировать на стимулы.

После операции, которую они успешно провели всего за четыре часа, Саша нашёл Вита бессмысленно пялящимся в показатели на экране настенной панели.

— Я не понимаю, что мы делаем не так, — сказал он, когда Саша присел рядом. — Мне казалось… что мы на пороге великого открытия.

Саша покачал головой и положил руку ему на плечо.

— Так случается. Человечество изучает Длань не одно десятилетие. Возможно, мы с тобой — только трамплин на пути тех, кто найдёт решение. Наши спины должны быть крепкими.

Вит ухмыльнулся.

— Ты сам в это не веришь, Алекс… — Собственное имя кольнуло отзвуком чужого влажного шёпота на виске. — Сколько ещё народу сожрёт эта чертовщина, прежде чем мы научимся останавливать её хотя бы на второй стадии?

— Будь терпеливым, Вит. — Александр заглянул в его большие беспокойные глаза, необычного дымчато-голубого цвета. — Одна неудача, и ты уже в истерике.

— ОДНА неудача? — возмутился Вит, но уже слабо.

Он вздохнул и прикрыл глаза рукой.

— Иди отдохни, выпей пива, — предложил Саша, подкатывая себя на стуле к рабочему столу. — Леа сказала, пришло настоящее, чешское. Вит. — Он улыбнулся. — Я сегодня поработаю один.

Вит кивнул и оставил его одного. Сегодня в опустевшей лаборатории ему даже понравилось. Каждый незначительный звук было хорошо слышно. Тикание часов на стене казалось практически грохотом. В такой тишине в голову лезли посторонние мысли, но не казались совсем уж неприемлемыми.

Саша сел за расчёты, хотя мог спокойно уйти домой. Без Вита и его брейншторминга в лаборатории делать было нечего, однако подниматься не хотелось. Дома его ждут воспоминания о тех странных снах, что иногда наполняют его бесцветные ночи, а здесь ему не мерещится Цефей и его трудное детство на каждом шагу.

Спустя пару часов он встал, чтобы размяться, и поймал осмысленный взгляд А12. Нефтяно-чёрная, она смотрела на него, не моргая, из-за стеклянной поверхности бокса.

Они смотрели друг на друга почти с минуту, а затем взгляд А12 резко метнулся ему за плечо.

Саша обернулся, сердце зачастило на пару мгновений и успокоилось. За ним стояли банки с реагентами.

Он снова посмотрел на А12. Подопытная смотрела на него. Потом опять на реагенты. И снова на него.

Саша ощутил, как пересыхает во рту. Краем глаза он уловил колебания волн на приборной панели, но не стал заострять на них внимание.

Он подошёл к полке с реагентами и включил подсветку. Повёл рукой по рядам запечатанных кейсов, внимательно наблюдая за подопытной.

А12 моргнула.

Саша сглотнул вязкую слюну и провёл рукой по кейсам ещё раз, уже медленнее.

А12 могнула, и он остановился. Взгляд подопытной снова оказался закреплён на его глазах.

Саша обернулся. Его рука застыла на кейсе, в котором хранились реагенты, содержащие Ригелевые радиационные минералы.

— Получается, ты единственный, кто может коснуться Длани и не заразиться? — спросила Даша.

Сняв обувь, они неспешно прогуливались по заповеднику, слушая, как поют редкие птицы, вдыхая запахи листвы.

— На самом деле, это только в теории, — сказал Саша, положив руку на шершавую кору дерева. — Ригелевая радиация сама по себе заставляет Длань прогрессировать, если применить её на заражённого. Облучённых заранее крыс она отвергает… обезьян… тоже. Отчасти.

Даша кивнула.

— Ей нужен разумный организм, да?

— Да. Теперь мы знаем это точно.

Они немного помолчали. Мягкая трава приятно расплющивалась под ступнями. Искусственное освещение почти напоминало земное.

— Ты же не собираешься?..

— Конечно, нет.

Даша была не первой, кто спросил его об этом. Не собирается ли он поставить эксперимент на себе и попытаться войти в физический контакт с Чёрной Дланью. Если бы он хоть раз засомневался вслух, то давно бы уже сидел в мягкой «камере» в блоке психотерапии.

Цефей прибыл на следующий день после того, как был отправлен отчёт. Он был в пурпурном. И — впервые — цвет не шёл его лицу.

Александр со странным равнодушием думал о том, что жемчужные простыни и нагота подходили ему куда больше.

— Вы к мисс Рой?

Цефей ухмыльнулся как-то криво и неуверенно. Одновременно с этим он буравил Сашу непримиримым взглядом.

— Я стою у Вашего кабинета, доктор Шабаев, — сказал он.

— Тогда прошу Вас, проходите. — Саша открыл перед ним дверь.

Цефей покачал головой.

— Давайте пройдёмся.

Саша не нашёл приличной отмазки. Они вышли из корпуса и спустились в тенистый парк. Здесь всё было как на Земле. Кроме неба над головой.

Цефей погладил ладонью искусственный апельсин на искусственной апельсиновой ветке.

— Здесь всё даже лучше, чем настоящее, — хмыкнул Саша.

Цефей сорвал апельсин и с интересом поглядел на него.

— Я никогда не понимал тяги землян ко всему этому. — Он вонзил ноготь в оранжевую корочку. Брызнул прозрачный сок.

— Тем лучше для Вас.

Саша не испытывал неловкости или желания прогнать О’Коннела поскорее. Он с ленивым интересом наблюдал за тем, как Цефей терзает плод.

— Вы же не собираетесь… — Апельсин взорвался брызгами, сок потёк по смуглым пальцам. Он мог бы запросто раздавить этот апельсин одной рукой.

— Не собираюсь что?

Цефей посмотрел на него. Блеснула во взгляде космическая чернота. Наполеон, добивающийся Жозефины.

— Вы всё для себя уже решили.

— Не понимаю, о чём Вы.

Лицо Цефея исказилось. Александр вздрогнул.

Он сделал это. Раздавил апельсин. С пальцев О’Конелла потекла оранжевая каша.

— Не врите мне.

Александр прикрыл глаза. Он действительно не хотел врать.

Цефей остался ночевать на станции, хотя, наверное, для человека, всю жизнь прожившего в космосе, не существует понятий «день» и «ночь», а лишь понятия «сна», «работы», «бодрствования».

Саша знал зачем. О’Коннел сторожил его. Сторожил или как дорогое вложение, или как возлюбленного. То было не так уж важно. Саша испытывал теперь странную, светлую, немного печальную нежность, когда смотрел на его лицо. Его острые скулы и дерзкие глаза. Его сногсшибательные наряды. Его талию… он знал, какая она смуглая, крепкая и узкая без всех этих вещей. Он был прекрасен, как настоящий Марс. Злобный и маленький божок.

Саша вышел из квартиры после отключений. Надел на себя футболку с длинным рукавом и выбранные в спешке брюки. Уже чуть позже, у дверей лаборатории, он заметил: то были брюки от парадного костюма, дорогие и очень мягкие.

Он ввёл код и открыл двери.

Цефей был прав. Никто. Никто не заподозрил. А Цефей… он даже не подозревал. Знал. Александр всё решил, сам не осознавая этого.

Он сменил пароль, уходя с работы последним. Он оставил карточку на пропускной, чтобы не заиграла сигнализация.

Он тоже знал. Ощутил чужое присутствие прежде, чем смог услышать или заметить краем глаза. Если бы не это, Саша бы не успел захлопнуть запароленную дверь перед лицом О’Коннела.

В маленьком окошке виднелось его перекошенное лицо.

«Алекс, — прочитал он по губам. — Алекс!». Жадный маленький Наполеон.

Саша улыбнулся слабо. Страха не было. Он знал — откуда? — что так надо.

Саша открыл сейф.

А12 перевела на него свои большие нефтяные глаза. Где-то, словно совсем далеко, словно из глубины, Цефей стучал по дверям. Через миг Саша уже не слышал.

«Ты пришёл, дитя моё».

Александр коснулся Длани. Тёмная вязкая плеть ласково согнулась вокруг его пальца, даря… понимание. Понимание коснулось его. Понимание поглощало.

— Я возвращаюсь, моя Вселенная, — шепнул он восторженно, задыхаясь, растворяясь в черноте.

«Твой час пробил».

— Я заберу тебя с собой.

«Мы».

— Мы уйдём.

«Да, нам больше нечего делать здесь».

— Мы. Мы. Я.

Он освободился. Чистота его сознания расцвела узором нейронных ниточек по полотну Вселенной. Освобождение было сладким как настоящая смерть, освобождение было трепетным и сильным.

Он бережно опустил А12 — Клару Эммельс, юную, белоснежную, проживущую ещё целую, полную любви жизнь — на мягкую кушетку. Она не была нужна им больше. Коснулся чернотой бледного лба.

— Просыпайся, дитя. — И она раскрыла голубые глаза.

Он вытянул из неё всего себя. Забрал себя из неё. И восполнился пониманием.

Сзади было тихо.

Он проплыл, касаясь самим собой частиц. Все они приветствовали его. Он без труда отворил двери.

Цефей отступил на один короткий шаг, посмотрел вверх, распахнув большие чёрные глаза. При виде его внутри стало очень печально и очень хорошо.

Он коснулся побледневшей щеки, бережно снял с неё прозрачные слёзы. Они утонули в черноте, некогда бывшей его пальцами.

— Мы ещё встретимся, молодой Марс.

Он вышел из лечебницы. Вышел со станции. Вселенная наконец приняла его обратно.