Голосовое сообщение: Понедельник, 26 ноября 2018

Сильный дождь барабанит по плащу, когда Оливия наклоняется, чтобы рассмотреть копыто пони. У нее болит нога – как, впрочем, всегда в такую погоду. Оливия знает, что, как только она поднимет тяжелую ногу Сабрины, боль в собственной сразу же усилится, если она не поторопится. Конюшню освещает единственная лампочка, ее слабый мигающий свет едва позволяет ориентироваться. Правда, свет особо и не нужен. Она может сделать все с закрытыми глазами.

После аварии Оливия с большим удовольствием общается с лошадьми. Они, в отличие от людей, надежны. Не подведут, не осудят, не рассердятся, не станут тобой манипулировать. Не ответят грубостью, не втянут в неприятности. Ты чувствуешь себя спокойно. Как только Оливия восстановилась после аварии, она окружила себя лошадьми. Это было несложно, учитывая, что ее мать владеет единственной в городе школой верховой езды и прокатом лошадей. С той роковой ночи Оливия ни разу не садилась за руль, но по-прежнему ездит верхом. Только в седле она ощущает себя свободной.

Женщина не слышит шагов матери, пока та не оказывается рядом с ней. Мрачное лицо. Недоуздки перепутались и переброшены через плечо. Она спрашивает:

– Ты в порядке, дорогая? Выглядишь усталой. Может, на сегодня все?

– Я почти закончила.

– Хорошо. Я здесь все доделаю и поставлю запекаться картошку в мундире. Ты сегодня встречаешься с Уэзли? – Короткие волосы матери будто приклеены к голове, что делает ее похожей на персонажа из «Лего». Капля дождя стекает по ее лицу и повисает на кончике носа.

– Нет, сегодня нет.

– Отлично. Можем посмотреть «Это мы»[4].

Как раз то, что нужно Оливии. Уютно устроиться, вкусно поесть, посмотреть любимое шоу… Отличный способ уйти от действительности.

Мать направляется к сараю. Раздается ржание Сабрины, из ноздрей у нее идет пар. Оливия прижимается головой к шее пони. Ей нравится запах лошадей, их теплый влажный аромат. Она снимает с Сабрины хомут, проводит несколько раз щеткой по ее бокам и набрасывает ей на спину попону. В голове проскакивает – помнит ли мать, что в среду годовщина аварии?

Двадцать лет… Даже не верится. Иногда кажется, что это случилось вчера. А иногда – что сто лет назад.

Теперь, когда мама ушла в дом, двор выглядит темным и зловещим. Ей пора бы привыкнуть, но не получается. Никогда не получится. Темнота пугает ее, в этом все дело. Так было всегда. Может быть, если б она вела себя храбрее в девяносто восьмом, если б она тогда сказала правду, ее подруги сейчас были бы здесь…

Оливия выходит из конюшни с фонарем в руках.

– Спокойной ночи, мои дорогие, – шепчет она, закрывая дверь. Ветер треплет ее куртку.

Она направляется к сараю. Тихо и темно. Мать, вероятно, уже в доме. Оливия с тревогой смотрит на решетчатые ворота. Они далеко. Аварийное освещение выключено, и дом манит единственным ярким окошком. Темнота угнетает и заставляет дрожать. Дождь усиливается, громко стучит по железной крыше конюшни, будто выбивая какую-то ритмичную мелодию. Оливия поглубже натягивает шапку. «Я хожу здесь каждый вечер» – напоминает она себе (хотя нередко мать дожидается ее на улице). Сегодня все как обычно. Неважно, что в среду годовщина, а в течение последних недель ей кажется, что в городе что-то происходит. Оливия повторяет все это снова и снова и торопится к воротам, стараясь идти как можно быстрее. Свет фонаря освещает мокрую от дождя дорожку.

Добравшись до ворот, она открывает задвижку. Ворота грохочут, и вдруг прямо перед ней из темноты возникает белое лицо. Оливия вскрикивает и отпрыгивает в сторону.

– Лив, не будь идиоткой, это я, – произносит знакомый голос. Уэзли. Это просто Уэзли. Конечно, это он. У него большой зонтик; он вытягивает руку вперед, чтобы прикрыть ее от дождя. – Ты, бестолочь, промокла до нитки, – говорит он и заботливо обнимает ее за плечи, прижимает к себе так сильно, что ей трудно дышать. – Я постучал, и твоя мама сказала, что ты все еще возишься тут.

– Что ты тут делаешь? – Оливия перекрикивает шум дождя. – Я думала, у тебя выходной.

Он ведет ее к дому, дождь хлещет ей в лицо.

– Хотел тебя увидеть… Разве это преступление? Чертова погода!

Оливия кивает, хоть этого не видно в темноте, и облокачивается на него. Ее голова едва достает ему до плеча. Ей нравится, что он такой высокий и крепкий, хоть его рука и обнимает ее за талию слишком крепко. Внезапно она с некоторым ужасом осознает, что Уэзли поддерживает ее на протяжении последних двадцати лет. Удивляется, что он все еще рядом. Все эти двадцать лет они просто встречаются. Наверное, такие отношения вполне устраивают его… Она много думала об этом. С момента аварии в ее жизни ничего не происходит, ничего не меняется. Она как будто застряла на одном месте, не может двигаться дальше, не может оставить в прошлом то, что произошло. Поэтому нет ничего необычного в том, что их отношения с Уэзли тоже не меняются. Наверное, странно, что они не женаты или просто не живут вместе. Но она заслуживает именно такой жизни. Она здесь, а ее подруги – нет…

Они молча подходят к странному дому ее матери, оказываются под стеклянным навесом, где чувствуется легкий запах резины. Уэзли резко распахивает дверь, над головой раскачивается одинокая лампочка. Они входят, оставляют снаружи шум дождя и ветра. Оливия чувствует звенящую тишину.

– Как твоя нога? – спрашивает Уэзли, складывая огромный зонт и засовывая его в угол. Спицы отделяются от ткани.

Оливия потирает коленку. Больно так, что хочется плакать.

– Думаю, мне надо выпить таблетку. – Она плюхается на скамейку, и Уэзли помогает ей разуться. Оливия и сама может снять ботинки, но знает, что ему приятно чувствовать себя полезным. После аварии она была полгода в коляске, и Уэзли ее опекал: возил по улицам Стаффербери, защищал от ненужного внимания и неприятных слов окружающих.

Он по-прежнему делает это.

Его серьезные голубые глаза смотрят на нее, рот плотно сжат. Наклоняется, берет ее руки в свои.

– Я говорил с Ральфом, – голос у него мрачный, – и пришел тебя предупредить.

– Предупредить меня?

– Тут крутится журналистка, разнюхивает что-то… Не забудь, о чем мы договорились. Хорошо? Никаких интервью. – Поскольку она не отвечает, Уэзли повторяет более резким тоном: – Я сказал, хорошо?

Он сжимает ее руки еще крепче, и Оливия чувствует себя как животное, попавшее в ловушку.

Подавив беспокойство и сомнения, она кивает:

– Хорошо.

Уже давно за полночь, а я сижу за кухонным столом, уставившись на старые фотографии и статьи. Я выпила уже не одну чашку чая и бокальчик теплого вина, привезенного из Манчестера. Гевин никогда не одобрял подобного. Он трезвенник. Смотрю на пустой бокал. Теперь все это не имеет значения. Гевина здесь нет, и я могу пить столько, сколько захочу. Однако это не радует. Вздыхаю и убираю бумаги, которые рассматривала. В глаза бросается заголовок: «ИСЧЕЗНУВШИЕ ДЕВУШКИ: ЧТО ЖЕ СЛУЧИЛОСЬ С ПРОПАВШИМИ?». Это заказуха пятилетней давности, замаскированная под отчет о расследовании. Большинство фактов выглядят вырванными из статей того времени. Сомневаюсь, что автор когда-нибудь бывал в Стаффербери.

Я поднимаю очки, в которых читаю, на лоб и тру глаза. Чуть раньше после нескольких неудачных попыток, стоивших мне обожженного пальца, я смогла разжечь огонь в камине, и его тепло помогало чувствовать себя менее одиноко. Но теперь он погас, и в комнате прохладно и тихо. Слышно только как на улице продолжается дождь. Я кутаюсь в кардиган и встаю. Думаю, что возьму чашечку чая в спальню. Гевин хотел купить кипятильник «Кукер», когда два года назад мы делали ремонт в кухне. Я отказалась – сказала, что мне нравится звук кипящей в чайнике воды. Я часто прокручиваю в голове этот разговор. Спрашиваю себя: изменило бы что-нибудь мое согласие купить этот дерьмовый «Кукер»? Если б я была помягче, меньше командовала… Если б не принимала все решения, связанные с ремонтом, самостоятельно, не убедила бы Гевина сделать шкафчики белыми, а остров угольно-серым… В глубине души я знала, что он хочет нечто более современное.

Глубоко вздыхаю и раздвигаю шторы. Домик напротив темный. Больше нет теплого света от узенького окошка, только мигает лампочка на въезде, чуть подсвечивая деревья. Человек, которого я видела несколько часов назад, все еще не вернулся. Я в полном одиночестве. По спине бежит холодок. Задергиваю шторы и отхожу от окна, держа кружку с чаем. Хочется домой, в Манчестер, на свою зеленую улицу, с цветущими вишнями в саду и старомодной кухней, которую я так люблю. Хочу вернуть свою жизнь с Гевином и Финном. Хочу свернуться калачиком у себя в кровати воскресным утром, пить кофе, и чтобы разбросанные газеты валялись перед нами, а Финн уютно устроился бы между нами и играл на своем планшете. Я так тоскую по этой жизни, прям сердце ноет. Я ведь думала, что мы счастливы, что все у нас хорошо…

Я общалась с Финном по видео, а Гевин, хотя и маячил на заднем плане, не поздоровался и никак не отреагировал на меня. Он вернулся в нашу квартиру, чтобы присматривать за сыном, пока я в отъезде. У меня стоял комок в горле, когда я видела его в доме, где ему и надо жить.

Беру свой чай и наконец делаю то, что опасалась сделать весь вечер – выключаю свет и иду в спальню. В ней чувствуется затхлость, как будто дом долго не проветривался, стоял пустой. Так и есть, видимо. Не думаю, что в ноябре много туристов. Я скидываю кардиган и ныряю в постель. Белые свежие простыни, пуховое одеяло сверху. Двуспальная кровать слишком широка для меня одной. В ее спинке есть лампочки. Я их не выключаю, но читать уже не могу, устала. В голове крутятся планы на завтра. Нужно собрать как можно больше информации для подкаста. Всего четыре дня… В эту минуту они представляются вечностью. Закрываю глаза, представляю маленького Финна рядом с собой. Я знаю, что он скучает по мне. К счастью, мама будет забирать его из школы и потом вместе с ним дожидаться Гевина с работы. В пятницу вечером мы увидимся. Эта мысль придает мне сил.

Завтра утром я встречаюсь с Брендой – детективом в отставке. Потом попробую навестить Оливию. Хочу застать ее врасплох, но, кто знает, будет ли она со мной разговаривать… После аварии Оливия провела несколько месяцев в больнице, перенесла множество операций на ноге. В итоге врачи спасли ее от ампутации, поставили какие-то металлические спицы. Она ни разу не давала интервью.

Верчусь, зарываюсь лицом в подушку. Надо заснуть. Я уже нахожусь в полудреме, когда слышу крик. Он такой громкий и пронзительный, что прорывается в мое сознание и заставляет подпрыгнуть в кровати. Сердце бешено стучит, я вся в поту.

Что, черт возьми, это значит?

Еще один леденящий душу крик – и тишина. Слышу, как пульсирует кровь в голове. Вылезаю из кровати и иду к окну, раздвигаю шторы. Кто-то стоит у моей машины. Капюшон мешает как следует рассмотреть его лицо. Думаю, это тот же человек, которого я видела с собакой. Вызвать полицию? Хватаю с тумбочки телефон, но на улице уже никого.

Оливия ворочается в кровати. Вглядывается в темноту, не понимая, что ее разбудило. В комнате холодно, потому что мать редко включает отопление. Окно дребезжит на ветру. Издалека доносятся тихое ржание и топот копыт. Оливия протягивает руку, чтобы обнять Уэзли, но его половина кровати пуста. Наверное, вышел в туалет. Она ложится лицом в подушку, стараясь снова заснуть. Но знает, что не заснет до возвращения Уэзли. Время идет, а его все нет. Она должна выяснить, куда он подевался.

Оливия медленно сползает с кровати, ощущая, как боль в левой ноге бежит от щиколотки к коленке. Прихрамывая, идет к двери. Коридор темный и пустой. В детстве он всегда казался ей зловещим: темные углы, скрипящие половицы… Спальня матери в другой части дома. Между их комнатами – ванная и еще ничья комната, где сваливают всякое барахло. Дверь в ванную приоткрыта, и видно, что Уэзли там нет. Может быть, пошел вниз? Вполне вероятно, что ему не спалось, но в таком случае он не стал бы слоняться по дому один – это ведь не его дом. Уэзли к таким вещам относится уважительно. И поэтому ее мать его любит. Возможно – так иногда ей кажется – больше, чем она сама.

Оливия со страхом смотрит на ступеньки. В течение девяти месяцев после аварии она спала в гостиной. Сейчас, после многих лет операций и физиотерапии бо́льшую часть времени она может жить нормально. По крайней мере, физически. С помощью обезболивающих. Но лестница, особенно сейчас, – слишком тяжкое испытание для ее колена. Оливия приспособилась жить с постоянной болью. Были повреждены мышцы и нервы, но гораздо труднее справляться с душевной болью. Вина выжившего, сказал ей психотерапевт. Она одолела только пять сеансов, после которых так глубоко погрузилась в происшедшее, что пришлось бросить лечение.

Оливия вглядывается в темноту. Уэзли не видно. Наверное, пошел домой. Почему? Для чего бросать ее среди ночи? Чтобы вернуться в свою неуютную однокомнатную квартирку над мадам Тоуви? А перед уходом даже не разбудить ее, не попрощаться? Он никогда раньше так не делал. Она вспоминает их разговор перед сном. Шепотом, чтобы не разбудить мать, они проболтали не меньше часа. Разве она сказала что-то обидное? Или у него плохое настроение? Оливия по опыту знает: такое настроение может держаться неделю, но вроде вчера Уэзли не был ни злым, ни раздраженным; они заснули, обнимая друг друга…

Она разворачивается и идет в спальню. Уэзли – сильный человек от природы и умеет себя контролировать. К моменту аварии они были вместе чуть больше месяца. После несчастья Оливия с благодарностью положилась на него, поражаясь тому, что этот замечательный человек по-прежнему хочет быть с ней. Хочет ухаживать за ней. В школе он ей так нравился – темные густые волосы, яркие голубые глаза, уверенный в себе… Оливия подняла его на пьедестал, он же вообще не обращал на нее никакого внимания. Только когда они окончили школу и завершились его попытки завоевать Салли, Уэзли проявил к ней интерес. Теперь, когда он повзрослел, ей часто казалось, что его самоуверенность граничит с наглостью. Это нередко заставляет ее морщиться. Тогда, в молодости, он был ловким, забавным и пользовался популярностью, всегда проводил время в больших компаниях. Он и сейчас поддерживал отношения со многими из старых друзей. Уэзли учился классом старше и даже не подозревал о ее существовании. Сначала его заинтересовала Салли – с большими глазами лани, идеальной кожей, длинными шоколадными, блестящими волосами, которые никогда не становились противно кудрявыми от дождя, как ее собственные. Салли… Оливия жмурится, стараясь выкинуть из головы мысли о своей лучшей подруге. Она не может теперь думать о Салли, о Уэзли в подростковом возрасте, ни о ком из них. Это слишком больно, даже через столько лет…

Оливия мысленно возвращается к недавнему разговору с Уэзли. Как он настаивал, чтобы она не разговаривала с журналисткой или кто она там… Ему же не надо ее в этом убеждать. Почему он испугался, что разговор состоится? Он тоже всегда отказывался давать интервью, из уважения к ней. Но его сегодняшнее поведение заставило ее думать, что, вполне возможно, не одна она что-то скрывает.

Стейс не выносила жару. Футболка и шорты прилипали к телу, а желудок крутило, будто она съела что-то не то. Стоило ей выйти из самолета, как она уперлась в жару, как в стену, и не смогла глубоко вдохнуть. Остальные радостно болтали. Лица их блестели от пота, желтая майка Мэгги потемнела под мышками. У Тревора на кудрявой голове красовалась соломенная шляпа, которую в Англии он не надел бы даже под угрозой смерти. Бледные до синевы ноги Мартина торчали из шортов цвета хаки. Ноги его она не видела со школы. И не могла заставить себя присоединиться к общему шутливому разговору с водителем микроавтобуса. Стейс понимала, что не должна была соглашаться на эту поездку… Ее убедил Джон-Пол.

– Но мы не можем себе это позволить, – говорила она, надеясь, что положит конец затее. Денег у них не было. Совсем. Отдых на далеких экзотических курортах не для них. И пусть. Ей нравилось, как они жили. Ходили каждую неделю в местный паб, заказывали пиццу, ели ее, сидя перед телевизором. Нравилась крошечная квартирка над прачечной, которую они снимали, и даже мокрое пятно на потолке над кроватью, похожее на бабочку.

Но Джон-Пол был другим. Стейс вспомнила, как они познакомились полтора года назад. Он отличался от всех, именно это и привлекло ее. Чувствовалось в нем что-то экзотическое. Мама-испанка, католическое воспитание, жажда путешествий. Он задержался в ее жизни случайно, перекати-поле, чудом оказавшееся рядом с ней. Ей нравилась некая поэтичность случившегося. Его речь с большим количеством метафор, аналогий, проникновенный голос, легкий испанский акцент… Как он сам про себя говорил – скиталец, странник. Но они влюбились, и она уговорила его остаться. Со временем стиль речи стал попроще, прекратились разговоры о творческих планах, появились «вареные» футболки. Но иногда Стейс видела в его глазах какую-то необузданность, как у прекрасного дикого животного, попавшего в клетку и отчаянно желающего убежать.

Джон-Пол сказал ей, что его друг Деррек переехал в Таиланд, нашел там какую-то непыльную работенку и теперь приглашает их пожить у него на вилле с пятью спальнями, с видом на реку. Говорил он это с каким-то отчаянным блеском в глазах.

– Нам просто надо найти деньги на билеты, и все. – Джон-Пол держал ее за руки. Его тон был умоляющий. – У меня немножко отложено. Представь, какая романтика! Тебе в Таиланде очень понравится. Это потрясающее место. Ты не видела ничего похожего на Бангкок.

С этим трудно было спорить, потому что она практически нигде не успела побывать. Стейс уступила. Ее соблазнили рассказы про Юго-Восточную Азию. Она решила, что поедет. Может быть, это умерит на время его пыл путешественника и сблизит их? За последние шесть недель, с тех пор как Джон-Пол потерял работу, их отношения ухудшились.

– И еще Деррек спросил, не хотим ли мы захватить с собой каких-нибудь друзей, – продолжал Джон-Пол. Его карие глаза прямо светились.

Стейс сразу поняла, о каких друзьях идет речь. Он быстро с ними сошелся. Ребята, как он их называл, – Грифф, Тревор и Мартин. И их девушки – Леони, Ханна и Мэгги. С девочками и Мартином Стейс училась в школе и знала их всю жизнь. Они были как члены семьи.

Конечно, ребята были в восторге. На две недели оторваться от скучной работы, серого январского английского неба и бесконечного дождя! Все сразу бросились собирать вещи. И вот они здесь, на этом «празднике жизни», как постоянно говорили Леони и Ханна, держась за руки, как делали еще в четырнадцать лет.

По дороге к вилле было много новых ощущений, не только жара. Запахи – пахло одновременно рыбой, выхлопом автомобилей и чем-то сладким; шум тук-туков[5], мотоциклов и машин, проносившихся мимо микроавтобуса. Виды – солнце, проглядывающее сквозь дымку, автотрасса, узкие дорожки к торговым палаткам, полуголые мужчины, ведущие слонов вдоль шоссе. Такого Стейс не видела никогда, и ей было страшно. Мэгги ехала, прижавшись носом к окну, то и дело выкрикивая что-то типа:

– Там слон на улице!

– Это буддийские монахи?

Когда они остановились у ворот виллы, Стейс почувствовала, что ее укачало. Джон-Пол, похоже, испытывал то же самое. Его энтузиазм вообще начал пропадать еще до отъезда из Великобритании. Но друзья были в таком восторге, что теперь Стейс не могла их подвести.

– Ничего себе! – восхищенно сказал Мартин. Он стоял перед въездом и обнимал Мэгги за худенькие плечи; его соломенные волосы торчали во все стороны. Тревор обмахивался шляпой, чтобы остудить лицо. Ханна прыгала в полном восторге и хлопала в ладоши.

– Ни фига себе! Мы будем здесь жить! – Ханна часто разговаривала восклицаниями. Даже Стейс, несмотря на то что была вся мокрая от жары, не могла не испытать потрясения при виде дома.

Перед ними были три одинаковые сияющие белые виллы. Величавые, с колоннами, напоминающие свадебные торты. Стейс никогда не видела такой красоты, у нее даже что-то екнуло в желудке. Может, здесь не так уж и плохо…

– Ничего себе! – снова сказал Мартин; он стоял с открытым ртом. – Не могу поверить, что мы будем жить тут.

– Откуда это может быть у друга Джон-Пола? – прошептала Мэгги. Ее волосы были не слишком аккуратно собраны в высокий пучок, но выглядело это стильно. Мэгги всегда была самая модная из них. Все поразились, когда она влюбилась в бледного, долговязого Мартина.

– Он наверняка какой-то преступник, – пробормотал Грифф себе под нос. Он всегда неплохо шутил, но эта шутка вызвала у Стейс легкий приступ паники. Они ведь ничего не знали об этом Дерреке. Джон-Пол рассказывал что-то туманное – мол, познакомился с ним во время путешествия, и с тех пор они поддерживали отношения. Говорил, что он слегка caballerete[6], но было неясно, что имелось в виду. До приглашения пожить на вилле Стейс о нем никогда не слышала.

Дверь в средней вилле внезапно распахнулась. Все замерли и замолчали. Перед ними стоял высокий, худощавый человек с золотистыми волосами, в кремовой мягкой шляпе на голове, немного напоминающий Роберта Редфорда в фильме «Великий Гэтсби». За ним просматривался огромный холл с полированным полом. На мужчине была рубашка с распахнутым воротом и с закатанными до локтя рукавами, открывающими его загорелые мускулистые руки. В полной тишине молодые люди рассматривали эту прекрасную фигуру Адониса, и Стейс заметила, как Мартин крепко сжимает в своей веснушчатой руке ладонь Мэгги.

– Добро пожаловать на виллу «Чао Фрая Риверсайд», – сказал красавец, помахав рукой, как актер шекспировского театра. Он вполне мог бы им быть – настолько хорошо смотрелся между белых римских колонн перед виллой, похожей на свадебный торт. – Я – Деррек.

Голосовые заметки: Вторник, 27 ноября 2018 года

Бренда Готорн живет в беленьком одноэтажном доме на холме, с видом на Стаффербери. Прохожу через деревянную калитку. По обеим сторонам от нее растут густые розовые кусты. Наверное, летом они великолепны, но сейчас – страшные и колючие. Дождь прекратился, и в лужах отражается холодное солнце. Я щурюсь. Надо было надеть темные очки. Несмотря на солнце, на улице холодно, дует противный ветер, и я рада, что на мне шапочка с помпоном. Постоянно думаю про тот женский смех. Почему у меня в доме какая-то женщина?

Бренда открывает дверь сразу. Она коренастенькая и невысокая, ниже меня. Ей около семидесяти, одета строго – юбка в складку, кремовая водолазка, косметики на лице нет. В ушах золотые сережки, которые не вяжутся с ее остальным туалетом. Лицо обветренное, чуть загорелое, очки в черной оправе, улыбающиеся глаза.

– Дженна, рада с вами познакомиться, – говорит она, крепко пожимая мне руку. – Входите, входите. – Я вхожу в уютную прихожую. Из недр дома выбегает лохматая собака и тычется носом мне в ногу. – Не обращайте внимания на Симуса; он всех любит, правда, мой мальчик?

Я наклоняюсь, чтобы погладить пса.

– Что это за порода? – спрашиваю больше из вежливости. Я люблю кошек.

– Там такая смесь!.. Точно знаю, есть что-то от овчарки.

Я прохожу за Брендой в маленькую кухню, из нее видно сад.

– Очаровательно!

Отсюда видны шпиль церкви и городские крыши. В доме чувствуется атмосфера одиночества; думаю, семьи у нее нет. Удобно устраиваюсь в плетеном кресле у окна и открываю приложение на телефоне, которое посоветовала мне Лейла. Бренда слегка пугается, когда я подключаю внешний микрофон.

– Вы не возражаете, если я все запишу? – Я ободряюще улыбаюсь.

– Конечно. – Ясно, что она думает совсем другое. – Вы, значит, хотите сделать подкаст? Я, честно говоря, не сильна во всех этих современных штуках…

Мне хочется сказать, что я тоже занимаюсь подобным впервые. Но молчу. Это будет непрофессионально.

Бренда осторожно садится в кресло напротив, слегка морщится.

– Проблема с бедром, – поясняет она и жестом приглашает попробовать круассаны и булочки на стеклянном журнальном столике. – Берите сами. Кофе хотите?

Я не отказываюсь, прошу черный, без сахара. Бренда наклоняется, чтобы налить мне чашечку. Очень хочется помочь, но боюсь ее обидеть. Поэтому налаживаю телефон и ставлю на столик небольшой штатив. Вчера я проверяла, как все работает; звук записывается на удивление хорошо. Выбираю правильный угол наклона микрофона.

– Спасибо, что согласились встретиться… – Смотрю, как Бренда пододвигает ко мне чашку с кофе. – Мы, конечно, говорили по телефону, но очень приятно увидеть вас.

– Взаимно. – Она улыбается, облокачивается на спинку кресла.

Я рассматриваю комнату. Фотографий детей и внуков не видно. Нет и свадебных снимков. Никаких подсказок – на что похожа ее жизнь? Домик маленький, самый обычный, с красивым видом, хорошеньким садом, но он слишком далеко от города, высоко над его крышами. Она старается изо всех сил не смотреть на стоящую перед ней технику, взгляд сосредоточен на мне.

– Такой интересный и запутанный случай… Очень жалею о том, что не успела разобраться в нем до выхода на пенсию. Эти девушки прямо растворились.

– Вы могли бы точно вспомнить, что произошло той ночью?

Бренда делает глоток кофе.

– Звонок в службу экстренной помощи поступил примерно в час двадцать. – Говорит она уверенно, и я удивляюсь, что она помнит так хорошо детали. У нее же была, наверное, не одна сотня дел. Просто именно этот случай не дает ей покоя. Загадка, которую она так и не разгадала… – Звонил местный житель по имени Ральф Миддлтон; по его словам, он случайно оказался на месте происшествия. В разбитой машине был только водитель, восемнадцатилетняя Оливия Ратерфорд. Самостоятельно выбраться из автомобиля она не могла, пришлось вызывать спецслужбу и разрезать металл, чтобы ее высвободить… На тот момент трудно было предположить, что в машине мог находиться кто-то еще.

– Ясно… – Отламываю кусочек миндального круассана. – А в какой момент вы поняли, что подруги Оливии тоже были в машине?

– Моему коллеге на следующий день позвонил отец Салли Торн и сказал, что дочка не вернулась домой.

Круассан мгновенно теряет вкус, делаясь похожим на картон, когда я представляю, как Финн в подростковом возрасте вдруг не придет ночевать. Что бы со мной творилось! Мой замечательный, забавный, чуткий сын… Мне больно глотать.

– Драгоценное время к тому моменту уже было потеряно, – продолжает Бренда печально. – Часы, когда можно было заняться поиском. В той неразберихе никто не подумал, что девушки могли быть в машине с Оливией. Родители Тамзин думали, что она осталась у друзей; она иногда ночевала не дома, хотя была хорошей девочкой. Во всех отношениях.

– Когда же полиция обнаружила, что пропали все три девушки?

– Только вечером, когда допрашивали Оливию в больнице. К тому моменту господин Торн дозвонился родителям Тамзин Коул и Кэти Бёрк и узнал, что все трое ушли накануне вечером из дома и больше не возвращались. Сначала они подумали, что девушки все вместе куда-то поехали – может, к каким-то друзьям, – но потом позвонила мать Оливии и рассказала об аварии.

– А потом от Оливии вы узнали, что они находились в машине в момент аварии?

Бренда мрачно кивает.

– Мы смогли поговорить с Оливией только около шести вечера, до этого она была в операционной. Врачи старались спасти ее ногу.

Я морщусь.

– Конечно, после этого у всех началась паника.

– Как ужасно!

– Я все еще надеюсь, что они могут быть где-то все вместе. Но Салли всегда говорила домашним, где она. Хорошие послушные девочки, непроблемные. Все работали, жили дома, из приличных семей. Салли вообще была красавица, умница… Общительная. Она не стала сразу поступать в университет, отложила на год, и временно работала с Тамзин. Она первая в их семье стала бы студенткой университета, родственники очень гордились этим…

Мне обидно за Салли и за ее семью.

– А другие?

Бренда берет булочку и говорит, откусывая кусочек:

– Ну… – Кажется, она забыла про запись и больше не смотрит на микрофон. – Кэти была старше всех. Она работала фармацевтом. Разумная, надежная. И еще Тамзин… – Вздыхает. Я напряженно жду.

– Да?

– Ее дважды увольняли с работы за то, что она появлялась выпивши после перерыва на обед. И еще… – Бренда останавливается, чтобы проглотить булочку. – Было какое-то неприятное дело с деньгами.

– Деньгами?

– Да. Последняя ее работа перед исчезновением была связана с адвокатской фирмой в нашем городе. После того, как девочки исчезли, Ллойд Гроувз, владелец фирмы, пришел к нам и сказал, что пропали деньги…

– Сколько?

– Пара сотен фунтов.

– Маловато для побега.

– Думаю, все зависит от того, насколько безвыходным было их положение. Или от того, что они задумали. Деньги так и не нашли.

– А Оливия Ратерфорд знала что-нибудь про эти деньги?

– Говорит, что нет, но… Я не знаю. Мне кажется, она с самого начала говорила неправду. У меня все время было ощущение, что она что-то скрывает.

Это любопытно.

– Думаете, Оливия знала и про деньги, и про исчезновение больше, чем говорила?

Бренда наклоняется вперед, чтобы вернуть пустую чашку на столик.

– Я более чем уверена: она знала что-то такое, о чем не хотела никому рассказывать.

– Если Тамзин и остальные стащили деньги, чтобы сбежать, то почему они не взяли с собой Оливию?

– Одна из версий того времени – Оливия слишком тяжело пострадала в аварии, и у них не было выбора; пришлось ее бросить.

– То есть ничто не заставило бы их поменять свои планы?

Бренда стряхивает с юбки крошки и качает головой.

– Важно, насколько сильно они хотели исчезнуть. Но не думаю, что их план заключался в этом. Их банковские счета остались нетронутыми, они ни разу не связались с родителями… Нет. – Она снимает очки и протирает стекла краем свитера. – Думаю, с ними случилось что-то очень плохое.

Несмотря на то что в комнате тепло, по моей спине пробегает холодок.

– Я читала, что Ральф Миддлтон был под подозрением?

– Да. Он странный, нелюдимый. Но мне он всегда казался вполне безобидным. Однако мы должны были его допросить, потому что он обнаружил разбитую машину и вызвал «Скорую». На самом деле он спас Оливии жизнь. Она была совсем плоха.

– Только поэтому он попал в подозреваемые?

– Еще из-за своего поведения во время первого допроса. Он раздражался. Все время менял показания. Сначала сказал, что, когда все случилось, он гулял с собакой, потому что у него бессонница. Он жил – собственно, и сейчас живет – в вагончике в лесу. Недалеко от того места, где вы остановились, кстати. Поэтому то, что в это время он бродил по лесу с собакой, звучит вполне правдоподобно. Но Ральф… как бы это сказать… намекал, что видел нечто странное на месте аварии…

– А именно?

– Яркий свет. Потом понес что-то про похищение пришельцами. Думаю, в ту ночь у него не обошлось без наркотиков. Говорят, он частенько покуривает «травку». Через несколько дней Ральф изменил свои показания. Сказал, что ошибся и яркого света не было. А затем появился свидетель.

Я не могу оторвать от нее глаз.

– Кто-то сообщил, что видел человека, похожего на Ральфа, с молодой девушкой, подходящей под описание Тамзин, около десяти часов утром после аварии. Мы снова вызвали Ральфа на допрос, но он утверждал, что с ним была его знакомая, Джейд Марлоу. Она известна как мелкая воровка и наркоманка, тогда ей было двадцать с хвостиком.

– А она подтвердила его слова?

Бренда кивает.

– Она, как я подозреваю, за определенную плату могла подтвердить что угодно. Кроме светлых волос, у нее с Тамзин не было ничего общего. В любом случае, после аварии Ральф и Оливия как-то сблизились. Он часто ее навещал, а когда ей стало лучше, уже она начала захаживать к нему и подолгу там оставаться. Конечно, люди стали болтать об этом. Думали, что у них связь. Вы же знаете, как все любят сплетни…

Я мысленно подсчитываю возраст Ральфа. Ему, должно быть, сейчас за пятьдесят, то есть тогда было тридцать с чем-то.

– А что еще вы знаете о Ральфе? Он был когда-нибудь женат?

– Никогда. Всегда жил один со своими животными.

Я допиваю кофе и ставлю чашку на стол.

– А как насчет других подозреваемых?

Бренда снимает прилипшую к губе крошку.

– Уэзли Такер.

– Кто это?

– Бойфренд Оливии.

Не могу скрыть свое удивление.

– Бойфренд Оливии – подозреваемый? Почему?

– Некоторые говорили, у него что-то было с Салли Торн. До того, как он стал встречаться с Оливией. Как утверждают ее родители, Уэзли из кожи вон лез, закидывал ее сообщениями, оставлял записки около ее дома, посылал ей цветы и подарки… Знаете людей такого типа? Они не понимают слова «нет». Он учился в одном классе с Кэти, и что-то у них там тоже было, скажем так. Ее друзья и родители уверяли, что она его терпеть не могла и никогда этого не скрывала. А за два дня до аварии свидетель видел, как Уэзли и Тамзин Коул ругались на улице.

– Вам удалось выяснить, из-за чего?

– Вроде из-за Оливии. Очевидно, Тамзин не одобряла их отношения. – Женщина снова надевает очки и предлагает мне еще один круассан. На этот раз беру шоколадный.

– Странно, что Оливия встречалась с тем, кто так интересовался ее подругой…

– Да, нам тоже это показалось странным. Но они вместе все эти годы.

– Да? Они женаты?

Бренда отрицательно покачивает головой.

– Нет, так и не поженились. Оливия живет как и раньше, дома, помогает матери с конюшней. А Уэзли снимает студию у мадам Тоуви. Но они по-прежнему пара.

– Вот это да! – Удивительно. Оливия примерно моих лет и все еще живет дома. В городе, где явно на нее смотрят с подозрением… – Почему же она решила тут остаться?

Бренда пожимает плечами.

– Это не так уж необычно. Многие остаются в городе. – Она хихикает. – Включая меня. Я родилась и выросла в Стаффербери. Вряд ли я отсюда уеду. – Бросает взгляд на свою оранжерею. – Здесь я чувствую себя хорошо. Я вросла в этот город, как сорняки на грядках у меня в саду. – Подмигивает мне.

Я понимаю, что Бренда мне симпатична. Мне нравится ее цельность. Ничего лишнего. Похожа на мою маму.

– Но вы когда-нибудь предполагали всерьез, что Уэзли Такер имел к этому отношение?

– Мы не смогли ничего доказать. Ни относительно Ральфа, ни его. Многие считают, что этот город проклят. Друзья Оливии Ратерфорд не единственные, кто исчез отсюда. Примерно двести лет назад здесь произошла похожая история, если верить отчетам.

– Правда?

– Пропали три девушки с местной фермы, где-то году в тысяча семьсот пятидесятом. Кажется, считалось, что их принесли в жертву. Наши камни привлекают оккультистов и сейчас. А уж тогда – тем более. Я знаю про камни не так много, а историки уверяют, что их расположение каким-то образом соответствует Солнцу и Луне, и что здесь приносили в жертву людей. Очевидно, в ночь, когда девушки исчезли, и Солнце с Луной как-то совпали с камнями.

Меня начинает подташнивать. Я вспоминаю фильм «Плетеный человек»[7], который смотрела с Гевином. Смотрели в основном потому, что тот еще подростком сходил с ума по Бритт Экланд[8].

– Вы же не верите, что их принесли в жертву, правда?

– Нет, конечно, нет. Там было кое-что еще… в случае с Оливией.

– Что же?

– Когда Оливия давала показания, она сказала, что кто-то следил за ней в последнее время. Так ей казалось.

– Да вы что?.. Этого не было ни в одной газетной вырезке. Вы узнали, кто это был?

– Нет, боюсь, что нет. Мы пытались, конечно, но не нашли никого, подходящего под описание. Вам лучше всего поговорить с моим коллегой, сержантом Дейлом Крауфордом.

– Хорошо, – я выключаю запись. – А он согласится со мной говорить?

– Конечно. Он отличный парень, этот Дейл. Был совсем мальчишкой, когда я служила. Двенадцать лет назад или около того. Сейчас он, наверное, вашего возраста, занимается нераскрытыми делами… Крутой такой. На прошлой неделе позвонил мне и сказал, что его команда будет опять расследовать дело Оливии Ратерфорд.

– Появилась новая информация?

Бренда смотрит на меня несколько секунд и потом говорит:

– Я думаю, вам лучше поговорить об этом с ним.

Она наклоняется, чтобы погладить Симуса. Пес свернулся калачиком около ее ноги, его морда лежит на ее тапочке. После чего хозяйка встает, я делаю то же самое. Собираю вещи и иду за ней к входной двери. Проходя мимо серванта, Бренда притормаживает и берет визитку, вкладывая ее мне в руку. Это визитка Дейла Крауфорда, его контактные данные.

– Дейл отличный парень, – говорит она, распахивая дверь. Я выхожу на холод. – Но он полицейский. Возможно, что-то не захочет обсуждать… Если после беседы с ним останутся вопросы, звоните, не стесняйтесь. Я с удовольствием расскажу все, что вам нужно будет узнать о том времени, когда я вела это дело. Я еще пороюсь в своих старых бумагах. Я иногда делала копии документов, хотя Дейл вряд ли такое одобрил бы. Сегодня все действуют больше по уставу. – У нее игривое выражение лица. Я невольно улыбаюсь. Она опять становится серьезной. – И смотрите, чтобы вас не обвели вокруг пальца, Дженна. Я ни на секунду не сомневаюсь, что в городе есть человек, который знает, что на самом деле случилось с девочками, и все двадцать лет не открывает рта. Пора уже заставить его проговориться.

Оливия вываливает конский навоз в мусорную кучу и смотрит, как от нее в серое небо поднимается пар, вспоминая, как не раз грела ноги около такой кучи, будучи подростком. Она убрала уже за тремя лошадьми. А еще пыталась дозвониться до Уэзли, но каждый раз включался автоответчик…

Оливия беспокойно провела остаток ночи, после того как проснулась и не обнаружила Уэзли рядом с собой. Когда в шесть прозвенел будильник и она увидела, что его половина кровати по-прежнему пуста, ее охватило странное неприятное чувство, как будто ей не хватало воздуха. Снова всплыли сомнения: не скрывает ли он что-то? Последние несколько месяцев он отдалился от нее. Началось это даже раньше, уж если быть честной. Может, это естественный процесс? Любовь постепенно уходит, как вода сквозь песок. В первое время Уэзли был таким внимательным! Оливия полагалась на него и физически, и морально. Он переносил ее на руках из кровати в кресло-каталку, поскольку она не могла спать на втором этаже из-за лестницы. Ночевал вместе с ней в гостиной, в спальном мешке, на тот случай если ей ночью надо будет в туалет. Успокаивал ее, если она просыпалась из-за кошмарного сна, если ей снилось, что она лежит в разбитой машине и не может выбраться. Сейчас сложно вспомнить, в какой момент все изменилось. Но чем сильнее становится она сама, тем больше ослабевает их связь.

Оливия заговорила о своих опасениях за завтраком, но мать, как обычно, чрезмерно суетилась на кухне.

– Яйца хочешь? – спросила она, в ответ на жалобы по поводу исчезновения Уэзли. Казалось, этот вопрос является реакцией на все сразу: нехватку сил, грустные мысли, пропавшего бойфренда…

– Нет, спасибо. Сегодня на яйца даже смотреть не хочется. – Оливии казалось, что неприятности заполняют ее целиком.

– Да все с ним будет в порядке, – небрежно произнесла мать. Она проигнорировала отказ и положила на тарелку дочери яйцо-пашот. – Уэзли – взрослый человек. Мне он всегда казался очень независимым. Ты не можешь привязать его к своей юбке, дорогая, даже не пытайся.

Оливия никогда не слышала, чтобы у матери кто-то был, хотя и подозревала, что так быть не может. Когда Оливия была еще маленькая, мама иногда оставляла ее со своими родителями, чтобы уехать на выходные. Оливия часто задавалась вопросом: не встречается ли она с кем-то? Но мать никогда бы ей ничего не сказала. Это принадлежало только ей. Она не допускала никого в свою личную жизнь.

– Ты разве не хочешь, чтобы я вышла замуж? Не хочешь внуков?

Мама усмехнулась, откинула с лица густую челку. Она перестала красить волосы, когда ей было под пятьдесят. Стала ходить седая. Седина ей шла: оттеняла глаза, смягчала морщины, добавляла краски в лицо.

– Это твоя жизнь, моя милая. Я не любительница младенцев, ты же знаешь. Мне проще с лошадьми.

– Отлично, спасибо.

Мать отрывисто рассмеялась.

– Ладно, не будь такой неженкой. Конечно, я люблю тебя! – И похлопала дочь по спине так же, как любимую лошадку. Возможно, она не была идеальной матерью, но Оливия точно знала, что для нее она готова на все. Они всегда жили вдвоем и хорошо понимали друг друга.

– Поверь мне, ты сама не хочешь замуж. В браке и начинаются все несчастья.

Откуда бы ей знать? Замужем мать не была. Когда стало известно о беременности, давно, в 1980 году, отец не пожелал иметь с ними обеими ничего общего. Оливия выросла в этом доме, о ней заботились бабушка и дедушка. Грустно, что они умерли с разницей всего в несколько месяцев, когда ей было четырнадцать. У матери не было братьев и сестер.

…«Что, если Уэзли меня бросил?» – думает Оливия, не отводя глаз от телефона, надеясь, что на экране высветится его номер. Что, если он вдруг прозрел? Понял, что она не стоит его? Он яркий, полный жизни человек, ему нужна подходящая женщина, такая, как была Салли. А не картонная Оливия, живущая только наполовину, с пустым сердцем… Она двадцать лет опасалась, что он ее бросит. Пару лет назад был момент, когда она решила, что он вполне на это способен. Уэзли избегал ее, постоянно находил отговорки, чтобы не видеться, а при встрече держался так, будто несет ответственность за весь белый свет. Так продолжалось несколько месяцев – а потом он стал таким, как раньше.

Откуда взялась эта зависимость? Может, она так держится за него, потому что росла без отца? Оливия знает, что Уэзли не идеален – поняла это с годами. Он шумный, любит командовать, обидчивый, может часами не разговаривать, если она поступает не так, как он хочет. Один раз Оливия сказала, что слишком устала, чтобы заниматься сексом, так он не разговаривал с ней три дня. Правда, он может быть любящим и заботливым. Вести себя так, будто она самый важный человек на земле. И он ее поддерживает. Всегда. В любое время готов помочь. Если она позвонит ему и скажет, что ей плохо, Уэзли примчится, будь это днем или ночью. Он всегда готов ее защитить, он ее первый и единственный мужчина. С ним она чувствует себя так же уютно, как в своем любимом пушистом халате, и, если его снять, окажется обнаженной и беззащитной.

Оливия смотрит на часы. Одиннадцать. Уэзли на работе. Он всю жизнь трудится в одном месте: в банке соседнего городка.

Неожиданно ее размышления прерывает звук хрустящего под колесами гравия. Оливия поднимает голову. Кто бы это мог быть? Мать занимается кормом для лошадей, Мэл, инструктор по верховой езде, должна прийти только к двум, это время первого урока. Оливия бросает тачку и идет к небольшому зданию перед конюшнями – может быть, заехал кто-то незнакомый, чтобы договориться об уроке верховой езды. В выходные местные ребятишки с удовольствием помогают с разными делами в конюшне, потому что им нравятся лошадки. В рабочие же дни здесь обычно нет никого, кроме нее и матери. Мэл приезжает только на занятия или чтобы позаботиться о собственной лошади, Фарго, но на этом ее обязанности заканчиваются. Иногда по воскресеньям Оливия собирает компанию опытных наездников для прогулок, но обучение целиком на Мэл.

Оливии незнакома машина – серебристая «Ауди» – и высокая интересная женщина, уверенно идущая от железных ворот. Ее рыжие волосы выбиваются из-под темно-зеленой шапочки с помпоном. Она приезжая – это сразу видно по одежде. Модное пальто, сапоги на каблуках и хорошо скроенные брюки. Все черное, кроме шапочки. У входа в контору она на секунду останавливается, будто сомневается, стоит ли заходить. Контора на самом деле просто сарай, стоящий перед конюшнями, практически без мебели. В углу зажат металлический шкафчик, а лицом к двери – одинокий письменный стол, на котором лежат бумаги с записями и расписанием занятий школы верховой езды. И Оливия, и ее мать не любят технику. Уэзли сотни раз пытался объяснить им преимущества современных устройств, но в итоге сдался.

– Входите, – Оливия улыбается женщине, неуверенно остановившейся на пороге. – Вы хотите записаться на занятие? – Она идет к письменному столу и листает журнал регистрации в поисках сегодняшнего числа.

– Нет, нет, спасибо, – отвечает гостья, на лице у нее паника. Она заходит в контору. У нее акцент. Северный. Оливии нравится его звучание. Он делает речь мягкой и доброжелательной – и сразу же успокаивает ее.

– Чем я могу вам помочь?

– Вы – Оливия Ратерфорд?

И в этот момент Оливия все понимает. Какая же она дура, что сразу не сообразила! Журналистка. О ней предупреждал Уэзли. И вот она здесь, практически у нее в доме, а в отсутствие матери и Уэзли Оливия не знает, как себя с ней вести…

Она каменеет, сжимает зубы, скрещивает руки на груди.

– А кто ей интересуется?

– Меня зовут Дженна Халлидей. Я готовлю подкаст для Би-би-си о событиях двадцатилетней давности. Я знаю, что вы ни разу не разговаривали с представителями прессы, но это немного другое… Я надеялась, что вам интересно будет поучаствовать, потому что…

Но Оливия не в состоянии сосредоточиться на словах; они стучат у нее в голове, сливаясь в один поток шума. Она слышит что-то про «ваша версия случившегося», и как эксклюзивное интервью «заставит других журналистов не вмешиваться». Оливия все это слышала и раньше. Она никогда не общалась с прессой по поводу аварии. И не будет.

Оливия трясет головой и затыкает руками уши, не заботясь о том, что она может показаться инфантильной или грубой.

– Нет. Нет. Нет!!!

Дженна замолкает, черты ее лица смягчаются. Она протягивает руку, но, передумав, опускает. Оливия замечает зеленый цвет ее глаз. Цвет крыжовника в материнском саду. Крыжовника, к которому она не прикасалась с тех пор, как в пятилетнем возрасте ее всю ночь от него рвало.

– Простите, – говорит Дженна мягко, и Оливия замечает, что щеки ее розовеют. – Я совсем не хотела вас обидеть. Наверное, тяжело жить, так и не узнав, что же случилось…

– И все-таки вы решили прийти и поговорить? – Оливия распрямляет плечи, хотя неважно, насколько ровно она держит спину. Она никогда не будет такой высокой, элегантной, уверенной в себе, как эта журналистка. Наверняка эта Дженна Халлидей легко получала в жизни все и всех, кого хотела.

Дженна смотрит в пол, а когда она поднимает голову, Оливию удивляет ее открытое выражение лица. Естественное.

– Мне казалось правильным дать вам шанс рассказать о происшествии. Ведь это история о том, как пропали ваши подруги.

– Мне рассказать эту историю? – Она чувствует, как жар приливает к лицу. – Это не история! Это не байка для развлечения публики! Это… – Делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Это моя жизнь.

– Я понимаю.

– Как вы можете это понять? – Оливия смотрит в глаза этой женщине, этой незваной гостье. – С каких это пор журналисты действительно что-то понимают? С вами такое было?

– Нет, но…

– Тогда не болтайте ерунды. Это все лицемерие.

– Простите меня. Даже боюсь представить, что вам пришлось пережить.

Оливия чувствует, как к глазам подступают слезы. Как быть?

Дженна смотрит на нее спокойно и сочувственно. Это немного примиряет с ней Оливию. Ей хочется ненавидеть эту женщину. Хочется обвинить ее во всем, что случилось. И в аварии, и в том, что было позднее, в нескончаемой боли, физической и душевной. Люди в городе смотрят на нее косо, сплетничают за ее спиной, даже бывают откровенно враждебны. Единственное, чего она хочет, – скрыться ото всех. Правда, сегодняшняя гостья не похожа на журналистов, с которыми ей приходилось встречаться раньше. Она кажется более человечной и, похоже, действительно стремится выслушать ее. Но нет. Оливия обещала Уэзли. Она не может вернуться к тому, что было.

Дженна достает из сумки визитку.

– Я ухожу. Но если передумаете, вот мои координаты.

Она дает ее Оливии; та бросает ее на письменный стол, как будто это мусор.

– Я буду в городе до пятницы.

Повисает неловкая тишина. Наконец Дженна слегка улыбается и выходит. Ее медного цвета волосы напоминают Оливии о гнедом жеребце, который когда-то раньше у них был.

Оливия с облегчением вздыхает, ноги ее дрожат. Она опускается на тележку, горло горит.

Уэзли прав. Нельзя разговаривать с этой женщиной. Ни в коем случае.

Оливия понимает: стоит ей начать говорить, и она не сможет остановиться.

Я не удивлена, что Оливия отказалась разговаривать, но не сдамся. Наверняка есть способ разговорить ее. Просто надо его найти. Удивил меня ее вид – такая маленькая и такая печальная… Она говорила настолько эмоционально, будто все ее чувства были совсем близко, будто она ныряла в них, как пловец в волны. Я другая. Я ныряльщик на глубину – и сделаю все, чтобы не продемонстрировать свои истинные чувства.

Так было и в тот поздний вечер. Мы уже собирались ложиться, и Гевин сказал, что собирается съехать. Я сидела у туалетного столика, смывая косметику, и видела в зеркале его отражение. Он, голый по пояс, вешал рубашку. В тот момент я подумала, что мы не занимались сексом уже много месяцев. Раньше такое невозможно было представить. Мы оба были так заняты, я на своей новой работе, он – как финансовый директор компании. Нам не хватало времени друг для друга. Я встала и пошла к нему, чтобы поцеловать, при этом расстегивая пижаму. И, к моему ужасу, он меня оттолкнул.

– Прости, Дженна, я не могу. – Дженна. А не «красотка», как он ласково меня называл. В тот момент я просто онемела.

Потом Гевин бросил, что ему нужно отдохнуть от нашего брака. Я села на край кровати. Меня заполнило чувство унижения; я старалась не расплакаться, оставаться спокойной, хотя казалось, что меня ударили под дых. Хотелось выть и умолять его остаться. Если б я была хотя бы вполовину так эмоциональна, как Оливия, спасла бы я этим свой брак?

…Когда я сажусь в машину, рядом со мной останавливается старый «Ленд Ровер». На нем надпись «Школа верховой езды и конюшни». Из него выходит женщина лет шестидесяти с небольшим. Она высокая и крепкая, явно много времени проводит на улице. Немолодая, но в ней есть определенная привлекательность. Я сразу же понимаю, что этот мама Оливии. Они удивительно похожи: одинаковые серые глаза, чуть заостренный нос, острый подбородок и высокие скулы. Обе готовы к обороне. Женщина несет большой мешок с кормом для лошадей; проходит перед моей машиной и смотрит в мою сторону. Я жду, что она подойдет, сердце стучит сильнее в ожидании, в голове проскакивают стандартные фразы, которые я обычно говорю при знакомстве. Однако женщина уходит в сторону железных ворот. Прикидываю, стоит ли выходить из машины и пытаться поговорить, но чувствую, что она еще более закрыта, чем ее дочь.

Когда разворачиваюсь, замечаю, что миссис Ратерфорд наблюдает за мной. Ее рука лежит на задвижке от ворот, мешок стоит на земле. Вполне возможно, что мельница слухов уже крутится на полную и она прекрасно знает, кто я такая. Ее фигура хорошо просматривается в зеркале заднего вида, пока я выезжаю на шоссе. Мысли мои заняты этой женщиной, и я слишком быстро проезжаю крутой поворот, чуть не задевая «БМВ», который едет навстречу.

Сбрасываю скорость; сердце стучит чуть тише. Водитель «БМВ» примерно моего возраста, с копной темных волос, цедит сквозь зубы: «Чертова идиотка!» – и проезжает мимо.

Я еду в сторону Мейн-стрит. Прямо перед полем с камнями дорога подводит к автостоянке Национального фонда. Ставлю машину и иду по дорожке, которая бежит параллельно парковке и пересекает ряд магазинчиков и кафе. Холодно, изо рта идет пар. Поглубже натягиваю шапочку, холод пробирается под одежду. Пока иду, набираю номер, который мне дала Бренда, – сержанта Крауфорда. Сразу же включается автоответчик, и я оставляю короткое сообщение: объясняю, кто я и откуда у меня этот номер. Убираю мобильник в карман и останавливаюсь перед кафе «У Би». Вывеска витиеватая. Рядом стоит доска с указателем, что кафе наверху. Вроде бы неплохое местечко, чтобы попить кофе, все обдумать и сделать кое-какие выписки из интервью с Брендой, чтобы обсудить эти вопросы с сержантом Крауфордом.

…Поднимаюсь по узкой лесенке. Когда добираюсь до самого верха, дыхание сбивается. Дверь открыта, сквозь нее видно уютную комнату с потолочными балками и слегка наклонным полом. На нем красный ковер, местами выцветший до розоватого оттенка. Официантки носят старомодные черные форменные платья с белыми передничками с оборками. К ним прилагаются белые чепчики. Приманка для туристов, как я понимаю. Из полукруглых окон видно Мейн-стрит и Стоящие Камни.

– Чем могу помочь? – обращается ко мне молоденькая девушка. Ей, вероятно, не больше восемнадцати. Выглядит она слегка смущенной. Скорее всего, новенькая.

– У вас есть свободный столик? – Вопрос дурацкий, потому что занят всего один, за которым молча сидит пожилая пара. Причем женщина чересчур откровенно меня разглядывает.

– Вы будете одна?

– Да, спасибо. – Еда в одиночестве меня совсем не смущает. Жизнь журналиста к этому приучила. В первые дни, когда работала в пресс-агентстве, я проводила массу времени у дверей знаменитостей и политиков, а потом надиктовывала по телефону материал. Присаживалась где-нибудь на бордюрном камне, старательно писала хотя бы первые абзацы, чтобы не спотыкаться потом, когда буду все это говорить нетерпеливому редактору на другом конце провода.

…Девушка подводит меня к столику у окна и принимает заказ. Она уходит, а я осматриваю помещение. Оно не слишком большое, столиков на шесть. Пожилая пара потихоньку пьет из фарфоровых чашек. Женщина – платиновая блондинка с худым беспокойным лицом – продолжает меня разглядывать. Я улыбаюсь ей, но она с каменным видом отводит глаза. Очаровательно. Скорее всего, о моем приезде известно всем. Вяло открываю ноутбук, изо всех сил стараясь подавить чувство неловкости. Рассматриваю неровные стены с толстым слоем краски, местами потрескавшейся, и столы со стульями из красного дерева. Прилавок украшен флажками, на нем стоят фарфоровые блюда с розовыми и желтыми капкейками. Представляю, как многолюдно здесь летом, когда полно туристов.

Беру ручку и царапаю: «Оливия сказала, что за ней следили». Подчеркиваю «следили» тремя чертами. Удивительно, что это не попало в печать. Как объяснила Бренда, не удалось ничего об этом узнать. Если только… Я покусываю ручку. Если только полиция не отнеслась к словам Оливии с недоверием. Достаю из кармана телефон и кладу его на стол. Сержант Крауфорд пока не звонил. Мне не терпится с ним поговорить.

– Ваш черный кофе и лимонный пирог.

Благодарю официантку и приступаю к еде. На самом деле я совсем не голодна. Даже пирог не особенно соблазняет. Это, скорее, сила привычки. После расставания с Гевином меня все время тянет на сладкое. Некоторые люди худеют, когда им плохо, я же – наоборот.

Пью кофе маленькими глотками и смотрю в окно, размышляя над беседой с Брендой. Внимание привлекает человек на улице, в основном потому, что странно себя ведет. Нервно озирается, говорит по телефону, как будто ждет, вернее, ищет кого-то. Потом смотрит на мое окно. Я невольно отклоняюсь назад, чтобы он меня не увидел. Сама не знаю почему. Когда я снова выглядываю наружу, его уже там нет.

Возвращаюсь к своему ноутбуку и начинаю записывать все, что мне известно о Ральфе Миддлтоне, когда тот самый человек с улицы влетает в кафе. Он тяжело дышит после подъема по узкой лестнице. На вид – мой ровесник, с темными волосами, закрывающими высокий лоб. Ему приходится слегка пригнуться, проходя через узкий дверной проем. Одна рука в кармане черного пуховика, надетого на рубашку с галстуком.

– Уэзли! – Одна из официанток, хорошенькая брюнетка лет тридцати, спешит к нему. Уэзли? Бойфренд Оливии? Делая вид, что читаю, краем глаза посматриваю на него. Он хорош собой и явно знает это.

И тут я догадываюсь. Не меня ли он искал на улице? Вероятно, Оливия уже успела сообщить ему о моем визите.

– Иззи, – говорит Уэзли, обнимая официантку за тонкую талию. Пожилая пара за соседним столиком тоже за ним следит. Женщина смотрит с плохо скрытым презрением. Это становится интересным.

Уэзли болтает с Иззи и молодой официанткой, которая подавала мне кофе. Ее зовут Хлоя. Он по-прежнему придерживает Иззи за талию. «Так вот ты какой», – думаю я, наблюдая. Мистер Неповторимый, как говорит моя мама. Знаю, что он меня заметил, потому что старательно прикидывается, что этого не произошло. Все помещение для него сцена, а он – ведущий актер. Мне же отведена роль публики.

Иззи сажает его за столик по диагонали от меня. Уэзли, избегая взглядов в мою сторону, заказывает что-то из меню. Иззи исчезает, чтобы принести еду. Я делаю вид, что читаю что-то в телефоне, но на самом деле наблюдаю за ним. Он явно испытывает беспокойство: барабанит пальцами по красной клетчатой скатерти, стреляет глазами во все стороны. И наконец добирается до меня. Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. У него синие, проницательные, вызывающие глаза. Он прищуривается, но молчит. Я возвращаюсь к записям, хотя сигнал сети проходит слабо и я не могу ничего загрузить. Понимаю, что Уэзли по-прежнему смотрит на меня.

Он мне не нравится. Слишком самодовольный, слишком наглый. Я перехватываю его взгляд. Уэзли смотрит злобно, на лице у него крупно написано недовольство. Это застает меня врасплох, но я не опускаю глаза.

– Вы ведь журналистка? – громко, через всю комнату кричит он. Женщина за соседним столиком отрывается от чашки и внимательно меня изучает.

– Да, правильно. – Делаю усилие, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце ужасно стучит – то ли от злости, то ли от смущения, то ли от всего вместе.

– Надо полагать, вы считаете, что все это какая-то прикольная история, да? Приезжаете сюда, портите жизнь другим…

Я хмурюсь.

– Я стараюсь не портить жизнь другим.

– Опять все раскапываете…

– Я здесь только для выпуска подкаста.

Уэзли гадко смеется и поворачивается к Иззи, которая несет ему заказ. Затем обращается к пожилой паре в углу.

– Она думала, что приедет сюда и сразу решит все проблемы. – В его голосе неприкрытая издевка. – Полиция не смогла разобраться, что случилось с твоей сестрой и ее подругами за двадцать лет, а она сразу все поймет…

Иззи связана с одной из пропавших девушек? Я заинтригована.

– Я так не думаю. Я приехала собрать информацию, и только.

Неужели Иззи – родственница Салли? Такие же темные волосы, красивая кожа… Надо взять у нее интервью.

Иззи ставит еду на стол.

– Слушай, Уэз, я не хочу, чтобы ты портил настроение нашим посетителям. Просто ешь спокойно.

Я удивлена. Не ожидала, что Иззи заговорит с ним таким тоном, ведь она очень ласково его встречала.

Она улыбается мне, и, к счастью, Уэзли замолкает.

Я захлопываю ноутбук, отодвигаю недопитую чашку кофе и недоеденный пирог. Аппетит пропал. Расплачиваюсь и выхожу, взгляд Уэзли жжет мне спину.

На улице начинает моросить. Пахнет благовониями. Рядом находится магазинчик, торгующий безделушками и украшениями. Неожиданно для себя я в него забегаю. Мне кажется, Уэзли может следить за мной. И правда, через пару минут он уже стоит перед кафе, озираясь. В чем же дело? Мне кажется, я веду себя достаточно хитро. Надеюсь, девушка за прилавком не думает, что я воровка. Она не обращает на меня внимания, листает журналы, наматывая на палец свои розовые волосы. По радио звучит «Ласт Кристмас», и продавщица тихонько подпевает. Я делаю вид, что рассматриваю товар. Уэзли меня интригует. Почему мое появление в городе так сильно его беспокоит?

Прячусь за прилавком с яркими шарфиками и наблюдаю за тем, как Уэзли вытаскивает телефон из кармана пуховика.

– Я ее потерял, – слышу я. Перехватываю взгляд молодой продавщицы, но она по-прежнему равнодушна к моему присутствию.

– Я пойду назад, доем, что не успел. Да, крошка, я же уже говорил это…

Остальные слова пропадают, Уэзли заходит внутрь. Я быстро бегу к машине, пока он не может увидеть меня из окна.

Его послала Оливия? Если да, то зачем?

Разверзлись хляби небесные! Я прячусь в машине и продолжаю записи. Окна запотевают от моего дыхания, из-за ливня не видно ни земли, ни неба. Иззи Торн? Я записываю. Мне необходимо с ней встретиться. Я не представляю, где она живет; придется вернуться в кафе и спросить ее, хотя делать это в присутствии Уэзли не хотелось бы. Смотрю на часы. Прошло тридцать минут с тех пор, как я ушла оттуда; надеюсь, он уже доел свой обед.

Решительным движением натягиваю на голову шапку, засовываю ноутбук и телефон в сумку и выхожу из машины. Спрячусь пока в одном из магазинчиков и дождусь, чтобы Уэзли ушел. Попытаюсь поговорить с Иззи.

Пересекаю парковку и чувствую, что телефон вибрирует. На экране высвечивается незнакомый номер. Забегаю под навес, где расположен общественный туалет, чтобы ответить на звонок. К своему удовольствию, слышу голос сержанта Крауфорда.

– Спасибо, что позвонили. Я знаю, что вы очень заняты. – Наклоняюсь так, чтобы меньше чувствовался ветер. Еле слышу, что он говорит. Дождь лупит меня по спине.

– …не могу отказать Бренде, но не знаю, чем могу вам помочь.

– Слушайте, – крепче прижимаю телефон к уху, чтобы лучше слышать. – Я сейчас пытаюсь собрать как можно больше информации. Если у вас найдется минутка, чтобы выпить вместе кофе – где угодно, в любом месте, – я была бы рада послушать, что вы скажете.

– У меня сегодня безумный день, но после работы можем ненадолго встретиться.

Я уверяю его, что буду очень благодарна за любой короткий разговор, и он чуть мягче предлагает увидеться в «Вороне» в семь.

Настроение немного улучшается. Убираю телефон и иду в сторону кафе, но неожиданно замечаю Уэзли. Он идет ко мне. Черт! Я надеялась, что не встречусь с ним.

Он загораживает мне дорогу. Я распрямляю спину. Не дам ему себя запугать, видела я таких…

– Все крутишься тут, покоя от тебя нет!

– Видимо, так и есть. – Я складываю руки на груди.

Уэзли вздыхает, но выражение его лица становится добрее.

– Я не хочу, чтобы Лив расстраивалась, понятно? Ей вполне хватает того, что уже было.

Меня пугает такая перемена в поведении Уэзли. Я в небольшой растерянности. Он казался полным отморозком, но сейчас, когда я смотрю на него, проскакивает мысль – может, он просто волнуется за свою девушку?

– Я тоже не хочу ее расстраивать, – стараюсь звучать убедительно. – Этот подкаст просто должен пролить свет на то, что случилось двадцать лет назад. Возможно, кто-то сумеет что-нибудь вспомнить. Разве и вы, и Оливия не хотели бы знать, что же случилось с Салли, Кэти и Тамзин?

Уэзли сводит брови. Мы промокли до нитки, у него на волосах висят капли воды.

– Есть масса вещей в нашем городе, которые вы не понимаете. Здесь случаются странные вещи. – Он понижает голос. – В лесу есть привидения, и в Коридоре Дьявола – тоже. Говорят, что в Стоящих Камнях хранится огромное количество таинственной энергии. Вы слышали что-нибудь про силовые линии?

– Думаю, нет. – Пытаюсь скрыть скепсис. – Что вы хотите сказать? Что в их исчезновении есть нечто сверхъестественное? Паранормальное?

Уэзли проводит рукой по промокшим волосам.

– Кто знает… Слушайте, мне все равно, чем вы занимаетесь. Если вам нравится попусту тратить время, это ваше дело, но оставьте Лив в покое, хорошо? Люди здесь и так достаточно грязи на нее льют.

Не дав мне ответить, он уходит: руки в карманах, голова чуть опущена из-за встречного ветра.

Я продолжаю свой путь в кафе, обдумывая разговор с Уэзли. Про Оливию ходят некрасивые сплетни? Интересно, какие… Вероятно, ей пришлось очень нелегко, и я готова понять, почему он хочет ее защитить.

Поднимаясь по лестнице, слышу обрывки разговоров и звон посуды, приятно пахнет кофе и яичницей с беконом. На этот раз заняты почти все столики, между ними мечутся официантки в своих черно-белых нарядах. Иззи нигде нет. Сердце неприятно ёкает, но потом я вижу ее: она несет через всю комнату поднос с пустыми тарелками, при этом ее собранные в конский хвост блестящие волосы раскачиваются вправо-влево. Я делаю ей знак рукой, чтобы привлечь внимание. Иззи подходит.

– Еще раз здравствуйте, – говорит она с улыбкой, – так скоро вернулись? Там у окна есть свободный столик, но на вашем месте я бы поторопилась.

– Вообще-то я хотела поговорить с вами, но, кажется, вы очень заняты…

Она хмурится.

– А, понятно… Ваш подкаст? Вы уже знаете, что я сестра Салли?

Я киваю. Иззи слегка прикусывает губу, глаза ее блуждают по комнате. Наконец, она смотрит на меня:

– Дайте вашу визитку, я вам позвоню.

Я извлекаю из сумки визитку и кладу ее на поднос, который держит Иззи.

– Большое спасибо. Я очень признательна, правда. Я здесь до пятницы, но хорошо бы поговорить как можно скорее.

Девушка снова улыбается, но в этот раз менее уверенно, и идет в сторону кухни. Надеюсь, она действительно позвонит.

Мне не остается ничего другого, кроме как вернуться к себе. Я насквозь промокла, брюки от коленки до щиколотки стали тяжелые. Мечтаю переодеться во что-то уютное. Холод пробирает до костей. Зря я надела офисный наряд. Думала, буду более профессионально смотреться в такой одежде, но ничего подобного. Нужны джинсы, резиновые сапоги и дождевик. Понимаю, что выгляжу смешно. Вот и женщина, идущая навстречу, странно смотрит на меня. Она тянет клетчатую сумку на колесах, и я вспоминаю, что видела ее раньше, в кафе. Я улыбаюсь ей. Она останавливается, поравнявшись со мной, и хватает меня за руку. Хватка у нее железная.

– Это ты та самая журналистка?

– Да. Меня зовут Дженна Халлидей.

Она разжимает пальцы и смотрит на меня. У нее седые желтоватые волосы, тонкие губы, жесткое выражение лица. Имени своего она не называет.

– Я жила здесь, когда все случилось. Рядом с Тамзин Коул и ее родителями. Странные они. Шумные. Простецкие, понимаете?

Я слушаю с невозмутимым лицом.

– У этой Тамзин было полно ухажеров. Я бы не удивилась, если она сбежала с кем-то из них.

– А Салли и Кэти?

Женщина плотно сжимает губы, будто затягивается сигаретой.

– О тех мало что знаю. Но, думаю, все они хороши. Представьте, сбежать и ничего не сказать родителям!.. Так не поступают.

– Может быть, они и не убегали никуда…

Она невесело улыбается.

– Что же тогда с ними случилось? Украли пришельцы, как некоторые тут болтают? Чушь собачья. Уверена, Оливия Ратерфорд точно знает, что с ними случилось, помяните мое слово. Она тоже в этом замешана. Я думаю, дело не в аварии. Видите ли, правильная она такая. Постоянно изображает тихоню. Такая же, как и ее мать. Много о себе понимают. Не хочу о них и думать.

Похоже, эта дама вообще не хочет ни о ком думать. У нее просто есть комплект сплетен, без фактов. Тем не менее она может пригодиться для подкаста. Спрашиваю, нет ли у нее желания дать интервью, но она в ужасе от этой идеи.

– Ну уж нет, спасибо. Если хотите знать, по-моему, вы зря теряете время.

– Почему вы думаете, что они сбежали?

– Про тех двух ничего не могу сказать, но родители Тамзин жили как кошка с собакой. Кажется, ее отец свалил с другой женщиной, как раз перед тем, как девушки пропали. Как же они орали там, за стеной! Ругались, хоть святых выноси… Нет, семья несчастливая. Может, Тамзин хотела начать новую жизнь, подальше от них…

– А они до сих пор живут в Стаффербери?

Она качает головой.

– Они в конце концов уехали из города. Куда – не знаю. Я бы назвала это счастливым избавлением… Все, мне надо идти. Не могу же я стоять тут весь день и сплетничать. Стэн ждет меня в машине, а мне еще надо хлеб купить… Да, меня Рита зовут.

Она изображает что-то похожее на улыбку, видны ее крупные передние зубы. Хватает за ручку свою сумку на колесиках и уходит в ту сторону улицы, где видно небольшой магазинчик на углу.

Прямо над головой – раскат грома, дождь усиливается. Пешеходы ускоряют шаг, некоторые заскакивают в ближайшие лавочки. Я почти бегу к парковке и, оказавшись в теплой уютной «Ауди», чувствую себя почти счастливой. Интересно, многие ли здесь думают о пропавших то же, что и Рита? Надо поспрашивать. Вспоминаю слова Уэзли, что все злословят об Оливии. Откуда-то выскакивают три девчонки-подростка, хихикают, толкают друг друга; на одной из них колпак Санта-Клауса, у других на волосах блестящая мишура. Похожи на студенток. Такими были Тамзин, Салли и Кэти, когда пропали. С тяжелым сердцем смотрю им вслед. Они идут по улице под ручку. Еду дальше. «Дворники» отчаянно пытаются справиться с ливнем, и я еле вижу дорогу, когда въезжаю в Коридор Дьявола. Сбрасываю скорость, чтобы не проскочить поворот. Останавливаюсь около своего дома, выключаю зажигание и какое-то время просто сижу в машине. Деревья гнутся от ветра, листья шумят, как будто шепчут что-то по секрету, дождь лупит по грязным лужам.

Неохотно выбираюсь на улицу и тороплюсь к двери; каблуки мешают, увязая в размытой дорожке. У самого входа наступаю на что-то скользкое, липкое и мокрое; невольно отшатываюсь, увидев растерзанное существо в крови, похожее на крысу или какого-то другого грызуна. Пинаю его в сторону, открываю входную дверь, пульс ускоряется. Меня подташнивает. Я захлопываю дверь, чтобы не видеть это дохлое животное. Искренне надеюсь, что его там оставили лисы или коты. Что это не предостережение.

Почти в три часа дня темно-синий «БМВ» Уэзли останавливается около конюшен – как раз в тот момент, когда Оливия выходит из-под навеса. Она успела рассказать про визит Дженны, и Уэзли бросился вслед за ней. У Оливии не было шанса спросить про ночной побег. Сейчас он с ее матерью на стоянке, оба покачивают головами в такт разговора. Опять пошел дождь, небо потемнело. Они одновременно отрываются от беседы, услышав шаги. Оливия придерживает ворота открытыми.

– Ну? – спрашивает она, давая воротам с шумом захлопнуться за ними. – Что с журналисткой? Ты уехал сто лет назад.

– Мне пришлось вернуться в офис. Я же работаю, забыла? Я сумел уйти пораньше. Сказал, что у меня расстройство желудка. На самом деле со мной всё в полном порядке, – Уэзли поглаживает себя по животу.

– Я пойду. – Подмигнув, мать направляется к конторе.

В этот момент Оливия понимает, что Уэзли наверняка уже все рассказал, иначе она осталась бы послушать. Мать всегда держит ухо востро относительно всего, что происходит в Стаффербери. После аварии Оливия предлагала ей продать конюшни и переехать куда-нибудь – может, в соседний городок, так, чтобы она могла встречаться с Уэзли. Но мать пришла от этой мысли в ужас.

– Я не могу оставить конюшни. Это же семейный бизнес. Твои бабушка с дедушкой перевернулись бы в гробу, если б такое случилось!

…Они никуда не поехали. Оливии пришлось приспособиться к лестнице, свыкнуться со сплетнями и обвинениями. Когда же она окрепла настолько, что могла задуматься о самостоятельном переезде, ее жизнь была уже настолько связана с этим городом, что оторваться казалось невозможным.

– Итак? – снова спрашивает она. – Куда ты смылся прошлой ночью?

– Прошлой ночью? – Уэзли шаркает по дорожке. На нем новые безобразные кроссовки на платформе.

– Я проснулась, а тебя не было.

– А-а, ты об этом… Мне не спалось. Хотелось в свою кровать, а ты так мирно спала, что я решил тебя не будить.

– И ты по-тихому свалил среди ночи…

– Вообще-то было уже раннее утро.

Разве? Оливия хмурится. Она уже не в состоянии точно вспомнить время. Только то, что было темно. Но сейчас светает не раньше половины восьмого, так что, возможно, так и было. В любом случае определенно до шести, поскольку в шесть зазвонил будильник.

– Ты видел Иззи в кафе? – спрашивает она, ненавидя себя за это. Знает, что выглядит беззащитной и зависимой от него. А Иззи так похожа на Салли! Уэзли тоже не может этого не замечать. Иногда, особенно в первое время, Оливия застывала на месте при виде Иззи. На какую-то долю секунды ей казалось, что Салли никуда не исчезала, что она все это время жила в городе – и просто шла по Мейн-стрит, с темными блестящими волосами, стянутыми в конский хвост. Смотреть на нее было больно, и Оливия невольно погружалась в горькие воспоминания о своей единственной подруге. Около десяти лет назад она попробовала подружиться с Иззи, несмотря на то что была старше на восемь лет. Предложила посидеть где-нибудь вместе, выпить кофе… Иззи согласилась. Родители Салли, возможно, не хотели иметь никаких дел с Оливией, но девушка с удовольствием была готова послушать и рассказать какие-нибудь забавные истории про сестру. Они несколько вечеров провели вместе, вспоминая Салли, но Оливия все время чувствовала, что хоть Иззи внешне и копия сестры, на самом деле она другая, и это заставляло ее еще больше ощущать утрату. Она поняла, что насильно дружбу не создашь, как бы этого ни хотелось всем.

– Да, мы немножко поболтали… – Теперь Уэзли старается говорить небрежным тоном. – Кстати, когда ты тут заканчиваешь? Могли бы в паб сходить…

– Около пяти.

– Слушай, Лив, хотя бы изобрази энтузиазм. – Он смеется и проводит рукой по ее лицу. На секунду в его глазах читается незащищенность. – Знаю, что сейчас трудное время. Но я же люблю тебя, я на все для тебя готов.

– Я знаю. – Она ковыряет бетон носком ботинка.

– Я просто хочу заботиться о тебе.

Ей не нужна забота. Она взрослая, а все относятся к ней, как к ребенку. Но без него она не выжила бы. Правда, трудно разобраться в своих чувствах – любит она его или просто считает себя обязанной…

– Я знаю, мы оба не хотим детей…

Оливия с удивлением поднимает на него глаза.

– Ой! Не слишком ли серьезный разговор для вторника?

Уэзли смеется. У него большой рот. Ей кажется, что он великоват для него. Иногда рот делает его лицо счастливым, но тут же – мрачным.

– Я просто думаю: может, нам пора уже что-то предпринять? Надо жить вместе. Я смогу ухаживать за тобой. Я нужен тебе, Лив. А мне нужна ты. Мы бы были отличной парой.

– Мы и так отличная пара.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Ты могла бы переехать ко мне. Избавиться от… – Он кивает в сторону конторы, куда ушла мать Оливии.

Хочет ли она уехать от матери? Они всегда были вместе, и Уэз с ней умеет ладить. Да и дом достаточно большой, чтобы не мешать друг другу. Она будет чувствовать себя виноватой, если оставит мать одну. Не говоря уж о том, что ненавидит убогую квартирку Уэзли…

– А как же мама?

– С ней все будет в порядке. Она сильная. Ты же по-прежнему останешься здесь работать. Каждый день будете встречаться…

– Можно я подумаю?

– Почему тебя это удивляет? Мы вместе уже двадцать лет.

Но Оливия действительно удивлена. Почему он предложил это именно сейчас?

Деррек с широкой улыбкой приветствовал всех. Стейс не верила собственным глазам – какая роскошная вилла! Похожа на дворец: мраморные полы, широкая лестница, две ванные комнаты, сами ванны огромные, как бассейны, кухня с современным оборудованием… Комнаты смотрели на реку, а за домом отыскался сад, спрятанный от посторонних взглядов экзотическими деревьями и кустарниками. Хотя Деррек сказал, что соседние виллы пустуют. Посреди газона – овальный бассейн и терраса с навесом и барбекю.

– Как Деррек все это содержит? – прошептала Стейс, после того как им показали их комнаты.

– В Таиланде все намного дешевле, – ответил Джон-Пол, раскладывая одежду по ящикам полированного деревянного комода. – И у него сейчас хорошая работа. Банковские инвестиции. Наконец-то он остепенился.

– Девушка есть?

Он поднял глаза от одежды и с удивлением посмотрел на нее.

– А что? Интересуешься? – Джон-Пол засмеялся. Он был вполне уверен в Стейс и не ревнив. Слишком уверен, как порой казалось ей самой. Иногда неплохо и слегка поревновать… В любом случае, повода у него нет. Правда, в последнее время у них дела шли не очень гладко, но неожиданный отпуск подвернулся как нельзя кстати.

– Раз уж ты заговорил об этом, все выглядит немного казенно, – сказала она, распаковывая новый купальник.

Джон-Пол засмеялся.

– Казенно!.. Как будто ты что-то в этом понимаешь.

– Сужу по фильмам, – она игриво шлепнула его по руке.

Стейс не могла отделаться от ощущения, что вилла не выглядела как дом, в котором живут. Казалось, Деррек снял ее на несколько недель, чтобы произвести впечатление. Не хватало уюта. Каких-нибудь ваз с цветами, приятных глазу мелочей… На стенах не было никаких фотографий или картин… Ничего, что указывало бы на личные пристрастия хозяина. Ей казалось, что обе соседние виллы выглядят точно так же.

Тем не менее она уже здесь. Позади остались ужасные двенадцать часов полета и дорога из аэропорта. Стейс намеревалась расслабиться и получить удовольствие. Вокруг красота и, слава богу, кондиционер и прочие современные удобства. Ханна, Леони и Мэгги были правы. Это праздник жизни. Когда еще представится случай пожить в таком замечательном месте?

Мэгги и Мартин ворвались в комнату, обнимая друг друга и хихикая.

– Вот это да! – воскликнула Мэгги; ее карие глаза блестели от возбуждения. – Ты видел ванную? Она больше, чем вся моя квартира!

– Дружище, я тебя расцеловал бы за это, – воскликнул Мартин, обнимая Джон-Пола за шею и делая вид, что целует его в щеки.

Стейс страшно радовалась тому, что ребята так легко приняли его в свою компанию. Она знала, что Джон-Пол до сих пор считал, что надо как-то самоутвердиться, но на самом деле в этом не было необходимости.

– Без тебя мы никогда не смогли бы поехать в такое место.

– Да ладно, отвали, – Джон-Пол со смехом оттолкнул его. – А для чего еще нужны друзья? И уж если на то пошло, надо благодарить Деррека, а не меня. – Щеки его порозовели. – Это была его идея.

– Да, точно, – раздался голос в дверях. Там, прислонившись к косяку, стоял Деррек. Рубашка расстегнута, демонстрируя золотистый загар. Шляпу он уже снял и зачесал назад волосы, открыв поразительно синие глаза. Его красота обезоруживала. Стейс с неудовольствием ощутила некий холодок в желудке. Она могла поспорить, что он неотразим для женщин. – Служанка уже занимается барбекю.

– У вас есть прислуга? Вот это да! – вырвалось у Мэгги.

– Она неотделима от виллы, – небрежно бросил Деррек.

Его богатство было настолько не похоже на их жизнь дома: с маленькими квартирками, скудными средствами. Стейс стало любопытно, завидует ли Джон-Пол. Сама она не могла не почувствовать некоторую зависть.

– Джей-Пи, – Деррек вошел в комнату, – ты составишь мне компанию? Я хотел кое-что забрать у своего старого приятеля. Сходишь со мной? – Он говорил, а глаза будто ощупывали ее. Весьма недвусмысленно.

Джон-Пол бросил взгляд на Стейс и сказал:

– Конечно, с удовольствием. – Он вышел вслед за Дерреком, подмигнув ей через плечо, но Стейс почувствовала некоторое напряжение, которого не было до прихода его друга.

– Жду на улице через десять минут! – крикнул Деррек. – Скажи остальным.

– Да, – сказала Мэгги, когда они вышли. – Нормально Деррек устроился…

– Ага, – поддержал Мартин, убирая чемоданы так, чтобы можно было расположиться на кровати рядом с Мэгги. – Ты о нем что-нибудь знаешь?

Стейс продолжала развешивать оставшуюся одежду в огромный шкаф.

– Немного. Джон-Пол говорит, что в детстве он жил в Австралии, хотя его мама англичанка. Они познакомились, когда Джон-Пол путешествовал по Вьетнаму. Ему двадцать семь и… – она пожала плечами, – вот, собственно, и все.

– Хм, – Мэгги в задумчивости закусила губу. – Он вроде ничего, знойный… – Мартин бросил на нее игривый взгляд, и Стейс почувствовала, что краснеет.

– По-любому, – Мэгги спрыгнула с кровати, – давай заканчивай с вещами. Пошли, Март. – И она за руку вывела своего парня из комнаты.

Закончив распаковываться, Стейс отправилась в сад. Она чувствовала запах барбекю, спускаясь по мраморной лестнице. В животе урчало. Она не ела с тех пор, как их покормили в самолете. Когда она была уже в дверях, до ее слуха долетел разговор на повышенных тонах. Она остановилась, рука застыла на дверной ручке.

– Если б знал, я никогда на фиг не согласился бы приехать!

– Да ладно тебе! Сам знаешь: халявы не существует, – это был голос Деррека.

Стейс затошнило от накатившего ужаса.

– Я думал, что мы можем оставить прошлое в покое…

– Мы и оставили! – Деррек звучал гораздо радостнее Джон-Пола. – Но ты мне должен.

– За Гоа, полагаю.

Кровь прилила к лицу Стейс. Что Деррек имел в виду? Почему Джон-Пол у него в долгу?

– Это всего одно дело, – заискивающе сказал Деррек, – пожалуйста, дружище…

– Не знаю… Что я скажу остальным?

– Что мы встречаемся со старым другом, не…

Она не расслышала конец предложения: его заглушили Грифф и Леони, спускавшиеся по лестнице. За ними шли Ханна и Тревор. Стейс отошла от двери.

– Эй! – крикнул Грифф, хлопнув ее по спине так, что она закашлялась. – Выпьем, что ли? Чувствую, пахнет барбекю.

Дверь открылась, за ней стоял бледный Джон-Пол. Стейс заметила, что тот не смотрит ей в глаза. Он взял ее за руку и повел по коридору. Смешки Леони и Ханны еще больше нагнетали обстановку. Ей не надо было оборачиваться, чтобы понять – они флиртуют с Дерреком.

Они прошли к патио через огромную кухню. На улице по-прежнему царила липкая жара. Небо приобрело красивый золотисто-розовый оттенок. Стейс охватила дрожь. О чем говорили Деррек и Джон-Пол? Что произошло на Гоа? Она вдруг поняла: у этих двоих было общее прошлое, о котором никто ничего не знал…

Я включаю ноутбук и гуглю «сержант Дейл Крауфорд». К счастью, вай-фай работает, хоть и не очень четко. Как только я дописываю имя, на экране появляется фотография. Парень лет тридцати с усталыми светло-карими глазами и не очень аккуратной стрижкой. Статья в «Гардиан» повествует, что благодаря ему раскрыто старое преступление – когда-то в Девайзис, в собственном доме, была задушена пожилая пара. Еще в одной статье о нем отзываются как о «восходящей звезде криминалистики», подробно рассказывая о делах, в основном старых, которые он расследовал. По большей части это или убийства, или исчезновения. Смотрю на часы. Почти половина четвертого. Надо поторопиться, если я хочу успеть навестить Ральфа Миддлтона. Это надо сделать до наступления темноты.

В этот раз я одеваюсь более предусмотрительно – ярко-желтые резиновые сапоги, непромокаемый плащ, джинсы и теплый свитер. Бренда говорила, что вагончик Ральфа недалеко от моего дома. Надеюсь, я сумею найти его, не заблудившись.

Открываю входную дверь и с содроганием думаю об останках животного на крыльце, но там, к счастью, ничего нет. Дождь прекратился. В лесу висит легкий туман и воздух очень влажный. Я вдыхаю аромат мокрой земли и хвои, пытаясь сообразить, в какую сторону двигаться. Вижу тропинку, петляющую между деревьями. Она проходит мимо домика, откуда вчера вечером вышел человек с немецкой овчаркой. Надо, наверное, идти туда. Вешаю сумку на плечо, невольно сутулясь из-за ветра, дующего в лицо. В кармане на всякий случай держу баллончик с газом. Грязь хлюпает под ногами, когда я направляюсь к соседнему дому. Подхожу ближе и вижу название – «Фоксглоув». Внутри никаких признаков жизни. Иду по следам, отпечатанным в грязи. Дорожка поворачивает вправо. Слева, из-за деревьев, выглядывают еще два домика.

По мере углубления в лес сердце начинает биться чаще. Дорожка неровная, зеленая крыша из древесных крон прикрывает от возобновившегося дождя. Слышу, как капли стучат по листьям. Я словно очутилась в каком-то другом мире. Ветер приносит запах дыма, пахнет костром. Я пробираюсь дальше. Надеюсь, я не заблудилась и в конце концов выйду к вагончику Миддлтона.

Проходит еще минут десять. Я уже не так уверена, что иду, куда надо, но внезапно оказываюсь на поляне и даже замечаю источник дыма. У тлеющего костра стоит обшарпанный вагончик. Окно занавешено рыжими неопрятными шторками, вокруг ржавчина. Видимо, это то, что я ищу. В раскачивающихся деревьях зловеще завывает ветер. Зеленой крыши над головой больше нет. Я подхожу к костру. Пламени не видно, только черные деревяшки. Рядом стоит старый складной стул, ткань на нем порвалась и местами висит на металлической раме.

Останавливаюсь, затаив дыхание. Из вагончика доносится разговор на повышенных тонах. Пока я раздумываю, постучать или нет, дверь широко распахивается, и я еле успеваю отскочить в сторону, чтобы меня не сшибли.

Это Оливия. У нее вязаная шапочка на светлых волосах, бледное встревоженное лицо и распухшие глаза. Делаю шаг в ее сторону, но она шарахается и, не говоря ни слова, исчезает в той стороне, откуда я пришла. Я замечаю, что она слегка прихрамывает.

В дверях появляется Ральф. Он выглядит немного растерянным. Его жидкие волосы собраны в хвостик. Он напоминает пожилого рокера. На нем растянутый старый свитер, брюки цвета хаки и тяжелые грубые ботинки, как у байкеров. Рядом стоит собака, у которой нет одной лапы. Она смотрит на меня большими темными глазами.

– Привет, – говорю я. – Не знаю, не забыли ли вы меня со вчерашнего дня…

Он хмурится, качает седой головой, при этом продолжает смотреть на мелькающий среди деревьев плащ Оливии. И когда та исчезает из вида, поворачивается ко мне.

– Она расстроена, – произносит он, не отвечая на мой вопрос.

– Почему?

Ральф проводит рукой по редеющим волосам на макушке.

– Она расстроена. Я ее расстроил.

– Чем?

– Не могу рассказать, мне нельзя говорить об этом.

– Ральф, вы ее обидели?

– Конечно, нет. Я бы никогда ее не обидел, – грустно говорит он, поглаживая собаку.

– Можно… – Я не знаю, как лучше задать вопрос. – Ничего, если я зайду? Поговорим?

Он смотрит на меня с подозрением.

– Зачем?

– Меня зовут Дженна Халлидей. – Я ободряюще улыбаюсь, ненавидя себя за это, и перебрасываю волосы на спину. Рыжие волосы, про которые Гевин говорил «цвета осенних листьев». – Я делаю подкаст про несчастный случай с Оливией, про исчезновение ее подруг, и хотела бы взять у вас интервью.

– Почему? Я ничего не знаю.

– Просто потому, что вы нашли ее тогда. Спасли ей жизнь, Ральф.

Он оценивающе смотрит на меня, явно решая, стоит ли мне доверять. В итоге, к моему облегчению, делает шаг в сторону и позволяет пройти внутрь.

– Там у меня не очень…

Я говорю, что мне все равно, и захожу в вагончик. В нос ударяет запах мокрой псины и мясного супа. Обстановка скудная, но все прибрано. Есть маленькая спальня и туалет. Ральф кивает на стол напротив входа, и я протискиваюсь к нему, чтобы сесть. Коричневый диван местами прорван, из дыр торчит пенопласт. На диване, свернувшись калачиком, лежит полосатая кошка.

– Чай будете? Молока только нет. Оливия выпила последнее.

Замечаю две зеленые кружки на металлической столешнице.

– Я бы выпила кофе, если есть. Черный.

Ральф кивает и, открыв маленький шкафчик над головой, достает две чистые пластиковые кружки. Когда он включает чайник, руки у него дрожат. В углу в мусорном ведре гора пустых пивных банок.

– Сколько же времени вы здесь живете?

– Много. – Он говорит с сильным западным акцентом. – Отчим выкинул меня из дома, когда мне было семнадцать. С тех пор я тут. Вагончик, типа, был мамин. Она, наверное, пожалела меня. Жалости ее, правда, не хватило на то, чтобы послать ко всем чертям этого ублюдка…

Наблюдаю за тем, как Ральф наливает воду в кружки, идет ко мне и садится напротив. Кажется, что он слишком крупный для этого помещения. Полосатая кошка потягивается и укладывается поудобнее. Я глажу ее по мягкой шерстке. Краем глаза вижу, как что-то проскакивает под столом и исчезает в спальне. Я взвизгиваю от неожиданности.

– Там просто Тимми Вилли, – ухмыляется Ральф.

– Это… мышь?

– Ага. Полевая. Оливия его так назвала. Это из рассказов Беатрис Поттер[9]. Я ее подкармливаю.

Вздрагиваю при мысли о грызунах, бегающих по полу, и время от времени бросаю взгляд под стол, чтобы убедиться, что остальные мохнатые друзья еще не подошли.

– Да он вас не тронет!

В Ральфе есть что-то детское, и в горле у меня появляется комок. Я стала более сентиментальной после рождения Финна. Смотрю на Ральфа и вижу маленького мальчика, каким он когда-то был, и спрашиваю себя, что же заставило его стать таким? Любили ли его в детстве? Оберегала ли его мама? Кто о нем беспокоится сейчас? Может, Оливия? Поэтому она сюда приходит? Дождь хлещет в окна, ветер гудит в щелях вагончика. Я почему-то чувствую себя в безопасности, хотя не исключено, что напрасно. Вдруг Ральф на это и рассчитывает? Заманивает сюда жертв, изображая такого простачка, живущего в компании животных… Когда я лезу в сумку за телефоном, чтобы записать наш разговор, на всякий случай перекладываю газовый баллончик поближе.

– Ничего, что буду записывать? – спрашиваю и устанавливаю между нами микрофон.

– Валяйте.

– Зачем приходила Оливия? – Я пью кофе маленькими глоточками в ожидании ответа.

Ральф пожимает плечами.

– Она часто забегает. Она мой друг. Всегда ко мне хорошо относилась. Знаю, что болтают обо мне люди, но она не смеется надо мной, как остальные.

– Вы были знакомы до аварии?

Он качает головой.

– Стали общаться только после того, как исчезли ее подружки. – Огромные руки крепко сжимают кружку. Несколько секунд он молчит, глядя на кофе, потом говорит: – Славные были девчонки, очень хорошенькие.

Я гоню от себя предвзятую мысль, что Ральф в некотором роде извращенец. В конце концов, он просто слегка странный и живет в лесу в одиночестве. Но потом вспоминаю бледное лицо Оливии, ее заплаканные глаза… Он что-то сделал?

– Вам нравились девушки, Ральф? А Оливия нравится?

Он поднимает на меня глаза.

– Я их не знал. Оливия – просто мой друг, я уже сказал.

– Вы что-то видели той ночью? Что-нибудь подозрительное?

Ральф закусывает губу, будто хочет помешать себе говорить, чтобы не сказать лишнее.

– Оливия утверждает, что увидела на дороге фигуру, поэтому и свернула так резко. Вы что-то заметили?

Он опять пожимает плечами, отводит глаза.

– Нет, я не видел человека на дороге.

– Вы что-то говорили про яркий свет? Потом передумали?

Ральф вздыхает.

– Давно это было, не помню.

– Вы свет видели?

– Оливия велела не говорить об этом.

– Оливия велела не говорить о чем? О ярком свете?

– Сказала, люди будут смеяться. Будут смеяться надо мной.

– Почему?

– Потому что я верю в инопланетян.

Ах, да. Его версия про пришельцев…

– Оливия тоже видела этот свет?

Ральф чуть заметно кивает. Вдруг громко, с чувством говорит:

– Это место непростое, я говорю об этом много лет! Оно к себе притягивает!

– Так почему там был яркий свет, Ральф?

– НЛО, конечно. Они ослепили меня. А потом… потом они вроде как испарились.

Он смотрит на меня в упор. Интересно, сам он верит в то, что говорит? Я пытаюсь применить другую тактику.

– А почему Оливия ушла отсюда в слезах?

Он плотно сжимает губы. Встает, при этом ударяется ногой о стол, мой телефон чуть не падает с подставки.

– Думаю, вам пора.

Я очень расстраиваюсь.

– Ральф, вы защищаете Оливию?

– Я больше не хочу говорить про Оливию. Она велела мне молчать. У меня уже поперек горла все, кто занят расспросами. Все обвиняют меня! – Щеки у него покраснели.

– Велела молчать о чем?

– Пожалуйста, уходите.

Он распахивает дверь. Я неохотно забираю телефон, подставку и кидаю их в сумку. Выйдя на мокрую траву на лужайке, говорю:

– Ральф…

Но он уже захлопнул входную дверь. Прямо перед моим носом.

Небо сильно потемнело с тех пор, как я вышла из вагончика. На обратном пути думаю о нашем странном разговоре с Ральфом. Сзади раздается хруст ветки. Я останавливаюсь, по телу бегут мурашки, ноги каменеют. Оборачиваюсь – никого. Бросаюсь бежать. Неужели Ральф пошел за мной? Может, он совсем не такой безобидный, как мне показалось? Может, он психопат? Когда я замечаю свет в домике «Фоксглоув», вздыхаю с облегчением. В окне мелькает чья-то тень.

Добравшись наконец до своего жилища, сразу включаю свет. Я вся мокрая и мне холодно. Задергиваю шторы. Не хочу смотреть на деревья, от них будто исходит угроза. Кажется, что они могут проглотить меня. Стягиваю мокрую одежду и устраиваюсь в кресле у камина. Время пообщаться с Финном.

Сын подходит к телефону в гостиной. За ним – чернильного цвета стена, которую я красила в прошлом году. Он радостно улыбается мне, но вид у него усталый. Надеюсь, Гевин не разрешает ему поздно ложиться спать.

Рассказываю ему про лес, напоминаю эпизод из сериала «Доктор Кто». Он хохочет.

– Правда, мам, звучит офигенно!

– Иногда кажется, деревья могут попасть в дом через окна; их ветки – как пальцы, они пытаются меня схватить. Я как будто в маленькой коробочке в лесу.

Сын со смехом просит меня показать лес, поэтому я иду к окну и отодвигаю занавеску, чтобы он сам смог его увидеть. Замечаю промелькнувший плащ. Это Ральф решил меня навестить? Или человек из дома напротив, которого я видела раньше? Вглядываюсь, но все смазано из-за мокрого стекла, и я не понимаю, правда кто-то там был или показалось. Закрываю шторы и возвращаюсь к разговору с Финном.

– Здорово! Жалко меня там нет… Мы могли бы все обследовать.

Сердце слегка сжимается. Мне тоже хотелось бы видеть его здесь. Или самой быть там. Сейчас все отдала бы за то, чтобы оказаться вместе с ним дома, уютно устроиться на диване и смотреть «Доктор Кто».

– Здесь не совсем так, как в «Центр Паркс». – Холодею при воспоминании о походе к вагончику Ральфа. Правда, я рада, что у меня есть запись нашей беседы.

Мы говорим о школе. Я замечаю маму; она протягивает Финну молоко и печенье.

– Можно я потом поговорю с Нанной?

Мне хочется спросить, что за женский голос я слышала в прошлый раз, но боюсь создать неловкую для сына ситуацию. Он думает, что мы с Гевином решили немного отдохнуть друг от друга и скоро все опять будем жить вместе. Наверное, все это ему не очень понятно.

Финн жует печение и рассказывает про школу, своего учителя, мистера Картера, которого он обожает. Кончики пальцев у него в чернилах, ногти обгрызены.

– Хочешь сейчас поговорить с Нанной?

Я киваю и прощаюсь с ним, посылаю воздушный поцелуй, жалея, что не могу его обнять. Изображение на экране дергается, когда он передает планшет маме. Появляется верхняя часть ее головы, вижу ее светлую челку и зеленые глаза.

– Все хорошо, милая?

– Мам, мне не видно полностью твое лицо…

– Сейчас, подожди. – Она опускает экран. – Так лучше?

– Да, намного.

– Как ты там? Что это вообще за место? – спрашивает она, и я рассказываю ей все, что успело произойти. Маме надо было самой стать журналисткой. Она просит показать ей мой домик изнутри. Я устраиваю ей тур – кухня, гостиная, спальня.

– Красиво, – заключает она одобрительно.

– А я скучаю. И по тебе, и по Финну, – говорю я, возвращаясь к креслу. Раньше у меня тоже бывали поездки по работе, но они были с одной ночевкой, и Финн особо не переживал. Я впервые уехала после нашего разрыва с Гевином, причем так надолго.

Мама ушла на кухню, и я понимаю, что можно говорить свободно.

– Ты приедешь уже в пятницу. Живи спокойно, здесь все в порядке.

– Ты часто общаешься с Гевином?

– Мы говорим только о Финне. Мне кажется, он не хочет, чтобы я совала нос в его дела. – Она подавляет улыбку. Я знаю, что она больше ничего не скажет.

– Я стараюсь дать ему свободу, мам. Но терпение мое не вечно. Не знаю, что делать. А утром… – я понижаю голос, – мне кажется, я слышала женщину.

Мама делает недоуменное лицо.

– Что ты имеешь в виду? Что значит слышала женщину? Что она делала?

– Смеялась. Это было рано, до школы.

Она щурится.

– Слушай, Гевин не дурак, чтобы приводить на ночь женщину, если ты об этом, когда Финн дома. Прекрати психовать. Наверное, это было радио или телевизор. – Она улыбается, но голос у нее серьезный.

– Ты права, – соглашаюсь я. Разговор с мамой меня успокаивает. Она как-то умеет так делать. Первый раз ей это удалось еще давно, когда в двенадцать лет мне разбил сердце мальчик, в которого я была влюблена. Обозвал меня крысой.

Может, и правда радио… В любом случае, сейчас не время об этом думать.

…Ровно в семь я останавливаюсь на парковке около «Ворона». Дождя нет. Я в том же свободном свитере и джинсах, и в красивом, просохшем пальто. Вешаю на плечо сумку и захожу в паб. Вижу деревянные столики и удобные клетчатые диванчики, но сержанта Крауфорда нет. В углу пожилая пара, а на диванчиках болтают две женщины. Иду к бару и заказываю бокал белого вина и лимонад. Бармен немолод, но у него в носу пирсинг. Не успеваю расплатиться, как открывается дверь и вместе со струей свежего воздуха появляется сержант Крауфорд. Он чуть старше, чем на фото, высокий и подтянутый; волосы зачесаны назад, как будто в лицо ему дует сильный ветер. Он проводит по ним рукой.

При виде меня у него загораются глаза.

– Дженна?

– Да, все правильно. А вы, должно быть, сержант Крауфорд?

Сержант протягивает руку, чтобы поздороваться. От него приятно пахнет дождем и дымом.

– Пожалуйста, зовите меня Дейл. Очень рад познакомиться. Занимайте столик, я схвачу что-нибудь попить – и к вам.

Я выбираю столик в уголке, недалеко от окна, плюхаюсь на скамейку с подушками и облокачиваюсь на стену так, чтобы видеть входную дверь. Делаю два больших глотка. Дейл с пинтой пива в руках садится напротив меня. Ставит стакан на стол, скидывает черное пальто и остается в рубашке с криво повязанным галстуком.

– Дженна, я знаю от Бренды, что вы готовите подкаст…

– Да, так и есть. Для «Би-би-си саундс». – Я немного поясняю что к чему. – Я делаю это впервые, хотя репортером работаю больше пятнадцати лет.

– Бренда ведь сказала вам, что я недавно получил приказ заняться этим делом?

– Сказала. Мне интересно, почему. Появились новые данные?

Дейл выразительно поднимает одну бровь.

– По сути, нет. Так бывает. Дело окончательно не было закрыто, а с новой информацией… – Он машет рукой. – Не буду докучать вам всей этой бюрократией.

Затем делает большой глоток.

– Итак, они решили обратиться к специалисту по старым делам, – говорю я, улыбаясь.

Он хмыкает.

– Да нет. Прошло двадцать лет, надо посмотреть на все свежим взглядом и так далее…

Дейл скромный. Я прочитала о всех делах, которые он помог раскрыть, и некоторые из них требовали высокого мастерства.

– А вы сами из Стаффербери? – На самом деле я знаю ответ.

Дейл ставит стакан на столик.

– Ага. Отец мой до сих пор тут живет, в доме престарелых, хотя я с женой уехал отсюда какое-то время назад. С бывшей женой. – Он слегка краснеет. – Но недалеко. В Девайзис. Знаете такое место?

Я киваю.

– Я сюда захаживал подростком… – Дейл смотрит по сторонам. – Тут кое-что поменялось. Я как будто в прошлое нырнул.

Наверняка он знал пропавших девушек. Пытаюсь догадаться, сколько ему лет, но это непростая задача – седины в густых волосах нет, а на лице всего пара мелких морщин около глаз. Вполне может быть на несколько лет меня младше… Решаюсь задать вопрос.

– Да, я их немного знал, – сержант покашливает. – Я одного выпуска с Тамзин и Кэти.

Прикидываю, что он, наверное, на год старше меня. Удивительно!

– А Оливию и Салли?

Дейл, не отрываясь, смотрит на меню.

– Хм… да нет. Они учились на год младше.

Он берет меню с подставки в центре стола.

– Умираю от голода, практически не ел весь день… Вы не против, если я что-нибудь закажу? Вам взять поесть?

Когда об этом заходит разговор, я понимаю, что поесть не помешало бы.

Останавливаемся на пицце, и Дейл идет к бару, чтобы сделать заказ, настояв на том, что платит он. Когда сержант возвращается, я замечаю, что на нем бледно-голубые носки в маленьких белых пингвинчиках, а модные брюки от костюма коротковаты. Почему-то от этого я начинаю чувствовать себя спокойно, непринужденно.

Он садится за столик и с усмешкой говорит:

– Должны принести быстро.

– Вы говорили, – я облокачиваюсь на стену, жалея, что выбрала такое неудобное место, – что учились в школе вместе с Кэти и Тамзин.

– Да-да, верно. Но потом я учился в Эдинбурге, в университете, и они пропали, когда я был там.

Сижу, не выпуская из руки свой бокал.

– Мне хочется узнать кое-что поподробнее. Бренда лишь вскользь упомянула об этом…

– Конечно, давайте.

– Она сказала, что за Оливией следили в последние дни перед аварией. По ее мнению.

Дейл снимает ниточку с манжеты своей синей рубашки.

– Да, она сообщила полиции, что видела человека за рулем белого фургона. Полицейские опросили всех мужчин – владельцев таких машин – в этом районе, и ни один не подошел под ее описание. Тогда здесь шли строительные работы, это мог быть кто-то приезжий. Оливия не запомнила номер, а камер наружного наблюдения в девяносто восьмом году в Стаффербери не было. Поэтому все закончилось ничем.

Он останавливается на секунду, словно не уверен, стоит ли продолжать.

– И тогда стали думать, что, возможно, она лжет, чтобы скрыть собственную вину.

– Значит, полиция считала, что Оливия виновна?

– Думаю, здесь очень многие даже сегодня считают, что она что-то скрывает.

– А вы?

– Не могу сказать. С тех пор как дело открыли снова, у меня еще не было шанса допросить Оливию самому.

– Там… – Я останавливаюсь, поскольку к нам подходит официантка с крашеными черными волосами и ярко нарисованными бровями. Она принесла пиццу: мне – с ветчиной и ананасом, Дейлу – с пепперони. Жду, когда она отойдет, прежде чем продолжить. – Девушек когда-нибудь видели после случившегося?

Дейл кладет себе пиццу. Проглотив первый кусок, отвечает:

– Да. Где-то сразу после аварии… Видели в Великобритании, а примерно десять лет назад – в Германии.

– Всех троих?

Он кивает.

– Похоже, их засекли в Мюнхене. Но официальных подтверждений нет. Анонимный источник заявил, что видел их на территории дворца Нимфенбург[10]. Не знаю… – Он пожимает плечами. – Не очень надежная информация. Еще видели женщину, блондинку, по описанию похожую на Тамзин, в Таиланде. Но опять-таки дальше этого не пошло. – Он быстро доедает свою пиццу и улыбается. – Простите, не успел пообедать.

Я тоже улыбаюсь и из чувства солидарности беру кусок пиццы.

– Сегодня я случайно столкнулась с женщиной в городе. – Рассказываю про Риту. – Она вроде жила рядом с Тамзин, сказала, что ее родители разошлись и уехали оттуда…

– Да, правильно, – Дейл отпивает из стакана, – они вечно ругались. По крайней мере, я такое слышал.

– А родители Салли и Кэти?

– Родители Салли по-прежнему вместе и живут в Стаффербери. Отец Кэти в прошлом году умер, а мать где-то тут.

– Думаете, они согласятся поговорить со мной?

Он вытирает рот салфеткой.

– Попробовать можно. Все эти годы они жили очень уединенно. Никаких интервью, только один раз появились на телевидении, где-то сразу после случившегося… Но всегда были готовы сотрудничать с полицией.

Рассказываю о своем походе к Ральфу, о том, как Оливия выскочила от него в слезах.

– Ральф сказал, что Оливия просила его держать что-то в секрете.

Лицо Дейла становится серьезным, он кладет салфетку на стол.

– Он не намекнул, о чем речь?

– Он практически выкинул меня из своего вагончика, когда я спросила… Ой!

Я останавливаюсь на полуслове. В паб, принося с собой холодный ветер, врывается Уэзли. Он явно полон кипучей энергии. Говорит что-то, не замолкая, и я вижу за ним Оливию. Она однозначно в более подавленном состоянии. Уэзли помогает ей перешагнуть через ступеньку и заботливо подводит к столику. Теперь она хромает гораздо сильнее, чем днем. Они нас не увидели. Оливия мрачная, Уэзли в радостном возбуждении, пересказывает ей какую-то историю. До нас долетают отдельные слова: «такая ржачка», «Стэн не мог встать в течение нескольких часов»…

– Что это? – Дейл вытягивает шею, чтобы рассмотреть их, потом поворачивается ко мне; на лице его крайнее удивление. – Я слышал, что они все еще вместе. Бог знает, что она в нем нашла… В школе он был такой козел! – Смущенно кашляет. – Простите, это было непрофессионально. Ну, скажем, мы были в разных компаниях. Он любил подраться. Один раз толкнул меня в раздевалке будь здоров…

Дейл выше его на добрых 7–8 сантиметров, но субтильнее, чем Уэзли.

– У меня заторможенное развитие, – смеется он, будто читает мои мысли.

Оливия замечает нас, только сев за столик.

Я вижу, как по лицу ее пробегает испуг.

Кажется, Уэзли нас не заметил. Оливия смотрится неплохо. Ей идет розовая блузка, а на лице появились краски. Вообще не представляю, как она целыми днями работает с лошадьми. Меня они приводят в ужас своими раздувающимися ноздрями и огромными зубами. До нас доносится голос Уэзли, громкий и нахальный.

– Не смотрите так на них, – шепчет мне Дейл со смешком.

Оливия сидит наискосок от нашего столика и изо всех сил старается делать вид, что меня здесь нет. В ее выражении лица есть что-то не совсем понятное. Паника? С трудом отвожу от нее взгляд.

– Что, выгляжу неприлично? Я такая любопытная!

– Это заметно. Хитрить не любите, да? – он смеется. – Еще что-нибудь заказать?

– Давайте теперь заплачу́ я, вы ведь уже брали пиццу…

– Не разорюсь, не бойтесь, – с улыбкой говорит Дейл, вставая. – Что берем?

Я прошу еще бокальчик вина и лимонад. Он идет к бару, а я доедаю свою пиццу. Уэзли продолжает болтать, наслаждаясь звуком собственного голоса. И вдруг он замечает у стойки Дейла. Наклоняется к Оливии и что-то шепчет ей. Они оба смотрят в мою сторону. Я улыбаюсь, но они не реагируют.

– Вижу, они нас засекли, – говорит Дейл, вернувшись с напитками. – Теперь нельзя говорить что попало.

Черт бы их побрал!

– Мне так много еще хотелось узнать…

– Пока воздержитесь от вопросов. У нас будет время пообщаться. Я остановился у отца в Стаффербери, так что еще несколько дней буду тут, рядом.

– Вы согласитесь дать интервью для моего подкаста?

– Конечно, почему бы и нет… Думаю, вам стоит пару дней подождать с этим; возможно, у меня появится новая информация.

Опять появляется чувство, что у него был какой-то повод снова вернуться к этому делу. Что есть нечто, что он пока не готов обсуждать.

– Давайте на основе взаимности, – тихо добавляет Дейл. – Если вы узнаете что-то интересное, пока будете брать у людей интервью, то поделитесь со мной. Я бы очень хотел быть в курсе всего.

– Конечно.

Поскольку говорить о деле мы больше не можем, он рассказывает мне о своей семье: как несколько лет назад от рака умерла его мама, как он пытается регулярно навещать отца, чтобы скрасить его одиночество. Сестра живет в Испании, они видятся раза два в год.

– А вы из Манчестера? По акценту слышу.

– Да, я живу там всю жизнь.

– Никогда не хотели переехать?

– Да нет. Сыну нравится его школа, не стоит все рушить.

Он бросает взгляд на мое обручальное кольцо.

– А муж чем занимается?

– Финансами. Он… Вообще-то мы сейчас живем отдельно. – Говорю и тут же жалею об этом. Гевин говорит, что я часто бываю слишком откровенной.

Дейл, чувствуя неловкость ситуации, мягко говорит:

– Я это проходил.

– Простите.

Выражение лица его становится невозмутимым, но меня не обмануть. Разрушенный брак – я понимаю теперь – это постоянная боль.

– Что поделаешь, ничего не изменить.

– Как давно вы разошлись?

– Уже два года.

– Дети есть?

– Нет, слава богу. И без детей-то все это было безобразно… – он сам себя обрывает. – Господи, что я говорю, простите! Я не подумал.

Я машу рукой.

– Да что вы, все в порядке. – Но в горле стоит комок.

– Сколько вашему сыну?

– Финну всего десять. Я люблю Гевина. Это мой муж. Мы вместе с девятнадцати лет. Половина жизни. Я очень хочу все вернуть.

– То есть это он все начал?

Я киваю, наворачиваются слезы. Не надо было мне пить – я рассказываю слишком много человеку, которого практически не знаю.

– Джоди, моя бывшая… ну в общем, это тоже была ее идея. Паршиво, да?

Я смеюсь, несмотря на слезы.

– Паршиво.

– Уверен, все наладится. Решите свои проблемы. Надеюсь.

– Сама надеюсь.

Мобильный Дейла, лежащий на столике, звонит. Он бросает на него взгляд.

– Черт! Простите, это по работе, я отвечу.

Я киваю и делаю глоток вина. Вижу, что Уэзли встал и направился к бару.

– Понятно, – говорит Дейл в телефон; выражение лица у него жесткое, он мнет в руке бумажную салфетку. – Хорошо. Да-да, я недалеко. Еду.

– Все в порядке? – спрашиваю я, когда он заканчивает разговор.

У него отрешенный вид, лицо мрачное.

– Простите, Дженна, мне надо идти. Кое-что произошло. – Он берет пальто, я следую его примеру.

Когда мы выходим, я слышу фальшивый смех Уэзли. Спиной чувствую его неприязнь.

Холодный ветер ударяет в лицо, как только мы попадаем на улицу. Заворачиваюсь плотнее в пальто.

– Уверена, что они порадовались нашему уходу.

Дейл смеется в ответ:

– Полагаю, что да.

Идем к машинам – они стоят рядом. Когда приближаемся, я вижу, что на его синем «Вольво» вмятина на бампере.

– Как поедете, ничего?

– Нормально. Я пил шенди[11], а второй стакан только начал. Спасибо за заботу. – Он немного кривит рот. – Может, вам надо было пойти работать в полицию?

Я пугаюсь, что обидела его, но говорит он явно несерьезно.

Пока Дейл отпирает машину, меня мучает желание задать вопрос. Решаюсь.

– А вам можно сказать, почему вас так срочно вызвали?

Сержант садится в машину, и я испытываю страшное разочарование, понимая, что он не собирается мне отвечать. Но Дейл, кажется, передумал.

– Нашли убитого мужчину.

– В Стаффербери?

Он кивает, включает зажигание.

Мой журналистский мозг требует информации.

– Кто?

– Сейчас не могу сказать. Как только появится возможность, дам знать, и тогда определимся с интервью. Пока, Дженна.

Дейл закрывает дверцу машины, и мне не остается ничего другого, как сесть в свою. Поворачиваю ключ и вижу, как он отъезжает. Медленно еду за ним.

Когда Оливия видит, что Дейл Крауфорд и Дженна уходят, она испытывает облегчение. Пока все они находились в одном помещении, ей казалось, что не хватает кислорода. Оливия слышала, что Дейл стал полицейским, а теперь ведет дело об исчезновении ее подруг. Ее очень раздражает, что Дженна уже пытается выудить из него информацию.

Уэз держится по-другому после их ухода. При них он был привычно веселым и даже слишком активным, а сейчас выглядит подавленным, словно от него здесь осталась одна оболочка, а душа отправилась вслед за ними.

– М-да, это было странно, – говорит он, вставая. С озабоченным видом натягивает свой пуховик. На тарелках осталось полно еды, потому что Оливия потеряла аппетит сразу, как только заметила Дейла и Дженну. – Как ты думаешь, о чем они говорили?

– Наверное, обо мне. – Оливия накидывает куртку. Пытается не показать, что ее голос дрожит. – Дженна постарается поговорить со всеми, кто имеет отношение к этому делу.

– Ради бога, пусть; главное, чтобы к тебе не приставала.

Оба они поражены тем, что увидели Дейла и Дженну вместе, и эта обеспокоенность мешает им нормально общаться. Уэзли берет ее за руку и ведет к выходу.

– Сегодня ко мне?

Оливия гораздо с большим удовольствием пошла бы домой, уютно устроилась бы в гостиной и вместе с мамой посмотрела бы какой-нибудь сериал, например «Только дураки и лошади» или «Друзья». Что-нибудь спокойное. То, что заставит ее забыть все остальное – страхи и черные мысли, которые изводят ее. Местом, где она могла всегда спрятаться от внешнего мира, были, конечно, конюшни.

– К нам вернуться не хочешь?

– Мы и так всегда у тебя, Лив. У меня мы будем сами по себе.

– У тебя тесно.

– Вот поэтому нам и надо найти что-то свое. Я и вправду хорошо отношусь к твоей маме и все такое, но мне хотелось бы побыть только с тобой.

Начинает моросить. Капельки дождя застывают у Уэзли в волосах. Он протягивает ей руку, Оливия послушно дает свою, и они идут в сторону Мейн-стрит. Уэз старается, как может, развеселить ее, рассказывает что-то о комедии, которую смотрел накануне, но она все равно чувствует, что он чем-то обеспокоен. Около заведения «У мадам Тоуви» на глаза попадаются Иззи и ее парень Джо, идущие навстречу. Иззи с восторгом смотрит на своего спутника, а тот смеется, слушая ее рассказ. У Оливии всегда перехватывает дыхание при виде Иззи: даже спустя столько времени она сразу думает о Салли.

Иззи улыбается, когда они проходят мимо, но ничего не говорит. Ее голова лежит на плече Джо. Когда случилась авария, ей было всего девять или десять лет. Она намного младше сестры. Как часто говорила миссис Торн, вторая дочка – счастливая случайность. Иззи всегда держалась с Оливией вежливо и по-дружески. Никогда не переходила на другую сторону улицы при ее появлении, как ее родители, не бросала на нее свирепые взгляды, как мать Кэти. Оливия рада, что хотя бы родители Тамзин уехали из города.

Они входят в темную квартиру. Уэзли снимает ее у мадам Тоуви с тех пор, как его мать выставила его за дверь. Ему тогда было под тридцать. Сначала предполагалось, что они будут тут жить вместе с Оливией. Но тогда, после аварии, ей было трудно ходить по лестнице. Сейчас то время уже забылось, да и нога после длительного лечения почти восстановилась. Конечно, прежней она никогда уже не будет, но ведь в какой-то момент Оливия боялась, что вообще не сможет ходить. Однако Уэзли тогда не стал искать другую квартиру, без лестницы. Ей иногда казалось, что в глубине души он тоже не был готов жить вместе.

Квартира крошечная. Одна комната, потолок с балками, малюсенькая кухня в углу и рядом ванная. Широкая кровать не заправлена, на безобразном кожаном кресле груда одежды. Напротив него и большого телевизора такой же страшный кожаный диван, рассчитанный на трех человек. Мебели мало. Чувствуется странный запах. Это место никогда не станет для нее домом.

Уэзли ставит чайник, устраивается на диване и жестом приглашает Оливию присоединиться.

– Ну? – говорит он, когда она усаживается рядом. – Что думаешь о том, чтобы вместе купить квартиру? Я много лет коплю. Конечно, банковский служащий зарабатывает немного, но я постоянно что-то откладываю. Вместе одолеем. Возьмем кредит на двоих.

Она рассматривает его новые кроссовки, дорогую куртку «Норд фейс», новый 49-дюймовый телевизор, шкаф, набитый дорогой игровой техникой, и плотно сжимает губы. Не говоря уже о «БМВ», которую он купил весной… Нет, сейчас невозможно об этом думать. Это слишком тяжело.

– Думаю, мы вполне могли бы купить двушку – в домах, которые строятся на другой стороне от камней, – продолжает Уэзли. – Нам вполне хватило бы и на мебель. Я знаю, что ты не любишь этот диван…

– Их скоро не построят. Если вообще построят. Ты же знаешь, местные против них. – Оливия хочет, чтобы он замолчал и дал ей выпить. В бутылке вина она утопит все свои печали.

– Уверен, что Джей Нэптон разберется с этим. Сумел же он построить домики в лесу, хотя все вокруг стонали… Ты же знаешь, какие тут люди. Они не любят перемен. Я столько лет снимаю квартиру, очень хочется вложить деньги в свое… – Он вздыхает и поворачивается к ней с обезоруживающей улыбкой. – Наше.

У Оливии сжимается сердце. Она не хочет жить в новом бездушном здании. Она вообще не хочет жить нигде, кроме своего обветшалого дома, в котором выросла, где покой и тишину нарушает только ржание лошадей. Не нужен ей вид на груду древних камней, от которых бегут мурашки по телу. И сейчас она совсем не расположена об этом думать. Голова занята Дейлом и Дженной. О чем они говорили? И что говорили о ней?

– У меня мало денег, Уэз. Во всяком случае, недостаточно для того, чтобы вкладывать их в покупку квартиры. Ты же знаешь, что за мою работу в конюшнях мама в состоянии платить лишь гроши. Прибыли они практически не приносят, особенно в последние годы.

Уэзли закатывает глаза.

– Я вообще не понимаю, почему твоя мать их не продает.

– Да не будет она их продавать. Они принадлежали нескольким поколениям в нашем роду. И кто вообще их купит? Стаффербери не самый процветающий город.

Он пожимает плечами.

– Ничего страшного. Как я сказал, у меня хватит денег на взнос.

– Каким образом ты мог что-то скопить, Уэз? Ты постоянно тратишь кучу денег.

Она сразу поняла, что напрасно это сказала. Лицо его потемнело.

– Почему ты всегда все портишь, Лив? Я все держу под контролем, ясно? Пытаюсь сделать что-то хорошее для нас, а ты меня в чем-то обвиняешь!.. Посмотри на себя. Сидишь тут как замерзшая мышь, даже пальто не сняла… Да, встреча с Дженной и Дейлом – это неожиданность, но ты была в отвратительном настроении и до этого. Что происходит?

Сердце ее холодеет от страха. Оливия ненавидит, когда Уэзли злится. Не потому, что он может ударить ее, он никогда так не поступил бы. Он даже не повышает голос на нее, так только, слегка. Просто перестает с ней разговаривать, и это может тянуться без конца, пока у нее не кончается терпение…

– Не знаю, – хитрит она, – время года такое. Годовщина и все прочее… Просто отвратительное время.

Черты лица его смягчаются.

– Я знаю. Может, ляжем сегодня пораньше? – Уэзли наклоняется, чтобы поцеловать ее, но в это время на журнальном столике звонит его мобильный. Вместо звонка – песня в стиле рэп, Оливия ее не любит. – Прости, крошка. Алло! – Он звучит резко, смотрит на Оливию и закатывает глаза. Встает и идет к окну. – Ясно. – Голос у него теперь серьезный, он стоит к ней спиной. – Я буду через десять минут.

Где будет? Она кутается в пальто. В квартире собачий холод. Она просто хочет домой. Уэзли засовывает телефон в задний карман джинсов.

– Прости, дорогая, тут кое-что случилось…

Оливия хмурится.

– Что это значит?

– Мне надо выскочить на какое-то время. Друг попросил об услуге… Можешь подождать меня здесь, или, если хочешь, завезу тебя домой?

Она встает с дивана, он заправляет ей выбившиеся волосы за ухо.

– Какой друг?

– Стэн, – отвечает Уэзли слишком поспешно.

У него полно друзей, которых она не знает. У всех них клички – Пи-Джей, Дохлый, Стручок… Стэн – тоже не настоящее имя, Оливия не имеет представления, кто это. Она думает, что никто из его приятелей не пользуется именем, полученным при рождении. Ей безразлично то, что она с ними не знакома, хотя некоторые клички помнит еще со школы. Друзья эти тогда не были взрослыми, не взрослые они и сейчас. Как-то случайно Оливия побывала с Уэзли в их компании; они говорили о футболе и последней компьютерной игре для приставки PS4. Оливия подозревает, что втайне от нее он подолгу играет в компьютерные игры, переговариваясь со своими товарищами через наушники. Он как будто семнадцатилетний ребенок в теле тридцатидевятилетнего мужчины.

– Хорошо. – Она не спрашивает, что именно случилось в девять вечера, ей наплевать, главное, она сможет лечь спать у себя дома.

Они довольно долго не могут добраться до его машины – стоянка расположена в глубине Мейн-стрит, там полно гаражей и въездов для доставщиков, все заставлено. Оливия садится в «БМВ» продрогшая и уставшая, мечтает о том, чтобы лечь в постель и выбросить из головы одолевающие ее мысли.

Уэзли тормозит около ее дома, чмокает в щеку и исчезает раньше, чем она добирается до входной двери. В прихожей слышен работающий телевизор. Мама смотрит сериал, в котором фоном звучит записанный смех – видимо, повторно показывают «Сейнфилд»[12].

– Привет, дорогая. – Она стоит в дверях, смотрит на темную комнату, где только от телевизора ложатся голубоватые блики. – Что, не осталась у Уэзли?

Оливия тяжело опускается на диван рядом с ней.

– Нет, ему пришлось уехать к приятелю.

– Ясно… – Мать по-прежнему смотрит в телевизор.

– Думаешь, Уэзли меня обманывает?

Он поэтому сегодня сбежал? В голове возникает образ Иззи. Красивая, молодая… Совсем как Салли. Оливия гонит эту мысль прочь. Нет. Конечно, нет. Зачем тогда он предлагал бы ей съехаться? Уэзли иногда действует ей на нервы, но не будь его, она бы чувствовала себя потерянной. Оливия пытается представить себе жизнь без него, и понимает, что это невозможно. Как жизнь без кислорода. Он постоянно говорит, что нужен ей, и это правда.

– Конечно, нет, Уэзли тебя обожает. – Мать не отрывает глаз от телевизора. Неожиданно она берет дочь за руку и ласково ее сжимает.

Я стараюсь ехать на приличном расстоянии от «Вольво» Дейла, но так, чтобы не потерять его из виду. Сделать это куда труднее, чем по телевизору. Снова пошел дождь, и тормозные огни размыты в темноте. Мы направляемся в сторону Коридора Дьявола. Дейл не сворачивает к лесным домикам, а едет по главной трассе. Куда он едет? Он сказал, что убитого нашли в Стаффербери; значит, это не может быть далеко. Сержант включает мигалку и поворачивает налево на следующем повороте. Мой пульс становится чаще. Как интересно, есть еще один способ попасть в лес… Я тоже сворачиваю налево и еду медленнее, чтобы мои фары не привлекали его внимание. Грунтовая дорога более извилистая и длинная, чем та, что ведет к моему дому. Я начинаю опасаться, что потеряла Дейла. У меня включены только габариты, чтобы быть незаметной, и я едва вижу дорогу.

Через несколько минут замечаю, что Дейл остановился справа от дороги, рядом с полицейской машиной. Торможу, выключаю двигатель и жду, спрятавшись в деревьях. Я слишком далеко, чтобы разглядеть Дейла, но слышу, как хлопает дверца машины. Выжидаю немного, снова завожу свою «Ауди» и очень медленно еду вперед, до тех пор, пока не останавливаюсь рядом с его машиной. Хочу быстренько посмотреть, куда он пошел, и уехать до того, как меня заметят. Нельзя рисковать и сердить его, тогда он не захочет мне помогать. Под ногами чавкает, но хотя бы прекратился дождь. Откуда-то из глубины леса раздается крик совы, и меня моментально парализует страх. Это сумасшествие… Что я делаю? Я должна вернуться домой и ждать информации от Дейла. Но мне не хватает терпения. Мне надо все время что-то делать. И что я за журналист, если буду спокойно ждать в сторонке?

Тропинка узкая, больше похожа на канаву; грязь летит во все стороны, пачкает мои джинсы и тонкие модные сапожки. Не уверена, что Дейл пошел этой дорогой, но, скорее всего, это так, потому что она основная. Внимательно смотрю под ноги, стараясь не пугаться лесных звуков и темноты, давящей со всех сторон. Ее нарушает только лучик света от фонарика на моем телефоне. Впереди вижу поляну – ту самую, где я была сегодня днем. Во рту появляется горечь, когда я вижу, что происходит у вагончика Ральфа – белая палатка, полицейские натягивают вокруг оградительную ленту. Мелькает свет фонарей, и мне кажется, что я вижу, как человек, похожий на Дейла, заходит в палатку вместе с женщиной в спецкостюме судебного медика. В руке у нее металлический чемоданчик.

Я прячусь за деревом, чтобы отдышаться. Хруст ветки заставляет меня застыть от страха. Чудится, будто что-то укололо меня в шею. Я медленно разворачиваюсь в ожидании увидеть преследователя. Может, это Дейл? Он наверняка очень зол на меня, хотя я видела только, как он заходил в палатку. Сзади никого. Надо возвращаться к машине. Нехорошо наживать в лице Дейла врага – тогда он не расскажет мне, что здесь произошло.

Продираюсь по той же дорожке назад, спотыкаюсь, уже отчаиваясь дойти наконец до машины. Лента оцепления. Полиция. Судебный медик.

Ральфа убили.

И тот, кто это сделал, находится здесь, в лесу.

Наблюдает за мной!

В этот момент я опять слышу хруст ветки под ногами. У меня перехватывает дыхание. Кто-то точно идет за мной. Я чувствую его присутствие и не оглядываюсь. Вместо этого бегу, скользя по грязи. Кто-то касается моего плеча, меня стараются схватить. Я кричу, ноги подгибаются. Острая боль в голове – и все чернеет перед глазами…

Слышу плач маленького ребенка. Он не прекращается. Это Финн? Финн…

Где я? Голова раскалывается. Открываю глаза и вижу вокруг высоченные деревья. Их темные ветки раскачиваются на ветру, сосновые иголки закрывают небо. И тут я вспоминаю. Я в лесу. Лежу на спине, в грязи. За мной кто-то шел. Пульсирующая боль в затылке. На меня напали. Они вполне могут быть где-то рядом. Надо встать. Надо выбраться отсюда, вернуться к машине…

Я упираюсь в землю, руки утопают в грязи, сил нет. При мысли, что напавший на меня где-то рядом, я впадаю в панику. Не могу подняться, ноги не держат. С трудом встаю на четвереньки. Мне нужна помощь. Оглядываюсь, опасаясь увидеть преступника, но рядом никого нет.

– Эй! – слышу из-за деревьев знакомый голос, свет от фонаря освещает землю рядом. Это Дейл, какое счастье! Когда он подходит ближе, я читаю недовольство у него на лице. – Дженна? Как вы тут оказались? – Я все еще стою на четвереньках, и он помогает мне подняться. – Что случилось? Вы в порядке?

Я с головы до ног в грязи – она на волосах, на джинсах. Дейл продолжает поддерживать меня за локоть. Я чувствую себя полной идиоткой.

– Простите… Я хотела посмотреть, что происходит, а когда шла назад к машине, кто-то крался за мной. Он… Ударил меня…

Наверняка я выгляжу страшной дурой, стоя тут в очень грязной городской одежде. О чем вообще я думала?

Дейл выпускает мой локоть. Даже не видя его лица в темноте, я понимаю, как он зол.

– Вам нельзя тут находиться, Дженна.

Я все испортила. Он не будет мне больше доверять и не поможет с подкастом. Я морщусь от боли в шее и затылке.

– Больно? – спрашивает он более мягким тоном.

– Голова, – говорю я и трогаю ее. Чувствую что-то липкое. То ли грязь, то ли кровь. Дейлу, видимо, становится меня жалко, он ведет мое бренное тело к машине, придерживая за талию. Опять начинается дождь, теперь он сильнее. Чувствую себя совсем несчастной, все болит.

– Вы слышали плач ребенка? – спрашиваю в полном отчаянии. Вижу темные силуэты наших машин.

– Думаю, вам надо к врачу; может, это сотрясение.

– Там был ребенок…

Дейл подводит меня к своей машине. Я протестую, но он говорит:

– Дженна, вы не можете сейчас сесть за руль. Я отвезу вас в отделение «Скорой помощи».

Все крутится перед глазами, когда я опускаюсь на пассажирское место в его машине. Я очень ему признательна, но мне неприятно, что испачкаю сиденье. Сколько я провалялась без сознания? Довольно долго, раз Дейл успел закончить и уже шел к машине. Осторожно дотрагиваюсь до головы – пальцы в крови.

– Черт! – Дейл выглядит очень обеспокоенным. – У вас сильно идет кровь, Дженна. Вот, возьмите. – Он протягивает мне тряпочку, которой, наверное, протирает ветровое стекло, и я прижимаю ее к затылку. – Думаете, вас кто-то ударил?

Я киваю и морщусь, потому что перед глазами сразу появляются вспышки света.

– Да, кто-то шел за мной. Я почувствовала чью-то руку на левом плече и… потом не помню. – Чуть не плачу, буквально глотаю слезы, стараясь собраться.

Пока Дейл разворачивается, я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть кого-нибудь среди деревьев. Но вижу только их темные тени.

– Вы поступили безрассудно.

– Ральф?..

– Да, – тихо говорит он.

– Что случилось?

– Пока неясно. После вскрытия будет больше информации.

– Думаете, его убили?

– Дженна! – Голос Дейла меняется.

Я замолкаю, и мы какое-то время не разговариваем. Несмотря на боль в голове, меня грызет чувство вины, и я жалобно произношу:

– Мне очень-очень неудобно. Вы не заслужили такого окончания тяжелого дня!

– Все нормально, Дженна, правда. Я просто хочу убедиться, что с вами все в порядке.

Мы проваливаемся в тишину, и я грустно смотрю в окно. Тряпка все еще на затылке, меня слегка подташнивает.

– Дженна…

Я поворачиваюсь. Замечаю грязь у него на щеке. Лицо не освещено, но видно, что оно очень усталое. Испытываю снова угрызение совести – ему пришлось везти меня в больницу…

– Мне понадобится ваше официальное заявление по поводу сегодняшней встречи с Ральфом. Время, когда вы были у него и что он говорил об Оливии.

– Хорошо. – Тошнота подступает к горлу. При этом я не уверена, происходит это от сильной головной боли или от того, что я одна из последних видела Ральфа Миддлтона живым.

После барбекю и разговора со старым приятелем Джон-Пол держался несколько отстраненно. Как только они остались одни, Стейс поинтересовалась, что происходит. Но он сослался на джетлаг, на то, что выпил лишнего и хочет одного – рухнуть в кровать. Стейс прилегла рядом. Лунный свет серебрил загорелую спину Джон-Пола, его широкие плечи. Она погладила его, но он даже не шевельнулся. Что он от нее скрывает? Стейс считала, что достаточно хорошо его знает. Правда, их красивый роман стал увядать практически сразу же, как они съехались в прошлом году. Она не хотела себе в этом признаваться, надеясь, что все опять будет как раньше. Джон-Пол редко говорил о своем прошлом, а Стейс никогда не задавала вопросов. У них был собственный маленький мир, и ей не хотелось его разрушать. Но сейчас… сейчас она поняла, какая была наивная. Насколько хорошо она знала Джон-Пола?

Сон не шел. Мешало волнение. Стейс потихоньку, чтобы не разбудить его, встала, надела сарафан, в котором была днем. Пошла на кухню, чтобы принести стакан воды.

Она спустилась по изгибающейся лестнице, чувствуя под ногами холодный мрамор. Заметила свет на патио, за кухней. Там, спиной к ней, в теплом свете садовых огней, сидел Деррек. Он курил. Колечки дыма поднимались и растворялись в ночном воздухе. Стейс не знала, как лучше поступить. Ей не очень хотелось оставаться наедине с малознакомым человеком. Что-то беспокоило ее, когда она думала о нем. Только если… Она вспомнила его спор с Джон-Полом. Может, спросить его, о чем они говорили?

– Ты там собираешься стоять всю ночь? – Голос у него был низкий, с легким американским акцентом.

Она зашла в кухню. Их компания оставила там такой беспорядок, а сейчас все сияло чистотой – Аня, горничная Деррека, убрала за всеми. Стейс, почувствовав угрызения совести, вышла на патио. В воздухе приятно пахло дымом и чем-то сладким. Деррек сидел в расстегнутой рубашке, прядь светлых волос падала ему на лоб. Что-то екнуло у нее внутри. Она сразу же почувствовала себя виноватой: как будто поступает нечестно, находясь здесь с этим привлекательным мужчиной. Он жестом пригласил ее присесть рядом. Кончик его сигареты мерцал на фоне бархатного неба. Какое-то время они молча смотрели на то, как бассейн поблескивает в лунном свете. Тишину нарушали только сверчки и легкий плеск воды.

– Не спится? – Он затушил сигарету.

– Очень жарко, и кондиционер шумный.

Стейс покосилась на Деррека, но он не смотрел в ее сторону. Его голова лежала на спинке лежака. Он был в шортах и босиком. На левом запястье виднелись несколько кожаных плетеных браслетов. Золотистый ровный загар, удивительно гладкая кожа.

Стейс развернулась к нему лицом. Постаралась подавить небольшое чувство гордости, когда поймала взгляд, скользнувший по ее обнаженным ногам.

– Спасибо, что пригласил нас сюда. Джон-Пол так хорошо о тебе отзывается, – солгала она и почувствовала, как краснеют щеки.

Деррек засмеялся.

– Уверен, что Джей-Пи вряд ли вспоминал обо мне… Коки хочешь?

– Простите?.. – Он что, предлагает наркотик? Стейс сразу почувствовала себя такой беспомощной, провинциальной. В Дерреке было что-то пугающее…

Он наклонился к ведерку со льдом, стоявшему между их лежаками, и вытащил банку колы.

– Спасибо. – Стейс с облегчением взяла ее, прижала к себе и ощутила холод металла. – Честно говоря, Джон-Пол мало рассказывает о своих путешествиях. Может, ты что-нибудь добавишь?

Он прищурился.

– Что именно ты хочешь узнать?

– У меня впечатление, что Джон-Пол думает… ну, что он обязан тебе чем-то после того, что случилось на Гоа.

Сердце заколотилось, как сумасшедшее. Понимает ли он, что это блеф?

– Он рассказывал тебе про Гоа? – В его глазах читалось удивление.

– Ну, не то чтобы рассказывал… – Стейс открыла банку и сделала глоток колы, желая скрыть неловкость.

Деррек рассмеялся.

– Думаю, Джей-Пи вряд ли захотел бы уронить себя в твоих глазах.

Сердце у нее упало.

– Что он сделал?

– Спроси его самого. – Деррек опять удобно лег, чтобы смотреть на воду. – Не похоже, что он откровенничал с тобой о своем прошлом.

– Он как-то нарушил закон?

Что-то дрогнуло у Деррека в лице, но он промолчал. Стейс замутило.

– Хочешь поплавать? Освежишься – легче будет заснуть. Знаю, к такой жаре трудно привыкнуть…

Не дожидаясь ее ответа, он снял рубашку и скинул шорты. Стейс отвела глаза. Через секунду Деррек прыгнул в бассейн, и перед ней мелькнула его голая спина. Чего он добивается?

Надо было уходить. Утром можно спросить Джон-Пола про Гоа. Сегодня от Деррека явно ничего не добиться. Она встала.

– Не хочешь присоединиться? – Деррек зачесал мокрые волосы назад. Стейс могла думать только о том, что он совершенно обнаженный, там, под водой. И еще обратила внимание на его красивый нос. Это было уже слишком.

– Нет, мне надо идти. Спасибо за предложение.

Голосовые заметки: Среда, 28 ноября 2018

Оливия открывает глаза – и сразу же проваливается в чувство обреченности, страха и сожаления. Только секундой позже она догадывается, почему. Ровно двадцать лет… Хотелось бы зажмуриться и проснуться в этот же день в 1998 году. Как много вещей она сделала бы по-другому!

В дверь звонят. Мама во дворе, кормит лошадей. Оливия спешно натягивает бриджи, в которых была вчера вечером, свитер и торопливо спускается, держась за перила.

Сердце слегка сжимается, когда она видит на крыльце Дейла с каким-то молодым человеком. У Дейла взъерошенные волосы и покрасневший от холода нос.

– Извини, что так рано, – говорит он, дыша на руки, чтобы согреться. Через открытую дверь неприятно врывается ледяной воздух. – Это сержант Лиам Стерлинг. Можно войти? Мы хотели бы задать несколько вопросов.

Во рту пересохло. В эту минуту Оливия страшно жалеет, что не осталась ночевать у Уэзли. Она не уверена, что справится с ситуацией одна. Но выбора нет, поэтому Оливия делает шаг в сторону, разрешая полицейским войти. Мужчины идут за ней на кухню. Они как-то несерьезно смотрятся за маленьким деревянным столиком. Дейл в странных носках и сержант Лиам Стерлинг, яркий блондин с мальчишескими прыщами. Ему бы в колледж, а не в полицию…

Она предлагает им кофе, они с удовольствием соглашаются. Пока Оливия наливает напиток в кружки, Дейл произносит:

– Боюсь, у нас плохие новости.

Рука, в которой Оливия держит чайник, дрожит. Кажется, она не сможет донести кружки до стола, не уронив или не расплескав их.

– Думаю, тебе лучше присесть, – предлагает Дейл. Он встает и помогает ей поставить кружки. Садясь напротив Оливии, говорит: – Ральфа Миддлтона нашли мертвым прошлой ночью.

Она не в состоянии ничего сказать. В сознании всплывает их последний разговор. Боль в его глазах. Ее слезы. Ох, Ральф!

Оливия закрывает лицо руками, кровь приливает к голове. Она слышит голос Дейла: он успокаивает ее, говорит, как сожалеет, спрашивает, может ли кто-то с ней сейчас побыть… Она поднимает голову.

– Все в порядке.

– Как я понимаю, ты вчера навещала его, около четырех?

Оливия кивает, ладони ее вспотели. Она не может рассказать, о чем они говорили.

– Свидетель видел, как ты ушла от него в слезах.

Она бросает взгляд на сержанта Стерлинга. Тот еще не сказал ни слова, но у него открыт ноутбук и он внимательно смотрит на нее своими чистыми голубыми глазами.

– Да, – она еле сдерживает слезы, – мы глупо поспорили. Ничего особенного, на самом деле. Я… я пыталась уговорить его поменьше пить. Есть более здоровую еду, следить за собой. Я чувствовала себя в долгу перед ним – он спас мне жизнь, хоть это и случилось давно.

Понимают ли они, что она лжет? Ей никогда не удавалось хорошо скрывать правду, хранить секреты… Сержант Стерлинг что-то пишет в ноутбуке.

– Как, – спрашивает она с придыханием, – как умер Ральф?

– Мы думаем, что из-за травмы головы, хотя точно будем знать только после вскрытия, – отвечает Дейл.

– Может, он упал и ударился?

Дейл качает головой.

– Пока все выглядит достаточно подозрительно. Прости, Оливия. Я знаю, ужасно представить, что кто-то хотел это сделать умышленно.

У Оливии внутри все сжимается. Она вдруг осознает, что Ральфа больше нет. А как же его животные? Как же Берти, Тиддлз и Тимми Вилли, да и все остальные? Надо их найти. Она возьмет их к себе – это самое малое, что она может сделать.

– Оливия? – Голос Дейла отвлекает ее от мыслей. – Нужно позвать маму или Уэзли. Тебе нельзя сейчас быть одной.

– Я справлюсь. – Она хочет взять бумажное полотенце, чтобы высморкаться. Ее голос звучит тяжело и странно, словно все ее эмоции спрятаны внутри. Ей нельзя сломаться. Во всяком случае, перед ними.

– Мама сможет попозже довезти тебя до участка? Нужно официально оформить твои показания.

– П-п… почему я должна это сделать?

– Просто таков порядок. – Дейл говорит очень мягко. – Потому что ты видела его живым одной из последних.

– А сейчас я не могу это сделать?

– Конечно, можешь, если у тебя есть силы.

При одной только мысли, что нужно прийти в полицейский участок, ее начинает мутить. Оливия садится. Дейл достает ноутбук и задает несколько вопросов о ее визите к Ральфу. Она отвечает, при этом так сильно сжимая полотенце, что ладони становятся влажными.

– В чем была суть вашего спора? Что он плохо следил за собой? – спрашивает Дейл. По его лицу пробегает тень. Может, подозрение? Или недоверие?

– Да, я уже говорила. – Ее одолевает раздражение; хочется, чтобы они ушли и оставили ее в покое.

– Можешь вспомнить еще что-нибудь? У тебя есть предположения, кто мог ударить Ральфа? Были ли у него какие-то проблемы? Долги?

Он покуривал «травку», иногда глотал таблетку-другую, это Оливия знала, но чувствовала, что сейчас рассказать об этом полиции значило бы предать его…

– Честно, я ничего не знаю.

Дейл встает, молодой сержант следует его примеру. Слава богу, наконец-то они уходят.

– Спасибо, что уделила нам время.

Она провожает их до двери. Уже переступив порог, Дейл поворачивается и говорит:

– Пожалуйста, позвони мне, если что-то вспомнишь. Даже какую-нибудь мелочь.

…Только закрыв за ними дверь, Оливия начинает рыдать.

Она идет по двору, чувствует себя опустошенной. Все мысли только про Ральфа, Салли, Тамзин и Кэти.

Из конюшен доносятся звуки «Радио-2», и она застывает на месте. Играет песня «Пиксиз»[14] «Где мой разум?». Это одна из любимых песен Салли, она постоянно ее включала. Оливия стоит около конюшен и слушает песню с комком в горле. Как странно, что ее исполняют именно сегодня, ровно через двадцать лет после аварии… Оливия очень давно не слышала ее. Она мысленно переносится назад, в прошлое. Им по четырнадцать, они в спальне у Салли, подруга ставит пластинку. Когда ее касается игла, проигрыватель шипит, звучит вступление на гитаре. Салли могла слушать ее много раз подряд. Оливия прикрывает глаза, и в памяти всплывают тысячи мелочей. Она чувствует запах крошечных безе, которые мама Салли обычно покупала в «Теско» – они ели их прямо из пластиковой коробочки, – сладкий вкус лимонада «Доктор Пеппер» на губах, голубой лак для ногтей, черно-белый плакат с Куртом Кобейном на стене. Она четко видит Салли в вытертых черных джинсах, любимой клетчатой рубашке, кожаных браслетах высоко на руке. Ее первая лучшая подруга. И последняя.

Салли не хотела, чтобы она встречалась с Уэзли. Их первая в жизни небольшая размолвка была вызвана именно этим.

– …Но ведь он отвратительный, – заявила она, когда Оливия первый раз поделилась с ней своими чувствами. Они сидели у Салли в комнате. Оливия сразу же примчалась к ней, чтобы все рассказать, как только Уэзли пригласил ее на свидание.

– Он забавный, общительный и очаровательный, – спорила она.

– Может, он и был таким в школе, но стал очень странный, – настаивала Салли, вызывая у Оливии раздражение. Конечно, думала она, Салли с ее внешностью легко завоевать любого. На нее же впервые обратил внимание такой, как Уэзли, и она никогда не откажет ему. – Ты же помнишь, как он меня преследовал?

Конечно, Оливия помнила. Когда год назад Салли сказала ей, что Уэзли не дает ей проходу, она умирала от ревности. Он забрасывал ее любовными записками, розами… Оливия находила это великолепным, но Салли совсем не радовалась. После того как Уэзли прислал ей гору плюшевых мишек с текстом «Друзья навеки», она пригрозила обратиться в полицию, если это и дальше будет продолжаться. Оливия считала, что это уж слишком. Уэзли просто сходил по ней с ума, в этом все дело. Она мечтала, чтобы кто-нибудь так добивался ее внимания.

Уэзли в конце концов отстал. Однажды вечером, в «Вороне», Оливия с ним разговорилась, и он попросил номер ее телефона. Она чуть не лопнула от счастья, хотя, конечно, напомнила ему про ухаживания за Салли. Уэзли посмеялся над собой, при этом покраснел, все-таки испытав неловкость; сказал, что был полным идиотом, думал, что он нравится Салли и ей приятно, что за ней ухаживают.

– Я неправильно толковал ее поведение, – пояснил он, опустив синие глаза. Оливия же думала только о том, как трудно удержаться, чтобы не поцеловать его, обнять и не отпускать от себя никогда.

Отношения между Уэзли и Салли продолжали оставаться напряженными, поэтому Оливия встречалась с подругами отдельно, а субботний вечер принадлежал только ей и Уэзли. Но спустя месяц произошла авария и все ее в жизни изменилось…

– Где ты ходишь? Надо почистить Рокси и Сабрину.

Оливия подпрыгивает от неожиданности, услышав голос матери. Понимает, что стоит около конюшни, держится за дверную ручку и раскачивается, закрыв глаза. Мать может решить, что она наглоталась чего-то. Оливия распрямляет плечи.

– Мам, случилась ужасная вещь.

Нетерпеливое выражение на лице матери сменяет страх.

– Что?

– Ночью нашли убитым Ральфа Миддлтона.

На мгновение мать застывает. Даже не мигает. Оливии кажется, что она просто не услышала ее.

– Мама?

– Я… как? – Мама как будто возвращалась в действительность. До них доносится тихий голос диджея по «Радио-2». Мать пытается распахнуть вельветовый воротник плаща, как будто он душит ее. Оливия понимает, что она сейчас чувствует.

– Травма головы. Они думают… подозревают, что его убили.

– Господи, когда?

– Прошлой ночью. Они не назвали время.

Порыв ветра несет по двору пучки сена, они скользят по бетону. Мать делает шаг к ним, потом обратно к Оливии – и обнимает ее, что бывает крайне редко.

– Бедный Ральф… Я знаю, что ты любила его. Я его мало знала, но всегда сочувствовала ему – живет один, в вагончике… С ним всегда было связано что-то печальное.

Эти слова вызывают у Оливии новый приступ слез.

– Сегодня и без того тяжелый день, – говорит мать. – Годовщина эта… Все чувства выплескиваются наружу…

Оливия вздыхает и собирается уйти. Когда она поднимает глаза, то читает на лице матери горе. Или вину.

В свете дня лес выглядит менее угрожающим: тусклое зимнее солнце пробивается сквозь кроны деревьев, отражаясь в замерзших листьях. Грязь под ногами подсохла и хрустит при каждом шаге.

После ухода Джея я нашла адрес семьи Кэти Бёрк. Ее мать по-прежнему живет в Стаффербери, и как только я доберусь до своей машины, смогу поехать к ней. Сначала, правда, придется дать показания в полиции Девайзиса. И неясно, захочет ли мать Кэти со мной разговаривать. Я бреду по грунтовой дороге и пытаюсь при этом дозвониться до Дейла, чтобы рассказать о человеке, который останавливался без разрешения в домике напротив. Но здесь, посреди леса, связь отвратительная, поэтому я прячу телефон в карман и прибавляю шагу. Я раздваиваюсь. Моя родительская половина жаждет скорее оказаться в Манчестере, с моим чудесным сыном, в полной безопасности. Но журналистская половина требует довести дело до конца, не терять силы духа вплоть до пятницы. Вряд ли смерть Ральфа связана с исчезновением девушек в 1998 году, но такое событие в любом случае добавит интриги к рассказу о городе.

…Мне кажется, что ветки заслоняют свет. Я несколько раз спотыкаюсь на ухабах. Добираюсь до места, где на меня напали. На дороге местами ямы, кое-где стоит вода после вчерашнего дождя. Я осторожно дотрагиваюсь до головы. Там шишка, под рукой чувствуется место, где наложили шов. Прислушиваюсь. Со стороны поляны доносятся слабые голоса – наверное, там еще работает полиция. Лает собака. Содрогаюсь при воспоминании о вчерашнем: как чувствовала слежку до того, как меня чем-то ударили. Тот, кто это сделал. Он хотел убить меня, как Ральфа? Или просто напугать? Остановить?

Какое счастье, что Дейл меня нашел! Интересно, спугнул ли он нападавшего? Непонятно, сколько времени я там пролежала…

Иду быстрее, почти отчаявшись добраться до машины. Последние метры просто пробегаю и резко останавливаюсь. Что-то лежит под левым «дворником». Сперва проносится мысль, что это какая-то реклама, но я тут же вспоминаю, что вокруг лес. При ближайшем рассмотрении обнаруживаю, что это линованная бумага. Она похожа на страницу, вырванную из моей тетради. Я вытаскиваю ее – и кровь застывает в моих жилах:

УБИРАЙСЯ ИЗ ГОРОДА, ИЛИ БУДЕШЬ СЛЕДУЮЩЕЙ

Я спешу выехать из леса. То и дело ударяюсь головой о крышу машины, подпрыгивающей на кочках. Тороплюсь так, будто за мной гонятся. Не уверена, что с такой раной на голове я вообще в состоянии водить. Успокойся. В принципе меня не так легко напугать, но слишком много всего произошло за последние сутки. В Коридоре Дьявола становится легче дышать. Приятно на какое-то время выбраться из Стаффербери. Девайзис чуточку больше, шумнее. Паркуюсь около полицейского участка. Молодой детектив с детским лицом, сержант Стерлинг, говорит, что ждет меня. Он довольно быстро оформляет показания, я ставлю подпись и возвращаюсь в машину. Ничего не стала рассказывать ему про записку, потому что они сразу захотят ее у меня отобрать и подшить к делу, а мне пока хотелось бы сохранить ее у себя. В глубине души я допускаю, что с ее помощью смогу шантажировать Дейла, чтобы вытянуть из него больше информации.

Очень скоро добираюсь до Коридора Дьявола, пытаясь представить, как же все происходило той роковой ночью. Появляется надпись «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СТАФФЕРБЕРИ» и предупреждение о необходимости снизить скорость.

Еду по Мейн-стрит. Освещенная зимним солнцем, она выглядит получше. Около военного мемориала вчера поставили большую елку. Боюсь даже думать о том, как пройдет в этом году Рождество. Может, ради Финна проведем его вместе? По пути к Блэкбери-авеню, где живет мама Кэти, проезжаю конюшни. Вижу Оливию, болтающую с какой-то женщиной. Ее не получается толком разглядеть – из-за пони.

«Что же тебе известно?»

Невозможно представить, что Оливия ничего не знает об исчезновении подруг.

…Блэкбери-авеню – небольшая улочка, которая соединяется с другой такой же. На ней стоят особняки из самых разных эпох. Дом номер пять – в стиле псевдотюдор: симметричные окна, сбоку въезд и гараж. Он небольшой, но аккуратный. Интересно, в нем ли прошло детство Кэти. А еще, если верить городскому справочнику, семья Салли живет через несколько кварталов…

Я оставляю машину на улице и стучу в дверь. Из дома не доносится никаких звуков. На въезде никого, валяется на боку зеленое мусорное ведро. Снова стучу, ответа нет. Поворачиваюсь, чтобы поднять ведерко, и слышу:

– Что вы делаете? – Женщина в пестрой жилетке входит через боковую калитку. В руках у нее садовые перчатки. Рядом с ней тявкает маленькая черно-белая собачонка, охраняя хозяйку.

– Я… мм… простите, у вас ведро упало.

– Тихо, Уолтер, – шикает она на собаку. Женщина высокая, обветренное лицо, светлые волосы с сильной сединой, схвачены заколкой. Я сразу понимаю, что это мать Кэти – такой же острый подбородок и светло-карие глаза. Много морщин – следы прожитых горьких лет. Она хмурится.

– Вы заехали, чтобы поставить на место мое ведро?

Я начинаю объяснять, кто я такая, но она меня обрывает.

– Мне это неинтересно. Я про вас слышала, и мне нечего сказать вам.

– Но мой подкаст должен пролить свет на эту историю. Вдруг появится кто-то, поделится новыми фактами, деталями, чем-то, что позволит по-новому посмотреть на события той ночи…

– Прошло двадцать лет, – устало произносит женщина, перекидывая садовые перчатки из одной руки в другую. – Как вы думаете, за это время кто-то успел бы рассказать что-нибудь, если б знал? – Я только успеваю открыть рот, но она продолжает: – Я давно не верю, что моя дочь когда-нибудь появится в этом доме. Мой муж… – Женщина останавливается и вздыхает; видно, как тяжело ей говорить. – Он умер, так ничего и не узнав. И я тоже умру, не зная ничего о том, что произошло. Мне сейчас надо заботиться о сыне и внучке. Я не могу… – Она качает головой. – Я должна идти.

– Но…

Женщина возвращается к калитке, собачка трусит за ней. Я стараюсь не представлять ее боль, но невольно думаю о Финне, и в глазах появляются слезы. Черт! Я точно изменилась после рождения сына, стала мягче. Раньше я пошла бы следом и попыталась ее переубедить, что, разумеется, вызвало бы раздражение. Но сейчас я не способна на это. Эта женщина выглядит так, будто на ее худеньких плечах лежит весь мир.

Надеюсь, с Иззи будет по-другому. Не то чтобы она не испытывала боль, просто горе матери не сравнить ни с чем. Не могу об этом думать. Просто хочу домой, хочу крепко обнять Финна и никогда не отпускать его от себя.

Сажусь за руль, на улице тихо. В затылке пульсирующая боль. Достаю из сумочки обезболивающие таблетки, запиваю теплой водой из бутылки, которая болтается у меня в машине еще с понедельника. Проверяю телефон, но ни Иззи, ни Дейл мне не звонили. Понимаю, что Дейл завален работой, особенно сейчас, после случившегося с Ральфом Миддлтоном. Возможно, он не видел, что я пыталась до него дозвониться, из-за плохой связи в лесу. Но Иззи… Мне действительно необходимо с ней поговорить. Если она захочет дать интервью для подкаста, может, уговорит родителей тоже поучаствовать…

– К сожалению, – говорит она радостно, когда я спрашиваю, нельзя ли перекинуться двумя словами с Иззи, – ее сегодня нет. Она учится в колледже. То ли на косметолога, то ли парикмахера, не помню.

– Ясно… А не знаете, во сколько заканчиваются занятия?

Она трясет головой, пучок на макушке раскачивается.

– Не-а, простите. Хотя, – она бросает взгляд на часы, – она точно говорила вчера, что пойдет к Камням в обеденный перерыв.

– Камням?

– Ага. – Хлоя понижает голос: – Ее сестра – одна из тех девушек, что пропали в девяносто восьмом году, и ее родители установили там мемориальную скамейку.

Удивляюсь, как родители Салли могли так поступить, ведь их дочь, возможно, еще жива. Бывают же истории, когда психи выкрадывают молодых девушек и держат их годами в каком-нибудь подвале. Редко, конечно, но случаются же…

– В любом случае, – Хлоя смотрит сквозь меня на пару с двумя маленькими детьми, которые вошли следом, – мне надо идти.

– Спасибо.

Невольно думаю, что раз Иззи не позвонила, то, видимо, и не планирует. Пройду мимо Камней, взгляну, нет ли ее там. Не хочу ей мешать вспоминать сестру, но вдруг получится перехватить ее на обратном пути…

На улице всего несколько человек. Передо мной плетутся две пожилые дамы, группа хорошо одетых молодых людей из офиса дружно направляются в паб. Я тащусь за пенсионерками, которые сплетничают о новом бойфренде подруги – вдовце. Добираюсь до заборчика, перелезаю через него, едва не порвав подкладку пальто. Поле большое и пустынное. Камни торчат из земли, как в кино про Индиану Джонса. Вблизи они огромные и величественные. Бренда говорила, что им более пятисот лет. Прохожу между ними, земля похрустывает под ногами. Интересно, когда и зачем их тут водрузили? Около одного из них табличка; останавливаюсь, чтобы прочитать. В основном это народные предания про то, как Камни связаны с Луной и Солнцем. Иду глубже в поле, огибая исполинов с разных сторон. Людей нет. Оттуда, где я стою, улицу уже не видно. Краем глаза замечаю что-то. Поворачиваюсь в надежде встретить Иззи, но никого не вижу. Небо понемногу темнеет, облака как будто становятся ниже. Мне даже кажется, что я могла бы дотянуться до них. Это угнетает. Ускоряю шаг, потому что не могу избавиться от ощущения, что здесь есть кто-то еще. Этот кто-то прячется за Камнями, поэтому я не могу его разглядеть. Такая жуткая игра в прятки…

Пытаюсь сосредоточиться и найти мемориальную скамью, о которой говорила Хлоя. Вижу большой дуб, а рядом с ним наполовину закрытую ветвями деревянную скамейку. Подхожу ближе. На медной табличке выгравированы имена пропавших девушек и слова «Всегда в наших сердцах». Замечаю, что кто-то оставил на подлокотнике букет роз. Наверное, Иззи уже побывала тут. Сажусь и вздыхаю. И вижу записку на линованной бумаге, спрятанную под листочками роз. Написано печатными буквами с наклоном влево. Что-то в ней кажется неуловимо знакомым. Я беру ее в руки и читаю:

КЭТИ, ТАМЗИН, САЛЛИ

Чуть ниже – два слова:

ПРОСТИТЕ МЕНЯ

Почерк тот же, что на записке с угрозой, которую я обнаружила на ветровом стекле своей машины под «дворником».

Оливия постоянно думает о Ральфе. Она знает, что окружающим кажется странной ее дружба с ним. Казалась… Сердце сжимается. Ральф был хороший, добрый. Ему нравилась простая жизнь. Он был очень неглупым, сообразительным, хотя люди постоянно использовали его. В последнее время и она тоже. Сейчас ей жаль, что ничего нельзя изменить. Ральф сказал однажды, что ее освободит правда. Типичное его заявление. Он любил говорить лозунгами. Но здесь он ошибался. Правда не освободит ее, нет. Правда станет ящиком Пандоры. Ей необходимо держать крышку плотно закрытой.

Уже не в первый раз ей жаль, что не с кем поговорить о том, что произошло. Ральф был ее единственным другом, человеком, на которого она могла положиться. Теперь его нет. Она стала еще более одинокой.

Оливия смотрит на часы. Пять минут первого. Уэзли сказал, что встретит ее здесь, у Камней, – они побудут у скамьи, возложат цветы, а потом немного перекусят перед тем, как ему нужно будет снова идти на работу. Букет кажется тяжелым. Где же он? И вдруг Оливия замечает его. Уэзли идет в ее сторону своей знакомой прыгающей походкой. Объемная пуховая куртка делает его фигуру непропорциональной и похожей на персонажа игры «Догадайся, кто?»[15]. Утром он прислал ей сообщение, что нужно встретиться здесь, и Оливия подумала, какой он внимательный, заботливый, хочет поддержать ее в годовщину исчезновения подруг… Но по выражению его лица понимает, что ошибалась. Уэзли вне себя от злости.

– Ральф Миддлтон мертв, – говорит он, как только подходит ближе. Хватает ее за руку и грубо тянет за загородку, в поле. – А тебя видели выходящей из его вагончика в слезах! Какого черта, Лив?

Оливию как будто ударили под дых. Почему он так злится?

– Этот хрен Дейл приходил к тебе? Он до этого был у меня.

– Почему он к тебе пошел? Ты же едва знал Ральфа. А разве ты не был утром на работе?

Уэзли проводит рукой по подбородку и слишком поспешно отвечает:

– Это было до работы. Так, формальность, на самом деле.

Взгляд его становится суровым, как всегда бывает, когда он лжет. Уэзли сразу начинает задавать вопросы сам:

– Что ты вчера делала у Ральфа?

Откуда он знает? Это Дейл ему сказал? Сердце громко стучит, а рука, которая держит букет, просто отнимается.

– Я очень переживаю из-за Ральфа. Всегда буду чувствовать себя виноватой, потому что наш последний разговор закончился ссорой.

– Из-за чего?

Оливия вяло тыкает в землю носком ботинка. Она все еще в костюме для верховой езды.

– Это было дурацкое недоразумение.

– Его убили, Лив. Дейл сказал тебе?

Она поднимает голову и замечает в его глазах неприкрытый страх.

– Ну да…

– Этот гад… – Уэзли вздыхает, а Оливия не совсем понимает, кого он имеет в виду, Дейла или Ральфа. Она знает, что они с Дейлом учились в одном классе и не любили друг друга. Но Ральф… Уэзли был едва знаком с ним. Только она поддерживала с ним отношения, навещала, чтобы убедиться, что у него все в порядке, что ему не слишком одиноко в вагончике. Ей было не все равно, как он живет.

Уэзли сжимает кулаки и мрачно смотрит на нее.

– Что ты скрываешь от меня?

– Честное слово, Уэз, ничего, – лжет она. – Ты должен мне доверять. Я же не спрашиваю, куда ты ходил вчера вечером.

– Я уже говорил тебе, Стэну нужно было…

– Мне все равно, – отвечает Оливия ровным тоном. Она знает, что в разговоре с Уэзли нельзя повышать голос, это вызывает у него ужасное раздражение. Реагирует так же, как Скай у нее в конюшне.

– Я просто пытаюсь защитить тебя. А ты всячески мешаешь мне. Ты слишком эмоциональна. Сегодня двадцатая годовщина, ты все время об этом думаешь. Но если что-то происходило между тобой и Ральфом, я должен знать.

Оливии хочется рассмеяться ему в лицо. Что-то происходило? Конечно, он не может заподозрить какие-то романтические отношения между ними, но ей совсем не хочется его высмеивать.

– Мне было его жаль, и я чувствовала себя обязанной ему, вот и все. Он убивал себя бесконечной выпивкой… наркотиками…

Уэзли смотрит на нее молча, его губы плотно сжаты. Оливия изо всех сил старается сохранить безразличное выражение лица, чтобы не выдать себя. Она знает, что он может быть ревнивым, подозрительным – это видно по тому, как он поднимает брови и как дрожат его губы. Она умеет с этим справляться. Ральф – одинокий пьющий человек средних лет, был ее единственным другом, и Уэзли это очень не нравилось. Она часто задавала себе вопрос: были бы они вместе, если б не авария? Если б ее подруги не пропали? Она бы тогда так сильно от него не зависела бы. Салли ее вразумила бы. И вдруг ей становится стыдно. Уэзли ведь неплохой. Он любит ее.

– Уэз…

Он отворачивается от нее.

– Мне пора на работу. Тебе придется пойти к скамье без меня.

– Но мне казалось, мы собирались пообедать?

У него злые глаза.

– Я что-то потерял аппетит. Лучше проведу свой свободный час с тем, кому на меня не насрать.

Оливия в замешательстве.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты бегала к Ральфу, секретничала с ним… Вы же обо мне говорили? Я знаю, что ты не хочешь покупать общую квартиру. Это ясно.

Умер человек, а Уэзли думает только о себе…

– Не все на свете крутится вокруг тебя.

У него от удивления расширяются глаза, кровь бросается в лицо.

– Пошла ты на хрен, Лив! – кричит он и убегает.

– И ты туда же, – бормочет она.

Оливия шагает через поле. Она вне себя от злости. Как смеет он так с ней разговаривать? Он знает, что сегодня очень тяжелый для нее день, – и бросил ее одну… Где его поддержка, когда она так нужна? Нога сильно болит, Оливия пришла сюда пешком. Надеялась, что Уэзли подвезет ее домой по дороге на работу, а он послал ее и удрал. По щекам бегут злые слезы. Вдруг Оливия замечает, что она здесь не одна, как ей казалось. Кто-то сидит на мемориальной скамье под дубом. Сначала она пугается, что это родители Салли или мать Кэти, а, может, еще хуже – мать Тамзин. Но, подойдя ближе, видит рыжие волосы и знакомую зеленую шапочку с помпоном. Черт… Она не может сейчас встречаться с Дженной Халлидей. Оливия хочет развернуться, чтобы уйти, но чувствует острую боль в ноге и невольно ойкает.

Дженна при ее появлении встает. Оливию удивляет букет роз у нее в руке. Принесла с собой цветы?

– Привет, – застенчиво произносит Дженна и кладет цветы на скамейку. – Они тут лежали, когда я пришла. Простите, что я тут… – Наверное она видит боль, написанную на лице Оливии, следы от слез. – Вы в порядке?

– Да… мне надо сесть… – Оливия чуть не падает на скамью.

Дженна осторожно берет у нее букет и кладет рядом с розами.

– Вы очень бледная. – Она роется в сумке. – У меня есть бутылка колы, хотите?

Оливия берет ее и делает глоток. Кола теплая, но сладкая, что сейчас очень кстати. Дженна присаживается рядом, цветы лежат между ними.

– Спасибо, – говорит Оливия, возвращая бутылку. – Нога… шла долго.

– Подвезти вас домой?

Оливия, скорее, просидит здесь всю ночь, чем сядет в одну машину с Дженной Халлидей.

– Нет, спасибо. – Она понимает, что ее тон резковат.

– Мне очень жаль Ральфа, – неожиданно говорит Дженна. Хотя чего удивляться? Ясно, что журналистка знает, весь город уже в курсе. – Думаю, прошлой ночью на меня напал тот же человек.

– Что? – Оливия не верит своим ушам. – На вас вчера ночью напали?

Дженна рассказывает длинную историю о том, как она поехала за Дейлом, пошла за ним в лес, чтобы узнать подробности убийства, и как кто-то стукнул ее по голове.

– Хорошо, что Дейл отвез меня в больницу; пришлось зашивать рану…

– Во сколько это случилось?

Дженна задумывается.

– Наверное, около десяти, точно не помню.

Оливия пытается сообразить, кто и почему мог это сделать. Она вернулась домой к десяти. Слава богу, ей не пришлось идти от Уэзли пешком.

– Мне очень жаль, – говорит она в повисшей тишине. – Представляю, как это страшно.

Оливии хочется встать и уйти от этой женщины, несмотря на то что она сейчас так мило держится. Но не факт, что нога позволит ей добраться до дома. Она вынуждена общаться с Дженной, что, наверное, приводит ту в восторг.

– Оливия… – Дженна говорит неуверенно. – Когда подкаст появится на Би-би-си, может, вы что-то вспомните…

– Например?

– Ну, не знаю. Может, обратите внимание на какую-нибудь мелочь, которая до этого казалась неважной… Может, вспомнится кто-то, кого вы видели в тот день, но теперь вам покажется, что он вел себя подозрительно… Или, если ваши подруги похищены, вдруг кто-то сознается в этом преступлении… Не исключаю, что кто-то из родственников вдруг решит, что в тот день странно вел себя сын, отец или муж. Или в последующие дни…

Оливия никогда не смотрела на все это под таким углом. Она вздыхает. Возможно, Дженна права.

– Уэзли сошел бы с ума, если б я стала разговаривать с вами или любым другим журналистом. Он даже слышать об этом не хочет.

– Правда? Почему?

– Он не доверяет властям. Полиции, прессе, правительству…

– Хмм… – Дженна садится поудобнее.

– Он просто пытается меня защитить.

– Я это понимаю, но речь идет о выпуске подкаста. Я не пишу статьи в таблоиды. И там будет всего-навсего короткий разговор с вами. О том, что случилось той ночью. Вы расскажете своими словами, как захотите. Кроме вас с Ральфом, там никого больше не было. А теперь…

Оливия низко опускает голову, и последние слова повисают в воздухе. Теперь она – единственный свидетель. Никто не сможет обвинить ее в том, что она говорит неправду. Все, что она скажет и согласится записать, никто не сможет извратить. Действительно, ей, наверное, стоит согласиться на интервью. Она наконец-то обретет голос, сможет контролировать то, что говорят вокруг, остановит бесконечные домыслы. Людям придется ее выслушать. Она наконец скажет, что произошло той ночью. Все на этом закончится.

– Ладно, так и быть. – Оливии не верится, что она говорит это. – Я дам интервью.

Дженна подается вперед, ее лицо радостно сияет.

– Правда? Оливия, это замечательно, спасибо вам!

– Только, пожалуйста, пока не говорите об этом Уэзли. И вообще никому.

– Конечно. Хотите прийти ко мне вечером? Около пяти? Будет тихо, там никого нет… Я могу за вами заехать.

– Хм… Мне бы не хотелось, чтобы нас видели вместе.

– Хорошо. А что, если я подожду вас на дороге, напротив фермы? Я съеду с нее, припаркуюсь рядом, чтобы меня не было видно. – Дженна настолько воодушевлена, что Оливия боится ее разочаровать. Такое очевидное одобрение вызывает у нее какое-то теплое, приятное чувство, как в детстве, когда на уроке она правильно отвечала у доски. И тут же испытывает волну неуверенности – сможет ли она? Уэзли просто взбесится.

«Но он и так все время злой, – шепчет тонкий внутренний голос, – поэтому какая разница?»

И разве это не ее долг перед подругами? Ральфом? Героем, спасшим ее в ту ночь… Все должны знать, что он сделал это. Сердце щемит при мысли о нем. Бедный Ральф! Он был духом этого леса. Все знал, все видел, обо всем молчал…

По крайней мере, ее тайну он хранил все эти годы.

– Вы точно против того, чтобы я довезла вас до дома? – спрашиваю Оливию и встаю. Она была очень бледна, когда мы только встретились, но сейчас щеки ее слегка порозовели. И все равно она то и дело морщится от боли – нога дает о себе знать.

– Я в порядке, спасибо. Позвоню маме, она меня заберет. Хочу еще какое-то время побыть здесь.

Вижу, как Оливия в задумчивости теребит лепестки розы.

– А в цветах не было записки?

– М-м-м… вообще-то, я видела вот это, – говорю я и вытаскиваю из букета листочек бумаги, чтобы показать ей. Я уже успела его сфотографировать. – Я проявила любопытство, посмотрела, от кого цветы.

Не хочу, чтобы Оливия думала, что я не откровенна с ней. То, что она согласилась дать интервью, – огромный прорыв, но догадываюсь, что она не до конца уверена в правильности своего решения и может легко передумать. Вижу, как дрожит ее рука, пока она читает записку. Узнала почерк?

– Вы знаете, от кого это? Тот же человек оставил записку на моей машине.

– Какую записку? – На ее лице крайнее удивление.

– В ней говорилось: «Уезжайте из города, а то будете следующей». Очаровательно. – Я закатываю глаза.

Оливия качает головой и старается успокоиться.

– Мог написать кто угодно. Как я понимаю, большинство людей не любят, когда журналисты суют нос в их дела.

Меня интригует ее оборонительный тон. Внимательно наблюдаю, как она все еще дрожащими руками складывает записку и засовывает ее обратно в букет. Но не хочу говорить ничего, что могло бы ее расстроить. Вернусь к этому потом, после интервью.

…Пройдя полпути через поле, оборачиваюсь, и вижу, что Оливия сидит, зажав голову руками. Меня гложут сомнения – может, надо вернуться и все-таки самой довезти ее до дома? Да нет, она же взрослый человек, в конце концов. Не надо относиться к ней, как к ребенку, только потому, что она легко уязвима. Да и мне уже пора собираться к Джею Нэптону.

Сажусь в машину с чувством радости – подкаст явно выиграет от интервью с Оливией. Надеюсь, она не слишком пострадает от гнева Уэзли, когда тот узнает…

До офиса Джея всего семь минут езды; он находится на краю города, за магазинами и улочками Стаффербери. Здесь совсем не так красиво, как в туристической части города, – настоящий лабиринт из офисных зданий шестидесятых и промышленных сооружений.

Офис Джея – такой же несимпатичный индустриального вида дом. Перед ним и еще несколькими такими же – общая автомобильная стоянка. По-видимому, одно здание занимают пять разных компаний. Звоню, чтобы попасть в офис Нэптона, и меня сразу же пропускают внутрь.

Всего два часа дня, но помещение безлюдно и на удивление невелико: лишь письменный стол втиснут под крошечным окном, да пыльная монстера[16] в горшке около такого же пыльного шкафчика для хранения документов с дешевым пластиковым чайником сверху. Есть еще дверь, которая неожиданно открывается. Врывается Джей, прижимающий к груди книгу форматом А4 в кожаном переплете.

– Привет! – говорит он, при этом смотрит на меня так, будто забыл, как меня зовут, хотя виделись мы сегодня утром. Оглядывает помещение. – Где Лидия?

Я в ответ пожимаю плечами.

– Здесь никого не было, но кто-то нажал кнопку, чтобы я вошла.

– Голову даю, опять побежала курить! Говорю же постоянно, что нельзя без конца уходить… Ладно, входите, входите. – Он проводит меня в свой офис, который еще меньше приемной. В нем стол, два стула и маленький столик, на котором красуется допотопная кофемашина. Делает жест в ее сторону: – Хотите?

– Да, черный, и, если можно, без кофеина. – Я сажусь напротив его письменного стола. Тесное помещение вызывает чувство, похожее на клаустрофобию. А еще здесь пахнет новыми коврами и старыми пепельницами.

Джей ставит ноутбук на стол и снимает пиджак. На нем рубашка с коротким рукавом. На левом бицепсе проглядывает край татуировки.

– Да, одна из ошибок молодости. – Перехватив мой взгляд, он поднимает повыше рукав и показывает какой-то китайский иероглиф.

– Что он значит?

– «Храбрость». Это должно напоминать мне, что нельзя упускать жизненные возможности, надо рисковать. Глупость, конечно…

Джей подходит к кофемашине, а я пытаюсь представить, каким же он был в молодости, до того как стал бизнесменом в дорогом костюме. Молчим, пока кофемашина с урчанием работает, а затем Джей протягивает мне кружку с надписью «ДЕВЕЛОПЕРСКАЯ КОМПАНИЯ НЭПТОН». Он надевает на нос очки и улыбается во весь рот. У него очень загорелая кожа, как будто он ходит в солярий. На столе нет никаких личных предметов, семейных фотографий, безделушек, а на его пальцах нет колец.

– Вы не возражаете против записи? Я не обязательно буду использовать все, что вы скажете.

Про себя же пытаюсь понять, нужно ли мне вообще это интервью, раз Оливия дала согласие на свое. Есть еще интервью с Брендой и Дейлом. Джей даже не жил в то время в Стаффербери; неясно, скажет ли он что-то интересное. Но, надеюсь, внесет некий местный колорит – может, поделится слухами, которые существовали во все времена… Вспомнит какие-нибудь необъяснимые события.

– Мм… ничего, нормально, – говорит Нэптон, будто убеждая самого себя.

Я задаю несколько простых вопросов, чтобы он расслабился. Как долго он живет в городе? («Почти девятнадцать лет».) Был ли женат, есть ли дети? («Нет, никогда не был женат. Детей нет».)

– Можете немного рассказать о городе? Я знаю, что вас не было тут, когда исчезли подруги Оливии Ратерфорд, но отсюда поступало много сообщений о странных происшествиях. Лес с призраками… Плачущий ребенок… – Вспоминаю, что сама слышала детский плач в ту ночь, когда на меня напали. Невольно вздрагиваю.

– Вы тоже слышали плач? Плач ребенка?

Когда я киваю, Джей продолжает говорить с нарастающим возбуждением:

– Подрядчики, строившие дома в лесу, тоже слышали. Они мне говорили. И другие еще раньше – тоже. Ральф Миддлтон был уверен, что в лесу есть призраки. А уж он-то знал! Он же там жил. И еще. Яркий свет у Стоящих Камней. Фигура, которая появляется в Коридоре Дьявола. Знаете, за эти годы на трассе было много аварий. – Кажется, что он этим гордится. – В местном пабе, в «Вороне», живет призрак женщины в сером.

У меня большое желание рассмеяться. Всегда именно женщины в сером…

– Стаффербери входит в список городов с самым большим количеством привидений в Британии.

– И вы всему этому верите?

– Конечно! – Нэптон складывает руки на груди и выпячивает подбородок. – Трудно не верить, когда сам видел или слышал что-то. Однажды, много лет назад, я проснулся рано утром и увидел, что на улице стоит пони с опрокинутой повозкой. Позднее я прочитал, что точно такой же несчастный случай произошел на этом месте в начале девятнадцатого века.

– Что же, по-вашему, случилось в ночь исчезновения девушек?

– Ничего не хотел бы исключать, – говорит он уклончиво. – Но, как я знаю, Ральф считал, что их украли инопланетяне. – Я жду, что Джей хмыкнет или усмехнется, но он с серьезным видом продолжает: – Как вы, скорее всего, знаете, Ральфа нашли мертвым прошлой ночью. – Я, кивнув, жду продолжения. – Его вагончик стоял на моей земле – мне принадлежит бо́льшая часть леса. И Ральф работал на меня: присматривал за лесом за небольшие деньги. Он рассказывал мне о многих странных вещах. И меня многое интересует в связи с его смертью.

– Интересует что?

– Не было ли в этом чего-то… – Он выдерживает театральную паузу. – Чего-то потустороннего.

Я в шоке смотрю на него. Он это серьезно?

Маленькой я боялась, что под кроватью живет привидение, но мама всегда говорила: «Обидеть может только живой, а мертвый – нет».

– А вы знаете, – продолжает Джей, – что в старые времена у Камней приносились человеческие жертвы? – Вспоминаю, что Бренда упоминала об этом. – Ходят слухи, что в Стаффербери живет группа оккультистов. Я не говорю, что они принесли девушек в жертву или сделали что-то в этом роде, но они… такие. Очень странные.

– Кто же, по-вашему, входит в эту «группу»?

– Я только повторяю слухи, но, возможно, мадам Тоуви. И еще несколько человек. Они в основном уже пожилые. Вроде бы проводят какие-то церемонии у Камней летом… – Джей пренебрежительно машет рукой. – Я в этом не участвую. Я не такой. Хотя вынужден признать: есть какая-та странная энергия у этих Камней…

Я вспоминаю, как мне казалось, что кто-то наблюдает за мной рядом с Камнями, но ничего не отвечаю. Пью кофе и спрашиваю, знаком ли он с родственниками пропавших девушек.

Джей слегка колеблется.

– В общем-то, нет. Все они очень замкнутые люди, особенно Ратерфорды.

– А что насчет Ральфа? Вы сказали, что он делал для вас кое-какую работу. Что, по-вашему, с ним случилось? У него были враги?

Джей встает и отодвигает свой стул в сторону.

– Вы не против, если я подниму шторы? Очень темно.

Не дожидаясь моего ответа, он поднимает их. Какое-то время возится у окна со шнуром, и мне кажется, что он нарочно уходит от разговора. Света в комнате хватает, так что во всем этом представлении нет никакой необходимости. Но я молчу. Все сводят меня с ума в этом городе.

– Ральф? – напоминаю я, когда он возвращается на место.

– Простая душа. Не могу поверить, что кто-то мог желать ему зла. Он был совершенно безобидным.

– Но кто-то определенно его обидел.

По лицу Джея пробегает тень. Он ничего не отвечает, а я мысленно ругаю себя за несдержанность.

– В любом случае, – завершаю я наш разговор, – спасибо, что согласились поговорить со мной.

Джей одаряет меня улыбкой. Я останавливаю запись.

Как только я сажусь в машину, звонит телефон.

– Дженна, – говорит Дейл, – я кое-что обнаружил в вагончике Ральфа. Вам необходимо это увидеть.

Мы договариваемся пообедать в кафе «У Би». Я была так занята, что ничего не ела с самого утра. К счастью, посетителей немного, и мы занимаем столик как можно дальше от стойки. Дейл заказывает нам обоим булочки с курицей и вынимает из портфеля папку.

– Вот что я нашел среди вещей Ральфа. – Он достает прозрачный пластиковый пакетик. В нем несколько фото, не все четкие. Но на всех девушка, в разных местах – у бензоколонки, в парке, на Мейн-стрит…

Я смотрю на фото внимательнее. Девушке лет восемнадцать, у нее круглое лицо и стрижка в стиле девяностых, слоями, со светлыми прядками.

– Это Оливия.

Дейл кивает.

– До аварии. Посмотрите. – Он показывает на снимок, где Оливия, в пальто из искусственного меха, заправляет на бензоколонке белую машину. – Это ее «Пежо», после аварии от него ничего не осталось.

– Вы думаете, что за ней следил Ральф?

– А зачем еще ему бы понадобились эти фотографии? – Дейл ерошит волосы. Он выглядит уставшим, и я чувствую себя виноватой – сержант допоздна просидел со мной в больнице.

– А он когда-нибудь ездил на белом фургоне?

– Ральф не водил.

Пытаюсь получше рассмотреть снимки. Их размножили на цветном ксероксе, все они стандарта А4.

– То есть Ральф был одержим Оливией и следил за ней до аварии?

Появляется Хлоя с нашими булочками и напитками, и я переворачиваю фото, чтобы она их не увидела. Только когда она уходит, снова кладу их изображением вверх. Что-то с ними не так…

– Разве она не узнала бы Ральфа? Если б он за ней следил.

– Хм… Но она снята с большого расстояния, видите. – Дейл откусывает от булочки, ее мягкая начинка капает на тарелку. – Я думаю, может, она тогда видела Ральфа? И потом он ждал, когда она придет в сознание, и сделал вид, что помогает ей?

– Я, конечно, видела Ральфа всего раз в жизни… ну два, если считать встречу в Коридоре Дьявола, по дороге сюда. Он не показался мне человеком преступного типа. Мог ли он такое сделать? Спровоцировать аварию?.. А пропавшие девушки? Куда бы он их дел, и зачем? Вряд ли забрал бы их в свой крошечный вагончик. А если убил, то, спрашивается, почему? Сам похоронил всех трех?

Я тоже принимаюсь за свою булочку и жду ответов Дейла. Он выразительно поднимает бровь так, что она почти прячется в копне волос.

– Я не понимаю, что это значит, – говорит он наконец. – Возможно, Ральф знал, что случилось на самом деле, поэтому его и убили. Он явно следил за Оливией, а потом хранил эти фото двадцать лет. Он подружился с ней, спас ее. Может, изображал из себя героя?

– Для чего? И почему кому-то понадобилось ждать двадцать лет, чтобы убить Ральфа, если тот с самого начала знал, что случилось с девочками?

Дейл разочарованно вздыхает.

Я еле сдерживаю нетерпение.

– Еще что-нибудь нашли?

Он откидывается на спинку стула.

– В общем, да. Большую денежную заначку. В коробке.

– Сколько?

Он наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Почти десять тысяч фунтов.

У меня перехватывает дыхание.

– Большая сумма! Наличными… Где это, интересно, он их взял?

Дейл вздыхает.

– Я не всем могу с вами делиться. Пока. Тут кое-что пересекается с другим делом, которым я занимаюсь. Мы еще не уверены, что они связаны между собой.

Я чувствую острое разочарование. Разумеется, это все, что он имеет право мне рассказать. Он же полицейский. Детектив. Но после того, как вчера мы провели столько времени вместе, после того, как он всячески развлекал меня в очереди к врачу, после наших доверительных бесед мне начало казаться, что мы вышли за рамки деловых отношений. С ним очень легко.

Я молча доедаю обед. Дейл убирает фотографии в портфель. Допивает залпом остатки колы, ставит стакан на стол и говорит:

– Мне пора.

– Я еще хотела сказать кое-что перед тем, как вы уйдете. Я звонила по этому поводу, но связь была плохая.

– Да, конечно.

Я в трех словах рассказываю о своей встрече с Джеем Нэптоном и о записке, обнаруженной в цветах, написанной тем же почерком, что и та, на ветровом стекле.

– Записки у вас?

– Только та, что была на машине, но я оставила ее дома. – Я говорю неправду, сама не знаю зачем. – Есть фотография второй.

– Перешлете мне?

Я отправляю ему фото записки.

– И странно, что дом напротив оказался совершенно пустым, правда? Джей сказал, что никто там не останавливался. Но я точно там видела кого-то.

– Вы уверены, что не ошибаетесь?

– Абсолютно уверена. Горел свет, и кто-то вышел через входную дверь с большой собакой. В тот вечер, когда я приехала. Собака типа немецкой овчарки, или эльзасской.

Дейл слегка улыбается:

– По-моему, это одно и то же.

– Наверное, – сама смеюсь над своей ошибкой. – Я вообще предпочитаю кошек. С ними как-то проще.

– Вы еще не видели, какие кошки у моего отца… – Дейл смотрит на часы. – Через двадцать минут у меня встреча, мне надо бежать. Могу заскочить вечерком, около семи, если не передумали брать у меня интервью. – Он смотрит в сторону подростков, которые с шумом занимают столик. – Там будет тише, чем здесь.

– Отлично. Спасибо.

Я провожаю его взглядом; он чуть не сталкивается с вошедшими ребятами, буквально протискивается через них. Допиваю свой напиток. В голове вертится разговор с Дейлом. Фотографии как-то путают картину. Я совсем не убеждена, что Ральф следил за Оливией. А деньги? Во что такое грязное его втянули, раз у него дома была столь значительная сумма?

…Пока еду по Мейн-стрит, по-прежнему думаю об Оливии и нашем разговоре на скамейке. Она выглядела не только очень печальной, но и какой-то… опустошенной.

Когда я подъезжаю к месту, где Мейн-стрит сливается с Коридором Дьявола, то замечаю на газоне женщину. Она разговаривает с мужчиной и активно жестикулирует. Притормаживаю, чтобы получше их разглядеть. Это мама Оливии. Она сердито показывает рукой в сторону Мейн-стрит. Мужчина высокий, с прямой спиной, в темно-синем пальто с поднятым воротником. У него короткие седые волосы, и, хотя лица не видно, я не сомневаюсь, что это Джей Нэптон. Их беседа выглядит как жаркий спор. Почему мама Оливии так сердита на Джея? Он только что сказал мне, что не знает Ратерфордов. Женщина смотрит через его плечо и останавливает взгляд на моей машине. Узнала ли она меня? Еду быстрее. В зеркале вижу, как она резко поворачивается и уходит, оставляя мужчину на том же месте.

Заменив солому в стойле Сабрины, Оливия выходит из конюшни и замечает склонившуюся над ней тень. Она поворачивается и с содроганием видит, что на нее пристально смотрит Уэзли.

– Уэз, – удивленно произносит Оливия. Она была уверена, что он уехал на работу. Сейчас почти четыре, до конца рабочего дня еще не меньше часа. – Что ты тут делаешь?

– Ты огорчила меня сегодня, – отвечает он, засовывая руки в карманы. – Я сказал, что заболел.

– Опять? Смотри, Уэз, тебя же уволят…

– Не уволят, я слишком давно у них работаю. – Он пинает носком ботинка твердую землю. Оливия знает, что Уэзли не станет извиняться за то, что было. Он никогда не извиняется. Будет крутиться рядом с видом жертвы, пока она сама не скажет «извини» или каким-то образом не помирится с ним, хотя именно она – пострадавшая сторона.

– Я думал, мы можем побыть вместе сегодня вечером, – жалобным голосом говорит Уэзли. – Сегодня такая дата… Двадцать лет. Мне кажется, ты не должна быть одна.

Оливия закрывает задвижку на двери в конюшню и направляется к сараю. Слышит, как он идет за ней. Все внутри у нее сжимается; она понимает, что сейчас солжет.

– Сегодня вечером не могу… Я… я встречаюсь с друзьями.

Она крутит в руках уздечку. Нужно чем-то себя занять, чтобы Уэзли не понял, что она лжет. Оливия всегда приходит в сарай, когда ее одолевает волнение. Ее успокаивает вид уздечек, седел, нравится их запах.

– С какими друзьями? У тебя нет друзей.

Уэзли прав, и это больно признавать. Раньше, до аварии, ее окружали друзья, много подруг, но она их растеряла. Встречаться с ними через силу было тяжело, и она перестала. Казалось, проще проводить время с Уэзли, прячась от действительности. Три ее близких подруги пропали, и ей хотелось сделать то же самое. Оливия так и поступила.

– У меня недавно появились новые друзья, – говорит она, стоя спиной к Уэзли и перевешивая уздечку на другой крючок. – Девушка, которая помогает мне по конюшне…

Учитывая, что возраст девочек, занимающихся подобной работой, от одиннадцати до пятнадцати лет, поверить этому было сложно. Единственная подходящая ей по возрасту возможная подруга – Мэл, инструктор по верховой езде. Но она замужем, у нее два сына-подростка. Как-то раз Оливия предложила ей сходить куда-нибудь вместе после работы, но Мэл с испугом на нее посмотрела и сказала, что торопится к мальчикам.

– Неужели? Как же ее зовут?

– Шарлотта. – Оливия берет имя с потолка. Оно всегда ей нравилось. Если б у нее была дочь, она бы так ее и назвала.

– Куда же вы пойдете? – Уэзли спрашивает с таким подозрением, что ей хочется рассмеяться. Он что, правда боится, что она собралась идти с мужчиной? Он каждую неделю ходит, как сам говорит, на мальчишники. Никто не знает, где и с кем он провел прошлый вечер, хотя Уэзли и уверяет, что со Стэном. Но он исчез примерно в то время, когда напали на Дженну… Оливия глубоко вздыхает, гоня от себя черные мысли. Уэз никого не может обидеть. Так ли это? Она точно знает, что человек, загнанный в угол, способен на многое.

Ее глаза наполняются слезами. Она смотрит на связки уздечек на стене. У нее та жизнь, которую она заслуживает.

Двадцать лет назад Оливия жила по-другому – счастливая, невинная, не ведающая, какие перемены ее ждут. Она собиралась на еженедельную вечеринку с подругами. Нарядилась, надела сапоги до колен, клетчатую мини-юбку, уложила красивые русые волосы. У нее было округлое молодое лицо. Она предвкушала будущее – отношения с Уэзли, встречи с подружками… Ей хотелось попасть в новый клуб в соседнем городе, сейчас он давно уже закрыт. Жизнь была полна ожиданий. Она была цветная, а сейчас – черно-белая, нарисованная простым карандашом, тускнеющим с годами. Виски у нее слегка поседели, она набрала вес и не помнит, когда в последний раз чему-то радовалась. Как бы ей и правда хотелось иметь подругу Шарлотту! Веселую, заводную, которая подбивала бы ее на глупости, таскала бы по ночным клубам, танцевала бы с ней там до упаду…

Какая была бы жизнь у Салли, Тамзин и Кэти, если б они не исчезли двадцать лет назад? Были бы они сейчас замужем? С детьми? Остались ли бы все жить здесь или разъехались по разным городам?

– Лив, ты заснула? Я спрашиваю, куда вы идете?

– Пока не знаю. Прости, мне пора. – Оливия наконец поворачивается к нему лицом. – Мне кое-что еще надо закончить сегодня.

– А мне что делать? – ноет Уэзли. – Они ведь тоже были моими друзьями.

«Нет, – хочется закричать ей, – ни черта они не были! Салли вообще тебя терпеть не могла!»

Но она сжимает губы плотнее. Не хочет его обижать. Непонятно, почему, – он-то постоянно ее обижает. А теперь – «я думал, мы проведем этот вечер вместе»…

– Значит, ты все неправильно понял, так? Я не говорила, что буду вечером с тобой. После того, как ты поступил со мной днем – бросил, вместо того чтобы пообедать вместе, – я поняла, что ты не хочешь меня сегодня видеть.

Повисает тишина.

– Это из-за вчерашнего вечера?

Оливия вздыхает:

– Нет, конечно.

– Ты странно ведешь себя с тех пор. И мне не понравилось, как ты разговаривала со мной днем. Знаешь, когда будем жить вместе, такого не должно быть.

– Чего именно?

Уэзли поглубже засовывает руки в карманы.

– Ну, вот так просто болтаться где-то одной… Люди, живущие вместе, так не поступают.

– Ах, вот как! То есть ты больше не бегаешь на мальчишники, да? Ты это имеешь в виду?

Он не очень уверенно отвечает:

– Ну… это другое. Мы собираемся, чтобы посмотреть футбол. Не ходим по клубам, не снимаем девчонок…

Оливия закрывает глаза. Внезапно она чувствует себя такой уставшей… И в этот момент понимает, что ее травмы помогали Уэзли постоянно держать ее на поводке. Он по-прежнему натягивает его, а ей хочется только бежать, бежать и бежать…

– Уэз, – вздыхает она, – речь идет об одном вечере. Мы не можем так жить, мы постоянно варимся в одном котле. Я не задавала вчера никаких вопросов, когда ты вдруг сказал, что тебе срочно надо куда-то уйти.

– Я же говорил тебе! Стэн просил помочь ему. Проблема с женщиной. – Насколько Оливии было известно, ни у кого из его друзей не было постоянной пары. – Ты раньше не волновалась по таким поводам.

– Ну, а сейчас волнуюсь.

Он злобно смеется.

– Понял, понял… Ты все годы меня использовала, да? Теперь у тебя больше сил, нога не так беспокоит, и я тебе больше не нужен… Что ж, иди на хрен, Оливия, иди на хрен!

– Уэз…

Он резко разворачивается и уходит. Она не бежит за ним.

Когда мама заходит в сарай, Оливия все еще сидит там, на лавочке. Угасающий солнечный свет поблескивает на плиточном полу.

– Что ты здесь делаешь одна? – В руках у матери набор для ухода за лошадьми, она кладет его на полку рядом с другими такими же. Оливия не знала, что мама вернулась. Днем она забрала ее у Стоящих Камней и довезла до дома, а после этого собиралась в магазин, чтобы пополнить их запасы. Это было так давно…

– Ты привела Скай обратно?

– Привела, она в конюшне. – Оливия отряхивает свои бриджи. Наверное, она пропахла лошадьми. Подметки ее ботинок для верховой езды сплошь в налипшей грязи. – Да, еще приходил ветеринар, посмотрел Пиклз.

Мать разворачивается к ней, выражение лица у нее становится более мягким.

– Тяжелый сегодня день, я понимаю… – Оливия ничего не отвечает, продолжая счищать со своей одежды лошадиные волосы. – Я так люблю тебя, ты ведь знаешь это?

Оливия с удивлением поднимает на нее глаза. Мама не слишком часто делает такие заявления.

– Конечно. И я тебя тоже.

Мать подходит и садится рядом, неловкими движениями поглаживает ее по коленке.

– Мне нравится Уэзли, это правда, но я боюсь, что ты с ним несчастна.

Оливия почти готова поделиться с ней и сомнениями относительно Уэзли, и грустными мыслями о своей жизни. Задавать вопросы она опасается. Однажды мама сказала, что никогда не сможет рассказать ей всего. Поэтому глупо спрашивать, заранее зная, что не получишь ответ.

– Ты никогда не думала, что мы живем в слишком маленьком мирке?

– Маленьком?

– Мы всегда только вдвоем. Ну, еще Уэзли. У тебя никогда не было отношений ни с кем, кроме моего отца, а они продлились, ты говорила, совсем недолго…

– Что? – Мать неожиданно смеется. – Конечно, у меня были и другие мужчины до него, до твоего рождения. Просто я не люблю о них рассказывать, это личное.

– И подруги… Ты с ними тоже никогда не встречаешься после… ну, после аварии.

– Как я могу? Давай не будем это все ворошить сейчас, дорогая. – Мама закрывает глаза, сжимает переносицу большим и указательным пальцами и встает. – Все. Лучше посмотрим какой-нибудь приятный фильм. В девять по телевизору будет «Пока ты спал»[17].

– Мне сначала надо кое-что сделать; может, попозже…

Мать с улыбкой кивает, но Оливия видит в ее глазах беспокойство. Они вместе идут через конюшни к дому. Надо поторапливаться, Дженна уже ждет ее. Мать заходит внутрь, Оливия идет дальше. Она в сомнениях – хватит ли у нее сил? Да, да, она сможет. Она должна. Впервые за двадцать лет Оливия слышит свой внутренний голос.

Она надевает желтый плащ поверх толстого свитера, застегивает молнию. Поглубже натягивает шапку с помпоном – изо рта идет пар – и решительно направляется в ту сторону, где в машине ее ждет Дженна.

Когда Стейс проснулась, рядом никого не было. Окна в сад были распахнуты, белые тонкие занавески чуть колыхались от легкого ветра, снизу доносились голоса. Она схватила платье, брошенное на стул вчера вечером, быстро натянула его через голову и вышла на веранду. Внушительного вида металлические ворота были открыты, через них как раз выходили Джон-Пол и Деррек. За ними следовали Тревор, Грифф и Мартин. Все это напоминало веселую школьную экскурсию. Куда они? Стейс даже не понимала, который час. Наверное, все проспала. А где же девочки? Она почувствовала небольшую растерянность и обиду на Джон-Пола за то, что не разбудил. Это их первый день в незнакомой стране, а он просто гуляет с Дерреком и остальными парнями. У Стейс было искушение побежать следом, но ей не хотелось глупо выглядеть в глазах Деррека. Она посмотрела, как мужчины дошли до оживленной улицы и сели в два тук-тука.

Стейс переоделась в выцветшие джинсовые шорты и полосатую майку, нанесла на все открытые части тела крем от солнца и пошла вниз. Опять ощутила под ногами прохладные мраморные плитки. Вилла была оазисом в шумном, грязном и вонючем мегаполисе, который только что поглотил Джон-Пола. Она не была к этому готова.

– Эй, вот она! – крикнула Ханна, когда Стейс появилась в кухне.

Двери в сад были открыты; Стейс увидела Мэгги, сидящую в бикини на краю бассейна – ноги в воде, в руке стакан сока, большие солнечные очки в лиловой оправе лежат на темных волосах. Она оглянулась и помахала остальным. Леони крутилась на кухне в пестром платье с низким вырезом, кожа ее уже покраснела от солнца. Ханна стояла у двери в зеленом бикини. Она была высокая и слегка мужеподобная, ее светлые волосы были собраны в конский хвост. Полотенце она расстелила на лежаке. Ханна повернулась к Стейс, и та заметила веснушки на ее лице.

– А ты чего не в купальнике?

Стейс вспомнила, что она в шортах и майке.

– Не знала, что мы собираемся загорать… Вы что такие радостные? У меня все тело как свинец.

На них, наверное, не подействовала разница во времени, потому что все, в отличие от нее, вовремя легли спать. А она просидела с Дерреком у бассейна до трех утра… Так ей и надо. Что они, интересно, сказали бы, если б увидели, как Деррек снял одежду и голый прыгнул в бассейн? И пригласил ее составить ему компанию. А ведь где-то в глубине души она была совсем не против…

– Холодный кофе? – Леони протянула ей высокий стакан.

Стейс скорчила гримасу – никогда в жизни не пила кофе со льдом и не собиралась делать это сейчас. Она покачала головой, и Леони сама отпила из стакана, причмокнув от удовольствия:

– Удивительно вкусно!

– Я видела, что мальчишки ушли. Куда они собрались?

Ханна рассмеялась.

– Боишься, что Джон-Пол сбежит? Они пошли в круглосуточный магазинчик на углу.

Девушки вышли на улицу к Мэгги. Стейс осталась в тени беседки, пока Леони стелила полотенце на лежак. Сердце подрагивало, когда она вспоминала Деррека в бассейне вчера вечером: как плескалась вода вокруг загорелого торса и как лунный свет лежал на крепких плечах… Стейс глубоко вздохнула, ненавидя себя. Просто она сейчас сердита на Джон-Пола.

– Но они поехали на тук-туках, – заметила она, присаживаясь на край лежака Леони. Не покрытая полотенцем деревянная поверхность была раскаленной.

Леони пошевелила короткими пальчиками на ногах. На ее ногтях был розовый лак, а на щиколотке – серебряный анклет[18].

– Расслабься уже! Радуйся тому, как хорошо девочкам побыть одним, вместо того чтобы волноваться о твоем драгоценном Джон-Поле. – Она прикрыла глаза. – Я слышала, как утром Деррек говорил с ним. Мне показалось, они хотели остаться в мужской компании, чтобы попросить остальных ребят о чем-то.

– О чем? – Паника снова охватила Стейс. Она сразу вспомнила разговор Деррека и Джон-Пола за закрытыми дверями накануне вечером.

– Понятия не имею. Вроде они поехали встречаться с каким-то приятелем Деррека, – произнесла Леони, подставляя лицо солнечным лучам.

Почему-то Стейс казалось, что за всем стоит желание Деррека втянуть их во что-то… что-то нечестное. Ей нужно во что бы то ни стало прогнать эти мысли. Она же не в фильме с Робертом Де Ниро. Это просто сумасшествие.

Стейс встала и вернулась в кухню. Хотелось пить. Есть тоже хотелось. Вчерашний переизбыток эмоций помешал вечером поесть как следует. Больше всего хотелось чаю. Не со льдом, а настоящего, горячего, как дома. Здесь вообще есть хоть какой-нибудь чайник?

– Ты в порядке? – раздалось у нее за спиной.

Она повернулась и увидела стоящую рядом Мэгги, которая только что вылезла из бассейна. На мраморной плитке отпечатались следы ее мокрых ног.

Стейс попыталась изобразить улыбку:

– Конечно! Мы в классном месте. Только посмотри, это же просто дворец!

– Но?..

Стейс кинула взгляд на Ханну и Леони, которые мирно беседовали, прикрыв глаза. На улице почти сорок градусов; они просто сгорят, если не будут осторожны.

– Сразу понимаешь, как мрачно все дома, правда?

– Что ты имеешь в виду?

Стейс подтолкнула Мэгги вглубь кухни так, чтобы остальные не слышали разговор.

– Джон-Пол потерял работу, я пока никому не говорила.

– Уволили?

– Нет, не совсем. Он привык много работать. Но у компании плохо пошли дела, поэтому… – Стейс старалась подавить беспокойство, которое всегда возникало, если она начинала думать об этом. – Последним взяли на работу, первым уволили, что-то вроде того. А вчера вечером я услышала разговор Джон-Пола с Дерреком. Похоже, что Деррек чего-то от него хочет. Говорит, что он ему обязан.

– Хочет чего?

– Понятия не имею. Я пыталась узнать у Джон-Пола, но он меня послал.

– Джон-Пол хороший, глупостей не наделает, – Мэгги звучала уверенно.

Стейс достала из холодильника апельсиновый сок.

– Мне кажется, что здесь он стал совсем другим – неразговорчивым, угрюмым. А Деррек такой… такой…

– Яркий. Потрясающий. Сексапильный. И охрененно богатый.

Стейс невольно хихикнула.

– Я хотела сказать – настойчивый. – Она подумала, как близка вчера была к тому, чтобы присоединиться к нему в бассейне. – Но ты верно все сказала.

Мэгги обняла ее.

– Слушай, пусть твои проблемы не мешают нашему отдыху. Мы вряд ли когда-нибудь еще попадем в такое место. Давай же получим удовольствие.

…Ребята вернулись через два часа.

– Мы купили еды, – крикнул Деррек, держа в руке полосатый пластиковый пакет. Он шел впереди. Мартин, Тревор и Грифф, похоже, были в хорошем расположении духа, особенно Грифф, он просто сиял. Вид Деррека вызвал у Стейс чувство радости и нервозности одновременно, Джон-Пол шел последним, выглядел он рассеянным.

– Вы что, два часа ходили в магазин на углу? – спросила Леони. Она сидела под навесом. На солнце было невыносимо жарко, и девушка уже покраснела, как рак.

Джон-Пол присел рядом со Стейс и погладил ее по коленке. На лице у него отразилось некое подобие улыбки.

– Деррек устроил нам небольшую поездку, – хихикнул Грифф, обнимая свою девушку за плечи. Она скинула его руку, сославшись на жару. На его майке с надписью «Пинк Флойд» темнели мокрые круги под мышками.

– Да уж! – поддержал Тревор. На голове у него была какая-то дурацкая шляпа. Он обменялся взглядом с Гриффом, и тот хмыкнул. – Кто будет купаться? – Стащил футболку, и Тревор последовал его примеру. Они прыгнули в прохладную голубую воду, заставив Леони закричать в притворном ужасе – на нее полетел сноп брызг.

– Нам надо поговорить, – шепнула Стейс Джон-Полу.

– Я не могу…

– Прямо сейчас.

Он молча встал и пошел за ней вглубь сада.

– Что происходит? – резко спросила Стейс, когда они отошли довольно далеко и остальные не могли их слышать. Зато они слышали, как смеялась Леони.

– Что ты…

Стейс заметила, что его верхняя губа вспотела.

– Не лги мне. Я слышала твой разговор с Дерреком вчера вечером. Что он имел в виду, когда говорил о твоем долге? За что ты ему должен?

В темных глазах Джон-Пола плескалась паника, как у загнанного зверя.

– Ерунда… У меня были проблемы на пути домой, когда мы путешествовали. Деррек меня выручил.

– Проблемы? Какие?

– Это неважно.

– Это важно. Я думала, мы все знаем друг о друге. – Стейс схватила его за руку. – Но сейчас я вижу, что ты другой, скрытный… Почему ты не можешь просто все мне рассказать?

Джон-Пол вырвал свою руку, взъерошил густые темные волосы.

– Говорю же, это неважно. Ты должна доверять мне, Стейс.

– Хорошо, ладно. Что он хочет? Зачем на самом деле позвал нас сюда?

Джон-Пол бросил взгляд в сторону друзей. Мэгги и Мартин тоже пошли купаться. Деррек стоял на краю бассейна, одетый, слегка наклонившись к ним и прикрывая рукой глаза от солнца.

Джон-Пол тяжело вздохнул.

– Поверь, ничего серьезного. У Деррека друг занимается перевозкой иностранных артефактов в Англию. Он хочет, чтобы мы с ребятами контрабандой вывезли отсюда несколько вещей.

– Что? Зачем вам вывозить их контрабандой?

– Потому что в Таиланде очень строго относятся к вывозу таких предметов из страны. Статуэтки Будды например. А друг Деррека там, в Британии, хочет продать их в своем магазине.

Стейс бросило в пот. Ей стало холодно, несмотря на сорокаградусную жару.

– А в этих Буддах внутри наркотики?

– Да ладно, Стейс! – рассмеялся Джон-Пол. – Конечно, нет. Это просто антикварные вещицы.

Она мрачно на него посмотрела.

– Он тебе обещал за это заплатить?

– Ну да, конечно. Но технически это незаконно. Тайское правительство к этому относится очень строго. Кажется, их можно вывезти на религиозном основании, но нужны кучи бумаг, лицензия и все такое. Это весьма обременительно, как говорит Деррек. Он хочет, чтобы каждый из нас взял по две штуки.

– Из нас?

– Ну да. По две фигурки на пару. Таким образом, если у кого-то из нас их обнаружат, все будет выглядеть так, будто глупые туристы не знали, что это запрещено.

– И ты сказал, что мы возьмем?

Джон-Пол пожал плечами.

– Сперва я отказался, но деньги… Нам они не повредили бы.

– Сколько?

– Пока не знаю. – Он посмотрел на Деррека, потом опять на нее, потер шею. – Деррек познакомил нас с этим парнем. Мы к нему ездили. Мужики пока думают; сказали, что спросят своих девчонок. Для Деррека это побочный бизнес. Думаю, у него немало такого – судя по тому, как он живет.

– А если поймают, посадят?

Джон-Пол энергично покачал головой.

– Господи! Нет. Ну, может, оштрафуют… Нет, ты что… Не думаю, что могут посадить.

– Не думаешь?! Я не сделаю ничего такого, что может кончиться тюрьмой в Таиланде, это хрен знает что! И плевать, что мы без денег.

В эту минуту к ним подошел Деррек. Он похлопал Джон-Пола по спине и подмигнул Стейс.

– Что это вы тут вдвоем торчите? Оторвались от общества…

Стейс выдержала его взгляд.

– Джон-Пол как раз рассказывал мне про фигурки Будды.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, что это весьма странная просьба.

В этот момент между двумя мужчинами проскочило что-то неуловимое. Деррек улыбнулся.

– У тебя подозрительная подруга, Джей-Пи. – Он снова ей подмигнул. – Идем, перехватим что-нибудь на обед.

Они пошли к остальным. Джон-Пол пытался взять ее за руку, но Стейс каждый раз вырывала ее.

– Лучше не ври мне, – прошипела она. – И вообще, прежде чем я что-то решу, я должна посмотреть на эти фигурки. И хочу, чтобы меня убедили в том, что небольшой штраф – это максимум, что может случиться с тем, кого поймают.

– Конечно. – Он снова взял ее руку в свою, и на этот раз она не убрала ее.

Всего пять вечера, а уже резко стемнело, словно кто-то выключил свет. Я останавливаюсь напротив своего домика, и мы выходим из машины. Воздух холодный, пахнет костром, хвоей и влажной землей. На Оливии серая шапочка, которая подчеркивает серебристый оттенок глаз. Она в одежде для верховой езды, от нее пахнет лошадьми. Оливия неуверенно улыбается, видно ее ровные белые зубы. На щеках здоровый румянец. Я впервые рассматриваю ее. У нее совсем простая, но привлекательная внешность: широкая улыбка, ровная кожа, которая даже зимой имеет загорелый вид. У меня самой – молочно-белая, сразу же краснеющая на солнце. Что-то в Оливии сегодня есть новое, выглядит более решительной…

– Спасибо, что подвезли, – снова говорит она, рассматривая дом. – Какой славный! Хотя и на отшибе. Вам тут ночью не страшно?

– Здесь чудесно. Там еще такие же. – Делаю неопределенный жест в сторону «Фоксглоув», не упоминая о том, что дома стоят пустые.

– Я лучше сниму сапоги, – говорит Оливия на пороге. – Они очень грязные.

Я смеюсь.

– Конечно! Пойду поставлю чайник.

Вспоминаю, что у меня есть мгновенный нагреватель воды. Закрывая входную дверь, вглядываюсь в темноту. Остальные домики стоят без света, а масса деревьев лишь усиливает чувство клаустрофобии. Их темные мрачные ветки создают то самое неприятное ощущение, возникшее в ночь нападения, а может, даже и раньше. Будто темнота эта не имеет конца и края… Мне кажется, или правда что-то мелькнуло там, за деревьями?

– Никто не знает, что вы здесь? – уточняю я, отойдя от двери.

Оливия снимает шапочку, встряхивает волосами.

– Нет, я никому не сказала. Тут симпатично, очень уютно…

– Да, оформили красиво.

Предлагаю ей попить чаю, она соглашается: «С молоком, без сахара».

– Как ваша нога? – Замечаю, как она прихрамывает, когда подходит за кружкой. Казалось, что, когда мы виделись сегодня днем, у камней, она у нее сильно болела. Я читала про ее травмы в той аварии. Знаю, что в ее левой ноге до сих пор стальная спица.

Оливия в ответ морщится.

– Намного лучше. Дает мне возможность нагружать ее столько, сколько надо. Но плохо работает, если долго сидеть без движения. Вообще-то, знаете, могло быть и хуже. Если Кэти, Тамзин и Салли похитили, то моя нога тогда меня спасла, ее защемило. – Издает легкий смешок. – Во мне до сих пор сидит комплекс вины выжившего, помимо прочего. – Она говорит это нарочито легко, но я вижу эмоции, которые она не в состоянии скрыть.

– Очень сочувствую, – отвечаю я совершенно искренне.

Оливия пожимает плечами.

– Что случилось, то случилось.

Мы проходим в гостиную. Я замечаю, что она дрожит. Говорю:

– Я пыталась развести огонь… Но у меня ничего не вышло.

– Хотите, я разожгу? У нас дома есть камин. – Моя гостья ставит кружку на деревянный столик и наклоняется над каминной решеткой. Буквально через несколько минут занимается огонь, и она поворачивается ко мне с довольным видом.

– У вас так легко это получилось! Не знаю, что я делала неправильно…

– Надо поджигать бумагу, а не дрова. – Оливия садится на диван, берет свой чай, облокачивается на спинку и вытягивает ноги. Я уже принесла телефон и устанавливаю его на журнальном столике. Она пьет чай, прижав кружку к лицу, и следит за тем, как я включаю запись.

– Итак, – сажусь напротив нее на стул, около двери на патио. – Спасибо, что согласились поговорить. Я немного волновалась, что вы передумаете. – Я поджимаю ноги. Очень хочу, чтобы Оливия чувствовала себя расслабленно, чтобы она не думала про запись. Как будто мы просто болтаем.

– Я сама до сих пор не могу поверить, что я здесь. – Она оглядывается по сторонам. – Но… нет, на самом деле это глупо.

– Нет, нет, продолжайте. Что вы хотели сказать?

Она греет руки об кружку. У нее обгрызены ногти.

– Все почему-то указывают мне, что я должна делать. Мама, Уэзли… Я знаю, что они заботятся обо мне, но все выглядит так, будто мне все еще восемнадцать лет, как в день аварии. Я уже взрослая, у меня есть свое мнение!

– Конечно, вы правы. – Как я понимаю, это ее протест, в частности, против Уэзли. – Что вы помните про ночь аварии? – Стараюсь не слишком резко перейти к этой теме.

Оливия дует на чай, потом задумчиво говорит:

– Мы все с таким удовольствием отдыхали! Собирались каждую субботу, а в тот раз решили съездить в соседний городок в новый клуб, посмотреть, какой он… Вечер прошел отлично. В целом. Тамзин крепко выпила, но она часто так делала. Они с Кэти немного поцапались. Я была в баре вместе с Салли, когда они обе вышли из туалетной комнаты с мрачными лицами. Салли сказала: «Ой, только не надо опять!» Они часто ссорились. Были близкими подругами, но при этом – как сестры.

– Из-за чего они поссорились?

– Не представляю. Наверно, из-за какой-нибудь ерунды. Тамзин часто вела себя по-свински, когда ее что-то бесило. Она вполне могла сказать какую-нибудь гадость про одежду Кэти или съязвить по поводу отсутствия у той бойфренда. На обратном пути начался адский дождь… – Оливия как будто ушла в себя, смотря перед собой в пустой Коридор Дьявола, каким он был в ту ночь. – Вдруг кто-то из девочек завизжал, что на дороге человек. Я резко крутанула руль, машина перевернулась… Я вырубилась, а когда пришла в себя, их не было.

Я киваю. Говорить не хочется, чтобы не нарушить атмосферу. Я, конечно, знаю бо́льшую часть истории, но вот это все для слушателей.

– Так я пролежала довольно долго, не в состоянии двинуться… И вдруг увидела, что кто-то торопится к машине. Он как-то возник из пелены дождя. Я закричала, поскольку решила, что это тот, кто стоял на дороге. Но это был Ральф. Просто Ральф. Я знала его, но не близко… Мы виделись иногда в городе и здоровались. Один раз он помог Кэти найти ее кошку. Я его не боялась. А в ту минуту понимала, что надо ему довериться, деваться мне было некуда… – Она печально смеется и кладет ногу на ногу. Один шерстяной носок растянулся и свисает спереди, поэтому кажется, что у нее очень длинная нога.

– А что сделал Ральф?

– Он вызвал «Скорую». Сидел рядом со мной, пока мы ее ждали. Я была в истерике, он пытался меня успокоить, убеждал, что подруги, наверное, побежали за помощью. Но я знала, что это не так, потому что у Кэти был мобильник. Хотя допускала, что аккумулятор мог сесть, что аппарат мог сломаться при ударе… В общем, я дала себя убедить. И, если честно, больше беспокоилась о себе. Нога была зажата, раздроблена… Я знала, что машину придется разрезать. Боялась, что никогда не смогу ходить.

– Да, это легко понять. А вы уверены, что на дороге стоял не Ральф?

– Нет, не уверена. Но он убеждал меня, что его там не было, что он кормил в лесу каких-то зверей – кажется, лису… Ральф обожал животных. Сказал, что услышал лязг металла и добрался до меня через десять минут после случившегося.

Я немного колеблюсь. Оливия ловит выражение сомнения на моем лице и хмурится.

– В чем дело?

Рассказываю ей про фото, найденные у Ральфа в вагончике.

– Скорее всего, их сделали незадолго до аварии. Когда вы заправляете свой «Пежо», на вас зимняя одежда. Вам ведь казалось, что за вами наблюдают? Возможно, это был Ральф. Он следил за вами; не исключено, что именно он стоял тогда на дороге. Может быть, он и стал причиной аварии…

– Но… – Она смотрит на меня в смятении, стараясь переосмыслить все то, что знала эти двадцать лет. – Нет. Это не так. Я говорила тогда полиции. Человек, следивший за мной, ездил на белом фургоне. У него был шрам.

– Шрам? – Ни Дейл, ни Бренда не упоминали об этом.

– Да, вот здесь. – Оливия дотрагивается до щеки. – Очень заметный. От края глаза до середины щеки.

– Вы говорили об этом полиции?

– Конечно! Правда, когда они пришли в больницу, я была еще под воздействием лекарств, мне только что закончили делать операцию. Но они приходили и расспрашивали меня несколько раз.

Я внимательно за ней наблюдаю. Не совсем уверена, что она говорит правду. Если б она сообщила полиции про шрам, была бы соответствующая запись в деле. Оливия только что придумала это, специально для интервью? Чтобы защитить Ральфа? Или оба – и Бренда, и Дейл – по какой-то причине решили не говорить мне об этом? Делаю в памяти пометку – спросить об этом Дейла при встрече.

– Этот человек со шрамом… Что еще вы о нем помните? Какого примерно возраста он был?

Руки на коленях у Оливии нервно сжимаются и разжимаются.

– Все это было так давно… Я бы сказала, под пятьдесят. Грубого вида, небритый. Несколько раз я видела его в припаркованной машине, он сидел на водительском месте. Курил.

– Он никогда не выходил из машины?

– Только однажды. Думаю, он хотел подойти ко мне. Я вела пони в поле и увидела его на противоположной стороне дороги. Он позвал меня…

– По имени?

– Нет, нет. Просто крикнул что-то типа «Эй!». Я и побежала вместе с пони, испугалась… У него был зловещий вид. Весь какой-то неопрятный… Слава богу, он не побежал следом.

– Это был последний раз, когда вы его видели?

– Да. По-моему, это случилось за день до аварии.

Обдумав услышанное, я спрашиваю:

– И с тех пор вы никогда с ним не встречались?

– Нет. – Оливия моргает. – Я спрашивала о нем Салли. В ту ночь, в клубе. Но она никого не замечала. Полиция так и не нашла ни его, ни белый фургон.

– Все это не объясняет, почему ваши фото оказались в вагончике Ральфа, – говорю я озадаченно. – Вы ни разу не видели этого человека со шрамом вместе с Ральфом?

Она отрицательно качает головой:

– Нет, им незачем было встречаться.

– Ральф что-то говорил мне про яркий свет на месте аварии, – меняю я направление беседы. – Вы тоже видели?

Оливия в задумчивости сводит брови.

– Да нет, не думаю. У меня страшно болела нога, я то теряла сознание, то приходила в себя, даже после того, как Ральф меня нашел. Я начала волноваться только на следующий день, когда полицейские пришли в больницу и сообщили, что девочки так и не вернулись домой. Но даже тогда… – она замолкает и, кажется, подбирает нужные слова. – Тогда, сразу после аварии, я считала, что они скоро появятся. Расскажут какую-нибудь забавную невероятную историю, которая все объяснит…

– Что сказал вам Ральф про яркий свет, который он видел? – Мне кажется, что она хочет уйти от ответа.

Оливия фыркает.

– Пришельцы, разумеется! Ральф всегда верил в паранормальные и сверхъестественные явления.

– Считаете, он это придумал?

– Вполне мог. – По ее тону я понимаю, что тема исчерпана, и очень боюсь, что она замкнется и не захочет больше говорить со мной. Спрашиваю, что она думает про пропавшие деньги.

Оливия распрямляется.

– Да. У нее на работе пропали наличные. Думаю, когда в полиции узнали об этом, сразу решили, что, скорее всего, деньги взяла Тамзин – и скрылась с ними.

– Вроде там было немного…

– Да, знаю. И нет никаких доказательств, что деньги взяла именно она.

– Она ведь имела по работе дело с наличными?

– Ну да, но это ведь не значит, что именно она взяла.

– Нет, конечно, нет, – соглашаюсь я.

Щеки Оливии розовеют.

– Тамзин не воровка. Она не взяла бы эти деньги. Я все время думаю, что тот, кто ее обвинил, сам и взял. Может быть, кто-то, кому было известно, что она не вернется…

– Кто, например? – Я смотрю на нее с удивлением.

– Не знаю… Кто-то с ее работы, возможно.

– Вы не верите, что они все вместе убежали куда-то?

– Нельзя представить, что все они просто убежали и ни разу ни с кем не вступили в контакт. Особенно Салли. Мы были такими близкими подругами…

Однако Оливия не выглядит уверенной. Ее губы дрожат; кажется, она себя сдерживает.

– Не понимаю, почему у Ральфа оказались мои фотографии… Он не мог за мной следить. Почему тогда? Не могу понять.

Я делаю паузу. Думаю, как бы поаккуратнее задать следующий вопрос.

– Ральф когда-нибудь давал понять, что интересуется вами… в романтическом смысле? Вы вчера плакали, когда уходили из его вагончика…

– Нет, конечно! – Ее шокирует подобное предположение. – Ральф относился ко мне как к младшей сестре. Ничего такого себе не позволял. Он даже никогда не льстил мне, не комментировал мой внешний вид, ничего такого… Нет, это просто невозможно. – Она опускает голову и смотрит на свои руки, сухие и грубые. – Вчера вышло глупо. Мы поругались. Я просто беспокоилась о нем, вот и все. Он слишком увлекался наркотиками, не следил за собой… Я считала, что он плохо выглядит, и так ему и сказала. Ральф рявкнул, что это не мое дело. Таким тоном он со мной никогда не говорил, это было… это было так не похоже на него. Он всегда держался очень спокойно. – Она будто прикусывает язык. – Не понимаю, откуда у него мои фото. Почему он их взял и почему хранил… Дейл вам их показывал?

Я киваю.

– Он подъедет попозже, чтобы дать интервью. Не исключаю, что они все еще у него. В любом случае уверена, что он захочет с вами о них поговорить.

– Он приедет сюда? – Ее приводит в ужас мысль о том, что они могут столкнуться. Невольно вспоминаю ее реакцию на нас с ним в пабе.

– Ну, не прямо сейчас…

– Я слышала, что он опять занимается этим делом.

Пламя в камине угасает.

– Да. Похоже, он всегда занимается старыми нераскрытыми делами.

Оливия плотно сжимает губы – и говорит нечто удивительное:

– Не сказала бы, что это этично.

– Что вы имеете в виду?

Она слегка наклоняется ко мне.

– Очевидно, он не сказал вам… Мне было любопытно, скажет он или нет.

Меня как будто окатывает холодной водой.

– Не сказал что?

Она откидывает с лица волосы, глаза смотрят жестко.

– Тамзин была его девушкой.

– Что?! – Я чуть не проливаю чай.

Оливия складывает руки на груди и очень серьезно смотрит на меня. Я уверена, что внутренне она наслаждается эффектом разорвавшейся бомбы.

– Да, у них был бурный роман.

– Он сказал, что Тамзин и Кэти учились с ним в одном классе, но ни звука о том, что так близко знал их. Вообще-то, он упоминал, что учился в университете, когда ваши подруги пропали.

– Они поддерживали отношения на расстоянии, пока он учился в Эдинбурге.

– Надо же, – говорю я, понимая, что получила удар под дых. Я полностью доверяла Дейлу. Конечно, понимала, что существуют подробности, которые он не имеет права мне рассказать. Но утаить такое… Тамзин была его девушкой. Сильно. Он сидел в пабе и говорил, что едва знает пропавших. Просто врал мне в лицо…

Встаю, чтобы как-то скрыть удивление. Думаю, у меня достаточно информации для подкаста, можно остановить запись.

– Хочу открыть вино, будете?

– Давайте, с удовольствием. – Оливия выглядит не лучше, чем я себя чувствую.

Ставлю кружки в мойку, открываю бутылку «Шабли», которую привезла с собой, и наливаю два бокала. Свой сразу же опрокидываю и наливаю снова. Вино приятно холодит, и я мгновенно успокаиваюсь. Иду с бокалами в гостиную и протягиваю один Оливии. Та с благодарностью берет его. Замечаю, что она тоже сразу делает два больших глотка.

Чего еще не сказал Дейл? Я была уверена, что он единственный, кому я могу доверять. Масштаб его предательства угнетает. Почему он не стал говорить мне про Тамзин? Что хочет скрыть?

– Почему мужчины постоянно врут? – вырывается у меня.

– Как я понимаю, речь идет не об одном Дейле? – проницательно замечает Оливия.

Я даже сама не сообразила, что подспудно думаю о Гевине.

– Мой муж несколько месяцев назад съехал от меня. Говорит, ему надо отдохнуть от нашего брака, но, мне кажется, он не откровенен со мной. Что-то происходит. Я это чувствую. – Прикладывая руку к сердцу, думаю, что только недавно многое осознала. Как не один год отчаянно старалась сохранить наш брак, не давала своим истинным чувствам выйти наружу, игнорировала все сомнения относительно Гевина. Я помню, как маме было тяжело вырастить нас с братом без отца. Видела, как отсутствие отца влияет на Даррена, моего брата, как тот подростком слетел с катушек, потому что дома не было мужчины. Помню, как долго мама переживала из-за него, из-за его дурных приятелей. Когда я встретила Гевина, то подумала, что наконец приобрела защищенность, к которой так стремилась. Что не повторю мамину судьбу и у Финна всегда будет настоящая семья, мама и папа. Как глупо! Как наивно! Даррен сейчас женат, у него двое чу́дных детей – я обожаю своего племянника и племянницу. Может быть, он и при отце тоже слетел бы с катушек – но сделал правильные выводы для себя, когда подрос немного, а потом встретил Трейси.

Оливия молчит какое-то время и произносит:

– Я чувствую то же самое по отношению к Уэзу.

– Думаете, он обманывает вас?

– Уверена. У него полно сомнительных приятелей, они могут сделать что угодно.

Я глубоко вздыхаю.

– Что-то незаконное?

Она теребит в руках край свитера и краснеет.

– Да нет, не думаю.

– Дейл сказал, что в вагончике Ральфа нашли большую сумму денег.

Оливия резко поднимает голову.

– Господи!

– Думаете, Ральф был связан с чем-то криминальным? Наркотики?

Она делает глоток вина.

– Не знаю. Он определенно употребляет наркотики. Употреблял… – Вздыхает. – В основном «травку», хотя были случаи, когда я приходила к нему и понимала, что он под чем-то более серьезным. Но… – Оливия допивает вино и ставит бокал на стол. – Я мало что знаю про наркотики, у меня очень уединенный образ жизни. – Она усмехается, и я чувствую ее грусть. Предлагаю ей еще вина.

– Немножко, – соглашается она. Я встаю, чтобы наполнить ее бокал, потом сажусь и подливаю себе тоже.

– Тяжело вам пришлось… Получить такие тяжелые травмы в восемнадцать лет!

Оливия кивает.

– Уэзли был на высоте. Он мне много помогал.

Что-то она недоговаривает…

– Вы по-прежнему счастливы с ним? – Оливия удивленно на меня смотрит. Вероятно, я задала чересчур личный вопрос. Она не обязана делиться со мной своими переживаниями только потому, что я рассказала о себе. – Простите, не обращайте внимания на мои слова.

– Можно я задам вам личный вопрос? – спрашивает она вместо ответа.

– Да, конечно.

– Думаете, вам удастся вернуть вашу семью?

Я кручу в руках бокал.

– Честно говоря, сама не знаю.

– Иногда я думаю, то ли я с Уэзли просто по привычке, потому что он так давно рядом и заботится обо мне, то ли я все-таки люблю его. Вы спросили, по-прежнему ли я счастлива с ним. Но счастье – вещь относительная. Вообще не знаю, счастлива ли я.

Она выглядит такой удрученной, когда это произносит, что мне хочется обнять ее.

– Простите, – снова говорю я. – Но не надо думать, что вот это, – я описываю круг руками, – все, чего вы заслуживаете. Вы можете все изменить, Оливия, если только захотите.

Она смотрит на меня с удивлением.

– Спасибо. Мне необходимо было это услышать. – Она широко улыбается, и это, наверное, ее первая искренняя улыбка. Я понимаю, что нет больше режима интервью, мы просто болтаем как ровесницы. Она мне нравится. В ней чувствуется бесхитростность и честность.

Мы молчим какое-то время, пьем потихоньку вино, потом она говорит:

– Уэзли хочет со мной съехаться. Настаивает, чтобы мы вместе купили квартиру. А я… – она колеблется, – я … не хочу. Не могу объяснить, почему. Это просто кажется мне неправильным.

Нас прерывает стук в дверь. Почти семь. Это, наверное, Дейл… Черт возьми! Испытываю желание отменить встречу, но ужасно интересно спросить его, говорила ли Оливия раньше про шрам у человека, преследовавшего ее. И уж тем более любопытно, почему он скрыл, что Тамзин была его девушкой.

Смотрю на Оливию. Она напряженно улыбается.

– Это Дейл?

– Наверное… Простите, я потеряла счет времени. Ему придется подождать, пока я завезу вас домой. – В этот момент я вспоминаю, что выпила вина. О чем я думала? Увлеклась беседой и начисто забыла, что должна отвезти Оливию домой…

Встаю, чтобы впустить Дейла. Оливия идет к двери и начинает натягивать сапоги. Дейл закутан до подбородка в шарф, руки в карманах. Снова расстраиваюсь из-за того, что он обманул меня с Тамзин. За его спиной раскачиваются на ветру вершины деревьев.

– Привет, – говорит он; я ловлю его теплый взгляд, и тут он замечает Оливию: – Привет, Оливия.

– Дейл, – она кивает. – Я как раз ухожу, – и снимает с вешалки желтый плащ.

Начинается моросящий дождь. Он каплями оседает на пальто Дейла. Мне неловко просить его отвезти ее домой, но деваться некуда.

– Мне так неудобно, – говорю им обоим, – я не сообразила, что нельзя будет сесть за руль.

– Ничего страшного, я вызову такси.

– Я с удовольствием тебя довезу, – отзывается Дейл, доставая из кармана ключи. Он все еще стоит на крыльце. – Погода отвратительная, поехали.

– Не беспокойся, все в порядке, – сопротивляется Оливия, явно холодеющая при мысли о совместной поездке.

Дейл полон решимости.

– Не могу позволить тебе платить за такси. – Он поворачивается ко мне: – Я быстро. Буду признателен за крепкий кофе по возвращении. – И дружески подмигивает.

Они уходят, и я вижу, как неловко себя чувствует Оливия.

Ей кажется, или правда что-то промелькнуло между Дейлом и Дженной? Он как-то по-свойски ей подмигнул… Она понимает, что Дженна сейчас в сложном положении из-за ухода мужа. Но Дейла она едва знает. Впрочем, у Оливии, конечно, мало опыта в общении с мужчинами – она ни с кем не была близка, кроме Уэзли.

Оливия приходит к выводу, что это не ее дело, прощается с Дженной и идет к машине за Дейлом. На неровной дорожке спотыкается и невольно хватает его за руку.

– Ой, ты в порядке? – спрашивает он.

– Да, просто здесь так темно… – Смутившись, она отпускает его руку.

– Да, ничего не видно. Осторожно, тут большой камень.

Она осторожно пробирается за ним и наконец с облегчением садится в машину.

– Так… – Он включает зажигание. Оливия тянется за ремнем безопасности, но Дейл никуда не едет. – Я удивился, что ты согласилась поговорить с Дженной.

– Время настало. Надеюсь, это к лучшему.

Он кивает.

– Я рад этому. Слушай, я уже говорил с тобой про Ральфа, но мне надо поговорить более официально об аварии. Может, завтра? Я оставил твоей маме несколько сообщений.

Оливия удивлена. Мать ничего не говорила ей об этом.

– Я же дала официальные показания. Тебе обязательно снова со мной разговаривать?

– Да, обязательно, – сухо отвечает он.

– Ну хорошо.

Дейл заводит машину, громко звучит радио. Он убавляет звук.

– Прости, когда я езжу один, всегда ставлю на большую громкость. Мама часто говорила, что я в итоге оглохну.

Оливия молчит. Дейл выезжает из леса в Коридор Дьявола. Она ненавидит эту дорогу.

– Дженна рассказала мне о фотографиях, которые вы нашли в вагончике Ральфа. У тебя они с собой? Я бы хотела на них посмотреть.

Он не очень доволен.

– Я собирался поговорить о них с тобой завтра, когда мы встретимся.

– Мне бы хотелось увидеть их сейчас, если можно.

– Ладно, – Дейл слегка улыбается. – Как остановимся, я тебе их покажу. А о чем еще вы с Дженной говорили?

Он старается говорить безразличным тоном, но Оливия догадывается, к чему этот вопрос.

– Я сказала ей, что ты встречался с Тамзин, если ты это имеешь в виду.

Как только она произносит эти слова, сразу же понимает свою ошибку. Атмосфера в машине меняется. Дейл произносит странным голосом, очень сухо, официально:

– Ясно.

Она украдкой смотрит на его лицо. Рот плотно сжат. Ей всегда казалось, что Дейл хорошо выглядит. Мужественный вид, неслащавый. Яркие карие глаза, густые волосы – правда, всегда в беспорядке. Когда он встречался с Тамзин, то носил кроссовки «Адидас Самба» и майки с ретрокартинками. Странно видеть его модно одетым. Все время кажется, что он может выйти в костюмных брюках с кроссовками.

На дороге пусто, и Оливия невольно вспоминает поездку в ту ночь, двадцать лет назад. Она крепко держится за края сиденья. Она так и не села за руль, хотя врачи говорили, что Оливия вполне могла бы водить машину с автоматической коробкой передач. Пассажиром быть неприятно. Лучше идти пешком или ехать верхом, хотя это нелогично, учитывая, насколько опасна верховая езда.

Теперь, когда атмосфера изменилась, ей хочется поскорее выйти из машины. Не надо было ему это говорить. Хотела позлить его? Скорее всего, да. Оливия отдает себе отчет в том, что Дейл никогда не был ей симпатичен. К примеру, она знает, что Уэзли нахальный, что многие видят его наглость, но уж какой есть… Он такой, каким кажется, он не маскируется. А Дейл Крауфорд всегда старался произвести впечатление на окружающих. Он создавал образ, не соответствующий его настоящему характеру. Возможно, так ей казалось из-за Тамзин, из-за того, как он относился к ней. Когда он уехал в университет, выглядело это не очень красиво. А может, она, Оливия, просто не доверяла полиции после аварии… Не исключено, что она несправедлива к Дейлу. В любом случае очень хочется выйти из машины.

– Можешь высадить меня тут, – говорит Оливия, когда они въезжают на Мейн-стрит.

К ее радости, Дейл останавливается.

– Уверена? А то с удовольствием докину тебя до конюшни. – Тут он понимающе кивает. – А, ты сегодня к Уэзли…

Квартира Уэзли совсем рядом, но Оливия не собирается идти к нему, поэтому бурчит что-то уклончивое. Она знает, что Дейл и Уэзли терпеть друг друга не могут. Они абсолютно разные, как кот и мышь. Правда, она не уверена кто есть кто.

Дейл кладет себе на колени портфель и открывает его.

– Вот, – он вытаскивает пластиковую папку размером А4. – Это копии.

Оливия берет фотографии, хмурится. Ей по-прежнему неприятно, что их нашли у Ральфа. На снимках она молодая и беззаботная, еще не знает, как резко изменится ее жизнь. Оливия вспоминает, как заезжала тогда на заправку. Это было накануне аварии; она заливала бензин, чтобы хватило на выходные. Она заметила, что за ней следят? Сложно вспомнить. Хотя… кое-что знакомо.

– Вот, – говорит Оливия, показывая на фото, где она вдоль дороги ведет молодую лошадку к полю. – Это одно из тех мест, где я видела того человека со шрамом. Он сидел в белом фургоне, стоявшем на обочине, курил и наблюдал за мной. Потом вышел из машины и окликнул меня. – Об этом же она успела рассказать Дженне. – Наверняка у него была моя фотография.

– Ты кого-нибудь видела вместе с ним? На пассажирском сиденье?

Оливия задумывается, пытаясь вспомнить. Все происходило так давно… Но она уверена, что мужчина был один в машине.

– Он был один. Я уверена.

Был ли Ральф там же, где-то поблизости? Или это совпадение?

– Мне жаль, что я не могу вспомнить больше никаких деталей. – Оливия возвращает фото.

– Пожалуйста, если вспомнишь что-то, дай мне знать. Завтра увидимся.

– Спасибо, что подвез, – говорит она, выходит из машины и следит за тем, как Дейл трогается с места.

Мейн-стрит пустынна, хотя всего четверть восьмого. На фоне холодного темного неба поблескивают красным и серебристым светом рождественские украшения. Оливия засовывает руки в карманы желтого плаща и направляется в сторону дома. Когда она проходит мимо пиццерии, то замечает, что там заняты несколько столиков. За одним – какая-то незнакомая молодая пара, а за другим – родители Салли. Свет из окна немного освещает тротуар. Оливия прижимает подбородок к груди и старается быстрее пройти мимо, чтобы они ее не заметили. Неподалеку находится квартира Уэзли, но она ускоряет шаг, чтобы как можно быстрее оказаться дома. Надо было разрешить Дейлу довезти ее, но она больше не могла находиться с ним в одной машине. Оливия поворачивает налево, мимо «Ворона» – даже там сегодня тихо. Дома здесь заканчиваются, начинается загородный пейзаж. Ей кажется или правда сзади слышны чьи-то шаги? Она не подумала о том, как страшно будет идти одной в темноте, несмотря на довольно ранний час. Еще даже нет половины восьмого. Ей казалось, что отсюда до конюшен совсем недалеко, но она отвыкла ходить в темное время суток. Не подумала, как страшно будет давить лес с обеих сторон, нервировать темнота – уличных фонарей здесь мало. Эхо собственных шагов звучит так, будто кто-то идет сзади.

Нет, это не плод ее воображения! Стук сердца отдается в ушах, но он не в состоянии заглушить тяжелые приближающиеся шаги.

Если с ней сегодня, в двадцатую годовщину аварии, что-то случится, в этом будет определенная закономерность. Неизбежность. Оливии кажется, что этого момента она ждала всю жизнь.

Она напрягается, почувствовав на плече чью-то руку.

Громко кричит.

Но тишина поглощает звук ее голоса.

В ожидании Дейла убираю винные бокалы. Я не ела ничего с тех пор, как днем мы с ним перехватили по сэндвичу, и сейчас чувствую, как алкоголь теплом разливается по телу. Молодец Дейл, что предложил отвезти Оливию домой. На всякий случай изучаю содержимое кухонных шкафчиков, хотя знаю, что еды нет никакой. Зря не купила чего-нибудь в центре города. С неудовольствием замечаю, что вместо нормальных продуктов ем сладкое и пью алкоголь. Пора заняться собой. Нельзя допустить, чтобы вместе с браком еще развалилось и мое здоровье. Мне надо заботиться о Финне. Еще необходимо хорошо справиться с этой работой. Деньги мне нужны. Я ведь даже не задумывалась о том, как жить, если мы с Гевином все-таки разойдемся. Смогу ли я содержать дом? Одной моей зарплаты вряд ли хватит.

Снова усаживаюсь в кресло, мысли толкаются в голове. Что-то Дейл никак не вернется… Огонь еще теплится в камине, и я начинаю засыпать. С трудом пытаюсь держать глаза открытыми. Целый день я была на ногах, вино не взбодрило меня. Думаю, что надо собраться перед интервью с Дейлом, но при этом кладу голову на подушку.

…Все-таки я задремала. Раздается громкий стук в дверь. Черт! Бросаю взгляд на часы – почти четверть девятого. Он сказал, что вернется через десять минут, а прошел почти час.

Дейл стоит на пороге с пластиковым пакетом в руке; оттуда идет восхитительный запах жареной картошки.

– Простите, решил захватить нам кое-что перекусить. А там была очередь. Подумал, вам точно захочется чего-нибудь после вина, – он усмехается. – Сам я тоже ничего не ел.

– Да ладно, я выпила-то совсем чуть-чуть. – Хочу сохранить возникшее раздражение, но понимаю, что уже оттаяла. Очень благодарна Дейлу за то, что подумал о еде. – Спасибо, я умираю от голода.

Он достает коробочки.

– Принесете тарелки? – Я выполняю просьбу. – Спасибо, отлично. – Он извлекает из картонок треску и крупно порезанную жареную картошку. – Надеюсь, сойдет.

– Лучше не придумаешь! – Цепляю кусочек и быстро кладу его в рот.

Мы ставим еду на столик, я достаю из выдвижного ящика ножи и вилки. Дейл уже успел снять пальто, он садится напротив меня, чувствуя себя непринужденно, и тоже принимается за еду. Какое-то время мы молчим; слышен только звук дождя, барабанящего по окнам.

– Итак… – Я должна сказать это сейчас, потому что, хоть я и очень признательна ему за ужин, мне по-прежнему любопытно, зачем он скрыл свои отношения с Тамзин. – Тамзин. Она была вашей девушкой…

Дейл краснеет.

– Оливия созналась, что рассказала вам. Простите. Я не стал говорить об этом тогда, в пабе. Мне не хотелось… затуманивать все.

– Затуманивать? Я не поняла.

– Ну, все это такое личное… – Он опять краснеет. – Мне хотелось, чтобы вы смотрели на меня как на профессионала, чтобы мое мнение не показалось вам ни в какой мере предвзятым.

– Да оно и не показалось бы таким!

Правда ли это? Не заподозрила бы я, что он слишком эмоционально относится к этому делу?

– Но вы так откровенно говорили со мной про Гевина… Мне надо было… ну, надо было более правдиво все рассказать. Тамзин была моей первой настоящей девушкой. Мы оба думали, что влюблены, но к тому времени как я уехал в университет, все сошло на нет. Мы даже не виделись несколько месяцев. Я с сентября находился в Эдинбурге. – Он пожимает плечами. – В любом случае, мы были еще такими детьми…

Я внимательно наблюдаю за ним. На его лице отражаются вина, смущение, горе.

– А ваше начальство в курсе?

Дейл проглатывает рыбу.

– Да, им все известно. Не волнуйтесь, меня никогда не подозревали. В ночь аварии я был в Эдинбурге. Алиби и все такое.

– Сочувствую! Наверно ужасно такое пережить. Даже не могу представить… – Пытаюсь перенести себя на его место.

Бравада слетает с Дейла, и у меня на глазах он становится беззащитным. И более понятным.

– Я поэтому и решил стать полицейским, – тихо говорит он. Опускает вилку. – Мне казалось совершенно необъяснимым, как можно вот так раствориться в воздухе…

Я ободряюще касаюсь его руки. Мы встречаемся глазами, и между нами что-то возникает. Интересно, он тоже это заметил? Я отвожу глаза, встаю и убираю тарелки.

– Что ж, перейдем к интервью? – Это звучит немного резко. – Кофе?

– Да, пожалуйста. – Дейл опять в роли детектива.

Мы берем чашки с кофе и идем в гостиную. Я опять устанавливаю телефон. Чувствую на себе взгляд Дейла, пока вожусь с оборудованием. Конечно, может быть, это вино ударило мне в голову, но между нами появилось нечто новое. Не понимаю, как и когда это случилось.

– Начну записывать. Потом отредактирую и соединю с вводными словами, хорошо?

Дейл удобно устраивается на диване, отпивает кофе и смеется.

– Я не имею ни малейшего представления о том, как выпускают подкасты, так что делайте все, как считаете нужным. Впечатление вы уже произвели.

Я кидаю себе за спину подушку.

– Можно спросить вас о Ральфе Миддлтоне? Считаете ли вы, что его смерть связана с исчезновением подруг Оливии?

– Мы допускаем разные варианты.

– Ральф был убит после того, как у нас с ним состоялся разговор, как вы мне сказали, около пяти тридцати. Я ушла за час то того, как это случилось. Думаете, кому-то могло не понравиться, что он разговаривал со мной, рассказал мне что-то?

– Вполне возможно, – Дейл хмурится. – Кое-какие улики, обнаруженные там, связывают Ральфа с аварией девяносто восьмого года.

Даю ему возможность поделиться со слушателями информацией о фотографиях. Когда он заканчивает, прошу назвать причины гибели Ральфа.

– Согласно отчету о вскрытии, смерть вызвана ударом тупым предметом по затылку. Кроме того, в теле обнаружены следы наркотиков.

– «Травка»?

– Нет, кое-что покрепче. Кокаин.

Я удивляюсь и спрашиваю, имеет ли это отношение к обнаруженной на месте большой сумме денег.

– Думаете, он занимался распространением?

– Не могу сказать точно. Но чувствую, что он чего-то не договаривал.

– Оливия сказала, что у человека в белом фургоне, который следил за ней, был шрам на лице. Он не похож на Ральфа.

– А, да, человек со шрамом, – говорит он как-то пренебрежительно.

– Так вы знали о нем? – Я поднимаю бровь.

– Да, он упоминался в первоначальных показаниях Оливии.

– Однако она уверяет, что неоднократно видела его.

– Тем не менее фотографии обнаружили в вагончике Ральфа. – Дейл складывает руки на груди. – А человека со шрамом так и не нашли, его больше не видели.

– Считаете, она его придумала? Или он ей пригрезился?

Он выпрямляется.

– Слушайте, я не знаю. Очевидно, она считает, что видела.

– А вы – нет? – дожимаю я.

– Я этого не говорил. – На его лице читается легкое раздражение. – Мы должны работать с тем, что есть. А у нас нет никаких доказательств, что мужчина со шрамом в белом фургоне существовал. Нет никаких свидетелей, которые видели бы его. – Выражение лица чуть смягчается. – Воспоминания могут быть не очень четкими, особенно после серьезной аварии, такой, как пережила Оливия. А сейчас, после того, как мы нашли эти снимки в вагончике Ральфа… ну… – он вздыхает, – это проливает новый свет на все дело.

Возможно, Дейл прав. Странно, что больше никто не видел того мужчину.

Мы говорим еще немного; я задаю вопросы, но на большинство из них мне уже дала ответы Оливия. Я прекращаю запись. Дейл допивает кофе.

– Простите, что приставала к вам с человеком со шрамом. Оливия очень настаивала на его существовании, когда мы беседовали…

– Она упомянула о нем, когда я показал ей эти фото в машине. Но это какая-то бессмыслица.

Дейл встает, уносит пустую кружку в мойку и облокачивается на прилавок спиной. У него уже другие прикольные носки, черные с розовыми фламинго. Он перехватывает мой взгляд и смеется.

– Мне их купила моя бывшая девушка, очень удобные.

– И выглядят классно.

Он буквально на секунду дольше, чем требовалось, смотрит на меня и говорит:

– Простите, что интервью получилось не очень. Я о многом еще не имею права говорить. О том, что…

– Пересекается с другим делом. Вы говорили, я помню. Любите подразнить! – Я краснею, когда слышу себя.

Он хмыкает.

– Простите, это раздражает, понимаю… Как только смогу – расскажу все.

Очень хочется заставить его говорить, но мне нужно, чтобы он был на моей стороне. Еще минут десять мы беседуем о Стаффербери, каким он был до того, как уехал учиться, и о Тамзин.

– А Оливию вы хорошо знали? – спрашиваю я, когда Дейл надевает пальто. – Только сейчас без лапши на уши, не так, как вчера вечером.

– Да ладно, не вешал я никакой лапши! Я правда не очень хорошо знал подруг Тамзин. Изредка ходил в паб, встречал там Тамзин – она бывала обычно с Кэти, Салли и Оливией. Иногда садились вместе, соревновались, кто больше выпьет. Оливия была, наверное, самой тихой, а вот Тамзин могла здорово пошуметь. – Он обматывает шарф вокруг шеи и затягивает потуже. После небольшой паузы кладет руку на дверную ручку. – Никогда не думал, что двадцать лет спустя я все еще не буду иметь представления о том, что же случилось…

Я сочувственно улыбаюсь. Интересно, повлияло ли исчезновение Тамзин на его характер. Не могу представить, что бы я делала, исчезни моя первая любовь. Хотя, собственно, моя первая любовь – это Гевин. И в каком-то смысле он как раз и пропал, потому что сегодня он совсем не тот человек, в которого я тогда влюбилась. Я вообще не понимаю, кто он сейчас.

– Меня иногда преследуют все эти воспоминания… – Дейл говорит тихо, я едва слышу его. – Думаю, может, у нее тогда были какие-то проблемы? Если б я не уехал в университет, она была бы по-прежнему здесь?

– Не обвиняйте себя. Вы тоже были молоды.

– Вина. Сожаления. – Он качает головой. – Зачем мы сами себя мучаем?

– Да, я знаю, что это такое. Гевин меня бросил, а я все думаю, что же я сделала не так?

Наши глаза встречаются, и между нами определенно проскакивает электрический разряд. У меня перехватывает дыхание. Дейл, очевидно, хочет что-то сказать, но потом не решается.

– Я… – он откашливается, – мне пора. Надеюсь, отец там не сбежал к Дорис, соседке. Она явно неравнодушна к нему.

Я смеюсь, мы с ним определенно на одной волне. Дейл распахивает дверь, уже почти выходит на крыльцо, в комнату врывается холодный ветер, и вдруг я вижу…

– Стойте! – кричу, хватаю его за руку и тяну обратно, внутрь.

– Что такое? Я… – И тут он тоже видит это.

На бетонной ступеньке лежат три дохлые вороны, их головы свернуты набок. Кто-то специально оставил их здесь.

На сей раз сомнений быть не может – это предупреждение.

Стейс увидела семь или восемь головок Будды из гладкого красного дерева. Они лежали на кровати с балдахином, на белой накрахмаленной простыне. Не обычные пухленькие, которых она видела раньше, а с острыми подбородками и крупными носами. Царственного вида. Она чувствовала горячее дыхание стоящего сзади Джон-Пола. Слева стояли Грифф, Тревор и Мартин. Все в одинаковой позе: руки сложены на груди, ноги на ширине плеч.

Прошло четыре дня с момента их приезда, и все это время Джон-Пол всячески избегал оставаться со Стейс наедине. Когда Деррек показывал им город, он шел рядом с ней, рассказывал ей про Золотого Будду или Королевский дворец, а Джон-Пол тащился сзади с Гриффом и Тревором. Хотя личность Деррека вызывала у Стейс определенные сомнения, она не могла не признать, что он был образованным, интересным собеседником, ну и, конечно, красавцем.

Сейчас Деррек стоял там же, и в голосе у него звучали серьезные нотки, когда он снова и снова объяснял, чего от них хочет.

– Не, дальше без меня. Мэг это все не нравится, – заявил Мартин, сделав шаг назад. – Она слишком уважает законы.

Стейс обратила внимание, что Грифф и Тревор обменялись взглядами.

– Слишком рискованно, старина, – добавил Грифф, что вызвало ее удивление – она знала, что он покупал в пабе ворованные вещи. Правда, признавала, что это было совсем не так опасно.

– Ага, – согласился Тревор, – неохота оказаться в тайской тюряге. Там явно хреново.

Деррек на это рассмеялся с обычным для себя самоуверенным видом.

– Да не посадят тебя ни в какую тюрягу! Это просто несколько безделушек. Максимум, что могут с тобой сделать, если обнаружат, – оштрафовать. – Он повернулся к Стейс и Джон-Полу. – Мой приятель не может оформлять лицензию. Это риск, он знает, что ему наверняка откажут. Они цепляются, если фигура Будды не целиком, и… – Он кивнул на кровать, где лежали деревянные головы без тел. – Гляньте на них.

Остальные медленно вышли из комнаты, бормоча под нос извинения и оправдания. Стейс хотелось сделать то же самое, но что-то ее удерживало. Деньги? Или компромат, который был у Деррека на Джон-Пола? Тот сперва был в восторге от этой поездки, а теперь ходил с таким видом, будто над ним висит смертный приговор. Последние две ночи ей не спалось, и она спускалась к бассейну, где сидела на лежаках с Дерреком. Они пили колу и болтали обо всем: любимых книгах – оказалось, что Деррек, в отличие от Джон-Пола, на удивление много читал, так же как и она, – о фильмах… Единственной запретной темой был Джон-Пол. Может быть, если бы он согласился на контрабанду ради денег, то их отношения опять наладились бы. Ведь если не появится работа, из города однозначно придется уехать.

Но Стейс знала, что дело не только в этом. Ей хотелось поступить так, чтобы Деррек был доволен, чтобы его синие глаза засветились радостью.

Она подошла к кровати, взяла в руки одну из голов, повертела ее в руках. Она ведет себя слишком наивно? Или это что-то большее? Стейс внимательно их разглядывала, пытаясь найти следы того, что голову как-то открывали, чтобы положить внутрь наркотики или деньги. Но все было гладко и ровно, никаких дырочек, ничего не отсоединялось. Тяжелые и, видимо, качественные. Сплошной кусок дерева.

– Я бы взяла одну-две, но не больше. – Стейс присела на край кровати, чувствуя на себе взгляд Деррека. На его лице появилось радостное выражение, и у нее перехватило дыхание.

– Отлично! – Он бросился к ней и обнял. Вышло как-то неловко, потому что она в этот момент сидела, но его близость обожгла ее. Стейс ощутила легкий лимонный аромат чистого белья, лета, кокосового масла – и внутри нее что-то екнуло.

– Ну, только ради денег… – Хотя она знала, что это неправда.

Деррек распрямился и, засмеявшись, повернувшись к Джон-Полу:

– Джей-Пи, а ты?

– Если Стейс согласна, почему бы и нет? – сказал тот грустным тоном. – Только мы возьмем каждый по одной. Если будет больше, трудно будет разыграть наивных туристов.

Счастливое выражение лица Деррека вмиг пропало, будто его стерли.

– Вообще-то это слегка проблематично. Мой человек заплатит нормальные деньги, но только если в Англию привезут все восемь. Каждая, конечно, чего-то стоит, но все это невыгодно, если их меньше восьми. Поэтому… – Он посмотрел на дверь, через которую так поспешно вышли Грифф, Тревор и Мартин. – Вам надо убедить ваших друзей. Если каждый возьмет по штуке, получится кругленькая сумма. Сами головы, может, и не выглядят дорого, но они древние – приятель в Англии отвалит за них хорошие деньги.

В этот момент Стейс убедилась, что подозрения ее не напрасны. Вот настоящая причина их приезда в эту страну. Восемь человек. Восемь фигурок. И все в порядке.

Голова у Оливии мутная. Непонятно, где она и почему ей холодно. Пахнет мокрой землей и чем-то еще, типа благовоний. Как будто кто-то жег ароматические палочки. Она случайно попала на какой-то ритуал? Сырость проникает сквозь бриджи, голова упирается во что-то твердое. Оливия садится, моргает, чтобы глаза скорее адаптировались к темноте, и вдруг понимает – это же Стоящие Камни. Что происходит? Последнее, что она помнит, – это как шла домой одна, перед этим немного выпив у Дженны, но явно недостаточно для того, чтобы отключиться… Как она здесь оказалась?

Оливия изо всех сил старается встать, держась за большой камень, около которого лежала. Вдалеке видны уличные фонари. Рождественское праздничное освещение отключено – значит, сейчас очень поздно. Сердце сжимается. Она вспоминает, что ей было очень страшно. Кто-то шел за ней, потом рука на ее плече, застрявший в горле крик… Оливия в ужасе поворачивается. Может, тот человек где-то рядом? Ее сюда принесли… Зачем? Хотели похитить? Убить? Принести в жертву? Нужно срочно выбираться отсюда. Надо уйти с поля. Голова все еще слегка кружится, но Оливия пытается бежать. Она скользит по мокрой траве, на ней тяжелые сапоги, они мешают. Она всегда ненавидела это место, атмосфера здесь жуткая. Пробегает между камнями, опасаясь, что кто-то выскочит из-за них. Дорожки нет, а темнота сбивает с толку. Оливия смотрит на горящие вдалеке уличные огни. Где-то там будет заборчик, и она выберется отсюда. Ей нужно…

Вдруг она видит мужскую фигуру. Кто-то высокий, в капюшоне, загораживает ей проход. Как в ту ночь. Фантом вернулся – и в этот раз намерен ее забрать с собой. Оливия громко кричит и падает на колени. Нет, нет, это невозможно, она закрывает уши руками, нет, нет!

– Оливия?

Она чувствует на плечах его тяжелые руки; он хочет повалить ее на землю, засыпать землей, похоронить ее…

Она продолжает кричать и сопротивляться.

– Оливия, прекрати! Перестань! Это я, я!

Оливия узнает голос, перестает метаться и поднимает голову. На нее смотрит знакомое лицо – карие глаза, спутанные волосы… Это Дейл! Зачем он здесь? Он шел за ней, после того как высадил из машины? Она отодвигается от него. Это он притащил ее сюда?

– Оставь меня в покое! – Она не доверяет ему. Знает, что Дейл полицейский, но ведь он соврал Дженне про Тамзин. Она смотрела «По долгу службы»[19], и ей известно, что не все полицейские хорошие.

– Дай я тебе помогу встать, – говорит Дейл, приближаясь, но она отворачивается от него. – Оливия, я не сделаю тебе ничего плохого; пожалуйста, доверься мне. – Он протягивает ей руку, но она не берет ее. – Я ехал по Мейн-стрит и увидел тебя. То есть тогда я не знал, что это ты. Обратил внимание, что кто-то тут бродит, пошатываясь. Заметил твой яркий плащ… Смотри, моя машина прямо тут, на другой стороне от ограды.

Она смотрит на него, все еще плохо соображая.

– Который час?

– Почти без четверти десять.

Что она делала два часа? Оливия напугана, ее трясет, в глазах стоят слезы.

– Я не знаю, как попала сюда. Я шла домой, после того как ты меня высадил. Кто-то шел за мной, потом ничего не помню…

Дейл предлагает опереться на его руку. Оливия все еще сомневается – можно ли ему доверять? Но выбора нет, и она разрешает ему помочь ей добраться до дороги.

– Надо было довезти тебя до дома! Ты же сказала, что пойдешь к Уэзли… Что случилось? Вы поссорились?

Она отрицательно качает головой. Каждое движение причиняет боль.

– Нет, я передумала в последнюю минуту.

Уэзли. Надо было пойти к нему, когда она вышла из машины Дейла. Глупо было тащиться домой одной, причем именно в эту ночь. У него в квартире по-прежнему горит свет. Внезапно Оливия понимает, что очень хочет побыть с ним. С тем, кому она доверяет, кто ее поддержит. Конечно, Дейл помогает ей сейчас, но все-таки она не верит ему до конца.

Оливия перелезает через ограду, и как только попадет на тротуар, не дожидаясь Дейла, пересекает улицу и направляется к дому Уэзли.

– Оливия! – Сержант бежит следом, слегка сбитый с толку.

– Все в порядке, спасибо, Дейл! – Она уже у входа, стучит в дверь. Дейл ждет на расстоянии, наблюдает за происходящим.

Уэзли открывает, на лице его крайнее удивление.

– Лив? Что ты тут делаешь? – Он замечает стоящего в стороне Дейла, переводит глаза на него и опять на Оливию. – Что происходит?

– Можно я войду?

– Конечно.

Он распахивает дверь пошире, и Оливия испытывает огромное облегчение от того, что кругом все такое хорошо знакомое. Ноги ее слабеют, и она падает прямо на нижнюю ступеньку лестницы. Уэзли закрывает дверь и поворачивается к ней.

– Господи, ты в порядке?

– Уэз, я не знаю, что случилось. Я думаю… думаю, кто-то напал на меня.

– Что? – Он смотрит на нее в ужасе. – Что ты хочешь сказать? Ты ранена?

– Нет, все в порядке. Я просто сама не понимаю, что случилось. – Оливия начинает рыдать. Уэзли бросается к ней, обнимает. – Мне так стыдно, что я была с тобой сегодня такой сукой… – Она плачет у него на плече. – Не знаю, что на меня нашло.

– Да ладно, глупышка! – Он помогает ей пройти внутрь. – Все хорошо. Ты со мной, в безопасности…

Уэзли усаживает ее на кожаный диван, который она всегда ненавидела и считала безобразным, но сейчас он для нее как спасательная шлюпка.

– Давай принесу тебе чай. Хочешь остаться тут сегодня?

Оливия благодарно кивает.

– Только маму предупрежу.

– Не волнуйся, я сам скажу ей.

Она так дрожит, что стучат зубы. Уэзли достает плед. Не расспрашивает ее о случившемся – просто готовит чай, кладет побольше сахара и пишет сообщение ее матери. Все сомнения относительно Уэзли, которые мучили Оливию на протяжении нескольких последних недель, улетучиваются. Он, возможно, и не идеален – сама она уж совершенно точно нет, – но всегда заботится о ней.

– Дженна говорила, что на нее тоже напали в лесу прошлой ночью. – Оливия вытирает рукой нос; та ледяная. – Может, это тот же самый человек?

Уэзли кладет на стол телефон, укутывает ее ноги пледом. В обычный день это вызвало бы у нее раздражение, но сегодня она благодарна ему – приятно, что ее любят. Может, напрасно она не хочет съехаться с Уэзли? Невозможно ведь прожить всю жизнь с матерью… Надо взрослеть.

Он берет ее руку в свои, лицо его мрачнеет.

– Что ты сказала про Дженну? Когда ты успела с ней поговорить?

Оливия осознает свою ошибку, но уже поздно.

– Ну… я … я слышала, как кто-то это говорил, в магазине, – пытается выкрутиться она. Не хочется сейчас говорить ему про интервью. Рано. Он точно разозлится…

– Что с тобой, Лив? Ты вся дрожишь, руки такие холодные…

Она рассказывает, как шла домой и чувствовала, что кто-то идет за ней. Когда заканчивает, он спрашивает:

– Ты не думаешь, что немного перебрала с выпивкой и… ну не знаю… натолкнулась на Стоящие Камни? Вырубилась на какое-то время. Ты же не пьешь обычно спиртное.

– Тем не менее я уверена, что за мной шли.

Он нежно поглаживает ее по руке.

– Может, ты сама себя запугала? И вообще, почему ты шла одна? Говорила же, что встречаешься с подружкой…

– Мы только недолго посидели…

– А почему ты оказалась с Дейлом? – В его голосе слышится подозрение.

– Он нашел меня возле Камней…

Оливия пытается все объяснить. Уэзли слушает молча, и она видит недоверие в его глазах.

– Между тобой и Дейлом что-то произошло?

– Что? – Она не верит своим ушам.

Уэзли встает и начинает ходить по комнате взад-вперед.

– Хорошо, спрошу по-другому. Дейл – это и есть твой друг, с которым ты сегодня ходила пить? Ты спишь с ним, Лив?

Ей кажется, что сейчас ее стошнит.

– После всего, что произошло сегодня со мной, ты считаешь… думаешь, я обманываю тебя? Да еще с ним?

У нее начинается истерика. Вероятно, Уэз верит ей, потому что резко садится, обнимает и целует в голову, как отец, который жалеет, что наорал на своего ребенка.

– Ну прости… Просто я увидел вас вместе, и у меня проснулась такая ревность! Да еще мы в последнее время ссорились… Ты вообще была какая-то нервная…

Уэзли укачивает ее, пока говорит; Оливия же настолько измотана и напугана, что не имеет сил возражать. Она разрешает довести себя до кровати, ложится прямо так, в бриджах и свитере. Глаза сами закрываются, сил не осталось. Она засыпает, чувствуя, как Уэзли поглаживает ее по волосам, говорит, как он ее любит и как он ей необходим.

После того как мы обнаружили на крыльце убитых птиц, Дейл был готов остаться ночевать у меня. Я боролась с искушением снова положить его в свободной комнате. Меньше всего на свете я хотела быть в доме одна. Но не могла позволить ему остаться. У нас произошел какой-то сдвиг в отношениях – его взгляд, касание рук… Конечно, я сейчас не живу с мужем, но все равно чувствую себя глубоко замужней женщиной. Хотя Дейл кажется мне весьма привлекательным, я не хочу давать ему ложные надежды. А может быть, просто не доверяю сама себе… Не знаю.

Дейл явно огорчился, когда я сказала, что переночую в одиночестве, но заставил меня пообещать звонить ему, если что-то будет вызывать беспокойство.

– Звоните в любое время, если что. Я тут у отца, недалеко.

Я ему очень благодарна. Он заметно украсил мое существование в Стаффербери.

Я заперла входную дверь на оба замка и сделала себе чай. Убеждаю себя, что войти ко мне никто не может. Самое плохое, что они могут сделать, – подкинуть на крыльцо дохлых птиц. Шторы задернуты, это дает ощущение уюта и защищенности. Бросаю в камин еще полено, сажусь у огня, поправляю кочергой тлеющие угли. Потом ухожу на диван и накрываю ноги овечьей шкурой. Телефон держу под рукой.

Я поняла одну вещь – последние четыре месяца я живу в полной неопределенности. Со стороны Гевина это некрасиво. То ли из-за выпитого вина, то ли оттого, что я так далеко от Манчестера, но мне приходит в голову, что Гевин так же не считается со мной, как Уэзли с Оливией.

Адреналин заставляет схватить телефон. Я должна это сделать. Должна спросить Гевина обо всем напрямую. Пора. Я уже несколько недель с ним толком не разговаривала, так только, в основном о ребенке, да еще через мою маму – она наш главный переговорщик.

Смотрю на часы. Около десяти. Гевин никогда не ложиться раньше двенадцати. Он из тех, кто хочет выдавить все из уходящего дня, прежде чем лечь спать. Я же обычно, особенно после рождения Финна, ложилась первая и спала глубоким сном, когда Гевин около двух часов ночи заползал в постель. Рано он приходил, только когда ему нужен был секс. А в течение последнего года такое случалось все реже и реже.

Набираю его номер, слушаю длинные гудки. Представляю, как он сидит у телевизора, смотрит футбол или какую-нибудь документалку, с мобильником на подлокотнике дивана. На экране высвечивается мое имя, и он игнорирует звонок. В тот момент, когда я жду, что сейчас включится автоответчик, я слышу его голос, грубоватый, знакомый, и сердце мое замирает.

– Дженна? Все в порядке?

– Да, все нормально, просто… я подумала, что нам надо поговорить.

– Прямо сейчас?

– Уже прошло несколько месяцев, Гев. Я дала тебе свободу, но мне нужно знать, что будет дальше. Я не могу жить в неопределенности.

– Ты там пьешь, что ли? – Слышу легкое раздражение в его голосе.

– Всего парочку бокалов. Я работаю. Я не на отдыхе.

Возникает неловкая пауза. Потом он говорит:

– Нам правда надо поговорить. Ты права. Может, когда ты вернешься? Ты ведь в пятницу приедешь?

– Надеюсь, да.

– Надеешься? – Кажется, его раздражает любое мое слово. Теперь я понимаю, что Гевин так реагировал на меня довольно долго, и что началось это за много месяцев до того, как он заявил, что ему нужна свобода.

– Тут все непросто. Дело, которым я занимаюсь, приняло немного другой оборот. Убили человека.

– Какого человека?

– Местного. Это как-то связано с делом, над которым я работаю, поэтому это важно. В любом случае давай в пятницу. Это я просто думаю вслух.

Мне не хватает разговоров с ним. Раньше мы обсуждали многое, мечтали, строили планы на будущее. А сейчас он не знает ничего о моем подкасте, о том, как важно было для меня получить это задание, перейти от коротких информационных публикаций к такому крупному делу. Вероятно, после моего декретного отпуска в 2008 году ко мне впервые отнеслись серьезно.

Дома моя работа всегда считалась неважной по сравнению с его. Он был главным добытчиком, конечно, но ему никогда не приходило в голову, как меня эта ситуация унижает, заставляет чувствовать себя ничтожной. Гевин вообще не ценил моих усилий, когда я совмещала работу и дом. А если жаловалась на усталость, говорил что-то типа: «Ну ты же хотела вернуться на работу». Как будто ответственность за нашего сына лежала только на мне, и я одна должна была совмещать работу и его воспитание…

– Ладно. Давай, осторожно там, – говорит Гевин, закругляя разговор.

Как мы дошли до такой жизни? Что произошло с нами? Мы были такой веселой молодой парой… И вдруг появилась эта неприязнь, раздражение, споры о том, кто больше делает для семьи, кто больше занят, кто сильнее устал, будто это какое-то соревнование. Куда делась пара, вместе смеявшаяся одним и тем же шуткам, ходившая вместе на концерты, уютно смотревшая вместе телевизор? Куда ушел человек, любивший меня так сильно? Не позволявший мне во время беременности лишний раз пошевелить пальцем, буквально носивший меня на руках? Где тот добрый, любящий, веселый Гевин? Человек, с которым я говорю сейчас, мне не знаком. Началось ли это все с рождения Финна? Отдала ли я всю любовь ему? Уходила ли наша любовь по капле последние десять лет, как вода из плохого крана?

По щеке течет слеза; на душе так тяжело, что я почти не могу говорить. Убираю телефон от лица и подавляю всхлипывание. Не хочу, чтобы Гевин слышал, что я плачу.

– …сможем все это обсудить, когда встретимся, – слышу я, когда снова прижимаю телефон к уху.

– Ага.

– Если в пятницу ты не появишься, мне надо знать об этом… я… – Чувствуется некоторая неловкость. – У меня планы на субботу.

Я сразу вспоминаю женский смех, который слышала по телефону. Но у меня не хватает пороху задать вопрос, я боюсь услышать ответ.

– Мама присмотрит за Финном на выходных, если я тут застряну. Не беспокойся. Но думаю, что в пятницу вернусь.

– Да, хорошо. Глория много нам помогает.

«Да уж больше, чем твоя мама», – хочется мне сказать, но я молчу. Я избегаю темы его родителей, которые всегда смотрели на меня сверху вниз. По правде говоря, мне совершенно наплевать, нравлюсь я Сидни и Кассандре или нет. Я лишь только хотела, чтобы они были хорошими дедушкой и бабушкой для Финна. Они постоянно проводят время с сестрой Гевина, Марси, и ее тремя детьми. Финна видят только по праздникам и крайне редко приглашают его к себе пообедать. В доме у них какая-то неестественная чистота и порядок, страшно дотронуться до чего-нибудь. Мы с Финном там чувствуем себя неловко. Хотя должна признать, что Марси я люблю, и ее хорошеньких деток тоже, и если мы разойдемся, мне хотелось бы остаться с ней в дружеских отношениях.

– Ты меня слышишь? – Гевин все это время что-то говорил, а я задумалась.

– Да-да, я тут, – говорю я тихо.

Он вздыхает и мягко говорит:

– Прости, Джен.

– За что?

– За все это. За то, что разбиваю нашу семью.

Меня снова одолевают слезы. Браку конец – ничего другого это не значит. Не могу больше сдерживать себя, его слова звучат как смертный приговор.

– И ты меня тоже прости.

– Люди меняются. Я изменился.

– Знаю, я тоже. Может, в этом все дело – нам не нравятся люди, в которых мы превратились?

Гевин откашливается.

– Так уж вышло… Мы поговорим как следует, когда ты вернешься. И, Дженна… – Я киваю, хотя он меня не видит. – Будь осторожна, ладно? Не делай глупостей. Если там убийца на свободе…

– Не переживай, я в порядке.

– Тогда пока.

– Пока.

Я слышу еще несколько секунд, как Гевин дышит на другом конце провода, – никто не хочет первым класть трубку. Совсем так, как бывало в старые времена.

Я решительно даю отбой и начинаю рыдать. Потом смываю слезы. Надо взять себя в руки, перестать думать о Гевине и сосредоточиться на делах. Переодеваюсь, иду в гостиную и делаю себе чашку горячего шоколада. Огонь почти погас. Жду, пока он совсем затухнет. Я не тороплюсь лечь. Здесь я почему-то чувствую себя в большей безопасности – горит свет, телефон рядом…

Смотрю в задумчивости на камин – и вдруг замечаю на решетке обрывок бумаги, не сгоревший, но обуглившийся по краям. Встаю на колени, чтобы разглядеть его получше, и в это время пламя почти уничтожает его; я успеваю только прочитать слова «БУДЕШЬ СЛЕДУЮЩЕЙ». Это записка, которую я обнаружила тогда в лесу на ветровом стекле машины. Я положила ее на прилавок в кухне, рядом с ноутбуком, под книгу, которую сейчас читаю. Как она оказалась в камине?

Это сделал либо Дейл, либо Оливия. Но кто из них? И зачем?

Оливия просыпается. В комнате темно, а Уэзли рядом нет. Она тянется за телефоном, чтобы узнать, который час. Полночь. Она проспала чуть меньше двух часов.

Эйфория, которую она ощутила, оказавшись в квартире Уэзли, и появившееся чувство безопасности исчезли. Боль в голове не прошла. Оливия никогда особенно не злоупотребляла спиртным и выпила всего пару бокалов вина. Это не может вызвать такое состояние. Кроме того, нога болит сильнее, чем обычно. Она все еще в бриджах, но и через них чувствует шишку на ноге. Откидывает одеяло и подсвечивает ногу телефоном. В бриджах дыра. Оливия стягивает их и видит синяк на ляжке. Похоже на укол – красное пятнышко посередке и небольшой синяк вокруг. Ей вкололи наркотик? Это объяснило бы провал в памяти и головокружение. Оливия никогда не принимала наркотиков, поэтому ей трудно представить ощущения, но, по ее представлению, должно быть очень похоже на ее нынешнее состояние. Она встает, в панике ищет, где зажигается свет. Что же, черт возьми, с ней произошло? Где Уэзли? Наконец находится включатель, и комнату заливает свет. Может, Уэзли в ванной? Нет, там его тоже нет, он ушел. Невероятно… После всего, что с ней сегодня случилось, он бросил ее тут одну!

Дрожащими руками она набирает номер Уэзли. На тумбочке рядом с кроватью дергается его мобильник, звук отключен. Оливия берет его в руки – там светится ее собственный номер. Что за фигня! Зачем бы ему выходить, да к тому же без телефона? Она плюхается на кровать, держа в каждой руке по мобильнику. Раздраженно бросает свой на одеяло. Пытается посмотреть, что у Уэзли в телефоне, но вход запаролен. Ни одна комбинация не подходит. Она разочарованно возвращает его на место. Как это может быть? Уэзли никуда не уходит без телефона. Если только… Оливия подходит к окну, раздвигает шторы, улица пуста. У него есть второй? Она знает про одноразовые телефоны, они попадаются в телесериалах. Значит, Уэзли обманывает ее. Неужели звонит по другому телефону своей девушке?.. Нет, она просто сходит с ума. Наверное, он выскочил купить молока или что-нибудь еще в круглосуточном магазинчике на бензоколонке и забыл взять мобильный с собой. Ничего серьезного.

Слишком яркий свет идет от дешевой лампы с бумажным абажуром, пожелтевшим от времени. Раньше он был белым. Оливия встает и нажимает на выключатель; все погружается в темноту. Это в некотором роде символично. Разве ее не оставляют постоянно в темноте? Она по-прежнему сидит на подлокотнике дивана; шторы закрыты не совсем плотно, и видно кусочек спокойного ночного неба. Ей не хочется ложиться спать, пока Уэзли нет дома.

…До нее доносятся завывания сирен «Скорой помощи». Они напоминают ей события двадцатилетней давности. В тот вечер 1998 года в это время они с девочками просто отдыхали в клубе, не подозревая о переменах в своей жизни. Или остальные знали об этом? И планировали ее бросить?

После аварии все было так странно… Первые месяцы прошли как в тумане – ее тяжелое состояние, опасения, что она не сможет снова ходить. Ей не очень хотелось вспоминать часы перед аварией, что-то сдерживало ее. А именно – вина. Потому что в клубе в тот вечер, примерно в это время, ей приходили в голову черные мысли.

…Это был обычный воскресный вечер, они все вместе пошли развлечься. Салли все время волновалась из-за Мэла, мальчика, который ей страшно нравился, ждала, что он вот-вот пригласит ее на свидание. Тамзин и Кэти просто хотели выпить. Оливия не могла восстановить в памяти, тратила ли Тамзин в тот вечер немного больше наличных, чем обычно. Они точно ушли из клуба пораньше, это она помнит, и хотя Тамзин и Кэти повздорили, на обратном пути они держались друг с другом нормально. Перед глазами стоит Тамзин, пробирающаяся к бару, где одиноко стояла Оливия, в то время как Салли целовалась взасос с Мэлом, а Кэти танцевала с незнакомыми ребятами. Оливия была в меланхолическом настроении, растягивая свой единственный бокал вина под грохот «Кемикл Бразерз»[20]. Она думала про Уэзли; ей хотелось, чтобы он был там, вместе с ней. Ее обижала враждебность Салли по отношению к нему – сейчас ей стыдно за это. А тогда она думала, как же сложатся ее отношения с Уэзли, если ее лучшая подруга его терпеть не может? Сложно было сдерживать зависть, когда она смотрела на роскошные черные блестящие волосы Салли – она закидывала их за спину, целуясь с Мэлом. Казалось, все мальчики сразу же оказываются у ее ног, а сама Оливия привлекла Уэзли только после его тщетных попыток завоевать Салли…

– Подруга, – обратилась к ней Тамзин, обнимая ее за плечи, – не разрешай мне сегодня слишком много пить. У меня намечается секс.

– Секс?

Тамзин приложила палец к губам, показав, что это секрет, но сама держалась на ногах не слишком крепко. В итоге она приземлилась на барный стул.

С кем планировала встретиться Тамзин? Оливия изо всех сил пытается вспомнить подробности. Она знала об этом раньше? Она не разрешала себе возвращаться к деталям того вечера, это было слишком болезненно, да и после многочисленных операций и больших доз морфина все как-то утратило четкость. Сейчас ей только кажется или такой разговор с Тамзин был? С памятью проблемы. Тем более все происходило так давно, двадцать лет назад… Сложно отделить настоящее от придуманного. Все эти воспоминания напоминают просмотр старого фильма на кассетном видеомагнитофоне; причем его уже посмотрели столько раз, что местами изображение совсем стерлось.

…Легкое движение напротив дома возвращает Оливию в действительность. Она пошире открывает шторы, сердце стучит быстрее. Уэзли? Нет, походка не его. Этот человек высокий и жилистый. Он перелезает через заборчик, оказывается на улице, фонарь подсвечивает его лицо. Оливия с удивлением узнает Дейла. Что он делает у Камней посреди ночи? Подсознательно она дотрагивается до ноги, где красуется синяк. Дейл ее нашел, но не он ли ее туда отнес? Вколол наркотик? Нет, чушь какая-то… Зачем ему это нужно? Хотел наказать ее за то, что рассказала Дженне про Тамзин? Оливия прогоняет эту мысль. Не может быть, Дейл никогда бы так не поступил. У него наверняка были какие-то свои причины не рассказывать Дженне про свою связь с Тамзин. Хотя… Мысли опять крутятся в голове. «Намечается секс». Так тогда сказала Тамзин. С кем она собиралась встретиться? Мог ли это быть Дейл? Он врал, что его тогда не было в Стаффербери? Кто стал бы проверять? Его же не подозревали.

Звук ключа в замке заставляет Оливию спрыгнуть с дивана. Уэзли вернулся. Он ходил встречаться с Дейлом? Лечь в постель и притвориться спящей? Нет. Она открыто с ним поговорит. Оливия стоит посередине темной комнаты. Он не замечает ее. В руках у него предмет, похожий на обувную коробку, он кладет ее на кухонный стол. Уэзли все делает очень тихо, это похоже на выступление мима.

Оливия ждет. Тем временем Уэзли аккуратно кладет на коробку ключи, снимает кроссовки и вынимает что-то из внутреннего кармана пальто. Это телефон. Все-таки их у него два… Сердце сжимается. Ей не верится, что он до сих пор ее не заметил. Уэзли открывает шкафчик над холодильником, до которого, как он знает, ей трудно дотянуться, и засовывает в него коробку и телефон. Пока он стоит к ней спиной, Оливия принимает решение. Она вернется в кровать и сделает вид, что спит. Если она сейчас пристанет к нему с расспросами, он просто соврет. Или разозлится. Или скажет, что она сумасшедшая. А так Уэзли ничего не узнает. И завтра можно будет туда заглянуть.

Оливия вертится в кровати, делая вид, будто потягивается во сне, плотно зажмурив глаза, и чувствует, что он рядом.

– Лив? – тихо говорит Уэзли, проводя рукой по ее волосам. Кровать прогибается под его весом. – Не спишь?

Она что-то ворчит, не открывая глаз. Пусть он считает, что она ничего не знает. Она поговорит с ним, когда узнает больше о его делах. Оливия чувствует, как он ложится рядом, к ней спиной; слышит, как он начинает храпеть. Она подождет утром его ухода на работу, и после этого попробует узнать, что он замышляет.

Ее мобильник ярко вспыхивает, освещая часть комнаты. Оливия волнуется, не заметил ли это Уэзли, но он даже не шевельнулся. Она берет телефон. Кто может писать в такое время?

Сообщение от матери. Всего одна строчка, которая заставляет ее похолодеть. Она не рассчитывала когда-либо увидеть это.

Нам надо поговорить о твоем отце.

Я так и не смогла заснуть после того, как увидела в камине записку. В моем доме побывали только двое – Дейл и Оливия. Вероятно, это сделал кто-то из них. Вспоминаю о том, как Дейл мне помог: предложил отвезти Оливию домой, привез рыбу с картошкой на ужин… Но, возможно, у него был какой-то свой мотив? Мог ли он взять записку, пока накрывал на стол? Или ее уже там не было? Нашла ли ее Оливия, пока я выходила в туалет?

Внезапно слышится звук подъезжающей машины. Выскакиваю из постели, накидываю на себя халат и раздвигаю шторы. За окном темно, даже маленькие лампочки на ветках не горят. Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться. Наверное, мне это приснилось. Ничего не происходит. Я уже собираюсь снова лечь, когда слышу собачий лай и вижу движение. Очень сложно разглядеть детали, в темноте плохо видно. Но, кажется, я вижу человека с собакой. Большой собакой, типа немецкой овчарки. Сердце начинает стучать быстрее. Они идут к домику напротив, и это не мое воображение: в маленьком окошке мерцает свет. Я убеждена, что это тот самый человек с овчаркой, но сейчас трудно сказать наверняка. Я не уверена, что он один. Может, кто-то внутри ждет его возвращения? Смотрю на часы. Первый час. Хочу сфотографировать его, но за окном слишком темно. Прокручиваю список контактов в поисках номера Дейла. Немного колеблюсь. Можно ли ему доверять? Я должна доверять ему. Он детектив, хороший парень. И у меня нет выбора.

Дейл берет трубку сразу же.

– Ну, как вы там? – Голос у него мягкий.

– Человек, о котором я вам говорила, с немецкой овчаркой, он вернулся! – выпаливаю я. – Вижу его. Он идет к домику напротив.

– Понял, сейчас буду.

Дейл заканчивает разговор, а я продолжаю свое наблюдение из окна. Мужчина смотрит в мою сторону. На нем пальто с капюшоном, но я и без него не смогла бы рассмотреть лицо. Слишком далеко. Закрываю шторы и чувствую, что промерзла до костей. Может быть, именно этот человек убил Ральфа, напал на меня и оставил дохлых птиц на моем крыльце?

В ожидании Дейла я хожу из угла в угол. Спать уже совсем не хочется, адреналина в крови хватает. Возвращаюсь в спальню, натягиваю джинсы и свитер прямо на пижаму. Сбегаю вниз и выглядываю в окно, опасаясь, что за это время что-то произошло. Но свет в доме напротив пропал, и никакой активности не заметно. Все вокруг неприятно черно. Здешняя темнота какая-то плотная и вязкая, не такая, как в Манчестере.

Темноту прорезает свет фар, подсвечивая мелкий дождь. Мне видно, как машина прыгает на ухабах. Слава богу, это Дейл. Он тормозит рядом с моей «Ауди» и выходит, держа в руках мощный фонарь, ярко освещающий дорогу. Я бегу к двери, распахиваю ее.

– Вы сказали, в том доме? – Дейл направляет луч света на «Фоксглоув». Он не здоровается.

– Да. Сейчас, я только возьму пальто.

– Нет, оставайтесь здесь. Там может быть опасно.

Я не обращаю внимания на предостережение и надеваю резиновые сапоги. Дейл направляется к дому, в свете его фонаря все делается коричневатым. Запираю дверь, накидываю пальто и бегу следом. Ноги скользят по мокрой грязи.

– Я же сказал вам остаться, – ворчит Дейл, когда я догоняю его. – Какого хрена, Дженна? Это не игрушки. Вы когда-нибудь делаете то, что вам говорят?

Я молчу. Иду за ним, засунув руки в карманы. Нащупываю газовый баллончик и успокаиваюсь. За шторами виден слабый свет. Мое сердце начинает биться быстрее, я крепче сжимаю баллончик. Дверь «Фоксглоува» распахивается, на пороге появляется человек с темными, чуть тронутыми сединой волосами. Ему за шестьдесят, у него обветренное лицо и очень темные глаза, в которых сверкает раздражение. Не то, что я ожидала увидеть.

– Извините за беспокойство в такое позднее время. Я сержант Дейл Крауфорд, – Дейл показывает свой жетон.

– Сейчас полпервого ночи… – Мужчина потирает подбородок. – Что-то случилось?

– Поступило сообщение о незаконном проникновении.

Человек хмурится. Из дома доносится женский голос, а потом в дверях появляется и женщина. Она в бархатном спортивном костюме, ее брюки заправлены в угги, а светлые волосы собраны в высокий пучок.

– Что происходит? – У нее континентальный акцент, но определить, откуда она, не получается.

– Офицер полагает, что мы незаконно заняли этот дом, – говорит мужчина, повернувшись к ней. – Принеси распечатку, будь добра.

Женщина исчезает.

– Могу я узнать, как вас зовут? – Дейл опускает фонарь.

Из-за спины мужчины выглядывает палевый лабрадор. Лабрадор, а не немецкая овчарка… Я испытываю облегчение и неловкость.

– Самуэль и Жозефин Молина. – Мужчина складывает руки на груди. Он высокий и по-своему привлекательный, хоть и пожилой. – Мы только что въехали. У нас бронь до воскресенья.

Жозефин возвращается и протягивает Дейлу бумагу.

– Мы сегодня весь день работали, поэтому приехали так поздно, – объясняет она, смотря на Дейла. И только потом как будто замечает меня. – Мы не хотели никого побеспокоить.

Чувствую, как краснею, но надеюсь, что в темноте этого никто не видит.

– Все в порядке, – говорю я. – Просто небольшое недоразумение.

– Ну ладно… – У нее все еще озадаченное лицо, она переводит взгляд на Дейла. Тот возвращает ей бумаги.

– Все хорошо, простите за беспокойство. Но я чувствую себя обязанным предупредить вас, что в этом лесу во вторник произошло убийство.

Женщина смотрит на него с ужасом.

– Что?.. Нам ничего не сказали! Как это случилось?

– Идет следствие. Пожалуйста, если заметите, что кто-то ведет себя подозрительно, сообщите мне или моим коллегам. – Он дает ей свою визитку с телефоном.

– Кто был убит? – спрашивает женщина, бросив обеспокоенный взгляд на мужа.

– Ральф Миддлтон. Вы знали его?

Видно, какое они испытывают облегчение.

– Нет, нам о нем ничего не известно, – говорит Самуэль и ободряюще обнимает жену.

Они опасались услышать какое-то другое имя?

– Если вам что-то понадобится, я живу в «Блюбелл», – показываю в направлении своего жилья. – Меня зовут Дженна.

Они небрежно кивают и закрывают дверь.

– Это странно, – говорю я. Мы идем обратно, Дейл подсвечивает дорожку своим огромным фонарем. – Джей сегодня днем ничего не сказал о том, что кто-то забронировал дом.

– Мне показалось, что они говорили правду.

– Зачем Джей поселил их здесь? Он же знает, что я подозревала, что в этом доме кто-то прятался.

– Не представляю… Может быть, только этот был свободен?

– Все стоят пустые.

– Дженна, – голос Дейла кажется сердитым, – перестаньте видеть то, чего нет. Джей не должен отчитываться перед вами каждый раз, когда кто-то бронирует дом.

Я чувствую обиду.

– Я не это имела в виду.

Когда мы добираемся до моей входной двери, я не знаю, как лучше поступить: пригласить Дейла зайти или нет. Вид у него замерзший, мне становится жалко его.

– Спасибо, что приехали. Мне неудобно, что вышла ошибка.

Он в ответ улыбается.

– Это хорошая ошибка. Я рад, что ничего не случилось.

– Думаю, я так и не узнаю, кто здесь прятался и почему.

– В жизни все не так, как в книжках, Дженна. Мы не все узнаем, не все можем объяснить и аккуратно сложить, перевязав ленточкой. Все гораздо сложнее и запутаннее… – Дейл вздыхает. – Рад был помочь. – В его голосе тоже слышно какое-то колебание. Что-то происходит между нами. Что-то, к чему сложно подобрать слова. – Идите и отдохните как следует. Уже поздно.

Я неохотно закрываю за ним дверь. Думаю про Ральфа, убитого в своем вагончике, о том, что за мной следили в лесу, о таинственном незнакомце с немецкой овчаркой…

Лучше в этом городе никому не доверять.

С каждым днем Стейс чувствовала, как отдаляется от нее Джон-Пол. На все попытки поговорить он давал односложные ответы, как недовольный подросток. Бо́льшую часть времени она читала, лежа на солнце рядом с Мэгги. Иногда к ним присоединялся Деррек, но это происходило ради общения с ней, а не с Мэгги. Стейс рассказывала ему про свое детство, как вынуждена была рано начать помогать родителям с их бизнесом и поэтому не стала учиться дальше. Об этом она очень жалела. Но всегда любила читать и буквально заглатывала книги, которые попадали к ней в руки. Он делился своим прошлым – как бросил в старших классах школу и отправился путешествовать. И чем больше Стейс болтала с Дерреком, тем более отчужденным становился Джон-Пол.

– Не понимаю, что с ним происходит, – поделилась Стейс с Мэгги после недельного отдыха в Таиланде.

– Это из-за Будд?

Стейс пыталась убедить своих друзей вывезти эти головы из страны, но они не соглашались. Ее это злило. Что может случиться? Остальным просто не нужны были деньги. Не так остро, как им с Джон-Полом. Тревор, Мартин и Грифф – все работали, кто в области бухгалтерского дела, кто инженерного. Мэгги преуспела как косметолог, Ханна – как счетовод, а Леони трудилась в доме для престарелых.

– Ничего не случится. Деррек сказал, что нужны все восемь.

– Прости, – Мэгги покраснела, – просто это какая-то неловкая ситуация…

– Не страшно. Деньги, конечно, были бы немаленькие, но я понимаю.

– Я удивляюсь, что ты так рвешься это сделать. Ты всегда была очень осторожной…

Что Стейс могла на это сказать? Что им нужны деньги? Что она устала быть правильной? Что ей хотелось порадовать Деррека и заставить его относиться к ней не как к провинциальной девчонке?

Мэгги, казалось, сомневалась, стоит ли говорить. Но потом произнесла:

– Я не доверяю Дерреку.

– Что ты хочешь сказать?

– Точно не знаю. Думаю… думаю, что все гораздо сложнее, чем он хочет нам представить. Где он взял такие огромные деньги на все это? – Она показала на дом. – На твоем месте я бы держалась от него подальше. Джон-Пол прав.

Стейс нахмурилась и поправила соломенную шляпу.

– Он что-нибудь говорил?

Мэгги подняла ноги кверху и стала обмахивать лицо рукой. По ее ноге бежала струйка пота.

– Нет, просто чувствую это. Ты ему нравишься.

– Что? Кому? – Сердце Стейс замерло.

– Ты знаешь, кому. Просто будь осторожна, вот и все.

Внутри себя Стейс пришла в восторг. Значит, ей не кажется? Что-то происходит между ней и Дерреком. Химия. Желание. Джон-Пол тоже это видит? Поэтому он так себя ведет?

– Не знаю, о чем ты, – соврала она, доставая из сумки книжку «Великий Гэтсби» и пряча за ней довольную улыбку.

…У них с Дерреком появилась привычка встречаться по ночам, когда все спят. Болтать обо всем на свете – о детстве, мечтах, желаниях… Ей казалось, что она знает о нем больше, чем о Джон-Поле, и уже с грустью думала, как будет скучать, когда через четыре дня вернется в Англию. Это были лучшие моменты ее отдыха: они сидели рядом в темноте, что-то пили, вдыхали аромат экзотических цветов, названий которых она не знала, смотрели на тлеющие угольки барбекю и слушали стрекотание сверчков. Они досиживали до рассвета, когда восходящее солнце окрашивало небо розовым и желтым.

– Мне всегда казалось, что я счастлива, – сказала ему Стейс после разговора с Мэгги. Они, как обычно, лежали на соседних лежаках, которые теперь стояли гораздо ближе, чем в первый вечер. Настолько близко, что она чувствовала жар его тела. – Мне казалось, что я самая обычная, что ничего особенного мне не надо. Но сейчас как будто все изменилось. – «Включая мое отношение к Джон-Полу», – хотелось добавить ей, но Стейс не сказала это вслух. Честный взгляд на их отношения подсказывал, что они ухудшились уже давно. Что все началось еще до того, как он потерял работу. Ее привлекла романтика – красивый незнакомец. А он на самом деле был жалок. Ей понадобилось приехать сюда, чтобы убедиться в этом. – Я о нем ничего толком и не знаю. Он отказывается рассказать мне, что случилось на Гоа.

Деррек тихо вздохнул.

– Не хочу переходить грань, ведь Джей-Пи мой товарищ. Но с другой стороны… – Они лежали лицом друг к другу, совсем близко. Господи, он такой красивый! – Я понял, что чувствую… – Деррек прикоснулся к ее льняной рубашке, опустил глаза. – Ну, ты понимаешь…

Сердце Стейс разрывалось от эмоций. Знала ли она это, когда впервые увидела его, стоящего, как Гэтсби, на пороге собственной виллы? Что они сразу понравились друг другу? Вероятно, да.

Деррек слегка дотронулся до ее пальцев, и ее сразу охватило желание. Он говорил низким и хрипловатым голосом:

– Тебе надо знать, что Джей-Пи человек разносторонний. В Испании у него были проблемы с полицией. Он делал глупости. Кражи со взломом, угон машин… А когда мы отправились путешествовать, связался с какими-то сомнительными типами.

Почему Джон-Пол никогда не рассказывал об этом? Ей казалось, что он нежный, невинный… Как же наивна она была!

– Я взял его, так сказать, под крыло. Он немного… сбился с пути, я думаю. У него были жуткие отношения с отцом, видимо, довольно жестоким. – Все это Стейс слышала впервые. – Мы какое-то время вместе путешествовали, а потом… потом случилось Гоа. Я был его алиби, но это испугало его. И он убежал в Британию.

Холод заполнил Стейс целиком, ведь она была близка к тому, чтобы узнать правду о том, что там случилось. Она прижала коленки к груди. Деррек по-прежнему держал ее за руку. Теперь он говорил шепотом. Ей пришлось наклониться еще ближе, чтобы расслышать.

– Он был на пляжной вечеринке с группой туристов. Молодые ребята, лет двадцати или чуть старше. Джей-Пи сказал, что дал одному из них что-то типа таблетки. Я даже не знаю, какой именно.

– Ты имеешь в виду… наркотик? – шепнула Стейс.

Деррек утвердительно кивнул и сжал ее руку покрепче, чтобы успокоить.

– То есть он тебе этого никогда не рассказывал?

– Нет. Впервые я услышала об этом, когда вы говорили о Гоа в день нашего приезда сюда. Я спрашивала Джон-Пола, что это значит, но он не захотел со мной ничего обсуждать.

– Ему надо было все рассказать. Мне очень не нравится, что он врет тебе.

– А что было потом?

– У парня случился передоз. Ему было всего восемнадцать. История темная, я всех деталей не знаю… Короче, Джей-Пи пришел в хостел, где я жил. Он был в панике, плакал. Взял с меня слово, что, если будут про него спрашивать, я скажу, что он все время был со мной. И… – Деррек опустил голову, – к своему стыду, я так и сделал. Он сказал, будто не знал, что наркотики были поганые. Это все та компания, с которой он общался. Влияли на него не лучшим образом. Потом он оставил мне записку, что уехал. А спустя какое-то время написал, что осел в Англии, встретил милую местную девушку и…

Стейс вырвала у него свою руку. Она не знала, что и подумать. Джон-Пол оказался совсем не таким, каким она его считала. Но разве у нее не было подозрений? Он рассказал о себе то, что должно было ей понравиться. Романтическая линия в кино. Экзотический герой врывается в скучную жизнь женщины и временно делает ее захватывающей, пока реальность не побеждает и не превращает все фантазии в пыль…

Стейс застонала.

– Я чувствую себя так глупо… Джон-Пол всегда весьма уклончиво рассказывал о своих поездках. Мне казалось, что он хочет вернуть это время. Я не предполагала, что он прячется, что он сбежал. Думаешь, поэтому он сейчас такой несчастный? Потому что все напоминает ему прошлое?

– Никто никогда его не искал. Он немного спятил на этом. Пожаловался, что у него совсем нет денег и что он потерял работу. Я заплатил за ваши билеты.

– Джон-Пол сказал, что у него были отложены деньги. – Она почувствовала, как краснеет от неловкости.

– Это ерунда, Стейс. – Голос Деррека был мягок. – Он пожалел, что удрал из Индии. Поэтому я и позвал вас сюда – подумал, что это дело с Буддами может помочь вам обоим. Но… – он погладил ее по щеке, – я так рад, что встретил тебя! Прости, что не вовремя говорю это… но я надеюсь, – он посмотрел ей в глаза, – что ты чувствуешь то же самое.

Стейс не могла дышать от сильнейшего желания, охватившего ее.

Она поняла, что произойдет прямо сейчас, и не хотела этому мешать.

Деррек повел Стейс в свою комнату на верхнем этаже виллы. Слабый свет с балкона, отражавшийся в приоткрытой двери, едва освещал ее. Не говоря ни слова, смотря в глаза, они нетерпеливо стянули друг с друга одежду. Стейс понимала, что зашла слишком далеко и ее будущее уже не будет таким, как рисовалось раньше. Путь назад был отрезан.

Голосовые заметки: Четверг, 29 ноября 2018

Лошади все еще в поле. Их до сих пор не привели, хотя в 11 утра начнется урок верховой езды. Оливия недовольна собой. Она чувствует себя виноватой – мать не молодеет, ей трудно все успевать, и обязанность дочери – помогать ей.

Но она подавляет беспокойство. Ее мучает предстоящий разговор об отце.

Оливия проверяет, есть ли кто-нибудь под навесом, никого не застает и идет к сараю на другом конце двора. Там тоже никого. Она начинает волноваться. Мамин «Ленд Ровер» стоит на въезде; наверное, она в доме. Когда Оливия входит в ворота, звонит мобильник. Она достает его, уверенная, что это мама, но видит на экране имя Уэзли. Странно, он никогда не звонит с работы…

– Алло, Уэз. Ты в порядке?

– Да не сказал бы. – Его голос заглушают звуки проезжающих автомобилей. Оливия понимает, что Уэзли идет по оживленной улице.

– Почему ты не на работе?

– Мне пришлось тащиться до этого хренова Девайзиса!

– Что? Почему?

– Мне позвонили из полиции, когда я уже почти ушел на работу.

– Полиции? Почему? – Оливия чувствует, как учащается пульс.

– Очевидно, хотят о чем-то спросить.

– Но тебя не арестовали?

– Конечно, нет, блин. Что ты несешь, Лив? Они просили меня зайти, что я и делаю. Веду себя как хороший мальчик. – В голосе у него сильное раздражение, но Оливия слышит еще и тревогу.

– О чем они хотят поговорить?

– Расскажу потом.

О том, что произошло сегодня ночью? О коробке, которую он нес? О втором телефоне? Уэзли подозревают в каких-то темных делах?

– Надеюсь, все утрясется…

– Конечно, – говорит он, но его голос звучит неуверенно. – Позвоню попозже.

Он резко обрывает разговор, но Оливии некогда волноваться. У нее есть более неотложные проблемы для размышлений.

Мать сидит в кухне за деревянным столиком с чашкой кофе. На ней жакет и сапоги для верховой езды. На щеке прилипшая грязь; волосы, обычно забранные в аккуратный седой пучок, в полном беспорядке.

Оливия знает, что мать любит свою работу и что ей нравится находиться на свежем воздухе, на природе. Но работа эта физически тяжелая. Оливия постоянно пытается ее убедить, что им нужен помощник для работ во дворе, но мать возражает, что они не могут себе его позволить. Она ссылается на бухгалтерские книги, к которым Оливии не разрешается прикасаться.

– Мам, – Оливия отодвигает стул и садится напротив, – я получила твое сообщение. Все в порядке?

Мать смотрит на нее уставшими глазами.

– Мне надо поговорить с тобой. Хочешь съесть что-нибудь?

Оливия не в состоянии есть. Ей хочется поскорее с этим покончить. Быстро оторвать этот чертов пластырь, раз и навсегда.

– Рассказывай, – говорит она тихо.

– Я сделаю тебе кофе, – упорствует мать, вставая. Она должна как-то погасить свою нервозность и хватается за чайник. Волнуется и не знает, как начать разговор. Почему?

Оливия наблюдает, как мама открывает старый шкафчик, достает кружку. Все давно требует ремонта и замены более современным, но ее мать никогда не придавала значения таким вещам. «Непритязательная», «умелая», «крепко стоящая на земле» – обычно так отзывались о ней окружающие. Оливия смотрит на ее прямую гордую спину, хвостик волос, прыгающий из стороны в сторону, стеганую жилетку и чувствует комок в горле. Ей хочется запомнить этот момент, потому что после разговора, она понимает это, все будет по-другому.

Говорят, незнание – счастье. Так и есть.

Мать протягивает ей кофе и садится за стол. Перед ней стоит ее чашка, с уже остывшим кофе, как будто она уже очень давно сидит здесь и ждет Оливию.

– Давай, рассказывай. – Оливия старается держать себя в руках. Сейчас она услышит, что ее отец – чудовище, насильник, психопат…

– Думаю, что твой отец, возможно, сейчас в городе. – Оливия так поражена, что опрокидывает кружку. – Его видели.

– Что? Кто его видел?

– Это неважно. Прости, я никогда тебе про него не рассказывала. Я правда любила твоего отца. Когда-то я думала, что очень люблю его. Но… кое-что случилось, и… мы расстались. Потом я обнаружила, что беременна тобой. – По ее лицу пробегает тень. Оливия понимает, что мама вспоминает ту старую боль.

– Почему ты решила рассказать об этом сейчас?

– Потому что я думаю, что он хочет познакомиться с тобой. Мне сказали, что он тут, в Стаффербери, а зачем еще ему сюда ехать? Только чтобы увидеть тебя. – Оливия никогда не видела маму в таком отчаянии.

– Зачем ему меня видеть, если он столько лет даже не вспоминал обо мне? Если он оставил тебя в положении? – Голова раскалывается. Все это слишком…

– Ну, это было так давно… – Мать убирает с глаз челку, и Оливия видит, что рука ее дрожит.

Она ерзает на стуле.

– Где он был?

– В этом все и дело… Поэтому я тебе и не рассказывала. Он сидел в тюрьме. Довольно долго.

– За что?

– За убийство.

Когда я останавливаюсь около своего домика, моя голова все еще занята разговором с мадам Тоуви. Выхожу из машины немного рассеянная и вздрагиваю, увидев около своей входной двери фигуру. Сердце уходит в пятки, но сразу же успокаивается. Это Самуэль. Из «Фоксглоува».

Он дует на руки и притоптывает ногами. На земле в некоторых местах лед.

– Не хотел вас пугать, простите. Думал извиниться, если мы с Жозе вчера вечером показались вам невежливыми и раздраженными. Мы приехали поздно, очень устали… – Он широко улыбается.

– Да нет, что вы! Это я виновата. – Объясняю свою ошибку, и лицо его мрачнеет.

– То есть, – говорит он, когда я заканчиваю, – вы вчера пришли к нам, потому что до этого видели человека, жившего в доме незаконно, и думали, что это он вернулся?

Я киваю. Крепко сжимаю ремешок от сумки.

– Как он выглядел?

– Хм… – Вспоминаю свой первый вечер. – На нем был длинный плащ с капюшоном, такой, знаете, как носят рыбаки. У меня не было возможности увидеть его лицо. Высокий. Думаю, мужчина, но вполне могла быть и высокая женщина.

– Можно вас попросить взглянуть на это? – Самуэль протягивает мне фотографию. На снимке он сам, только гораздо моложе, с другим мужчиной. У них обоих темные волосы и карие глаза; правда, второй парень выглядит более худым. Самуэль обнимает его за плечо, он снят сбоку.

– Мог это быть он? Сейчас ему, конечно, больше лет, за шестьдесят…

– Не знаю. То есть я хочу сказать, вполне возможно. Кто это?

– Это мой брат – вернее, сводный брат. У нас общий отец. Мы потеряли друг друга. Я услышал, что он в Стаффербери; поэтому мы сюда и приехали, чтобы увидеться с ним. Сами мы живем в Камбрии. Несколько дней назад в местном отеле был забронирован номер на его имя, я там побывал, но мне сказали, что он не появлялся.

Пытаюсь представить пожилого человека в длинном плаще. Возвращаю фотографию.

– А брат ваш высокий?

– Примерно метр восемьдесят пять.

– Не исключено, что это был он. Но зачем ему приходить сюда? – Может, у него не было денег, и он решил, что домики пустые и можно бесплатно тут пожить? Уж не он ли напал на меня в ночь гибели Ральфа?

– Ну, если он тут и был, то, наверное, просто проходил мимо. Мне показалось на минуту, что я могу попасть в прошлое, но не получается… – Самуэль смотрит на свои ботинки и выглядит слегка смущенным. – Наверное, он не хочет, чтобы его нашли. Я был не лучшим братом.

Он достает из заднего кармана брюк бумажник.

– Еще у меня есть вот это. Снимали в тот же день; мы виделись тогда в последний раз. Прошло уже двадцать лет. Не лучшая его фотография, правда…

Он протягивает ее мне. Она немного смята. На старой каменной ограде сидит мужчина, в его глазах грусть. Во рту сигарета. Мне он совсем незнаком. Уже собираюсь вернуть ее Самуэлю, когда что-то в лице этого человека привлекает мое внимание. Я вглядываюсь получше.

– Что это? – спрашиваю, показывая на темную полосу на его левой щеке. На первом снимке ее не было видно из-за ракурса.

– А, это… Шрам. Он получил его за пару лет до этого. Довольно серьезное было дело, мог остаться без глаза…

Шрам.

– А как зовут вашего брата? – Не понимаю сама, почему это важно, но чувствую, что так и есть.

– Джон-Пол. Его зовут Джон-Пол Молина.

Не успела я пробыть дома и десяти минут, как в дверь постучали. Я ожидала снова увидеть Самуэля, но это оказывается Дейл. Волосы взъерошены, карие глаза смотрят с теплотой. Он улыбается. Я чувствую, как внутри у меня что-то екает. «Дженна, даже не вздумай!» – говорю сама себе. Все дело во вчерашнем разговоре с Гевином. Задета моя гордость. Я поняла, что в наших отношениях поставлена точка. Слова мадам Тоуви все еще вертятся у меня в голове. «Все врут».

Стараюсь не улыбаться в ответ. Достаточно сухо спрашиваю:

– Все в порядке?

У него на лице смятение.

– Я хотел проверить, как вы после того, что произошло вчера ночью. Сначала дохлые птицы, потом эта путаница с мужчиной из дома напротив…

– У меня все нормально. Но утром я встретила Оливию. – Пересказываю то, что узнала от нее. – Вы обнаружили ее у Камней. Что она там делала? И почему вы вчера не рассказали мне, что нашли ее в таком состоянии?

Дейл ежится от холода, кончик носа у него красный.

– Я просто шел мимо. Я ничего не рассказал вчера, потому что волновался о вас и хотел докопаться до сути в этой истории с домом напротив. Помните, вы мне позвонили… Я как раз провожал Оливию к Уэзли.

– Оливия думает, что ей могли вколоть наркотик.

Его лицо становится жестким.

– Я этого очень боялся. Слушайте, можно я зайду? Холод собачий. – Видимо, Дейл замечает мои сомнения, потому что складывает руки в умоляющем жесте, как будто чувствует, что перешел границу, которую я и не думала создавать. – Ладно, мы можем посидеть где-нибудь еще.

Понимаю, что веду себя нелогично. То звоню и прошу срочно помочь, то отталкиваю… Смешно верить тому, что говорит мадам Тоуви. Она, конечно, чертова аферистка. Дейл так мне помогает… Я и раньше работала вместе с детективами, но никто из них не делился со мной информацией по делу настолько охотно.

– Нет, что вы, извините. Заходите, конечно. – Я отхожу в сторону, чтобы он мог пройти. От него пахнет холодом и лимонным шампунем. Я должна доверять ему. Если не ему, то кому еще?

Он идет за мной на кухню и садится на один из барных стульев, пока я делаю кофе. Достаю молоко, и Дейл добавляет его в свою кружку.

– Происходит много чего. – У него в руках маленький черный блокнотик. Я пододвигаюсь чуть ближе, под видом того, что мне тоже нужно молоко, но на самом деле хочу получше рассмотреть почерк, помня про адресованные мне записки. Не удерживаю равновесия и падаю ему на колени. Он с удивлением смотрит на меня:

– Что вы делаете?

– Простите, я случайно. Хотела взять молоко… – Щеки у меня горят, когда я сажусь на свой стул.

Дейл с хмурым видом передает мне молоко, и приходится сделать вид, что я добавляю его в кофе, хотя всегда пью черный.

– Знаю, я был не очень разговорчив, – в его голосе звучит сожаление. – Я работаю в тесном контакте с коллегами из управления по наркотикам. Они расследуют дела в округе и давно следят за событиями в Стаффербери.

Я забываю о том, что пыталась прочитать его записи.

– Что? В этом городке?

– Часто все и происходит в таких маленьких городках. Не всегда в больших. Здесь работает целая сеть, поставляющая кокаин. В теле Ральфа при вскрытии обнаружили немало наркотиков. Да и деньги, которые нашли в его вагончике, могут, по нашему мнению, означать, что он имел отношение к распространению.

– Вы хотите сказать, что он умер из-за наркотиков, а не потому, что его ударили по голове?

– Нет, убил его удар по голове. Я имею в виду, что Ральфа использовали как дилера. Он был легкой мишенью. Все детали нам пока неизвестны, но мы склонны считать, что его убил кто-то из членов банды.

Я вспоминаю, что Оливия рассказала мне утром. Про то, что Уэзли пришел домой с обувной коробкой и вторым телефоном. Пересказываю все это Дейлу.

– Думаете, он может быть связан с этим делом?

Сержант глубоко вздыхает.

– Им определенно интересно заняться.

Бедная Оливия… Она и так столько перенесла!

– И вот еще что…

Дейл снова смотрит в блокнотик. Я тоже туда заглядываю; в этот раз почерк видно лучше. Он не похож на тот, которым писали записки, что заставляет меня подозревать Оливию. Скорее всего, это она хотела уничтожить одну из них в огне. Хотя все равно это выглядит бессмыслицей. Если она написала мне записку, чтобы я прочитала, то зачем самой избавляться от нее? К тому же Оливия должна понимать, что я, скорее всего, сфотографировала их. Или просто знает, кто автор?

Возвращаюсь к тому, что говорит Дейл.

– …звонил человек из домика напротив. Его зовут Самуэль Молина. Он пытается разыскать своего брата.

– Почему он вам позвонил?

– Потому что вчера я дал ему свою визитку. Наверное, подумал, что я могу ему помочь.

Вспоминаю утренний разговор с Самуэлем и рассказываю про фото.

– У него шрам. Наверняка это тот человек, который следил за Оливией перед аварией.

– Да. После того как Самуэль мне его описал, я кое-что нарыл. – Дейл закрывает блокнот и достает из кармана телефон. На экране фотография какого-то договора об аренде. Он увеличивает изображение. – Это копия договора об аренде жилья за семьдесят девятый год, подписанная мисс Анастасией Ратерфорд и мистером Джон-Полом Молиной.

Я пытаюсь сообразить:

– Ратерфорд… Анастасия имеет какое-то отношение к Оливии?

– Это ее мать. Подозреваю – хотя точно мне неизвестно, просто на основании того, что Оливия родилась в августе восьмидесятого года, – что Джон-Пол ее отец. – Дейл несколько секунд молчит, давая мне время переварить информацию.

– Анастасия знает, что Самуэль здесь и разыскивает брата?

– Хм… Когда я его спросил про Анастасию Ратерфорд, ее имя ему ничего не сказало. Он не знал, что она когда-то была девушкой его брата. Если верить документу, Анастасия и Джон-Пол снимали квартиру над помещением, где была прачечная на Мейн-стрит. Там сейчас ювелирный магазин. В любом случае, в восьмидесятом Джон-Пол был осужден за контрабанду наркотиков.

– Что? – Голова у меня идет кругом. Начали с того, что этот человек со шрамом, возможно, был отцом Оливии, и пришли к тому, что его посадили за наркотики…

– Оливия знает? Наверное, это он преследовал ее. Почему не сказал, кто он? Почему исчез и заставил ее думать о нем все эти годы?

– Не думаю, что знает. Все пока еще слишком мутно.

– Что же с ним случилось после того, как его видели в Стаффербери в девяносто восьмом? Оливия говорила, что потом не встречала его.

Дейл убирает блокнот в карман пальто.

– Я проверял. Нет данных о том, что Джон-Пол Молина опять оказался за решеткой, и не похоже, что он выехал из страны. – Он отпивает кофе. Мой стоит нетронутый. – Мы как раз пытаемся все это выяснить. Почему он исчез так надолго и зачем вернулся сейчас?

– Надо снова поговорить с Оливией. Ее отец вернулся; известно, что он отсидел срок за наркотики. Оливия считает, что прошлой ночью ей вкололи наркотик. У Ральфа обнаружены в теле наркотики и спрятанные в вагончике деньги, потом Уэзли с этой коробкой и вторым телефоном… Это все связано? Или Оливия сочиняет насчет этого укола?

– Что-то здесь не складывается, – соглашается Дейл, смотря куда-то в пространство. – У меня есть версия… – Он пожимает плечами и смотрит на меня. – Мне кажется, Оливия знает больше, чем говорит.

Чувствую некоторое перевозбуждение, как будто выпила слишком много кофе. Ловлю себя на том, что притоптываю ногой.

«Все врут».

Оливия тоже меня обманывает?

– Она вполне могла отнести Ральфу наркотики, когда навещала его в день его гибели. Или деньги. Они из-за этого ссорились? Поэтому она плакала? Может, она входит в ту же группировку… – Я резко вскакиваю. – Навещу-ка ее. Посмотрим, что удастся выяснить.

Дейл качает головой.

– Нет, Дженна, идея не очень. Я сам собирался туда после того, как зайду к вам. Я вчера сказал ей, что забегу поговорить об аварии.

– Она может не сознаться вам, а мне скажет.

У Дейла озабоченный вид.

– Не знаю…

– Слушайте, Дейл, она ничего вам не скажет, замкнется в себе. Вы сами это знаете.

Он как будто готов со мной согласиться.

– Я могу разговорить человека, это моя работа. – Меня мучают сомнения. Я очень хочу доверять ему, но меня грызет что-то с тех пор, как Оливия сказала, что Дейл ее нашел около камней. – Скажите, а как вы оказались около камней вчера вечером? Почему не поехали домой, когда ушли от меня?

– Я хотел проверить одну зацепку. Мне приходится работать круглые сутки. – Дейл не смотрит мне в глаза. Он берет кружку и допивает кофе. Опять появляется чувство, что он чего-то не договаривает. – Ну что ж. Надо идти.

Мы идем в прихожую, и он смотрит, как я натягиваю сапоги.

– Дженна, – мягко говорит Дейл, когда я открываю входную дверь, и пристально смотрит мне в глаза. – Просто будь осторожна. Я не до конца понимаю роль Оливии в этом деле.

Я киваю, щеки вспыхивают.

– Обещаю, я буду осторожна.

Пока я запираю дверь, Дейл быстрым шагом идет к машине. Его пальто распахнулось от ветра. Когда сажусь в свою «Ауди», в зеркало заднего вида замечаю, что он разговаривает по телефону, сидя на водительском месте. У него сосредоточенный вид, и он бросает короткий взгляд в мою сторону. Заканчивает разговор и уезжает.

Оливия ошеломленно смотрит на мать, и только одна мысль сверлит ее мозг…

– Мой отец кого-то убил?

Мать замолкает и кивает, смотрит на деревянный стол.

– И ты никогда не говорила мне об этом? – Комната кружится перед глазами. Еще один секрет. Еще одна ложь. – Кого он убил?

– Разве это важно?

– Как? То есть почему? Я просто… – Оливия резко отодвигает в сторону стул. Ей трудно дышать. Нога болит. После всех вчерашних приключений она забыла выпить лекарство. – Мне надо выйти.

Она бросается к двери, хватает с вешалки пальто и выбегает на улицу, на холодный зимний воздух. Подъезжает машина, из нее выходит Мэл и приветственно машет рукой. Оливия изображает улыбку, чтобы скрыть свое истинное состояние. Трое человек забронировали занятие на одиннадцать часов, а лошади еще не готовы. Мэл рассердится.

– Мы сегодня немного опаздываем, – кричит Оливия, ветер уносит ее голос. – Я быстро!

Не дожидаясь реакции Мэл, она торопится к сараю, чтобы принести седла и уздечки для Рокси и Принца. Потом придет очередь Петал. Она не в состоянии думать ни о чем другом, только об отце. Он в городе. Он убийца. Сидел. Она седлает Принца, полутораметрового гнедого мерина. Немного успокаивается, привычными движениями надевая на него уздечку, закрепляя ее между его зубами. Слышит шаги и видит, что мать вышла из сарая и несет седло для Петал, пегого красавца. Ей хочется задать так много вопросов об отце… Его образ всегда был полной абстракцией – ни имени, ни характера. Просто привидение. Бессердечный ублюдок, бросивший ее мать беременной. Теперь же у него появилось имя – Джон-Пол. И он оказался добрым, нежным, но неблагополучным. Скрытным. Видимо, это семейная черта.

И он кого-то убил.

Оливия переходит к Рокси. Пока она возится, подходит Мэл.

– Давай, Лори ждет, – говорит она и забирает поводья, другой рукой ведя Принца. Оливия смотрит ей вслед, потом прячется в стойле, пока клиенты и Мэл не скрываются на манеже.

– Дорогая… – Она поднимает глаза и видит, что мать заглядывает в помещение. – Нам надо поговорить.

– Не могу сейчас, у нас тут дел полно, – резко отвечает Оливия, стараясь подавить чувство вины за тон, которым она говорит с матерью.

– Прости, что загрузила тебя всем этим… Пожалуйста, не рассказывай пока никому. Даже Уэзли.

Оливия бормочет что-то в знак согласия и поворачивается к ней спиной под предлогом уборки в стойле Рокси. Она ждет, пока шаги матери не затихают, и выходит из конюшни.

Ветер доносит громкий красивый голос Мэл, дающей команды ученикам. Оливия идет в контору и успевает заметить, как отъезжает старенький «Ленд Ровер» матери. Она садится за стол и молча, с грустью, рассматривает журнал записей клиентов. Что она должна чувствовать? Ну уж во всяком случае не радость. Как можно радоваться, если только что узнала, что твой отец – преступник? Конечно, в этом есть определенная интрига. Хотя ей безразлично, что отец, находящийся где-то неподалеку, хочет познакомиться. Это просто дополнительная проблема.

…Звук колес, шуршащих по гравию, вызывает у Оливии беспокойство. Это он? Ее подташнивает. Она не понимает, готова ли к этой встрече. Но на пороге появляется Дженна, румяная, с растрепанными рыжими волосами.

Оливия рада ее видеть, улыбка сама появляется у нее на лице. Первая искренняя улыбка с тех пор, как она узнала правду об отце.

– Есть время для кофе? – Дженна заходит в контору с уверенным видом, невольно вызывающим зависть.

Эта женщина отвлекла ее от тяжелых мыслей, что очень приятно, Оливия пытается скрыть свою радость по этому поводу. Мэл еще не меньше сорока пяти минут будет занята с учениками.

– Конечно. – Она берет две безобразных кружки «Нескафе» и наливает в них растворимый кофе.

Они усаживаются друг напротив друга. В комнате есть обогреватель, в углу, но от него почти никакого толку.

– Как вы себя чувствуете?

– Чуть больше похожей на человека, спасибо. – Это неправда. Оливия в любую минуту готова расплакаться, вспомнив про отца.

– Мне надо кое-что вам рассказать. – Дженна явно чувствует неловкость. – Я… господи, не знаю, как сказать…

– Что? – Сердце сжимается. Она напряженно слушает рассказ про Самуэля Молину и Джон-Пола.

– У этого Джон-Пола на лице шрам, Оливия. Я думаю, именно его вы видели перед аварией. Мне кажется, что, возможно, Джон-Пол ваш отец.

Ужас охватывает Оливию, ей сразу становится и жарко, и холодно.

Человек со шрамом – Джон-Пол Молина? Ее отец?

Оливия помнит, что обещала матери никому ничего не говорить, но рассказывает Дженне все, что узнала сегодня.

– Ничего себе!

– Интересно, знает ли мама, что его разыскивает брат?

– Не исключено, – задумчиво произносит Дженна. – Мне кажется странным, что он приехал вчера вечером, а сегодня она рассказала вам про отца.

– Но как она узнала, что он вернулся? – Оливия вздыхает. Столько вопросов! Не стоило убегать, надо было выслушать до конца. – А зачем он тогда, перед аварией, следил за мной? Почему просто не подошел и не сказал, кто он такой? – Она с раздражением закрывает журнал регистрации. – Как это все меня достало!

Дженна опускает глаза.

– Простите.

– Да вы ни при чем. Спасибо, что рассказали. – Слезы опять наворачиваются на глаза. – Боюсь, что отец как-то связан с аварией. Если он тот самый человек со шрамом на белом фургоне… – Она сказала слишком много. Оливия пытается вспомнить подробности ее сегодняшнего разговора с матерью. – Мама сказала, что он сидел. Но не знаю, когда точно.

– В восьмидесятом, – говорит тихо Дженна. – Дейл сказал мне об этом. За наркотики класса А. Если не ошибаюсь, он отсидел восемнадцать лет.

Оливия в замешательстве пододвигается поближе.

– Нет. Мама сказала мне совсем другое. По ее словам, он сидел за убийство.

– Убийство? – В голосе Дженны слышится тревога. – Кого он убил?

Прежде чем Оливия успевает что-то ответить, она замечает в дверях мать. Ее руки сложены на груди, а на лице застыло странное выражение.

– Отчего бы вам это не узнать? – говорит она, и Оливии даже становится смешно при виде выражения лица Дженны, когда та поворачивается к двери. – Он убил Деррека. Человека, которого я любила.

Они заснули обнаженными, нежно обнимая друг друга. Легкая простыня прикрывала ноги. Стейс едва успела открыть глаза, потянуться и сообразить, где находится, когда на нижнем этаже раздался крик. Душа у нее ушла в пятки, когда она поняла, что это, вероятно, кричит Джон-Пол. Ей не хотелось, чтобы он вот так обо всем узнал. Рука Деррека крепко ее обнимала. Стейс приподнялась и посмотрела в его глаза цвета аквамарина.

– Я ни о чем не жалею, – прошептала она. – Мне все равно, что будет потом.

Он не отвел взгляд.

– Я тоже. Я никогда раньше ни к кому не испытывал такого. Это лучшая ночь в моей жизни.

Стейс нежно его поцеловала. Как могло случиться, что она влюбилась в человека, которого знает всего неделю?

В этот момент в комнату ворвался Джон-Пол. Он был полностью одет, его волосы стояли дыбом, а одна сторона лица была смята, как будто он только что проснулся. За ним вошли Грифф и Тревор.

– Я же, блин, знал это! – вопил Джон-Пол. – Я знал, что между вами что-то происходит! Ты, – он показал на Стейс, натянувшую простыню до подбородка, – думаешь, я не знал, что ты тайком убегаешь каждую ночь? А ты, – он повернулся к Дерреку, – ты считался моим другом…

Джон-Пол издал какой-то звук, похожий на крик раненого животного. У Стейс сжалось сердце. Она подумала, что нет никого в мире хуже нее. Она самая-самая плохая. Она никогда не хотела так его обидеть. Деррек пододвинулся к ней поближе.

Джон-Пол закрыл лицо руками, как будто пытался физически отгородить себя от происходящего, и застонал. Грифф и Тревор неловко жались в дверях. И тут раздалось шлепанье босых ног по мраморному полу. В комнату вбежали все остальные. Мэгги мягко отвела Джон-Пола в сторону.

– Пойдем, – тихо сказала она, – они этого не стоят. Давай оставим их… – Она с таким отвращением посмотрела на Стейс, что у той снова защемило сердце. Ребята медленно вышли, окружая Джон-Пола. Как живой щит, который должен был его оградить. Тревор перед тем, как хлопнуть дверью, оглянулся. Молчаливое осуждение осталось в комнате даже после их ухода.

У Стейс пересохло во рту.

– Господи! – Она натягивала на себя вчерашнюю одежду. – Надо было мне ему рассказать. Ужасно, что он так узнал обо всем…

У Деррека было мрачное лицо.

– Да, нехорошо получилось. Джей-Пи мой товарищ… был моим товарищем… Но послушай, Стейс. – Он обнял ее, а она рыдала, не в состоянии остановить слезы при мысли об отчаянии на лице Джон-Пола и том ужасном зверином звуке. – Все уладится. Мы ни о чем не жалеем, помнишь? Ради тебя можно и друга потерять. – Он держал ее в руках, и она знала, что чувствует то же самое. Остаться без него хуже, чем нанести обиду Джон-Полу. В этом вся суть. До отъезда в Британию еще три дня, и она хотела провести их с Дерреком. Целиком. А чтобы это стало возможным, должно было случиться то, что случилось. Джон-Пол должен был обо всем узнать.

Деррек поцеловал ее. И в этом поцелуе она ощутила его страстное желание.

– Деррек, я не могу. Мне надо поговорить с Джон-Полом. – Стейс с трудом заставила себя оторваться от него, на это ушли ее последние силы.

Он сидел на кровати, все еще обнаженный, его красивые светлые волосы находились в полном беспорядке. Она не осмеливалась смотреть в его сторону, понимая, что решимость может ее покинуть в любую минуту. А разговор с Джон-Полом неизбежен.

– Я подожду тебя здесь, – сказал он. Стейс наклонилась, поцеловала его и быстро выбежала из комнаты, чтобы не передумать.

Джон-Пол сидел под навесом в саду. Друзья были с ним. Она поймала на себе их ледяные взгляды. Джон-Пол бессмысленно рассматривал бассейн. Он не хотел встречаться с ней глазами. Если б только она проснулась пораньше, у нее было бы время поговорить с ним до того, как встали все остальные, она смогла бы все ему объяснить. Конечно же, он бы очень расстроился, но, по крайней мере, не увидел бы ее в постели с другим мужчиной, да еще его другом… Боже, она чувствовала, что ее тошнит.

Стейс стояла перед ними, как на суде. Леони практически сидела на коленях у Джон-Пола, обнимая его. Мэгги пристроилась на лежаке, Ханна стояла за Джон-Полом, поглаживая его плечи. Мужчины опустились на колени рядом, как будто он был кем-то вроде императора.

– Он не хочет с тобой разговаривать, – прошипела Леони, прищурившись. – Как ты могла? Что с тобой? Ты ведешь себя как животное.

Стейс опустила голову. Животное? И правда, что с ней? Как она могла поступить так с человеком, которого до недавнего времени любила? Или думала, что любит…

– Я считал, что ты относишься ко мне с бо́льшим уважением, – сказал Джон-Пол, впервые встретившись с ней глазами.

– Прости. Я не хотела сделать тебе больно.

Джон-Пол встал, остальные расступились. У него были красные припухшие глаза. Он направился в сторону виллы. К счастью, остальные не тронулись с места. Стейс тенью прошла за ним через кухню в гостиную, комнату с кремовыми диванами и спущенными жалюзи, где они редко бывали. Там было прохладно. Джон-Пол закрыл за ними дверь и встал около нее. Стейс немного запаниковала, оказавшись в ловушке.

– Что ты за человек? – Взгляд у него был жесткий. – Я никогда не мог допустить, что ты так со мной поступишь. Никогда в жизни. Как ты могла, Анастасия? Как ты могла? Я думал, ты меня любишь…

Он опять заплакал. Она с трудом могла это вынести. Слезы хлынули из ее глаз. За те полтора года, что они были вместе, Стейс ни разу не видела его в таком состоянии.

– Прости меня, прости меня, Джон-Пол… Я правда не хотела заставлять тебя страдать, я не могу это объяснить. У меня не было такого никогда… я просто…

– Спасибо! Ты хочешь сказать, что тебе ближе этот человек, которого ты знаешь несколько дней, чем я после почти, блин, двух лет?! У него есть что-то, чего нет у меня? Да?.. А, конечно! Деньги!

Но дело не в деньгах, наплевать на них! Между ней и Дерреком возникла химия, мощная, одурманившая их. Ее влекло к нему, она не в состоянии была контролировать свои чувства. Стейс встретила свою вторую половину. Она хотела быть с Дерреком, даже если всем вокруг будет плохо. Но она молчала. Что бы она ни сказала, Джон-Полу будет только хуже от этого.

– Разве ты не любишь меня?

– Я… я думала, что да. Правда. Но что теперь об этом говорить, если меня так тянет к Дерреку?

Он издал звук, похожий на вой.

– Твою мать! Я не могу этому поверить. Я видел, конечно, как он на тебя смотрит. Я знал, что ты сбегаешь каждый вечер, когда думаешь, что я сплю. Так вот чем ты занималась? Трахалась с ним?

Стейс побледнела. Джон-Пол никогда не говорил таких грубостей.

– Нет, до прошлой ночи ничего не было. А ты… – У нее перехватило дыхание – Ты меня оттолкнул! Ты не хотел рассказать мне правду про Гоа! В конце концов это сделал Деррек. Ты скрывал от меня все, отказывался мне рассказать, что там случилось… – Она в отчаянии махнула рукой.

– Уверен, он с удовольствием рассказал тебе, какой я злодей.

– Я жалею, что услышала все не от тебя.

– А твой драгоценный Деррек поведал тебе, зачем он нас всех сюда пригласил?

– Фигурки…

Джон-Пол горько рассмеялся.

– Да, гребаные фигурки. Они набиты наркотиками.

Стейс застыла от изумления.

– Да ничего подобного, я проверяла! Они из сплошного куска дерева. – Но где-то в глубине души она опасалась, что это правда. Возможно, остальные тоже так думали.

– Деррек хотел нас всех подставить. Уговорить вывезти их контрабандой, причем и тебя, Стейс, и тебя!

– А ты согласился? Хотя и знал?

– Я бы никогда этого не сделал. Даже если б точно знал, что там.

Она вспомнила наркотики на Гоа.

– Но это было бы для тебя не впервые? Разве не так? Не этим разве вы занимались с Дерреком во время своих путешествий?

Джон-Пол покачал головой.

– Что ты за человек…

– А ты что за человек? Очевидно, мы совсем не знали друг друга!

Его темные глаза сверкнули. Он бросился к ней, схватил за плечи и начал трясти. Потом так же резко отпустил. Стейс потеряла равновесие и грохнулась на пол. От неожиданности она закричала.

Внезапно в комнату ворвался Деррек, в трусах и майке.

– Оставь ее в покое! Даже наверху слышно, как ты на нее орешь!

Остальное произошло в считаные секунды. Джон-Пол обрушил удар на Деррека. Стейс едва отпрыгнула в сторону, и он снова ударил Деррека в челюсть, теперь уже с другой стороны.

Стейс в ужасе закричала. Деррек упал, ударился головой, и изо рта у него пошла кровь.

– Нет! – Она оттолкнула Джон-Пола и кинулась к неподвижно лежащему Дерреку. – Что ты наделал?!

– Послушайте, вы! – обращается ко мне Анастасия после того, как заканчивает свою историю. Я вообще не понимаю, зачем она мне все это рассказывает. – Это не для официального распространения. Все случилось в Таиланде в восьмидесятом году. Я даже не знала никогда фамилии Деррека.

– То есть Джон-Пол попал в тюрьму? В Таиланде? – спрашиваю я, немного сбитая с толку.

– Да.

– В восьмидесятом? – Дейл никогда не говорил, что Джон-Пол сидел в тайской тюрьме. Я полагала, что это было в Британии.

– Да, на восемнадцать лет. – Анастасия скрещивает руки на груди.

Она все еще стоит в дверях, явно не замечая ледяного ветра с улицы. Что-то во всей этой картине не складывается.

– Я думала, что Джон-Пол сидел за хранение и незаконную перевозку наркотиков…

Я чувствую на себе взгляд Оливии, но не смотрю на нее. Все мое внимание сосредоточено на женщине в дверях.

– Ну что ж, вы зря так думали, – говорит она, но при этом отводит глаза.

– Мам, – произносит Оливия, – похоже, что Джон-Пол… мой отец… приезжал сюда искать меня в девяносто восьмом. А что он делал потом? Опять попал в тюрьму?

– Не знаю, – с раздражением отвечает ее мать. – Он появился и опять исчез. Я не в состоянии дать ответы на все эти вопросы, ибо знаю ненамного больше, чем ты. А вы, Дженна, – она пристально смотрит на меня, – вы и так услышали больше, чем нужно. Вам пора.

Я смотрю на Оливию, но она лишь наклоняет голову. Беру сумку и ухожу в напряженной тишине.

Пока я иду к машине, все больше убеждаюсь в одном – Анастасия Ратерфорд лжет.

Сажусь за руль, проверяю телефон, вижу, что пропустила два звонка и голосовое сообщение непонятно от кого. Оно приятно удивляет. Это Иззи Торн.

Мне очень неудобно, что не позвонила вам раньше. Но я хотела, перед тем как общаться с вами, поговорить с мамой. Я готова встретиться. Понимаю, что даю вам слишком мало времени, но сегодня у меня выходной и я свободна, поэтому, если у вас нет других планов, не могли бы вы к нам заехать?

Дальше она указывает адрес, а я с удивлением смотрю на телефон. Последние события совсем стерли из моей памяти то, что я дала Иззи свой номер. И еще ее мать тоже хочет со мной пообщаться… Лучше не придумаешь.

Я звоню Иззи и говорю, что еду к ним. Через пять минут останавливаюсь около особняка постройки 1980-х, с гаражом на две машины. Продолжаю думать про Анастасию Ратерфорд и нелогичность ее истории. Зачем ей рассказывать мне, что Джон-Пол убил какого-то Деррека в 1980 году, когда именно в то время он сел за наркотики? Не за убийство. Если она все это сочинила, то для чего?

Я стучу. Дверь открывает привлекательная женщина с острыми скулами и глубоко посаженными темными глазами. Ей на вид за шестьдесят, она стройная, в темных джинсах и бело-синей полосатой майке. Вылитая Иззи, только постарше. И, видимо, Салли выглядела так же.

– Вы Дженна, – говорит она, пожимая мне руку. – Иззи рассказала мне про вас и ваш подкаст.

Появляется Иззи с большой пушистой кошкой на руках, которая при виде меня спрыгивает и убегает наверх.

– Она не очень любит гостей, – смеется Иззи, – не обращайте внимания. Заходите.

Вхожу в гостиную, большую и безвкусно обставленную. Бледно-голубые диваны с холщовой обивкой, лимонного цвета стены и бархатные шторы на окнах. На камине в рамочках множество фотографий Иззи, где она помладше, и Салли. Мама Иззи перехватывает мой взгляд, и протягивает мне одну из фотографий. На ней Иззи обнимает за шею смеющуюся Салли. Обе такие счастливые!

– Это моя любимая, – говорит она, грустно глядя на фото.

– Мне очень жаль…

Женщина качает головой, в глазах блестят слезы. На лбу у нее повязана серая лента, как у миссис Робинсон из фильма «Выпускник». Возвращает на место фотографию и садится рядом с дочерью на диван у окна.

– Хотите чаю? – Она уже готова снова встать.

– Нет, спасибо. Я сегодня уже столько его выпила… Вы не будете против, если я запишу для передачи наш разговор?

Миссис Торн кивает:

– Конечно, записывайте.

Устанавливаю телефон на журнальном столике, ставлю сумку на пол.

Миссис Торн начинает говорить медленно и немного неестественно, то и дело поглядывая на мой телефон. Очевидно, что он ее смущает. Надеюсь, через некоторое время она отвлечется и беседа пойдет более непринужденно. Иззи сидит рядом с ней, тихо слушает и время от времени кивает. Миссис Торн рассказывает о Салли, о том, какая та была – веселая, прилежная.

– Она всегда предупреждала, куда пойдет. Кэти тоже была такая. Тамзин – та легко могла уйти и не сказать, где будет.

– Что, по-вашему, с ними случилось? – осторожно спрашиваю я.

Миссис Торн прижимает к глазам бумажную салфетку, Иззи ободряюще сжимает мамину руку.

– Я думаю, наверняка что-то плохое. Столько времени прошло… Но, конечно, есть какая-то капелька надежды, понимаете? Мы не трогаем ничего у нее в комнате. Все ее… – голос срывается, – вещи на старых местах.

– Я иногда туда захожу, – говорит Иззи. – Представляю, будто мне все еще восемь, а моя старшая сестра просто ушла куда-то…

Наступает пауза, и я задаю вопрос:

– А имя Джон-Пол Молина что-нибудь вам говорит?

Лицо миссис Торн темнеет.

– Боже, я сто лет не слышала это имя… Когда-то он встречался с матерью Оливии.

– Вы знаете, что с ним случилось?

– Почему вы спрашиваете? – Голос у нее не сердитый, а, скорее, заинтригованный.

Я пересказываю все, что узнала от Дейла, и описываю свой разговор с Анастасией и Оливией.

– Значит Джон-Пол вернулся сюда? После стольких лет?

– Похоже на то. А когда вы видели его в последний раз?

– В Таиланде. В начале восьмидесятого года.

Я с изумлением смотрю на миссис Торн.

– В Таиланде?

– Да, в январе восьмидесятого. Мы там отдыхали компанией.

Я просто не могу спокойно усидеть на месте.

– Это тогда Анастасия познакомилась с Дерреком?

– Да. – Женщина заправляет за ухо выбившиеся волосы. – Мы все жили у него, хотя едва его знали. У Анастасии и Джон-Пола уже были напряженные отношения, а тут Деррек – красавец, сплошное очарование… Выглядел как молодой Роберт Редфорд[21]. Ну и Стейс – мы так ее звали – сразу запала на него. У бедного Джон-Пола не было шансов. Я, правда, его очень жалела. А потом произошел весь этот ужас в аэропорту, когда мы вылетали домой…

– Джон-Пола арестовали?

Она кивает и посматривает на дочь. Иззи явно слышит это впервые. Все случилось задолго до ее рождения.

– Он пытался вывезти из страны наркотики. Конечно, это была такая глупость!

Я вздрагиваю, представив сцену ареста Джон-Пола и его последующие восемнадцать лет в тайской тюрьме.

– Анастасия сказала мне нечто странное. По ее словам, Джон-Пол кого-то убил. Но про наркотики она не говорила ни слова.

Миссис Торн выглядит озадаченной, но потом что-то вспоминает.

– Ах, да… Там было какое-то темное дело. Стейс рассказывала мне в самолете, когда мы летели домой. Похоже, из-за Джон-Пола умер один его знакомый. Это случилось, когда он путешествовал по Гоа. Джон-Пол продал ему какие-то не те наркотики. Он раньше подторговывал «дурью», хотя тогда мы этого не знали. Но, насколько мне известно, та история сошла ему с рук.

– Она сказала, что он убил этого Деррека в приступе ревности.

– Что? Деррека? – Миссис Торн недоверчиво смеется. – Об этом я слышу впервые. Джон-Пол побил его после того, как застукал Стейс у него в постели, – это было жутко. Но Деррек был точно жив, когда мы улетали из Таиланда. Он не поехал в аэропорт провожать нас, потому что они с Джон-Полом не могли видеть друг друга. Мы уже собирались вылетать, стояли в очереди на посадку в самолет, когда у Джон-Пола в рюкзаке нашли наркотики. Все это было так драматично… – она теребит бусы на шее, – и страшно. Его прямо-таки утащили. Нам ничего не оставалось, как возвращаться без него. Стейс просто обезумела. Совсем обезумела. Ужас, какой-то ужас…

Голова у меня идет кругом.

– Зачем она сказала дочери, что Джон-Пол убил Деррека? Или, может, это случилось позже? Хотя, точно помню, она называла восьмидесятый год…

– Я больше никогда не видела Деррека и ничего о нем не слышала. Может, он уже и мертв, не знаю. Но точно могу сказать, что в восьмидесятом Джон-Пол попал в тюрьму за наркотики. Не за убийство. Очень странно, что Анастасия так сказала… – Она поворачивается к Иззи. Та пожимает плечами.

Звонит стоящий рядом с телевизором телефон, прерывая нашу беседу.

– Простите, я отвечу, – говорит хозяйка и встает. – Потом сделаю нам чай. Чувствую, разговор будет долгий. Мы только начали.

– Спасибо. Было бы неплохо.

– Пожалуйста, – говорит она, добравшись до телефона, – зовите меня Мэгги.

Она выходит из комнаты, чтобы поговорить. Иззи вступает в беседу:

– Никогда не слышала про Таиланд и про этого Джон-Пола. Я же была такая маленькая, когда Салли пропала… Хорошо помню Уэзли, как он ей надоедал. Подсовывал записочки в машину, задаривал ее цветами и мягкими игрушками. Мне тогда было всего девять и казалось, что это очень романтично, хотя сейчас… – она вздрагивает, – понимаю, что это был точно перебор. Он вел себя как одержимый. Помню, как-то вечером папа пошел с ним решительно поговорить. Сказал, что Салли он не нужен, а если он по-прежнему будет крутиться около нее, то мы обратимся в полицию. – Иззи теребит в руке стянутые в хвост волосы. У нее яркий маникюр, большие кольца в ушах и джинсы с высокой талией. Она очень красивая девочка; я легко представляю Салли, глядя на нее.

– И как? Понял он наконец?

– Ага. Больше не беспокоил. И через несколько месяцев начал встречаться с Оливией. Помню, как Салли рассказывала об этом Тамзин. Я частенько подслушивала их разговоры. Сестра волновалась за Оливию, говорила, что Уэзли отморозок.

Возвращается Мэгги. У нее на подносе чай и тарелка с пирожными с заварным кремом.

– Извините, это звонил Мартин, мой муж, – говорит она и ставит поднос на стол. – Он немного беспокойный с тех пор, как Салли… В общем, любит звонить с работы и проверять, все ли в порядке, дай бог ему здоровья. Молоко?

– Немного, спасибо.

Она подает мне чашку с чаем и предлагает пирожное.

– Значит, – продолжаю я задавать вопросы, после того, как Мэгги снова усаживается на диван, – Анастасия забеременела в Таиланде?

– Нет, она уже была беременна, когда приехала в Таиланд. Правда, сама не знала об этом. Она обнаружила беременность только в шестнадцать недель, у нее были какие-то проблемы с циклом. Но по всем срокам ребенок точно был от Джон-Пола, – уточняет она, явно читая мои мысли. – Бедняжка Стейс очень страдала. Она приехала сюда, в Стаффербери, с разбитым сердцем. Деррек остался далеко, она чувствовала свою вину перед Джон-Полом, к тому же вся эта история с его арестом… Ей пришлось вернуться в дом родителей.

– Но вы все еще дружили?

– Да. Я тоже оказалась беременной Салли примерно тогда же. У Леони и Ханны уже были дети, они рано их завели. Когда мы полетели в Таиланд, они оставили их с родителями. Я тогда очень удивлялась, как можно, ведь Тамзин и Кэти еще и года не было, и…

– Стойте, – говорю я, вдруг понимая, – то есть вы ездили в Таиланд с…

– С Ханной и Тревором Бёрк и Гриффином и Леони Коул. Родителями Кэти и Тамзин.

Они все вместе были в Таиланде.

– Вы дружили?

– Да, очень. С Джон-Полом в меньшей степени, потому что он появился у Стейс не так давно, а все мы – да. Мне кажется, вы уже познакомились с Ханной, матерью Кэти? Она говорила, что вы заезжали к ней. Очень жаль, что ее муж, Трев, несколько лет назад умер. Простата. А Леони и Грифф развелись… Оба уехали из города, мы с ними не общаемся. – Она задумчиво смотрит на камин. – Я и Стейс были близкими подругами. Мы очень много времени проводили вместе, пока девочки росли; так продолжалось до… ну, аварии. После случившегося Стейс перестала общаться и со мной, и с Леони, и с Ханной. Оливия тогда тяжело пострадала; Стейс занималась дочкой, еще на ней была конюшня… Я совсем не держала на них зла. Я знала, что Оливия никогда не сделала бы ничего плохого Салли. Но казалось, Стейс не может взглянуть никому из нас в лицо. – Она смотрит вниз и крутит на пальце кольцо. – Думаю, ее преследовало чувство вины, что ее дочь с ней, а наши… нет. – Мэгги вздыхает, и Иззи пододвигается к ней поближе. – В любом случае я поражена, что Джон-Пол вернулся в город.

– Оливия утверждает, что перед аварией за ней следил человек со шрамом. Я недавно выяснила, что у Джон-Пола был шрам на лице. Очевидно, после какой-то драки.

– Вы хотите сказать, что это мог быть он?

– Похоже на то.

– Где же он с тех пор пропадал?

Я наклоняюсь вперед, чтобы поставить чашку на столик.

– Это-то и непонятно. Никто ничего не знает. Вроде его брат много лет подряд старается его разыскать. Следы привели его сюда.

– Интересно, пытался ли он связаться со Стейс? Она сказала мне еще давно, что написала Джон-Полу в тюрьму о том, что у него есть дочь, но ответа не получила. Она даже не была уверена, что ее письмо дошло.

– А что дальше было между Стейс и Дерреком? Они встретились снова?

Мэгги отпивает чай и предлагает мне еще одно пирожное, которое я с удовольствием беру.

– Стейс никогда не вспоминала о нем, но мне почему-то кажется, что они поддерживали отношения. Стейс временами исчезала на выходные, без Оливии, чтобы встретиться с каким-то таинственным мужчиной. Она говорила мне, что не хочет теперь, когда она стала матерью, все соединять в одно. Я относилась к этому с пониманием. Но Деррек тогда ее так одурманил… сомневалась, что у нее появился какой-то новый возлюбленный. Помню, как в наш последний день в Таиланде они надолго исчезли. Не представляете атмосферу на вилле – бедный Джон-Пол! Ребята старались его поддержать, пригласили вместе пойти куда-нибудь выпить. Когда же те вернулись, Стейс сказала мне, что они сделали одинаковые тату, и просила не говорить остальным. Они оба сделали их вот тут. – Она показывает на верхнюю часть руки. – Какой-то китайский иероглиф, как напоминание, что надо быть храбрыми и уметь рисковать. Думаю, у них все было серьезно. Не просто отпускной романчик.

Китайский иероглиф… Что-то знакомое. Где-то я недавно видела такую татуировку… И вдруг я вспоминаю. Джей. Я обратила на нее внимание, когда была у него в конторе и он протянул руку, чтобы закрыть жалюзи. Верхняя часть руки. Что он тогда сказал? Иероглиф означает «храбрость»?

Перед глазами сразу возникла сцена спора Анастасии и Джея на улице. А он еще утверждал, что практически не знает ее… Теперь кое-что встает на места.

– Дейл, есть просьба, – звоню я ему, как только сажусь в машину. – Расскажите, что вам известно о Джее Нэптоне.

– Почему интересуетесь?

– Они все вместе были в Таиланде.

– Кто?

Я вливаю в него всю информацию, полученную от Мэгги.

– Все они дружили. Родители Кэти, Тамзин, Салли и Оливии. Все они были в Таиланде, когда Джон-Пола арестовали в аэропорту. – Я рассказала, как Анастасия и Деррек предали Джон-Пола, как сделали одинаковые тату. – Не знаю, каким боком в эту историю попадает Джей Нэптон, но я видела у него такую же…

– Секунду. Я тут в участке; посмотрю сейчас, есть ли он у нас в системе. Сейчас… – Слышно, как стучит по клавиатуре. Фоном доносятся голоса и телефонные звонки. – Да, вот он. Ему шестьдесят пять, родился в Австралии в пятьдесят третьем… О! Интересно – кажется, в восемьдесят втором его арестовали в Дувре и обвинили в хранении наркотиков класса Б; каким-то образом он сумел избежать тюремного заключения.

– Какое у него полное имя?

– Хм… посмотрим… Деррек Джейсон Нэптон.

Деррек.

– Я знала это! Не совсем понимаю, что происходит, но Анастасия Ратерфорд лжет. Она сказала Оливии и мне, что Джон-Пол убил в Таиланде человека по имени Деррек. Потом эти тату… Деррек из Таиланда и Джей Нэптон, конечно, один и тот же человек. Он выкинул первое имя, сократил второе из Джейсона в Джея. Анастасия и правда одурманена им. А когда я с ним разговаривала, он утверждал, что не знает ее. А потом я видела, как они спорили на улице. – Я перевожу дух.

– Хорошо, подождите. Мне надо обсудить это с коллегами. Я перезвоню. – И Дейл кладет трубку до того, как я успеваю спросить что-либо еще.

Пульс учащается. Включаю зажигание, голова кружится. Я не знаю, каким образом все это связано с Оливией и ее пропавшими подружками.

Небо темнеет, и начинается град. Он сыплется с такой силой, что «дворники» не справляются. Я жду, чтобы он стал потише; наблюдаю, сидя в тепле, как льдинки отскакивают от лобового стекла, щетки изо всех сил пытаются их согнать, а они продолжают барабанить по крыше и капоту. Перебираю в голове всю полученную информацию. Как увязать все эти факты в одно?

Когда град стихает, я отъезжаю от дома Мэгги. Еду по Мейн-стрит, потом по Коридору Дьявола. Мрачная, пустынная дорога; такие показывают в телесериалах, где плохие люди останавливаются и закапывают трупы. Вздрагиваю. Сворачиваю на грунтовую дорогу и останавливаюсь около своего домика. В любом случае, завтра домой. С одной стороны, я очень этому рада и ужасно соскучилась по Финну, а с другой – все только начало складываться… Надеюсь, Дейл будет меня держать в курсе.

Выходя из машины, вижу Самуэля с собакой. Приветствую его и спрашиваю, есть ли новости про Джон-Пола.

– Я был в городе, наводил справки; вроде бы никто ничего не знает.

Сначала я хочу рассказать ему про связь Джон-Пола с Анастасией Ратерфорд, но потом понимаю, что не стоит.

– Кстати, – говорит он и достает из кармана пальто яркую оранжевую карточку, – я нашел это в своем доме. Тут сказано «А. Ратерфорд». Не знаете, чья?

У меня холодеет внутри.

– Да. Можно взять? Я знаю, чья она. – Выглядит как карточка клиента какого-то склада товаров для лошадей. Каким образом Анастасия могла ее там потерять? Если только… У меня пересыхает в горле. Мне казалось, там прячется мужчина… Значит, это была она?

– Конечно, берите. Я нашел ее под кроватью. – Самуэль делает прощальный жест рукой и идет за натянувшей поводок собакой. Я стою и смотрю, как он углубляется в лес, воротник его пальто поднят от непогоды.

Начинается сильный дождь, и я бегу к дому, торопливо захлопываю за собой дверь, прячась от ветра. Все мои мысли крутятся вокруг Анастасии. Что происходит? Кладу ее карточку в карман.

Снимаю сапоги. На джинсах внизу грязь, они влажные от дождя. Мне очень холодно. Когда я вешаю пальто, с него скатывается несколько льдинок. В голове ни ясности, ни четкости, словно я смотрю на собственное отражение в треснутом зеркале. Вижу разные части, но не в состоянии соединить их в одно целое.

В доме темно, и я сразу не могу сообразить, почему. Потом понимаю, что все шторы задернуты. Это странно. Я открывала их утром, когда проснулась.

Только входя в гостиную, замечаю, что я здесь не одна.

– Привет, Дженна, – говорит знакомый голос.

Это Джей.

Оливия добралась до леса через город за двадцать минут. Она сократила путь через Стоящие Камни и прошла сзади, полем. Нога болит, она вымокла до нитки, но жилище Дженны уже рядом. Надо надеяться, что она дома. Оливия пыталась дозвониться ей, но каждый раз попадала на автоответчик.

После ухода Дженны она пыталась расспросить мать о Дерреке и Джон-Поле, но у той зазвонил мобильник, и она вышла. Оливия продолжала сидеть там же, в ледяном помещении, в компании самых черных мыслей. Она решила спросить мать напрямую, что за яркий свет видела сразу после аварии? И еще задать самый страшный вопрос: «Ты была там?».

Интересно, захочет ли мать говорить ей правду. Она же врала ей всю жизнь. Об этом сообщил Ральф. А теперь – ее отец, он же человек со шрамом… И не исключено, что его срок за убийство – тоже вранье.

Нужно поговорить обо всем с Дженной, без матери. Поэтому Оливия с таким трудом пришла сюда, по грязи, с больной ногой и тяжелыми мыслями.

Она слегка успокоилась, когда увидела машину Дженны на въезде. Одна Дженна была с ней честной. Забавно, что единственный человек, которому она доверяет, – журналистка, и знакомы они всего несколько дней. Какая же у нее жизнь и что за люди ее окружают?

Оливия стучит в дверь и прислушивается. Внутри лает собака, ей становится не по себе. У Дженны нет собаки. Никто не открывает, и Оливия колотит в дверь изо всех сил. Пытается заглянуть в окно гостиной, но шторы задернуты. Вновь слышится собачий лай. Что-то не так. На звонки Дженна не отвечает…

Оливия осторожно обходит дом. За ним находится маленький аккуратный дворик со свежим газоном. Есть одна дверь на патио, но шторы тоже задвинуты. Зачем Дженне закрывать все шторы среди бела дня? Хотя… Оливия вспыхивает. Может, Дженна с мужчиной? Может, с Дейлом? Он явно неравнодушен к ней. Поэтому и не подходит к телефону? Но собаке нет объяснения.

Оливия уже собирается уйти, когда замечает через щелку в окне ногу мужчины в темно-синих брюках и модных ботинках. Кто-то еще суетится рядом. Да, это собака, большая собака.

– Оливия?

Она поворачивается на голос. Позади стоит ее мать. Видимо, она ее выследила.

– Что происходит?

На лице у матери неподдельная тревога.

– Думаю, он не знает, как поступить. Его загнали в угол. – Она хватает Оливию за руку и тянет прочь от дома. – Это опасно; пожалуйста, пойдем со мной.

– О чем ты?

– Это Джей. Он загнан.

Оливия с ужасом смотрит на мать.

– Джей Нэптон? Что происходит? Он угрожает Дженне? Мама, пожалуйста, нельзя этого допустить!

Внезапно дверь на патио распахивается, и в проеме появляется Джей. Мать отпускает ее руку.

– Вовремя, – говорит он ледяным голосом, обращаясь к Анастасии. – Почему бы тебе не зайти и не объяснить все самой, Стейс?

– Стейс?

Только Мэгги когда-то так называла ее маму. Все остальные, включая Уэзли, обращались к ней «Ана».

Оливия, словно примерзнув к месту, наблюдает, как мать неохотно поднимается по ступенькам. И потом видит Дженну, сидящую на диване, с круглыми от ужаса глазами. Ее руки скрещены на груди. Защитная поза.

Джей поворачивается к Анастасии. Оливия перехватывает его злобный взгляд.

– Ну как, расскажешь им сама про ночь аварии или мне это сделать?

Было поздно. Давно уже пора ложиться спать, но Стейс хотелось дождаться прихода Оливии. Девочке всего лишь восемнадцать, она никогда не была особо общительной и не так часто где-то развлекалась. Всего несколько месяцев назад начала ходить с подружками на вечеринки. Стейс не сомневалась, что это влияние Тамзин. С тех пор как Леони и Грифф развелись, дочь их стала еще более неуправляемой.

Отношения в их компании после Таиланда уже не были прежними, хотя все они держались вместе. Опекали ее. Жалели, наверное, что она осталась одна, беременная, после того как Джон-Пол попал в тайскую тюрьму. Но Стейс постоянно думала о том, что не до конца с ними откровенна и часть ее жизни от них полностью скрыта.

Деррек Джейсон Нэптон. Ее Джей. Любовь всей ее жизни.

После ночи, которую они провели вместе, и после драки с Джон-Полом Деррек рассказал ей все. Про наркотики, спрятанные в фигурках, про свой бизнес, объяснил, откуда у него столько денег.

– Мне так жаль, что я раньше тебе не рассказал, – говорил он, пока она приводила его в порядок после побоев Джон-Пола. – Я не мог предположить, что так серьезно западу на тебя.

По крайней мере, он был честен с ней. Стейс настаивала на всей правде, и она ее услышала. Деррек занимался контрабандой кокаина много лет. Не распространял его – дилером выступал Джон-Пол, это и свело их вместе. Он звал Джон-Пола приехать в Таиланд и продолжить работать, но тот отказался – после эпизода на Гоа он утратил уверенность в себе. Поэтому Деррек уговаривал его перейти на контрабанду. Он также хотел использовать Стейс и ее друзей, думая, что все будет менее рискованным, если каждый вывезет по «сувениру».

До знакомства с Дерреком представление Стейс о наркотиках ограничивалось телесериалами и фильмами. Он заставил ее увидеть все другими глазами. Самые обычные люди могли за счет «распространения» получить огромные деньги, превосходившие все возможные заработки ее родителей в конюшнях. Но дело было не только в этом. Стейс настолько была одурманена, отравлена Дерреком, что сделала бы все, что он попросит.

…Когда она вернулась в Англию и в ней боролись тоска по Дерреку и чувство вины по отношению к Джон-Полу, она обнаружила, что беременна. Стейс сразу сообщила новость Дерреку по телефону, и он уверил ее, что это никак не повлияет на его чувства к ней. Он ее любил. Вскоре он перетащил свои «услуги распространения» в Британию. Таким образом, они могли встречаться регулярно в небольших гостиницах на побережье в разных концах страны. Стейс скрывала от Оливии и Деррека, и его занятие. Он превратился в ее тайну. Разумеется, она не могла рассказать о нем Мэгги и остальным. В итоге практически убедила себя, что Деррек просто занимался курьерской работой. Просто такой хорошо оплачиваемый доставщик. После ареста в Дувре в 1982 году он начал жить под именем Джейсон, пока Стейс не предложила сократить его. Он стал носить имя «Джей», как ее любимый герой, Гэтсби. Она так сильно его любила, что полностью закрывала глаза на все его грязные дела, на многочисленные способы отмывания денег, полученных с помощью наркотиков.

В течение последних восьми месяцев Джей даже начал навещать ее в Стаффербери, хотя они тщательно следили за тем, чтобы их не видели вместе. Обычно снимали под вымышленными именами небольшие квартирки фирмы «Эйрбиэнби». Стейс предвкушала их завтрашнюю встречу, поскольку Джей был в Стаффербери «по делу». Сперва она страшно боялась, что кто-то из ее старых друзей узнает его, но после Таиланда прошло уже почти восемнадцать лет. Джей сильно изменился, потерял большую часть светлых волос, отрастил бороду. Но в ее глазах совсем не утратил сексуальности и никогда не утратит.

В тот момент, когда Стейс выключила телевизор, в комнату ворвался свет автомобильных фар. Оливия вернулась позже, чем обычно. Стейс пошла в прихожую, ожидая услышать щелканье ключа в замке. Она стояла, а звука не было. Ей не хотелось, чтобы Оливия думала, что она дожидается ее возвращения, поэтому на цыпочках подошла к окну, посмотреть, что делает дочь. Вдруг у нее в машине кто-то есть – может, Уэзли Такер, с которым она начала встречаться… Стейс прижала лицо к стеклу. К ее удивлению, у дома стоял не «Пежо» Оливии, а какой-то белый фургон. Стейс решила, что это Деррек, хотя он никогда у нее не появлялся. Из-за Оливии. Может быть, она расскажет дочери о нем когда-нибудь… Хотя, нет, они оба предпочитали хранить отношения в секрете. Деррек был не тот человек, который готов вступить в брак, и ее это устраивало. Ей вполне хватало того, что он присутствовал в ее жизни. Остальные пары растеряли свою былую страсть, а они все так же любили друг друга, как в молодости. Наверное, отчасти из-за того, что быт не омрачал их отношения. У них была красивая любовь в шикарных отелях и в маленьких тихих гостиницах, с бокалами шампанского на краю ванной…

Кто-то вышел из фургона. Стейс не сразу узнала этого человека, хотя в том, как он шел, сутулясь, было что-то знакомое. Наконец он остановился, и она поймала его взгляд. Загнанное выражение темных глаз. Призрак из прошлого.

Стейс схватила с вешалки пальто и выскочила на улицу прямо в тапочках. Дождь почти стих, но ноги сразу промокли.

Почему он здесь?

– Джон-Пол, это ты?

– Стейс… – У него был хриплый голос, как будто он испытывал жажду. Джон-Пол подошел ближе, и свет на крыльце попал на его лицо с запавшими щеками, очень короткими волосами и отросшей бородой. Она не видела его с того самого дня, когда его арестовали в аэропорту почти девятнадцать лет назад.

– Что… что ты тут делаешь?

– Прости… я сделал глупость. Такую глупость! Я не знал куда пойти…

У нее похолодело все внутри.

– О чем ты? Где Оливия?

– Она моя дочь, а ты мне так и не сказала об этом… – Он всхлипнул. – Я наблюдал за ней несколько дней. Сфотографировал. – Он похлопал по карману. – Я знаю, что она моя дочь. Такой же подбородок, такой же нос…

– Я говорила тебе. Я написала тебе в тюрьму, когда узнала. – Стейс старалась говорить спокойно, несмотря на охватившую ее панику. После всего случившегося в Таиланде она в долгу у него. – Что случилось, Джон-Пол? Где Оливия?

– Я не получал письма. – Он издал странный звук, пар его дыхания растворился во влажном воздухе. – Я обвинял тебя. Я обвинял вас всех. Я приехал сюда за объяснениями и встретил ее. Узнал ее имя. Оливия…

– Где она, Джон-Пол? Где Оливия?! – Стейс начала кричать. Она была напугана, как никогда в жизни. Джон-Пол, неопрятный, со шрамом на лице, выглядел душевнобольным.

– Произошла авария. Я виноват…

– Где? Где она? – Стейс схватила ключи от машины, которые лежали в кармане.

– Коридор Дьявола. Она ранена, Стейс. Я не смог вытащить ее из машины, но остальных забрал.

Стейс пробежала мимо него, завела двигатель и так резко рванула с места, что завизжали покрышки и в стороны полетел гравий. Она видела в зеркале, что Джон-Пол продолжает стоять на месте, глядя ей вслед. Но она думала не о нем. Ей надо было найти дочь. Анастасия неслась по темной дороге на предельной скорости, выехала на Мейн-стрит и наконец попала в Коридор Дьявола. Видимость была отвратительной из-за низко стелющегося тумана, но ее фары выхватили из темноты машину Оливии, стоящую на противоположной стороне дороги. Рядом никого не было. Стейс свернула со своей полосы и встала точно напротив «Пежо». Она увидела дочь на пассажирском месте, в сознании. Та, мигая, смотрела на яркий свет фар. С ней был мужчина, этот чудак Ральф, который жил в вагончике в лесу, она разглядела его. Где остальные? Оливия говорила, что они поедут с Салли, Тамзин и Кэти. Но их в машине не было. И тут Стейс вспомнила слова Джон-Пола. «Я забрал остальных». Что это значило? Почему он их забрал? Непохоже, что он отвез их в больницу…

Кровь застыла у нее в жилах, когда она вспомнила остальные его слова. О том, что он их всех обвиняет, о мести.

В этот момент послышался отдаленный звук полицейских сирен. Помощь приближалась. С Оливией все будет в порядке. Она, кажется, разговаривала с Ральфом, он явно хотел ей помочь.

Стейс колебалась. Все инстинкты гнали ее в машину, к дочери; но что случилось с остальными девочками? Что с ними сделал Джон-Пол? Решение нужно было принять очень быстро. Она развернулась и вдавила педаль газа в пол. Пока Стейс ехала к конюшням, она позвонила Джею с автомобильного телефона.

– Это срочно! Ты мне нужен. Приезжай как можно скорее. Джон-Пол вернулся. Я думаю, он сделал что-то… что-то ужасное.

…Через пять минут она уже была дома. Джон-Пол продолжал стоять на том же самом месте. Как будто время остановилось для него.

– Где остальные девушки, Джон-Пол?

Он повернулся к ней. На его лице было написано страдание.

– Я не хотел ничего плохого. Я просто хотел их забрать… на время. Думал, на несколько часов, максимум день; думал, что это тебя напугает. Это напугает всех вас, и кто-нибудь сознается в том, что тогда сделал. Это было какое-то затмение разума…

– Я… не понимаю. Ты говоришь какую-то бессмыслицу.

– Один из вас подставил меня. Тогда, в Таиланде. Я знаю, что не Деррек, потому что его не было в аэропорту, а когда я вышел с виллы, у меня в рюкзаке не было наркоты. Я все проверил. Я не доверял этому сукину сыну после того, что произошло с тобой. Поэтому кто-то засунул мне эти фигурки в аэропорту. Совершенно точно.

– Пожалуйста, Джон-Пол, где они? Где девочки?

Он бросил на нее странный взгляд и спокойно пошел к фургону.

– Здесь, – сказал он, открывая дверцу. – Я не понял, что они тяжело ранены.

Стейс с трудом заставила себя посмотреть внутрь фургона. Там лежали Тамзин, Кэти и Салли. Без сознания.

Она оттолкнула его.

– Ты, идиот, идиот! Что ты наделал? Они живы?

– Я… я не знаю. – Джон-Пол выглядел больным. – Это была глупость, первое, что пришло в голову. Я ехал за Оливией из клуба, был ужасный дождь, я поехал медленнее, подумал, она же возвращается сюда, и вдруг прямо перед собой увидел ее разбитую машину. Она, наверное, была в двух минутах езды. Я остановился, увидел их всех без сознания, и мне пришел в голову этот дурацкий, дикий план. – Он сжал руками голову. – Не знаю, о чем я думал… Они были живы, когда я вытащил их из машины, честное слово, были. Без сознания, но живые.

Стейс забралась в фургон через заднюю дверь. Когда ни у одной из них она не обнаружила пульса, ее охватил ужас.

– Вызывай «Скорую», Джон-Пол, давай!

– Не могу. Как я объясню, зачем забрал их? Как объясню, почему сразу не вызвал «Скорую»? Они были тогда живы; может, их и спасли бы. Они скажут, что я их убил, я не могу… – Он раскачивался из стороны в сторону с выражением отчаяния на лице. – Я не могу снова сесть в тюрьму!

Стейс смотрела на него со страхом. Это был не тот человек, который тогда остался в Таиланде. Тот Джон-Пол не обидел бы и мухи. И тут она вспомнила, как сильно он отдубасил тогда Деррека, как оставил его валяться в крови на деревянном полу. Как он распространял наркотики еще до знакомства с ней, как по его вине на Гоа умер турист. И то, что он провел восемнадцать лет в тайской тюрьме и видел там такое, чего и вообразить невозможно…

Она смотрела на него. Там, в фургоне, лежали тела трех девочек, потому что он внезапно придумал план мести за то, что совершил кто-то из их родителей.

А все это было зря. Ханна и Трев, Леони и Грифф, Мэгги и Мартин – все они были абсолютно ни при чем.

– Джон-Пол, ты тупой хренов идиот! – Стейс рыдала. Ей хотелось кричать. – Это я тебя подставила! Я положила наркотики тебе в сумку! Не они! Я!

Она слишком поздно поняла, какую ошибку совершила, признавшись в том, что по ее вине он провел почти двадцать лет в тюрьме Бангкока. Его глаза стали ледяными и злобными.

И он бросился на нее.

Я неподвижно сижу на диване и наблюдаю за событиями, которые разворачиваются у меня на глазах. Единственный зритель в этой кошмарной пьесе. Когда я вошла в гостиную и обнаружила Джея, сидящего в кресле, с немецкой овчаркой у ног, картинка в голове начала складываться. Джей вел себя совсем не так, как во время нашей первой встречи. Тогда он изображал крутого собранного бизнесмена, сейчас же больше напоминал душевнобольного. Он ругал и во всем обвинял мать Оливии. Моей же единственной мыслью было: «Как убежать?». Когда появились Оливия и Анастасия, я испытала огромное облегчение. Но сейчас, выслушав историю Стейс, понимаю, что мне очень повезет, если я останусь в живых. Они были чересчур откровенны.

Оливия просто упала в кресло перед камином, как будто была больше не в состоянии держаться на ногах, и закрыла лицо руками. Анастасия ходит по комнате взад-вперед, рассказывает свою версию событий, Джей стоит у камина, собака сидит у его ног.

– Так они мертвы? – спрашивает Оливия, убирая руки от лица. Бледная, как полотно, она пристально смотрит на Джея с выражением ужаса и злобы.

– Конечно, они мертвы, – резко говорит тот. – Если у них и был какой-то шанс выжить, то этот идиот Джон-Пол его уничтожил.

– Тогда почему вы не пошли в полицию? – рыдает Оливия. – Мама не виновата, это Джон-Пол их похитил!

Анастасия перестает ходить и обменивается взглядом с Джеем.

– Он был безумен, – говорит она тихо. – Он мог бы и с тобой что-то сделать… Той ночью он и тебя забрал бы, если б смог вытащить из машины.

– Так почему вы не позвонили в полицию? Потому что думали, что он мне навредит? И что? Вы его просто отпустили?

– Вы же убили его, правда? – догадываюсь я.

– Нет, – кричит Оливия, – этого не может быть! Он вернулся, его видели в Стаффербери…

Взгляды, которыми обмениваются Анастасия и Джей, говорят мне, что я права.

– Это была самозащита, – отрезает Джей. – Он напал на Стейс, после того как она созналась, что это из-за нее его арестовали с наркотиками в Бангкоке.

Анастасия громко всхлипывает.

– Я страшно испугалась, он выглядел как псих. – По ее лицу вижу, что она наконец-то говорит правду. – В Таиланде я была так на него зла, так зла, за то, что он побил Джея… – Она смотрит на Нэптона с нежностью, но что-то еще проскакивает в ее взгляде. Может, вина… – И я хотела произвести на тебя впечатление. – Это она говорит уже только ему. – Поэтому согласилась взять три Будды. – Она смотрит на Оливию, делая это признание. – Я знала, что заказчик хотел все восемь, что трех было недостаточно. Но все-таки это были хоть какие-то деньги, и я смогла бы доказать Джею, как я люблю его. Но по дороге в аэропорт у меня сдали нервы. Когда мы выходили из машины, я сунула фигурки в сумку Джон-Пола. Я тогда совсем не думала о том, что его арестуют. К тому же наркотики были так плотно запечатаны… – она стонет. – А потом его вытащили из очереди, обыскали сумку, и тогда… Я не хотела, чтобы это случилось, пожалуйста, поверь мне, дорогая… Мне просто не повезло.

Все молчат, даже Джей, хотя по выражению его лица я понимаю, что это ему уже знакомо. Все застывают на месте в ожидании продолжения. Я догадываюсь, что мы сейчас услышим. Ком встает у меня в горле.

– После того, как я сказала Джон-Полу, что подставила его… он бросился на меня. Мне пришлось спасаться бегством. Он кричал, что убьет меня. Я забежала в конюшни. Я знала, что он сумасшедший. И… – она бледнеет, – схватила первое, что попалось под руку – это были вилы, – и воткнула их в него… Я не собиралась этого делать, я просто хотела спастись! Потом… Джей… – Я вижу, что она дрожит. – Появился Джей… – Она смотрит на Оливию. – Конечно, нельзя было это скрывать. Но я так боялась тебя потерять… У тебя больше никого не было, кроме меня. Если б я вызвала полицию, они отправили бы меня в тюрьму. И что тогда?

Оливия в замешательстве.

– Значит, Джон-Пол не возвращался в Стаффербери? Зачем ты это придумала? Почему сказала, что он меня разыскивает?

– Я… мы… – Анастасия смотрит на Джея и снова на Оливию. – Мы хотели, чтобы его считали живым. В течение этих лет мы иногда заказывали что-нибудь на его имя на тот случай, если кто-то им заинтересуется. Какое-то время мы не делали этого, а потом…

– Поэтому вы прятались в домике напротив? Хотели заставить меня думать, что там, возможно, ночует Джон-Пол? – Я достаю из кармана карточку, которую мне отдал Самуэль, и протягиваю ее. – Это нашли там.

Анастасия хватает ее, переворачивает – и опускает голову.

Значит, это она входила и выходила из дома напротив. Джей, конечно, с этим тоже связан – он дал ей ключ, а потом сделал вид, что не понимает, о чем я говорю.

– Ты все испортила, когда так глупо заказала гостиницу на Мейн-стрит на его имя, – бросает он. – Это привело сюда его братца.

– Да я и понятия не имела, что у него есть брат! Как я могла знать, что произойдет?

– Ты запаниковала, – придушенным голосом говорит Оливия. – И сказала мне, что он вернулся.

Вид у Анастасии пристыженный.

– Мне надо было что-то делать, когда появился его брат.

– Зачем ты сказала мне, что он убил Деррека?

– Это было глупо. Я боялась, что ты узнаешь, что Деррек – это Джей. И…

Я вспоминаю то, что говорил Дейл о наркотиках в Стаффербери и округе, о том, за что был арестован Джей, и у меня исчезают малейшие сомнения. Деррек, или как там его еще, определенно имеет к ним отношение.

Оливия щурится.

– Твои подруги… Мэгги… они должны узнать правду о том, что случилось на самом деле. – Она поворачивается к Джею. – Это вы во всем виноваты! Уверена, вы помогли все скрыть!

– Да, помог. И с тех пор постоянно подчищаю все за ней, твою мать! – Его загорелое лицо искажено яростью. – Ты, – рычит он мне, – если б тебя не принесло сюда совать нос в чужие дела, ничего не случилось бы! Из-за тебя тут шастает полиция, лезет куда не надо… В мой бизнес!

– Ко мне это не имеет никакого отношения, – отвечаю я, стараясь держаться спокойно. – Похоже, они давно занимаются и вами, и наркотиками.

Анастасия быстро переводит взгляд на Джея.

– Разве я тоже тебя не прикрывала? Твои делишки с наркотой? Ты втянул в них Уэзли. Я говорила тебе не делать этого. И еще Ральф…

– Заткнись! Ты и так сказала слишком много.

– Прекратите! – Оливия встает. – Прекратите немедленно! Все кончено… – Она всхлипывает. – Пожалуйста, мама, расскажи полиции, что ты сделала. Это была самозащита, Джон-Пол напал на тебя. А девочки… – По ее лицу текут слезы. – В их смерти ты не виновата.

Анастасия бросается к ней, берет ее руку.

– Прости меня.

– Расскажи им все, ради меня.

Я тоже встаю и слышу смех. Жесткий, глубокий, гортанный. Это Джей.

– Ты что, правда думаешь, я дам тебе уйти? – обращается он ко мне. – Ну уж нет! Ты знаешь слишком много.

Он медленно опускает руку в карман и вытаскивает оттуда нож.

Оливия визжит:

– Беги, Дженна, беги!

Я колеблюсь всего долю секунды – не хочу бросать Оливию, – но ради собственной жизни мне надо бежать отсюда. Джей делает шаг ко мне, и я пулей лечу к двери. Он пытается перекрыть мне путь, но я моложе и быстрее, и проскакиваю у него под рукой. Выбегаю из дома и чувствую его позади себя. Сердце бешено колотится: Джей отлично знает лес, он найдет меня в считаные минуты. Машина Самуэля на въезде не стоит; придется бежать к Коридору Дьявола, другого выхода нет. Может, я сумею остановить какую-нибудь проходящую мимо машину до того, как Джей или его собака меня схватят… Он, наверное, на двадцать с лишним лет старше меня, но явно сильнее и при этом полный псих. Конечно, если он меня убьет, ему это с рук не сойдет, но для меня это роли не играет.

Я бегу, как не бегала никогда, если только в детстве. Мне кажется, что мои ноги существуют сами по себе. Легкие горят. Слышу сзади Джея и лай собаки. Он приближается ко мне. Опять начинается дождь, мокрая одежда тяжелеет, я теряю темп. Я уже около проезжей части. Мне надо выскочить на шоссе. Совершаю ошибку – смотрю назад. Джей совсем рядом; за ним следом бежит Анастасия, изо всех сил размахивая руками. Интересно, она хочет его остановить или приободрить? Оливия стоит у дома, крепко держит за ошейник собаку – слава богу! – и звонит по телефону.

Бросаюсь на другую сторону шоссе. Я ослеплена страхом и замечаю грузовичок, идущий из города, только когда проскакиваю перед ним. Падаю в траву в шоке от того, что чуть не попала под колеса, и слышу скрежет тормозов и удар. Грузовик останавливается, с пассажирского места выходит один мужчина, а с водительского – другой. Они стоят рядом с фигурой, распростертой на асфальте.

Дейл протягивает Оливии и Дженне кружки с чаем. Они сидят на диване в гостиной в домике Дженны; Дейл – в кресле, около выхода на патио. Оливия в состоянии шока, не может остановить дрожь, ее подташнивает. Дженна, судя по всему, ощущает себя примерно так же.

Джея увезла «Скорая»; Анастасия поехала с ним, в сопровождении полиции. Оливия и Дженна задержались, чтобы дать показания констеблю с детским лицом, сержанту Стерлингу. Теперь они дома с Дейлом.

– Что будет с мамой? – спрашивает Оливия. Даже ей самой собственный голос кажется очень тихим. Она крепко держит кружку с чаем, пытаясь заставить пальцы не дрожать.

– Нам надо официально ее допросить.

– Может, она будет все отрицать…

– В этом случае нам придется собирать доказательства. Надеюсь, их хватит. Но не думай сейчас об этом, – говорит он ласково. – Тебе столько пришлось пережить! – В его глазах грусть, и она вспоминает, как сильно Дейл был когда-то влюблен в Тамзин.

К своему ужасу, Оливия начинает плакать. Дженна поглаживает ее по руке.

– Я подозревала, что они, наверное, умерли, – всхлипывает Оливия. – Но когда тебе точно сказали… ты чувствуешь… – Горе так переполняет ее, что трудно дышать. – Думаешь, они остались бы живы, если б не Джон-Пол?

– Мы никогда этого не узнаем, – говорит Дейл. – Повезло, что ты осталась жива. Я понимаю, что после этих двадцати жутких лет так, может, не кажется… но…

Оливия вспоминает, что Кэти и Тамзин не были пристегнуты. Когда она представляет, что они лежат в том фургоне, страдая от боли, и не могут попасть в больницу из-за ее отца-психопата, ей становится плохо. Если б он оставил их на месте аварии, в машине, они, возможно, были бы живы…

– Все эти годы мама знала правду, а мне ничего не говорила. Понятно, почему она не встречалась с Мэгги и остальными. Как бы она смотрела им в лицо?

– Это было бы трудно, – вступает в разговор молчавшая до этого момента Дженна. – Она же сказала, что пыталась вас защитить. Как бы я поступила на ее месте, зная, что придется оставить своего ребенка… Я не извиняю ее – просто хочу сказать, что это, вероятно, было трудное решение.

– Но это же была самозащита, правильно? Он гнался за ней. Может, ее и не посадили бы…

Дейл ставит кружку на стол.

– Она, наверное, считала, что все против нее, и не хотела рисковать. Может, боялась, что полиция узнает о наркотиках и ее роли в их распространении.

– Уверена, что Джей не помогал ей, – горько говорит Оливия. – Он контролировал ее все эти годы. Манипулятор… Как они делали вид, что Джон-Пол жив и прячется в домике напротив. Пугали вас!

– Джей одолжил собаку у одного из своих сообщников, – поясняет Дейл. Он кладет ногу на ногу, и Оливия замечает, что сержант в новых носках с пингвинами. – Я не уверен, что ты знаешь, Оливия, но в отношении Джея в настоящее время ведется расследование. Мы выясняем его роль в распространении наркотиков здесь, в Стаффербери.

Оливия не удивляется.

– Мама что-то говорила про Уэзли. Он тоже участвовал в этом?

– Выглядит именно так, прости. Насчет Уэзли есть еще кое-что… – Дейл неловко ерзает в кресле и смотрит то на нее, то на Дженну. – Я с удовольствием расскажу тебе наедине.

– Мне плевать на Уэзли. После всего случившегося о нем я беспокоюсь в последнюю очередь. А от Дженны у меня нет секретов. – Оливия запивает эту ложь большим глотком чая.

Дейл чувствует себя неуютно.

– Тогда, после того как я тебя нашел, я вернулся к Камням. У меня были подозрения по поводу случившегося. И я обнаружил шприц. Отдал его проверить. Ты была права: кто-то вколол тебе наркотик. Такие колют на свиданиях, когда хотят изнасиловать.

Оливия выпрямляет спину, ее руки плотно сжимают кружку.

– Но никто не пытался меня изнасиловать. Было бы видно, правда?

– Это вряд ли входило в планы злоумышленника, – говорит он мягко. – Я сам не понимаю, какая преследовалась цель. Боюсь, что тебе придется спросить об этом Уэзли.

Оливия чувствует, как к горлу подступает тошнота.

– Почему? – Ей кажется, что ее окатили ведром холодной воды.

– Я пошел в «Ворон» и попросил предоставить мне записи камер наружного наблюдения. На них я увидел Уэзли. Около семи вечера он нес тебя на руках по улице от своей квартиры в сторону Стоящих Камней. Была и свидетельница. Женщина в пиццерии видела, как он нес тебя через дорогу в поле.

Оливия вспоминает свой страх той ночью, когда она шла домой, ощущение, что кто-то идет сзади. Рука, зажавшая ей рот. И боль в ноге целый день. Укол, сделанный в ногу, порванные бриджи для верховой езды… Этот укол сделал Уэзли. Просто невероятно.

– Почему? Почему он так поступил? Это… Я просто не могу понять. – Дженна качает головой.

Но Оливия понимает, почему.

– Он манипулировал мной столько лет… Я подозревала, что все именно так, но мне не хватало духу сказать об этом вслух; я просто благодарила судьбу, что у меня хоть кто-то есть. Уэз знал, что я стала от него отдаляться, и хотел меня запугать. И это почти сработало. Я, как полная идиотка, побежала спасаться к нему. Надеялась, что он спасет меня от монстров. А монстром оказался он сам.

Дейл и Дженна молча смотрят на нее. С восхищением?

– Боже, ты такая храбрая! И сама это знаешь, – говорит Дженна. – Хотела бы я быть хоть наполовину такой смелой…

Это самые приятные слова, которые Оливии когда-нибудь говорили. Несмотря на то что у нее сейчас, может быть, самые страшные дни, в ее глазах вспыхивает огонек радости. Правда, она почти сразу омрачается воспоминанием о том, что ее мир рушится.

Позже вечером Дженна предлагает ей погулять, чтобы немного очистить голову. Дейл пообещал держать их в курсе последних событий. Пока что Джей в критическом состоянии в больнице, Анастасия и Уэзли задержаны полицией. Оливии очень интересно, подтвердит ли мать официально свое признание; она хочет увидеться с ней при первой возможности. Что же касается Уэзли, пусть горит в аду. Дейл считает, что ему светит срок. Возможно, трудно будет доказать, что Уэз вколол ей наркотик, – она приходит в ужас каждый раз, думая об этом и о том, что он бросил ее одну ночью у Камней, – но дома у него обнаружен приличный запас кокаина и MDMA, явно не просто для развлечения. Дейл убежден, что он расколется на допросе, и Оливия на это надеется. Она вообще не хочет видеть Уэзли.

– Мне надо сказать тебе правду кое о чем. – Они бредут по густому лесу. Небо расчистилось, солнце поблескивает на листьях, на земле видны пестрые тени. Оливия держит руки в карманах, чтобы не замерзнуть.

– Что ты имеешь в виду? – Дженна аккуратно перешагивает через торчащие из земли корни. Они подходят к поляне, где стоит вагончик Ральфа.

– Записки. В букете цветов и на твоей машине. Их написала мама. Я сразу узнала ее почерк. Много лет я думала о той ночи и о ярком свете на месте аварии. Я была в тяжелом состоянии, то теряла сознание, то приходила в себя, но Ральф тоже видел свет – хотя и был уверен, что это инопланетяне, – она издает смешок. – Бедный Ральф! Меня ослепил этот свет, и поэтому я не смогла рассмотреть, кто сидел в машине. Но когда она развернулась и поехала обратно, я уверена, что увидела номер. Наш номер. Я сама себя уговаривала много лет подряд, что мне показалось. Но когда увидела эти записки… Я поняла, что маме известно гораздо больше, чем она говорит. – Оливия вытирает слезу. Она плачет сегодня весь день. – Я вела себя эгоистично. Я знала, что мои вопросы могли бы все изменить.

– Ох, Оливия…

– Я очень боялась, что ты поймешь, кто автор записок. И, когда увидела одну из них у тебя в кухне, то бросила ее в камин – на случай если там сохранились отпечатки или кто-то узнает почерк. Глупо, конечно… Мне не надо было пытаться защищать маму, но я никогда не знала масштаба всего. Честное слово.

– Я знаю.

– Мне в голову не могло прийти, что она навредила кому-то, я просто думала… она… – Оливия вздыхает, пар изо рта появляется облачком и рассеивается в холодном воздухе. – Я думала, может, мама знает, что случилось с Салли, Кэти и Тамзин.

Дженна останавливается и сочувственно пожимает ей руку.

Оливия еще не в состоянии понять, каким образом ее отец, этот Джон-Пол, связан с аварией. Его ли она видела тогда на дороге? Он сказал ее матери, что ехал за ними в тот момент, когда произошла авария. Значит, он не мог там стоять. Может, это был Ральф? Он просто обманул ее? Или слухи о всяких странных событиях в Стаффербери все-таки правда?

Они идут дальше, глубоко задумавшись.

На поляне Оливия останавливается при виде вагончика Ральфа. Внутри бурлят воспоминания про их последнюю встречу. Она вздрагивает. Ей неприятно находиться там, где умер Ральф.

– Кто же его убил, по-твоему? – Дженна как будто читает ее мысли.

– Не знаю.

– Думаешь, Джей? Что-то связанное с наркотиками? – Она смотрит на Оливию и видит боль на ее лице. – Прости, не будем об этом сейчас. Пошли. – Берет ее под руку. – Пошли, разберемся с твоими лошадьми, я помогу. И если неприятно ночевать сегодня одной, приходи ко мне.

Оливию переполняет благодарность. И желание оказаться рядом с ее любимыми лошадками. Они, в конце концов, не врут, не обманывают, не манипулируют тобой, не подводят, как люди.

Голосовое сообщение: Пятница, 30 ноября 2018 года.

Дейл ждет меня около дома.

– Ну, господин детектив, сержант уголовного розыска, что вы не могли сказать там, в присутствии Оливии? – говорю я сразу, выйдя из машины.

– От вас ничто не ускользает, да? – смеется он.

– Не-а.

Мы входим в дом.

– Это насчет Тамзин, – говорит Дейл, усаживаясь в кухне. Сегодня он в черных носках. Почему-то их цвет меня огорчает. Символично это, что ли… – Уэзли ее шантажировал. Он велел ей украсть наличные на работе, иначе угрожал рассказать мне и ее друзьям, что она спала с ним.

– Вот же грязная свинья! – Я в шоке. – А это правда, что спала?

– Так он говорит. Якобы до того, как начал встречаться с Оливией, но в то время, когда она была со мной. – Он пожимает плечами. – Может, и врет, конечно… Чтобы меня завести. Иначе какой смысл сейчас это вспоминать?

– А есть что-то новое про Ральфа? Вы знаете, кто его убил?

– Уэзли уверяет, что Джей. Ральф якобы отказывался быть дилером, и они больше не могли ему доверять. Но сказать-то можно все… Не удивлюсь, если Уэзли сам его и убил. Конечно, доказать это мы не сможем.

– А фото, которые нашли в вагончике?

– Анастасия сказала, что Джей забрал их из пальто Джон-Пола и спрятал у Ральфа, потому что не знал, куда их деть. Побоялся оставить их рядом с телом Джон-Пола, поскольку не хотел никакой возможной связи между ним и Оливией, если тело вдруг найдут. Разумеется, он просто мог их сжечь, но не стал. Думаю, сохранил на всякий случай, если надо будет подставить Ральфа.

– А где Джей похоронил Джон-Пола и… и девочек?

Дейл морщится.

– Ему пришлось привлечь для этого кого-то еще. Скорее всего, своих подельников по наркобизнесу. Полиция надавит и на них, и на Анастасию. Уверен, что она в курсе.

Вспоминаю слова мадам Тоуви о Джон-Поле, Кэти, Тамзин и Салли. Что они здесь, в Стаффербери. По моей спине пробегает холодок. Она была права. Может, она не шарлатанка?

– Уэзли и Джей переживали, что снижается количество туристов, и всячески раскручивали мифы про здешние сверхъестественные события, – говорит Дейл. – У Джея в телефоне нашли записи с плачем ребенка.

– Подождите! Так я этот плач слышала тогда? Просто запись?

Дейл кивает.

– Я слышала это той ночью, когда на меня напали.

– Уэзли сознался, что это он напал на вас. Он же включил запись. Говорит, что не хотел вас поранить. Джей велел ему вас напугать, чтобы вы рассказали о сверхъестественных событиях в своей передаче. Думаю, он надеялся, что вы сосредоточитесь главным образом на аварии. Он всегда находил кого-нибудь вместо себя для грязной работы. Уэзли, кстати, признался, что дохлые птицы – тоже его рук дело. Джей играл важную роль в его жизни, особенно последние несколько лет.

– Господи…

– Мне кажется, с одной стороны, Джей хотел, чтобы вы рассказали о местных мифах и легендах, чтобы увеличить туристический поток, но с другой – боялся, что вы обнаружите правду про наркотики и про исчезновение девочек.

Невольно касаюсь головы в том месте, где меня ударили. Я легко отделалась.

Дейл потирает отросшую щетину. Вид у него уставший – синяки под глазами, волосы еще в большем беспорядке, чем обычно.

– Это было тяжелое дело, надо бы мне отдохнуть…

Внезапно я вспоминаю кое-что.

– Можно я сама расскажу все Бренде?

Дейл смеется.

– Конечно. Мне в любом случае надо на работу. Новый день, новое дело…

Он встает, я следую его примеру. На секунду возникает ощущение неловкости, наши глаза встречаются.

– Спасибо, Дженна. Я с большим удовольствием с вами встречался. Мы так здорово все обсуждали…

Дейл крепко обнимает меня. От удивления я резко вдыхаю, чувствую его мускусный аромат и тоже обнимаю его. Мы на какое-то мгновение замираем, потом я отстраняюсь.

– Приглядите за Оливией? Я волнуюсь за нее.

– Обещаю.

Провожаю его до двери и смотрю, как он идет к машине. Перед тем как сесть в нее, поворачивается ко мне с задумчивым выражением на лице. Машу ему вслед. В горле комок.

Через полтора часа сумки уже в багажнике моей «Ауди», а ключ в почтовом ящике. Интересно, что будет со всей этой недвижимостью? С тяжелым сердцем смотрю на домики. Я уже созвонилась с Лейлой, которая была в восторге, услышав, что подкаст получил должное завершение.

…После отъезда Дейла я навестила Бренду и все ей рассказала. Она слушала меня с широко раскрытыми от удивления глазами, в ужасе закрывая лицо, когда я описывала погоню с ножом.

– Могу теперь умереть спокойно, – сказала она, провожая меня. – Я думала, что так никогда и не узнаю правды.

…Я испытываю чувство облегчения при мысли об отъезде, хотя буду скучать по Оливии и, конечно, по Дейлу. Надо это честно признать. Сажусь за руль и медленно отъезжаю, в душе прощаясь с домом и лесом, где столько всего произошло.

Как только я попадаю в Коридор Дьявола, начинается ливень. Может быть, конечно, это происходит из-за дождя, но в зеркале заднего вида я замечаю фигуру в капюшоне.

В помещении шумно и отвратительно пахнет. Охранник подводит Оливию к столу, где сидит ее мать, и отдает указания – слишком близко не подходить, руками друг друга не касаться…

– Спасибо, что пришла. – Мать поднимает глаза, в них читается отчаяние. Оливии сперва кажется, что в целом, с учетом обстоятельств, она выглядит неплохо. Седые волосы длиннее, чем обычно, и собраны в хвостик на затылке; это делает ее старше. В глазах же отражается ее истинное состояние – горе, ужас, одиночество. – Не думала, что ты придешь.

Оливия долго не соглашалась выполнить просьбу Анастасии навестить ее. Сейчас она чувствует, что готова к этому, хотя старается не встречаться с матерью глазами. Пододвигает пластиковый стул. Ей нельзя разрешить себе ее жалеть. Не сейчас. Садясь, она оглядывает все помещение: более десяти заключенных женщин тоже общаются со своими близкими.

– Мне так жаль… – голос матери дрожит. – Так жаль, что я никогда тебе ничего не рассказывала, что ты ничего не знала столько лет про подруг… Я все скрывала. Дела с Джеем, наркотики, все… Не хотела, чтобы ты попала в грязный мир, в котором я жила. Я злилась на Джея за то, что он втянул Уэзли.

Но Оливии не хочется все это обсуждать. Ей не нужны оправдания. Она пытается наладить свою жизнь в Стаффербери, а это дается нелегко. Она наконец повзрослела и твердо стоит на собственных ногах.

Они замолкают. Оливия видит, как мать пытается кривой улыбкой замаскировать свои чувства.

– Конюшни в порядке, – говорит Оливия, чтобы снять напряжение. – Джей добился того, чего хотел, – туризм процветает с тех пор, как правда вышла наружу.

Упоминание о Джее заставляет Анастасию опустить голову.

– Я наняла человека для работ во дворе. Это женщина моего возраста, Вайолет. Она тоже одинокая, ни детей, ни мужа. Она – мой спасательный круг, мы подружились. У меня теперь хороший бухгалтер, чтобы следить за финансовыми делами. И два помощника на почасовой оплате для ухода за лошадьми.

– Где ты взяла на это деньги?

К счастью, школа верховой езды работала абсолютно официально, и полиция не закрыла ее при расследовании дел с наркотиками.

– Я стала сдавать одну из хозяйственных построек под гостиницу, взяла небольшую сумму в банке…

– Я горжусь тобой, – тихо произносит Анастасия, глаза ее сияют.

Оливия чувствует комок в горле и старается держать себя в руках.

– Ты слышала про Уэзли? – Мать качает головой. – Ему дали двенадцать лет. Он признался в краже, распространении наркотиков и хранении веществ типа А. Думаю, он получил по заслугам.

– Прости, я так ошиблась в нем… Я думала, что он твой Гэтсби.

– Ради бога, мама, – шипит Оливия, заставляя женщину сжаться и отпрянуть, будто она получила пощечину. – Почему ты до сих пор городишь эту романтическую чушь? Ты ведь знаешь, что случилось с Гэтсби?

– Конечно, знаю. Я столько раз читала эту книгу…

Оливия издает смешок:

– Похоже, скорее Джон-Пол был твоим Гэтсби. Посмотри, что ты с ним сделала!

– Пожалуйста, Оливия, не надо. Я хочу, чтобы ты встретила свою любовь.

– Спасибо большое, но я этого не хочу. – Оливия глубоко вздыхает. Спорить ей не хочется. Она справляется со своей жизнью и всем довольна. Как будто довольна. У нее новая подруга Вайолет, и она общается с Дженной. Этого более чем достаточно. Она старается не обижаться на мать; несмотря на все, она любит ее.

– Ты придешь еще? – спрашивает Анастасия, когда время заканчивается.

– Конечно, приду, – резко отвечает Оливия, вставая.

Их ближайшее будущее – короткие разговоры через стол в тюрьме в разрешенные часы. Ее мать получила за убийство восемь лет. В конце концов она признала свою вину и получила более мягкое наказание, но все равно ей будет уже за семьдесят, когда она выйдет на свободу.

Оливия чувствует спиной ее взгляд, когда выходит. Только снаружи, вдали от людей, дает себе волю и не сдерживает слез.

По дороге домой, из поезда, она звонит Дженне. Они примерно раз в две недели разговаривают по телефону. Оливия очень надеется в скором времени навестить подругу в Манчестере.

– Так ты все еще не за рулем? – спрашивает Дженна.

– Начну, обещаю. Надо взять несколько уроков, чтобы освежить навыки; я так давно этого не делала…

– Как прошло все сегодня? – голос Дженны звучит мягче.

Оливия смотрит в окно, за которым быстро меняются пейзажи.

– Да, в общем, как я и предполагала. Мама выглядит неплохо. Обращаются с ней нормально. А ты как?

Дженна глубоко вздыхает.

– Я в порядке. Дом выставлен на продажу, пока живу в нем с Финном. Гевин будет встречаться с ним по выходным.

– То есть развод в процессе?

– Да. Когда я узнала про Клару, все стало необратимо. – Она горько смеется. Оливия не удивилась, когда Дженна сквозь слезы рассказала ей обо всем вскоре после возвращения домой. Гевин влюбился в другую женщину, коллегу, на десять лет его младше.

– Это не было сюрпризом, я пережила это… Нет, конечно, это неправда. Я дико злюсь, но я справлюсь. По крайней мере Финн со мной, а если мне нужно будет куда-то поехать, мама за ним присмотрит. То, что я узнала про Клару, дало мне моральное преимущество, которое было необходимо. Теперь Гевину остается только проявлять благоразумие.

– А как там Дейл?

– Ну, мы общаемся. – В голосе Дженны слышится улыбка. – Может быть, в будущем, что-то и произойдет… Еще рано об этом говорить. Мне надо побыть какое-то время одной. Не сразу смогу доверять мужчинам.

– Я поняла, – произносит Оливия, откидываясь на спинку сиденья. Почему-то, несмотря на все сложности, в этот момент она ощущает прилив радости.

…Оливия просит таксиста высадить ее в Коридоре Дьявола. Она давно здесь не была и вообще старалась не появляться тут после эксгумации тел. Но сейчас почему-то ей хочется посетить то мрачное место, где их нашли. Попрощаться с ними.

Дейл позвонил ей сразу после Рождества и рассказал, где Джей, или его дружки, закопал тела ее подруг. Их останки уже официально захоронили. Оливия ходила на похороны, стояла за спиной Дейла, стараясь быть незаметной. Иззи и Мэгги подошли и обняли ее после службы.

– Мы тебя не виним, – прошептала ей на ухо Мэгги, обнимая ее. Это признание сняло тяжкий груз с души Оливии.

…Она направляется к домику, где жила Дженна, в счастливом неведении, что жертвы лежат в земле сразу за ее двориком. Интересно, специально ли Джей выбрал для нее этот дом? Он как будто получал удовольствие от того, что играл с ней. Со всеми ними.

Оливия едва знала Джея, но ненавидит его всей душой.

Дом пустует. Рядом с участком огромная яма. Полиции пришлось довольно долго искать тела, поскольку мама сделала вид, что не знает, в каком точно месте они закопаны. Оливия очень надеется, что она и правда не знала. Невыносимо думать, что Анастасия специально продлила мучения своих бывших подруг.

Оливия проходит в глубину сада. Вспоминает все, что произошло в этом доме, – признание матери, ужас Дженны, сумасшедшее поведение Джея. Тот вел себя как загнанное в угол животное. Она встает на колени на твердую неровную землю и молится, хотя ее вера в Бога несколько ослабла.

Сегодня холодный февральский день, земля промерзла и похрустывает под ногами. Оливия встает, плотнее натягивает шапку, согревает дыханием руки в перчатках. Внутренне она готова увидеть здесь стоящего за спиной Джея со злобным блеском в глазах. Как мать могла полюбить такого человека? Хотя… не повторила ли она сама ее судьбу с Уэзли?

Оливия шепчет прощальные слова подругам, особенно Салли. Ей всю жизнь будет ее не хватать. Потом идет к полю со Стоящими Камнями, чтобы вернуться к конюшням. Нога опять побаливает, но у нее еще есть силы, чтобы сделать лишний крюк и пройти мимо вагончика Ральфа. Он так и стоит пустой, с треснувшим окном.

Оливия опускает голову. Жалко, у нее нет цветов, чтобы положить их здесь, на том месте, где он умер. Но это выглядело бы странно…

Она очень благодарна Ральфу за помощь в ночь аварии. Благодарность заставила ее смотреть сквозь пальцы на все его недостатки. Он нашел деньги в ее машине – те самые, которые украла Тамзин, как она поняла уже значительно позже. Забрал их и рассказал ей о них, когда через несколько недель пришел в больницу ее навестить. Это были те самые двести фунтов, и Оливия велела ему хранить их у себя. Она хотела таким образом защитить Тамзин, чтобы у нее не было проблем в связи с этой кражей. В то время она еще была уверена, что подруги вернутся.

В тот вечер, когда погиб Ральф, Оливия пришла навестить его, не подозревая, какой неожиданный удар он собирался ей нанести.

Ральф сказал, что был в тот день в лесу и слышал ссору между ее матерью и Джеем Нэптоном. Оливию это удивило.

– Чего им ссориться? – спросила она. – Они незнакомы.

И тут он рассказал ей, как иногда выполняет поручения Джея с распространением наркотиков и что ее мать тоже к этому причастна. Оливия отказывалась в это верить, уверяла, что мама не способна на такое.

– Они ругались по поводу ночи, когда произошла авария. Они что-то скрывают, знают что-то про твоих подружек. Я думаю, тебе надо сообщить в полицию.

В этот момент Оливия поняла, что подтверждаются ее самые жуткие подозрения. Свет на дороге той ночью… Номер машины… Значит, все-таки это была машина матери. Она не понимала, как и почему, но чувствовала, что мама имеет отношение ко всему происшедшему.

Ральф был непривычно жестким в тот раз. Перевозбужденным.

– Полиция рыскает тут повсюду. Мне надоело, что они постоянно пристают ко мне по этому делу. По-прежнему уверены, что я имею какое-то отношение к исчезновению твоих подруг… Они видели меня на следующее утро с Джейд, но считают, что это была Тамзин. Нет! Я покупал у Джейд «травку». Пропавшие девчонки никак со мной не связаны. Это несправедливо. Все это время настоящие виновники разгуливают у них под носом!

– Я не могу стучать на собственную мать, – ответила Оливия с ужасом. – И если она входит в ту же цепь торговцев наркотиками, что и Джей Нэптон, разве они не придут и за тобой?

Ральф ни в чем не был уверен. Он стал говорить, что полиция задает слишком много вопросов насчет его отношений с Джеем Нэптоном, о том, какие задания он выполняет. Сказал, что сеть собираются прикрыть, что необходимо что-то предпринять, что нужно, чтобы внимание полиции сфокусировалось на ком-то другом. На ком-то другом. Типа ее матери.

Оливия ушла от него в слезах. Бродила по лесу, стараясь собраться с мыслями. Что она собиралась делать? Нужно было пойти назад, к Ральфу, и убедить его молчать. Убедить его, что он неправильно все понял. Ее мать никогда не связалась бы с Джеем. Если он хочет обвинить кого-то, пусть обвиняет Джея Нэптона, а не маму. Несправедливо использовать ее в качестве козла отпущения. Но когда Оливия вернулась, Ральф оказался под кайфом и в очень агрессивном состоянии. Разговор разозлил его, и он накинулся на нее. Оливия не собиралась его убивать. Просто в испуге схватила камень и бросила в него, когда он повернулся спиной.

– Прости меня, – говорит она теперь, по ее щекам текут слезы. Эта вина будет с ней до конца ее дней.

Все было напрасно. Мать все равно арестовали и осудили.

…Оливия только один раз встретилась с Уэзли после его ареста. Он позвонил ей, очень просил прийти к нему в тюрьму, и она уступила. Он выглядел на удивление хорошо, сидел напротив нее и извинялся за все на свете, что ее крайне удивило.

– Знаешь, я правда любил тебя, – сказал Уэз, грустно опустив голову. – Я и сейчас люблю. И всегда буду любить. Знаю, что не всегда умел это показать, но хотел для нас другой жизни, получше. Поэтому и связался с Джеем. Я потерял работу в банке, но ничего не сказал, чтобы не расстраивать тебя. – Он рассказал, как вставал по утрам, надевал галстук и ехал в другой город якобы на работу. Неудивительно, что он запрещал ей звонить ему в банк и постоянно брал «больничные». – Когда Джей предложил добывать деньги другим путем, я подумал, что это так легко… Я не хотел причинять тебе боль. Я боялся тебя потерять.

Ей приятно это слышать; правда, она не думает, что сможет когда-нибудь его простить. Она не хочет никогда больше видеть его.

Перед самым концом свидания Уэзли наклоняется к ней через стол и тихо, так чтобы слышала только она, говорит:

– Я сказал полиции, что Ральфа убил Джей.

Оливия смотрит на него в упор, не в силах сказать хоть что-то. Уэзли подозревал? Она никогда не получит четкого ответа. Тайны… Она хранит много секретов, и теперь появился еще один, который она унесет с собой в могилу.

Оливия засовывает руки в карманы желтого плаща, бросает последний грустный взгляд на вагончик Ральфа и бредет в сторону дома.