Во второй половине VI века до н. э. персидскими царями из династии Ахеменидов была создана одна из величайших империй в мировой истории. В ходе завоеваний Кира II Великого (558−530 гг. до н. э.) и его наследников в течение всего лишь около сорока лет персы завоевали государства и племена на огромном пространстве от Малой Азии до Индии. Непокорные местное население уничтожалось, увечилось или переселялось в другие районы Персидской империи. Войско персов являлось наиболее передовым во всей ойкумене, а после завоевания Мидии и Вавилонии впитало в себя военные достижения мидийцев и ассирийцев. Царская гвардия Ахеменидов носила наименование «бессмертных», поскольку ее численность всегда оставалась постоянной (10 тысяч воинов) — выбывшего гвардейца тут же сменял новобранец. Персы умели штурмом брать укрепленные города, используя осадные машины, насыпи и подкопы. Морской флот помогал им в проведении наземных наступательных операций, доставляя воинов и провизию. Персы тщательно планировали свои военные кампании, собирая сведения о противнике с помощью разведслужб («царево око» и «царево ухо»).
НОВАЯ КНИГА известного специалиста по военной истории древних народов, доктора исторических наук А. К. Нефёдкина впервые в отечественной литературе во всех подробностях освещает организацию армии иранцев ранней эпохи, персов Ахеменидской (VI–IV вв. до н. э.) и Сасанидской (III–VII вв.) эпох: рода войск и их тактика, осада и оборона, разведка, методы ведения кампаний как на суше, так и на море, обычаи, связанные с войной, а также ряд аспектов военной идеологии.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Нефёдкин А. К., 2022
© ООО «Издательство „Эксмо“», 2022
© ООО «Издательство „Яуза“», 2022
Как и в других случаях, я не планировал переиздавать свои статьи по военному делу древних персов. Когда же издательство «Яуза» предложило мне возможность опубликовать отдельную книгу по персидскому военному делу, мне показалось, что она будет небезынтересна как для специалистов, так и для самого широкого круга заинтересованных читателей. Приводимые в сборнике статьи были опубликованы в малотиражных научных изданиях, которых зачастую не найти даже в интернете. Две статьи публикуются впервые. В сборник были тематически отобраны статьи, написанные в конце 1990–2010-х гг., которые посвящены древним иранцам. Читателю еще со школьных времен знакомо греко-персидское противостояние, длившееся более двухсот лет, со второй половины VI до последней трети IV в. до н. э. Эти войны заинтересовали меня в четвертом классе, когда я стал изучать древнюю историю в объеме знаменитого учебника «Истории древнего мира» Ф. П. Коровкина для пятого класса средней школы, а летом в пионерском лагере я просил старших товарищей рассказать мне, как выглядели персы в американском фильме «300 спартанцев» режиссера Рудольфа Матэ (1962 г.), который я так и не мог найти и посмотреть в кинотеатрах Ленинграда рубежа 1970–1980-х гг. Уже будучи учеником восьмого класса и посещая на малом историческом факультете ЛГУ лекции аспиранта Евгения Анастасовича Круглова (сейчас — доцент Башкирского государственного университета), я выбрал для темы итоговой работы как раз Греко-персидские войны, события которых я описывал по бывшей тогда мне доступной отечественной научной и научно-популярной литературе (1983 г.). Итак, именно эпохе правления Ахеменидов (550–330 гг. до н. э.) посвящена наиболее обширная вторая глава данного издания — это основная тема данной книги. Остальные две главы — дополнительные: первая же посвящена иранцам доахеменидской эпохи, третья — военному делу Сасанидской эпохи. Последние два сюжета никогда не были приоритетными для меня, поэтому-то данные главы не столь обширны.
Сами статьи, вошедшие в книгу, подверглись определенной доработке, дополнению и введению в текст новых историографических работ, о чем сообщается в первом примечании к каждой статье. Иногда приходилось даже дописывать целые абзацы внутри статьи. Когда же изменения были незначительными, то это специально не оговаривалось. Книга снабжена иллюстрациями, которые зачастую отсутствовали в первых научных изданиях.
В заключение хотелось бы поблагодарить моих коллег А. А. Амбарцумяна (Санкт-Петербург) за помощь в работе с иранским материалом, М. А. Дандамаева (Санкт-Петербург, 1928–2017) за перевод необходимых клинописных аккадских табличек, И. Ф. Каюмова (Уфа) и М. В. Нечитайлова (Ставрополь) за неоценимую поддержку в сборе дополнительного материала для настоящего издания.
[] — вставка переводчика или издателя в надписи либо вставка, поясняющая предыдущее слово в переводе.
[] — в библиографическом описании восстановление по другим источникам года издания, фамилии или инициалов автора.
< > — вставка издателя в античном тексте.
*** — лакуна источника.
Если переводчик фрагмента античного автора специально не указан, то перевод принадлежит автору этой книги.
Основными источниками по военному делу Ахеменидской державы являются свидетельства древнегреческих авторов, описывающих военные действия — в первую очередь это масштабная «История» Греко-персидских войн Геродота (ок. 484–425 гг. до н. э.), «Анабасис» — поход «Десяти тысяч» эллинов (401–399 гг. до н. э.) — афинского историка Ксенофонта (ок. 430–354 гг. до н. э.) и написанный им на основании своих впечатлений от этой экспедиции исторический роман «Киропедия». Из творчества Ксенофонта рассматриваемую тему затрагивает «Греческая история» и биография спартанского царя Агесилая II (399–360 гг. до н. э.). Также определенные сведения имеются в IX–XVII книгах «Исторической библиотеки» Диодора Сицилийского (ок. 90–21 гг. до н. э.), писавшего в основном по несохранившемуся труду великого историка IV в. до н. э. Эфора из эолийских Ким, и фрагменты не дошедшей до нас обширной, из 23 книг, «Персидской истории» Ктесия Книдского (ок. 441 — после 393/2 г. до н. э.), сохранившиеся в переложении историка рубежа эр Николая Дамасского и византийского патриарха Фотия (ок. 820 — ок. 893 гг.). О позднеахеменидских военных институтах свидетельствуют «историки Александра Великого»: «Анабасис Александра» римского автора II в. н. э. Флавия Арриана, составленный на основании потерянных сочинений соратников Александра Македонского — будущего египетского царя Птолемея I и архитектора Аристобула, а также «Истории Александра Великого» латинского историка I в. н. э. Квинта Курция Руфа, писавшего на основании так называемой «вульгаты», — сочинений, восходящих к несохранившейся «Истории» Клитарха из Александрии (рубеж IV–III вв. до н. э.). Сведения других античных авторов (Фукидида, Корнелия Непота, Страбона, Плутарха, Полиэна и др.) по теме фрагментарны.
Современные эпохе персидские литературные произведения не сохранились. Определенное значение для исследования военного дела имеет Бехистунская надпись Дария I — обширная хроника начала его царствования (522–519 гг. до н. э.), составленная на трех основных тогда языках империи, использовавших клинопись, — древнеперсидском, эламском и аккадском (вавилонском). Определенные сведения по внутренней жизни и организации гарнизонов можно найти в арамейских папирусах с Элефантины и Сиены в Южном Египте (V в. до н. э.), а также в аккадских клинописных табличках из Вавилонии (VI–IV вв. до н. э.), а также из Персеполя и Суз, написанных по-эламски (первая половина V в. до н. э.). Для изучение военного дела определенное значение имеет и иконография, в первую очередь изображения воинов на рельефах персепольской Ападаны (конец VI — первая половина V в. до н. э.), греческой вазописи классического периода, а также на боевых сценах, представленных на глиптике, анатолийских рельефах и росписях[1].
Различные сюжеты ахеменидского военного дела достаточно разработаны в западной литературе. Сложность же изучения темы целиком объясняется источниковедческой базой, для исследования которой нужно быть специалистом в различных дисциплинах: классической филологии, иранистике, аккадологии, египтологии, гебраистике и т. д. Поэтому, несмотря на наличие большого количества работ, затрагивающих тему, лишь в 1992 г. появились две первые книги собственно об ахеменидской армии, написанные двумя английскими историками Дунканом Хедом и Николасом Секундой (1953 г. р.)[2]. Если первый автор фундированно разобрал различные виды войск империи, то второй уделил особое внимание описанию одеяния бойцов и военным реформам. Книгу же современного канадского историка иранского происхождения Каве Фарроха (1962 г. р.) о военном деле Ахеменидов, Аршакидов и Сасанидов нельзя признать серьезной работой по теме как из-за ненаучного характера издания, так и вследствие легковесных положений самого автора[3]. Среди западных работ, представляющих общий очерк ахеменидского военного дела, а не какие-то частные сюжеты, можно выделить статьи оксфордских антиковедов Уолтера У. Хау (1861–1932) и Джорджа Л. Коквелла (1919–2019), а также швейцарского эллиниста Курта А. Раафлауба (1941 г. р.)[4]. Следует также упомянуть монографию немецкого антиковеда Стефана Биттнера, базировавшуюся на его диссертации, в которой на основании античных источников проанализированы вооружение, снаряжение и одеяние воинов[5]. Кроме того, нужно указать на восьмую часть «Спутника по Ахеменидской Персидской империи», опубликованной в 2021 г., где в четырех параграфах известные западные историки и иранисты рассмотрели военную организацию, логистику, вооружение и идеологию царства в современной компаративной манере, сопоставляя западные и восточные источники, строя материал вокруг вопросов и не впадая в пространный пересказ хорошо известных фактов[6].
В 2018 г. на философско-историческом факультете Университета Инсбрука канадец Шон Гэвин Уильям Меннинг защитил докторскую (PhD) диссертацию «Вооруженные силы в Теиспо-Ахеменидской империи», которая в 2021 г. была издана в виде отдельной монографии[7]. Данное исследование построено по проблемному принципу и рассматривает четыре основных вида источников (персидские надписи, клинописные таблички, классическую литературу и артефакты), разбирает историографические проблемы интерпретации источников и показывает влияние армии на общество не с западной, а с восточной точки зрения. Работа рассматривает ассирийскую армию как предшественницу персидской; состав, вооружение и тактику ахеменидского войска, царскую идеологию войны. Эта книга, собственно говоря, и стала первой научной монографией, посвященной ахеменидской армии.
Из отечественных работ, более доступных отечественному читателю, общий очерк ахеменидской армии приводится в соответствующей части монографии ленинградского/петербургского ассириолога Мухаммада Абдулкадыровича Дандамаева (1928–2017)[8] и в ряде статей ставропольского историка Максима Владимировича Нечитайлова (1979 г. р.)[9]. Интересующая нас часть книги украинского археолога Евгения Васильевича Черненко (1934–2007) «Скифо-персидская война» написана в основном по материалам вышеупомянутой монографии М. А. Дандамаева и оружиеведческой статьи московского искусствоведа Михаила Викторовича Горелика (1946–2015)[10]. Автор этих строк также посвятил ряд работы персидской коннице и колесницам, а также тактике пехоты[11].
Впрочем из-за небольшого объема опубликованных научно-популярных книг и статей рассмотреть все вопросы, касающиеся персидской армии, было, естественно, невозможно, хотя сам сюжет заслуживает подробной разработки различных аспектов ахеменидского военного дела, анализ которых вполне может вылиться в достаточно объемную монографию. Настоящее издание должно в определенной мере послужить этой задаче. Поскольку одежда и вооружение ахеменидских войск достаточно хорошо освещены в западной историографии[12], то это в определенной степени избавляет меня от освящения данных сюжетов. Основное внимание в настоящей книге будет сосредоточено именно на персидской армии, на ее организации, методах ведения кампании на суше и на море, ряде аспектов военной идеологии и т. д. Дальнейших разработок потребует исследование системы мобилизации и некоторых других аспектов в различных сатрапиях Ахеменидской империи.
VIII — первая четверть VII в. до н. э. — занятие персами Парса (Фарса, Персиды) — территории, прежде принадлежавшей эламитам.
673–550 гг. до н. э. — период существования Мидийского царства.
591–585 г. до н. э. — мидийско-лидийская война, битва у реки Галис (28 мая 585 г. до н. э.).
585–550 гг. до н. э. — время правления последнего мидийского царя Астиага.
558 — август 530 г. до н. э. — время правления Кира II Великого — создателя Персидской империи Ахеменидов.
556–539 гг. до н. э. — время правления вавилонского царя Набонида.
553 г. до н. э. — захват Харрана (Северо-Западная Месопотамия) вавилонянами, откуда были выведены мидийские войска, стоявшие тут с 610 г. до н. э.
553–550 гг. до н. э. — восстание в Персиде, свержение мидийского господства.
549–548 гг. до н. э. — покорение персами Элама, Армении, Парфии и Гиркании.
547 г. до н. э. — завоевание Лидийского царства Киром.
546 г. до н. э. — восстание Пактия в Лидии.
546 г. до н. э. — покорение персами греческих городов западной части Малой Азии.
545–539 гг. до н. э. — покорение Восточного Ирана (Арея, Арахозия, Гедросия, Дрангиана), Средней Азии (Маргиана, Бактрия, Согд) и части Индии (Гандхара).
539 г. до н. э., весна — октябрь — завоевание Киром Месопотамии, падение Нововавилонского царства.
530 г. до н. э., лето — поход Кира на массагетов, его смерть.
530 (август) — 522 (июль) гг. до н. э. — время правления Камбиза II.
525 г. до н. э., весна — лето — завоевание Камбизом Египта.
525–524 гг. до н. э. — неудачная экспедиция Камбиза против Нубии и поход в оазис Сива.
ок. 525 г. до н. э. — признание царем Кирены Аркесилаем III персидского «подданства».
524 г. до н. э. — восстание в Египте.
525–450 гг. до н. э. — Египет в составе Персидской империи; XXVII династия фараонов — персидских царей.
522 г. до н. э., 11 марта — 29 сентября — правление мага Гауматы от имени сына Кира Бардии (Лже-Бардия).
522 (29 сентября) — 486 (ноябрь) гг. до н. э. — время правления Дария I.
522 (октябрь) — 521 гг. до н. э. (ноябрь) — восстания в Эламе, Вавилонии, Мидии, Армении, Сагартии, Парфии, Гиркании, Маргиане и Парсе; в течение года восставшие были разбиты силами, верными Дарию, в 20 битвах было убито девять самозванцев[13].
522 г. до н. э. — подчинение острова Самос персам.
522–519/8 гг. до н. э. — восстание в Египте.
519 г. до н. э. — поход Дария против саков.
ок. 517 г. до н. э. — покорение местностей по среднему и нижнему течению реки Инд — появление новой сатрапии Хинду (Индия).
516–512 гг. до н. э. — завоевание Фракии и Македонии.
ок. 513 г. до н. э. — неудачный поход Дария против скифов.
499–449 гг. до н. э. — Греко-персидские войны.
499–493 гг. до н. э. — восстания в Ионии, Карии и на Кипре.
494 г. до н. э. — морская битва при Ладе, проигранная греками, и взятие персами Милета.
492 г. до н. э. — неудачный поход Мардонии на Грецию.
490 г. до н. э. — поход персидских военачальников Датиса и Артаферна против Эретрии и Афин.
12 августа — битва при Марафоне.
486 (ноябрь) — 465 (август) гг. до н. э. — время правления Ксеркса I.
486 (декабрь) — 484 (январь) гг. до н. э. — восстание в Египте.
484 г. до н. э., июнь — июль — восстание в Вавилоне под руководством Бел-шиманни.
ок. 483 г. до н. э. — поход сатрапа Египта Аршамы на Барку.
482 (август) — 481 (март) гг. до н. э. — восстание в Вавилоне под руководством Шамаш-рибы.
480 г. до н. э. — вторжение Ксеркса в Грецию.
август — битвы при Фермопилах и Артемисии.
29 сентября — морская битва при Саламине.
479 г. до н. э., август — битвы при Платеях и при Микале: персы разбиты греками.
478 г. до н. э. — захват афинянами Сеста на Херсонесе.
476 г. до н. э. — афиняне во главе с Кимоном взяли персидское укрепление Эйон на реке Стримон во Фракии.
469 г. до н. э. — персы разбиты греками в битве при Эвримедонте.
465 (август) — 424 гг. до н. э. — время правления Артаксеркса I Долгорукого.
464 г. до н. э. — восстание сатрапа Бактрии Гистаспа.
460–454 гг. до н. э. — восстание ливийца Инара в Египте, афинская помощь Египту; поход сатрапа Заречья Мегабиза и покорение Египта.
ок. 450–449 гг. до н. э. — восстание сатрапа Сирии Мегабиза.
450–449 гг. до н. э. — экспедиция афинянина Кимона на Кипр, победа у Саламина.
449 г. до н. э. — Каллиев мир — конец Греко-персидских войн.
423 г. до н. э. — время правления царя Согдиана (Секундиана).
423 (февраль) — 404 (март) гг. до н. э. — время царствования Дария II Нота.
ок. 413 г. до н. э. — мятеж лидийского сатрапа Писсуфна, подавленный Тиссаферном.
412 г. до н. э. — союз Спарты с Персией.
408/7 — 401 гг. до н. э. — царевич Кир Младший — сатрап Лидии и каран войск; его помощь спартанцам.
ок. 404 — ок. 399 гг. до н. э. — восстание Амиртея в Египте (XXVIII династия).
404 (март) — 359 (декабрь) гг. до н. э. — эпоха правления Артаксеркса II Мнемона.
401–399 гг. до н. э. — поход «Десяти тысяч греков» по западным сатрапиям Персидской державы.
401 г. до н. э., 3 сентября — битва при Кунаксе — царские войска Артаксеркса разбили армию восставшего Кира Младшего.
400–394 гг. до н. э. — война Персии со Спартой.
400–399 гг. до н. э. — кампания Фиброна в Малой Азии.
399–397 гг. до н. э. — кампания Деркилида в Малой Азии.
397–394 гг. до н. э. — кампания спартанского царя Агесилая II в Малой Азии.
395 г. до н. э. — битва при Сардах, поражение лидийского сатрапа Тиссаферна от сил спартанского царя Агесилая II.
394 г. до н. э. — поражение спартанского флота в битве при Книде от афино-персидского флота во главе с Кононом и Фарнабазом.
391 г. до н. э. — вторая кампания Фиброна против лидийского сатрапа Струфа, занимавшего проафинскую позицию.
390–380 гг. до н. э. — Кипрская война царя Саламина Эвагора против персов.
386 г. до н. э. — «Анталкидов (Царский) мир» между греческими государствами.
385 г. до н. э. — поход Артаксеркса против кадусиев.
385–383 гг. до н. э. — неудачный поход персов во главе с сатрапами Фарнабазом, Тифравстом и Аброкомом против Египта, контрнаступление египтян в Финикии.
Конец 380-х гг. до н. э. — победа сатрапа Каппадокии Датама над пафлагонцами.
ок. 379–361 гг. до н. э. — время правления фараона Нектанеба I в Египте.
374 г. до н. э. — экспедиция Датама против катаонцев.
373 г. до н. э. — неудачный поход персов во главе с Фарнабазом против Египта.
370–362/1 гг. до н. э. — восстание сатрапа Каппадокии Датама, ставшее затем частью Великого восстания сатрапов.
367–359 гг. до н. э. — Великое восстание сатрапов — военные действия в Анатолии.
Вторая четверть IV в. до н. э. — отпадение от Персидской империи Северо-Западной Индии.
362–361 г. до н. э. — экспедиция египетских войск фараона Таха в Палестину и Сирию, персидское контрнаступление.
359–338 гг. до н. э. — время царствования Артаксеркса III Оха.
358 г. до н. э. — поход персов против кадусиев.
356 г. до н. э. — приказ Артаксеркса приморским (анатолийским) сатрапам распустить наемников.
356–352 гг. до н. э. — восстание сатрапов Артабаза и Оронта в Анатолии.
351–350 гг. до н. э. — захват Финикии армией Артаксеркса, неудачная попытка завоевания Египта.
349–344 гг. до н. э. — восстание Финикии и Кипра против персидского господства.
345 г. до н. э. — взятие Сидона Артаксерксом.
343–342 гг. до н. э. — завоевание Египта персидским царем.
341–331 гг. до н. э. — XXXI династия в Египте — правление персидских царей Артаксеркса III и Дария III.
340 г. до н. э. — помощь персов Перинфу, осажденному Филиппом II.
337 г. до н. э. — Коринфский конгресс, решение о начале панэлленского похода против персов.
336–330 гг. до н. э. — время правления Дария III Кодомана.
336–335 гг. до н. э. — действия македонского экспедиционного корпуса на западе Малой Азии.
334–329 гг. до н. э. — завоевание Персидской империи Александром Македонским.
334 г. до н. э., май — битва при Гранике: разгром Александром Македонским армий анатолийских сатрапов.
333 г. до н. э., ноябрь — битва при Иссе, поражение персидских войск Дария III.
331 г. до н. э., 1 октября — битва при Гавгамелах — последнее генеральное сражение, проигранное персами.
332 г. до н. э., октябрь — осада Газы Александром Македонским.
330–323 гг. до н. э. — Александр Македонский — «последний Ахеменид».
330 г. до н. э. — создание второго персидского двора Александром Македонским.
Военное дело восточных иранцев в доахеменидский период практически неизвестно. Поэтому информация каждого источника, несущего какие-либо данные по теме, приобретает исключительную важность. «Сказание о Зарере» — памятник древнеиранской эпической поэзии, сохранившийся в среднеперсидской рукописной традиции VI в. Сами события сказания о полководце царя Эран-шахра Виштаспа Зарере датируются различно. Так, петербургский иранист А. А. Амбарцумян датирует генеральное сражение эранцев с враждебным им племенем хйонов 603 г. до н. э.[15] Задачей данной статьи является рассмотрение информации «Сказания» о военном деле.
Царство Виштаспа, расположенное на территории будущего Систана, представляло собой небольшое государственное образование с определенным набором должностных лиц. Хотя Зарер являлся полководцем, но крупные военные кампании возглавлял сам царь. Система приказов была следующая: царь повелевал военачальнику, а тот распоряжался по своему «ведомству» (§ 23).
Для проведения мобилизации полководец зажигает огни на вершинах гор и рассылает гонцов. Видимо, огни были сигналом опасности, а гонцы должны были разъяснить подробности. Мобилизация, естественно, объявлялась заранее и в течение примерно месяца воины должны собраться в сборном пункте — в столице, около дворца (§ 25). Согласно Фирдоуси (IV, 2267, 2299)[16], поход назначался на месяц Дей — декабрь — январь. Воины все должны были являться со своим оружием (§ 25), следовательно, восточной системы государственного обеспечения оружием еще не существовало и простой народ не был разоружен. Вместе с тем Фирдоуси (IV, 2403) упоминает выдачу доспехов и двухгодичного жалованья войскам. Действительно, царь приказал выступить в поход всем мужчинам с 10 до 80 лет (§ 24). Верхняя и нижняя границы возраста призванных необычны. Вспомним, что позднее, в эпоху Ахеменидов, персы служили в войске с 20 до 50 лет (Strab., XV, 3, 19) или, согласно Ксенофонту (Cyr., I, 1, 2–14), с 26 до 50, тогда как с 16–17 до 26 лет юноши считались «эфебами» и лишь обучались военному делу. Однако уже с пяти лет персы упражнялись в стрельбе, метании копья и верховой езде (Strab., XV, 3, 19; ср.: Xen. Cyr., I, 2, 8), а ветераны, по словам Ксенофонта (Cyr., I, 2, 14), уже не отправлялись воевать в чужие страны, но, очевидно, при необходимости могли служить в своей стране. Уже десятилетний мальчик, согласно «Сказанию», мог сражаться верхом на коне (§ 95), тогда как семилетний еще плохо умел стрелять из лука и скакать (§§ 80, 100). Видимо, десятилетний возраст считался у эранцев совершеннолетием (§ 80), т. е. тем возрастом, начиная с которого мальчик считался воином. Это очень ранний возрастной ценз. Текст упоминает интересную подробность: жрецы-маги не должны были идти в армию (§ 24). Таким образом, царь Виштасп призвал в войско практически все мужское население страны — это говорит об опасности, нависшей над царством, на карту было поставлено все: победить или умереть. Все мужчины должны были прийти в войско, и за неявку грозила казнь (§ 25), то есть не принимались в расчет ни болезнь, ни семейное положение. Существовал жесткий принцип: народ — войско.
Как было организовано ополчение эранцев, в тексте «Сказания» не говорится. Однако при упоминании количества войск счет ведется на мириады (§§ 6, 54–59, 64–65, 69, 111). Видимо, 10 000 воинов и было высшей тактической единицей, как у персов эпохи Ахеменидов. В «Авесте» также не упоминается армия более мириады (Яшты, IX, 51). Скорее всего, у эранцев существовала типичная для индоевропейцев десятичная система военной организации, в которой существовали и более мелкие подразделения (тысячи, сотни, десятки). Так, в «Яштах» (IX, 51; XIV, 17, 53) упоминается количество уничтожаемых воинов в 100, 1000, 10 000 человек (ср.: Фирдоуси, IV, 2392). Вероятно, имеется в виду численность, эквивалентная воинским подразделениям.
В тексте описывается походная колонна: корнаки едут на слонах, всадники на конях (точнее, на верховых животных)[17], а колесничие — на упряжках (§ 27). Фирдоуси (IV, 2360–2369) упоминает авангард и арьергард. Пехота в походном порядке не упоминается. Это странно. Возможно, конечно, пехотинцы ехали на верховых животных, как, например, в византийской армии середины X в. (Niceph. Strat., p. 5, ll. 28–29 (Кулаковский); 2,1 (McGeer)), но, может быть, действительно большинство войска уже было на конях. Впрочем, «Яшты» (XIII, 99–110) упоминают в войске Виштаспа помимо колесничих и всадников еще и пехотинцев[18]. Слоны в «Сказании» упоминаются только в данном пассаже. Атрибутация этого рода войск вызывает определенные сложности: либо уже в это время эранцы заимствовали употребление на войне этих животных от индийцев, которые приручили слонов в начале I тыс. до н. э. (и тогда это terminus post quem), либо просто это сасанидская интерполяция. Фирдоуси (IV, 2317, 2347) упоминает слонов, с которых кимбалами управляли боем, а также слона, на котором был закреплен царский стяг (IV, 2822–2824). Колесницы в данном пассаже упоминаются как род войск, но в описании битвы они в «Сказании» более не встречаются. Более того, Зарер лишь на марше едет в колеснице (§ 33), а в бою он сражается на коне (§§ 84, 106). Следовательно, тут мы уже наблюдаем последнюю фазу развития колесничного военного дела, когда колесница уже стала представительским средством транспорта[19]. Этот этап уже существовал в империи Ахеменидов, когда реальными боевыми колесницами стали серпоносные квадриги, а простые колесницы стали средством транспорта и охоты в загоне. Конечно, восточные иранцы не обязательно перешли к коннице в середине I тыс. до н. э. Здесь, в горах, процесс замены колесничих конными мог произойти и раньше, вскоре после распространения использования всадников в военном деле в начале I тыс. до н. э. В целом в походной колонне упомянуты только наиболее почетные рода войск (ср.: Arr. Ind., 17, 1–2; Strab., XV, 1, 55; 69), пехота, по-видимому, по сасанидской традиции оставлена без внимания, ведь в ту эпоху пехота набиралась из простых крестьян и презиралась поместной конницей (Amm., XXIII, 6, 83; XXIV, 6, 8; Procop. Bel. Pers., I, 13, 25).
Четвертая и седьмая делегации на рельефах Ападаны: арии или арахоты. Последний посланник одет в шкуру пантеры или другого кошачьего хищника. Воспроизведено по: Walser G. Die Völkerschaften auf den Reliefs von Persepolis. Berlin, 1966. Taf. 11; 14.
«Сказание», описывая походную колонну, упоминает и предметы вооружения: копья, колчаны со стрелами, сверкающие (видимо, металлические) и четверные (возможно, четырехслойные, следовательно, неметаллические) панцири (§ 28)[20]. Главным оружием воинов был лук (§§ 75–76), а также копье (§§ 25, 31). Всадники сражаются метательным копьем или луком и стрелами (§§ 100, 103–105). У конных героев основным оружием является меч (§ 70). Однако это может быть героическая черта. Согласно Фирдоуси (IV, 3095–3097), сам герой и его конь были в броне, главным же оружием было копье, упоминается также аркан как непременная деталь снаряжения. Интересную подробность находим в тексте о военачальнике эранцев Грамиг-карте, который держит в зубах знамя и сражается обеими руками (§ 106). Фирдоуси (IV, 2505–2507, 2825–2838) же рассказывает, что Герами (т. е. Грамиг-карт) поднял упавшее царское знамя и держал его в зубах, так как одной рукой он сражался с коня, а вторую потерял в бою. Естественно, неудобно сражаться, зажав в горизонтальном положении древко в зубах. Очевидно, в это время еще не существовало ни прикрепления древка к седлу, ни ношения древка за плечом на петле. Видимо, эта черта должна была придать особую ярость сражающемуся герою. Возможно, он действовал луком, натягивая в этом случае тетиву до рта, или же действительно сражался двумя руками, зажав в одной стальной меч, а в другой — кинжал. Такое сочетание этих двух типов клинкового оружия имеет в походе царь Виштасп, если только это не интерполяция Сасанидской эпохи (§§ 51–52). Судя же по тому, что он спокойно разговаривает с Бастваром, враги не находятся на очень близком расстоянии, хотя это эпическая ситуация и она может и не отражать реальность боя.
Немного можно выявить из текста памятника сведений о военной музыке. Перед отправлением в поход и, скорее всего, в походе войско бьют в барабаны, играют на флейтах и трубах в форме бычьего хвоста (§ 26). В самом бою звуки музыкальных инструментов не упоминаются. Отметим, что именитые иранцы обучали детей верховой езде, стрельбе из лука, игре на музыкальных инструментах и произнесению ритуальных молитв[21]. Видимо, многие мужчины умели играть на инструментах, отсюда и возникла фраза об игре перед царским дворцом. Видимо, сигналы музыкальными инструментами еще не использовались в ходе битвы для подачи тактических сигналов — военное развитие еще не достигло такого уровня. Вместе с тем Фирдоуси (IV, 2317, 2347) упоминает кимбалы для управления боем[22]. Как представляется, музыка должна была придать духу войскам накануне похода. Фирдоуси также говорит о многочисленных знаменах, принадлежащих царю (IV, 2348, 2405, 2497, 2822–2824), военачальникам (IV, 2362, 3228–3229) и отрядам (IV, 2414). Однако вряд ли уже в это время существовала такая развитая система, обозначавшая местоположение человека или отряда в строю и на поле боя, скорее всего, — это поздняя реминисценция.
Противники условливаются выбрать для боя равнину, на которой было удобно развернуть войска (§ 19). Выбор места и времени противостоящими сторонами — это характерный элемент «войны по правилам», которую обычно ведут между собой соседние племена, знающие своего противника и его тактику. Фирдоуси (IV, 2657–2659, 2721) также сообщает, что войско выступало утром, тогда же начинался бой. Этот же обычай сохранился в Ахеменидскую эпоху и позднее (Xen. Anab., III, 4, 35; Plut. Anton., 47; Hdn., IV, 15, 1; 4; Procop. Bel. Pers., I, 13, 19). Царь со свитой и гвардией становится на холме (§§ 69, 111; ср.: Фирдоуси, IV, 2696–2697: царь на троне на холме). Позднее и мидийские, и ахеменидские, и сасанидские правители руководили боем с возвышенности. Если в сказании данная деталь не анахронизм, то это показывает высокую организацию военного управления. Царь сам не бросается в бой и не теряет, таким образом, контроля над управлением армией, он руководит битвой, посылая в бой своих полководцев. В племенных же обществах, как правило, правитель сам сражается. Кроме того, рядом с царем находился значок, который показывал воинам месторасположение предводителя и воодушевлял их на борьбу, поскольку они видели, что значок стоит, значит, царь жив и думает о них (Фирдоуси, IV, 2405, 2497, 2822–2824; ср.: § 93). Согласно Фирдоуси (IV, 2822–2824) царское знамя располагалось на слоне, очевидно, для лучшего распознавания воинами.
О построении войск «Сказание» нас не информирует, но, по-видимому, войско было разделено на три отряда: правый и левый фланги и центр. Такое построение характерно для Ахеменидской эпохи (Xen. Anab., I, 8, 22; Arr. Anab., II, 8, 11). К такому выводу можно прийти на том основании, что в ходе битвы упоминаются три военачальника. Зарер, как командующий, должен был руководить центром — наиболее важным участком строя (ср.: § 70). Флангами же руководят Спандьяд и Грамиг-кард. Причем можно предположить, что после гибели Зарера Спандьяд принял командование и над центром войска, которое он позднее передал сыну Зарера Баствару (§ 111). Фирдоуси (IV, 2353–2356, 2679–2690, 2700–2721, 3236–3239) неоднократно упоминает два фланга и центр войска.
О тактике боя мы можем судить лишь по некоторым пассажам «Сказания». В тексте, как и в эпосе вообще, действие ведут герои, которые сражаются между собой (§ 73–105). Фирдоуси (IV, 2731, 2777–2782, 2850–2854) также акцентирует свое внимание на конных поединках героев. Они сначала сражаются стрелами, а затем оружием ближнего боя (Фирдоуси, IV, 3204). Бой в основном шел метательный: стреляли из лука, ибо когда был убит Зарер, умолкли крики и хлопки луков (§§ 75–76; ср.: Фирдоуси, IV, 2732–2739). Следовательно, можно полагать, что противники, находясь на значительном расстоянии друг от друга, перестреливались, тогда как некоторые лихие всадники или конные отряды в это же время атаковали врага и завязывали стычки. Возможно, когда кончались стрелы, завязывалась рукопашная (ср.: Hdt., I, 214). Однако до этого, судя по всему, дело не дошло. Спандьяд, оставив часть войск Баствару, атаковал холм, где находился царь хйонов Арджасп, сбивает последнего с холма и гонит по равнине на отряд Грамиг-карта, который, в свою очередь, бьет их и гонит на силы Баствара. В результате этого вражеское войско побито, а неприятельский царь взят в плен (§§ 111–112). Данный маневр напоминает действие на охоте, когда люди гонят зверя в сторону охотников. Возможно, действительно эранцы, как и другие народы с традиционной культурой, использовали свои охотничьи навыки в военном деле. Вместе с тем данная тактика требует координации действий отрядов, о чем командиры Виштаспа могли договориться заранее. Главный удар наносился на царский отряд противника. Цель удара ясна — лишить вражеское войско главы, чтобы оно потеряло управление, а воины, пав духом, бежали, как обычно и случалось с азиатскими войсками после смерти предводителя.
«Сказание о Зарере», как эпический памятник, концентрирует свое внимание на подвигах и поединках героя, тогда как остальные войска составляют лишь фон, на котором действуют витязи, возможно, поэтому в бою не упоминаются рода войск, о которых говорится на марше. В бою действуют конница и, скорее всего, пехота. Уровень военной организации эранцев, представленной в тексте, высок: царская власть выступает организующей и направляющей силой, набирающей ополченцев и расставляющей командиров. В целом все это характерно для государственного образования. Впрочем, возможно, что некоторые детали эпоса являются сасанидскими интерпретациями и переложениями древних преданий. В первую очередь это касается слонов, некоторых предметов вооружения, которые прежде всего должны быть понятны пишущему и читающему текст. Однако значительный, а скорее всего, основной блок информации представляет нам военное дело ираноариев, живших в первой трети I тыс. до н. э. в области, весьма отдаленной от центров мировой цивилизации. Об этом же свидетельствуют упоминания железа как металла, с которым сравниваются копыта коней (§ 48), и стали для выделки клинкового оружия.
Гендерные проблемы в последнее время приобрели особую актуальность. Женщины соперничают с мужчинами практически во всех сферах жизнедеятельности общества, но не в действующей армии, где, как и сотни лет назад, господство мужчины абсолютно. Подобное положение было и в древнем Иране — этому малоизученному сюжету и посвящена данная работа.
Древнеиранский мир отчетливо делился на две части, на кочевые и оседлые этносы. У номадов высокое положение женщины держалось на той важной роли, которую она занимала в хозяйстве. В древневосточных деспотиях женщина занимала не столь значимое положение в обществе, рассматриваясь главным образом в знатных семьях как приложение к мужчине. Однако даже при таком социальном статусе она могла оказывать огромное влияние на мужчин, будучи любимой женой, матерью или сестрой. Естественно, это не исключало попадания в дисфавор. Женщина могла влиять на ход военных событий, не только нашептывая мужчине советы, но и реальными героическими деяниями, однократными или перманентными, и даже службой в армии. Настоящая статья как раз и посвящена выявлению в источниках немногочисленных случаев участия женщин в кампаниях и рассмотрению различных форм этого участия у древних персов.
У ираноязычных кочевников середины I тыс. до н. э. представительницы слабого пола иногда стояли во главе своих народов как в мирное, так и в военное время. Достаточно вспомнить сакскую правительницу Зарину, царицу массагетов Томирис и сарматов — Амагу. У савроматов в военных действиях принимали участие девушки, по-видимому, проходя обряд инициации (Nic. Damas. Paradox. ethn., 21). Персидские же девушки непосредственного участия в боевых действиях не принимали. Уже в иранском эпосе участие девушек в бою рассматривалось как ненормальное явление[24]. Впрочем, в эпосе девушка, облачась в доспехи воина и спрятав косу под шлем, могла вступать в поединок с богатырем, как это сделала Гордаферид, дочь князя Белой Крепости в Иране. Она, вскочив на коня, вступила в копейный поединок с богатырем Сохрабом, сыном Рустама. Вероятно, сцены из подобных эпических сказаний изображены и на фресках Пенджикента первой четверти VIII в., где показаны поединки женщины с мужчиной[25].
Царица во главе восточной деспотии — это скорее исключение, чем правило, относящееся у древних персов к легендарным временам. Воинственные правительницы известны нам по античным источникам, это — легендарные Атосса и Родогуна. О первой анонимное сочинение «Находчивые и мужественные в военных
Статуя Родогуны из парфянской Старой Нисы. Ашхабадский исторический музей. Воспроизведено по: URL: http://www.rgo-sib.ru/reportage/773/nisa6.jpg (дата доступа: 20.02.2019).
Другой героиней античных легенд была Родогуна, о которой сохранилось большее количество упоминаний в греческих источниках. Тот же аноним (De mul. virt. 8) пишет: «Родогина (sic!), царица персов, — как говорит Эсхин-философ, — величайшим сделала царство персов. Ведь она, — говорит, — сделалась мужественной и устрашающей в делах настолько, что, когда она ухаживала за волосами, услышав, что восстали некоторые из
Кроме легендарных персонажей, имеется целый блок сведений об исторических правительницах в Ахеменидской империи, где, впрочем, были лишь неперсидские женщины-правительницы в Малой Азии, в которой существовала традиция сильной женской власти. Женщины, находясь у руля управления, должны были исполнять все функции монарха, составной частью которых были военные обязанности, в частности предводительство войсками. Артемисия, дочь и наследница тирана Галикарнасса Лигдамида, привела в армию Ксеркса пять кораблей из своего города (Hdt., VII, 99; VIII, 88). Кроме того, она командовала кораблями с подвластных ей соседних островов Коса, Нисироса и Калидны. По более древней традиции, передаваемой Геродотом, Артемисия проявила доблесть в Саламинском сражении (Hdt., VII, 99; Plut. Them., 14, 4; Paus., III, 11, 3; Tzetz. Chiliad., XII, 955–964). Согласно Геродоту, Ксеркс, увидев с возвышения, как сражается Артемисия, воскликнул: «Мужчины стали у меня женщинами, а женщины — мужчинами» (Hdt., VIII, 88; ср.: Polyaen., VIII, 53, 5). Греки даже назначили за ее поимку награду (Hdt., VIII, 93; Polyaen., VIII, 53, 2). Сама Артемисия вела двойную игру, стараясь соблюсти свои интересы и в случае победы персов, и при выигрыше греков. Поэтому по более поздней традиции, Артемисия уже сражалась при Саламине то за греков, то за персов, меняя при этом значки на корабле (Polyaen., VIII, 53, 1; 3; ср.: Anon. De mul. virt., 13)[29]. Следовательно, тут перед нами в традиции появляется женщина-флотоводец — уникальный случай в древнеиранской военной истории. Впрочем, такое восприятие Артемисии возникает лишь из-за акцента источников на данном событии из жизни царицы.
Другой Артемисии, вдове правителя Карии Мавсола, взявшей власть после смерти мужа в середине IV в. до н. э., также приходилось руководить боевыми действиями. Так, она хитростью с помощью засады захватила Латм, город недалеко от Милета (Polyaen., VIII, 53, 4; ср.: VII, 23, 2). Позднее, осенью 334 г. до н. э., Александр Македонский назначил руководить осадой акрополя города Алинды карийскую царицу Аду (Strab., XIV, 2, 17)[30].
Надгробный рельеф из Даскелиона Ахеменидской эпохи. Воспроизведено по:
В конце V в. до н. э. в Троаде, входящей в сатрапию Геллеспонтийская Фригия, также власть взяла женщина. Вот что пишет Полиэн (VIII, 54): «Мания, жена Зенида, правителя городов около Дардана, когда
Женская повозка в сопровождении служанок и эскорта. Реконструкция росписи восточной стены деревянной гробницы у Татарлы (Фригия, ок. 470 г. до н. э.). Воспроизведено по изданию: Summerer L. Die persische Armee in Kelainai // Kelenai-Apameia Kibotos. Bordeaux, 2011. Abb. 4.
Возможно, в Ахеменидскую эпоху знатные персидские девушки получали воспитание, включающее в себя не только женские навыки. У сатрапа Теритухма, зятя Артаксеркса II (404–359 гг. до н. э.), «была сестра от одного отца, Роксана, красивая внешностью и очень опытная в стрельбе из лука и метании дротиков» (Ctes. frg. 15, 55 (FGrH) = Phot. Bibl., 72a, 43a). Согласно предположению П. Бриана, такие юные аристократки были подготовлены не только к жизни в гареме, но и обучались боевым искусствам[32]. Во всяком случае знатные персиянки путешествовали не только в повозках — они ездили и верхом (Curt., III, 3, 22). Вспомним: наложницы царя сопровождали его на охоте (Athen., XII, 514c), что напоминает нам обязанности гвардии индийских амазонок эпохи Чандрагупты (Strab., XV, 1, 55). Женщины в своем длинном одеянии ездили верхом, сидя «амазонкой», свесив ноги на одну сторону[33]. Конечно, наложницы могли и не принимать непосредственного участия в травле, находясь в охотничьем лагере и служа тут утехам царя. Возможно, действительно некие пережитки опасной кочевой жизни сохранялись у персов в виде существования неких элементов военной подготовки у знатных девушек[34].
Рельеф из Даскелиона высотой 68 см с изображением женщин, едущих на мулах (рубеж V–V вв. до н. э.). Воспроизведено по:
Согласно рассказу историка Гераклида Кимского (середина IV в. до н. э.), 300 женщин «охраняли» персидского царя по ночам, распевая и играя на струнных инструментах (Athen., XII, 514b). Вероятно, действие происходит во дворце, чтобы создать эффект присутствия и тем самым предотвратить покушение на монарха.
Интересный эпизод из жизни Александра Македонского, который, видимо, указывает на военные навыки иранских женщин, описывает Арриан (Anab., VII, 13, 2–6). В 324 г. до н. э. Александр прибыл в Мидию и проезжал Нисейскую равнину. «Рассказывают, что там сатрап Мидии Атропат подарил ему сто женщин, говоря,
Женщина, играющая на лире. Скарабеоид из голубого халцедона (конец V в. до н. э.). Государственные музеи, Берлин. Воспроизведено по:
Персиянка, играющая на струнном инструменте. Малоазиатский халцедоновый скарабеоид (IV в. до н. э.). Музей изящных искусств, Бостон, 03.2013. Воспроизведено по: Никулина Н. М. Искусство Ионии и Ахеменидского Ирана. М., 1994. Рис. 533.
В греческих источниках, — как отметила иранист Х. Сачиси-Веерденбунг, — нет упоминаний о военной службе женщин в Ахеменидскую эпоху[36]. Впрочем голландская исследовательница высказала предположение, что в одной табличке из персепольской сокровищницы упоминается «эскадрон амазонок»[37]. Действительно, в табличке времени правления Дария I говорится о том, что 165 карша серебра управляющий выдал «женщинам лошадей женщины Аббакиш»[38]. Название должности женщин соотносится с похожим обозначением мужчин: «сыновья людей лошади», которое, по-видимому, обозначало всадников[39]. Издатель табличек Дж. Камерон, считая Аббакиш именем некой персоны, отметил, что она же находилась при дворе и получала огромные суммы (в нашем случае — 138,6 кг) для содержания некого коллектива женщин; она же фигурирует в других документах при приеме родов и в некоторых других функциях[40]. Поскольку проверить значение данного термина по другим документам нельзя, то он остается для нас неясным, хотя на военные обязанности тут нет и намека.
Аттическая ойнохоя с изображением амазонки, сражающейся с грифом (начало IV в. до н. э.). Национальный археологический музей Ятто (Museo Nazionale Jatto) (Руво-ди-Пулья), № 1358. Фото автора в музее в октябре 2008 г.
Пассаж о связи женщин с военным делом мы неожиданно находим у Геродота в рассказе, какие дары обещал подарить царь Ксеркс своей любовнице (Hdt., IX, 109): «и города стал
Лишь в экстремальных ситуациях женщины в Ахеменидскую эпоху могли принимать непосредственное участие в боевых действиях. В античных источниках сохранилась информация о последней битве персов и мидян при Пасаргадах (550 г. до н. э.). В трехлетней борьбе персы потерпели поражение и, укрыв своих женщин и детей на горе Пасаргады, оборонялись против превосходящих сил мидийского царя Астиага и его союзников. Вот что пишет об этих событиях Полиэн (VII, 45, 2), источником которого считается история Ктесия Книдского: «Персы сражались с мидянами. Персами командовал Кир. Сатрап Кира Ойбар начал бегство и все персы, которыми
Персиянка с сосудом и пиалой. Малоазиатский халцедоновый скарабеоид. Государственные музеи Берлина, F. G. 181 (первая половина IV в. до н. э.). Воспроизведено по: Никулина Н. М. Искусство Ионии и Ахеменидского Ирана. М., 1994. Рис. 531.
Вероятно, более древние обычаи персов сохранились у мардов — одного из двенадцати персидских племен, по словам Курция (V, 6, 17), «племени воинственного и очень не похожего образом жизни на остальных персов». Действительно, марды жили в горах Персиды и занимались разведением скота, в первую очередь коз (Nic. Damas. Frg., 66 (FHG. T. III. P. 404; FGrH, 90, frg. 66, 33)). Как и другие горцы Загроса, марды промышляли разбоем (Hdt., I, 125; Strab., XI, 13, 3; 6; XV, 3, 4; Arr. Ind., 40, 6; 8; Suid. s. v. Μάρδοι). Как заметил Диодор (XIX, 21, 4), к западу от Персеполя «живут самые воинственные из персов, являвшиеся лучниками и пращниками». Очевидно, главным оружием самих мардов был характерный для горцев лук — именно стрелки упоминаются в армии Дария III при Гавгамелах (Arr. Anab., III, 11, 5), тогда как праща была скорее дополнительным оружием у бедных персов (Diod., XVII, 110, 2; XIX, 14, 5; 17, 4; 69, 1; 82, 3; Arr. Anab., VII, 23, 3–4). Описывая обычаи мардов, Курций (V, 6, 18) замечает: «По крайней мере из-за природы у женщин нравы не были мягче: волосы торчат лохматые, одежда — выше колен, лоб обвязывают пращой (funda) — это и украшение головы, и оружие». Ношение пращи в виде головной повязки не было каким-то специфическим обычаем — так же носили это оружие и балеарцы (Strab., III, 5, 1). Укороченное, не характерное для женщин платье позволяло мардийкам быстрее передвигаться; пращу же женщины вполне могли использовать в случае опасности со стороны зверей или людей во время своей нелегкой жизни в горах.
Сидящий знатный перс и персиянка, подносящая ему еду и питье. Малоазиатский халцедоновый скарабеоид (первая половина IV в. до н. э.). Музей Эшмола, Оксфорд, 1921.2. Воспроизведено по: Никулина Н. М. Искусство Ионии и Ахеменидского Ирана. М., 1994. Рис. 528.
В целом в Ахеменидскую эпоху участие женщин в кампании ограничивалось нахождением в обозе, где они были поварихами или служили утехам мужчин[47]. Ксенофонт (Cyr., IV, 3, 2), знавший Персию, так сказать, «изнутри», пишет об этой древней традиции азиатов: «Ведь еще и теперь все идущие в поход в Азии, идут походом, имея
В Парфянскую эпоху женщины не были воинственными и их участие в боевых действиях также ограничивалось нахождением в армейском обозе. Парфянская знать продолжала возить с собой свои гаремы (Plut. Crass., 21, 7)[48]. Неким исключением из правила являлсь жена понтийского царя Митридата VI Евпатора (120–63 гг. до н. э.) Гипсикратия. Она в мужской персидской одежде, вооруженная, сопровождала мужа верхом, за что царь прозвал ее Гипсикратом (Valer. Max., IV, 6, ext. 2; Plut. Pomp., 32, 8). Хотя царица носила чисто греческое имя, но, учитывая сильную иранизацию Понта, поведение женщины могло иметь и персидские корни, не случайно же она надевала персидскую одежду.
Ситуация изменилась с приходом к власти в Иране персидской династии Сасанидов (227 г.). Историк Геродиан, рассказывая о персидском походе Александра Севера (232–233 гг.), описывает особенности сбора войск Сасанидами, замечая, что «…собирается вся масса мужчин, иногда и женщин, когда прикажет царь» (Hdn., VI, 5, 3). Геродиан считается авторитетным историком, описывающим свою хорошо известную ему эпоху, и подозревать его в некомпетентности не стоит[49]. Таким образом, автор информирует нас, что у персов уже в начале Сасанидской эпохи существовала всеобщая воинская повинность как мужчин, так и женщин, но для мобилизации последних нужен был какой-то специальный указ царя. Однако ни в каком роде войск служили женщины, ни в каком случае их призывали в армию, историк нам не сообщает.
Ответы на эти вопросы мы можем найти у ритора IV в. Либания. Он описывает приготовления Сасанидов для отражения вторжения римской армии Константина I в Персию (337 г.). Персы «набирают поголовно мужчин, постановив ответственность за уклонение даже для совсем юных, собирают женщин быть обозными в войске» (Liban. Orat., LIX, 100). Таким образом, еще через сто лет после событий, описываемых Геродианом, женщины еще набирались в армию. Это происходило в случае крайней необходимости, когда максимальное количество мужчин нужно было высвободить для службы в действующей армии. Представители сильного пола подменяли мужчин, служа в обозе, поскольку простые крестьянки, — а о них, очевидно, идет речь — имели навык обращения с домашними животными, с которыми они общались ежедневно, сами же мужчины-обозные, очевидно, шли в армию. Естественно, если враги врывались в лагерь, то женщины-обозные могли противостоять им (Liban. Orat., LIX, 114). Женщинам было предписано пользоваться определенным оружием, поскольку в сасанидской традиции существовал запрет на оружие, которым не должны пользоваться женщины и дети (Денкарт, VIII, Двасруд-наск, 2).
Серебряное позолоченное блюдо с изображением охоты шахиншаха Бахрама V Гура (420–38 гг.); Азада, сидящая позади, подает царю стрелу. Вероятно, из Северного Ирана (V–I вв.). Метрополитен-музей, The Guennol Collection (Нью-Йорк). Воспроизведено по:
В случае необходимости и в эпоху правления потомков Ардашира знатные женщины могли участвовать в бою, но это было, естественно, исключение из правил. Так, Гордие, жена и сестра полководца и на короткое время шаха Ирана Бахрама Чубина (590–591 гг.), бесстрашно вступает в поединок на копьях с преследовавшим ее предводителем тюрок, а позже демонстрирует шахиншаху свои военные навыки[50]. Речь в данном случае идет о неординарной ситуации бегства, когда Гордие призвала командира тюрок на переговоры, а затем — к поединку. При этом она, одев воинское снаряжение мужчины, скорее всего, нарушила зороастрийские нормы о женском оружии.
Передняя Азия в первой половине VI в. до н. э. Воспроизведено по: История Древнего мира / отв. ред. И. С. Свенцицкая. Т. II. М., 1989. С. 562.
Итак, мы видим, что война у древних иранцев — это все же не женское занятие, а участие слабого пола в кампании ограничивалось нахождением в обозе в основном в качестве спутниц мужчин, а иногда, в Сасанидскую эпоху, и в качестве обозной прислуги. В античных сказаниях на иранские сюжеты женщина выступала как руководитель государства, одной из функций которой было предводительство войсками. Такое положение можно объяснить в целом более почетным положением женщин у номадов (каковыми и были древнейшие иранцы), чем у оседлых жителей, что, впрочем, сохранилось у горцев-мардов. Упоминание об отдельных женщинах-воинах, сохранившееся в иранском эпосе, показывает нам не правило, а исключения, которые, впрочем, были нередки в первобытную эпоху, когда девушки тренировались вместе с парнями и умели сражаться иногда не хуже последних. В период правления Ахеменидов женщины-правительницы существовали в Анатолии, где еще с хеттских времен их положение было высоким. В Ахеменидскую и последующую, Аршакидскую эпоху женщина не была воинственной, она не была ни полководцем, ни бойцом, но сопровождала своего мужчину во время похода в обозе, который в случае поражения захватывался неприятелем. Лишь в экстренных ситуациях случалось и групповое участие женщин в бою, как это мы видим на примере битвы при Пасаргадах. В начальный период правления Сасанидов при особой напряженности борьбы за Иран с Аршакидами сложилась ситуация, когда нужно было призывать в армию как можно больше мужчин, заменить их службу в обозе женщинами. Похожая ситуация с людскими ресурсами сложилась в Иране в 1980-е гг. во время войны с Ираком, когда женщин снова активно привлекали в армию.
Ахеменидская держава в начале V в. до н. э. Воспроизведено по: Нефёдкин А. К. Боевые колесницы и колесничие древних греков (XVI–I вв. до н. э.). СПб., 2001. С. 282–283.
Рис. 13. Греко-персидские войны (500–478 гг. до н. э.). Восроизведено по: Словарь античности. М., 1989. С. 157.
Поход Александра Македонского (336–323 гг. до н. э.). Воспроизведено по: Гафуров Б. Г., Цибукидис Д. И. Александр Македонский и Восток. М., 1980. Форзац.
Поход Александра Македонского (336–23 гг. до н. э.). Воспроизведено по:
1. Организация и набор войск. Войско Ахеменидской империи было многонациональным и гетерогенным. Постоянные силы государства состояли из гвардий царя и сатрапов, а также гарнизонов. Царская гвардия — это конница «родственников» и пеший корпус «бессмертных». Именно этим и было то небольшое «персидское и мидийское войско», которое осталось верным Дарию I во время восстаний в 521 г. до н. э. (ср.: Xen. Cyr., I, 4, 18; Isocr., IV, 145; Chariton., VI, 8, 6)[52]. Конной гвардией была тысяча так называемых «родственников» царя (Xen. Cyr., VII, 3, 6), имевших особые привилегии (Esdras, II, 4, 42). Считается, что однажды упоминаемые Аррианом (Anab., VII, 6, 3) персы Εὐάκαι (вероятно, от персидского *huvaka/*xvaka) как раз и были этими «родственниками»[53]. Они выделялись диадемой, повязанной поверх башлыка-тиары (Xen. Cyr., VIII, 2, 13), а также, как предполагается, почетными дарами монарха: пурпурным кафтаном-кандисом, гривной, браслетами и ножнами акинака из золота, восседая на коне с золоченной уздой[54], ведь эти предметы могли носить лишь те, кому их подарил царь (Xen. Cyr., VIII, 2, 8; Esdras, II, 3, 6). Пеший корпус «бессмертных» был десятитысячным. Сами же копьеносцы отбирались из самих персов (Hdt., VII, 41; Xen. Cyr., VII, 5, 68). Геродот (VII, 41) рассказывает, что 9000 пеших имели копья с круглыми втоками из серебра, а 1000 — из золота. Судя по тому, что последняя тысяча на походе располагалась по периметру колонны, это были офицеры-десятники, часть из которых, возможно, совмещали командование еще и над более крупными подразделениями (сотни, тысячи). «Бессмертные» в мирное время охраняли царский дворец, а в походе сопровождали царя (Xen. Cyr., VII, 5, 68; Chariton., VII, 1, 9).
Знатные персы в кандисах. Рельефы «Зала совета» в Персеполе (первая половина V в. до н. э.). Воспроизведено по: Bittner S. Tracht und Bewaffnung des persischen Heeres zur Zeit der Achaimeniden. Munchen, 1985. Taf. 24.
В имперской армии Ксеркса 2000 мелофоров не входили в состав корпуса «бессмертных», будучи лейб-гвардией царя (Hdt., VII, 40–41)[55]. По крайней мере тысяча мелофоров набирались из знатнейших персов (Hdt., VII, 41). Известно, что в 525 г. до н. э. в Египте сам Дарий служил копьеносцем-дорифором у Камбиза (Hdt., III, 139; cp.: Nep., 14, 1, 1). По изображению на фасаде гробницы Дария I в Накш-и Рустаме известно, что двое из семи персов-заговорщиков были оруженосцами царя: Гобрий — копьеносцем, а Аспатин — луко- и секироносцем[56]. Согласно «Второй книге Ездры», трое юношей были телохранителями царя Дария (Esdras, II, 3, 4). Сам же отряд мелофоров был перенят персами от мидян (Athen., XII, 514b, d; ср.: Hdt., I, 98; 114; 116).
Бехистунский победный рельеф Дария I (конец VI в. до н. э.). Царя сопровождает лучник и копьеносец. Воспроизведено по: Dandamaev M. A. Persien unter den ersten Achämeneden (6. Jahrhundert v. Chr.) / Übersetz von H. — D. Pohl. Wiesbaden, 1976. Taf. III.
О пешей гвардии последних Ахеменидов можно судить по описанию шатра Александра Македонского (325–323 гг. до н. э.), данного историком Филархом: при царе внутри шатра стояло 500 персов-мелофоров, 1000 лучников, а вокруг ставки находились 500 сузийцев, одетых в пурпур, и 10 000 персов с акинаками (Polyaen., IV, 3, 24; Athen., XII, 539e-f; Ael. Var. hist., IX, 3). Следовательно, при втором персидском (азиатском) дворе Александра оказывалось 12 000 гвардейцев, из которых 10 000 были «бессмертными», 500 мелофорами, к которым примыкали сузийцы, тогда как лучники явно были отдельным охранным подразделением. Общая численность вполне коррелирует с 12 000 гвардейских копьеносцев армии Ксеркса в описании Геродота (VII, 40–41). О службе же эламитов в царской гвардии, видимо, свидетельствует рассказ «Вавилонской хроники» о встрече 27 марта 538 г. до н. э. в Вавилоне нового года наследником престола Камбизом, когда царевича сопровождали, как можно понять, копьеносцы и лучники из Гутия (т. е. из Элама)[57]. Также на изразцах ворот дворца в Сузах показаны стражи-копьеносцы, представляющие, судя по цвету кожи воинов и характерным платьям, эламитов (первая половина IV в. до н. э.)[58]. Это, в общем, соответствовало персидским идеологическим установкам, согласно которым наиболее близкие народы пользовались у персов наибольшим почетом (Hdt., I, 134), что вполне можно просто объяснить бо`льшим знакомством со своими соседями, нежели с плохо знакомыми отдаленными племенами.
Эламские воины. Изразцы ворот дворца Артаксеркса II в Сузах (первая половина IV в. до н. э.). Воспроизведено по: URL: https://2.bp.blogspot.com/-O444KarVHqA/UYjIaog4jBI/AAAAAAAAFyQ/ZGuew30aiII/s1600/susa.jpg (дата посещения: 22.02.2019).
По своему вооружению, c греческой точки зрения (историка середины IV в. до н. э. Гераклида из Ким), гвардейцы были копьеносцами-дорифорами и пельтастами (Athen., IV, 145е). Если сопоставить с персидскими рельефами Ападаны в Персеполе, то можно подсчитать, что имеются в виду копьеносцы и воины, вооруженные парадными беотийскими щитами[59]. Во время вахты эти воины должны были держать копья вертикально вверх, как показывают персидские изображения, а вне службы — опускали вниз (Hdt., III, 128; VII, 40–41), как это показывают изображения на дариках[60]. Гвардейцы получали провизию от царя ячменной и пшеничной мукой, маслом, уксусом, кардамоном и фуражом (Polyaen., IV, 3, 32; Athen., IV, 145f; ср.: Xen. Anab., I, 9, 27; Xen. Cyr., VIII, 5, 23). Кроме того, царь отсылал в качестве дара стражам и прочим отличившимся угощения со своего стола (Xen. Cyr., VIII, 2, 3; 4, 7; ср.: Xen. Anab., I, 9, 25–26). Можно также добавить, что именно телохранители с золоченым оружием охраняли особ царской крови (Heliod., VII, 3).
Царь-копьеносец. Золотой дарик весом 8,3 гр и диаметром 15 мм (ок. 375–336 гг. до н. э.). Чеканка в Сардах. Воспроизведено по: https://www.numisbids.com/n.php?p=lot&sid=2322&lot=529 (дата посещения: 22.02.2019).
При дворе царя существовал своеобразный «пажеский корпус», где знатных юношей среди прочего обучали военному делу и обращению с оружием (Xen. Anab., I, 9, 3–5; VIII, 8, 13; Esther, 6, 8). Это явно был своеобразный кадровый резерв монарха. При дворе же пребывала часть пленных монархов, детей которых могли даже назначать на руководящие должности в их родные страны (Hdt., I, 86–91; 130; 155–156; 207–208; III, 15; 34–36; Diod., XV, 92, 5). Ко двору же в столичные Сузы, в глубь империи, призывались подозрительные правители, как это было с Гистиеем, тираном Милета (Hdt., V, 24; ср.: Diod., XVI, 46, 2). Высшим должностным лицом империи был хазарапатиш (греч. хилиарх — «тысячник»); он командовал гвардией, был гофмаршалом и при необходимости выполнял специальные поручения царя, как гражданские, так и военные[61]. На основные придворные должности назначались евнухи (Xen. Cyr., VII, 5, 65). В частности, отдельные начальники руководили царскими лошадьми и собаками (Xen. Cyr., VIII, 1, 9). При неразвитости товарно-денежных отношений военные и гражданские чиновники империи получали в качестве платы земельные пожалования[62]. Сама же персидская знать, пребывая в столицах, обладая в виде пожалований поместьями с зависимыми крестьянами на периферии (Xen. Cyr., VIII, 6, 4–5).
Воины гвардии в мидийской и персидской одежде. Рельеф Ападаны (начало V в. до н. э.). Воспроизведено по: Vanden Berghe L. Archéologie de l’Irān ancien. Leiden, 1966. Pl. 33b.
Сами персы были освобождены от налогов (Hdt., III, 97), но обязаны царю военной службой в возрасте от 20 до 50 лет (Hdt., I, 136; 209; Strab., XV, 3, 19), после чего они переходили «в запас» и могли призываться лишь для службы внутри страны (Aesch. Pers., 3–4; Xen. Cyr., I, 2, 14). Лишь при крайней необходимости призывались все военнообязанные, как это сделал мидийский царь Астиаг, узнав о восстании Кира в 553 г. до н. э. (Hdt., I, 127).
С 5 до 24 лет персидские мальчики из обеспеченных семей проходили курс военно-спортивного воспитания, причем до 16–17 лет — это была фактически школа с элементами военной подготовки; после чего, становясь кардаками (некий аналог греческих эфебов), они проводили время на охоте, исполняли функции охраны и полиции (Xen. Cyr., I, 2, 4–15; Strab., XV, 3, 18)[63]. При воспитании юношей главное внимание уделялось воспитанию доблести (Hdt., I, 136; VII, 238; Plat. Alc., I, 122a).
Дарий I принимает хилиарха. Рельеф сокровищницы Персеполя (начало V в. до н. э.). Воспроизведено по: URL: http://egyptopedia.info/images/stories/Original/culture/gos_61.jpg (дата посещения: 22.02.2019).
В общем же персы составляли народ-войско kara, который находился в особых договорных отношениях с царем (Xen. Cyr., VIII, 5, 25), некий пережиток периода «военной демократии»/«героической эпохи»[64]; они поставляли в армию и в гвардию царя как пехоту, так и конницу.
О системе набора персов в экспедиционную армию Ксенофонт (Cyr., I, 5, 5–6) рассказывает, что воинов из числа военнообязанных отбирал сначала военачальник, а затем — командиры. Согласно Геродоту (VII, 10; 81), командиры контингентов сатрапий назначали тысячников и десятитысячников, а последние, в свою очередь, выбирали сотников и десятников. Сами персы вторым достоинством после доблести считали многодетность: ежегодно царь посылал семьям, которые имели наибольшее количество сыновей, дары (Hdt., I, 136) — своеобразное «социальное пособие». При мобилизации наличие кормильцев и количество детей в семье не бралось в расчет, забирали всех военнообязанных по возрасту. Так, в экспедицию против скифов у друга Дария I перса Эобаза забрали всех трех сыновей (Hdt., IV, 84), все пять сыновей знатного лидийца Пифия были призваны для похода на Грецию в 480 г. до н. э. (Hdt., VII, 38); все шесть сыновей бизальтского царя отправились в поход с Ксерксом (Hdt., VIII, 116; Ael. Var. hist., V, 11); старик-вавилонянин жаловался в письме, что всех его сыновей царь забрал в поход[65]. Даже сам монарх вел в поход своих детей, братьев и прочих родственников (Hdt., VII, 39). Подсчитано, что пять из двенадцати законных сыновей Дария I погибли на войне[66].
Именно ополчение персов было основой боевого порядка имперской армии, на силу духа и стойкость которых надеялись царские полководцы (Hdt., IX, 68). Ведь сами персы, как и другие древние этносы, почитали себя самым лучшим народом на земле, а свое мужество — наибольшей доблестью (Hdt., I, 134; 136; III, 154; 160; IX, 68), а «величайшим поношением у персов было услышать,
Сцена боя персидского всадника с пехотинцем. Рельеф боковой стенки мраморного саркофага из Чана, где был погребен молодой мужчина (первая четверть IV в. до н. э.). Музей Чанаккале (Северо-Западная Турция). Знатный всадник, одетый в розовую рубаху, защищен красным (видимо, кожаным) панцирем с наплечниками, двумя рядами птериг и с высоким воротом. Акинак свешивается с его белого пояса. На ногах — поножи и белая обувь. На розовом коне одет налобник с вырезами для глаз, попона, и, возможно, белый нагрудник. Всадника сопровождает воин, одетый в белую рубаху и красные штаны. Он вооружен круглым щитом, двумя копьями и махайрой. Поверженный противник в белой рубахе пытается вытащить меч, находясь под деревьями, где сидит сокол. Воспроизведено по изданию:
Ксенофонт насчитал собственно персов 120 000 (Xen. Cyr., I, 2, 15). Часто предполагается, что речь идет о численности собственно персидской армии[68]. По крайней мере тот же Ксенофонт (Cyr., VII, 4, 16) насчитал в коннице персов 40 000 всадников. В битве при Иссе (333 г. до н. э.), согласно Курцию, участвовало 100 000 персов, из которых 30 000 были всадниками (Curt., III, 2, 4). Данные числа в целом коррелируют с данными Ксенофонта, высокое же соотношение всадников и пехоты 1: 2,3 скорее говорит о специальных задачах мобилизации. В армии Ксеркса насчитывалось 10 000 персидских всадников, наряду с тысячью гвардейских (Hdt., VII, 41). Если более высокое количество подразумевает внутреннюю войну, то более низкое — численность всадников, мобилизованных в кампанию[69].
Персидский лучник, натягивающий тетиву. Фрагмент аттической краснофигурной чаши. Воспроизведено по:
О реальных мобилизационных возможностях Персиды можно судить по следующим данным. К началу 330 г. до н. э. для обороны Персидских ворот от македонских войск сатрап Ариобарзан собрал, по Арриану (Anab., III, 18, 2), 40 000 пеших и 700 конных воинов, а по данным Вульгаты, 25 000 пехотинцев и 300 всадников (Curt., V, 3, 17; Diod., XVII, 68, 1). При этом надо иметь в виду потери, которые контингент Ариобарзана, состоявший из персов и мардов, понес 1 октября 331 г. до н. э. в битве при Гавгамелах (Curt., IV, 12, 7; Arr. Anab., III, 8, 5). Примерно за три месяца сатрап сформировал новые силы, в основном из пехоты и небольшого отряда всадников. С одной стороны, это могло объясняться стратегией обороны в горах, которую Ариобарзан решил применить, а с другой — реальным соотношением родов войск в самом Фарсе. Позднее, в 323 г. до н. э., новый сатрап Персиды македонянин Певкест привел в армию Александра Македонского 20 000 лучников и пращников из персов, тапуров и коссеев, которые были распределены в македонскую фалангу (Diod., XVII, 110, 2; Arr. Anab., VII, 23, 3–4), а ранее, в 317 г. до н. э., он мобилизовал 10 000 персидских лучников и пращников и более 400 всадников (Diod., XIX, 14, 5), а потом еще 10 000 лучников (Diod., XVII, 17, 6). Если пешими были простые персы, то конниками явно была знать и/или гвардия, которая в контингенте Ариобарзана оказалась в крайне низком к пешим соотношении 1:57 или 1:83, а у Певкеста — 1:25. В общем же в 323–317 гг. до н. э. оказалось мобилизованными до 40 000 персидской (а также племенной) пехоты, что в принципе коррелирует с данными 330 г. до н. э.
Для удобства мобилизации и командования империя, как считается, была разделена на военные округа во главе с каранами[70]. Согласно Платону, при Дарии I империя была разделена на семь частей (Plat. Legg., III, 695c; ср.: Esdras, I, 7, 14); последние можно рассматривать как военные округа, во главе которых стояли знатнейшие персы[71]. Уже Дарий I назначил своего зятя Отана «стратегом приморских мужей», который при этом не был лидийским сатрапом (Hdt., V, 25; 116; 123; ср.: VII, 135), но, вероятно, геллеспонтским[72]. В армии Ксеркса пехоту возглавляли шесть знатнейших персов, каждый из которых, как считается, командовал отдельным армейским корпусом (Hdt., VII, 82; 121)[73]. По крайней мере один из этих полководцев, Тритантехм, сын Артабаза, был сатрапом Вавилонии (Hdt., I, 192). В 401 г. до н. э. в западной (без Египта) и в центральной (включая Мидию) частях империи военных округов насчитывалось четыре: во главе приморского округа стоял лидийский сатрап Кир Младший (фактически при царе его обязанности исполнял Тиссаферн — Xen. Anab., II, 5, 11; Diod., XIV, 26, 4)[74], каранами также считаются сатрап Заречья Аброком, Вавилонии — Гобрий и Мидии — Арбак (Xen. Anab., I, 7, 12)[75]. Можно также предположить, что отдельный округ составлял Египет и прилегающие к нему африканские земли (ср.: Polyaen., VII, 28, 1), а также Бактрия, каран которой руководил контингентами из прилегавших южных и западных областей (Curt., VII, 4, 21; Arr. Anab., III, 8, 3). В конце существования империи можно полагать существование округа побережья Красного (совр. Аравийского) моря, включавшего Персиду, Карманию и Гедросию, которым руководил знатный перс Орксин (Curt., VII, 12, 7–8; Arr. Anab., III, 8, 5)[76]. В общем же, караном назначался сатрап наиболее значимой в регионе провинции[77].
В руках сатрапов была сконцентрирована гражданская и военная власть в провинции, им же подчинялись местные династы. А сам сатрап даже восседал на троне, сделанном из золота и серебра (Xen. Hel., I, 5, 3). Двор сатрапа строился по образцу царского (Xen. Cyr., VIII, 6, 10). Последний состоял из местной иранской знати и детей туземной элиты, образовавших свой «пажеский» корпус (Xen. Cyr., VIII, 1, 6; 6, 10–15), — очевидно, эти подростки не только проходили обучение, но и были в значительной степени заложниками. По крайней мере известно, что у гирканского сатрапа Теритухма «гипаспистом» (т. е. «оруженосцем») служил Митрадат — сын придворного Удиаста (Phot. Bibl., 72a, 54–55). Для наблюдения и контроля к каждому сатрапу был приставлен «царский писарь», который подчинялся непосредственно монарху и служил связывающим звеном между центром и периферией (Hdt., III, 128; ср.: Heliod., VIII, 3). Он считается главой сатрапской канцелярии, участвовал в смотре местных войск и отсылал царю доклады[78].
Нам известно, что до 395 г. до н. э. знатный перс Спифридат, располагавший двумястами всадниками, находился при дворе сатрапа Фригии-на-Геллеспонте Фарнабаза в Даскилионе (Hell. Oxyr., 24, 4). В 334 г. до н. э. в битве при Гранике лидийского сатрапа Спифридата сопровождало 40 «родственников», которые выделялись своим мужеством (Diod., XVII, 20, 2), последнее явно говорит не о родственных связях сатрапа, а о специальном отборе сюда конников. Отряд карийского сатрапа Тиссаферна насчитывал 500 конников (Xen. Anab., I, 2, 4)[79]. Гвардия лидийского карана и царевича Кира Младшего состояла из 600 всадников (Xen. Anab., I, 8, 6; 21; 25; Xen. Cyr., VII, 1, 2), ядром которых были «сотрапезники» и жезлоносцы-скептухи (Xen. Anab., I, 8, 25; 29; ср.: Hdt., III, 132; Xen. Cyr., VII, 1, 30). Последние явно являются евнухами, упомянутыми в описании Ктесия у Плутарха (Plut. Artax., 11, 4; 12, 1; ср.: Xen. Cyr., V, 3, 10; VIII, 4, 2). Сотрапезники (греч. ὸμοτράπεζοι) — это явно придворный персидский титул, связанный с привилегиями, полученными от царя[80]. Согласно же Диодору (XIV, 22, 6), отборный отряд Кира насчитывал тысячу всадников. Можно предположить, что количественная разница в двух источниках объясняется тем, что оставшиеся 400 всадников имели менее знатный статус, чем остальные 600.
Малоазиатский сатрап (вероятно, Тиссаферн) принимает местных старейшин. Рельеф «Монумента Нереид» из ликийского Ксанфа (рубеж V–IV вв. до н. э.). Британский музей, 879. Воспроизведено по: Никулина Н. М. Искусство Ионии и Ахеменидского Ирана. М., 1994. Рис. 7.
В общем же гвардии наместников были значительными. Так, известно, что при Кире и Камбизе у лидийского сатрапа Орета была тысячная охрана из персов (Hdt., I, 127; Xen. Cyr., VIII, 6, 15). Если первоначально гвардия сатрапа состояла из персов (Hdt., III, 128), то во второй половине V–IV в. до н. э. она стала наемной[81]. Гвардия Кира Младшего насчитывала 300 наемных греческих гоплитов (Xen. Anab., I, 1, 2); столько же милетцев и аркадян было в охране у лидийского сатрапа Тиссаферна в 395 г. до н. э. (Polyaen., VII, 16, 1). Вероятно, как и у самих греков, 300 было некой стандартной численностью гвардии у сатрапов. При этом семьи наемных командиров фактически находились в заложниках у сатрапов (Xen. Anab., I, 4, 8; Xen. Cyr., VIII, 8, 4). С этими силами сатрапы не только воевали друг с другом (Xen. Anab., I, 9, 9; Chariton., IV, 6, 2), но и периодически восставали против царя. Такая ситуация побудила Артаксеркса III в 356 г. до н. э. отдать приказ приморским (анатолийским) сатрапам распустить своих наемников, которых в результате оказалось около 10 000 (Schol. ad Demosth., III, 146a; IV, 84b).
Сатрапы ставили и свои гарнизоны в укреплениях (Nep., 14, 5, 5). На рубеже V–IV вв. до н. э. карану в его округе непосредственно подчинялись гарнизоны в акрополях городов, командиры которых могли набирать по его приказу новых наемников. У карана Приморья Кира Младшего во главе всех гарнизонов стоял отдельный командир — аркадец Ксений, который собрал в 401 г. до н. э. из искусственно завышенных по численности гарнизонов округа 4000 эллинских гоплитов (Xen. Anab., I, 1, 6; 2, 1; 3).
Греческий гоплит в аттическом шлеме и полотняном панцире. Чаша «Мастера Аполлодора» (ок. 500–490 гг. до н. э.). Античный музей и собрание Людвига (Базель), BS472. Фото в музее А. Б. Ксенофонтова в августе 2009 г.
Покоренные же области и пограничные местности контролировали царские гарнизоны. Командиры крепостей и тысячники-хилиархи, возглавлявшие гарнизоны, поставленные в сельской местности, подчинялись непосредственно царю, у которого они были занесены в особый реестр (Xen. Cyr., VIII, 6, 1; 9; 14; Xen. Anab., I, 6, 6; Xen. Oec., 4, 5–10; Polyaen., VII, 29, 1). В частности, на горе Мейданджиккале (Meydancıkkale) в древней Западной Киликии сохранились остатки «крепости Киршу» площадью 150×710 м со входом, охраняемым тремя башнями, цистерной, административным зданием, украшенным рельефами, и магазинами[82]. Непосредственно же царю подчинялись командиры стратегически важных гарнизонов, в первую очередь поставленные в столицах сатрапий (Xen. Anab., I, 6, 6)[83].
Аудиенция у лидийского сатрапа Автофрадата. Прорисовка рельефа западной продольной стороны мраморного саркофага ликийца Паявы (375–362 гг. до н. э.). Британский музей, 950.7. Воспроизведено по: Никулина Н. М. Искусство Ионии и Ахеменидского Ирана. М., 1994. Рис. 72.
Обычно гарнизоны состояли из иноземцев, не связанных с местным населением[84]. В 480 г. до н. э. в беотийских городах были размещены македонские, союзные Ксерксу, гарнизоны (Hdt., VIII, 34). В 400 г. до н. э. гарнизон Комании в Мисии состоял из ассирийских (= вавилонских) гоплитов и гирканских всадников (Xen. Anab., VIII, 8, 15), а в 334 г. до н. э. в качестве гарнизона фригийских Келен служила тысяча карийцев и сотня греков-наемников (Arr. Anab., I, 29, 1)[85].
Размещение гарнизонов хорошо видно на примере Египта, где они были размещены в Дафне (восток дельты Нила), в Белых стенах в Мемфисе и в Элефантине, т. е. в столице и на наиболее опасных направлениях границы — на востоке и юге страны[86]. Причем в случае необходимости укрепляли границы. Предполагается, что уже Кир Великий создал систему обороны по южному берегу р. Яксарт против вторжений кочевников: была построена линия из семи городов, наиболее крупным из которых был Кирополь (Curt., VII, 6, 16; Strab., XI, 11, 4; Arr. Anab., IV, 2, 1–3, 5)[87].
Согласно «Второй книге Ездры», охранявшие город воины получали земельные наделы-клеры и жалованье (Esdras, II, 4, 56: κλήρους καὶ ο̉ψώνια). Действительно, в V в. до н. э. воины элефантинского гарнизона получали как земельные участки, так и ежемесячное жалованье провизией (главным образом, ячменем, полбой, чечевицей), а также серебром, которое заменяло натуральные выдачи. В частности, отмечено получение 8 артаб ячменя (208 л) и 2 артабы полбы (52 л)[88]. Это содержание поставляли им местные власти (Hdt., I, 192; III, 91; Xen. Cyr., VII, 5, 69; VIII, 6, 3; Xen. Oec., 4, 6).
Во время войны сатрапы руководили ополчениями своей области. По примеру царя они призывали в случае необходимости локальную иранскую поместную конницу и колесничество (Xen. Cyr., VIII, 6, 10; 14; 20). Поскольку у некоторых сатрапов избыли свои конные заводы (Hdt., I, 192), то можно полагать, что при необходимости правитель выделял своим воинам животных, ведь за лучше снаряженное войско сатрап получал дары от царя (Hdt., VII, 8; 19; 26; Xen. Oec., 4, 7; Xen. Cyr., VIII, 6, 11).
На время войны дополнительно набирали наемников, призывали союзников и созывали ополчения сатрапий. Наемниками в западных областях были прежде всего греческие гоплиты — тяжеловооруженные дисциплинированные пехотинцы всегда оказывались в недостатке в империи. Надо отметить, что греческие гоплиты считались настолько умелыми бойцами, что простой вид эллинских паноплий приводил к бегству азиатов (Xen. Anab., I, 8, 19; Polyaen., II, 16; III, 9, 63; VII, 8, 1; Front. Strat., II, 3, 13)[89]. Сами малоазийские и островные греки, подданные царя, служили во флоте. Причем, призвав впервые греков в свои вооруженные силы, персы брали их детей в заложники (Hdt., VI, 99; ср.: VIII, 66). Уже в 525 г. до н. э. ионийцы и эолийцы прибыли на кораблях для участия в завоевании Египта Камбизом (Hdt., II, 1; III, 139). В 480 г. до н. э. аркадяне пришли к Ксерксу в Фермопилы, чтобы наняться к нему на службу (Hdt., VIII, 26). В 430 г. до н. э. лидийский сатрап Писсуфн послал одной из партий в Колофоне помощь из аркадян и варваров (Thuc., III, 34, 2) — явно наемников; а около 420 г. до н. э. он восстал против царя с отрядом греческих «солдат удачи» (Phot. Bibl., 72a, 52). Это первое известное нам массовое использование наемных эллинов азиатами. На рубеже V–IV вв. до н. э. персы уже вообще не вели войны без поддержки греческих наемников (Xen. Cyr., VIII, 8, 26; Isocr., V, 125–126). Так, во время подготовки войны за престол, Кир Младший впервые набрал целую армию греческих наемников — 10 400 гоплитов и 2500 пельтастов (Xen. Anab., I, 7, 10)[90]. А ко времени битвы при Иссе в 333 г. до н. э. количество эллинов-наемников в царской армии достигло 30 000 гоплитов (Curt., III, 2, 9; Arr. Anab., II, 8, 6).
Крупные персидские землевладельцы, жившие в провинциях, выставляли свои, не такие уж малые по численности отряды: в 395 г. до н. э. — только один перс Спифридат из Геллеспонтской Фригии обладал отрядом из 200 всадников (Xen. Hel., III, 4, 10; Hell. Oxyr., 24, 4; Plut. Ages., 8, 3; Plut. Lysandr., 24, 1). А согласно Ксенофонту (Cyr., IV, 6, 1), ассирийский вельможа Гобрий, правитель области Гутиум (т. е. Элама)[91], располагал тысячей всадников, с которыми он и перешел к персам, сохранив свои владения. Греческий историк упоминает и систему набора этих воинов: в поход с вельможей отправлялись наиболее верные ему люди, а также ненадежные бойцы вместе со своими женами и братьями, бывшими фактически заложниками (Xen. Cyr., V, 4, 39). Персидская знать могла и не служить, выставляя вместо себя заместителя (Xen. Cyr., VIII, 3, 47; 8, 6).
Местные ополчения состояли из иранских помещиков, военных поселенцев различного этнического происхождения и национальных милиций. Военные поселенцы, обычно иранцы — персы, мидяне, гирканцы, — поставляли в армию поместную конницу и колесничих, тогда как другие этносы — обычно пехотинцев. Если воин переставал служить, то его земля отбиралась (Xen. Cyr., VIII, 1, 16–20; 8, 20)[92]. По хозяйственным клинописным табличкам из Вавилонии Ахеменидской эпохи известны «наделы лука», «коня» и «колесницы», которыми владели не только воины, но и представители различных гражданских профессий (ремесленники, купцы, чиновники). Обычно считается, что обладатели этих землевладений должны были платить подати и соответственно служить в качестве лучника, всадника и колесничего. По крайней мере по сохранившимся документам ясно, что с первых двух видов надела должен был выставляться воин (сам владелец или его заместитель) с оружием, провизией и средствами, а с «надела коня» — еще и с лошадью[93].
Мраморный надгробный рельеф из Лидии (Ахеменидская эпоха). Вверху — всадник, внизу — этот же персонаж, одетый в тиару и плащ, против него — орел. Музей в Салихлы (Западная Турция). Воспроизведено по: Dedeoğlu H. The Lydians and Sardis. Istanbul, 2003. P. 62.
Разноплеменные ополчения набирались, видимо, по различным системам, существовавшим еще в доахеменидскую эпоху, а в вассальных царствах — по действующим там законам[94]. Воины должны были являться на службу со своим оружием и провизией[95]. При необходимости они получали оружие и коней с государственных арсеналов и конюшен (Curt., IV, 9, 3; 14, 12; Diod., XVII, 64, 1; Arr. Anab., III, 25, 5). В частности, согласно табличкам из Суз, воины (включая персов) получали оружие (чаще луки и стрелы), произведенное в царских мастерских[96]. Некоторые же народы после восстаний вообще были разоружены, как, например, лидийцы, или же их оружие было складировано в цитаделях, как Кир Великий сделал в Вавилоне[97]. Ксенофонт (Cyr., VII, 4, 11; 14–15) отмечал, что покоренным народам — бывшим активным противникам (лидийцам, фригийцам) — разрешалось лишь упражняться в стрельбе из пращей, что считалось неопасным для персидского господства; тем не менее и они должны были служить нестроевыми. Приказ мага Гаутамы об освобождении населения империи от военной службы и налогов на три года (Hdt., III, 67) можно просто рассматривать как проявление политического популизма, не характерного для политики Ахеменидов[98].
По своей культурно-исторической военной специализации ополченцы из регионов служили пехотинцами, всадниками, колесничими (индийцы, ливийцы), мегаристами (арабы) и моряками (жители приморских регионов). Согласно античным представлениям, уже Кир Великий установил численность ополчений каждому из покоренных народов (Chariton., VI, 8, 7). Действительно, можно полагать, что царь определял количество войск, поставляемых каждой сатрапией в соответствии с общим количеством населения[99]. В некоторых случаях численность армии не была определена, ведь Ксерксу, а позднее Дарию III пришлось сконструировать счетный «загон» на 10 000 человек, куда поочередно заходили отряды воинов (Hdt., VII, 60; Curt., III, 2, 2). Видимо, такой подсчет был необходим, когда приказывалось собрать войск столько, сколько было возможно. Вероятно, подсчет войск и/или потерь мог вестись и путем сборов камней в кучи, — по крайней мере Геродот (IV, 92) упоминает, что во Фракии воины Дария I бросали в общую кучу по одному камню. Подсчеты производились во время смотра армии в начале похода (Xen. Anab., I, 7, 1–2; 10) — Ксеркс делал это у Дориска во Фракии (Hdt., VII, 59; Diod., XI, 3, 7). Обычно войска во время смотра регистрировались писцами (Hdt., VII, 100; ср.: Xen. Anab., I, 7, 10).
Прорисовка рельефа гробницы-1 из Накш-и-Рустама, принадлежавшей Дарию II (423–404 гг. до н. э.). Народы идентифицированы следующим образом: 1) перс; 2) мидянин; 3) эламит; 4) парфянин; 5) ариец; 6) бактриец; 7) согд; 8) хоразмий; 9) дрангианец; 10) арахот; 11) саттагид; 12) гандарий; 13) индиец; 14) сака хаумаварга; 15) сака тигра-хауда; 16) вавилонянин; 17) ассириец; 18) араб; 19) египтянин; 20) армянин; 21) каппадокиец; 22) лидиец; 23) иониец; 24) «сака по ту сторону моря» (скиф); 25) скудра (фракиец); 26) иониец в петасе (грек); 27) ливиец; 28) эфиоп; 29) макиец (араб или гедрос); 30) кариец. Воспроизведено по: Walser G. Die Völkerschaften auf den Reliefs von Persepolis. Berlin, 1966. Falttafel 1.
В армии Ксеркса, описанной Геродотом (VII, 60–95), оказалось 29 народов[100], а в Марафонской битве участвовали 46 этносов (Hdt., IX, 27)[101]. Такая пестрая армия собиралась длительное время, а ее численность казалась грекам миллионной (Hdt., VII, 186)[102]. О достаточно реальных мобилизационных возможностях сатрапий свидетельствует, в частности, Диодор (XIV, 39, 1), рассказывая, что в 397 г. до н. э. объединенное войско геллеспонтинского сатрапа Фарнабаза и лидийского Тиссаферна насчитывало 20 000 пехотинцев и 10 000 всадников[103].
Следует отметить, что для поддержания боеспособности ежегодно в определенных местах проводились смотры военнообязанных (Xen. Oec., 4, 6; Xen. Cyr., V, 5, 1; Just., III, 1, 7). В частности, из табличек известно, что в начале года военнообязанные из Вавилонии отправлялись на смотр в Элам, ведь и сам царь, проводя весну в Сузах (Xen. Cyr., VIII, 6, 22)[104], производил смотр войска (Xen. Oec., 4, 6).
В общем же система набора армии была максимально приспособлена для пестрой империи, хотя она и давала порой сбои, особенно во времена нестабильности в государстве.
2. Разведка. В империи существовали секретные надзорные должности, известные как «царево око» и «царево ухо». Схолия к Аристофану дает такое разъяснение данным наименованиям: «„Царево око“ — так называли сатрапов, посредством которых царь все наблюдал, как
Согласно описаниям Ксенофонта (вероятно, теоретическим), секретная служба появилась спонтанно уже при Кире Великом: каждый стремился доносить царю вследствие любви к подаркам, а царь не отказывал в приеме тому, кто желал ему поведать нечто важное (Xen. Cyr., VIII, 2, 10–12; ср.: VIII, 6, 16). Однако если верить Геродоту, то уже мидийский царь Дейок рассылал по всей стране шпионов и наушников (Hdt., I, 100: κατάσκοποι, κατήκοοι). Этот же историк рассказывает, что Кир во время детской игры, будучи избран царем, назначил другого мальчика «оком царя» (Hdt., I, 114: ο̉φθαλμὸς βασιλέος). Возможно, в самом деле секретная служба по надзору была заимствована персами от их предшественников мидян[106].
Согласно Плутарху, первых «наушников» ввел Дарий Младший, т. е. Дарий II Нот (423–404 гг. до н. э.) (Plut. De curios., 16 = Moral., 522f: ω̉τακούστας). Если доверять этому сообщению, то, возможно, действительно при Дарии II появилась вторая секретная служба — «уши царя» — или по крайней мере она была реформирована или распространена. Служба «царевых ушей» в целом плохо известна. В арамейском папирусе из Элефантины упоминается gwsky’ = *gaušaka (др. — перс.: «подслушающий»), однако в Египте он не был значимым чиновником[107]. Вероятно, это действительно была тайная полиция, о которой нам мало что известно[108].
Больше сведений о «царевом оке» нет. Схолия к «Персам» Эсхила поясняет: «Цари персов обладали некими двумя, которым поручили наблюдения за общественными делами, которые назывались „очами царя“» (Schol. ad Aesch. Pers., 982). Получается, что таких доверенных к царю чиновников было всего два или же, скорее, схолиаст просто обобщает вместе «око и ухо царя». Ежегодно царь посылал свое доверенное лицо — «царево око» вместе с отрядом воинов для контроля и исправления положения дел в сатрапиях: в частности, для оказания (военной) помощи сатрапу или, наоборот, для обуздания его своеволия, для контроля за безопасностью территории и земледелием и сбором налогов. По возвращении инспектор лично докладывал царю (Xen. Cyr., VIII, 6, 4; 16; Xen. Oec., 4, 8). Наместникам, которые содержали свои области в лучшем состоянии, царь ежегодно посылал дары (Hdt., VII, 106; Xen. Oec., 4, 8; ср.: Xen. Cyr., VIII, 6, 11). В общем, по описанию Ксенофонта получается, что «царево око» — это, по существу, ревизор, который открыто официально инспектировал различные сатрапии государства, а потом докладывая об этом царю.
Данная служба, естественно, не прекращала свою работу и в военное время. Трагик Эсхил рассказывает, что «царево око» верный Алпист, сын Батаноха, который проводил счет войск Ксеркса, погиб в битве при Саламине (Aesch. Pers., 978–981). Обычно такой подсчет производили писцы (Hdt., VII, 100; VIII, 90), к которым, вероятно, и принадлежал Алпист[109]. В конце битвы при Кунаксе «царево око» бактриец Артасир, скача по полю боя, обнаружил тело Кира и сообщил об этом царю (Plut. Artax., 12, 1–2; OGIS, 264a). Сам Артасир находился в царской свите и выполнял определенные функции, — вероятно, разведка на поле битвы: разузнать обстановку, а затем доложить ее царю, стоящему во время битвы в отдалении на холме.
Очевидно, «царево око» могло исполнять и дипломатические функции. В комедии Аристофана «Ахарняне», поставленной в 425 г. до н. э., описывается, как в Афины прибыло посольство из Персии: «царево око», плохо говоривший по-гречески, в сопровождении евнухов (Aristoph. Acharn., 61–125). Действительно, к эллинам часто направляли двуязычного посланца, знавшего греческий язык, например малоазиата-карийца (Hdt., VIII, 133–135; Thuc., VIII, 85, 2). Сами персидские послы имели определенные отличия в облике (Chariton., VII, 2, 2), а по Гелиодору, даже носили специальный жезл-κηρύκειον (Heliod., VII, 3). Послы обычно выполняли и разведывательные функции. В 491 г. до н. э. Дарий послал в греческие полисы посланников с требованием «земли и воды», с целью выяснить, готовы ли воевать с царем (Hdt., VI, 48).
В целом же персы до экспедиции старались разведать информацию о стране, куда намеревались идти походом. Эти сведения могли добывать даже путем направления морской географической экспедиции в неизвестные моря потенциального противника. Так, до похода на Грецию Дарий I послал в Элладу две сидонские триеры и один торговый корабль; тогда как 15 знатных персов-разведчиков (κατασκόποι) вместе с кротонцем Демокедом должны были описывать побережья страны (Hdt., III, 134–138; Athen., XII, 522b). Самих этих персов Я. Вальцер рассматривает именно как представителей надзорной службы[110]. Также перед завоеванием индийских земель на реку Инд Дарием I был послан Скилак из карийской Карианды, очевидно, с теми же разведывательными целями; позднее письменный (?) отчет он использовал в своих географических сочинениях (Hdt., IV, 44; Suid. s. v. Σκύλαξ)[111]. Видимо, и неудачное плавание знатного перса Сатаспа, посланного Ксерксом на египетском корабле вокруг Африки через Гибралтар (Hdt., IV, 43), было вызвано разведывательно-информационными целями[112]. Известно также, что перед скифским походом Дария I каппадокийский сатрап Ариарамн на тридцати кораблях произвел разведывательный рейд на территорию противника и захватил пленных-информантов (Phot. Bibl., 72a, 16)[113].
В начале или даже в ходе самой кампании для произведения осмотра дальнейшего пути для армии также использовались корабли, на которых находились не только профессиональные разведчики, но и полководцы. Перед скифским походом Дарий I на корабле из пролива Босфор обозрел юго-западную часть Черного моря (Hdt., IV, 85–87). В 480 г. до н. э. Ксеркс на флагмане в сопровождении других кораблей отплыл из Фермы к устью Пинея, чтобы самому увидеть будущий путь армии из Македонии в Фессалию (Hdt., VII, 127–130). Три из десяти посланных вперед из Фермы во Фракии разведывательных кораблей установили на подводном рифе Мирмек (совр. Лефтари) каменную стелу для обозначения опасности следующему позади флоту (Hdt., VII, 183).
В принципе обычно не было особых препятствий для сбора информации. Последнюю получали, расспрашивая людей, прибывших из страны противника (Xen. Cyr., II, 1, 4), особенно политических изгнанников, перебежчиков и пленных; также новости приносили местные жители, причем безразлично, велась ли война на своей или и на вражеской территории[114].
Использовались в ходе кампании и методы стратегической разведки. Для добывания информации к врагам отправляли своих разведчиков под видом перебежчиков (Xen. Cyr., VI, 1, 39; 3, 11). Так, например, в середине IV в. до н. э. царский полководец родосец Мемнон, воюя, вероятно, с малоазиатскими горцами, подослал к противнику якобы перебежчика, чтобы сообщить о мнимом восстании и дроблении его армии. Тем самым осмелевшие враги были выманены с гор на равнину, где и были окружены конницей Мемнона (Front. Strat., II, 5, 18; Polyaen., V, 44, 2). Во вражеский лагерь засылали лазутчиков под видом рабов, которые, впрочем, могли передать лишь общеизвестные сведения (Xen. Cyr., VI, 2, 2; 11).
В ходе кампании производили тактическую разведку. Разведчики, очевидно конные, высылались вперед для наблюдения за продвижением и численностью вражеской армии (Hdt., VII, 208; Xen. Cyr., IV, 1, 1; V, 2, 6; Curt., IV, 12, 1; 4–5; Arr. Anab., III, 7, 4; 9, 1). Когда враг был недалеко, то вперед высылался конный разъезд. Так, накануне битвы при Гавгамелах для этого был выслан тысячный отряд Сатропата (Curt., IV, 9, 7; 24–25), а потом трехтысячный отряд Мазея (Curt., IV, 12, 1–5). Тридцать всадников с факелами были посланы разведать боевую ситуацию после гибели Кира при Кунаксе (Plut. Artax., 12, 2). Если местность была неблагоприятна для конницы, то разведчики были пешими; для удобства наблюдения они могли забираться даже на могильные памятники (Xen. Hel., III, 2, 14).
Использовались и методы контрразведки, чтобы дезинформировать противника и заставить его действовать в нужном русле. В 401 г. до н. э. накануне переправы «Десяти тысяч» через Тигр около города Ситтаки от бывшего военачальника Кира Ариея к стратегу греков Клеарху прибыл посыльный с вестью о том, что эллины не разрушали и стерегли мост, который персидский сатрап Тиссаферн намеревался разрушить, что оказалось дезинформацией, вызванной стремлением персов выманить греков на восточный берег Тигра (Xen. Anab., II, 4, 15–24). В 331 г. до н. э. македоняне после переправы через Евфрат захватили персидских разведчиков, которые показали, что силы Дария поджидают армию Александра у Тигра, чтобы не дать возможности переправиться, однако в действительности тут персов не оказалось (Arr. Anab., III, 7, 4–5). Вероятно, эти сведения были переданы Александру для того, чтобы замедлить движение македонян, которым якобы угрожала опасность при переправе, и дать возможность персам подготовиться к предстоящей битве при Гавгамелах[115]. Видимо, это сработало: Александр дал войску несколько дней отдыха (Curt., IV, 9, 13).
В начале 480 г. до н. э. при подготовке экспедиции в Элладу три греческих разведчика были посланы на базу персидского войска в Сарды. Когда они были раскрыты и должны быть казнены, Ксеркс, наоборот, их помиловал, и по его приказу им были показаны все персидские войска (Hdt., VII, 146–148) — типичный прием для устрашения противника.
По возможности производились и попытки диверсантов устранить вражеского полководца и тем самым привести вражескую армию в состояние дезорганизации: одной из версий убийства македонского царя Филиппа II, выбранного на Коринфском конгрессе предводителем общегреческого войска, была персидская (Curt., IV, 1, 12; Arr. Anab., II, 14, 5). В 333 г. до н. э. Дарий III послал тайное письмо к командиру фессалийской конницы Александру Линкестийцу с предложением убить македонского царя за большое вознаграждение (Arr. Anab., I, 25, 3; ср.: Curt., III, 7, 11–15); письма Дария с предложением к греческим воинам Александра III убить или выдать македонского царя были перехвачены перед битвой при Гавгамелах (Curt., IV, 10, 16–17).
3. Подготовка похода. Имперская идеология требовала от монарха постоянного расширения государства — приходящая по воле богов военная удача способствовала поддержанию авторитета царя (Hdt., III, 134; VII, 8). В письмах персидский царь именовал себя «господином всех людей от восхода солнца до заката» (Aeschin., III, 132). Его власть ограничивалась лишь морями, а вода из приграничных рек как символ подчинения хранилась в царской сокровищнице (Plut. Alex., 36, 2). Подобная идеология Ахеменидов считается восходящей к ассирийской с определенными иранскими особенностями[116].
Поводом же для войны могла послужить месть за неспровоцированное нападение, как это было в случае со скифами (Hdt., IV, 1), восстание, помощь союзникам с намерением расширить свои владения (Hdt., III, 140–141; IV, 167), оскорбление царя (Hdt., I, 205; III, 1; Phot. Bibl., 72a, 17; 21). Так, походы Дария и Ксеркса на Элладу «Отец истории» объяснял местью афинянам и эретрейцам за вторжение в Азию и сожжение Сард и храма Кибелы, а на самом деле — стремлением подчинить Грецию[117].
Война, как известно, — это продолжение политики другими средствами. Согласно персидскому этосу, ясно выраженному сатрапом Фарнабазом, «Недостойно завершать войны, не заканчивая, а подкупая врага деньгами, а не оружием» (Just., VI, 1, 6). Однако практика была далека от теории. Перед войной персидское руководство особенно четко проводило политику divide et impera, поддерживая материально своих союзников-персофилов внутри недружественных государств, и тем самым пытаясь сменить политику последних[118]. В 481 г. до н. э. в преддверье персидского вторжения в Грецию Фессалия, Локрида, Малида и Беотия перешли на сторону царя, а Аргос заявил о своем нейтралитете (Hdt., VII, 132; VIII, 66; Diod., XI, 3, 2–5) — это явное достижение персидской дипломатии.
Перед экспедицией заключали необходимые для ведения кампании союзы, как это сделал Камбиз, договорившись перед походом на Египет с арабами, снабдившими войско царя водой при переходе пустыни (Hdt., III, 4–9). До войны с Лидией в 547 г. до н. э. Кир предлагал ионийцам и эолийцам отложиться от Креза и заключить с ним союз (Hdt., I, 76; 141; Diod., IX, 35).
К вражескому правителю посылали послов, которые должны были добыть определенную информацию (Hdt., III, 19–25; Xen. Cyr., II, 4, 31; VI, 2, 2; Diod., IX, 31, 3). Переговоры с противниками могли использоваться и как ширма в ожидании подкреплений, как это сделал лидийский сатрап Тиссаферн, заключив перемирие на три месяца со спартанским царем Агесилаем в 396 г. до н. э.[119].
Запланированная экспедиция тщательно готовилась в течение длительного времени (Hdt., V, 83; Diod., XV, 2, 1; 41, 2; 5). Так, после Марафонской битвы Дарий три года готовился к войне, после чего Ксеркс собирал силы еще пять лет (Hdt., VII, 1; 20; Diod., XI, 2, 1–3; Just., II, 10, 1; 12). Непосредственно перед экспедицией собирался широкий военной совет, на котором вырабатывалась стратегия будущей войны[120]. На совете военачальники рассаживались по определенной системе местничества — по почету около царя, который сидел на месте председательствующего (Hdt., VIII, 67). Ксенофонт (Cyr., VIII, 4, 3–5) упоминает, что при особе царя наиболее почетное место было слева от него, следующее по почету — справа, третьего по почету — вторым слева, четвертого — вторым справа и т. д.
Начало кампании персы планировали на весну — лето, в зимний период военных действий обычно не вели[121]. Неясно, использовались ли при подготовке экспедиции карты, которые представители ионийской натурфилософии составляли, начиная с Анаксимандра (первая половина VI в. до н. э.) (Strab., I, 1, 11); однако известно, что в 499 г. до н. э. тиран Милета Аристагор демонстрировал в Спарте бронзовую карту, объясняя расселение азиатских народов (Hdt., V, 49). Могли изучаться и вавилонские глиняные карты мира[122].
Приказ о мобилизации поступал от царя к сатрапам, которые и объявляли о ее начале (Ps. — Call., I, 41, 3; ср.: Xen. Cyr., I, 5, 4). Видимо, приказ писался не только на арамейском — официальном языке империи, но и на местных языках для локальных правителей, и скреплялся царской печатью (Esther, 1, 22; 3, 12; 8, 9; ср.: Xen. Hel., I, 4, 3). Получив царский приказ, сатрап падал ниц перед письмом в знак покорности и приносил благодарственные жертвы, если получал при этом некую благую весть (Polyaen., VII, 21, 5). Военнообязанные должны были явиться к месту локального сбора, где они регистрировались у писцов-переводчиков (UCP, 9/3: 275)[123]. В Южной Месопотамии местом сбора был Урук (UCP, 9/3: 275), в Бактрии — Бактры (Curt., VII, 6, 15; Arr. Anab., IV, 1, 5)[124]. Затем войска стягивались в крупные военные лагеря, где проходили их ежегодные смотры, в Малой Азии — это Кастольская равнина в Лидии[125]. Сюда же подвозили провизию (Xen. Cyr., VI, 2, 11).
Военный совет при Дарии. Прорисовка изображения на так называемой «Вазе Дария» греческого «Мастера Дария» из Апулии (ок. 340–30 гг. до н. э.). Национальный археологический музей Неаполя, Н 3253. Верхний регистр представляет греческих богов и олицетворение стран (слева направо): Артемида, Аполлон, Ника, Зевс, Эллада, Афина, Апата, Азия с гермой. Средний регистр: Дарий со скипетром и мечом, охраняемый стражником, сидит в центре в окружении азиатских и греческих советников и слушает Перса, стоящего на круглом пьедестале. Нижний регистр: грек, сидя за столом, ведет учет подношений персов; слева — три молящих перса. Описание вазы см.:
Приказы из центра на периферию отправлялись посредством конных вестников, которые скакали между постами, расположенными на расстоянии 20–30 км, по царской дороге из столичных Суз в малоазийские Сарды (Hdt., V, 52–53; VIII, 98; Xen. Cyr., VIII, 6, 17–18; Esther, 8, 14). В общем же дорога проходила от Эфеса до Бактрии и Индии (Phot. Bibl., 72a, 64). Основные дороги охранялись, как и важнейшие горные проходы[126]. В частности, на горе Шаханкая (Şahankaya) в Северной Лидии сохранились остатки сторожевой башни площадью 8 кв. м с сигнальным очагом в центре; тут находился гарнизон персов-мебазанов[127]. К тому же важные персоны, посланные царем, сопровождались конной охраной (Neh., 2, 9; Esdras, II, 5, 2; Heliod., VIII, 2). В пустынных областях Ирана посланцы передвигались на специальных дромадерах, способных за переход пробежать 1500 стадиев, т. е. ок. 270 км (Diod., XIX, 37, 6; ср.: Strab., XV, 2, 10; Esther, 8, 10)[128]. Можно также заметить, что частные письма воины направляли с оказией (Polyaen., VII, 20).
Персидский царь, сражающийся со скифами. Халцедоновый цилиндр ахеменидского времени. Британский музей, 132505. Воспроизведено по: Collon D. First Impressions: Cylinder Seals in the Ancient Near Orient. London, 1987. P. 163, № 747.
Внутри империи самым обычным средством передачи информации был световой телеграф огнями. С помощью постов подобного телеграфа информация доходила от границы до столиц в течение дня (Ps.-Arist. De mundo, 6 (398b); ср.: Diod., XIX, 57, 5). Считается, что была построена система башен для передачи определенным кодом информации по такому телеграфу[129]. Мардоний намеревался передать сведения из Греции царю в Сарды огнями через острова Эгеиды (Hdt., IX, 3). Во время нападения на крепость сигнализация огнем о помощи была, можно полагать, самой стандартной (Xen. Anab., VIII, 8, 15). Уже в ходе кампании мог использоваться и гелиотелеграф: после битвы при Марафоне Алкмеониды — афинские сторонники персов — подали с горы Пентеликон с помощью солнечных бликов от щита сигнал царскому флотоводцу Датису на расстояние ок. 8,5 км (Hdt., VI, 115)[130]. В самой Персиде существовала простая голосовая сигнализация по цепочке между постами, размещенными на вершинах гор на расстоянии, на котором можно было расслышать крик (Diod., XIX, 17, 6–7).
В крупных экспедициях руководил армией сам царь, назначая при уходе наследника во избежание будущей борьбы за власть[131]. По бехистунской надписи известно, что после восшествия Дария I на престол начались восстания, для подавления которых были проведены 14 кампаний, четыре из них возглавил царь: против Элама, Вавилонии, Мидии и саков (522–519 гг. до н. э.)[132]. Однако из всех ахеменидских царей в бою погиб лишь Кир II — обычно монарха тщательно охраняли, а при угрозе жизни он просто ретировался с поля боя[133].
Если царь сам не отправлялся в поход, он назначал одного или двух полководцев, обычно когда экспедиция была сухопутно-морской (так сказать: «генерала» и «адмирала»)[134]. Иногда полководцев оказывалось трое: в битве при Эвридемонте главнокомандующим был Ариоманд, сын Горбия, тогда как сухопутными силами руководил Ферендат, а морскими — Тифравст (Diod., XI, 60, 5; 61, 3; Plut. Cim., 12, 4). Экспедицию против Египта в 385–383 гг. до н. э. также возглавляли три военчальника: геллеспонтийский сатрап Фарнабаз, лидийский Тифравст и сирийский Аброком (Isocr., IV, 140). Военачальников царь обычно выбирал из своих родственников и друзей[135], т. е. из своих доверенных лиц, причем наличие военного опыта у новоиспеченного полководца, видимо, не было обязательным (Hdt., I, 125), но приветствовалось (Diod., XIV, 39, 1; XVII, 7, 2; Just., VI, 1, 7–8). Первоначально командирами были в основном персы, а в IV в. до н. э. также и греки. Полководец формировал себе гвардию — у Мардония это была отборная тысяча всадников (Hdt., VIII, 113; IX, 63). При удалении царя из экспедиции для продолжения военных действий военачальник по своему усмотрению выбирал себе силы из всей армии (Hdt., VIII, 113; Diod., XIV, 26, 5; Just., II, 13, 3). Локальными операциями руководили местные сатрапы или династы, получая разрешения от царя (Hdt., V, 31–32). Аборегенная милиция имела своих командиров, подчиненных персам (Hdt., VII, 96). Полководцы, потерпевшие поражения, не только могли быть сняты с должности царем, но иногда даже казнены — обычной для командиров казнью было отрубание головы[136].
Военачальники в походе должны были соблюдать указания, данные им царем, которые иногда даже в мелочах стесняли свободу действий полководца[137]. Естественно, активность армии с отсутствием достаточной свободы действий у полководца, да еще в сопровождении большого обоза, не могли быть быстрыми и мобильными. На поле битвы военачальник должен был уметь расположить свои этнические подразделения в соответствии с их национальным вооружением и традиционными способами ведения боя так, чтобы они могли эффективно сражаться или по крайней мере не мешать друг другу. А чтобы умело расположить свои силы на поле боя, надо было знать тактику и вооружение противника, с которым в данный момент воевали (cp.: Diod., XVII, 53, 4). Координация действий между разными этническими отрядами производилась при помощи переводчиков (Xen. Anab., I, 2, 17; 8, 12; II, 3, 17; 5, 35; IV, 4, 5; Curt., V, 13, 7; Polyaen., VII, 14, 4). Если же время позволяло, то свою пеструю армию полководцы пытались сплотить путем упражнений (Xen. Cyr., II, 1, 20), как это ежедневно делал Дарий III перед битвой при Гавгамелах в 331 г. до н. э. (Diod., XVII, 53, 4; 55, 1), а сатрапы Мегабиз и Артабаз — в течение почти года перед вторжением в Египет в 456 г. до н. э. (Diod., XI, 75, 3). Видимо, одним из таких военных упражнений был учебный бой двух команд, вооруженных палками, как оружием ближнего боя, и комьями земли, как оружием боя издали (Xen. Cyr., II, 3, 18).
Серебряный статер сатрапа Датама, отчеканенный в Тарсе (378–372 гг. до н. э.). Сатрап проверяет прямоту стрелы; перед ним диск Ахура-Мазды. Национальная библиотека в Париже. Воспроизведено по: Briant P. I Persianie l’impero di Dario. Trieste, 1992. P. 55.
Царь в начале экспедиции выделял полководцу средства из казны, не полностью покрывавшие траты на кампанию, затем средства тратил сам военачальник (Hdt., V, 34; Xen. Cyr., IV, 5, 17; Hell. Oxyr., 22, 2; cp.: Xen. Hel., I, 5, 2). В общем, в этом случае армия фактически кормилась за счет местного населения. Также местный правитель мог сначала использовать свои средства для организации собственных сил, а позднее, уже в ходе кампании, получать средства от царя (Xen. Cyr., II, 4, 9; III, 3, 36; IV, 5, 58; Diod., XV, 4, 2). При этом наемники получали не только денежное довольствие, но им ежедневно выдавали провизию (Ps.-Arist. Oec., II, 24a (1350b); 29c-d (1351b); Polyaen., VII, 33, 2). Известно, что в 401 г. до н. э. Кир Младший вез на 400 повозках муку и вино для выдачи греческим гоплитам и пельтастам (Xen. Anab., I, 10, 18). Вес же груза, перевозимого одной упряжкой на повозке, Ксенофонт (Cyr., VI, 1, 54) определяет в 25 талантов (ок. 650 кг). Если наемник не являлся на назначенный смотр или приходил невооруженным, его вообще лишали жалованья (Polyaen., VII, 27, 3).
Персидское командование хорошо понимало значение своевременного снабжения армии. Если маршрут армии был заранее известен, то по пути ставили магазины (Xen. Cyr., II, 4, 18): перед походом на Грецию Ксеркса во Фракии и Македонии были сделаны пять складов, куда из Азии финикийцы и египтяне доставляли по морю провизию и фураж (Hdt., VII, 25; ср.: Hdt., III, 25). Зимой 480/79 г. до н. э. в беотийских Фивах была создана база персидской армии, где складировались провизия и фураж (Hdt., IX, 41). В 349 г. до н. э. в Сидоне для египетского похода был заготовлен большой запас фуража для коней (Diod., XVI, 41, 5). Если была необходимость, продовольствие подвозили, как это делали войскам Ксеркса, копавшим канал через Афон (Hdt., VII, 23).
На дружественной территории местные правители, знать и даже целые города принимали царя и его воинов, хотя случаи мародерства также случались. Обычно же провизию покупали у местных жителей. На вражеской территории армия кормилась за счет разорения местного населения[138]. Территория неприятеля могла специально разоряться по приказу полководца (Hdt., I, 161). С другой стороны, если такого приказа не было, мародеров казнили (Diod., XVI, 49, 6; ср.: Xen. Cyr., VII, 2, 5–7). Если территория, по которой армия должна была двигаться, была разорена, то провизию и фураж брали с собой — Ксенофонт (Cyr., VI, 2, 25) упоминает запасы, взятые армией на 20 дней (ср.: Xen. Anab., II, 2, 11). Это были пшеничный и ячменный хлеб, приправы и вино; также везли ручные мельницы и лекарства (Xen. Cyr., V, 2, 5; VI, 2, 28–32; ср.: Xen. Anab., I, 5, 6). Как средство для лечения ран использовали полотняные бинты и мирру в качестве антисептика (Hdt., VII, 181). Магия также была обычной практикой в медицине, играя при этом в основном психологическую роль[139].
Если провизия не была заготовлена заранее, то экспедиция могла закончиться полным крахом, как это было с попыткой завоевания Камбизом Нубии, с походами Дария против скифов и саков, с экспедицией Мегабата на Наксос; последний вынужден был ретироваться после четырех месяцев осады из-за отсутствия средств в 499 г. до н. э.; в 385 г. до н. э. в неудачном походе царя Артаксеркса II против кадусиев была съедена большая часть вьючных животных и верховых коней (Plut. Artax., 24, 1–2; 25, 3)[140]. Нехватка провизии приводила и к бунтам, в первую очередь среди наемников, как это случилось при осаде Саламина на Кипре ок. 386 г. до н. э. (Diod., XV, 3, 1–2).
Маркитанты также сопровождали войска (Xen. Cyr., IV, 5, 42; VI, 2, 38); причем известно, что в войске Датама они подчинялись непосредственно полководцу (Ps.-Arist. Oec., II, 24a (1350b)). Во время похода Камбиза на Египет (525 г. до н. э.) к армии царя присоединились греческие торговцы (Hdt., III, 139). На Афоне для копающих канал войск Ксеркса был создан специальный рынок (Hdt., VII, 23). В лагере Кира Младшего функционировал «лидийский рынок» (Xen. Anab., I, 2, 18; 3, 14; 5, 6). Дружественных местных жителей также приглашали для торга с воинами (Xen. Cyr., II, 4, 32). Причем сами персы не занимались торговлей и не ходили на рынки, рассматривая торговлю как недостойное занятие (Hdt., I, 153; Strab., XV, 3, 19). Как заметил М. А. Дандамаев, в Персии товарно-денежные отношения были слабо развиты из-за натуральных выплат провизией и серебром[141].
4. Ведение кампании. Царские полководцы стремились решить судьбу кампании в генеральных битвах, чтобы разбить основные силы противника (Hdt., IV, 126; IX, 41; Xen. Cyr., V, 2, 31; 3, 5; Curt., III, 8, 2); да и содержать большую армию во время длительной кампании было сложнее (Hdt., IX, 45). Если была такая необходимость и возможность, то армия выступала как можно быстрее, чтобы противник не успел подготовиться[142]. Согласно Харитону, царское войско, мобилизовав наличные силы, вышло из Вавилона уже на пятый день (Chariton., VI, 9, 1).
В ходе кампании также собирался военный совет для обсуждения дальнейшего хода боевых действий[143]. Очевидно, и перед самой битвой диспозиция тщательно продумывалась и обсуждалась на военном совете (Hdt., IV, 132; IX, 41–42; Xen. Anab., I, 7, 2), составлялся письменный документ — после битвы при Гавгамелах македоняне обнаружили у противника письменную диспозицию (Arr. Anab., III, 11, 3) — первую, известную нам в античном мире. Очевидно, что сам документ был составлен на арамейском — обычном делопроизводственном языке империи[144].
Опытный полководец выбирал подходящие время и место битвы. Так, согласно рассказу Ктесия, царь Артаксеркс I разбил во второй битве восставших бактрийцев, которым ветер дул в лицо (Phot. Bibl., 72a, 31), — событие 464 г. до н. э. Персидские военачальники предпочитали сами выбрать удобное для них поле боя и тут навязать сражение врагу[145]. Так, для генеральных сражений Датис и Артаферн избрали Марафонскую равнину (Hdt., IX, 102), а зять Дария I Мардоний — Беотию, которые были удобны для действия азиатской конницы (Hdt., IX, 2; 13; 20; Plut. Arist., 10, 2). Тот же Мардоний, в изложении Геродота (VII, 9), высмеял греков, сражающихся на равнинах без конницы[146]. И, наоборот, восставший сатрап Датам выбирал для боев против превосходящих его по численности царских войск узкие места (Nep., 14, 8, 3), где противнику нельзя было развернуться и полностью использовать свое количественное преимущество. В битвах при Гранике (334 г. до н. э.) и Иссе персы использовали для уменьшения стремительности натиска македонян естественные преграды — реки, их течение и крутые берега. Занимая оборонительную позицию позади реки, они могли напротив бродов воздвигать палисад, как это было в битве при Иссе (Arr. Anab., II, 10, 1). В сражении при Зазане у Евфрата (около Сиппара) остатки разбитых вавилонских сил самозванца Нидинту-Бела были загнаны воинами Дария I в реку и унесены сильным течением (18 декабря 522 г. до н. э.)[147]. Если были время и необходимость, то будущее поле боя искусственно сглаживалось для удобства действия колесниц и конницы, а в опасных местах разбрасывались трибулы, как это было перед битвой при Гавгамелах (Curt., IV, 9, 10; 13, 36; Arr. Anab., III, 8, 7; Polyaen., IV, 3, 17).
В ходе экспедиции армия обычно не разделялась на отдельные корпуса. Дарий III, в передаче Курция Руфа (III, 8, 9), прямо заявляет: «Конечно, нельзя разделять войска, сохраняя обычай предков, которые в решающий момент войн всегда выводили все силы». Однако по определенным стратегическим или логистическим причинам такое разделение все же могло происходить — от армии отделялся корпус, перед которым ставились определенные задачи. В 525 г. до н. э. от основной армии Камбиза, двинувшейся на Нубию, был отделен корпус для захвата оазиса Сива (Hdt., III, 25; Just., I, 9, 3); для подавления восстания Вахъяздата в Персиде весной 521 г. до н. э. Дарий отделил от своей армии, двигавшейся в Мидию, корпус во главе с Артавардией[148]; во Фракии армия Ксеркса двигалась тремя колоннами, центральной из которых, как и в бою, командовал сам царь (Hdt., VII, 121), а в Фокиде из основной армии, двигавшейся с Ксерксом на Афины, был выделен отдельный четырехтысячный корпус для разграбления Дельф (Hdt., VIII, 34–39; Diod., XI, 14, 2–3; Paus., X, 7, 1; Just., II, 12, 8).
Подчас число таких корпусов насчитывалось три, — вероятно, количество, соответствующее делению армии на поле боя. В 494 г. до н. э. персидское войско в Ионии было разделено именно на три корпуса, которые брали восставшие города (Hdt., V, 116–123). Ясно, что такое разделение было вызвано стремлением как можно быстрее подавить восстание и действовать на более широком фронте. После поражения в Греции армия Ксеркса в 479 г. до н. э. разделилась на три части: самая большая по численности отборная армия Мардония осталась для ведения военных действий в Греции, вторая, небольшая армия Артабаза, охраняла линии сухопутных коммуникаций на севере Эгеиды, а третья, армия Тиграна, выделенная из царского войска, должна была охранять и контролировать Ионию (Hdt., VIII, 113; 126; IX, 96; Diod., XI, 19, 6; 34–36)[149]. В 343 г. до н. э. для завоевания Египта Артаксеркс III выделил из своей армии для действий в разных направлениях три сухопутно-морских корпуса во главе с греческим стратегом и приставленным к нему персом, сам же царь с остальным войском оставался в тылу (Diod., XVI, 47, 1–5; ср.: Chariton., VIII, 2, 3).
Из стратегических приемов, применяемых царскими полководцами в ходе кампании, персы, в частности, использовали обход вражеской армии и выход в тыл противника, классический пример чему мы находим в битве при Фермопилах (Hdt., VII, 213–223; Front. Strat., II, 2, 13; Polyaen., VII, 15, 5). Если противник уже отошел, шли форсированным маршем за ним в стремлении навязать бой (Hdt., V, 102). С другой стороны, для избежания обхода сами персы выставляли в нужных местах охрану: так, в битве за Персидские ворота поочередно было выставлено три поста (Diod., XVII, 68, 7; Arr. Anab., III, 18, 6–7).
Использовались и военные хитрости. В качестве типичной стратегемы Полиэн приводит случай с переодеванием персов в скифскую одежду, в результате чего Дарий I разбил треть армии саков, принявших персов за своих (Polyaen., VII, 11, 6). Подобная стратегема не была уникальной — так иногда поступили полководцы, — например, афинский наварх Кимон перед сражением у Эвридемонта в 369 г. до н. э. (Diod., XI, 61, 1–2; Front. Strat., II, 9, 10; Polyaen., I, 34, 1).
Два перса в эламском платье, защищенные шлемами и панцирями (слева), сражаются с двумя скифами. Голубая халцедоновая печать. Национальная библиотека в Париже. Воспроизведено по:
При необходимости практиковалась посылка к противнику вестников для переговоров (Hdt., I, 206; Diod., XIV, 26, 3). Локальные переговоры с неприятелем иногда проводились на расстоянии слышимости голоса (Xen. Anab., II, 5, 38; III, 3, 1; IV, 4, 5). В 401 г. до н. э. во время переговоров Тиссаферна с греческими командирами в шатре сатрапа рядом с ним сидели его наложницы (Polyaen., VII, 18, 1; ср.: Xen. Anab., II, 5, 31–32; Diod., XIV, 26, 6–7). Обычно персидские женщины не участвовали в переговорах мужчин, однако подобное поведение сатрапа могло объясняться тем, что он желал внушить грекам доверие к себе. При стандартных же переговорах знатные персы восседали в креслах (Hdt., III, 144).
Если кампания была оборонительной — враг вторгся на территорию империи, — то все равно судьбу войны стремились решить в той же генеральной битве, уповая на милость богов. Сбор войска обычно требовал много времени и врага стремились задержать как можно дольше. Иногда планировалось даже собирать войска в дальних сатрапиях, вдалеке от противника, как это задумал Дарий III после поражений при Иссе (Curt., IV, 9, 1–2) и при Гавгамелах (Curt., V, 1, 3–9).
Для затруднения подхода армии Кира Младшего был выкопан ров длиной 66 км, шириной 9 м и глубиной 5,5 м (Xen. Anab., I, 7, 14–16; Plut. Artax., 7, 1). Для препятствия дальнейшему продвижению врага занимали горные проходы, возводили стену[150]. Оборонительная позиция в горных проходах могла усиливаться камнеметными машинами, как это было при обороне Персидских ворот в 330 г. до н. э. (Arr. Anab., III, 18, 3). В этой битве использовалось и естественное для обороны с гор скатывание валунов вниз на врага (Curt., V, 3, 18; Diod., XVII, 68, 2). Для затруднения переправ неприятеля на территории Месопотамии в каналы и рвы выпускали из запруд воду (Xen. Anab., II, 3, 10–13). Мосты разрушались (Xen. Anab., II, 4, 17; 19), лодки сжигались (Xen. Anab., I, 4, 18; Curt., VII, 4, 21), жители эвакуировались на возвышенности (Xen. Anab., III, 4, 9). На саму же вражескую армию планировалось нападать при переходе реки (Xen. Anab., II, 4, 24; 5, 18; Curt., IV, 9, 12; 23; Arr. Anab., III, 7, 4). Применялась и стратегия «выжженной земли», когда стремились вымотать силы врага на марше: уничтожали все, что мог использовать противник, даже траву — потенциальный фураж — сжигали[151].
5. Диспозиция. Перед боем полководец мог собирать войско и произносить воодушевляющую речь. Так, перед битвой при Микале командиры сообщили воинам о том, что к ним на помощь движется царь с армией (Diod., XI, 35, 4). Присутствие же царя воодушевляло воинов на борьбу, ведь бойцы ожидали награды и, наоборот, боялись наказания со стороны монарха (Hdt., VIII, 10).
Сам царь или полководец размещался в центре строя, откуда было сподручнее обозревать поле боя и отдавать приказы[152]. Для удобства передвижения и обозрения царь по обычаю находился в своей командной колеснице-квадриге (Curt., III, 11, 7; IV, 14, 26; Plut. Alex., 33, 3), с которой он мог при необходимости стрелять из лука и метать дротики (Diod., XVII, 60, 2). Колесницей управлял возница, представлявший знатную персону (Hdt., VII, 40; Xen. Cyr., VIII, 3, 14; Chariton., VI, 4, 10). Обычай запрещал самому царю брать в руки вожжи упряжных лошадей колесницы (Diod., XVII, 34, 6). Для мобильных действий командующий пересаживался на коня (Heliod., IX, 19). Для этой цели у Дария III были недавно ожеребившиеся кобылы (Ael. Nat. anim., VI, 48). В определенных обстоятельствах царь мог отходить от традиции и сражаться верхом, как это сделал Кир II в сражении с дербиками (Phot. Bibl., 72a, 37, 7) или Артаксеркс II в битве при Кунаксе (Plut. Artax., 10, 1–2; 11, 2); последние можно объяснить неуверенностью монарха в своей победе и стремлением иметь свободу маневра. Если судить по рассказу Гелиодора (Heliod., IX, 14) и по росписи из Татарлы в древней Фригии (первая треть V в. до н. э.), то в колеснице мог находиться и военачальник, который также пускал стрелы во врага[153]. Полководца в строю защищала его гвардия, а царя — конные «родственники» и пешие «бессмертные» и «мелофоры».
Персидская колесница с возницей из праздничной процессии. Рельеф Ападаны в Персеполе (начало V в. до н. э.). Воспроизведено по: Walser G. Die Völkerschaften auf den Reliefs von Persepolis. Berlin, 1966. Taf. 85.
Верховой военачальник во время построения армии мог выезжать вперед и обозревать свое и вражеское войско, отдавая необходимые в данной ситуации приказы (Xen. Anab., I, 8, 14). В частности, если перед битвой какой-то этнический отряд подозревался в измене, его разоружали, а оружие передавали надежным частям, как это было сделано с самосцами при Микале (Hdt., IX, 99; Diod., XI, 35, 4). Для получения приказов командиры (в первую очередь десятитысячники-мириархи) подъезжали к царю, а затем передавали приказанное стоящим впереди строя офицерам, которые, в свою очередь, отдавали распоряжения своим воинам (Xen. Cyr., IV, 2, 27; VI, 3, 21; VIII, 1, 14). Если сам полководец предполагал, что он будет находиться в крайней опасности при натиске врагов, он мог одеть в свое снаряжение другого человека, как это сделал сатрап Датам в бою у Аспенда (Polyaen., VII, 21, 4).
Реконструкция росписи центральной батальной сцены восточной стены деревянной гробницы у Татарлы (Фригия, ок. 470 г. до н. э.): персидский царь в парадной одежде, сражающийся со скифами или саками, позади — колесница с двумя персами в тиарах и панцирях — лучником и возницей. Изображение сопоставляется с последней битвой Кира (Manning S. Armed Force in the Teispid-Achaemenid Empire: Past Approaches, Future Projects. Sttutgart, 2021. P. 302). Воспроизведено по изданию: Summerer L. Die persische Armee in Kelainai // Kelenai-Apameia Kibotos: Développement urbain dans le contexte anatolien. Bordeaux, 2011. Abb. 4.
Царь мог руководить сражением, сидя в подходящем месте на троне в окружении гвардейцев и придворных, как это делал Ксеркс в битвах при Фермопилах и Саламине, сидя под золотым балдахином (Aesch. Pers., 465–471; Hdt., VII, 212; VIII, 88; 90; Diod., XI, 18, 3; Plut. Them., 16, 2; Just., II, 12, 22). Вероятно, это был еще мидийский обычай — по крайней мере в повествовании Николая Дамасского такую позицию в сухопутном сражении занимал еще последний царь Мидии Астиаг (Nic. Damas. Frg., 66 (FHG. T. III. P. 404; FGrH, 90, frg. 66, 34)).
Войско на поле боя делилось на три части: центр и два фланга; первый находился под командованием царя, когда он возглавлял экспедицию, а вторыми руководили еще два командира[154]. Армия строилась на поле боя в глубокие племенные отряды (Xen. Anab., I, 8, 9). В VI–V вв. до н. э. в середине типичного боевого порядка располагалась пехота, а по флангам и в самом центре — конница (Xen. Cyr., IV, 2, 17; Polyaen., VII, 21, 7) или же конница и легковооруженные были размещены лишь по флангам (Front. Strat., II, 3, 6). Если время и численность позволяли, то в IV в. до н. э. войско развертывалось в две линии, как это было в битве при Иссе: в первой линии находились греческие гоплиты и персидские кардаки, фланкированные справа персидской конницей, во второй — азиатские ополчения[155]. В битве при Гавгамелах армия была построена в три линии: в первой, передовой, — серпоносные колесницы под прикрытием конницы, во второй, основной, — пешие и конные отряды, в третьей, резервной, — пехота[156]. Общее же соотношение пехоты и конницы в полевой армии можно очень приблизительно представить как 3–5: 1[157].
Ксеркс в сопровождении слуг с зонтом и опахалом. Рельеф дворца Ксеркса из Персеполя (первая треть V в. до н. э.). Воспроизведено по: URL: https://rua.gr/images/10/p/1/1/14/4775e4fec50f488b3b8a6c85169038a9.jpg (дата обращения: 22.02.2019).
Если численность войска была достаточной, то фронт вытягивали дальше вражеских флангов, чтобы воспользоваться типичным маневром окружения (Front. Strat., II, 3, 6). Ударным мог быть лишь правый фланг, где и были сосредоточены лучшие силы, как в 353 г. до н. э. это сделали персидские сатрапы в сражении с восставшим геллеспонтским сатрапом Артабазом, войсками которого командовал фиванец Паммен (Diod., XVI, 34, 1–2; Front. Strat., II, 3, 3; Polyaen., V, 16, 2). Построение пехоты позади конницы, как это было в битве при Гранике, диктовалось конкретными условиями боя — оборонительной тактикой за рекой, когда в первую линию были выставлены лучшие силы. Впрочем, о некой традиционности подобной диспозиции свидетельствует и построение сил армянского сатрапа Оронта в 401 г. до н. э.: для недопущения переправы греков в Армению за пограничной рекой Кентрит сначала встали всадники, а в тылу у них — пешие наемники (Xen. Anab., IV, 3, 3–7).
6. Рода войск и их тактика. Персидская армия шла в бой с громким криком, а молчание азиатов в строю, наоборот, рассматривалось как необычное[158]. Ксенофонт на греческий лад называет боевой клич персов пеаном — гимном в честь бога (Xen. Cyr., III, 3, 58; VII, 1, 9; 25; ср.: IV, 1, 6). Действительно ли боевым кличем было славословие богу, неясно, но ничего невозможного в этом нет. Боевой клич обладал важным психологическим значением, придавая уверенность самим кричащим и устрашая противника[159]. По словам Ксенофонта, при атаке воины Кира побуждали друг друга криками: «Идемте, мужи-друзья! Идемте, мужи-храбрецы!» (Xen. Cyr., III, 3, 59). Пароли перед боем персы, в отличие от греков, не давали (Xen. Anab., I, 8, 16; однако ср.: Xen. Cyr., III, 3, 58; VII, 1, 10). В принципе пароль был особенно важен в междоусобной борьбе, когда обе стороны говорили на одном языке и носили одинаковую одежду; с иноплеменниками это было не столь обязательно.
«Большая тактика» персов состояла в массированной конной атаке на неприятельского полководца, после гибели которого плохо спаянные восточные войска должны были обратиться в бегство (Xen. Anab., I, 8, 12), яркие примеры чему мы видим в битвах при Кунаксе и Гранике. Сам царь обычно не сражался, тогда как военачальник мог бросаться в решающую атаку, как, например, это делал Кир Младший в битве при Кунаксе (Xen. Anab., I, 8, 24–27; Diod., XIV, 23, 5)[160], а то и выйти на единоборство, как это сделал Кодоман, будущий царь Дарий III, приняв вызов на бой богатыря-кадусия в 358 г. до н. э. (Diod., XVII, 6, 1; Just., X, 3, 2–3)[161]. Также в ходе битвы предводители противников могли сражаться в конном поединке[162].
В целом же пешие метатели были основой боевого порядка и главной поражающей силой армии, тогда как атакующей ударной силой являлась более мобильная конница. Построение армии, как можно подсчитать, занимало около трех часов (Xen. Anab., I, 8, 1; 8)[163]. О пропорциональном соотношении различных видов пехоты в экспедиционной армии ранних Ахеменидов упоминает Ксенофонт (Xen. Cyr., I, 5, 5): 1000 тяжеловооруженных гомотимов, и по 10 000 пельтастов, лучников и пращников, т. е. на одного панцирного щитоносца приходилось 10 пельтастов и 20 метателей. Организация армии была десятичной: 10 000–1000–100–10–5 воинов (Hdt., VII, 81; Xen. Cyr., III, 3, 11; VIII, 1, 14)[164]. Подразделения назывались по имени командира, что показывают документы из Элефантины, ведь эти начальники выполняли роль посредников между воинами и администрацией[165].
В стандартном боевом построении пехоты впереди стояли воины, вооруженные большими плетеными щитами и копьями, образуя «стену щитов», за ними размещались лучники, построенные примерно в восемь шеренг. Последним был замыкающий с плетью, который не позволял воинам покидать поле боя[166]. Причем сама традиция заградительной линии, вероятно, восходила к мидийским временам, когда ее использовал последний царь Астиаг (Nic. Damas. Frg., 67 (FGrH, 90, frg. 67, 42); Just., I, 6, 10). Если судить по описанию вооружения Геродотом (VII, 61–62, 80), то так должны были строиться иранцы: персы, мидяне, гирканцы, жители островов Персидского залива, а также киссии из Сузианы. На рубеже V–IV вв. до н. э. отряды щитоносцев стали действовать на поле боя отдельно от лучников, как это показывает царская диспозиция при Кунаксе (Xen. Anab., I, 8, 9)[167]. В целом тактика пехоты базировалась на дистанционном бое, на нанесении противнику наибольшего урона стрелами. Стрельба из глубокого строя была навесной, а не прицельной: противника поражали не точностью стрельбы, а массой снарядов в расчете на то, что какое-то их количество попадут в цель. Важным было и психологическое воздействие на врагов несущейся тучи стрел[168].
С середины V в. до н. э. в структуре персидских сил в западных анатолийских сатрапиях происходят определенные изменения: значительно увеличивается, подчас составляя основную массу, доля пеших воинов, вооруженных по типу греческих пельтастов легким щитом и небольшими копьями[169]. Вероятно, это были главным образом жители Анатолии. Во второй четверти IV в. до н. э. в античных источниках появляются кардаки: в 367 г. до н. э. в армии сатрапа Лидии Автофрадата они уже стали основной силой пехоты (Nep., 14, 8, 2). При Иссе они оказываются на флангах греческих фаланг то ли гоплитами (Arr. Anab., II, 8, 6), то ли пельтастами (Polyb., XII, 17, 7). Вероятно, подобное разночтение в источниках связно с тем, что греческие историки не могли точно соотнести персидских щитоносцев с известными им видами пехотинцев[170]. Эти пехотинцы, по существу, выполняли роль пельтастов, которые прикрывали фланги гоплитов и служили тактически связывающим звеном с конницей. Вероятно, кардаки как вид пехоты распространились именно под влиянием противостояния с греками в силу военной необходимости создание вооруженных таким образом сил.
Тысяча являлась базовым подразделением персидской конницы (Xen. Anab., I, 6, 2; Esdras, II, 5, 2). Если нужно было создать новое соединение, то всадников отбирали из всех наличных отрядов (Xen. Anab., I, 6, 2). В армии Ксеркса было три начальника (возможно, мириарха) конницы, двое из которых было мидянами (Hdt., VII, 88), а у Мардония вся конница имела одного командира Масистия (Hdt., IX, 20; Xen. Cyr., I, 4, 18; Polyaen., VII, 28, 2). При царе Согдиане (423 г. до н. э.) «начальником всадников» был Арбарий, имя которого упоминает лишь Ктесий (Phot. Bibl., 72a, 47) и который сопоставляется с упоминаемым в вавилонских табличках из Ниппура царевичем Арбареме, обладавшим «именем конюшего»[171].
Персидский лучник и пельтаст. Аттическая краснофигурная ойнохоя. Частная коллекция. Воспроизведено по:
Персидские всадники еще в первой половине V в. до н. э. были традиционными конными лучниками, иногда вооруженными еще и легкими копьями. Подобное снаряжение и, соответственно, тактику имели верховые мидяне и киссии (Hdt., VII, 84; 86); легкими верховыми стрелками были бактрийцы, каспии и парикании (Hdt., VII, 86). Тактика конницы в начале V в. до н. э. была типичной для лучников: обстрел, неожиданные атаки противника, в частности на его фланги, затем отход. Во второй половине V в. до н. э. в западных сатрапиях распространяются тяжеловооруженные всадники (хотя основную массу конницы, естественно, составляли легковооруженные), а легкие копья-пальтоны стали преобладать в качестве основного метательно-ударного оружия. Такие всадники строились для боя в глубокие колонны и при атаке переходили врукопашную. Видимо, подобная тактика восходила к «героическим временам», к поединку военачальников, которых сопровождали дружины. По крайней мере Мардоний, выражая подобный этос, в изложении Геродота (IX, 48), предлагал спартанцам сразиться с отрядом персов, равным по численности. Атака тяжелых всадников должна была разбить гвардию противника, убить вражеского полководца и таким образом решить исход дела[172].
В ходе кампании конница выполняла свои обычные задачи, основанные на ее главном преимуществе перед пехотой — мобильности (Curt., IV, 11, 1). На вражеской территории она проводила рейды и захватывала добычу (Hdt., IX, 14; Xen. Cyr., III, 3, 23; V, 3, 1; 4, 15), неожиданно нападала на вражеских фуражиров, собиравших провизию[173]. Всадники Мардония при Платеях во время ночного рейда захватили греческий обоз с провиантом (Hdt., IX, 39; ср.: Polyaen., VII, 14, 2) и отрезали греков от воды из реки Асоп (Hdt., IX, 49). Наездников посылали в засаду (Xen. Cyr., VI, 3, 13). Конница лидийского сатрапа Струфа успешно разбила армейскую колонну спартанца Фиброна в 391 г. до н. э. (Xen. Hel., IV, 8, 18–19). Преследование во все времена было одной из основных задач конницы. Так, Тиссаферн послал преследовать колонну «Десяти тысяч» греков, не давая возможность им свободно действовать, 1000 всадников в сопровождении 4000 пеших метателей (Xen. Anab., III, 4, 2–5; 13–18; 32–5, 1; 12–13; IV, 5, 12; Isocr., IV, 148). В 396 г. до н. э. персидская конница преследовала колонну царя Агесилая и нападала на ее арьергард (Hell. Oxyr., 14, 4; Diod., XIV, 80, 3; ср.: Front. Strat., I, 4, 2; Polyaen., II, 1, 30). Идущие в авангарде армии Кира Великого гирканские всадники должны были создавать перед врагом как бы экран, который препятствовал противнику видеть основную массу персидских войск (Xen. Cyr., IV, 2, 23). Это тоже одна из функций конницы, препятствовавшей врагу определить численность своих сил. В начале битвы при Иссе конница в сопровождении легковооруженных должна была задержать продвижение македонской армии к Пинару, чтобы дать время построить персидское войско (Arr. Anab., II, 8, 5; 10). В ходе битвы при Платеях персидская конница постоянно тревожила не желающих атаковать пеших греков (Hdt., IX, 40), желая спровоцировать последних на атаку. Если враг был силен, конница могла занимать позицию на холме (Xen. Anab., VI, 5, 30; Curt., IV, 12, 15; 18; Plut. Artax., 13, 1); на возвышенность же могли отходить всадники, спасаясь от угрозы вражеской атаки (Xen. Anab., I, 10, 12; Plut. Artax., 11, 2; 13, 1).
Бой персидских всадников с греческими гоплитами. Прорисовка рисунка аттической краснофигурной чаши (V в. до н. э.). Воспроизведено по: Stahler K. Griechische Geschichtsbilder klassischer Zeit. Munster, 1992. S. 61, Abb. 16.
Обычным маневром конницы был заход в тыл вражеской армии (Xen. Anab., I, 8, 24; Xen. Cyr., VII, 1, 36; Polyaen., VII, 14, 2; 28, 2). В 354 г. до н. э. в битве с силами сатрапов конница правого фланга восставшего фригийского сатрапа Артабаза зашла в тыл противника, тем самым обеспечив победу, тогда как его слабый левый фланг отступал от сильного правого крыла противника, сделав его атаку бесполезной (Diod., XVI, 34, 1–2; Front. Strat., II, 3, 3; Polyaen., V, 16, 2). Возможно, это было сделано по плану фиванского стратега Паммена, находившегося при Артабазе. Позднее подобный маневр применил Филипп II в битве при Херонее в 338 г. до н. э. (Front. Strat., II, 1, 9). При Кунаксе всадники Тиссаферна, пробившись через греческих пельтастов, ворвались в эллинский лагерь (Xen. Anab., I, 10, 8; II, 3, 19); при Гавгамелах конница Мазея зашла в тыл македонянам и захватила вражеский лагерь (Arr. Anab., III, 14, 5; Polyaen., IV, 3, 6).
После боя конница должна была преследовать разбитого врага (Hdt., IX, 51; Xen. Cyr., II, 1, 9; III, 3, 65; IV, 1, 16; 3, 5–6; 4, 7; Chariton., VII, 5, 12–14). Причем, согласно выкладкам Ксенофонта (Cyr., V, 3, 58; 4, 7), при преследовании его идеальный военачальник Кир оставлял часть конницы при себе, на случай если преследовавшим понадобятся подкрепления — то же рекомендовал позднее делать и Арриан (Arr. Ac., 27–28).
Другим родом войск, используемых Ахеменидами, были колесницы. Согласно Ксенофонту (Cyr., VI, 1, 27), противники Кира — мидийцы использовали невооруженные колесницы. Николай Дамасский рассматривал, что при первом мидийском царе Арбаке перс Парсонд был «способен и добыть зверя, и сражаться в рукопашной битве и с колесницы, и с коня»[174]. Вероятно, во второй половине VI в. до н. э. у персов еще сохранялись обычные невооруженные упряжки. Дарий I в надписях в Сузах упоминает, что Ахура-Мазда подарил ему «хорошие колесницы, хороших коней, хороших мужей» (Susa S, G). Согласно Геродоту (VII, 86), в армии Ксеркса только ливийцы и индийцы располагали боевыми колесницами. Трагик Эсхил (Pers., 45–48) упомянул еще и лидийские колесницы. Действительно, Ксенофонт (Cyr., VII, 4, 14) повествует о том, что некоторым лидийцам после завоевания Кир оставил на вооружении их традиционные колесницы. О реальности данных упряжек свидетельствуют рельефы Ападаны, где колесницы привозят в качестве дани царю царей две делегации: те же ливийцы и представители шестой делегации, — вероятно, лидийцы (по другой интерпретации — сирийцы)[175]. С другой стороны, колесницы автономных киприотов не призывались в армию царя царей, хотя они активно использовались в боевых действиях на острове (Hdt., V, 113). Вероятно, и вавилонские колесницы, которые должны были снаряжаться для персидского царя с «наделов колесниц» (bīt narkabti), были обычными, а не серпоносными[176].
Шестая и двадцать вторая делегации на рельефах Ападаны: лидийцы и ливийцы. Воспроизведено по: Walser G. Die Völkerschaften auf den reliefs von Persepolis. Berlin, 1966. Taf. 13; 29.
Греческий романист Харитон рассказывает, что сатрапии должны были выставлять наряду с простыми еще и вооруженные колесницы (Chariton., VI, 8). Ксенофонт приписал Киру Великому снаряжение колесниц-квадриг серпами (Xen. Cyr., VI, 1, 27–30; VIII, 8, 24–25). Однако, скорее всего, вооруженные колесницы появились в персидской армии в середине V в. до н. э.[177]. Впервые же в исторических источниках серпоносные квадриги встречаются в битве при Кунаксе в 401 г. до н. э., для которой Артаксеркс должен был собрать 200 колесниц (Xen. Anab., I, 7, 11–12). Можно было бы подсчитать, что от каждого из четырех военных округов выставлялось по 50 колесниц (Xen. Anab., I, 7, 12), но вооруженные упряжки были не только в царской армии, но и у восставшего карана приморских областей Кира было еще 20 квадриг (Xen. Anab., I, 7, 10), — видимо, столько он сумел собрать со своего мобилизационного округа. Ксенофонт, похоже, предполагает, что общее количество колесниц с серпами в империи первоначально было 300 (Xen. Cyr., VI, 1, 28; 2, 7–8). Это число в определенной мере коррелирует с событиями 331 г. до н. э., когда для битвы при Гавгамелах Дарий III собрал с центральных и восточных частей империи 200 упряжек (Curt., IV, 9, 4; Diod., XVII, 53, 1; Arr. Anab., III, 8, 6). Обычно серпоносные колесницы ставились перед фронтом армии; при поддержке азиатской конницы, способной вести ближний бой, упряжки предназначались для разрыва строя вражеской тяжелой пехоты.
Слоны лишь однажды появились в действующей армии персов — в 331 г. до н. э., хотя сами персы вполне могли столкнуться с элефантерией еще при завоевании индийских областей в 517 г. до н. э.[178], ведь, согласно Ктесию, слон индов, пришедших на помощь дербикам, был причиной гибели Кира Великого (Phot. Bibl., 72b, 7). Если же мы обратимся к рельефам Ападаны, где показаны представители покоренных народов, подносящие царю дары, типичные для их земель, то увидим, что индийцы приводят осла, а не слона[179]. Возможно, боевые слоны еще не были распространены среди северо-западных индийцев на рубеже VI–V вв. до н. э. Примерно же через сто лет, на рубеже V–IV вв. до н. э., тот же Ктесий видел в одной из столиц империи, в Вавилоне, слона, который под руководством инда выдернул пальму из грунта (Ael. Nat. anim., XVII, 29). Слон в это время был для персов уже не столь диковинным животным. Однако, похоже, персы не призывали индийскую элефантерию, вплоть до грандиозных приготовлений Дария III к отражению македонского вторжения после битвы при Иссе, в 332–331 гг. до н. э., когда индийцы привели для битвы при Гавгамелах 15 боевых слонов. Этих индийцев рассматривают как жителей Гандхары[180]. Действительно, в персидской же диспозиции упоминаются две группы индов: соседние с Бактрией (гандхарцы) и горные из Арахозии (Arr. Anab., III, 8, 3–4). Однако поскольку инды были построены в центре, где и должны были стоять слоны, вместе с жителями побережья «Красного моря» (Curt., IV, 12, 10; Arr. Anab., III, 11, 5; 13, 1), то можно полагать, что элефантерия была поставлена индийцами с гор Арахозии, т. е. жившими в Сулеймановых горах Восточного Белуджистана — западной провинции современного Пакистана. Именно эти инды были географически, и даже возможно этнически, ближе к населению побережья Аравийского моря. А поскольку горцы не обладали значительным количеством животных, то и контингент приведенной элефантерии был невелик.
Восемнадцатая делегация на рельефах Ападаны: индийцы. Воспроизведено по: Walser G. Die Völkerschaften auf den Reliefs von Persepolis. Berlin, 1966. Taf. 25.
Судя по персидской диспозиции, элефантерия, помещенная в центре, предназначалась для разрыва строя македонян. Впрочем, слонов не вывели на поле боя, побоявшись, что они испугают коней своей армии. Животные так и остались в лагере, где и были захвачены македонянами (Arr. Anab., III, 8, 6; 11, 6; 15, 4). Позднее в Сузах Александр Македонский встретил еще 12 индийских слонов, шедших к Дарию, но не успевших прибыть до битвы (Curt., V, 2, 10), — вероятно, этих животных вела другая этническая группа индов[181]. В общем же Дарий, стягивая все силы, которые только можно было собрать для генеральной битвы, намеревался использовать слонов в бою, но не успел окончательно сформировать свою элефантерию и приучить свою конницу к виду и запаху этих животных.
Верблюды на всем протяжении ахеменидской истории не составляли у персов отдельный род войск, являясь, по существу, национальным видом наездников у арабов (Hdt., VII, 86). Лишь однажды в битве при Сардах в 546 г. до н. э. персы вывели верблюдов на поле боя. Поскольку лидийская конница по качеству и, вероятно, по количеству, превосходила персидскую, то Кир II поставил в первую линию верблюдов, которые должны были своим видом и запахом напугать коней лидийцев, для чего и были собраны обозные животные (Hdt., I, 80), на которых были посажены люди в одежде всадников (Xen. Cyr., VII, 1, 48–49). Данный эпизод был, по существу, военной стратегемой, вызванной слабостью персидской конницы[182].
Слон с двумя наездниками. Рельеф из Матхуры (Индия, II в. до н. э.). Национальный музей в Дели. Воспроизведено по: URL: https://www.scoopnest.com/user/IndiaHistorypic/870680018849898496 (дата обращения: 22.02.2019).
7. Осада и оборона. Персы в ходе кампании не избегали взятия городов и укреплений. При неплохой подготовке населения к противодействию и/или при хороших укреплениях персы сначала пытались договориться о сдаче, используя убеждения, угрозы и прямой шантаж (Hdt., I, 164; VI, 9; VIII, 52; Polyaen., VII, 6, 2). Хорошо укрепленные города предпочитали брать осадой[183]. В 401 г. до н. э. верный сатрапу Тиссаферну Милет был блокирован силами Кира Младшего с моря по крайней мере двадцатью пятью кораблями, с суши — греческими наемниками (Xen. Anab., I, 1, 6–7; 2, 3; 4, 2). Причем при длительной осаде армия могла разделяться на части, каждая из которых вела осаду определенное время, а другая отдыхать (Xen. Cyr., VII, 5, 13).
В конце 547 г. до н. э. хорошо укрепленные Сарды выдержали один штурм, но затем на четырнадцатый день осады они оказались во власти персов, которые смогли ночью взобраться на стену акрополя, не охраняемую в одном труднодоступном месте[184]. Так обычно могли действовать горцы — и, действительно, в этом случае пример персам и халдеям показал горец-мард Гиреад. При осаде афинского акрополя в 490 г. до н. э. персы опять же взобрались в крутом неохраняемом месте наверх и тем самым взяли укрепление (Hdt., VIII, 53; Paus., I, 18, 2). Если укрепления противника были деревянными, то их стремились поджечь зажигательными стрелами (Hdt., VIII, 52). При осаде Потидеи в 479 г. до н. э. персы попытались пройти к не укрепленной стенами стороне города по берегу во время отлива, но начавшийся прилив не позволил это сделать (Hdt., VIII, 129).
При осадах проводились фортификационные работы. По версии Ксенофонта (Cyr., VII, 5, 10–12), вокруг Вавилона воины Кира насыпали вал и возвели деревянные башни. В 546/5 г. до н. э. персы брали ионийские города, строя у стен земляную насыпь (Hdt., I, 162; 168). Видимо, эти насыпи использовались для подведения осадных машин[185]. У северо-восточных ворот старого Пафоса на Юго-Западном Кипре сохранилась персидская осадная насыпь, созданная в 499/8 г. до н. э., о которой письменные источники ничего не сообщают. Это сооружение, сделанное из земли, камней, бревен и остатков статуй, было предназначено для подведения осадных машин, тогда как городской ров глубиной 3,7 м был засыпан[186].
Араб на верблюде, охотящийся на страуса. Бронзовая ахеменидская чаша (V–IV вв. до н. э.). Лувр AO 20115. Воспроизведено по: Staubli Th. Das Image der Nomanden im Alten Israel und in der Ikonographie seiner sesshaften Nachbarn. Freiburg (Schweiz); Göttingen, 1991. Abb. 71.
Нет полной ясности по поводу того, какие именно машины использовали персы при осадах[187]. Геродот (VI, 18) отмечает, что при осаде восставшего Милета в 494 г. до н. э. у персов имелись «разнообразные машины» (παντοίας μηχανάς). В общем, ясно, что осадные аппараты были различных типов. В частности, в источниках упоминаются тараны, осадные башни и позднее — при обороне — стрелометы-катапульты. Найденные при раскопках Пафоса обработанные камни, весившие в среднем 4–6 кг, могут свидетельствовать о применении камнеметов (ср.: Polyaen., VII, 9)[188]. Как заметил Ксенофонт, во время действий под городами осадные машины, тараны и даже лестницы изготавливались на месте, а не возились с собой в обозе (Xen. Cyr., VI, 1, 21; VII, 2, 2; 4, 1; 7). Для сатрапа Каппадокии Датама тараны и черепахи изготовили синопские мастера (Polyaen., VII, 21, 2).
Штурм египетского города фараоном. Прорисовка изображения бронзовой финикийской чаши, найденной в Дельфах у алтаря Афины (750–00 гг. до н. э.). Археологический музей в Дельфах, 4463. Воспроизведено по:
Подкопы были самым обычным способом ведения осады — стремились подкопать и обрушить стену. В 496 г. до н. э., после пяти месяцев осады, Солы на Северо-Западном Кипре были взяты именно путем подкопов (Hdt., V, 115). При осаде Халкедона персы взяли город, пройдя по сделанному подкопу длиной 15 стадий (ок. 2,7 км) (Polyaen., VII, 11, 5). В 494 г. до н. э. персы взяли Милет, блокировав город с суши и с моря, подведя машины и сделав подкоп (Hdt., VI, 18). В течение девяти месяцев (ок. 515 г. до н. э.) персы пытались взять Барку путем штурмов и подкопов (Hdt., IV, 200; Aen. Tact., 37, 6–7).
Другим методом взятия городов было проведение фортификационных «ирригационных» работ, которые проводились многочисленным войском, состоявшим во многом из крестьян, обладавших сельскохозяйственными навыками (ср.: Hdt., VII, 130). По греческой традиции, Вавилон был взят Киром, после того как Евфрат был отведен в вырытый канал, а персидская армия ночью вошла в город по старому руслу реки[189]. В 454 г. до н. э. персидские военачальники Мегабиз и Артабаз, войдя в Египет и заперев египтян и союзных им афинян в дельте на острове Просопитида, после полуторагодовой осады отвели реку с помощью каналов в другое русло и, когда остров стал материком, направили туда свои войска и захватили остров (Thuc., I, 109, 3–4; Diod., XI, 77, 2–3). В 343 г. до н. э. греко-персидский отряд осадил пограничную крепость Пелузий, канал около укрепления был отведен в другое русло, осушенное же русло было засыпано и на нем были установлены осадные машины, видимо, тараны; после боев эллинский гарнизон капитулировал и был отпущен по договору (Diod., XVI, 49, 1–2).
Для взятия крепостей использовали предательство. Переписку со своими сторонниками в городе вели с помощью записок, прикрепленных к стрелам, которые посылались в заранее определенное место (Hdt., VIII, 128; Aen. Tact., 31, 27; Polyaen., VII, 33, 1). В 345 г. до н. э. персы вошли в Сидон, укрепленный тройным рвом и стеной, куда их впустили греки-наемники (Diod., XVI, 45, 1–6). В 521 г. до н. э. во время второго восстания Вавилон был взят с помощью заранее засланного перебежчика, открывшего ворота во время персидского генерального штурма[190].
Если город был взят силой, то по общему правилу древних войн имущество граждан разграблялось (Diod., IX, 33, 4); сопротивляющиеся убивались (Xen. Cyr., VII, 5, 26; 31–34), а оставшихся жителей обращали в рабство (Hdt., III, 137; IV, 202; VI, 18; 94; 101; VIII, 126). Если же горожане были повинны в нарушении договора, то убивали всех, включая просящих пощады в святилищах (Hdt., III, 147): в 479 г. до н. э. по взятии Олинфа Артабазом жители города были перебиты (Hdt., VIII, 127). Обычно же при осадах большинство мужчин погибало, а женщины и дети обращались в рабство (Hdt., VI, 18). О судьбе пленных женщин источники немногословны: Геродот (VIII, 33) однажды упоминает, что некоторые фокидские женщины погибли из-за массовых изнасилований воинами Ксеркса. После захвата греческих полисов (включая Лампсак) силами геллеспонтского сатрапа Ариобарзана, во главе с Филиском из Абидоса (360-е гг. до н. э.), женщин насиловали, а мальчиков кастрировали (Demosth., XXIII, 141).
Если враги успевали бежать или эвакуироваться, то тогда по существу применялась стратегия «выжженной земли» — пустые города сжигались: в 480 г. до н. э. при своем наступлении персы уничтожили 12 фокейских городов, беотийские Феспии и Платеи, селения североэвбейской Гистиеотиды; в следующем году Мардоний окончательно разгромил Афины (Hdt., VIII, 23; 32–35; 50; IX, 13). За беглецами отправлялась погоня, которая должна была захватить их в плен (Hdt., VIII, 33). В 493 г. до н. э. восставших жителей островов Эгеиды персы брали в плен, устраивая облавы, прочесывая остров цепочкой с севера на юг (Hdt., VI, 31; ср.: Heliod., V, 7); по Платону, в 490 г. до н. э. персы Датиса также ловили эритрейцев на Эвбее (Plat. Legg., III, 698d; Menex., 240b-c). Пленных после завершения боевых действий могли отдать за выкуп (Diod., XIV, 35, 7). По восточному обычаю, после победы персы иногда депортировали воевавшие с ними народы с мест их постоянного проживания[191].
У враждебных городов сносили стены (Hdt., III, 159; VI, 46–47; Thuc., VIII, 20, 2; Diod., XVI, 51, 2). По взятии Милета и депортации населения персы забрали сам город и прилегающую к нему равнину (Hdt., VI, 9; 20). После захвата Сидона в 345 г. до н. э. Артаксеркс III продал участки горожан (Diod., XVI, 45, 5), что говорит о том, что эта захваченная земля считалась царской собственностью. В Элеунте на Херсонесе Ксеркс даровал своему командиру дом погибшего врага (Hdt., IX, 116). А милетский тиран Гистией получил в награду за службу от царя поместье на р. Стримон, где он даже стал строить для себя укрепления (Hdt., V, 23).
О способах обороны персами крепостей сохранилось гораздо меньше сведений. Естественно, город уже при основании стремились защитить естественным местоположением. Из собственно персидских городов наиболее укрепленными считались Персеполь и Пасаргады (Strab., XV, 3, 3). Согласно описанию Диодора (XVII, 71, 4–6), цитадель Персеполя была окружена тройными стенами высотой в 16, 32 и 60 локтей (7, 14, 26 м). Судя же по археологическим раскопкам, двойные стены (с башнями) на террасе Персеполя были сделаны из сырцового кирпича и имели толщину 4,5–15 м[192]. Обнесение акрополя тройной стеной не было чем-то уникальным — таким образом, например, была укреплена цитадель персидских Сард (Arr. Anab., I, 17, 5).
Штурм города. Прорисовка изображения серебряной чаши из богатой могилы на склоне акрополя Амафунта на Кипре (710–675 г. до н. э.). Британский музей, 123053. Внутренний регистр: сфинксы, средний: два царя в ассирийской одежде, египетский бог Гарпократ на лотосе, скарабей. Внешний регистр — осада крепости коалиционной армией. В центре: перед гоплитами воин в остроконечном шлеме приставляет к башне лестницу, лучники в ассирийской одежде, за ними — знатный всадник, с плетью и копьем, и колесница; слева: штурм города и вырубка леса. Воспроизведено по: Markoe G. Phonician Bronze and Silver Bowls from Cyprus and the Mediterranean. Berkeley; Los Angeles; London, 1984. P. 248, Су4.
Если позволяло время, то гарнизон укрепления запасался провизией и оружием (Diod., XII, 4, 1–3; Heliod., IX, 1). Воины, пришедшие в город, размещались по домам местных жителей (Heliod., IX, 11). Осенью 479 г. — весной 478 г. до н. э. афиняне с союзниками осадили в Сесте персов, которые не успели подготовиться к обороне. Когда голод стал нестерпимым, осажденные спустились по задней стене и бежали (Hdt., IX, 115–118; Diod., XI, 37, 4). В 476 г. до н. э. афиняне во главе с Кимоном осадили Эйон на реке Стримон во Фракии. Комендант города царский «родственник» перс Богес попытался разбить греков в полевой битве, но потерпел поражение. Затем Кимон отрезал подвоз провианта от города. Богес, имея возможность эвакуироваться по договору с греками, не использовал эту возможность, но, не располагая более провизией, предпочел поджечь город и погибнуть в огне, за что Ксеркс признал его наиболее доблестным из своих наместников (Hdt., VII, 107; Thuc., I, 98, 1; Plut. Cim., 7; Polyaen., VII, 24; ср.: Paus., VIII, 8, 9).
Осада крепости гоплитами; обороняющиеся кидают камни. Фрагмент рельфа западной стены Героона из Трисы в Ликии (начало IV в. до н. э.). Музей истории искусства в Вене. Справа на стене стоит военачальник. Воспроизведено по: Oberleitner W. Das Heroon von Trysa: Ein lykisches Fürstengrab des 4. Jahrhunderts v. Chr. Mainz, 1994. S. 39, Abb. 74.
В 332 г. до н. э. Александр Македонский два месяца осаждал Газу, защищенную валом и стеной на нем. Город оборонял гарнизон, состоявший из персов и арабов во главе с евнухом Батом. Последний для обороны специально дополнительно нанял арабских наемников и запасся хлебной провизией. Александр приказал насыпать вал с южной стороны города, где разместил осадные машины (башни и тараны). Тогда арабы сделали вылазку из города и стали поджигать машины. В этом бою сам царь был ранен стрелой из катапульты, пробившей щит и панцирь. Когда были подвезены осадные машины от Тира, а город был опоясан валом, жители попытались надстроить стены, чтобы с осадных башен не могли метать снаряды в город. Однако стена города в нескольких местах рухнула вследствие работы таранов и произведенных подкопов и македоняне ворвались в город (Curt., IV, 6, 7–31; Diod., XVII, 46, 6; Arr. Anab., II, 25, 4–27, 7).
Бой под городом, метание камней осажденными. Монумент Нереид в Ксанфе в Ликии (ок. 400 г. до н. э.). Британский музей, 869. Воспроизведено по: Ducrey P. Warfare in Ancient Greece / Translated by J. Lloyd. New York, 1986. P. 244, fi g. 164.
8. Военная сигнализация. Поскольку пестрая армия царя царей была слабо дисциплинированной, в ней особая организационная роль должна была принадлежать значкам, которые указывали бы место отряда как в походной колонне, так и в боевом построении, а также положение полководца в боевой линии. К сожалению, именно о значках до нас дошла крайне скудная информация. Если следовать описанию Ксенофонта (Cyr., VIII, 5, 13), то в персидском лагере над палаткой каждого командира был прикреплен значок, а в походной колонне багаж каждого таксиарха был отмечен особым значком (Xen. Cyr., VI, 3, 4). Можно полагать, что и в боевой обстановке использовались эти же штандарты для обозначения места отряда в общей диспозиции. По крайней мере отряд численностью в 50–200 воинов в арамейских папирусах из Элефантины и Сиены в южной границе Египта обозначался обычным древнееврейским словом dägäl — «значок»[193].
Известно, что у царя был свой особый штандарт, который Ксенофонт именует золотым орлом на пельте, носимой на длинном древке (Xen. Anab., I, 10, 12; Xen. Cyr., VII, 1, 4; Philost. Imag., 31, 1), как считается, это было изображение Ахура-Мазды, однако Н. Секунда полагает, что штандарт действительно представлял сокола — символа царской фортуны и бога-воина Вритрагана[194]. Этот штандарт играл не только тактическую роль, показывая месторасположение царя (Xen. Cyr., VII, 1, 4), но и являлся символом бога, который осенял своим присутствием монарха[195]. Причем знаменосец царя не упоминается в письменных источниках, что вполне может свительствовать о невлиятельности его должности при дворе[196].
Вероятно, не было какой-то стандартизации формы значков — они были своими традиционными у разных народов империи. Так, известно, что кариец, убивший Кира Младшего, носил в виде наградного штандарта золотого петуха на древке (Plut. Artax., 10, 3). На персидском штандарте, представленном на «Мозаике Александра», имелось, как считается, изображение именно петуха, что рассматривалось как добрый знак[197]. Возможно, не случайно петух считался именно персидской птицей и ассоциировался у греков с царем (Aristoph. Aves, 481–487). Персидские и греческие изображения показывают два вида иранских штандартов: первый в виде римского вексиллума — небольшого прямоугольного поперечного полотнища и второй в виде двух квадратов, закрепленных на одном древке[198]. Если первый вид значка, похоже, действительно обозначал местоположение его носителя, то второй мог быть предназначен просто для подачи визуальных сигналов. Об определенной сакральной роли персидского «вексиллума» явно свидетельствует изображение подобного штандарта с четырьмя подвесками внизу на персидских монетах эллинистического времени вместе с храмом огня и молящимся правителем[199].
Прием у Дария I, за которым стоит наследник Ксеркс, евнух, оруженосец, два копьеносца, один из которых держит штандарт. Персепольский рельеф (первая половина V в. до н. э.). Воспроизведено по: URL: http://danamotor.ir/media/Perspolis_Xerxes_Greeting_Ceremony.jpg (дата обращения: 23.02.2019).
Для подачи визуальных сигналов явно использовалось и хрустальное изображение солнца, которое подымалось над царским шатром в качестве знака выступления (Curt., III, 3, 8; ср.: V, 2, 7). В вавилонских астрономических дневниках упоминается, что в утро битвы при Гавгамелах персидский царь поднял «свой штандарт»[200]. При Платеях, собираясь преследовать отступающих греков, командиры царских отрядов «подняли значки» как знак начала наступления (Hdt., IX, 59; ср.: VII, 128; Xen. Cyr., VII, 1, 23) — похоже, что это была общая практика. К этому же типу сигнализации принадлежал и красный значок, поднятый над шатром сатрапа Тиссаферна в качестве приказа к уничтожению греков, сопровождавших своих стратегов в 401 г. до н. э. (Diod., XIV, 26, 7). Какой-то обговоренный сигнал должен быть поднят, когда ожидался переход части вражеского войска к другой стороне (Polyaen., VII, 28, 2).
Персидский штандартоносец, пораженный греческим гоплитом. Аттическая краснофигурная чаша Дуриса (ок. 470 г. до н. э.). Лувр, G 117. Воспроизведено по: Bovon A. La représentation desguerriers perses et la notion barbare dans la 1re moitie du V sièclé // BCH. T. 87. 1963. № 2. P. 580, fi g. 1.
Еще меньше в источниках информации о звуковой сигнализации, которой подавались команды. Диодор, описывая битвы эпохи крушения Ахеменидского царства, пару раз упоминает, что обе стороны (македоняне и персы) подавали сигнал к бою трубами (Diod., XVII, 33, 4; 58, 1). Однако в данных рассказах могло присутствовать обычное риторическое описание. Сигналом трубы во время боя сатрап Датам отозвал преследовавшую врага пехоту (Diod., XV, 91, 5), но последние были наемниками (Diod., XV, 91, 2), вероятно греками, для которых такой сигнал был обычным. Также некие медные (или бронзовые) инструменты использовались для подачи сигнала о подъеме персидским юношам, проходившим военное обучение (Strab., XV, 3, 18). Позднеантичный романист Гелиодор отличает трубы персов от бубнов и тимпанов эфиопов (Heliod., IX, 17, 1). Более надежно свидетельство Курция Руфа о том, что сигнал к выступлению армии подавался из царского шатра рогом (Curt., III, 3, 8: bucina). Такие же сигналы рогом как приказ к выступлению упоминает и Ксенофонт (Xen. Cyr., V, 3, 44; 52). Эти же сигналы рогом подавались в греческом лагере сторонников царевича Кира (Xen. Anab., II, 2, 4). Похоже, действительно, звуковая сигнализация не была достаточно развита у персов, что явно затрудняло управление их пестрой армией. Подобному положению в принципе могло способствовать и то обстоятельство, что далеко не все племенные ополчения понимали подаваемые сигналы без подготовки. Видимо, в определенной степени неразвитость данных сигналов компенсировали передававшие сигналы глашатаи, обладавшие зычным голосом (Hdt., IV, 141).
9. Обоз. Персидское войско, как и другие восточные армии, возило с собой огромный обоз, который находился под командованием отдельного начальника (Xen. Ages., 1, 30; Xen. Cyr., V, 3, 35; Xen. Hel., III, 4, 22; Chariton., VI, 9, 6). Геродот (VII, 186), оценивая численность войска Ксеркса, полагает, что количество обозных было примерно равным строевым. Согласно Ксенофонту, у каждого персидского всадника был слуга-оруженосец, снабженный плетеным щитом и мечом (Xen. Cyr., IV, 5, 56–58; V, 2, 1). У колесничих серпоносных квадриг были возничие, везшие упряжки в походе (Xen. Cyr., VI, 4, 4; 10; VII, 1, 15). В целом же обозные заботились о том, чтобы воины были снабжены всем необходимым (Xen. Cyr., II, 1, 21; 2, 31; V, 2, 30). Они обычно были рабами и даже ели отдельно (Xen. Cyr., VIII, 1, 44). Кроме того, при войске находились нестроевые оружейники: кузнецы, деревщики и кожевники, которые за плату чинили воинам оружие (Xen. Cyr., VI, 2, 37). В войске сатрапа Датама они были подчинены непосредственно военачальнику (Ps.-Arist. Oec., II, 24a (1350b)). Лекари также сопровождали войско (Xen. Cyr., I, 6, 15; III, 2, 12; V, 4, 18).
Аверс и реверс тетрадрахмы Оборза, правителя Фарса (начало III в. до н. э.). Портрет на аверсе, на реверсе — правитель перед храмом огня и штандарт. Кабинет медалей, Национальная библиотека, Париж. Воспроизведено по: Godard A. L’art de l’Iran. Paris, 1962. Pl. 82–83.
Пешие обозные, выполнявшие вспомогательные функции, во время сражения находились в боевой линии, в частности около царя; как заметил Плутарх, пересказывая историю Ктесия, они «сопровождали войско царя ради низких услуг» (Plut. Artax., 11, 5). В битве при Кунаксе это были обозные из бедных жителей Кавна в Карии, один из которых убил своим дротиком Кира Младшего (Plut. Artax., 10, 3; 11, 5). Обязанности подобных обозных состояли в поднесении сражающимся питья, провизии и боеприпасов, оказании помощи раненым и выносе тел с поля боя (ср.: Niceph. Strat., 1, 14). Ведь известно, что во время битвы при Кунаксе один из кавнийцев принес царю воду в бурдюке (Plut. Artax., 12, 3). Вероятно, такие обозные находились и в основной линии войск. Естественно, это могло происходить в том случае, когда войско находилось в оборонительной позиции.
Терракотовая повозка, вероятно, с Кипра. Национальный археологический музей в Афинах. Воспроизведено по: Crouwel J. H. Chariots and Other Wheeled Vehicles in Iron Age Greece. Amsterdam, 1992. Pl. 35.2.
Обоз транспортировался на мулах, ослах и верблюдах. Мулы были как вьючными, так и гужевыми, в парной упряжке, которая везла четырехколесную повозку[201]. Упряжными были также ослы и быки (Xen. Anab., II, 1, 6). Отдельный командир руководил обозами, а другой — повозками с женщинами (Xen. Cyr., VI, 3, 8; 29–30). В армейском обозе, в частности, перевозился шанцевый инструмент (Xen. Cyr., VI, 2, 33–34), запас ремней (Xen. Cyr., VI, 2, 32). Воду транспортировали в бурдюках и в сосудах (Polyaen., VII, 12). Раненых и больных везли на повозках (Xen. Anab., II, 2, 14), оставляя в проходимых дружественных населенных пунктах для излечения (Hdt., VIII, 115; Xen. Cyr., V, 4, 17; Curt., V, 13, 6–7; Heliod., IX, 22).
В обозе находилось не только необходимое военное имущество и предметы обихода, но и масса вспомогательного персонала. Геродот (Hdt., VII, 187) считает типичными обозными в армии Ксеркса женщин-хлебопеков, наложниц и евнухов. Последние были приставлены к наложницам и женам знатных азиатов (Hdt., VII, 83; 187; Xen. Anab., VII, 8, 22; Xen. Cyr., IV, 2, 2; Chariton., VI, 9, 6). Знатные дамы ехали в крытых повозках (Diod., XI, 56, 7; Plut. Them., 26, 4; Chariton., V, 2, 9; 3, 8; 10), а женщины сопровождали их верхом (Curt., III, 3, 22). Чем знатнее была персона, тем значительнее был кортеж (Diod., XVII, 35, 3–4). Сами персы объясняли обычай возить с собой в поход семьи тем, что присутствие близких вдохновляло их на борьбу, ведь чтобы семьи не попали в рабство к неприятелю, они должны были сражаться храбрее (Xen. Cyr., IV, 3, 1–2; Curt., IV, 14, 11). У командиров также были крытые повозки для отдыха, которые Эсхил именует «шатрами на колесах» (Aesch. Pers., 1000; ср.: Aristoph. Acharn., 68–71).
Греческая грузовая повозка. Чернофигурный беотийский скифос из святилища Кабиров у Фив. Национальный археологический музей в Афинах, 10429. Воспроизведено по
К войсковому обозу принадлежали и повозки с провизией, которых было достаточное количество. Общей практикой была выдача провизии воинам, находящимся на службе. Так, в одной табличке крепостной стены из Персеполя упоминается лучник, получавший в течение полугода по 2 л муки каждый день (PF, 1256)[202]. Согласно Ксенофонту (Cyr., I, 2, 11), на охоте — тренинге будущего похода — юноши питались хлебом с кардамоном, водой, к которым добавлялась дичь.
Если войском руководил царь, то с ним фактически перемещалась и столица империи вместе со службами и органами государственного управления, а сам монарший шатер являлся символом царской власти[203]. Царская часть обоза при этом была наиболее значительной. В повозках везли провизию для царя, воду из эламской реки Хоасп в серебряных (обладавших антибактериальным действием) сосудах, хлеб и даже гнали скот для еды и жертвоприношений (Hdt., I, 132; 188; Athen., II, 45a-b), также заготовляли мясо впрок (Ps.-Long. De sublim., 43, 2). По саркастическому описанию историка Феопомпа, в царском обозе имелась масса корзин, мешков, тюков, листов папируса и прочей утвари (Ps.-Long. De sublim., 43, 2).
Маг, едущий в колеснице, запряженной парой верблюдов. Ахеменидская халцедоновая цилиндрическая печать. Баденский земельный музей в Карлсруэ, 73/113. Воспроизведено по: Collon D. First Impressions: Cylinder Seals in the Ancient Near Orient. London, 1987. P. 160, № 735.
При сближении с врагом тяжелую часть обоза могли оставлять глубоко в тылу (Chariton., VII, 4, 12): например, основной обоз персидской армии, сражавшейся при Иссе, остался в Дамаске (Diod., XVII, 32, 3; Curt., III, 8, 12; Arr. Anab., II, 11, 9–10), тогда как при Гавгамелах — в Арбелах (Curt., IV, 9, 9; V, 1, 10). Для охраны обоза оставляли более пожилых воинов (Chariton., VII, 4, 12).
10. Походная колонна. Персы выходили из лагеря после восхода солнца, т. е. в то время суток, когда господствовал бог света Ахура-Мазда[204]. На вражеской территории колонну вели местные проводники, родственники которых оставались заложниками (Hdt., V, 14; VII, 128; 130; 197; VIII, 31; IX, 15; Diod., XVI, 48, 3; Polyaen., VII, 12). В авангарде колонны на землях неприятеля двигались небольшие группы разведчиков (Xen. Cyr., VI, 4, 12). Впереди походной колонны шли инженерные части, которые прокладывали дорогу. Как сообщает Ксенофонт (Cyr., VI, 2, 34–36), в персидской армии существовали инженерные части, снабженные шанцевым инструментом, где служили непригодные к строевой службе. В сложных географических условиях на прокладку путей могли выделяться значительные силы из собственно армии: согласно Геродоту (VII, 131), в Пиерии (Македония) треть сил Ксеркса были выделены для прокладки дороги. О скорости движения походной колонны можно указать, что войско Кира Младшего двигалось по своей стране в Малой Азии в среднем по 27,5 км за дневной переход (Xen. Anab., I, 2, 10; 13; 4, 1; 4; 6), достигая при необходимости 38 км (Xen. Anab., I, 5, 1; 5), но в боевом построении воины прошли лишь 16,5 км (Xen. Anab., I, 7, 14). В целом же войско форсированным маршем шло в два раза скорее, чем обычным, проходя за три дня путь, обычно совершаемый за 6–7 дней (Xen. Cyr., V, 3, 28; 35).
Сохранились несколько описаний походно-парадных колонн армии царя царей, описывающих войско Кира II (Xen. Cyr., VIII, 3, 11–20), Ксеркса (Hdt., VII, 40–41; 55) и Дария III (Curt., III, 3, 9–25). Геродот так описывает колонну Ксеркса, идущего по проложенной дороге на своей территории: обоз размещался впереди, затем следовала половина племенных ополчений, через некоторый интервал — царь с гвардией, персидская конница и еще через два стадия (ок. 400 м) — остальное войско. Согласно наиболее подробному описанию Кв. Курция Руфа, продвигаясь к Иссу, Дарий III с обозом и гвардией двигался впереди колонны, как и в повествовании Ксенофонта, где представлено чисто парадное построение.
Античные историки подробно расписывают царскую часть колонны, в которой большую роль играла религиозная составляющая. Шествие Дария III возглавляли маги, несущие на серебряном алтаре священный огонь (Strab., XV, 3, 13–14). Затем шествовали «триста шестьдесят пять юношей, одетых в пурпурные плащи (amicula)», — по количеству дней в году (Curt., III, 3, 10). По мнению комментатора текста Дж. Аткинсона, число этих юношей было связано с сакральной сферой, а сами они были царскими «пажами»[205]. О том, что такое количество юношей было не случайным, свидетельствует подобное же число царских наложниц (360 или 365), сопровождавших царя в походе (Curt., III, 3, 24; VI, 6, 8; Diod., XVII, 77, 6; Plut. Artax., 27, 2; Athen., XIII, 557b).
В колонне Ксеркса после гвардейской конницы и пехоты, но впереди царя, шествовали десять нисейских коней. Затем в колонне Ксеркса следовала священная колесница бога, запряженная восьмью белыми конями, которой управлял пеший возница (Hdt., VII, 40; Curt., III, 3, 11). Тут, как считалось, по восточной традиции, с армией ехал в своей колеснице сам бог Ахура-Мазда, который должен был покровительствовать своим поклонникам. В колонне Дария III за колесницей еще шествовал конь солнца (Curt., III, 3, 11), на которого, очевидно, бог, как и царь, должен был пересаживаться с колесницы. Ведь на время активных боевых действий саму колесницу могли оставлять в тылу: Ксеркс оставил ее в Сирисе в Пеонии (Hdt., VIII, 136). В описании Ксенофонтом шествия Кира Великого за этой колесницей следовало еще две колесницы Гелиоса (Митры) и со священным огнем, которые в описании Курция превратились уже в десять повозок. Если свидетельство латинского историка корректно, то можно полагать, что в 333 г. до н. э. уже десять богов сопровождали персидскую армию. В целом у персов лошадь была посвящена богу солнца (Just., I, 10, 4–5), как считается Митре, которому и приносили в жертву белых коней[206]; а по поведению самого животного могли гадать (Hdt., III, 84–86; Polyaen., VII, 10; Just., I, 10, 3–10). За колесницами богов, согласно Курцию (III, 3, 12), «следовала конница двенадцати племен (gentium) с различным оружием и одеждой». Может быть, речь шла о представителях двенадцати персидских племен (Xen. Cyr., I, 2, 5), которые выступали в своем национальном платье и вооружении (ср.: Hdt., III, 35, 5).
Золотая модель колесницы длиной 18,8 см из Аму-Дарьинского клада (V–IV вв. до н. э.). Воспроизведено по: Dalton M. O. The Treasure of the Oxus with Other Examples of Early Oriental Metal-Work. London, 1964. Pl. IV, 7.
Сам царь в походной колонне ехал на колеснице, в которой можно было сидеть, и, когда он хотел, пересаживался в крытую повозку (Hdt., VII, 41; ср.: Xen. Anab., I, 2, 16; 7, 20; 8, 3). Видимо, подобную походную колесницу с сидящим ездоком представляют золотые модели из Аму-Дарьинского клада[207]. Если природные условия препятствовали езде, то царь мог передвигаться пешком: так Артаксеркс II, вооружившись колчаном и пельтой, возглавлял армейскую колонну в 385 г. до н. э. во время кампании против кадусиев (Plut. Artax., 24, 6). В прочих же ситуациях передвигаться пешком знатному персу было зазорно (Xen. Cyr., IV, 4, 22; VIII, 8, 19). Справа и слева от колесницы Дария III в описании Курция примерно по 200 приближенных (Curt., III, 3, 21), которые соответствовали у Ксенофонта тремстам конным скептухам, вооруженным пальтонами (Xen. Cyr., VIII, 3, 15). Эти жезлоносцы были своего рода адъютантами царя (Xen. Anab., I, 10, 28; Xen. Cyr., VIII, 3, 19; 4, 2), при случае даже палачами (Xen. Anab., I, 6, 11)[208]. На рельефах Персеполя эти жезлоносцы атрибутируются как персы и мидяне, несущие посохи-трости[209]. В боевых условиях они также находились около царя и по его приказу устремлялись в бой (Xen. Cyr., VI, 3, 13–14). Видимо, эти скептухи соответствовали персидским рабдухам (ῤαβδοῦχοι) при азиатском дворе Александра Македонского (Diod., XVII, 77, 4; Plut. Alex., 71, 3).
Вторая делегация на рельефах Ападаны: эламиты. Делегацию ведет придворный в мидийской одежде с посохом. Воспроизведено по: Walser G. Die Völkerschaften auf den reliefs von Persepolis. Berlin, 1966. Taf. 9.
В походной колонне вслед за царем двигались пешие и конные гвардейцы. Затем в шествии Дария двигался обоз монарха: 400 (у Ксенофонта в «Киропедии» (VIII, 3, 16) — 200) царских коней в сбруе, очевидно предназначенных для царских нужд во время экспедиции; после в 17 повозках ехали мать, жена и дети царя в сопровождении евнухов; далее ехал гарем из 360 наложниц (по числу дней в году — Esther, 2, 13–14); далее 300 верблюдов и 600 мулов везли обоз под охраной стрелков. Потом следовал обоз приближенных, далее — маркитанты и нестроевые; а затем — остальная армия (Curt., III, 3, 21–25).
Если для сравнения обратиться к античным тактикам, то увидим, что они рекомендовали стратегу вести обозы впереди армии, возвращаясь в свою страну, а при вторжении на вражескую территорию — позади армии (Asclep. Tact., 11, 8; Ael. Tact., 39; Arr. Tact., 30). Ведь при наступлении обоз не должен был сковывать движение колонны, а при отступлении дорогу обозу не должны загораживать войска. В персидской традиции царь находился, как и в боевом построении, в центре колонны, очевидно с той же целью безопасности, что мы видим по колонне Ксеркса, однако колонна Дария III вполне соответствовала античным тактикам.
Боевая (непарадная) походная колонна Кира Великого описана Ксенофонтом следующим образом: впереди шли тяжеловооруженные пехотинцы, затем — легковооруженные этнические подразделения, обоз, а в арьергарде — племенные отряды конницы. При угрозе столкновения с врагом конницу из арьергарда переводили в авангард, оставляя позади один верховой отряд (Xen. Cyr., V, 3, 36–43; 52–57). При ночном марше впереди двигались пешие легковооруженные со своим командиром, рапортуя начальнику авангарда о своих наблюдениях (Xen. Cyr., V, 3, 56). Непосредственно перед столкновением впереди колонны двигались разведчики, затем конница, позади которой шли обозы под охраной своей пехоты (Xen. Cyr., VI, 3, 2–4). Ведь обычно на походе оружие, по крайней мере тяжелое, было положено на повозки или погружено на вьючных животных (Xen. Anab., I, 7, 20; Xen. Cyr., IV, 2, 28; Plut. Artax., 7, 3). Хотя нельзя быть полностью уверенным, что Ксенофонт описывает колонны с обозом в центре лишь в качестве своих теоретических представлений о лучшем ведении армии в кампании, но, вероятнее, он все же опирался на некие известные ему персидские реалии, по крайней мере с атакующей конницей, идущей в авангарде, как это было в бою при Даскилионе в 396 г. до н. э. (Xen. Hel., III, 4, 13).
11. Лагерь. Для лагеря стремились выбирать местность, хорошо снабженную водой и имевшую богатые пастбища, для чего могли специально удлинять дневные переходы (Xen. Anab., I, 5, 7; ср.: Xen. Cyr., I, 6, 16; V, 4, 40). При долговременном расположении лагерем обращалось внимание на коммуникации, по которым подвозился провиант (Xen. Cyr., VI, 1, 23; Curt., IV, 14, 12). Если угроза от превосходящих сил противника была велика, то для лагеря выбирали холм, который к тому же укрепляли частоколом (Polyaen., VII, 14, 2; 29, 1; ср.: Nep., 14, 6, 2; 7, 2; 8, 4).
Персидская диспозиция не опиралась на лагерь как на защиту тыла. Лагерь располагался за боевой линией, вероятно, за центром (Curt., III, 9, 6). Царский шатер устанавливался входом на восток в центре лагеря (Xen. Cyr., VIII, 5, 3; 8). Шатер Ксеркса имел одну вершину по середине cвода, а внутри него было множество седалищ и колонн (Plut. Pericl., 13, 5; ср.: Paus., I, 20, 4); внутри же были пестрые разделяющие занавески; ложи, столы и утварь были сделаны из золота и серебра (Hdt., IX, 82; Heliod., VII, 3). Пьер Бриан предполагает, что шатер Александра Македонского на сто лож с пятьюдесятью золочеными колоннами, поддерживавшими золоченый пестрый свод (Polyaen., IV, 3, 24; Ael. Var. hist., IX, 3; Athen., XII, 539e), был сделан по образцу персидского[210]. Однако этот шатер был сделан еще во время подготовки к Восточному походу (Diod., XVII, 16, 4), впрочем, при этом нельзя все же отрицать, что образцом для македонского царского шатра был именно персидский. Рядом с царским шатром располагались царская охрана, кухня, конюшня и обозные животные (Xen. Cyr., VIII, 5, 3). Даже ясли для царских коней были бронзовыми, искусной работы (Hdt., IX, 70; cp.: IX, 82). Cтавку монарха окружали всадники и колесничие, еще дальше располагались метатели, а по краям — щитоносцы, чтобы при необходимости можно было быстро подготовиться к бою (Xen. Cyr., VIII, 5, 8–14). Ведь колесничим и всадникам нужно было больше времени для снаряжения в бой, тогда как пехотинцы, располагаясь ближе к краям лагеря, были способны быстро подготовиться к сражению, щитоносцы же должны были прикрывать готовящуюся к бою пехоту (ср.: Mauric. Strat., XII, 8, 22, 1–3). При необходимости быстро вывести войско его располагали лагерем в порядке боевого построения (Xen. Cyr., II, 1, 26), как это было накануне битвы при Гавгамелах (Curt., IV, 13, 11; Arr. Anab., III, 11, 1–2).
Утром к дверям царского шатра, как ко дворцу, являлись придворные выслушать приказания царя и при необходимости посоветоваться; тогда как сам царь при этом восседал на троне (Xen. Cyr., IV, 5, 9; V, 5, 43; VI, 1, 1; 6; VII, 5, 40). В присутствии царя персы должны были просовывать руки в рукава кафтанов-кандисов, обычно носимых знатью внакидку (Xen. Hel., II, 1, 8; Xen. Cyr., VIII, 3, 10). Поскольку рукава были длинные, то в них неудобно было действовать — некая мера предосторожности со стороны царя. Вероятно, в целях безопасности нельзя было подходить к царю со свитками, поскольку такой запрет существовал во дворце (Aen. Tact., 31, 35). Таким же образом и военачальник собирал воинов для сообщения им важной информации (Ps. — Arist. Oec., II, 24a (1350b); Polyaen., VII, 21, 1).
Походные шатры знати были украшены золотом и серебром, а внутри находились посеребренные или позолоченные ложи и посуда из золота и серебра (Hdt., IX, 80; Xen. Anab., IV, 4, 21; Ps.-Long. De sublim., 43, 2; Athen., II, 48d, f). Ложи, в свою очередь, ставились на ковры (Xen. Cyr., VIII, 8, 16). Воины же в лагере располагались в палатках (Plut. Cim., 13, 2; Polyaen., VII, 21, 6; 28, 2). Ксенофонт (Xen. Cyr., II, 1, 25) считает палатки на сто воинов обычными. Бойцы спали на подстилках из сухой травы (Xen. Cyr., V, 2, 15; VI, 2, 30). Оружие на ночь складывалось (Xen. Cyr., IV, 5, 3; Curt., V, 12, 6), а кони на бивуаке стояли стреноженными у яслей, тогда как вьючный скот пасся на пастбище[211].
Серебряная статуэтка перса в кандисе и тиаре (высота 12 см). Государственные музеи Берлина. Воспроизведено по: Osten H. H., von der. Die Welt der Perser. Zürich, 1956. Taf. 73.
Отряды на бивуаке не смешивались друг с другом (Xen. Cyr., VIII, 5, 14). Греческие наемники вообще предпочитали ставить свой отдельный лагерь (Xen. Anab., II, 4, 1; 9–10). При недоверии же к какому-то этносу его отряды вообще отсылались из лагеря, как это было сделано с милетцами при Микале, которых послали охранять горные проходы (Hdt., IX, 99; Polyaen., VII, 45, 1).
Сцена охоты знатного перса на кабана. Раскрашенный рельеф мраморного саркофага из разграбленного тумула в Чане (первая четверть IV в. до н. э.). Археологический музей Чанаккале (Северо-Западная Турция). Воспроизведено по:
Ксенофонт в «Киропедии» упоминает одновременный у всей армии завтрак и ужин в лагере[212]. Причем обозные слуги ели чуть ранее своих господ, затем прислуживая последним (Xen. Cyr., VIII, 1, 44). Тот же автор отмечает, что ранее у персов был обычай кушать лишь раз в день (Xen. Cyr., VIII, 8, 9). Во время дневных переходов пищу не принимали (Xen. Cyr., VIII, 8, 11). Ели ячменный или пшеничный хлеб, смоченный в воде, с приправами (кардамоном), после чего пили воду, а позднее несмешанное финиковое или виноградное вино[213]. К этому прибавлялось мясо домашних животных (коров, коз, овец и свиней), которых тут же забивали (Xen. Cyr., II, 2, 2; V, 2, 5; Aristoph. Acharn., 84–87; Polyaen., IV, 3, 32). Также разнообразили ассортимент еды охотничьи трофеи — персы во время похода охотились на дичь, причем знать, как привыкла, делала это верхом (Xen. Anab., I, 5, 1–3). Перед боем слуги подносили царю еду и питье (Xen. Cyr., VII, 1, 1).
Ксенофонт (Cyr., III, 3, 26–27) рассказывает, что обычно азиатский лагерь укреплялся кругом рвом. При угрозе нападения лагерь защищался не только рвом, но и палисадом (Diod., XI, 34, 3; Arr. Anab., III, 9, 1), или деревянными стенами (Hdt., VII, 191; IX, 65; Arr. Anab., III, 18, 8), иногда усиленными каменной кладкой (Hdt., IX, 97), или же рвом и повозками обоза, поставленными вагенбургом, для охраны которых выделялись определенные силы (Hdt., IX, 44; Diod., XIV, 22, 4). Охрана стана была в таких случаях необходимым элементом (Xen. Anab., II, 4, 10; Xen. Cyr., III, 3, 34; V, 1, 30; Hell. Oxyr., 14, 6); вероятно, вблизи лагеря были передовые посты (Xen. Hel., IV, 1, 24; Xen. Cyr., III, 3, 25; 28). Эти были небольшие (по 5–10 воинов) скрытые пикеты по периметру лагеря (Xen. Cyr., IV, 5, 5; VI, 3, 12). Если судить по описаниям Ксенофонта, то посты чаще выставляли на ночь (Xen. Сyr., III, 3, 28; 34; IV, 1, 7; 5, 3; V, 3, 51; VI, 3, 27; VII, 2, 1). Для освещения перед постами ночью зажигали многочисленные костры (Xen. Cyr., III, 3, 25; 33). При Платеях главный персидский лагерь был квадратным с длиной стороны в 10 стадий (ок. 1,8 км) (Plut. Arist., 11, 2); он был укреплен рвом и частоколом (Diod., XI, 30, 1; 31, 3; ср.: Hdt., IX, 15; 65; 70). Во время скифского похода Дария I на реке Оар, впадающей в Меотиду, царь приказал построить восемь укреплений на расстоянии друг от друга примерно по 60 стадий (ок. 11 км) (Hdt., IV, 124). Видимо, эта система укреплений должна была служить операционной базой для армии. Очевидно, охраной лагеря были и многочисленные собаки (Hdt., VII, 187; Front. Strat., I, 5, 25; Polyaen., VII, 11, 4), которые персидские воины вели с собой не только ради охоты, но и для охраны[214].
12. Преодоление водных препятствий. Водные препятствия не были непреодолимой помехой для прохода войск, хотя надо иметь в виду, что большинство воинов — жителей материковой части Азии — не умели плавать (Hdt., VIII, 89; 129). По возможности реки переходили вброд (Xen. Anab., I, 4, 17–18). А во время сухопутной экспедиции в первую очередь использовали сподручные средства. В Бехистунской надписи Дарий I заявляет, что в конце 522 г. до н. э. его войско форсировало Тигр с помощью мехов, — возможно, местных кожаных лодках (Hdt., I, 194)[215].
Через илистые топи переправлялись, сделав гать с помощью бревен (Heliod., IX, 11), а войско сатрапа Датама переправилось через илистую местность по настилу, поставленному на соединенные вместе повозки с прибитыми снизу полозьями, поверх кузовов которых были положены бревна (Polyaen., VII, 21, 3).
Если позволяло время, то через реки наводились мосты (Hdt., I, 205–206; VII, 114; Xen. Anab., II, 4, 13; Curt., III, 7, 1; IV, 9, 9). Ксенофонт упоминает, что войско Кира Младшего переправлялось через Меандр шириной ок. 60 м по понтонному мосту, установленному на семи судах (Xen. Anab., I, 2, 5; ср.: II, 4, 13; 24). Для скифского похода Дария I самосец Мандрокл построил мост через Боспор (Hdt., IV, 85; 87), а потом был наведен мост через Нижний Дунай (Hdt., IV, 89; 141). Наиболее знаменитым был понтонный мост через Геллеспонт, сделанный по приказу Ксеркса; длина этого сооружения, согласно описанию Геродота, составила 7 стадий (ок. 1,3 км) (Hdt., VII, 36; Aesch. Pers., 65–70)[216]. Для охраны такого наводного моста могли сооружать башни (Hdt., I, 205) — об эффективности данной меры свидетельствует и римская военная практика (ср.: Mauric. Strat., XII, 8, 21, 5; cp.: Anon. De reb. bel., 16, 5; Procop. Bel. Goth., IV, 35, 9).
13. Флот. Персы, будучи сухопутным народом, не рассматривали флот как свою главную военную силу (Hdt., I, 143)[217]. Дж. Коквелл подметил, что у Персидской империи не было ни постоянной военно-морской организации, ни ясной стратегии ведения войны на море, которую исследователь усматривал лишь в действиях греческих навархов на персидской службе: Конона в 390-х гг. до н. э. и Мемнона в 330-х гг. до н. э.; в целом же традиционная морская стратегия была аналогичной сухопутной, а флот использовался лишь как средство доставки войск и припасов (Hdt., VI, 95; Diod., XIV, 79, 7)[218].
В военных действиях флот стал использоваться персами со времени египетского похода Камбиза в 525 г. до н. э. (Hdt., II, 1; III, 1; 13; 19; 34; 44). Об организации флота в кампании можно сказать, что письменные приказы царя о подготовке кораблей поступали непосредственно в приморские города и контролирующим их сатрапам (Diod., XIV, 98, 3; ср.: Hdt., VII, 21). Количество же выставляемых общинами кораблей определял сам царь (Hdt., IV, 83; VI, 48; 95; VII, 1; Diod., XIV, 39, 2). Флот обычно состоял из меньшего количества кораблей, чаще нескольких сотен. О системе командования известно, что гигантским флотом Ксеркса, состоявшим из 1207 триер и 3000 судов[219], командовали четыре адмирала-перса; местные же предводители руководили своими контингентами, набираемыми с подвластной им территории (Aesch. Pers., 341; Hdt., VII, 89; 96–97; 184; Diod., XI, 3, 7)[220]. В 490 г. до н. э. силы Датиса и Артаферна были погружены на 600 триер (Hdt., VI, 95; Nep., 1, 4, 1), столько же кораблей было у персов в битве при Ладе (Hdt., VI, 9). В 343 г. до н. э. для похода на Египет было собрано 300 триер и 500 грузовых судов (Diod., XVI, 40, 6). Даже последний флот империи в 334 г. до н. э. насчитывал 400 кораблей (Arr. Anab., I, 18, 5).
Сидонская октодрахма (ок. 475–425 гг. до н. э.). Аверс: военный корабль; реверс: царь на колеснице. Воспроизведено по: Franke P. R., Hirmer M. Die griechische Münze. 2. Aufl. München, 1972. Taf. 195, 683.
Сидонская октодрахма (ок. 384–70 гг. до н. э.). Аверс: боевой корабль с рядом круглых щитов; реверс: персидский царь на колеснице, ведущий пленного фараона. Воспроизведено по:
Корабли в имперский флот поставляли покоренные приморские народы: азиатские и эгейские греки, карийцы, ликийцы, киликийцы, финикийцы, киприоты и египтяне; причем обычно эти этносы поставляли царю царей именно корабли и их команды, а не сухопутные отряды (Hdt., VII, 89–98). На кораблях Ксеркса еще дополнительно было по 30 персидских, мидийских и сакских воинов — в качестве морских пехотинцев служили верные царю иранцы, никак не связанные с приморским населением (Hdt., VII, 96; 184). Лучшими кораблями во флоте считались финикийские, а среди них — сидонские[221]. Например, в Абидосе сидонцы выиграли устроенную Ксерксом регату (Hdt., VII, 44). Дж. Коквелл доказывает, что в первой половине V в. до н. э. финикийские корабельщики были даже более умелыми и искусными, нежели греческие[222]. Флагманским кораблем Ксеркса был также сидонский (Hdt., VII, 100; 128; ср.: VIII, 118). На таком корабле устанавливался царский пурпурный расшитый золотом шатер и поднимался монарший значок (Hdt., VII, 100; Chariton., VIII, 4, 7; 5, 3; 6, 5). Последний, вероятно, был таким же, что и на суше.
Основным видом корабля в первой четверти V в. до н. э. была триера, вооруженная тараном (Hdt., VII, 89; Diod., XI, 3, 9; ср.: Thuc., I, 14)[223]. В середине IV в. до н. э. финикийцы использовали еще и пентеры (Diod., XI, 44, 6). Для крупных походов использовались также старые типы кораблей — триаконтеры (тридцативесельные) и пентеконтеры (пятидесятивесельные), а также лодки и суда для перевозки лошадей (Hdt., VI, 95; VII, 97; 184; 186; 191; Diod., XI, 3, 9).
Скифский воин. Египетский мраморный раскрашенный рельеф (IV–II вв. до н. э.). Музей искусств Уолтерса (The Walters Art Museum) в Балтиморе, 23, 183. Воспроизведено по: URL: https://art.thewalters.org/detail/38416/scythian-warrior-with-axe-bow-and-spear/?type=date&letter=a&sort=begin_date&order=asc&begin_date=–30000&end_date=–1 (дата обращения: 28.02.2019).
О тактическом построении эскадры в сражении известно, что в битве при Саламине царские корабли построились по этническим отрядам в три линии (Aesch. Pers., 366; Diod., XI, 17, 2). У. Хау доказывает, что основным способом боя кораблей Ксеркса оставался обычный абордажный бой, как раз для чего на корабле находились, кроме местного экипажа, еще морские иранские пехотинцы — стрелки из лука[224]. Во время сближения с вражеским кораблем и уже в ходе абордажного боя лучники вели интенсивный огонь, нанося максимальные потери противнику, уже затем вражеский корабль брался на абордаж (Hdt., VIII, 85; 90; 92). Известно, что в битве при Саламине большой флагманский корабль брата Ксеркса наварха Ариамена и аттическая триера врезались друг в друга и сцепились бронзовыми носами, но при попытке Ариамена перепрыгнуть на корабль врагов он был поражен копьями (Hdt., VIII, 89; Diod., XI, 18, 5; Plut. Them., 14, 3). Об обычности абордажа свидетельствует факт захвата египтянами пяти греческих кораблей с экипажами на третий день битвы при Артемисии (Hdt., VIII, 17). Впрочем, в морском бою активно применялись и специальные таранные маневры, которые демонстрировали высокую выучку команды корабля (Hdt., VIII, 87–88; 90). Об обычности действий тараном свидетельствуют потери при Саламине: кроме захваченных вместе с экипажем, было потоплено 40 греческих и более 200 царских кораблей (Diod., XI, 19, 3).
Библская тетрадрахма, отчеканенная при царе Адрамелеке (ок. 360–40 гг. до н. э.). Аверс: боевой корабль, внизу — гиппокамп; реверс: лев, вцепившийся в быка. Воспроизведено по:
В первый день сражения при Артемисии персы пытались окружить греческие корабли, а на третий день этой битвы их флот построился в виде полумесяца для окружения греков (Hdt., VIII, 10; 15). Видимо, царские корабли намеревались произвести маневр, называемый по-гречески περίπλους («обплытие»), представлявший собой обход неприятельских кораблей с фланга и протаранивание бортов последних.
Ионийцы уже в битве при Ладе против персов (494 г. до н. э.) использовали маневр, именуемый по-гречески διέκπλους-«прорыв»[225]. В этом случае кильватерная колонна кораблей прорывала строй неприятельских кораблей, ломая им весла и затем тараня в борт. Голландский антиковед Герман Валлинга полагает, что финикийские не использовали данный маневр, поскольку о нем источники не упоминают[226]. Однако о том, что «прорыв» был самым обычным маневром царского флота, свидетельствует тактическое новшество Гераклида, царя карийской Миласы. В сражении при Артемисии он успешно использовал построение кораблей в две линии, чтобы блокировать таранный удар противника по кораблям первой линии (FGrH, 176, frg. 1, 3). Хотя сами карийцы сражались в царском флоте (Hdt., VII, 93), но при Артемисии Гераклид, царь Миласы, как считается, воевал на стороне греков, ведь он в 498 г. до н. э., во время Ионийского восстания, устроил засаду у Педаса и ночью перебил персов вместе с четырьмя военачальниками (Hdt., V, 121)[227].
Тетрадрахма сатрапа Геллеспонтской Фригии Фарнабаза (управлял в 413–374 гг. до н. э.). Аверс: голова сатрапа; реверс: нос боевого корабля с глазом и грифоном, впереди — дельфин, внизу — тунец. Воспроизведено по: Sallet A., von. Die antiken Münzen. Berlin, 1909. S. 31, Abb.
Во время же самой кампании для координации действий существовала система сигналов, в частности был специальный сигнал для выхода в море (Hdt., VII, 128). Согласно Полиэну, на корабле карийской царицы Артемисии в 480 г. до н. э. имелся специальный варварский (персидский) отличительный значок (Polyaen., VIII, 53, 1; 3), однако по Геродоту, это был знак самого корабля (Hdt., VIII, 88: ε̉πίσημον). Вообще же корабли имели некие знаки, отличавшие их от других (Plut. Them., 15, 2: παράσημα). По крайней мере носы финикийских триер были украшены изображением апотрофеев — карликов Патеков (Hdt., III, 37).
Обычно идею взаимодействия видов вооруженных сил выразил «стратег морского войска» Ахемен, говоря, что армия и флот должны действовать совместно, помогая друг другу (Hdt., VII, 236). Действительно, когда флот участвовал в кампании, морские и сухопутные силы стремились координировать свои действия, в первую очередь препятствовать вражеским кораблям помогать своим сухопутным силам. Это взаимодействие ясно видно во время Ионийского восстания — в 497 г. до н. э. действия высаженной на Кипре персидской армии координируются с финикийской эскадрой: киприоты сражались с персами у Саламина, а ионийцы с финикийцами — на море (Hdt., V, 108–115). А в битве при Эвридемонте в 469 г. до н. э. Кимон разбил сначала царский флот, а затем и стоявшую недалеко пешую армию персов (Thuc., I, 100, 1; Plut. Cim., 12, 4–13, 3). В 454 г. до н. э. приплывший в Мендесийский рукав дельты Нила флот афинского союза, состоявший из 50 триер, был разбит нападением персидской армии с суши и финикийского флота с моря (Thuc., I, 110, 4). В 450 г. до н. э. афиняне выиграли сражения на суше у персов и на море у финикийцев и киликийцев у того же Саламина на Кипре (Thuc., I, 112, 4; Diod., XII, 3; Plut. Cim., 18, 5).
Во время кампании флот плыл вдоль побережья по ходу движения армии (Hdt., IV, 89; VI, 43; VII, 122–124; Diod., XI, 77, 1; XIV, 21, 1–3; XV, 41, 4). Впереди флота шли быстроходные корабли-разведчики (Hdt., VIII, 23). Так, в 480 г. до н. э. вперед из Фермы к острову Скиафу была послана эскадра из десяти быстроходных кораблей (Hdt., VII, 179–183). Впрочем, каботажным плавание было не всегда. В 499 г. до н. э. персидское войско во главе с Мегабатом было посажено на 200 триер и переправлено с Хиоса на Наксос (Hdt., V, 30–35) — около 130 км по прямой по Эгейскому морю. В 490 г. до н. э. 600 триер перевезли через то же море целую армию Датиса и Артаферна (Hdt., VI, 95), — впрочем, это скорее исключительная операция.
Также в ходе кампании корабли подвозили подкрепления к армии в условленное место (Xen. Anab., I, 4, 2). Флот активно использовался и для высадки десанта. После поражения при Марафоне персы попытались захватить Афины, высадившись в гавани Фалере, но эта попытка не удалась, поскольку аттическое ополчение успело дойти до города в тот же день (Hdt., VI, 115–116; Front. Strat., II, 9, 8; Plut. Arist., 5, 4). В 401 г. до н. э. Кир Младший планировал ввести корабли в реку Карс, протекавшую мимо Сирийских ворот, чтобы высаженные гоплиты взяли стену (Xen. Anab., I, 4, 4–5). В 373 г. до н. э. с кораблей Фарнабаза высадились воины у другого устья в тылу первой линии укреплений (Diod., XV, 42, 4). А в 343 г. до н. э. греко-персидский корпус аргивянина Никострата десантировался с триер во время боев в дельте Нила (Diod., XVI, 48, 3–6).
Триера, пальма, рыба. Оттиск цилиндрической печати на ярлыке из Персеполя. Нос корабля согнут и заканчивается головой чудища. Воспроизведено по:
Если персидские командиры считали, что их флот уступает по количеству кораблей вражескому, они не принимали боя, а вытаскивали свои корабли на берег, под защиту сухопутных сил. Так, созданный в 479 г. до н. э. при Микале лагерь был укреплен рвом и частоколом, усиленным камнями (Hdt., IX, 96–98; Diod., XI, 34, 3). Похожим же образом в битве при Эвридемонте царский флот, ожидая подмогу, вошел в реку и расположился у сухопутного лагеря. После же разгрома в морской битве царского флота афиняне, высадившись, разбили и сухопутное войско в тот же день (Thuc., I, 100, 1; Plut. Cim., 12, 4–13, 3). Также и в 450 г. до н. э. остатки персидского флота, разгромленные у Саламина на Кипре, прибыли в Киликию под защиту сухопутной армии (Diod., XII, 3, 3–4).
После экспедиции флот, как и армия, распускался, корабли возвращались в свои родные города, где и пребывали до следующего призыва (Hdt., VI, 47; IX, 96). Дж. Коквелл считает, что у персидской империи не было постоянного флота, однако Г. Валлинга доказывает, что в первой четверти V в. до н. э. имперский флот имел две базы: в Киликии и в эолийских Кимах (Hdt., V, 108; VI, 43; 95; VIII, 130; Diod., XI, 2, 3; Strab., XIV, 5, 10) и, таким образом, существовало два флота[228]. Тот же Г. Валлинга предполагает, что в мирное время корабли осуществляли патрулирование моря, но Дж. Коквелл справедливо указывает на отсутствие такого контроля за морем, где было развито пиратство[229].
14. Обычаи, связанные с войной. На ход кампании оказывала достаточно большое влияние мистическая составляющая. Перед походом военачальник совершал жертвоприношения и стремился получить предзнаменования судьбы будущей кампании[230]. В частности, проводились гадания по птицам (Xen. Cyr., I, 6, 1; 44; III, 3, 22; VIII, 7, 3; Cicer. De div., I, 41, 90). Согласно Николаю Дамасскому, во время восстания против Мидии Киру «вещие птицы, живущие на его доме, предсказали, что
Подробно об обрядах в начале экспедиции рассказывает Ксенофонт, описывая действия своего героя и называя богов греческими именами. До похода Кир совершил жертвоприношение Зевсу-Царю, а затем и другим богам, чтобы они были предводителями, советчиками и союзниками, потом же героям — защитникам своей страны. Непосредственно перед переходом вражеской границы было произведено гадание по птицам, давшее благоприятные знамения. А сразу после перехода царь совершил возлияние Гее, почтил жертвами героев вражеской земли; после чего поднес жертвы Зевсу-Отцу и другим богам (Xen. Cyr., III, 3, 21–22). Как видим, сначала просили милости у своих богов, в первую очередь у Ахура-Мазды (Зевса) и духов героев-покровителей страны-фраваши (ср.: Xen. Cyr., II, 1, 1). Непосредственно перед пересечением границы путем ауспиций выбирали нужный момент для перехода, а входя на неприятельскую территорию, приносили жертвы богам и духам-покровителям этой земли (Hdt., VI, 97; VII, 43; 191; VIII, 54; Xen. Cyr., II, 1, 2; VIII, 3, 24), а также своим богам[231]. Жертвоприношение местным неперсидским богам, под чьим контролем находились чужие земли, было правилом.
Царь, охотящийся на льва, в сопровождении Беса, несущего охотничью добычу. Ахеменидская халцедоновая печать. Британский музей, 129571. Воспроизведено по: Frankfort H. Cylinder Seals: A Documentry Essay on the Art and Religion of the Ancient Near East. London, 1939. Pl. XXXVIIh.
Жертвоприношения были в том числе и человеческие — закапывали живыми в землю (Hdt., VII, 114; ср.: III, 35). Приношения людей не были зороастрийским ритуалом, а считались пережитком более ранних верований, в частности жертвами богу мертвых[232]. Известно, что самый статный пленный с первого взятого на абордаж корабля был заколот как жертва на носу царского корабля (Hdt., VII, 180), — возможно, впрочем, это был финикийский обычай[233].
Накануне битвы царь призывал богов на помощь (Xen. Cyr., VII, 1, 1; Curt., IV, 13, 12–13), проводил жертвоприношения (Hdt., VII, 223; Xen. Cyr., III, 3, 57; VII, 1, 1), а также производились гадания о судьбе будущей битвы (Hdt., IX, 37; 44; Xen. Anab., I, 8, 15; Xen. Cyr., VI, 4, 12–13). Ведь самих царей обучали искусству мантики (Xen. Cyr., I, 6, 2). Перед Гавгамелами Дарий III обращался за помощью к Митре, солнцу и огню (Curt., IV, 13, 12; 14, 24). Непосредственно перед боем жертвовали начатки от трапезы и совершали возлияния (Xen. Cyr., VII, 1, 1). О походных обрядах известно, что во время похода на саков Дарий I на холме сделал своеобразного идола, одев на свой скипетр кафтан-кандис и тиару с диадемой, и стал молить Аполлона (Ахура-Мазду?) о дожде — вода была необходима для выживания армии (Polyaen., VII, 12).
Золотая пластинка с изображненим мага с пучком прутьев и сосудом из Аму-Дарьинского клада. Воспроизведено по: Dalton M. O. The Treasure of the Oxus with Other Examples of Early Oriental Metal-Work. London, 1964. Pl. XV, 69.
Персидские жрецы-маги — носители ритуалов и хранители религиозных традиций, сопровождали войско повсюду. Хранители огня поддерживали священное вечное пламя и распевали в честь него гимны (Xen. Cyr., VIII, 3, 12; Curt., III, 3, 9). Они могли своими действиями прекратить бурю (Hdt., VII, 191). Маги приносили жертвы богам, делая возлияния вином, молоком или медом и забивая животных, мясо которых затем съедалось на пиршестве, оставляя богу лишь дух животного[234]. Жертвенные животные затем шли на питание воинам (Xen. Cyr., V, 4, 14). Маги объясняли природные явления (Hdt., VII, 37).
Цари перед алтарем со священным огнем, вверху — Ахура-Мазда. Ахеме-нидская халцедоновая печать (VI–IV вв. до н. э.). Национальная библиотека в Париже. Воспроизведено по: Ghirshman R. Perse: Proto-iraniens, Mèdes, Achéménides. Paris, 1963. P. 269, fi g. 330.
На ход войны оказывали воздействие и царские сновидения, которые опять же толковали маги[235]. Также персидская знать на всем протяжении своей истории активно обращалась к вавилонским халдеям за толкованием своих снов и знамений (Nic. Damas. Frg., 66 (FGrH, 90, frg. 66, 9; 11–12); Curt., III, 3, 6). Уже Кира Великого в лидийском походе сопровождала пророчица-сибилла Герофила из Эфеса (Nic. Damas. Frg., 67–68 (FHG. T. III. P. 406; 408; FGrH, 90, frg. 67–68, 8)). Кир Младший вопрошал гадателя грека-амбракиота Силана (Xen. Anab., I, 7, 17). В начале 479 г. до н. э. зимовавший в Фессалии Мардоний послал своего представителя карийца Миса в греческие святилища с вопросами к оракулам (Hdt., VIII, 133–135). За предсказание победы Дарий I приказал освободить от налогов земледельцев (садовников) храма Аполлона в Магнезии-на-Меанде (SEG, XXVI, 1291)[236]. Даже во взятых персами Афинах Ксеркс приказал следовавшим с ним изгнанникам произвести жертвоприношения на акрополе по существовавшему тогда обычаю (Hdt., VIII, 54–55). В начале Платейского сражения Мардоний приказал гадать по эллинской традиции, что было сделано жрецом Гегесистратом из Элиды (Hdt., IX, 33; 37–38)[237]. Сами персидские вельможи в первой половине IV в. до н. э. посылали с вопросом о судьбе кампании даже к оракулу Аполлона в Дельфах (Diod., XV, 8, 4; 10, 2).
В романе Харитона персидский царь Артаксеркс совершал победные жертвоприношения Гераклу (Мелькарту) в Тире (Chariton., VIII, 5, 2). В 411 г. до н. э. сатрап Лидии Тиссаферн приносил жертвы Артемиде Эфесской (Thuc., VIII, 109; ср.: Timoth., 160–161); и даже с просьбой о пощаде знатный перс прибегал, как и греки, к ее алтарю (Xen. Anab., I, 6, 7).
Общей политикой персидских царей было не только объявление себя местными правителями[238], но и почитание богов покоренных и иноземных народов, чтобы добиться, с одной стороны, покровительства самих божеств, а с другой — благожелательного отношения местного населения. В подвластных странах восстанавливались и реконструировались храмы местных божеств[239].
Однако была и другая политика — разгром вражеских городов и храмов в них[240]. Так действовали в странах, с которыми вели непримиримую войну, особенно во время восстаний. В восставшем Вавилоне Ксеркс приказал разрушить главный храм Мардука Эсагилу и вывезти золотую статую бога в Персеполь (Hdt., I, 183; Strab., XVI, 1, 5; Arr. Anab., III, 16, 4), чтобы лишить жителей его поддержки и возможности проводить церемонии венчания на царство (481 г. до н. э.)[241]. В качестве репрессалий, чтобы лишить местное население поддержки локальных богов, персы вывозили статуи богов и священные подношения, которые затем размещались в важнейших городах империи: в Вавилоне, Парсагадах или Сузах (Arr. Anab., VII, 19, 2)[242]. Глумление Камбиза над египетскими святынями, вызванные подозрениями царя в измене египтян, древние просто объясняли психическим нездоровьем царя (Hdt., III, 27–29; 37; Diod., X, 14; Strab., XVII, 1, 27; Just., I, 9, 1–2)[243]. В убийстве же быка-аписа обвинялся и Артаксеркс III (Plut. De Isid., 31= Moral., 355c; Ael. Var. hist., IV, 8; VI, 8). Как пояснял Цицерон, маги советовали Ксерксу разрушить храмы в Аттике, поскольку местные боги не должны быть запертыми в стенах святилища (Cicer. Legg., II, 10, 26; cp.: Hdt., VIII, 109)[244].
Если местные божества не проявляли благосклонности, несмотря на жертвоприношения, их по первобытному обычаю можно было даже наказать. После того как шторм разрушил два моста через Геллеспонт, по которым персидская армия должна была переправиться в Европу, разгневанный Ксеркс приказал заклеймить море, бросить в воду пару кандалов и дать 300 ударов бичом[245]. Похожий случай наказания водной стихии описал Геродот: когда во время похода Кира Великого на Вавилон один из священных белых коней утонул в реке Гинд (совр. Дияла), восточном притоке Тигра, царь в гневе велел армии сделать реку мелким ручьем, проведя от нее 360 каналов (Hdt., I, 189–190; 202). С греческой точки зрения такие действия рассматриваются как проявление спеси и абсурда варварского тирана (Aesch. Pers., 747–752; Hdt., VIII, 109). Однако французский культуролог Доминик Брикель видит в поведении Ксеркса индоевропейский обычай перехода героя через враждебные воды, спор с ведийском богом «сыном вод» Апамом Напатом за победу в войне[246], ведь по зороастрийской доктрине соленая морская вода просто представляла собой испорченную злым духом пресную[247]. Согласно другому предположению, в данном акте пролив представляется как царский слуга или раб, который был наказан за противодействие монарху[248]. Вероятно, как и в шаманской практике, локальное божество можно было как ублажать жертвами, так и наказывать за противодействие. Ведь в начале второго, удачного пересечения Геллеспонта по новым мостам тот же Ксеркс, совершив возлияние, бросил в пролив чашу-фиалу и сосуд-кратер из золота, а также меч-акинак (Hdt., VII, 54; ср.: Aesch. Pers., 749–752)[249]. Подобным же образом и Александр Македонский при переправе через Геллеспонт принес в жертву Посейдону быка и совершил возлияние из золотой фиалы нимфам-нереидам (Arr. Anab., I, 11, 6; ср.: VI, 19, 5).
Еще об обычаях, связанных с войной, известно, что при получении известия о взятии Сард ионийцами и афинянами Дарий I потребовал лук и запустил стрелу в небо, воскликнув: «О Зевс! Позволь мне воздать афинянам!» (Hdt., V, 105; 108). Этот выстрел чем-то напоминает римский обычай, когда жрец-фециал бросал священное копье в сторону страны врага, что было знаком объявления войны (Ovid. Fast., VI, 205–208). С другой стороны, действия Дария могут быть истолкованы в связи с благословением-африном, просящим победу у стрелы, которую царь Виштасп дал сыну Зарера Баствару в пехлевийском сочинении «Айадгар-и Зареран»[250].
Ктесий таким образом описывает действия Дария и царя европейских скифов в начале войны между ними: «И посылали друг другу луки; более же сильными были
Царь, охотящийся на грифона. Ахеменидская печать. Музей изящных искусств в Бостоне, 21–1193. Воспроизведено по: Frankfort H. Cylinder Seals: A Documentry Essay on the Art and Religion of the Ancient Near East. London, 1939. Pl. XXXVIIn.
О бытовых обычаях, которые, очевидно, действовали и на войне, известно, что в знак верности своему обещанию персы подавали правую руку[253]. Об определенной сакральной роли правой руки монарха свидетельствует заклинание Дария III богом Митрой и своей правой рукой (Plut. Alex., 30, 4). Поднятая правая рука без оружия обозначала дружественный жест (Xen. Cyr., IV, 2, 17–19; VI, 3, 13), что не обязательно рассматривать в некоем культовом контексте, а просто как указание на невраждебные намерения и отсутствие оружия. Восставшему правителю после его гибели в бою отрубали правую руку и голову, как это было сделано с телом спартанского царя Леонида и Кира Младшего — это считалось наказанием непокорному вождю, тело которого к тому же не погребалось, а распиналось[254]. Из бедренной кости поверженного противника могли сделать рукоятки мечей (Ael. Var. hist., VI, 8). Об обряде принесения клятв известно, что в 401 г. до н. э. греки и персы дали взаимную клятву верности, заклав на гоплитском щите быка, кабана и барана и обмакнув в кровь меч (греки) или наконечник копья (персы) (Xen. Anab., II, 2, 9). Вероятно, в данном случае щит выступает как ритуальный сосуд с посвятительной жидкостью, а оружие — как предмет-медиатор между клянущимися и божествами[255].
Из военных обычаев персов Геродот (VII, 55) также упоминает, что при парадном шествии по мосту через Геллеспонт десятитысячный персидский корпус (видимо, «бессмертные») и еще тысяча копьеносцев были украшены венками. Вероятно, как и у греков, ношение венков имело некий религиозный характер, ведь известно, что молящийся украшал свою тиару миртом (Hdt., I, 132; Strab., XV, 3, 13; Xen. Cyr., VIII, 3, 12; Chariton., VI, 2, 3; Athen., II, 48е), а воины, согласно Ксенофонту (Xen. Cyr., III, 3, 34; 40), при жертвоприношениях украшали себя венками, которые могли носить и некоторое время после священнодействий. Кроме того, Ахура-Мазда на бехистунском рельефе протягивает царю, как считается, коронационный венок[256]. Таким образом, вполне вероятно, что ношение венков было связано с религиозным обычаем, а не было просто греческим обрядом, перенесенным на персидскую почву.
Сохранилась и некоторая информация по отношению к пленным и трофеям. Во время боя персы убивали пленных, причем для нанесения противнику максимальных потерь уничтожали даже вражеских лошадей и добивали раненых (Hdt., VII, 233; Xen. Cyr., I, 4, 18; III, 3, 64–65; ср.: Hdt., IX, 39). На поле боя ненужное вражеское оружие сжигалось (Xen. Cyr., IV, 2, 32–33; 5, 36; 6, 1), кони реквизировались для своих всадников (Xen. Cyr., IV, 2, 32; 3, 9; 5, 36). Иногда даже после боя все вооруженные убивались (Xen. Cyr., IV, 2, 32): в аккадской версии Бехистунской надписи Дарий рассказывает, что после поражения восставших вавилонян в битве при Зазане (18 декабря 522 г. до н. э.) «всех их мы убили и никого не стали брать в плен»[257]. Если не было возможности продолжать сражение, просили о пощаде (Diod., XV, 91, 6). Когда же враги не сдавались и продолжали бесполезное сопротивление, то от них требовали сложить оружие и сдаться на милость побежденного, рассматривая их уже как пленных (Xen. Anab., II, 1, 8–19; 5, 38; III, 1, 27; Polyaen., II, 2, 2). Бросивших оружие не убивали, а захватывали в плен (Xen. Cyr., IV, 4, 1). Пленных обращали в рабство (Hdt., VII, 181). Пленных могли заклеймить, как это было сделано с фиванцами, сдавшимися во время Фермопильской битвы (Hdt., VII, 233; ср.: Curt., V, 5, 6). Когда Камбиз захватил Мемфис, он приказал казнить 2000 знатных египтян, по 10 за каждого убитого на корабле, посланным как посольский отряд ранее (Hdt., III, 14). При капитуляции значительных сил персы могли предоставлять и особые условия, чтобы избежать сопротивления. В 454 г. до н. э. 6000 капитулировавших афинян, союзников египетского фараона Инара, было позволено вернуться домой, что и было сделано, пройдя через Кирену (Diod., XI, 77, 2–5; Phot. Bibl., 72a, 35; ср.: Diod., XVI, 49, 3). Пленных вражеских военачальников могли казнить — командирам «Десяти тысяч» греков отрубили головы (Xen. Anab., II, 6, 1; ср.: Phot. Bibl., 72a, 36). Некоторые родственники вражеских предводителей могли быть помилованы царем и получали дары, оставаясь жить в империи (Hdt., VI, 41), чтобы впоследствии быть использованными персидскими монархами в своих политических целях.
Триумф персов с поддержкой богов над врагами-оучатами. Халцедоновая цилиндрическая печать из Аму-Дарьинского клада (VI— вв. до н. э.). Британский музей, W A 124015. Воспроизведено по:
Самым жестоким образом поступали с восставшими для устрашения прочих. Восставшую деревню, нанесшую ущерб армии, могли окружить и всех ее жителей перебить (Heliod., VI, 13). После подавления Ионийского восстания персы кастрировали симпатичных мальчиков, сделав евнухами, а красивых девушек отправили к царю (Hdt., VI, 9; 32). 800 пленных греков, приведенных в Персиду, были изувечены, хотя при этом они должны были работать, используя специально оставленные им части тела (Curt., V, 5, 5–24; Diod., XVII, 69, 3–9; Just., XI, 14, 11). По Геродоту, после взятия Вавилона 3000 знатных жителей были распяты (521 г. до н. э.) (Hdt., III, 159)[258]. Согласно же Бехистунской надписи, Нидинту-Бел, выдававший себя за вавилонского царя Навуходоносора [III], и 49 его приверженцев были посажены на кол в Вавилоне; то же было сделано и с предводителем второго восстания Архем (Навуходоносором IV), также объявившим себя царем Вавилона, и его соратниками[259]. В 521 г. до н. э. у мидийского самозванца Фравартиша (Фраорта) и сагартийца Чиссатахму были отрезаны нос и уши, выколото по одному глазу; после чего они в цепях были выставлены перед входом во дворец, а затем посажены на кол, тогда как 57 приверженцев Фравартиша были обезглавлены, а их тела повешены на стенах крепости Экбатан[260] — столице Мидии. В персидском городе Увадаичайя (будущий Персеполь) были публично посажены на кол Вахиаздата, объявивший себя Бардией, и 52 его соратника[261]. Публичное выставление бунтовщиков для устрашения потенциальным недовольным — типичная практика восточных обществ.
Если доверять описанию Ксенофонта, то добыча рассматривалась как общее достояние (Xen. Cyr., II, 2, 19; IV, 5, 17; 41), однако, согласно «Второй книге Ездры», получается, что вся добыча принадлежала царю (Esdas, II, 4, 5). После победы персов маги отделяли часть добычи и священные участки земли богам (Xen. Cyr., IV, 5, 14; 17; 51; 6, 11; V, 3, 2; 4; VII, 3, 1; 5, 35); согласно Геродоту (I, 89), это была десятина. Часть добычи выделялась царю[262], а оставшаяся добыча делилась, причем, как замечает Ксенофонт (Cyr., IV, 5, 41), всадники получали вдвое больше пехотинцев. Тот же автор упоминает и способ распределения добычи: сначала выделенную часть отдавали мириарху, который затем делил ее согласно заслугам между командирами своего подразделения и так далее вплоть до рядовых (Xen. Cyr., VIII, 4, 29–30).
Персидские воины в шлемах и панцирях поражают врагов в башлыках, вероятно, восточных иранцев. Оттиск цилиндрической агатовой печати Артаксеркса III после завоевания Египта (343–342 гг. до н. э.). Воспроизведено по: Osten H. H., von der. Die Welt der Perser. Zürich, 1956. Taf. 69.
После победы царь мог лично осматривать поле битвы (Hdt., VII, 238). Количество погибших и пленных врагов тщательно подсчитывалось, как это показывает аккадский вариант Бехистунской надписи Дария I[263]. Тела убитых воинов захоранивались, когда это было возможно (Polyaen., VII, 15, 4), однако по крайней мере в некоторых случаях погребения не было (Hdt., VIII, 24) — еще Геродот в 450-х гг. до н. э. видел две кучи костей обоих противных сторон, погибших после битвы при Пелузии в 525 г. до н. э. (Hdt., III, 12). Собственным погибшим командирам приносили в жертву скот, насыпали холм и ставили надгробный памятник (Hdt., VII, 117; Xen. Cyr., VII, 3, 7–15). К военным обычаям относится и траур: сбривание волос у людей и обрезание грив у лошадей и мулов (Hdt., IX, 24; Plut. Arist., 14, 6; Plut. Alex., 72, 2).
Корнелий Непот рассказывает, что после победы над Автофрадатом каппадокийский сатрап Датам водрузил трофей (Nep., 14, 8, 3). Подобное сооружение не было персидской традицией. Если сообщение Непота признать корректным, то можно полагать, что Датам просто следовал греческому обычаю. По крайней мере ликийцы в конце V в. до н. э. воздвигали победные трофеи (TAM, I, 44, l. 31).
Как сообщает «отец истории» Геродот, перед битвой при Фермопилах в 480 г. до н. э. некий трахинец рассказывал о персах: «Когда варвары выпустят стрелы,
Поскольку тактика влияет на вооружение и, наоборот, вооружение влияет на тактику, то для уяснения способов боя персидскими воинами нужно обратиться к комплексу вооружения персидских пехотинцев. Геродот достаточно подробно описывает вооружение пехоты Ксеркса (Hdt., VII, 61): «Персы
Персидский лучник. Краснофигурная ойнохоя (V в. до н. э.). Воспроизведено по: Bittner S. Tracht und Bewaffnung des persischen Heeres zür Zeit der Achaimeniden. Munchen, 1985. Taf. 27.
Можно заметить, что уже в 401 г. до н. э. существовал некий элемент униформизации — очевидец событий врач Ктесий рассказывает, что в битве при Кунаксе воины Кира Младшего носили на панцирях пурпурные накидки, а «все царские — белые» (Plut. Artax., 11, 6: ε̉πιθωρακίδια)[266]. Хотя речь у Ктесия шла о силах, окружавших обоих правителей, но, возможно, такие накидки были не только у гвардейцев. Ведь такой элемент униформирования был особенно необходим во время междоусобной борьбы, чтобы отличить своих бойцов от противника. Вероятно, подобное ношение рубахи поверх доспеха было обычным у персов: начальник персидской конницы при Платеях Масистий поверх золоченого чешуйчатого панциря носил пурпурный хитон (Hdt., IX, 22; Plut. Arist., 14, 5).
Ксенофонт в своем историческом романе «Киропедия» также описывал вооружение знатных персидских пехотинцев-гомотимов, которые носили панцирь и были вооружены щитом-герроном, махайрой или кописом, либо секирой (Xen. Cyr., I, 2, 13; II, 1, 9; 16; VIII, 8, 23). Следовательно, щитоносцы были защищены панцирем и вооружены искривленным мечом или секирой. Они и стояли на фронте и в тылу (Xen. Cyr., II, 3, 21; 4, 4; IV, 2, 27; VII, 5, 5). Эти гомотимы отличаются от пельтастов, лучников и пращников, набранных из простых персов (Xen. Cyr., I, 5, 5; III, 3, 42; ср.: V, 3, 37). Географ Страбон не случайно замечает о персах, что «каждый имеет лук и пращу» (Strab., XV, 3, 19), явно обобщая вооружение обычных воинов. Отсутствие в описании вооружения Ксенофонтом копья и лука следует объяснить теоретическими выкладками самого Ксенофонта о преимуществе ближнего боя над дальним (Xen. Cyr., II, 1, 16–17; VIII, 8, 23). Вооружение же, описанное Ксенофонтом, в целом совпадает со снаряжением щитоносца на изображениях.
Позднее Страбон описывал снаряжение персидских щитоносцев следующим образом (Strab., XV, 3, 19): они «вооружаются ромбообразным герроном, кроме колчанов они имеют секиры и кописы, на голове — войлочная башенновидная шапка, а панцирь у них чешуйчатый». Данное описание явно базируется на каком-то другом, нежели Геродот, источнике, может быть, в определенной мере восходящем к той же «Киропедии». Вместо башлыка-тиары на голове персов оказывается прямая китара, вместо коротких кинжалов (акинаков) — кривые мечи-кописы и секиры, как у Ксенофонта. Кроме того, географ указывает и «ромбообразную» форму геррона, что в своем стандартном значении ромба вообще не соответствует нашим знаниям о форме персидских плетеных щитов.
В целом конструкция щита важна для понимания функционирования воина в частности и боевого порядка в схватке вообще. Греки именовали персидские щиты, исходя из их структуры, — géῤῥον-«плетенка». Эти большие плетеные щиты — вооружение исключительно пехотное[267], форму которых мы видим на персепольском рельефе и греческой вазописи: большие прямоугольные почти в рост человека. Лексикограф Гезихий (s. v. σπαραβάραι) называет и персидское наименование щитоносцев-геррофоров — спарабара[268]. Эта форма щита подтверждается и более поздними находками середины III в. из Дура-Европос: щиты были сделаны из тростника, скрепленного кожаным каркасом, общей высотой 1,5 м[269]. Такой щит был достаточно легким и носился лишь кистью руки за центральную рукоять (Xen. Cyr., VII, 1, 33), что сохранилось и в сасанидское время[270].
Знатный перс в тиаре и кандисе, вооруженный секирой, охотящийся на оленя. Раскрашенный рельеф «Саркофага Александра» (последняя треть IV в. до н. э.). Археологический музей, Стамбул. Воспроизведено по: Winter F. Der Alexandersarkophag aus Sidon. Strassburg, 1912. Taf. 12.
Чтобы понять, какие воины носили такой щит, нужно обратиться к анализу построения воинов внутри отрядов. Приказ с описанием построения персидской армии вкладывает в уста своего героя Кира Ксенофонт (Cyr., VI, 3, 24–27): «Дротикометателей
Персидский щитоносец. Аттический краснофигурный скифос (ок. 450 г. до н. э.). Античное собрание (Берлин), 3156. Воспроизведено по: Couissin P. Les institutions militaires et navales. Paris, 1932. P. XXXV.
В общем, Ксенофонт полагал, что персидское войско должно быть построено оптимально в четыре линии: в первой будут стоять панцирники (видимо, со щитами), во второй — метатели дротиков (возможно, с легкими щитами-пельтами), в третьей — лучники, а в четвертой — замыкающие (вероятно, в тяжелом вооружении). Автор ясно показывает, что панцирники (= щитоносцы) будут прикрывать стоящих за ними метателей своим защитным вооружением. Согласно тому же Ксенофонту (Cyr., I, 2, 13), щитоносцами были представители второй, после «эфебов», возрастной категории — опытных воинов, которые были вооружены мечами. Замыкающие (согласно более поздней эллинистической военной терминологии — ураги) должны служить своего рода заградительной цепью, которая будет препятствовать дезертирству.
Позднеантичный автор Гелиодор в своем псевдоисторическом любовном романе «Эфиопика» (IX, 14, 2) описывал строй древних персов, хотя и в общих чертах, но схоже с описанием Ксенофонта: «Гоплиты возглавляли, а все лучники следовали позади, чтобы „голые“ [
Глубина строя, согласно Ксенофонту (Cyr., VI, 3, 21), должна быть 12 шеренг — лохагам следовало построить лох из 24 человек в два ряда. Как можно понять, Ксенофонт предполагает, что лучники будут стрелять через 12 шеренг тяжеловооруженных и еще через столько же шеренг дротикометателей-пельтастов, причем между этими двумя линиями тоже должен быть определенный интервал. То есть две первые линии займут в глубину по крайней мере метров 25, что выглядит несколько далеко для выстрела из лука, снижая его эффективность[271]. Может быть, Ксенофонт просто не согласовал свои теоретические положения в общем описании диспозиции или, скорее, он действительно считал, что персидские стрелки даже в таком глубоком построении смогут успешно выполнять свои боевые задачи. Английский антиковед Н. Секунда сомневается, является ли данный строй лишь теоретическим построением Ксенофонта или последний все же опирался на некоторые реалии персидского военного дела[272]. Чтобы решить, насколько реально персидское построение, описанное Ксенофонтом, нужно обратиться к теоретическим и историческим параллелям.
В эллинистическую эпоху стандартным построением легковооруженных, в том числе лучников, авторы тактик считали восьмишереножный строй, что, впрочем, диктовалось теоретическим удобством численности псилов в половину от количества гоплитов, построенных в 16 шеренг (Asclep. Tact., 6, 2; Ael. Tac., 15, 2; Arr. Tact., 14, 2). Собственно говоря, это скорее теоретическое построение, нежели реальный боевой порядок.
Согласно позднеримскому военному теоретику Вегецию (Epit., III, 14), в двух первых и в шестой шеренге римского боевого порядка стояли щитоносцы, а в центральных (с третьей по пятую) — метатели: лучники, дротикометатели, арбалетчики и пращники. Так называемый «Византийский аноним VI в.» рекомендовал дать дротики воинам, стоящим за четвертой шеренгой, и в случае наступления конницы — прицельно стрелять из первых двух шеренг, тогда как остальным вести огонь навесно (Anon. Byz. De re strat., 16, 6–8; 36)[273]. Согласно трактату Маврикия (Strat., XII, 8, 12), шеренга лучников располагалась за четырьмя шеренгами щитоносцев. Эти же сведения позднее повторил и император Лев VI (Tact., VII, 57; XIV, 69). В X в. Никифор Фока (Strat., 1, 7) в семишереножном строю ставил лучников в третью — пятую шеренгу, а в две первые и последние — щитоносцев.
Военные теоретики Элиан и Арриан, базируясь на разработках эллинистической эпохи, полагали, что стрелки обычно строятся за гоплитами (Ael. Tact., 7, 4; 13, 2; Arr. Tact., 9, 1; ср.: Anon. Byz. De re strat., 35). Наиболее удачным построением легковооруженных позади гоплитов считалась диспозиция на возвышенности (Arr. Ac., 12; 30), что позволяло лучникам вести более эффективную прицельную стрельбу. При таком построении лучники могли стоять девятой шеренгой, как рекомендовал Арриан в своей «Диспозиции против аланов» (Arr. Ac., 12–18).
Другой военный теоретик I в. н. э. Онасандр на основании эллинистической военной практики давал свои рекомендации по использованию лучников (Onas. Strat., 17): «Легковооруженных, дротикометателей, лучников и пращников
В общем, согласно римско-византийской военной мысли, базировавшейся в определенной мере на военной практике, метатели могли быть размещены в 3–5-й шеренге и даже далее, — вероятно, в зависимости от боевых качеств стоящих вместе с ними тяжеловооруженных. Получается, что, по мнению теоретиков, лучники и даже метатели дротиков будут эффективны в данном глубоком построении, тогда как впереди и сзади боевого построения стояли щитоносцы, способные отразить атаку противника в ближнем бою. В таком случае можно сказать, что построение персов «Киропедии» в 24 шеренги является скорее теоретическим, не согласующимся с реальной военной практикой.
Копия рельефа № 56 колонны Траяна в Риме (113 г.). Museo della Cività Romana (Рим). Представлена атака на даков римских вспомогательных щитоносцев-германцев, из-за которых ведут стрельбу восточные лучники, а также метатели камней. Фото автора в музее в октябре 2008 г.
Если обратиться к военной практике, то увидим, что, когда в 323 г. до н. э. в Вавилоне Александр Македонский инкорпорировал в македонские полки-таксисы персов, коссеев и тапуров, он поставил македонян-сариссофоров в первые три и в последнюю, шестнадцатую, шеренгу фаланги, тогда как в 4–15 шеренгах находились иранские лучники и метатели дротиков (Arr. Anab., VII, 23, 3–4)[275]. Данный строй вполне мог базироваться на ахеменидских образцах, представляя собой модифицированное построение македонской фаланги, в которую ввели иранских воинов. Получается, что Александр считал, что стрельба и метание из четвертой и последующих шеренг должна быть вполне эффективной. Сам же данный шестнадцатишереножный строй должен был перестраиваться в построение из восьми шеренг, как делала это классическая македонская фаланга, и по правилам перестроения получается, что лучники оказывались во 2–8 шеренгах, ведь эпистаты из второй шеренги тогда становились первыми, а урагов не было вообще.
Теперь обратимся непосредственно к тому, что нам известно о строе ахеменидской пехоты. Для персидской пехоты традиционным был строй, в котором на фронте стояли воины с большими плетеными щитами, а за ними размещались лучники, о чем Геродот упоминает, рассказывая о греко-персидских сражениях. В 479 г. до н. э. в начале битвы при Платеях среди спартанцев «в это время пали многие из них и еще больше было ранено, ведь персы, огородившись герронами, беспощадно посылали множество стрел» (Hdt., IX, 61). Потом лакедемоняне пошли в наступления, а «персы — навстречу
Бой греков с персами. Краснофигурный аттический кубок, подписанный мастером Бригом, но роспись произведена другой рукой (первая треть V в. до н. э.). Оксфорд, 1911.615. Воспроизведено по: Pfuhl E. Malerei und Zeichnung der Griechen. Bd. III. Münсhen, 1923. Taf. 148, Abb. 434.
В целом видим, что у персидской пехоты Ахеменидов за воинами с большими щитами размещались метатели-лучники. Английский антиковед Д. Хед предложил такую реконструкцию боевого построения: в строю из десяти шеренг пехотинцев, защищенных полотняными панцирями, первым стоит щитоносец с коротким копьем, мечом, герроном, которым опирается при остановке на деревянную подпорку, затем размещаются лучники, вооруженные мечами, и в конце — замыкающий с плетью и, предположительно, с горитом[276]. Н. Секунда реконструировал построение похожим образом: впереди стоял щитоносец, вооруженный копьем или луком, за ним — девять шеренг лучников, снабженных кривыми мечами; причем часть стрелков были в панцирях[277]. Данная реконструкция боевого порядка базируется на названиях командиров отрядов персидской армии, которые Ксенофонт приводит в «Киропедии» (II, 1, 23–25), описывая армию Кира: пемпадарх — декадарх — лоха — таксиарх (командир ста воинов) — хилиарх. Н. Секунда полагает, что тут под греческими названиями скрываются реальные персидские должности, ведь известно, что персидская армия делилась на подразделения в 10 000–1000–100–10 воинов[278]. Кроме того, в табличке из Персеполя упоминается пасчадасапатиш (pasçadathapatiš) — «тыловой десятник», рассматриваемый как замыкающий ряд из десяти воинов или помощник командира десятка, которого Д. Хед сопоставляет с командиром пятерки[279]. В общем, построение персидской пехоты, включая лучников, учитывая исторические параллели, в десять шеренг вполне возможно. Также вероятно, что в тылу построения находились «командиры отрядов, имеющие бичи», которые ударами гнали воинов вперед (Hdt., VII, 223; ср.: Hdt., VII, 103; Xen. Cyr., VII, 1, 34; Arist. Ethn. Nic., III, 8, 4 (1116a)). Подобная практика не была уникальной, она, например, известна в европейских армиях XVIII в., в которых стоящие позади строя офицеры и унтер-офицеры контролировали движение солдат вперед. Однако действительно ли стояли персидские биченосцы в конце каждого ряда?
Если реконструировать тактику боевого порядка персидской пехоты, можно полагать, что в ходе сражения стоящие впереди щитоносцы должны были прикрывать стрелков своими щитами от метательного оружия врага, а их копья не давали возможность противнику подойти вплотную и сломать строй[280]. В это время лучники выпускали в противника массу стрел, в ближний бой переходили, лишь истратив снаряды в особо ожесточенном бою, как это было, например, в последней битве Кира II с массагетами в 530 г. до н. э. (Hdt., I, 214). Перестрелка с противником была основным видом боя (Xen. Cyr., I, 4, 23; ср.: Plut. Arist., 14, 2). В ходе дальнего боя, вероятно, происходила ротация стрелков в ряду — не случайно же хоровой контрмарш в греческих тактиках именовался персидским или критским — в нем воины в ряду менялись местами (Asclep. Tact., 10, 15; Ael. Tact., 27, 4; Arr. Tact., 24, 3), что, вероятно, было вызвано как необходимостью пополнить боезапас, так и усталостью передовых стрелков. Таким образом должен был действовать персидский строй в бою с азиатскими ополчениями. Однако греческие гоплиты пробегали простреливаемую из лука дистанцию и переходили к обычной для них рукопашной, в ходе которой более длинные копья греков оказывались более эффективными против более коротких персидских, на что указывает Геродот (VII, 211; ср.: V, 49; VII, 61; IX, 62). При наступлении более длинное оружие обладало тем преимуществом, что позволяло разить с более дальнего расстояния противника, хотя в самой гуще схватки короткие копья использовать сподручнее.
Бой греческих гоплитов с персидским лучником. Прорисовка аттической красно-фигурной амфоры (после 460 г. до н. э.), Нью-Йорк, 061021 117. Воспроизведено по: Stahler K. Griechische Geschichtsbilder klassischer Zeit. Münster, 1992. S. 57, Abb. 15.
Такой защищенный герронами строй персидской пехоты был достаточно эффективен и стоек в бою; он мог идти в контратаку, как это было, например, против спартанцев при Платеях, и даже сражаться, когда линия щитов была уже прорвана. Причем Геродот в описании битвы при Платеях ясно показывает, что персы были храбрыми индивидуальными бойцами, способными атаковать небольшими группами и даже поодиночке, но их нападения разбивались о сплоченность греческой фаланги (ср.: Strab., VII, 3, 17). Когда же линия персидских щитов была прорвана, сражались врукопашную лучники, стоящие внутри строя. Поскольку у стрелков не было длиннодревкового оружия, они просто хватали копья гоплитов руками и ломали их; а уже после переходили к бою на мечах. Даже в таком положении строй персов быстро не разрушался, очевидно, в определенной мере за счет замыкающих, сдерживающих его. На боеспособность такого строя намекает Геродот (IX, 68), говоря о финале битвы при Платеях: «Мне ясно, что вся сила варваров держалась на персах, если и тогда они [
Если обратиться к генезису боевого порядка персов, то ясно, что он имел определенные истоки в военной традиции Ближнего Востока. Уже в Шумере в середине III тыс. до н. э. строй пехоты впереди прикрывали щитоносцы; в VII в. до н. э. в ассирийской армии активно использовалось взаимодействие стрелков и щитоносцев не только при осадах, но и в полевых битвах[281]. В Мидии была проведена военная реформа, которую упоминает Геродот, рассказывая о деятельности царя Киаксара (625/4–585/4 гг. до н. э.): «И
До реформы мидийское войско формировались из племенных ополчений, в которых сражались различные виды войск: племенная знать была конной, а основная масса — пешей, различавшейся своей военной специализацией — преимущественным умением действовать копьем или луком, которые сражались в одних племенных отрядах. Согласно тому же Геродоту (VII, 62), мидийцы были вооружены так же, как персы, т. е. луками, копьями и теми же плетеными щитами. О вооружении мидян щитами ясно говорит Николай Дамасский (frg. 75, 36), упомянувший в армии Астиага «фаланги гоплитов и всадников». Возможно, Геродот передает традицию о создании на временной или постоянной основе однородных подразделений гвардии, ведь и позднее у персов — прямых наследников мидян — гвардейские отряды, получавшие содержание от царя, были вооружены однородно — на рельефах Ападаны уже представлены копьеносцы, лучники и щитоносцы[283]. А у последнего мидийского царя Астиага упоминаются мелофоры (Athen., XII, 514d; cp.: Hdt., I, 98; 113), которые станут позднее обычной гвардией персидских царей[284]. В конце VII — первой половине VI в. до н. э. военное развитие персов и мидян шло в одном русле. Простые общинники служили в пехоте, вооруженной в основном метательным оружием (Xen. Cyr., I, 5, 5; Strab., XV, 3, 18–19), а в коннице — знать по древней восточной традиции.
Бой ассирийцев с арабами (после 646 г. до н. э.). Щитоносец сражается вместе с лучником. Рельеф из Ниневии, северный дворец, без надписей, комната L, блок 11. Британский музей, 124925. Воспроизведено по:
Как считается, с 460–450-х гг. до н. э. в структуре персидских армий западных сатрапий произошли изменения. Судя по греческой вазописи, значительно увеличивается, подчас вероятно, составляя основную массу, доля пеших воинов, вооруженных легкими копьями и небольшими щитами по типу пельтастов[285]. Видимо, это были главным образом жители Анатолии, хотя Ксенофонт упоминает и о собственно персидских пельтастах (Xen. Cyr., I, 5, 5; V, 3, 37), вооруженных по образцу малоазиатов. Поскольку в античных и иконографических источниках исчезает информация о геррофорах, можно предполагать, что последние исчезли на западе после Греко-персидских войн, т. е. после середины V в. до н. э.[286].
Если согласиться с данной гипотезой, то можно сказать, что процесс изменений по крайней мере затронул не все сатрапии. В восточных областях продолжали использовать старый комплекс вооружения, известный еще при Сасанидах[287]. В 401 г. до н. э. при Кунаксе персы Артаксеркса II все еще были геррофорами. Эти отряды явно были набраны не в Малой Азии, контролируемой Киром Младшим, а в более восточных сатрапиях. Да и в качестве стандартных сил местных правителей Персидской империи Ксенофонт упоминает «всадников, лучников, пращников и геррофоров» (Xen. Oec., 4, 5). Также Ксенофонт в последней книге «Киропедии», рассказывая о ему современных персах (360-е гг. до н. э.), упоминает на вооружении пехотинцев те же герроны, а также кописы и секиры (Xen. Cyr., VIII, 8, 23), как и во времена Кира Великого (Xen. Cyr., I, 2, 13; II, 1, 9; 16), т. е. вооружение воинов, согласно Ксенофонту, осталось прежним.
Персидский пельтаст. Прорисовка рельефа фронтона «Саркофага Александра» (последняя треть IV в. до н. э.). Археологический музей, Стамбул. Воспроизведено по: Bittner S. Tracht und Bewaffnung des persischen Heeres zur Zeit der Achaimeniden. München, 1985. Taf. 28.1.
Источники, и в первую очередь Геродот, подробно не описывают общую диспозицию персидской армии на поле боя. Канадский историк Дж. А. Эванс предположил, что в центре стандартного боевого порядка царского войска располагалась пехота, а по флангам — конница (Front. Strat., II, 3, 6)[288]. По крайней мере в битве при Кунаксе (401 г. до н. э.) персидские геррофоры стояли на левом фланге боевого порядка Артаксеркса II, тогда как египетские щитоносцы и лучники оказывались левее; конные же отряды были на флангах и в центре; причем этнические ополчения строились в форме прямоугольника (Xen. Anab., I, 8, 9; ср.: Xen. Cyr., VI, 3, 20). Кажется, что Ксенофонт разделяет щитоносцев и лучников, хотя персидские лучники могли быть просто скрыты для наблюдателя за стеной герронов, а кроме того, сами лучники составляли отдельный отряд. Сам Ксенофонт разделяет метателей и щитоносцев в описании обычных сил локальных правителей Персидской империи, упоминая «всадников, лучников, пращников и геррофоров» (Xen. Oec., 4, 5). Можно думать, что на рубеже V–IV вв. до н. э. отряды щитоносцев в самом деле стали действовать отдельно от лучников на поле боя, координируя свои действия по образцу отрядов мушкетеров и пикинеров XVII в.
Бой спартанца с персидским лучником. Аттический красно-фигурный кратер (ок. 470–460 гг. до н. э.). Античный музей и собрание Людвига (Базель), BS480. Фото А. Б. Ксенофонтова в музее в августе 2009 г.
В общем, если говорить об основных элементах тактики персидской пехоты, то она в первую очередь базировались на дистанционном бое. Стрельба из глубокого строя была навесной, а не прицельной — противника поражали не точностью стрельбы, а массой снарядов в расчете на то, что какое-то количество попадет в цель и тем самым нанесет урон противнику, особенно если строй врагов был малоподвижным (ср.: Hdt., IX, 61). Кроме того, важно и психологическое воздействие на врага несущейся на него тучи стрел.
Обращаясь к тактике в целом, можно сказать, что взаимодействие лучников и щитоносных копьеносцев было эффективно против восточных народов, главную силу которых составляли пешие метатели, а ударной силой была конница. Во всяком случае бронзовые и в меньшей степени железные наконечники стрел из Персеполя — двух- и трехлопастные, а также трех- и четырехгранные[289], — в общем не бронебойные, не предназначенные для пробивания доспехов, в которые были облачены греческие гоплиты. Такое смешанное построение позволяло успешно отражать атаку пехоты и конницы и в то же время вести наступление на врага, вытесняя его с поля боя. В ходе сражения пешие щитоносцы прикрывали стрелков щитами от метательного оружия врага. Подобная тактика не была уникальной, но, наоборот, характерной не только для персов, но и для других древних народов, например для германцев-херусков на рубеже эр[290].
Известно, что природные условия влияют на формирование социальной структуры общества, из которой вытекает система комплектования армии, а последняя оказывает решающее влияние на тактику войска. Эволюция тактики зависит от изменений в обществе, от врагов, с которыми чаще воюют и от совершенствования вооружения[292]. Развитие конницы в древности особенно зависело от природных условий, благоприятных для коневодства (ср.: Plat. Legg., I, 625d). Таким образом, cоздаются определенные типы действия всадников на поле боя, имеющие, впрочем, разнообразные виды, которые возникают от совокупности местных условий развития. Как справедливо отметил канадский полковник Джордж Т. Денисон (1839–1925), «тактика кавалерии постоянно подвергалась изменениям… Того требовали изменения оружия, против которого кавалерия вступала в бой, а также тактика и вооружение неприятеля»[293]. На Древнем Востоке наиболее ранняя тактика всадников — это тактика легкой конницы, которая использовалась как вспомогательная к колесницам сила, ведущая метательный бой (начало I тыс. до н. э.). Позднее, с оформлением сильной государственной власти, возникает конница как отдельный род войск. Эта конница, при определенном обучении и при обычном с течением времени утяжелении защитного вооружения, может вести ближний бой не только против вражеских всадников, но и против пехоты противника. Подобный генезис конницы в течение двух веков (VI–IV вв. до н. э.) мы наблюдаем у персов Ахеменидской империи[294]. Естественно, что всадники других этносов Персидской державы имели свои особенности в тактике.
Скифские всадники, охотящиеся на рогатую львицу. Серебряная с золочением чаша из кургана Солоха (начало IV в. до н. э.). Государственный Эрмитаж. Воспроизведено по: http://textarchive.ru/images/1332/2662196/3db940a8.jpg (дата посещения: 27.02.2019).
По-видимому, в конце VII — первой половине VI в. до н. э. развитие конницы персов и мидян шло в одном русле. Несомненно, на данную эволюцию оказали влияние и скифы, господствовавшие в Передней Азии в третьей четверти VII в. до н. э. В частности, Геродот (I, 73) упоминает обучение скифами мидян стрельбе из лука (ср.: Curt., X, 1, 31)[295]. В данном пассаже речь идет о знатных мидянах, царских сыновьях, воевавших, как и скифы, верхом на конях. Простые же общинники служили в пехоте, вооруженной в основном метательным оружием (Xen. Cyr., I, 5, 5; Strab., XV, 3, 18–19). Для рассмотрения того, каким способом воевали конные персы и мидяне в VI — первой половине V в. до н. э., мы можем привести сообщение Ксенофонта (Cyr., I, 4, 23; ср.: II, 1, 7–8) о бое конницы: «Враги [= ассирийцы][296] же, увидев, что мидяне двигаются вперед, разомкнулись, одни подняли луки, а другие — пальтоны, чтобы, если они сблизятся на выстрел из лука, встать, как обычно чаще всего
Захватив Переднюю Азию, Ахемениды стали развивать свою конницу. Они раздают персам, мидянам, гирканцам и представителям других привилегированных иранских этносов поместья. Обладатели этих поместий должны были поставлять в армию Царя царей вооруженных всадников (Xen. Cyr., VIII, 4, 28; 6, 10–11; 8, 20). Такой «надел коня» (bīt sīsî) известен нам по клинописным поздневавилонским табличкам. Впервые это поместье, под названием bīt aspatu, упоминается в табличке из Сиппара (VS, V, 55), в которой говорится о том, что некий вавилонянин Илли-акаби сдал в аренду часть этого надела (526/5 г. до н. э.). Французский ассириолог Г. Кардашия указывает, что bīt aspatu — это иранская параллель аккадского bīt sīsî, образованная от персидского asp — «конь»[300]. Как поясняет М. А. Дандамаев, здесь иранское слово заменило аккадский термин, так как сама система такого землевладения была введена персами[301]. Поэтому Ксенофонт (Cyr., IV, 3, 4–26; 5, 58), может быть не без оснований, приписывает создание персидской конницы и распределение поместий всадникам именно Киру Великому (558–530 гг. до н. э.). Хотя Ксенофонт (Cyr., IV, 3, 14; 5, 49) предполагает, что всадники во времена Кира могли при необходимости спешиваться, оставив лошадей конюхам, но похоже, что это теоретическая выкладка автора — знатные персы вообще считали зазорным ходить пешком (Xen. Cyr., IV, 3, 23; VIII, 8, 19).
Битва греков и персов (вероятно, при Платеях). Прорисовка южного фриза храма Ники в Афинах (ок. 425 г. до н. э.). Воспроизведено по:
В 530 г. до н. э., в последний год царствования Кира, персидская армия сражается с номадами-массагетами тем же метательным боем. Геродот (I, 214) рассказывает о последнем сражении основателя державы следующим образом: «Эта битва,
И позднее, во время скифского похода Дария I (между 514 и 511 гг. до н. э.), ахеменидская конница еще значительно уступала конным скифам — кочевникам и поэтому наездникам с детства. Так, персидские всадники отступали от натиска скифов под прикрытие своей пехоты, строй которой номады не решались атаковать. Вот как это описывает Геродот (IV, 128): «Именно конница скифов обращала в бегство конницу
Изменилась ли тактика ахеменидской конницы к началу Греко-персидских войн? Посмотрим в источники. Геродот (VII, 84; ср.: 61) описывает вооружение верховых персов следующим образом: «Персы
Фиванский всадник в коринфском шлеме, панцире и поножах. Надгробие из окрестностей Фив (480–70 гг. до н. э). Бостонский музей изящных искусств, № 99.339. Воспроизведено по:
Вместе с тем на одном из клазоменских саркофагов (ок. 500 г. до н. э.) изображена атака всадников, сопровождаемых в бою собаками, на греческих гоплитов[308]. Наездники вооружены махайрами и небольшими копьями для ближнего боя, тогда как луки в горитах висят у них на поясе. Подобное оружие свидетельствует о том, что перед нами скорее всего персы, а не киммерийцы[309]. Об этом же говорит и датировка памятника. Вместе с тем наличие боевых собак у персов в античных источниках ясно не зафиксировано (ср.: Hdt., VII, 187). Однако этих животных активно применяли в бою жители Анатолии (Plin. Nat. hist., VIII, 143; Poll., V, 47; Polyaen., VII, 2, 1; Ael. Var. hist., XIII, 46). Боевых собак использовали жители Северного Ирана, каспии и гирканцы (Val. Flac. Argon., VI, 106–108; Ael. Nat. anim., VII, 38)[310]. Персы могли бы перенять у них обычай использовать собак в бою. Впрочем, более вероятно, собаки, изображенные на саркофагах, имеют определенный сакральный, хтонический, а не исторический смысл[311]. На росписи данного саркофага конные персы атакуют расстроенный боевой порядок гоплитов, которые уже понесли потери. Может быть, азиаты предварительно обстреляли строй греков. А атака всадников на уже потрепанный пеший строй могла привести к успеху. Ведь нападение всадников имело скорее психологическое, нежели физическое значение: пехотинцы боялись, что кони их собьют и поранят, а всадники в то же время поразят их оружием[312]. По крайней мере, в битве при Малене (493 г. до н. э.) персидская конница успешно атаковала ионийское войско и тем самым принесла победу Дарию I (Hdt., VI, 29; ср.: VI, 101).
Роспись клазоменского глиняного саркофага (ок. 500 г. до н. э.). Верхний регистр: гонки колесниц и бой двух греческих голитов с азиатским лучником (в центре); нижний регистр: сражение азиатских всадников и греческих гоплитов. Воспроизведено по: Pfuhl E. Malerei und Zeichnung der Griechen. Bd. III. München, 1923. Taf. 31, Abb. 139.
С 460–450-х гг. до н. э. в структуре персидской армии западных сатрапий происходят определенные изменения. Судя по данным греческой вазописи, значительно увеличивается, подчас составляя основную массу, доля пеших воинов, вооруженных по типу пельтастов[313]. Вероятно, это были главным образом жители Анатолии. В то же время, наряду с легкой конницей, появляются и тяжеловооруженные всадники, кони которых защищались налобниками, нагрудниками и набедренниками. А ранее, в битве при Платеях, даже у командира конницы Масистия лошадь не была защищена доспехом (или по крайней мере защищена частично) и была ранена стрелой в бок (Hdt., IX, 22; Plut. Arist., 14, 5). Наступательное оружие у этих тяжеловооруженных всадников состояло из меча и двух пальтонов, причем иногда лука не было вообще (Xen. Anab., I, 5, 15; 8, 3; 6–7; Xen. Cyr., VI, 4, 1; VII, 1, 2; Diod., XIV, 22, 6). Часть всадников имела один пальтон (Xen. Cyr., IV, 3, 58; VI, 2, 16; VIII, 8, 22). Подобное копье было как метательным, так и предназначенным для рукопашной (Xen. Cyr., IV, 3, 9; Xen. De re eq., 12, 12). Защитное вооружение, естественно, имели лишь состоятельные воины. Также и поместная конница была обязана иметь защитное вооружение. Так, Гадаль-яма, выполнявший службу заместителя владельца за часть «надела коня» (421 г. до н. э.), просил для службы снаряженную лошадь, шлем с подшлемником, железный панцирь, бронзовый или пустой колчан, железную накладку на колчан (?), два копья, 120 стрел одного типа и 10 другого, а также мину (0, 5 кг) серебра на путевые расходы (UCP, 9: 275). Можно отметить, что в этой табличке нет свидетельств о луке. Вероятно, он у него уже был[314]. Возможно, всадник имел при себе конюха, если принять альтернативную интерпретацию первого предмета в списке снаряжения[315], хотя скорее всего речь идет об удилах. Это перекликается со свидетельством Ксенофонта о наличии оруженосцев у всадников (Xen. Cyr., IV, 5, 57; V, 2, 1). Подобные поместные всадники обычно составляли гвардию правителя (Xen. Cyr., VIII, 6, 10) или представителя знатнейшей землевладельческой фамилии (ср.: Xen. Hel., III, 4, 10; Plut. Ages., 8). Таким образом, с этого времени мы видим персов уже не конными метателями, а всадниками с пальтонами, что свидетельствует об их способности к ближнему бою, для которого особенно необходимо тщательное прикрытие тела.
Всадник в тиаре-башлыке, вооруженный двумя копьями. Оттиск печати диаметром ок. 1,6 см (вероятно, вторая половина IV в. до н. э.). Метрополитен-музей, 93.17.17. Воспроизведено по: Osten H. H., von der. Die Welt der Perser. Zürich, 1956. Taf. 86.
О вооружении в середине V в. до н. э. персидских всадников щитами, как полагают Н. Секунда и Д. Хед, у нас нет достоверных данных[316]. Среди предметов снаряжения Гадаль-ямы как будто упоминаются два щита — один бронзовый, а второй с накладкой из железа. Однако не совсем ясно, зачем всаднику пара щитов. Вряд ли один из щитов принадлежал конюху Гадаль-ямы, которому он не был нужен, ведь он непосредственно не участвовал в бою. Отметим, что бронзовые щиты были характерны для Передней Азии более раннего периода (IX–VII вв. до н. э.)[317]. Тем более, что по альтернативной интерпретации предметов эти щиты Гадаль-ямы являются колчаном с медной накладкой и железным мечом[318]. Всадники же, изображенные на рельефе из Еничекёя, очевидно, имеют не прямоугольный щит, как иногда считается, а кафтан-кандис, который наездники носили внакидку[319].
Описанной выше коннице уже не нужно было строиться для удобства метания развернутым строем. «Квадратные строи» конницы в восемь-десять шеренг позднее, в период эллинизма, стали считаться у греческих тактиков обычными для персов (Polyb., XII, 18, 2–3; Asclep. Tact., 7, 3; Ael. Tact., 18, 5; Arr. Tact., 16, 9). Конница последних на рубеже V–IV вв. до н. э. строилась для атаки в колонны и легко опрокидывала ими греческих конников. Однако эти всадники все же не отваживались атаковать пешую фалангу эллинских гоплитов (Xen. Hel., III, 4, 13–14; 23–24; Xen. Ages., 1, 30–32; Hell. Oxyr., 14, 4–5; Plut. Ages., 10; Paus., III, 9, 6; Polyaen., VII, 14, 3). Так, например, анонимный оксиринский историк рассказывает о действиях конницы авангарда лидийского сатрапа Тиссаферна, которая следовала за походной колонной Агесилая в 395 г. до н. э.: «Варвары, как обычно, следовали
Всадники, сражающиеся копьями. Мраморный рельеф из Еничекёя (в древней Геллеспонтской Фригии) (конец V — начало IV в. до н. э.). Воспроизведено по: Munro J. A. R. Dascylium // JHS. Vol. 32. 1912. P. 66, fi g. 2.
Тактику же всадников в ходе гиппомахии описывает Ксенофонт, рассказывая о бое у Даскилиона в 396 г. до н. э. (Xen. Hel., III, 4, 13): «Недалеко от Даскилиона идущие впереди него [
Чем можно объяснить такую трансформацию в боевом порядке и соответственно в тактике персов на рубеже V–IV вв. до н. э.? Глубокий строй обычно связан с плохим качеством воинов: в центральные шеренги отряда ставили менее доблестных бойцов (ср.: Hom. Il., IV, 298–299; Arr. Tact., 35, 5–6; Leo. Tact., 12, 40–45)[321]. Глубокое построение персидских всадников, очевидно, и объясняется тем, что впереди стояли лучшие, наиболее знатные и хорошо вооруженные воины, а позади них сражались гвардейцы и вооруженная челядь. Ведь знать для поддержания своего статуса должна была сражаться впереди. Именно из подобного прямоугольного построения всадников при атаке получался клин: командир с наиболее преданными бойцами вырывался вперед остальных, а большая часть атакующей конницы D-образно следовала позади (Arr. Anab., I, 15, 7)[322]. Вместе с тем ухудшение моральных качеств связано и с изменением в комплектовании персидской поместной конницы, поскольку всадники отправляли для службы вместо себя заместителей. Об этом нам сообщает не только Ксенофонт (Xen. Cyr. VIII, 8, 19–22), но и табличка о найме Гадаль-ямы заместителем для службы. Подобные нанятые или даже назначенные господами бойцы отнюдь не стремились быть в первых рядах и подвергать свою жизнь опасности — они старались встать в глубине построения. Командирам же приходилось ставить во фронт лучших воинов, чтобы конница просто своей глубиной могла опрокинуть всадников врага (cp.: Arr. Tact., 35, 5–6; Leo. Tact., 12, 40–45)[323]. Ведь даже нехрабрые воины в плотном строю, чувствуя поддержку своих соратников, проникаются общим чувством силы и храбро идут в бой. Ибо тут важна не сама поддержка, а воздействие ее на воображение воинов[324].
Бой персидского всадника с греческими гоплитом и лучником. Прорисовка автора изображения аттической краснофигурной гидрии (начало IV в. до н. э.). Воспроизведено по:
С этим же ухудшением качеств личного состава персидской конницы можно связать и преобладание в вооружении пальтона над луком, ведь из глубокого строя стрелять неудобно, да и меткой стрельбе из лука надо учиться намного дольше, чем метанию дротика. Вероятно, во второй половине IV в. до н. э. у персидской конницы распространился новый вид чисто метательного копья, имеющего посередине петлю для удобства метания, — месанкилон. Схолия к «Андромахе» Еврипида (Schol. ad Eurip. Androm., 1133) так описывает это оружие: «Месанкилоны — вид дротиков, обвязанный посередине веревкой, держа за которую,
Бой персов с македонянами. Рельеф фронтона «Саркофага Александра» (последняя треть IV в. до н. э.). Археологический музей, Стамбул. Отметим дротик с петлей под конем. Воспроизведено по: Winter F. Der Alexandersarkophag aus Sidon. Strassburg, 1912. Taf. 13.
Очевидно, изменения персидской военной организации, происходившие в середине V в. до н. э., были связаны с длительной войной против греков. Так, серпоносные колесницы, появившиеся в это время, позволяли расстроить строй эллинской фаланги, после чего могла последовать атака бронированных персидских всадников в бреши, образовавшиеся в строю противника, тогда как «пельтасты» играли при этом вспомогательную роль (ср.: Xen. Cyr., VII, 1, 9; 28; Xen. Hell., IV, 1, 17–19)[326]. В столкновениях же персов между собой тяжелые всадники были кулаком, который направлялся на поражение вражеского военачальника. Вероятно, подобная тактика восходит к героическим временам, к поединку военачальников, которых сопровождали дружины. Атака этих всадников должна была разбить гвардию противника, убить вражеского полководца и таким образом решить исход битвы (Xen. Anab., I, 8, 24–26). При подобной атаке глубокий строй всадников мог превратиться в клин, во главе которого находился командир, — так было в битве при Гранике, где царский зять Митридат с сорока «родственниками» атаковал самого Александра (Diod., XVII, 20, 2–5; Arr. Anab., I, 15, 7)[327].
Бой всадников во главе со знатным ликийцем Паявой с малоазиатскими (писидийскими?) пехотинцами. Прорисовка рельефа восточной продольной стены саркофага Паявы в Ликии (375–362 гг. до н. э.). Британский музей, 950.5. Воспроизведено по: Nefedkin A. K. The Tactical Development of Achaemenid Cavalry // Gladius. Vol. 26. 2006. P. 8, fi g. 3.
Тенденция к увеличению числа тяжеловооруженных всадников в армии Ахеменидов была катализирована столкновением персов с македонской конницей гетайров в битве при Гранике (334 г. до н. э.). Напомним, что гетайры были тяжеловооруженными всадниками, не имеющими поножей и щита. Они были вооружены длинными пиками-ксистонами, имеющими вток (Arr. Anab., I, 15, 6). Гетайры сражались в сомкнутых илах. Арриан (Anab., I, 15, 5) объясняет поражение персидской конницы в рукопашной схватке при Гранике тем, что конница македонян была вооружена кизиловыми ксистонами, а не пальтонами[328]. Вместе с тем Ксенофонт, наоборот, считал пару пальтонов лучшим оружием для всадника, чем одно копье (Xen. De re eq., 12, 12; ср.: Xen. Hell., III, 4, 14)[329]. В чем же тут дело? В ближнем бою копья-ксистоны, очевидно, оказывались более удобным оружием, ведь в опытных руках пика — достаточно действенное оружие[330]. Кроме того, сказалась и более высокая выучка македонской конницы, и неожиданность для персов ударов пиками в лицо, и то, что персы полагались в начале сражения на метательный бой, тогда как македонские всадники сразу переходили врукопашную. После этого поражения Дарий III стал увеличивать число всадников с тяжелым вооружением, способных противостоять коннице македонян в ближнем бою. Уже в битве при Иссе (333 г. до н. э.) персы имели всадников в ламеллярных доспехах, которые небезуспешно сражались с фессалийцами врукопашную (Curt., III, 11, 15; Arr. Anab., II, 11, 3). Потерпев поражение и в этой битве, персидское правительство продолжало готовиться к решающей битве, тренируя и перевооружая свои войска. Диодор (XVII, 53, 1) говорит, что Дарий III накануне битвы при Гавгамелах (331 г. до н. э.) вооружил своих воинов более длинными копьями-ксистонами и мечами. Курций (IV, 9, 3) же просто сообщает о перевооружении персидских воинов с дротиков на мечи и щиты. Если сообщение первого историка, очевидно, относится к коннице, то свидетельство второго автора говорит о пехоте. Такое перевооружение всадников было весьма логичным мероприятием. Это увеличило их шансы на победу в рукопашном бою с гетайрами. Может быть, отголосок этой реформы мы найдем на изображении персидского всадника с длинной пикой (ок. 3,5 м) на аналогичных золотых обкладках акинаков из Чертомлыка (350/340–320 гг. до н. э.), из восьмого кургана в группе «Пять братьев» и на находящихся сейчас в музее Метрополитен, происходящих, вероятно, из окрестностей Никополя[331]. Как представляется, эти обкладки можно датировать после 332 г. до н. э.[332].
Тактику ближнего боя мы видим при Гавгамелах у сакской конницы левого крыла Дария (Arr. Anab., III, 13, 4; ср.: Curt., IV, 9, 3) и у всадников персов, парфян и индов на правом фланге. Тут всадники «не пользовались ни метанием и даже ни контрмаршами коней, как в настоящей гиппомахии, но каждый пробивал того, кто был против него…» (Arr. Anab., III, 15, 2). Следовательно, обычной даже для тяжеловооруженной конницы были по-прежнему последовательные атаки. По крайней мере, согласно описанию историка Динона, в битве при Кунаксе Кир Младший атаковал своего брата Артаксеркса трижды (Plut. Artax., 10, 1–2). В пассаже же Арриана речь идет о прорыве конных персов через окруживших их гетайров Александра и, следовательно, о вынужденных действиях. Поэтому историк и отмечает необычность такого сражения. Очевидно, и в 331 г. до н. э. основу конницы персов все еще составляли дротикометатели, вооруженные теперь месанкилонами (Arr. Anab., VII, 6, 5). Сами же персы продолжали строиться для конного боя в глубокие отряды (Arr. Anab., III, 15, 2) и вести, по преимуществу, метательный бой. Позднее, в 317 г. до н. э., у Антигона имелись мидийские и парфянские лучники и всадники с легкими копьями (Diod., XIX, 29, 2). Мидийцы же, как мы помним, еще во времена Геродота не отличались по вооружению и тактике от персов (Hdt., VII, 62; 86). Следовательно, как представляется, реформа Дария, вооружившая конницу персов пиками и, таким образом, могущая положить основу для формирования настоящих катафрактов, не прижилась после падения Ахеменидской державы[333].
Арриан, описывая диспозицию армии Дария при Гавгамелах, отмечает, что «персы были построены перемешанными, всадники вместе с пехотинцами» (Arr. Anab., III, 11, 3; ср.: Curt., IV, 12, 7). Д. Хед считает, что по образцу греческих пехотинцев-гаммипов персы примешали к коннице легкую пехоту из оруженосцев[334]. Однако возможен и другой источник происхождения данной тактики. Курций Руф (VII, 7, 32–33) так рассказывает о способе боя дахов: «Кони везут по двое вооруженных, каждый из которых поочередно внезапно спешивается и расстраивает порядок конской битвы. Стремительность коней соответствует скорости людей». Геродот (I, 125) прямо называл даев кочевым персидским племенем, но позднее греки стали их рассматривать как скифских кочевников, живущих к востоку от Каспийского моря (Strab., XI, 8, 2). Как и другие скифские народы, дахи были конными лучниками (Liv., XXXVII, 40, 8; Arr. Anab., V, 12, 2; App. Syr., 32 (167)). Если мы обратимся к свидетельству Ксенофонта, то увидим, что контингент саков, граничащих с Гирканией, состоял из 10 000 пеших и 2000 верховых лучников (Xen. Cyr., V, 3, 24), т. е. пехоты было в пять раз больше конницы. При этом надо учитывать, что сами персы же именовали саками любых скифов (Hdt., VII, 64). Действительно, подобная тактика не является кочевой, она обычно возникает при недостатке лошадей, когда сопровождающий садится верхом на коня своего спутника, чтобы не уставать при передвижениях и маневрах. В ходе же конного боя он спешивается и помогает сражаться своему всаднику. Согласно Курцию, спешивались поочередно оба воина, став таким образом универсалами и позволяя уставшему товарищу ехать какое-то время верхом[335]. При Гавгамелах — это единичный известный нам случай смешивания пехоты и конницы, — видимо, начало процесса перехода к данной тактике, которая не получила дальнейшего развития из-за падения империи. В этом случае можно предположить, что в ходе военной реформы Дария III командование попыталось усилить в первую очередь персидскую конницу, приставив к всадникам подвижных пехотинцев для противостояния греко-македонской кавалерии, возможно, согласно не македонской, а иранской традиции боя.
Итак, в VI — первой половине V в. до н. э. персидские всадники были вооружены луками и дротиками и сражались как легкая иррегулярная конница: перестрелка — наскоки — отступления[336]. Во второй половине V в. до н. э. в западных сатрапиях Персидской империи мы наблюдаем перемены: распространяются тяжеловооруженные всадники (хотя основную массу конницы, естественно, составляли легковооруженные), пальтоны стали преобладать в качестве основного метательно-ударного оружия. Подобные всадники строились для боя в колонны и при атаке переходили врукопашную. На мой взгляд, эти изменения в коннице персов связаны с длительной войной против греков и с ухудшением комплектования поместной конницы, составлявшей значительную часть персидских конных сил. Попытка Дария III перевооружить своих всадников длинными пиками, чтобы успешно бороться с конницей гетайров, не прижилась, вследствие падения Ахеменидской империи. Персы, очевидно, продолжали сражаться своими пальтонами и месанкилонами еще в конце IV в. до н. э. Александр, как и Дарий, перевооружал знатных персов, вводимых в конницу гетайров, ксистонами, предназначенными только для рукопашной схватки (Arr. Anab., VII, 6, 5; ср.: 8, 2; 11, 3). Но таких всадников было немного.
Одной из особенностей боспорского производства предметов вооружения было массовое изготовление для скифов драгоценных накладок на гориты и на ножны акинаков[338]. Такие накладки украшались определенными греческими сюжетами, которые, очевидно, были достаточно хорошо знакомы и скифам. Нам известны три аналогичные обкладки ножен акинака с изображением боя: из Чертомлыка, из кургана № 8 в группе «Пять братьев», и находящиеся сейчас в нью-йоркском музее Метрополитен, происходящие из кургана Чаян на северо-западе Крыма[339]. Две первые обкладки сделаны по одной матрице, третья же отличается от них формой своей боковой лопасти и сценой терзания хищником своей жертвы. Обкладки датируются второй половиной IV в. до н. э. Основой для данного анализа послужит находка из Чертомлыка, поскольку она имеет наиболее качественную публикацию[340].
Исследователи по-разному атрибутировали изображение боя на данных обкладках. Так, археологи И. И. Толстой, Н. П. Кондаков, Н. И. Сокольский, В. П. Шилов, А. М. Хазанов, И. В. Яценко, М. Мильчарек, Д. В. Григорьев считали, что тут представлена схватка греков и скифов. Другие ученые (В. К. Мальмберг, Дж. М. Э. Рихтер, Н. А. Онайко, Ш. Биттнер) рассматривали рельеф как изображение сражения греков с персами[341]. В частности, В. К. Мальмберг усматривал в данной схватке эпизод из Марафонского сражения[342]. Д. С. Раевский же интерпретировал бой в качестве эпизода Троянской войны, причем троянцы изображены здесь в варварской азиатской одежде[343].
Чтобы ответить на вопрос, кто изображен на обкладке, рассмотрим само изображение. Слева показан гоплит с бородой, призывающий идти за собой. Он одет в мускульный металлический (скорее всего, бронзовый) панцирь, нижний край которого прикрывает пах. Данный тип панциря характерен для греков IV в. до н. э.[344] Воин одет в достаточно длинный хитон, почти достигающий колен, что также обычно для этого периода. В левой руке боец держит щит-аспис с центральной бронзовой рукояткой и копье — за кончик древка. В конце V–IV в. до н. э. гоплиты достаточно часто держали копье таким образом, еще не вступив врукопашную[345]. Поножи воина, очевидно, из бронзы, закреплены под коленями ремешками. Это, пожалуй, единственный элемент, известный нам по изображениям македонских, а не греческих гоплитов[346]. Отсутствие же обуви скорее свидетельствует о том, что перед нами грек: македоняне часто носили крепиды. Особое значение для определения статуса воина имеет шлем — коринфский с тремя султанами. Последние свидетельствуют о том, что перед нами стратег (Aristoph. Acharn., 965; Aristoph. Pax, 1172; Plut. Arat., 32). В классическую эпоху обычай носить шлем с тремя султанами возник у греческих военачальников в подражание древним героям и богам[347]. Отмечу, что узоры, нанесенные на шлем, щит и панцирь гоплита являются, скорее всего, просто дополнительными украшениями мастера обкладки, а не деталями оформления реального снаряжения гоплита. Таким образом, данный воин является греческим стратегом второй половины IV в. до н. э., призывающим своих воинов идти за собой в бой.
Бой персов с македонянами. Прорисовка изображения золотой накладки акинака из кургана Чертомлык (320-е гг. до н. э.). Воспроизведено по:
Бородатый противник грека вооружен луком и мечом. Обычно исследователи, исходя из композиции, предполагают, что этот воин представляет собой предводителя варваров[348]. Однако, судя по внешнему облику воина, этого сказать нельзя: нет каких-либо признаков, указывающих на статус воина. Лук этого воина имеет не скифскую, но скорее азиатскую форму, одну из форм персидского лука (ср.: Hdt., VII, 61)[349]. Меч представлен кривым тесаком — махайрой, которая показана мастером слишком короткой, вероятно, вследствие недостатка места. Данное клинковое оружие характерно для греков и персов, а не для скифов (ср.: Xen. Cyr., I, 2, 8; 13; II, 1, 9; Strab., XV, 3, 19; Arr. Anab., I, 15, 7–8; Plut. Alex., 16)[350]. Хотя последние также знали кривые однолезвийные мечи[351]. Очевидно, ножны махайры висят на плечевой портупее, которая переброшена через правое плечо бойца. На воине надета рубаха с длинными рукавами, над поясом которой сделан напуск, штаны, заправленные в туфли, и башлык. Напуск над поясом характерен для моды второй половины IV в. до н. э., его обычно делали посредством двух поясов. Такой напуск носили на рубахе как греки, так и персы, но не скифы[352]. Расшитый (?) башлык воина имеет длинные лопасти, закрывающие уши, что также характерно для персидских, а не скифских головных уборов[353]. Эти лопасти в бою обычно прикрывали от пыли рот вместе с подбородком воина. Следовательно, перед нами типичная персидская тиара (ср.: Hdt., VII, 61)[354]. Итак, данный воин представляет собой обычного персидского стрелка Ахеменидской эпохи. Подобным же образом одеты и прочие персы.
Правее мы видим двух греческих воинов: гоплит защищает раненого товарища от нападения перса. Грек пытается отбить своим копьем оружие противника, направленное в грудь раненого соратника. Гоплит снаряжен коринфским шлемом, который в бою уже не опускался на лицо[355], круглым, как у стратега, щитом, копьем и поножами. Тип шлема опять же скорее указывает на героизацию данного персонажа, ведь во второй половине IV в. до н. э. коринфский шлем не был основным типом шлема в Греции — на памятниках его обычно имеют герои мифов и боги. Поножи у воина обычные, без ремешков, держащиеся на ноге посредством упругости металла. Все оружие воина носит чисто эллинский облик. Из одежды гоплит имеет лишь своеобразный греческий плащ, носимый обычно у локтей. Раненый воин носит аналогичное одеяние и вооружение, но он не имеет шлема.
На раненого грека нападает бородатый перс, имеющий такую же одежду, как и его вышеописанный соплеменник. Кроме того, данный воин носит за плечами персидский кафтан кандис — обычная одежда всадника, — который надевался в рукава лишь в присутствии царя (Xen. Cyr., VIII, 3, 10; Xen. Hel., II, 1, 8)[356]. Этот воин колет своего противника легким копьем, очевидно пальтоном, ведь последний предназначался как для метательного, так и для рукопашного боя (Xen. Cyr., IV, 3, 9; Xen. De re eq., 12, 12).
Центральное место в композиции занимает единоборство обнаженного греческого гоплита с его противником. Эллинский воин одет в хламиду, волосы его придерживаются лентой или даже, возможно, это шапочка[357]. Из оружия гоплит имеет аспис и меч. Судя по рукоятке и манере держания, воин держит в правой руке ксифос, т. е. двулезвийный рубящий меч. Однако на рельефе мастер воспроизвел махайру, имеющую рубящую сторону кверху (sic!), что вызвано, очевидно, не совсем ясным пониманием художником предмета своего изображения. Ведь махайры, хотя и были известны, но не были достаточно распространены в Северном Причерноморье, в частности на Боспоре, где, по всей видимости, была сделана данная обкладка акинака[358]. Обкладка из музея Метрополитен показывает у данного воина меч более похожий на ксифос, но с тупым острием клинка спереди (sic!)[359].
Бой персов с македонянами. Золотая накладка акинака длиной 54,5 см, из кургана Чаян в Крыму (ок. 340–20 гг. до н. э.). Метрополитен-музей, 30.11.12. Воспроизведено по: URL: https://www.metmuseum.org/art/collection/search/253056 (дата обращения: 27.02.2019).
Противник грека — воин, вооруженный секирой. Через правое плечо бойца проходит ремень и, судя по округлому предмету, выходящему из-за низа спины, можно было бы подумать, что это колчан. Однако нью-йоркская обкладка не показывает данную деталь[360]. Следовательно, скорее всего, эта перевязь представляет собой портупею, на которой, как и у крайнего левого персидского воина, висит меч. Иногда в этом персонаже видят амазонку[361]. Впрочем, половые признаки у данного бойца отчетливо не представлены. Влияние черт амазонок на изображение персов характерны еще для аттической вазописи первой половины V в. до н. э.[362]. Возможно, это — персидский юноша. Ведь и персы в V–IV вв. до н. э. брились[363], и секира также была у них на вооружении, впрочем, возможно, чаще в качестве охотничьего оружия (Xen. Cyr., I, 2, 9; Strab., XV, 3, 19)[364].
Правее представлен персидский всадник на раненом коне. Конь снабжен оголовьем с С-образными псалиями, а также попоной из шкуры, удерживаемой подперсьем. Оголовье коня состоит из нащечных, назатыльного, подбородочного и нахрапного ремней. Есть ли налобный ремень, не ясно. Данное оголовье типично для скифов, но и у персов оно было также распространено. Впрочем, у последних оголовья часто украшались когтями, имеющими магическую функцию[365]. Псалии С-образной формы были одной из форм, характерных и для скифов, и для персов. У первых в IV в. до н. э. эта форма сосуществовала с псалиями прямой и S-образной формы; у персов также обычными были С- и S-образные псалии[366]. Попона на рельефе не закреплена подпругой, однако очевидно, она также должна была скреплять чепрак. Это покрытие имеет сзади характерные для ахеменидского чепрака острые выступы[367]. Впрочем, попона из шкуры — это не персидский, а греко-македонский элемент снаряжения коня[368]. Хвост и челка коня не связаны узлом, как на многих изображениях персидских всадников. Итак, в снаряжении коня мы обнаруживаем смешение греческих и персидских элементов. К первым относится материал попоны, убранство хвоста и гривы, ко вторым — формы псалий и попоны. Каких-либо специфических скифских элементов снаряжения коня мы не находим. Возможно, данное смешение деталей сбруи действительно имело место в последней трети IV в. до н. э. либо, более вероятно, боспорский мастер не очень ясно представлял себе снаряжение персидского коня, вследствие чего и придал ему некоторые греко-македонские черты.
Квадрига Дария III в битве с македонянами. Фрагмент «Мозаики Александра» из «Дома Фавна» в Помпеях (I в. до н. э.). Национальный Археологический музей в Неаполе. Упряжные кони управляются с помощью S- и С-образных псалиев. На заднем плане: у верхового коня — псалий в форме С, а также длинные пики персидской конницы. Воспроизведено по:
Единственное оружие данного всадника — длинная пика со втоком. Длина последней, судя по пропорциям, была около 3,5 м[369]. Такое копье — необычное оружие для верхового перса. По иконографии оно не прослеживается у персов Ахеменидской эпохи. Персидские всадники в IV в. до н. э. были вооружены пальтонома или метательными месанкилонами и/или луком со стрелами (Xen. Anab., I, 5, 15; 8, 3; 6–7; Xen. Cyr., VI, 4, 1; VII, 1, 2; Xen. Hel., III, 4, 13; Arr. Anab., VII, 6, 5)[370]. Однако, судя по археологическим данным, копье длиной более 3 м имелось у скифов[371]. Да и греческие всадники в начале IV в. до н. э. уже были вооружены наряду с легким еще и длинным копьем (примерно 2,7 м), как это мы видим на надгробной стеле Панеция[372]. Вместе с тем в античных источниках мы можем найти свидетельство о существовании у персов ахеменидского периода длинных копий. Обратимся к истории. Во время гиппомахии между всадниками персов и гетайрами Александра III в битве при Гранике (334 г. до н. э.) первые были вооружены пальтонами, а вторые — длинными колющими копьями-ксистонами, имеющими вток (Arr. Anab., I, 15, 6–8; ср.: VII, 6, 5). Победу македонян Арриан (Anab., I, 15, 5) объясняет превосходством в рукопашной ксистонов над пальтонами. Затем последовало очередное поражение персов при Иссе (333 г. до н. э.), еще раз доказавшее превосходство конницы македонян. Это вынудило Дария III, при подготовке к генеральному сражению с македонянами, провести в 331 г. до н. э. военную реформу, перевооружив армию[373]. Диодор (XVII, 53, 1) пишет: «
Но вернемся к изображению на обкладке ножен. Правее персидского всадника мы видим двоих греков: слугу-оруженосца, который зубами вытаскивает стрелу из бедра своего господина, предварительно обвязав его ногу жгутом. Оруженосец одет в экзомис — хитон, спущенный с правого плеча. На голове у него шлем неясного (аттического?) типа с налобником, назатыльником и небольшими нащечниками. Именно по шлему можно предположить, что это не лекарь, а оруженосец. Вспомним, что каждый греческий гоплит имел в походе такого служителя. Впрочем, и последний обычно не носил шлема[377]. Раненый, как и воин в центре композиции, одет лишь в хламиду.
Знатный перс на охоте. Охотник спешился с коня, придерживаемого слугой. Боковая стена мраморного «Саркофага Александра» из Сидона (последняя треть IV в. до н. э.). Археологический музей, Стамбул. Воспроизведено по: Winter F. Der Alexandersarkophag aus Sidon. Strassburg, 1912. Taf. 15.
Персонаж в правом углу обкладки представляет собой раненого перса, который, упав с коня, пытается остановить животное, цепляясь за поводья. Воин одет так же, как и другие его соплеменники. Снаряжение же коня несколько отличается от вышеописанного: тут показана типичная войлочная персидская попона; кроме того, коротко постриженная грива животного имеет снизу длинную пядь волос. Последняя черта не характерна для убранства персами своих коней. Как указывал отечественный гипполог В. О. Витт, подобная пядь волос длиной 25 см у холки коня из Пазырыка была предназначена для того, чтобы всадник, вскакивая на лошадь, держался за него[378]. Кочевники, и персы, как их наследники, своим верховым коням стригли гривы, тогда как у остальных животных были пышные гривы[379]. Хвосты коней оставлены длинными, что более характерно для скифов, а не для персов, которые завязывали узлом хвосты своим коням.
Справа от коня показан коринфский шлем, аналогичный имеющимся у первого и третьего персонажей. Этот шлем мог принадлежать раненному стрелой греческому воину.
Итак, можно полагать, что изображение на обкладке ножен показывает нам традиционное для эллинского искусства сражение греков с персами. Причем эллины показаны в героизированном виде, а персы — в своей обычной одежде: тиара, рубашка, штаны, туфли. Традиция изображения персов в подобном одеянии восходит не к аттической вазописи V в. до н. э. и не к афинским рельефам, показывающим персов (храм Ники), а к изображению персов на сидонских саркофагах и на геммах смешанного греко-персидского стиля (IV в. до н. э.)[380]. Сам же сюжет боя на обкладках мог быть отголоском Восточного похода Александра III, разгромившего Персидскую империю. Основываясь на сюжете рельефа, главным образом на изображении длинного копья у персидского всадника, датировку обкладок ножен акинаков можно несколько скорректировать по сравнению с традиционной (340–320 гг. до н. э.)[381] — после 331 г. до н. э. Вместе с тем, учитывая некоторые детали снаряжения персов, неточно воспроизведенные на обкладке, можно полагать, что ножны производились в Северном Причерноморье, а не в Азии, где персидские реалии были хорошо известны.
Современные исследователи чаще рассматривают преемственность между военными традициями парфян и персов сасанидскомножественной эпохи[383]. Конечно, вполне возможно говорить о преемственности между хронологически соседними эпохами Аршакидов (III в. до н. э. — III в.) и Сасанидов (III–VII вв.), однако также можно говорить и о более ранних ахеменидских традициях в военном деле Сасанидского Ирана, несмотря на разделяющий обе эпохи более чем полутысячелетний период времени. Континуитет базировался не только на том, что сасанидские шахи рассматривали себя в качестве наследников династии Ахемена и проводили соответствующую военную политику, — существовала преемственность в военных традициях самих персов, в частности в организации, вооружении и тактике.
Как считается, у Сасанидов существовала десятичная система военной организации[384]. Петербургский археолог В. П. Никоноров полагает, что эта система была заимствована от парфян[385]. Однако данное предположение не стоит поддерживать. Десятичная система была стандартной еще в империи Ахеменидов[386], и не надо полагать, что она потом куда-то исчезла, а затем была заново введена в эпоху Аршакидов. Более логичным выглядит мнение о том, что подобная система военной организации существовала у персов и при Ахеменидах, и при Аршакидах, и при Сасанидах. Она, в свою очередь, скорее восходила к более древней индоарийской традиции.
Царская гвардия Ахеменидов носила наименование «бессмертных», как поясняет Геродот (VII, 83), из-за того, что ее численность всегда была постоянной — 10 000 воинов: выбывшего тут же сменял новобранец. Позднеантичные источники упоминают наличие в составе сасанидской армии элитного корпуса «бессмертных», имевших такую же численность[387]. Несмотря на то что при Ахеменидах «бессмертные» были пехотинцами, а при Сасанидах всадниками, наименование, численность и скорее всего положение в военной организации были аналогичными, что явно свидетельствует о континуитете традиции. Подобного корпуса, насколько нам известно, не было ни у Селевкидов, ни у Арашкаидов.
Определенный континуитет можно наблюдать и в боевых построениях армий. Войско Сасанидов административно-тактически делилось на центр, правое и левое крыло (Procop. Bel. Pers., I, 14, 32), причем военачальник находился в середине cо своей гвардией (Procop. Bel. Pers., I, 14, 32; Mauric. Strat., XI, 1, 9)[388]. У Сасанидов пехота обычно строилась во вторую линию за конницей (Amm., XXIV, 6, 8; ср.: Julian. Orat., II, 63 C) или же армию выстраивали в одну линию (Procop. Bel. Pers., I, 13, 23)[389].
Всему этому есть аналоги в Ахеменидскую эпоху. В ту эпоху полководец или царь, если последний стоял во главе армии, находился в центре боевого порядка с гвардией (Xen. Anab., I, 8, 6; 22; Arr. Anab., III, 11, 5). Такое построение военный специалист Ксенофонт, обобщая, объясняет таким образом: «… все полководцы варваров предводительствуют своими войсками, оставаясь в середине, ибо полагают, что так и сами находятся в безопасности, имея защитников с обеих сторон, и если понадобится что передать, войско все узнает вдвое скорее» (Xen. Anab., I, 8, 22; пер. С. А. Ошерова). Действительно, расположение полководца в центре боевого порядка достаточно было распространенным на Востоке. Поскольку ахеменидский царь обычно руководил армией, а не возглавлял ее в атаке, то из центра диспозиции было удобно наблюдать, что происходит на поле боя и в соответствии с этим отдавать приказы, фланги же прикрывали центр армии от неожиданной атаки. Кроме центра, который был под непосредственным присмотром царя, в ахеменидской диспозиции также различались правый и левый фланги, имевшие отдельных командиров (Xen. Anab., I, 8, 4–5; Xen. Cyr., VI, 3, 21; Arr. Anab., II, 8, 11)[390].
Шахиншах Хосров II (591–628 гг.). Камея из горного хрусталя диаметром 7,5 см, вставленная в золотую чашу. Кабинет медалей (Париж), 379. Воспроизведено по: Osten H. H., von der. Die Welt der Perser. Zürich, 1956. Taf. 106.
В эпоху Сасанидов во время кампании использовали трубы, ими, в частности, подавались сигналы к бою (Amm., XIX, 7, 3; XX, 7, 6; XXIV, 4, 15; Agath. Hist., III, 25, 7; Theophyl. Sim., I, 9, 8; V, 10, 7). Как заметил Юстин, в предшествующую эпоху парфяне использовали на войне ударные тимпаны-литавры, но не трубы (Just., XLI, 2, 8)[391]. В греческих источниках редко, но встречаются указания на применение труб в армии Ахеменидов: ими подавали сигнал к бою (Diod., XVII, 33, 4; 58, 1; ср.: Heliod., IX, 17, 1). Вероятно, данная традиция звуковой сигнализации Сасанидов восходит именно к ахеменидскому прошлому.
Американский антиковед Джеймс Эванс справедливо предположил, что в середине стандартной диспозиции ахеменидской армии располагалась пехота, а по флангам — конница[392]. В битве при Кунаксе (401 г. до н. э.) персидские щитоносцы-геррофоры стояли на левом фланге боевого порядка Артаксеркса II, египетские воины со щитами и лучники были левее; конные же отряды оказываются на флангах и в центре (Xen. Anab., I, 8, 9). В генеральной битве при Гавгамелах (331 г. до н. э.), когда персы могли заранее тщательно подготовить диспозицию, главная линия царских войск состояла из пехоты и конницы, размещенной ближе к флангам. В этой битве построение армии в три линии объясняется не только ее численностью, а стремлением создать своего рода резерв в бою[393]. Конечно же, диспозиция с размещением пехоты в центре, а конницы на флангах является, так сказать, естественной, объясняющейся теми задачами, которые возлагают на эти рода войск. На построении войск подобным образом не могла не сказаться древневосточная военная традиция.
Известно в Ахеменидскую эпоху и построение конницы впереди пехоты. В битве при Гранике (334 г. до н. э.) конница персов стояла впереди греческой тяжелой пехоты (Arr. Anab., I, 14, 4). Цель такого построения и при Ахеменидах, и при Сасанидах состояла в том, чтобы пехотная линия закрепила успех конницы или, наоборот, прикрывала отошедших ей в тыл конников[394].
Теперь обратимся к вооружению основной массы персидской пехоты в эпоху Ахеменидов и Сасанидов — оно оказывается похожим. В Ахеменидскую эпоху пехотинцы, вооруженные большими прямоугольными плетеными щитами-герронами, составляли первую шеренгу пешего построения пехоты, за которой стояли шеренги лучников (Hdt., IX, 61; 99; 102; Plut. Arist., 18, 3–4)[395]. Пехотинцы парфянской эпохи продолжали использовать большие четырехугольные щиты[396]. В Сасанидскую эпоху персидская пехота продолжала использовать большие плетеные щиты (Amm., XXIII, 6, 83; XXIV, 6, 8; Procop. Bel. Pers., I, 14, 25–26; 52). Щиты из тростника, скрепленные кожаным каркасом, высотой 1,5 м были найдены в Дура-Европос (середина III в.)[397]. Эти длинные щиты как наиболее бросающийся в глаза элемент вооружения пехотинцев упоминают, рассказывая о событиях III в. Аммиан Марцеллин (XXIV, 6, 8), и в VI в. Прокопий Кесарийский (Bel. Pers., I, 14, 26; 52). Прокопий же вкладывает в уста византийских стратигов заявление о том, что персидские пехотинцы вообще не имеют эффективного наступательного оружия (Procop. Bel. Pers., I, 14, 26), что могло бы расцениваться как отсутствие у них лука. Это, кажется, подтверждает и свидетельство Аммиана Марцеллина (XXIII, 6, 83), который сопоставляет вооружение персидских пехотинцев с гладиаторами-мирмиллонами, носившими большой щит, меч и копье[398]. Однако активные действия лучников при осадах свидетельствует о наличии значительного количества стрелков среди пехотинцев (Amm., XIX, 5, 1; 6, 9; XXIV, 2, 15; 4, 16; XXIX, 1, 1). Кроме того, Аммиан (XXV, 1, 13) отличает в боевом построении персов катафрактов, копьеносцев и лучников, как бы подразумевая, что по крайней мере часть лучников была просто стрелками и, вероятно, сражалась без прямой поддержки щитоносцев, вооруженных копьями. В общем же пешие воины, вооруженные большими щитами, вряд ли стояли в глубине построения — там они были бесполезны. Скорее всего они располагались впереди строя, отчего они и бросались в глаза противнику, например тому же Аммиану Марцеллину. За щитоносцами Сасанидов, как и в Ахеменидскую эпоху, могли располагаться воины, не имевшие столь больших щитов, в первую очередь лучники.
Сасанидский щит из Дура-Европос длиной 1,06 м (середина III в.). Национальный музей в Дамаске. Щит сделан из тростника, скрепленного кожей. Воспроизведено по: Sekunda N. V. The Persian Army 560–330 BC. London, 1992. Р. 16.
В Сасанидский период сохранилась традиция стрельбы знаменитых персидских стрелков, хотя лучники теперь стали верховыми и стреляли из более мощного так называемого «сасанидского» сложносоставного лука[399]. Маврикий (Strat., I, 1, 1) отмечает специальный персидский способ натягивания лука, который атрибутируется на основании сохранившегося во фрагментах пехлевийского трактата «Аин-наме» и иконографии, как натягивание тетивы тремя средними пальцами правой руки[400]. В том же «Стратегиконе» Маврикий (Strat., XI, 1, 6) указывает, что у персов стрельба скоростная, но не сильная. Прокопий (Bel. Pers., I, 18, 32) также замечает о персах, что «их снаряды просто были более частыми, поскольку почти все персы являются определенным образом лучниками и научены много быстрее, чем все другие люди, производить стрельбу». Замечание историка относится ко всем сасанидским воинам, пешим и конным, но, конечно, в первую очередь имеются в виду всадники — ударная сила армии, которая в битве при Каллинике (531 г.), описанной в данном пассаже, вела основной бой (Procop. Bel. Pers., I, 18, 26–50). На плотный стрелковый огонь со стороны сасанидской армии в полевом сражении постоянно указывают позднеантичные источники[401]. Например, Феофилакт Симокатта прямо пишет о битве с персами при Мелитене в 575 или 576 г.: «Вавилоняне стали стрелять по римским отрядам
В общем, у Сасанидов, как и у их предшественников Аршакидов, основной ударной силой были всадники, вооруженные луком, тогда как персидская пехота играла вспомогательную роль, будучи во второй линии; она не была в массовом порядке вооружена эффективным оружием дальнего боя, поскольку предполагалось, что она таковой бой вести не будет. Абсолютное преимущество конницы в битве диктовалось социальной стратификацией: в коннице служила знать, тогда как в пехоте — крестьяне, не обладавшие в своем большинстве военной подготовкой (Jul. Orat., II, 63 C; Amm., XXIII, 6, 83; Procop. Bel. Pers., I, 14, 25–26). В Ахеменидскую же эпоху пехотинцы не обладали столь низким социальным статусом, хотя процесс социального развития шел в том же направлении: уже в первой половине IV в. до н. э. богатые персы передвигались и сражались лишь верхом (Xen. Cyr., VIII, 8, 22).
Еще одним элементом военного дела, который, вероятно, указывает на континуитет между двумя разбираемыми эпохами, является наличие в армии элефантерии. Ахемениды были первыми на Ближнем Востоке, кто стал использовать боевых слонов. 15 животных были в составе армии Дария III накануне генеральной битвы при Гавгамелах в 331 г. до н. э. Этих слонов Царю царей поставили его индийские союзники. Однако персы, расписав место слонов перед центром армии в своей письменной диспозиции, в действительности побоялись вывести животных на поле боя, чтобы не распугать своих лошадей, и оставили их в своем лагере. Битву выиграл Александр Македонский, захвативший персидский лагерь вместе со слонами (Arr. Anab., III, 8, 6; 11, 6; 15, 4)[403]. Куда потом исчезли эти животные, неясно. Скорее всего, их оставили в Вавилоне. О намерении Дария использовать слонов из Индии в более широком масштабе свидетельствует тот факт, что в Сузах находилось еще 12 слонов (Curt., V, 2, 10), которые, вероятно, должны были также прибыть в армию Царя царей.
Египетский ковер из Антинои размером 75 × 50 см (конец VI — начало VII в.). Исторический музей тканей (Лион), 343. Бой персов с арабами и эфиопами (570 г.). Вверху двое спешенных лучников обстреливают спрятавшихся в скалах врагов. В среднем регистре конный лучник стреляет по пешему арабу, вооруженному круглым щитом, а второй всадник победно трубит, ведя пленного негра на веревке. Внизу: шахиншах Хосров I (531–579 гг.) восседает на троне. Воспроизведено по: Ghirshman R. Iran: Parther und Sasaniden. (Universum der Kunst. 3). München, 1962. S. 236, Abb. 289.
В последующую эпоху слонов активно использовали Селевкиды, но Аршакиды, военная система которых во многом базировалась на кочевых принципах, от них отказались. Во время Сасанидов мы наблюдаем активное использование боевых слонов. Если доверять «Писателям истории августов», уже Ардашир I использовал в войне против Александра Севера (231 г.) значительное количество слонов, 18 из которых были отправлены в Рим (SHA, XVIII, 55, 2; 56, 3). Во всяком случае широко применил элефантерию шахиншах Шапур II (309–379 гг.), располагавший 300 головами этих животных (Sozom., II, 14)[404]. Естественно, по мере расширения государства Сасанидов еще в III в. у персов появилась возможность получать слонов из восточных областей, в частности Сегестана (Сакастана), о чем упоминает Аммиан Марцеллин (XIX, 2, 3). Однако и парфяне имели такую же возможность, но не использовали ее. Следовательно, географический фактор не являлся доминирующим. Предполагать влияние военного дела более раннего государства Селевкидов на Сасанидов — маловероятно, учитывая иранский характер царства, отсутствие элементов греко-македонской военной системы в Парсе. Вероятно, широкое использование элефантерии обусловлено не только чисто военными факторами, но и традицией, идущей от последнего Ахеменида.
Охота на кабанов шахиншаха Шапура II (309–379 гг.). Серебряное сасанидское блюдо. Позади шаха сидит слуга, подающий стрелы. Воспроизведено по: URL: https://i.pinimg.com/originals/bf/be/64/bfbe6486d7f278e5d9a06db1210c6dbd.jpg (дата обращения: 28.02.2019).
Элий Лампридий, рассказывая о той же войне Александра Севера с персами, упоминает наличие в армии последних значительного количества серпоносных колесниц (SHA, XVIII, 55, 2; 56, 4). Такие колесницы нам хорошо известны в Ахеменидскую и Селевкидскую эпохи. Можно было бы посчитать, что и в наличии данного рода войск присутствует континуитет. Однако данное свидетельство Лампридия не подтверждается другими источниками, и, скорее всего, оно является реминисценцией эпохи Александра Македонского[405].
Сасанидская идеология представляла правящую династию в качестве наследников древней империи Ахеменидов. Но не только идеология свидетельствовала об этой преемственности — сохранились и определенные элементы тактики и организации армии, хотя структура армий была различной. Основой войска в Ахеменидскую эпоху была пехота, тогда как конница и серпоносные колесницы являлись основной атакующей силой. Основой же сасанидской армии были тяжеловооруженные всадники-катафракты, которые взаимодействовали на поле боя с пехотой и элефантерией. Если вооружение конницы изменилось в сторону ее утяжеления, то основное защитное вооружение пехоты осталось прежним — большие щиты, сделанные из прутьев и кожи. Традиционной оставалась диспозиция армии: пехота — в центре, конница — на флангах (у Ахеменидов — обычно, у Сасанидов — иногда), с построением слонов перед фронтом. Сохранялась тактика массированного обстрела, направленного не на точечное прицельное, а на массовое поражение противника; масса стрел не только поражала, но и устрашала врага, откуда возникало сравнение тучи стрел с затмением солнца у Геродота и Симокатты. Значение лука у пехоты Сасанидов упало, уступив первенство оружию ближнего боя — копью. При сходстве вооружения пеших щитоносцев существовало и отличие в их тактическом использовании: при Ахеменидах они были атакующей боевой силой, а при Сасанидах стали вспомогательной, по существу живым щитом для отступившей конницы, как это было в битве при Ганзаке (371 г.). Таковы некоторые прослеживающиеся в античных источниках явления в военной области, свидетельствующие о континуитете между персидским военным делом эпохи Ахеменидов и Сасанидов, несмотря на хронологически разделившие их периоды господства греков и парфян.
Всегда лестно видеть, что твои работы находят отклик в научной среде, пусть даже в виде научной дискуссии в монографии или специальных полемических статей. В 2015 г., через год после выхода моей статьи, псковский историк В. А. Дмитриев опубликовал заметку, в которой он критикует мои тезисы о существовании в военном деле Сасанидского Ирана элементов военной системы Ахеменидской эпохи[407]. Критик (похоже, по принципу «А Баба Яга против!») не согласен практически со всеми моими выводами, сформулировав свои возражения в шесть пунктов. Рассмотрим их подробнее.
Начинается полемика с замечания, что мне стоило бы указать на сходство между Ахеменидами и Сасанидами в умении вести осады и использовать осадную технику, что было несвойственно для парфян (с. 34–35). Действительно, парфяне, как напрямую заявляет Юстин (XLI, 2, 7), не умели вести осады. Войска же Ахеменидов, наоборот, могли искусно вести осаду, о чем, например, свидетельствуют сохранившиеся осадные укрепления вокруг Пафоса на Кипре (498 г. до н. э.)[408]. Хотя можно было бы предположить, что осадные навыки у персов сохранились с эпохи Ахеменидов, однако определенная часть исследователей считает, что эти навыки позднеантичные персы переняли от своих противников римлян[409].
Далее критик заявляет о спорности существования десятичной системы в армии Сасанидов, после чего и сама идея о континуитете становится как бы неуместной (с. 35). Сама десятичная система деления восходит к индоевропейской традиции, и ее существование вполне можно предполагать не только в ахеменидский, но и в сасанидский период. Тем более что и сам критик не приводит каких-либо весомых аргументов в пользу отсутствия этой системы в эпоху Сасанидов. Если же обратиться к пехлевийским источникам, то увидим, что, например, в «Книге деяний Ардашира, сына Папака» у одного из иранских противников Ардашира, Хафтобата из Кермана, было семь сыновей — наместников областей, каждый с отрядом в 1000 человек[410]; у самого Ардашира имелось войско в 4000 человек, что также вполне соответствует четырем тысячным отрядам[411].
Отрицает критик и связь между гвардейцами-бессмертными в оба периода существования Иранской империи лишь на основании того, что собственно персидских данных об этом нет, а греческие источники ненадежны. Однако последние приводят это название для обозначения лишь персидской гвардии, а не селевкидской или парфянской, что как раз и говорит о континуитете в традиции. Можно также заметить, что некоторые исследователи напрямую усматривают эту традицию в наименованиях и организации отрядов двух эпох[412].
Трехчастное деление боевого порядка на центр и два фланга у Сасанидов критик объявляет заимствованным от римлян (с. 36–37). Однако в таком случае становится непонятным: если трехчастная диспозиция была традиционной на Востоке (с чем согласен и сам критик — с. 36), то почему у Сасанидов она должна была быть заимствованной, а не пришедшей из глубины веков?
Также нельзя поддержать идею критика о заимствовании подачи сигнала трубами Сасанидами от римлян (с. 37). Конечно, о военной сигнализации Ахеменидской эпохи сохранилось мало данных, но они все же имеются. Как верно заметил В. А. Дмитриев, свидетельство трагика Эсхила (Pers., 392–395) о сигнале трубой скорее относится к грекам; поэтому-то я и не дал прямую ссылку на этого автора, а лишь предложил сравнить данное свидетельство. Впрочем, духовые инструменты явно использовались в ахеменидской армии[413]. Так, можно дополнительно вспомнить, что Кв. Курций Руф (III, 3, 8) отмечает, что сигнал к отправлению подавался рогом (bucina) из царского шатра (ср.: Xen. Cyr., V, 3, 52). Также вероятным кажется, что в военном деле использовались и некие металлические ударные инструменты, — по крайней мере они использовались при подъеме юношей, проходящих военное обучение (Strab., XV, 3, 18), и при тренинге коней (Ael. Nat. anim., XVI, 25). В целом же заимствование труб и их сигналов должно было происходить вместе с теми военными явлениями, с которыми они непосредственно связаны, т. е., в случае, предложенном критиком, с тактической структурой и маневрами римской армии, о чем у нас нет прямых данных. А почему, к примеру, нельзя было бы подсчитать, что такое заимствование произошло от греков, с которыми иранцы сталкивались на протяжении веков? Однако трудно найти у Сасанидов прямые заимствования элементов греко-эллинистической военной системы, более реалистичным представляется все же сохранение традиции звуковой сигнализации в среде самих иранцев.
Переходя к рассказу о сходстве в вооружении пехотинцев большими плетеными щитами в период двух иранских империй, критик полагает, что это была «повсеместно распространенная в эпоху древности практика», ведь даже готы их использовали (с. 37–38)! Но последние использовали подобные большие щиты при осадах (Procop. Bel. Goth., I, 22, 20), а не в полевой битве![414] И говорить о повсеместном распространении таких больших плетеных или неплетеных щитов абсолютно некорректно: ни греки, например, ни римляне подобных щитов в бою не использовали. Впрочем, действительно, большие плетеные щиты применяли еще ассирийцы во время осад и полевых битв[415]. Построение же самих лучников позади прикрывавших их щитоносцев как раз и было типичным, существовавшим даже, например, у папуасов маринг в горах Новой Гвинеи[416]. У персов Ахеменидской эпохи оно могло восходить к некой общей тактической традиции и через парфянский период дожить до Сасанидского времени.
Рассматривая далее роль лучников в персидской армии, В. А. Дмитриев справедливо указывает на общевосточный характер распространения стрелков (с. 38). Действительно, не случайно же еще ветеран Греко-персидских войн трагик Эсхил, сравнивая Восток и Запад, противопоставлял лук и копье (Aesch. Pers., 84–85; 147–149; 239)[417]. Традиции же стрельбы из лука в Персиде явно не прерывались на протяжении веков и в этом плане вполне можно говорить о континуитете. Также критик заявляет, что «в ахеменидском Иране конные лучники заметной роли не играли в принципе, а с конца V в. до н. э. они, как род войск, вероятно, вообще исчезли» (с. 38)! Данное утверждение явно некорректное. Даже не беря в расчет восточных иранцев, которые на протяжении всей древней истории были в основном конными лучниками, нужно указать, что персы и мидяне были преимущественно именно верховыми стрелками до середины V в. до н. э., когда действительно роль лучников снизилась, а значение верховых воинов с легкими копьями-пальтонами увеличилось[418].
Правитель возлежит на ложе, держа в руках венок, под охраной двух щитоносцев. Рельеф с пехлевийской аршакидской надписью из Танг-и Сарвака в современном Хузистане (Юго-Запад Ирана). Воспроизведено по: Vanden Berghe L. Archéologie de l’Irān ancien. Leiden, 1966. Pl. 88а.
Наиболее сложно определить истоки традиции использования элефантерии Сасанидами. В ахеменидское время слоны лишь раз появляются на поле боя — в последней и роковой для персов битве при Гавгамелах (331 г. до н. э.); да и то указывается, что их привели с собой индийцы (Arr. Anab., III, 8, 6). Очевидно, к Ахеменидам эта традиция пришла из Индии. Источник ревитализации элефантерии при Сасанидах также явно восточный, ведь Аммиан Марцеллин (XIX, 2, 3) прямо указывает на прибытие слонов из Сегестана (Систана) в Восточном Иране. Критик же настаивает, что использование элефантерии восходит к Селевкидам, как и некие другие военные традиции (с. 38–39), но последние почему-то не называет конкретно. А, например, канадский иранист Каве Фаррох полагает, что традиция использования элефантерии была заимствована от кушан[419]. В любом случае использование слонов было в конечном итоге индийской традицией и, возможно, к персам она действительно была вновь привнесена с Востока.
Император Галлерий (293–311 гг.) сражается с персидским царем Нарзесом (293–302 гг.). Рельеф Арки Галлерия в Фессалониках в честь победы над персами в 298 г. Воспроизведено по: Landskron A. Parther und Sasaniden: Das Bild der Orientalen in der römischen Kaiserzeit. Wien, 2005. Taf. 35, Abb. 163.
Наконец критик вообще считает, что Сасаниды не рассматривали себя в качестве преемников Ахеменидов — это лишь умозрительное построение, и вообще считать так «ошибочно» (с. 40). Странное заявление для профессионального историка — сохранность источников не позволяет сделать такого однозначного вывода. Более того, компетентные римские историки прямо указывают, что такие традиции существовали, ссылаясь на идеологические установки первого сасанидского царя Артаксеркса (Ардашира I) (Hdn., VI, 2, 2; Dio Cass., LXXX, 4, 1). Нет каких-то весомых оснований полагать, что современники событий первой половины III века серьезные историки Геродиан и Дион Кассий просто приписали свое представление о происходящих событиях персидскому монарху (с. 40), а не отразили при этом определенную известную им информацию[420]. Хотя действительно можно полагать, что персы середины I тыс. н. э., похоже, плохо представляли себе свое прошлое до эпохи Искандера, о чем свидетельствует повествование эпической поэмы Фирдоуси[421], но современный американский иранист Турадж Дарьяи доказывает, что Сасаниды вполне знали об Ахеменидах до времени правления Шапура II (309–379 гг.), когда они были в зороастрийской идеологии заменены мифологической династией Каянидов[422].
В общем же критику В. А. Дмитриева нельзя признать убедительной, основанной на источниках, информацию которых автор подчас вообще отвергает. Тем более что он сам не отрицает «возможности существования ахеменидско-сасанидского континуитета в целом и в военной сфере — в частности. Речь идет лишь о том, что выведение тех или иных элементов военного дела Сасанидского Ирана напрямую и исключительно из эпохи Ахеменидов является… методологически неверным» (с. 40). Действительно, напрямую связывать явления военного дела двух Персидских империй через полтысячелетний перерыв достаточно сложно; военное развитие явно было многовекторным; однако, учитывая консерватизм древних обществ, можно полагать, что персидский этнос сохранял свои военные традиции. Ведь в Персиде в Парфянскую эпоху правили местные монархи, пользовавшиеся широкой автономией. В этом государственном образовании и могли сохраняться напрямую определенные военные традиции. В целом же я не вижу весомых доводов за то, чтобы пересмотреть мои основные выводы об ахеменидских истоках некоторых военных традиций Сасанидского Ирана.
От «Истории Армении» Фавстоса Бузанда сохранились лишь четыре книги (с третьей по шестую), повествующие о событиях 332–387 гг. Сам автор писал свое произведение сто лет спустя, в 470-х гг. Вопрос же о верификации сообщений данного источника следует решать конкретно в каждом случае, ведь автор в основном базировался на свидетельствах армянского героического эпоса[424]. Итак, посмотрим, какие сведения донес до нас Фавстос о военном деле, и попытаемся верифицировать их, по возможности сопоставляя с другими, известными нам фактами[425].
Естественно, автор лучше описывает общее стратегическое положение, нежели конкретные тактические маневры, уделяя при этом больше внимания лучше известному ему армянскому материалу. Судя по сочинению Бузанда, Армения в этот период вела достаточно независимую политику, играя на противоречиях между Римской империей и Сасанидским Ираном (IV, 16; 20). Своим кавказским соседям автор уделяет гораздо меньше внимания. Вероятно, это направление не было доминирующим в политике правящего дома Аршакидов. Главный враг Армении в этот период — персы, и подавляющая часть войн в «Истории» ведется именно против них[426].
Наступающей стороной обычно были персы, имеющие подавляющее превосходство в войсках по численности. Цифры иранских армий, приводимые Фавстосом, настолько преувеличенны и даже фантастичны, что можно сделать предположение о том, что они взяты автором из армянского эпоса. Хотя сам Бузанд, без сомнения, доверяет им. Так, мы находим в армии персов 48 000 человек (V, 39), 180 000 (IV, 40; 47; V, 40), 350 000 (IV, 41), 400 000 (IV, 26; 27; 39; 45; 49; V.41), 600 000 (IV, 36; 42), 800 000 (IV, 28), 900 000 (IV, 29; 31; 37; 43; 48), 4 000 000 (IV, 30), 5 000 000 (IV, 46; 55) человек или просто такое множество, как песок (III, 8; IV, 22; 25; 32). Римляне послали на помощь армянам не меньшую по количеству шестимиллионную армию (sic!) под руководством Терентия и комита Адэ (V, 1; ср.: Мовсес Хорен., III, 36–37). Судя же по сообщению Аммиана Марцеллина (XXVII, 12, 16), в 369 г. в Иберию во главе с комитом Теренцием были посланы 12 легионов. Поскольку в этот период в одном легионе насчитывалось от 800 до 2000 человек, то вся армия составляла примерно 18 000 воинов, считая в среднем в одном легионе 1500 бойцов[427]. Следовательно, количество римских войск у Бузанда преувеличено более чем в 300 раз. Вероятно, и крупные армии иранцев насчитывали также по несколько десятков тысяч человек. В частности, Табари упоминает семидесятитысячную армию персов в 528 г.[428]. Иешу Стилит и Менандр Протектор говорят об армии в 20 000 человек в VI в. (Chron., 55; 80; Menandr. frg., 23.1). Прокопий Кесарийский сообщает о персидских армиях во второй четверти VI в.: войско количеством в 15 000 (Bel. Pers., I, 18, 1; ср.: Joh. Eph. Hist., II, 20); 15 000 конных персов и еще союзники-сарацины, не входящие в это число (Bel. Pers., I, 17, 1); 30 000 (Bel. Pers., I, 15, 11; II, 30, 31; ср.: Joh. Eph. Hist., II, 24); 40 000 (Bel. Pers., I.13.23), к которым позднее присоединилось еще 10 000 (Bel. Pers., I, 14, 1); 70 000 персов и еще сабиры (Bel. Goth., IV, 16, 8). У Агафия упоминается под 555 г. войско в 60 000 человек (Agath. Hist., III, 17). Против императора Ираклия персы выставили две армии в 30 000 и в 6000 отборных воинов (Степанос Таронский, II, 3). Для сравнения стоит отметить, что 100 000 воинов Антония в 36 г. до н. э. заставили трепетать всю Азию (Plut. Anton., 37; ср.: Procop. Bel. Pers., II, 21, 18), что, в свою очередь, говорит о значительности подобных сил для региона. С другой стороны, иногда количество войск выглядит у Бузанда более реалистичным. Так, Шапур II посылает наместником Армении перса Сурена (Surēn) с 10 000 всадников (V, 38). И имя, и количество гвардии заставляют вспомнить знаменитого парфянского полководца Сурена и его конников (53 г. до н. э.; Plut. Crass., 21, 7). Видимо, данное совпадение не случайно, ведь род Сурен продолжал занимать высокое, согласно Марцеллину, второе место при сасанидском дворе (Amm., XXX.2.5; ср.: Plut. Crass., 21, 6–7; Theoph. Sim., III, 18, 8). Возможно, что 10 000 воинов (по крайней мере официально) представители этого рода должны были поставлять в армию царя либо такое количество войск полагалось им иметь в качестве эскорта согласно их статусу. Наместника (marzpan) Атропатены на охоте сопровождало 3000 бронированных всадников (III, 20)[429]. Цифра, не вызывающая особых сомнений, ведь в нее входила не только свита, но и охранники-гвардейцы.
Персидский шахиншах выступает в поход со своим большим личным обозом, гаремом, войска также имеют немалый обоз (III, 21; V, 2; 5). Отдельными армиями командуют у Фавстоса персидские князья-«нахарары» (IV, 28; 39; 40; 41; 42), князь-išcan (IV, 55), полководец (V, 40: zōravar), церемониймейстер, возглавлявший охрану при вводе посетителей к царю (IV, 35: nuirakapet), командир слонов (? IV, 43: zindakapet), советники Сакастана и магов (IV, 45; 47: handerjapet), главный интендант (IV, 48: hambarakapet) и главный виночерпий (IV, 46: šapstan takaŕapet)[430]. Иногда во главе иранских войск стоят представители рода Аршакидов, являющиеся, таким образом, далекими родственниками царей Армении (IV, 37). По-видимому, это делалось персами для того, чтобы внести раскол в правящую верхушку Армении (ср.: Мовсес Хорен., III, 34). Также главой войска мог быть назначен ренегат из армян, который лучше знал местные условия ведения войны противника (IV, 23; V, 2; 43). Среди родов войск Сасанидов Бузанд упоминает конных копейщиков (IV, 32; V, 5) и слонов (III, 8; 21; IV, 22; 23; 33; IV, 58), а также пешую охрану с палицами и щитами (III, 20). Следовательно, автор делает акценты на наиболее значимом роде войск у персов — катафрактах и на наиболее экзотическом оружии — слонах.
Количество армянских войск не столь велико, как численность персов, но все же значительно преувеличенно. Когда армия успевала собраться, в ней насчитывалось 11 000 (IV, 28), 30 000 (IV, 33), 40 000 (III, 8 (более этого числа); IV, 30; V, 2), 60 000 (IV, 24), 90 000 (V, 4; 5 (одних только копьеносцев без щитоносцев)), 260 000 (IV, 11), 400 000 (IV, 20) воинов и даже 600 000 всадников-копейщиков (IV, 21). Верховным главнокомандующим считался царь, а реальным командующим был спарапет. Перед походом царь и/или полководец устраивали смотр войск (IV, 21; 24; V, 1). Против персидских полководцев армянский царь обычно отправлял своих военачальников (IV, 45). Если же монарх сам руководил походом, то непосредственно сражение вел спарапет, тогда как владыка на древний персидский манер сидел на троне на возвышенности (V, 4; ср.: Amm., XIX, 7, 8). Подобное местоположение царя объяснялось необходимостью обозревать поле битвы и отдавать, если нужно, различные приказы. Вместе с тем данное положение царя имело и психологическое значение, ведь воины, зная, что они находятся под наблюдением владыки, будут доблестнее сражаться, рассчитывая на награду.
Шахиншах Хосров II (591–628 гг.), вооруженный как катафракт. Рельеф в Так-и Бостане. Воспроизведено по: Gall H., von. Das Reiterkampfbild in der iranischen und iranisch beeinfl ussten Kunst parthischer und sasanidischer Zeit. Berlin, 1990. Taf. 15а.
Армянский царь располагал достаточно развитой системой комплектования войск. Бузанд отмечает наличие гвардии, которая размещается на своих квартирах (III, 20; ср.: Мовсес Хорен., II, 7). Возможно, 10 000 отборных всадников (IV, 33; 48; V, 1), являющихся наиболее мобильной частью ополчения азатов, и составляли гвардию (ср.: Plut. Crass., 19, 1). Можно предположить, что это войско называется Бузандом maternik gund (III, 8)[431]. Постоянными спутниками царя были, кроме слуг, стражи шатра (III, 20:?oranapahk) и конные рабы (III, 20: ramikspas; ср.: Plut. Crass., 19). Впрочем, и челядь также могла вооружаться мечами, копьями, дротиками, секирами и, по-видимому, кривыми мечами (IV, 15). Отдельно упоминаются лейб-гвардейцы-щитоносцы (IV, 15; V, 6), которые, стоя на страже во дворце, имеют на вооружении секиры (V, 6). Они могли быть идентичны охране шатра в походе.
Шахиншах Хосров II в окружении своих вельмож. Серебряное блюдо. Государственный Эрмитаж. Воспроизведено по: URL: http://users.stlcc.edu/mfuller/HermitageSassanid.html (дата обращения: 28.02.2019).
Основную часть армянской армии составляли контингенты князей-нахараров, которые являлись по призыву царя со своими воинами. Ударной силой их войск была тяжеловооруженная конница землевладельцев-азатов (III, 9; ср.: Strab., XI, 4, 4; 14, 9; Plut. Lucul., 26; 27; 28; Crass., 19; Мовсес Хорен., III, 15). Последние были защищены доспехом и шлемом, их главным наступательным оружием была пика (IV, 20; 21; 24; V, 4; 6). Конь, по крайней мере у военачальников, также имел защитное вооружение (V, 37). Отметим, что армянские конные копейщики, как и катафракты других народов, по-видимому, не были вооружены щитом (IV, 20; V, 6). Последний известен у персов в VI в. (Agath. Hist., III, 28), хотя при осадах конные гвардейцы применяли его и в IV в., защищая царя (Amm., XX, 7, 2)[432]. Один раз Бузанд упоминает, что князя Амазаспяна Мамиконяна сопровождали конные щитоносцы, однако они не названы копейщиками (V, 37; ср.: Amm., XX, 7, 2: щиты у конных персидских гвардейцев). Можно предположить, что это были обычные гвардейцы князя, сопровождавшие его верхом. Если судить по информации Фавстоса, то лук и стрелы армянские, впрочем, как и персидские, катафракты не применяли. Во всяком случае он не упоминается у тяжеловооруженной конницы, хотя оба этноса славились в древности как лучники[433]. Возможно, данный акцент не случаен. Он говорит о том, что пика была главным оружием катафрактов. По крайней мере знатный юноша, не ставший еще взрослым, весьма умело стрелял из лука (V, 43; ср.: IV, 39). В 374 г. армянский царь также умел стрелять, сидя верхом, по преследовавшим его римлянам (Amm., XXX, 1, 7).
Ополченцы набирались в случае необходимости (III, 8: gugaz). Среди пехотинцев упоминаются воины, имеющие в качестве главного оружия копья, секиры, топоры, луки, мечи и, по-видимому, короткие мечи (vaƚraworkс) (IV, 20)[434]. Вероятно, действительно существовала определенная специализация внутри армянской пехоты, ведь ополченцы из разных местностей царства имели то оружие, к которому они привыкли.
Как уже отмечалось, стратегия описывается Бузандом более подробно. Нападающей стороной были персы, стремившиеся подчинить Армению. Стратегическая же доктрина армян была, наоборот, оборонительной. Вместе с тем стратегическая оборона в крепостях использовалась аршакидскими войсками главным образом при неожиданных нашествиях врагов, когда противник имел подавляющее численное превосходство, а обороняющиеся не успевали подготовиться к отпору (III, 7; IV, 55; ср.: Мовсес Хорен., III, 28). Обычно же армяне заранее знали о сборах в поход армии шахиншаха, ведь последняя не была регулярной и собиралась из отрядов землевладельцев длительное время (Hdn., VI, 5, 3; ср.: Hdn., III, 1, 2). Таким образом, армяне обычно успевали собрать свое менее многочисленное войско прежде, чем иранцы произведут вторжение. Редко персидские войска могли неожиданно напасть на пограничные отряды армян и прорваться на территорию царства (IV, 21), ведь отряды нахараров должны были защищать границы (IV, 2). Чаще армяне, зная примерный путь вторжения врага, выводили собранное войско к границе (IV, 46), ведь при меньшем числе бойцов обороняться было легче, чем наступать. Однако в подобной ситуации персидские колонны могли совершить обходной маневр и вторгнуться в Армению через другие горные проходы (IV, 24). Персы, для того чтобы не дать возможность армянам сосредоточить свои войска для битвы в одном месте, могли разделять армию вторжения на три части, заставляя этим противника также разделить свои силы (IV, 22). В данной ситуации иранцы, естественно, рассчитывали на свое численное превосходство в бою. Однако армяне также действовали весьма умело. Чтобы разделенные персидские армии не могли помочь друг другу в крупных сражениях, обороняющиеся, скоординировав свои действия, одновременно нападали на все три армии врага.
Одной из черт армянской стратегии была превентивная война. Чтобы избежать вторжения, царь Армении отправлял свои войска на персидскую территорию, вынуждая шахиншаха вести борьбу с ними на своей территории (III, 8; IV, 25).
При вторжении на неприятельскую территорию персы проводили стратегию выжженной земли: разрушали населенные пункты, пленных мужчин бросали под ноги слонов, а женщин и детей сажали на дышла телег или размолачивали цепами, оставшуюся же часть пленников угоняли и поселяли на территории империи (IV, 23; 24; 55; 58; ср.: Hdn., VI, 2, 5; Мовсес Хорен., III, 35). Причем затем эти поселенцы, по древневосточной практике, набирались в персидскую армию, но, вероятно, они не воевали против своих единоплеменников (V, 7).
Если персы заранее узнали местность, то они могли разбить армянское войско, напав из засады (III, 8). Впрочем, этот любимый персами стратегический прием Бузанд упоминает всего один раз (ср.: Amm., XVIII, 8, 3; Socrat. Hist. eccl., VII, 20)[435]. Персы могли применять и такую стратегему, как захват вражеских лошадей, выпущенных на пастбище (V, 43). Это был достаточно эффективный метод лишить неприятельскую конницу — основу армянской армии — лошадей. Сами же персы в походе своих коней не выпускали пастись, а давали им корм в лагере (Mauric. Strat., XI, 1, 8).
Судьба кампании решалась в генеральном сражении (IV, 26; 27; 35; 36; 37; 38; 39; 40; 41; 42; 43; 47; V, 5; 39; 40). Перед сражением армяне старались все свои войска стянуть в одну армию, присоединить союзников (IV, 20; ср.: V, 4; 5). Видимо, само место для сражения назначалось воюющими сторонами заранее (IV, 20; ср.: Socrat. Hist. eccl., VII, 18; Proc. Bel. Pers., I, 13, 17; Theoph. Sim., III, 7, 14–15). Следовательно, выбиралось поле, удобное для действия конницы.
О расположении отрядов на поле боя свидетельствовали знамена и значки (IV, 20; V, 43). Так, Бузанд упоминает присутствие в персидской армии слона, несшего царские значки (IV, 22). Также мы узнаем, что на знамени нахарарского рода Мамиконянов был изображен голубь (? — вероятно, порча рукописной традиции), знаком же рода был орел (IV, 2). Отметим странное противоречие между гербом и изображением на знамени. Кроме того, военачальники имели на шлеме знаки различия (V, 43). Управление боем велось с помощью сигналов труб (IV, 20).
Фрагмент рельефа Шапура II (309–379 гг. н. э.) в Бишапуре. Боевой конь. Воспроизведено по: Vanden Berghe L. Archéologie de l’Irān ancien. Leiden, 1966. Pl. 80b.
Перед фронтальным столкновением войск мог происходить конный поединок полководцев (V, 37; ср.: Socrat. Hist. eccl., VII.18; Proc. Bel. Pers., I, 13, 29–37), ведь подготовка конных азатов стояла на высоком уровне и они могли показать свои индивидуальные способности по владению оружием (V, 5).
Армяне могли выделять авангардный отряд, который располагался перед основной линией войск (V, 1; 4; ср.: Мовсес Хорен., II.46) с целью завязки боя, вероятно, на решающем участке атаки. Нападение велось на центр иранской армии, где стоял царь или военачальник (IV, 31; ср.: Mauric. Strat., XI, 1, 9), ведь после гибели военачальника персидские войска обычно обращались в бегство (IV, 31; V, 43; ср.: Proc. Bel. Pers., I, 15, 16; также см.: Xen. Anab., I, 8, 12).
Об армянской и персидской тактике мы можем судить лишь по описанию битвы при Гандзаке (лат. Ganzaca), столице Атропатены (V, 5). Построение войск противников, с одной стороны, персов, а с другой — армян и римлян, аналогично: впереди стоит копьеносная конница, позади нее — пехота (упоминаются только щитоносцы союзников). Основной бой ведется между конницей персов и армян. О начале схватки путем традиционной для персов перестрелки из лука речь не идет (ср.: Proc. Bel. Pers., I, 14, 35). Само сражение представляет серию поединков верховых копейщиков (ср.: V, 4; 43). Когда всадники шахиншаха, вероятно превосходящие по численности армян, одерживали в очередной атаке верх, то армяне отступали под прикрытие «стены щитов» своей пехоты[436]. Последняя, раздвинувшись, пропускала всадников, а затем опять смыкалась. Причем главную роль в пешей фаланге играют римские войска, пришедшие на помощь армянам. Автор достаточно ясно описывает действие пехоты в бою: «Когда персидские войска начинали несколько теснить греческие войска или армянские полки копьеносцев, они входили за прикрытие греческих легионов щитоносцев или армянских щитоносцев, как в крепость, и отдыхали» (пер. М. А. Геворгяна). Следовательно, в гиппомахии принимали участие и всадники римлян. Подобной четкой координации действий пехоты и конницы удивляется (естественно, в описании Бузанда) шахиншах Шапур II.
Переработанный шахиншахом Шапуром I (242–270 гг.) рельеф Ардашира (224–242 гг.). Прорисовка наскального рельефа в Дарабе (240–265 гг.). Триумф персидского шахин-шаха в короне Ардашира: под ногами его коня лежит римский император Гордиан III (238–244 гг.), перед ним стоит Филипп Араб (244–249 гг.), а левая рука шаха лежит на голове императора Валериана (253–260 гг.). За императорами стоят римские пленные, а за шахиншахом стоят — шахи, принцы и знать. Воспроизведено по: Roth H. Kunst der Völkerwanderungszeit. Frankfurt am Main; Berlin; Wien, 1979. Taf. 12.
Данное сражение — это один из ранних примеров (начало 370-х гг.) подобной тактики конного боя с участием многочисленной пехоты, в котором к тому же действуют римские войска, сражавшиеся в этот период в фалангообразном строю. Боевое построение конницы в первой линии, а пехоты во второй — это типичное построение персидской и, по-видимому, армянской армии[437]. Оно объяснялось способом комплектования войск: поместные всадники составляли конницу и были наиболее боеспособной силой, тогда как в пехоте служили менее опытные ополченцы-крестьяне (Amm., XXIII, 6, 83; XXIV, 6, 8; Proc. Bel. Pers., I, 14, 25). Естественно, такая пехота не могла служить надежной защитой своим всадникам, она обычно обращалась в бегство, видя отступление своей конницы[438]. Задача же второй пешей линии, очевидно, состояла именно в поддержке и защите своих конников (ср.: Proc. Bel. Pers., I, 18, 42). Мовсес Хоренаци (III, 37) информирует нас о подобной тактике в битве на поле Дзирав: армянские и персидские конные копьеносцы сражаются, тогда как римская и иранская пехота, стоя позади, служит защитой для теснимой конницы. Мовсес отмечает, что такой боевой порядок пехоты создал римский командир. Фавстос (V, 4) помещает эту битву около города Багаван. Произошла же она ранее, чем сражение при Гандзаке. Возможно, «Отец армянской истории» просто перепутал информацию о двух разных сражениях. Рассматривая сообщение Бузанда и Хоренаци, мы можем представить себе, как происходило формирование традиции подобного построения у римлян: войска, находившиеся на Востоке, перенимали соответствующую тактику у своих противников (ср.: Dio Cass., XXXVII, 4, 2; Zosim., I, 52, 3–53)[439]. Судя по данным современника описываемых событий Аммиана Марцеллина, у римлян в этот период еще было пешее военное дело, т. е. доминирование пехоты на поле боя. Однако ко времени Прокопия (середина VI в.) у византийцев наблюдается приоритет конного военного дела, хотя пехотинцы и спешенные всадники еще играют важную роль. Причем главный род войск — конные лучники (Proc. Bel. Pers., I, 1, 8–15). Ко времени Маврикия (начало VII в.) переход к доминированию конницы уже произошел и стал традиционным (Mauric. Strat, XII, 8, prooem.; 8, 13, 1; 8, 23, 4–5). Причем в византийских конных подразделениях стали преобладать копьеносцы, хотя и лучники также имелись (ср.: Theoph. Sim., VIII, 2, 11).
Одной из типичных черт армянской тактики было неожиданное ночное нападение на персидский лагерь (IV, 22; 24; 36; 43; 48; V, 2; 38; 41). Это нападение могло происходить и на рассвете, когда сон людей наиболее крепок (III, 21; ср.: III, 7; Procop. Bel. Pers., II, 30, 41–43). Действительно, при численном превосходстве армии персов, такая тактика выглядит весьма разумной. Ведь главной силой иранского войска являлась бронированная конница, которая не могла эффективно вести бой в ночное время суток (см.: Xen. Anab., III, 4, 35). Кроме того, сказывались и традиции персов, по-видимому, связанные с религиозными представлениями, согласно которым иранской армии следовало начинать вести операции с восходом солнца, в светлое время суток (ср.: Plut. Anton., 47; Hdn., IV, 15, 1; 4; Proc. Bel. Pers., I, 13, 19). Однако в случае военной необходимости персы могли атаковать и ночью (Euagr. Hist. eccl., V, 14). Для нападения на лагерь армяне спешивали своих всадников, использующих в качестве основного оружия меч, необходимый для избиения спящих (IV, 36). Для такого нападения аршакидские полководцы могли выделять особый мобильный отряд (IV, 25) либо нападать на лагерь из засады (IV, 48; ср.: Procop. Bel. Pers., II, 30, 22). Расположение отрядов в персидском стане могло быть разведано заранее лазутчиками, переодетыми местными торговцами (III, 21). Иногда армия Сасанидов располагалась не в полевом стане, а в населенном пункте (III, 21). Искусство разбивать лагерь стояло у персов на невысоком уровне (ср.: Hdn., III, 4, 8–9; VI, 5, 3). Палатки располагались в беспорядке (Mauric. Strat., XI, 1, 14) и, соответственно, при внезапном нападении врага возникала паника и неразбериха. Не случайно же «Стратегикон» Маврикия (XI, 1, 14) рекомендует для удачного ведения операции нападать именно на лагерь персов, а «Византийский аноним VI в.» посвящает целую главу бою ночью (Anon. Byz. De re strat., 39). Бузанд иногда отмечает, что иранский лагерь был укреплен (IV, 36; 43; V, 41). Пояснение к данному сообщению мы можем найти у Вегеция (Epit., III, 10), который пишет, что персы, научившись от римлян, стали окружать свой лагерь рвом, а вал сооружали из мешков, в которые насыпали сухую землю (ср.: Procop. Bel. Pers., II, 30, 19). Подобное полевое укрепление, при наличии плохо поставленной караульной службы, по-видимому, не служило надежной защитой, поскольку нападение армян на лагерь всегда оканчивалось избиением персов.
Иран и Средняя Азия в III–V вв. Воспроизведено по: Всемирная история. Т. II: Карты. М., 1956. № 17.
В описании окончания боя у Фавстоса явно присутствует определенный шаблон: после поражения своей армии персидский царь или военачальник убегают от армян на одном коне (царь: III, 21; IV, 21; 22; 24; 25; V, 1; полководец: IV, 31; 47; V, 1; ср.: V, 4; 38). Возможно, данная схема взята автором из армянского эпоса. Если же вражеского полководца убивают, то его голову приподносят царю (III, 7; 9; ср.: V, 9). Обычно все персидское войско истребляется, а его имущество становится добычей (IV, 22; 25; 26; 27; 29; 30; 31; 39; V, 51). Таково, опять же во многом эпическое, окончание кампании. После победы армяне, в свою очередь, могут вторгнуться на территорию противника и опустошить ее (IV, 22). У пленных предателей и ненавистных персидских вельмож сдирают кожу, набивают ее соломой и выставляют на всеобщее обозрение (V, 1; 2; ср.: Agath. Hist., IV, 23). Царь умерщвляет семью знатного изменника, а поместье отбирает в казну (III, 8; ср.: III, 4; Мовсес Хорен., III.48). При подавлении мятежей знати владыка посылает военачальника, который опустошает владение бунтовщика, казнит виновных, уводит в плен жителей, затем берет заложников и взимает дань (V, 8–19).
В общем, в сочинении Бузанда можно найти достаточное количество сведений о реалиях военного дела персов и армян, которые автор мог почерпнуть как из своих источников, так и из современной ему действительности, видимо, не слишком сильно изменившейся за прошедшее столетие. В «Истории», конечно, присутствуют и определенные эпические черты и в описании военного дела: фантастическая численность войск, особое внимание к знатным военачальникам, стереотипный финал боя с бегством персидского предводителя войск и т. д. Вполне реалистично, однако, описана стратегия персов и армян, которая носила различный характер, но тактика обеих сторон была во многом похожа. Это описание — вполне исторично и объясняется сходной системой комплектования войск обоих государств, где основу армии составляли тяжеловооруженные всадники-землевладельцы, тогда как пехота набиралась из простых менее опытных ополченцев. В целом «Историю Армении» вполне можно и нужно использовать как источник по военному делу персов и армян в IV в.
В Сасанидском Иране (III–VII вв.) существовала богатая литература, которая, впрочем, или не сохранилась вообще, или дошла до нас лишь частично в парсийских оригиналах или арабских переводах. К утраченной части относятся и военные трактаты — жанр, который также процветал в ту эпоху. Нельзя сказать, что тема военной теории Сасанидов привлекала сколь-нибудь пристальное внимание исследователей. Чуть ли не единственной специальной работой является статья «Сасанидская военная теория», написанная известным петербургским востоковедом Константином Александровичем Иностранцевым (1876–1941), которая была издана в сборнике «Сасанидские этюды» в 1909 г. В этой статье автор дал свой перевод и обширный комментарий к сохранившемуся фрагменту из потерянного персидского сочинения «Аин-наме»[440]. В настоящем же очерке будут приведены сведения и о других военных трактатах эпохи, сохранившиеся до нашего времени.
Персидская литература Ахеменидской эпохи (VI–IV вв. до н. э.) нам неизвестна. От этого времени до нас дошли официальные клинописные надписи, хотя известно, что существовали дворцовые хроники (Esther., 6, 1), а также героический эпос, воспевавший в особенности основателя державы Кира Великого (Xen. Cyr., I, 2, 1)[441]. Если доверять Ксенофонту, переносившему греческие реалии на персидскую почву, то того же Кира сначала обучал тактике некий теоретик стратегии, после чего его наставляли опытные командиры-практики (Xen. Cyr., I, 6, 12–14; ср.: Xen. Mem., III, 1, 5–11). Сами же персы нанимали специалистов-греков, которые были военными советниками и могли руководить войсками и обучать их, обладая при этом знаниями эллинской военной теории. Так, известно, что на рубеже V–IV вв. до н. э. при лидийском сатрапе Тиссаферне Фалин с Закинфа был специалистом по «строям и гопломахии» (Xen. Anab., II, 1, 7; Diod., XIV, 25, 1; Plut. Artax., 13, 3–4). Вместе с тем к концу эпохи общая военная культура империи была уже достаточно развитой. Так, перед сражением диспозиция обсуждалась на военном совете, после чего составлялся письменный документ: после битвы при Гавгамелах (331 г. до н. э.) победившие македоняне обнаружили в стане противника письменную диспозицию (Arr. Anab., III, 11, 3) — первую известную нам в античном мире. Очевидно, что сам документ был составлен на арамейском[442] — обычном делопроизводственном языке империи и, можно полагать, он не был первым опытом персидского «генерального штаба».
Литература парфянского периода нам также неизвестна[443]. В сасанидский же период наблюдается настоящий расцвет среднеиранской (пехлевийской) литературы в разных жанрах: это — и религиозные книги, и сборники преданий, и исторические (подчас иллюстрированные) хроники, и светская (подчас фривольная) литература, и дидактические трактаты[444].
Так, в восьмой книге свода зороастрийских религиозных обычаев из девяти книг «Денкард», составленного в IX в., в главе 26 содержался «Кодекс воина» (Aratēshtāristān/Артештаристан); от него сохранились лишь заголовки. Согласно последним, в тексте были рекомендации об отборе и обучении верховых коней; о распределении среди воинов вьючных животных, снаряжения, провизии и о ее нормировании; о сборе лечебных трав для ветеринарии; о дисциплине и численности войск; о выборе опытного военачальника и умении оценивать им свои и вражеские силы; о ритуалах в начале сражения (упоминается призыв к врагам подчиниться, обращение к воинам для поднятия их морального духа, первый выстрел священной веткой); об обязанностях оруженосцев и обозных[445]. Как видим, существовали подробные требования к организации армии и ведению кампании, причем особое внимание уделяли вопросам логистики, компетентности командования, морального облика воинов и исполнения религиозных ритуалов.
В целом же, в отличие от греко-римских трактатов, в сасанидских правилах войны большее внимание уделялось исполнению религиозных обрядов, поддержанию морального духа воинов и снабжению провизией. Также по содержанию «Артештаристана» видно, что персы придавали большое значение военной ветеринарии. По крайней мере, если обратиться к арабскому энциклопедическому каталогу книг «Фихрист», составленному багдадским книготорговцем ибн ан-Надимом в 987–988 гг., то увидим, что тут среди прочих известных автору арабских и греческих сочинений по теме упоминаются «переведенное для персов Исхаком ибн Али ибн Сулейманом о ветеринарном лечении как прочих животных, так и лошадей, мулов, коров, овец и верблюдов с указанием их стоимости и признаков; …ветеринарная хирургия персов»[446]. Если первое обширное сочинение, судя по имени переводчика, было сделано уже в исламский период, то второе непереводное произведение было оригинальным и, скорее всего, восходило к домусульманской эпохе.
Как уже отмечалось, К. А. Иностранцев выявил во второй книге антологии «Китаб ‘уйун ал-ахбар» («Книга источников рассказов») багдадского филолога ибн Кутейбы (828–889) перевод фрагмента официального пехлевийского справочника «Аин-наме» («Книги установлений»), который был сделан известным переводчиком с персидского на арабский ибн ал-Мукаффой (ок. 721 — ок. 757)[447]. Данный небольшой фрагмент рассматривает диспозицию персидской армии, засады, ночное нападение, осады и обстоятельства, благоприятные для принятия боя[448]. В общем, данное дидактическое сочинение описывает конкретную сасанидскую армию, хотя сюжеты о тактике, стратегии и полиоркетике вполне коррелируют с античной и византийской военной теорией.
Тот же «Фихрист» среди прочих военных сочинений разных народов упоминает и следующие: «„Страсть к лучной стрельбе“ Бахрама Гура или, как говорят, Бахрама Чубина; „Страсть к ударам загнутыми палками“ персов; „Мобилизация к войне, тренировка всадников и как цари Персии управляли четырьмя границами на востоке, западе, юге и севере“… „Ведение войн, штурм крепостей и городов, обнаружение засады, отправка шпионов; авангард, подразделения и пограничные гарнизоны“ — перевод того, что было написано для Ардашира ибн Бабака»[449].
Таким образом, к концу X в. еще сохранилось четыре военных сочинения Сасанидской эпохи, которые, вероятно, были наиболее распространены вследствие своей популярности. Причем последнее из них имелось лишь в арабском переводе.
Первое сочинение — это пособие по стрельбе из лука, автором которого был или шахиншах Бахрам V Гур (421–438 гг.), или военачальник, объявивший себя шахом, Бахрам Чубин (590–591 гг.). Поскольку рукопись произведения отсутствует, то нельзя точно сказать, почему ан-Надим называет двух альтернативных авторов трактата. С одной стороны, можно подумать, что было указано лишь имя «Бахрам» и его пытались атрибутировать, связав с наиболее известными стрелками, имевшими данное имя. С другой стороны, можно полагать, что в подлиннике стояло имя Гура, однако традиция считала его ошибочным и связывала трактат с именем Чубина. Ведь оба правителя были знаменитыми стрелками: первый — известный охотник, а второй — меткий воин-лучник[450]. Арабская традиция X–XII вв. (ал-Масуди, ат-Тарсуси) по крайней мере приписывала эпохе Гура расцвет лучничества[451], однако современные исследователи, следуя за текстом «Фихриста», отдают приоритет авторства Чубину[452]. Причем, вполне возможно, само сочинение было просто приписано венценосному стрелку.
О содержании этого несохранившегося трактата вполне можно судить по фрагменту из того же «Аин-наме», сохранившемуся во второй книге «Китаб ‘уйун ал-ахбар» ибн Кутейбы. Тут детально описано, как тренирующемуся надо держать лук и натягивать тетиву тремя пальцами[453]. Это текст явно технического трактата, написанного опытным специалистом. Для самих же персов стрельба из лука была национальным способом боя еще с эпохи эпической древности[454]. Позднее противники Сасанидов также отмечали умелое ведение персами стрельбы (Amm., XXV, 1, 13; Procop. Bel. Pers., I, 18, 32–34). Об эффективности стрельбы по персидскому способу свидетельствует и рекомендация Маврикия для византийцев обучаться такой стрельбе, скоростной, но не столь пробивной (Mauric. Strat., XII, 8, 3; ср.: I, 1, 1; XI, 1, 6; 9; 17; 19). Данному пехлевийскому сочинению существует и прямая византийская аналогия — трактат «О стрельбе из лука» (Anon. Byz. De re strat., 44–47 = De arcus usu, 1–4), который считается частью несохранившегося компендия Сириана Магистра[455]. В этом небольшом трактате о стрельбе описывается натяжение лука как двумя, так и тремя пальцами (Anon. Byz. De re strat., 44 = De arcus usu, 1, 7), т. е. последнее — «монгольским» способом, который и использовали для стрельбы из сасанидского вида лука[456].
Второе сочинение, упомянутое в «Фихристе», посвящено конному поло (човган) — игре, популярной среди сасанидской аристократии[457]. Естественно, игра во многом способствовала тренировке управления конями и умения владением древковым оружием. Игра в поло была описана в том же «Аин-наме» и сохранилась во второй книге «Китаб ‘уйун ал-ахбар», где рассматривается верховая езда[458].
Содержание третьего сочинения лишь частично корреспондирует с текстом «Аин-наме». Видимо, границы четырех сторон света, упоминаемые в заглавии трактата, соответствуют четырем военным округам империи во главе с спахбедами, должность которых появилась в результате реформы Хосрова I Ануширвана (531–579 гг.), т. е. западному Иракскому, восточному Хорасанскому, северному Адербаганскому (Азербайджанскому) и южному Персидскому[459]. Этому мнению вполне соответствует и особая забота о всадниках, которые после реформы Ануширвана, получая оружие и жалованье от государства, стали основной военной силой Ирана[460].
Четвертая работа, упомянутая в «Фихристе», — это обширный труд, составленный для первого сасанидского шахиншаха Ардашира I, сына Папака (224–240 гг.). Нельзя, впрочем, исключить и того, что само это сочинение было просто приписано популярному шахиншаху — основателю династии[461]. Как и в других случаях, конкретного автора сочинения ибн ан-Надим не указывает, — очевидно, он не был указан в титуле, ведь и само произведение, видимо, носило компиляционный характер, обычный для справочника. Судя по описанию названия, тут шла речь о следующих сюжетах: выделение авангарда, распределение подразделений, установка засады, посылка разведки, сведения по общей стратегии, осада городов и крепостей и описание пограничных гарнизонов. Данные темы частично соответствуют содержанию упомянутого уже фрагмента из «Аин-наме» (построения отрядов, осады, засады).
Важную информацию об авторах, составлявших сочинения на военные темы, мы найдем в титуле «Тактики» Никифора Урана, в кодексе, написанном в 1430-е гг., codex Constantinopolitanus, 36). «Тактика» была составлена в 1000-е гг. Никифором Ураном — секретарем императора, магистром и дукой Антиохии в 999 — после 1007 г.; это последнее сохранившееся компилятивное сочинение византийской литературной военной традиции, состоявшее из 178 глав, — по существу, энциклопедии военного дела[462]. Итак, тут читаем: «„Тактика“, или же „Стратегия“, из Арриана, Элиана, Пелопса, Полиэна, Оносандра (sic!), Алкивиада, Артаксеркса, Сириана, Ганнибала, Плутарха, Александра, Диодора, Диона, Полибия, Гераклита, Маврикия, Никифора и некоторых других, собранная с большой тщательностью магистром Никифором Ураном от многих, как было сказано, историков»[463].
Как видим, Артаксеркс (’Αρταξέρξης) — единственное негреческое имя в списке Урана из семнадцати имен. Оно поставлено в перечислении авторов между «Стратегикосом» Онасандра (середина I в. н. э.), неизвестным нам сочинением Алкивиада и не сохранившимся полностью компендием Сириана Магистра (VI–IX вв.), т. е. между авторами жанра «стратегик» — наставлений военачальникам[464], что намекает на подобный же жанр и произведения Артаксеркса.
Если рассматривать тех, кто носил это имя, то увидим, что Артаксеркс — это имя представителей иранских правящих семей[465]. Однако нам неизвестно, чтобы иранские монархи писали что-либо по военному делу, да еще на греческом языке. Также маловероятно, чтобы древние эллины, не учившие иностранных языков, перевели какой-то трактат на родной язык. Как уже было сказано, военные руководства известны нам лишь у персов Сасанидской эпохи. Да и персы с именем Артаксеркс фиксируются в византийской армии VI в.[466]. Можно было бы даже предположить, что кто-то из последних и перевел на греческий язык сасанидское военное руководство, однако нам и такие факты неизвестны.
Тут следует вспомнить, что основателя империи Ардашира Папакана по античной традиции именовали как раз Артаксерксом (Dio Cass., LXXX, 3, 2; Hdn., VI, 2, 1; 3, 5; SHA, Alex. Sev., 55, 1). Поэтому более вероятным представляется тот факт, что именно на руководство, составленное для Ардашира, которое упоминает «Фихрист», ссылается и Никифор Уран. А если принять предположение о том, что сам Уран знал арабский язык[467], то мог и сам использовать перевод этого трактата на арабский язык, найдя это произведение или в Багдаде, где он дважды находился с посольством, или находясь уже на должности дуки сирийской Антиохии[468].
В общем, в сасанидский период (особенно в VI–VII вв.) наблюдается настоящий расцвет персидской литературы, не характерный для более ранних эпох. Расцвет военной теории явно шел в общем русле этого литературного расцвета. Поскольку пехлевийские военные трактаты до нас не дошли, то трудно судить об их содержании, но по сохранившимся фрагментам ясно, что существовала некая единая дидактическая традиция. Сначала это были отдельные трактаты, из которых нам известны сочинения о стрельбе из лука, игре в поле, военном управлении, а также компендий Ардашира. Видимо, позднее сами сочинения или сведения из них вошли в более обширные труды типа справочника «Аин-наме», который «Фихрист» явно считает отдельным специальным трудом[469], или/и в религиозный свод «Денкард».
Согласно традиции, персидские цари Ардашир I, его сын Шапур I (242–272 гг.) и Хосров I Ануширван (531–579 гг.) были настоящими библиофилами — собирателями книг, которые они привозили из разных стран, в первую очередь из Греции (Византии), Индии и даже Китая[470]. Еще К. А. Иностранцев заметил близость сасанидской и византийской военных теорий[471]. Действительно, так называемый «Византийский аноним VI в.» (как считается, часть работы Сириана Магистра) рассматривает аналогичные персидским сюжеты: характеристики стратига, антиполиоркетика, вооружение, конная фаланга; лагерь, персонал полководца, построение фаланги; время начала сражения; ночной бой; засады; разведчики (Anon. Byz. De re strat., 4; 13; 16–17; 27–43). Такое сходство вполне могло возникнуть не только из близости военных реалий обеих империй, персидской и византийской, но и из-за прямого влияния тогда уже почти тысячелетней традиции греческих военных трактатов на недавно появившуюся сасанидскую военную теорию. По крайней мере известно, что персы активно переводили греческие сочинения[472].
Пехлевийская военная теория, насколько можно судить, была направлена не просто на теоретические построения, а на практическое использование[473]. Ведь, к примеру, на рубеже VI–VII вв. автор «Стратегикона» дал такую характеристику стратегии противников-персов: «Скорее замыслом и стратегией многое из задуманного стремятся совершить, заботясь о строе, а не о храбрости и стремительности» (Mauric. Strat., XI, 1, 3). Следовательно, персидские военачальники стремились сначала тщательно продумать свои военные замыслы, а уже затем приводить их в исполнение. При этом важны были не только имеющиеся практические навыки командиров «штаба», но и знание военной теории. О том, что сасанидская военная практика, в свою очередь, стала влиять на противников византийцев, свидетельствует тот же «Стратегикон», автор которого рекомендовал уметь стрелять из лука по персидскому способу (Mauric. Strat., XII, 8, 3), а мандаторам-глашатаям знать не только латинский и греческий, но и персидский язык (Mauric. Strat., XII, 8, 7, 1). А об обратном влиянии сасанидской военной теории на греческую свидетельствует «Тактика» Никифора Урана, который использовал в своем обширном труде прямо или посредственно компендий Ардашира. Переводы же на арабский язык пехлевийских военных трактатов ясно свидетельствуют и о влиянии военной мысли персов на исламскую военную культуру.
Персидское войско Ахеменидской эпохи вовсе не представляло собой некую неупорядоченную орду, как это может показаться из описаний греческих авторов. Наоборот, оно скорее было наиболее передовым для Востока своего времени, впитавшим в себя ассирийские военные достижения посредством включения в состав империи в первую очередь Мидии и Вавилонии. Военные и культурные традиции родственных персам мидян были наиболее близкими Ахеменидам и активно адаптировались последними. Не случайно же в течение около сорока лет второй половины VI в. до н. э. персы покорили государства и племена на обширном пространстве от Малой Азии до Индии.
Кампания тщательно планировалась, собирались сведения о потенциальном враге. Специальные службы «уши царя» (видимо, тайная полиция) и «очи царя» (инспекция) также ситуационно собирали информацию о противнике. Персы умели брать укрепленные города, используя уже существовавшие способы осады (насыпи и подкопы) и специальные машины. Непокорное местное население казнилось, увечилось или переселялось в другие районы империи. Морской флот служил существенной помощью для проведении наземных наступательных операций, доставляя войска и провизию. Обычное взаимодействие пеших метателей и воинов с большими щитами было достаточно эффективным против восточных народов, главной поражающей силой которых были пешие метатели, а ударной силой — конница. Такое смешанное пешее построение позволяло успешно отражать атаки противника и в то же время при необходимости вести постоянное небыстрое наступление на врага, вытесняя его с поля боя. Об эффективности такого смешанного строя свидетельствует создание в последний год правления Александра Македонского смешанной македонско-восточной фаланги[474]. Однако против конных скифских кочевников и тяжеловооруженной пехоты греков такая тактика не срабатывала. В первом случае неудачи были вызваны худшим качеством конницы и знаменитой «скифской» стратегии отступления, а во второй — недостатками в обучении и отсутствии хорошо вооруженной пехоты.
Неразвитая система сигнализации в бою как раз и свидетельствует о слабой дисциплине и координации подразделений между собой, которые не могло компенсировать обучение перед походом. Хотя развитие персидской военной системы плохо различимо через призму античных источников, но оно все же происходило, армия менялась — сказывался фактор врага, в первую очередь греков. Несмотря на консерватизм военной системы, персы стремились приспособиться к новой ситуации, менять свои задачи в соответствии с новыми вызовами со стороны противников. Приходилось менять тактику и вооружение, что мы видим начиная с середины V в. до н. э., когда стали распространяться тяжеловооруженные всадники и появились серпоносные колесницы. В IV в. до н. э. появляются кардаки, способные в какой-то степени заменить наемных греческих гоплитов. Даже в самом конце ахеменидской истории, в 332–331 гг. до н. э., для противостояния македонской армии Дарий III не только собрал все силы, которые мог (впервые включая индийскую элефантерию), но и реформировал свою конницу на манер македонских гетайров[475] и, видимо, создал смешанные персидские пехотно-конные отряды. Несмотря на определенных дисконтинуитет, определенные традиции ахеменидского военного дела сохранились до эпохи Сасанидов.
АМА — Античный мир и археология: Межвузовский сборник научных трудов. Саратов.
ВВ — Византийский временник. М.
ВДИ — Вестник древней истории. М.
ВИ — Вопросы истории. М.
КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Л.
ПИФК — Проблемы истории, филологии, культуры. Магнитогорск.
РА — Российская археология. М.
РАЕ — Российский археологический ежегодник. СПб.
СА — Советская археология. М.
AHB — The Ancient History Bulletin. Calgary.
AJA — American Journal of Archaeology. New York.
AJPh — The American Journal of Philology. Baltimore.
AM — Mitteilungen des (Kaiserlich) Deutschen Archäologischen Instituts. Athenische Abtheilung. Berlin.
AncW — The Ancient World. Chicago.
BCH — Bulletin de correspondance hellénique. Paris.
BSA — Annual of the British School at Athens. London.
CQ — The Classical Quarterly. Oxford; London; New York.
CR — The Classical Review. Cambridge.
DHA — Dialogues d’ histoire ancienne. Paris.
GRBS — Greek, Roman, and Byzantine Studies. Durham.
JDAI, JKDAI — Jahrbuch des (Kaiserlich) Deutschen Archäologischen Instituts. Berlin.
JAOS — Journal of the American Oriental Society. Ann Arbor.
JHS — The Journal of Hellenic Studies. London.
JRMES — Journal of Roman Military Equipment Studies. London.
JRS — Journal of Roman Studies. London.
Pb — Para bellum: Военно-исторический журнал. № 1–33. СПб., 1997–2012.
Pbn — Parabellum novum: Военно-исторический журнал. № 1 (34) —… СПб., 2013–…
PBSR — Papers of the British School at Rome. Cambridge.
REA — Revue des études anciennes. Bordeaux; Paris.
REG — Revue des études grecques. Paris.
RhM — Rheinisches Museum für Philologie. Frankfurt a. M.
RM — Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts. Römische Abteilung. Berlin.
SSh — Slingdhot: Official Journal of the Society of Ancients. Dorset.
TAPA — Transactions and Proceedings of the American Philological Association. Hartfort.
БАЛ — Библиотека античной литературы. М.
ЛП — Литературные памятники. М.; Л.
CAD — The Assyrian Dictionary of the Oriental Institute of the University of Chicago. Vol. I. Pt. 2 — Vol. XVI. Chicago, 1962–1984.
CAH — The Cambridge Ancient History. Cambridge.
CAPE — A Companion to the Achaemenid Persian Empire / Ed. by B. Jacobs, R. Rollinger. Vol. II. Hoboken (N. Y.), 2021.
CSHB — Corpus scriptorum historiae Byzantinae. Bonnae.
DS —
EI — Encyclipaedia Iranica. New York.
FGrH —
FHG — Fragmenta historicorum Graecorum / Сollegit, disposuit, notis et prolegomenis illustravit, indicibus instruxit C. Muellerus. Vol. I–V. Parisiis, 1841–1872.
HGM — Historici Graeci minores / Ed. L. Dindorfius. Vol. I–II. Lipsiae, 1870–1871.
LCL — The Loeb Classical Lybrary. Cambridge (Mass.).
MGH. AA — Monumenta Germaniae historica. Auctores antiquissimi.
OGIS —
PG — Patrologiae cursus completus. Series Graeca / Accurante J. — P. Migne. Parisiis.
PF —
PL — Patrologiae cursus completus. Series prima / Accurante J. — P. Migne. Parisiis.
PSI — Papiri greci e latini. T. I–XV. (Pubblicazioni della Societ´ italiana per la ricerca dei papiri greci e latini in Egitte). Firenze, 1912–1979.
RE — Pauly’s Real-Encyclopadie der klassischen Altertumwissenschaft / Neue Bearbeitung, begonnen G. Wissowa, hrsg. von W. Kroll. Stuttgart, 1894–1972.
SEG — Supplementum epigraphicum Graecum. Vol. I—… Lugduni Batavorum, 1923–…
Susa —
TAM I — Tituli Asiae Minoris / Ed. E. Kalinka. Vol. I—… Vindobonae, 1901–…
UCP —
VS — Vorderasiatishe Schriftdenkmaler der Koniglichen Museen zu Berlin / Hrsgb. von A. Ungnad. Bd. V. Leipzig, 1908.
Бузанд —
Денкарт, VIII — Pahlavi Texts / Translated by E. W. West. Pt. IV: Contents of the Nasks. (The Sacred Books of the East / Ed. by F. M. Müller. Vol. XXXVII). Oxford, 1892.
Мовсес Хорен. —
Поло — Книга Марко Поло / Пер. со старофранц. И. П. Минаева. (Путешествия. Открытия. Приключения). Алма-Ата, 1990.
Сказание о Зарере — «Айадгар-и Зареран» («Сказание о Зарере») — древнеиранский эпический памятник / Пер. А. А. Амбарцумяна. СПб., 2009.
Степанос Таронский —
Фирдоуси —
Яшты — Авеста в русских переводах (1861–1996) / Ред. И. В. Рака. СПб., 1997.
Ael. Nat. anim. —
Ael. Tac. —
Ael. Var. hist. —
Aen. Tact.
Aesch. Pers. —
Aeschin. —
Agath. Hist. —
Amm. —
Anon. De mul. virt. — ΠΑΡΑ∆ΟΞΟΓΡΑΦΟΙ: Scriptores rerum mirabilium Graeci / Ed. A. Westermann. Brunsvigae; Londini, 1839. P. 213–218. Анонимное сочинение «Находчивые и мужественные в военных делах женщины» / Пер. А. К. Нефёдкина // Полиэн. Стратегемы / Пер. под ред. А. К. Нефёдкина. СПб., 2002. С. 569–584.
Anon. Byz. De re strat. —
AP — Antologia Graeca: Epigrammatum Palatina cum Planudae. Vol. I: Palatinae libri I–VI / Ed. H. Stadtmueller. Lipsiae, 1894. Эпиграммы греческой антологии / Под ред. М. Л. Гаспарова, Ю. Ф. Шульца. М., 1999.
App. Syr. —
Arist. Ethn. Nic. —
Arist. Hist. anim. —
Arist. Pol. —
Aristoph. Acharn. —
Aristoph. Aves —
Aristoph. Pax —
Aristoph. Vespae —
Arr. Ac. —
Arr. Anab. —
Arr. Ind. —
Arr. Tact. —
Asclep. Tact. — Asclépiodote. Traité de tactique / Text établi et traduit par L. Poznanski. Paris, 1992.
Athen. —
Aul. Gel. —
Chariton. —
Cicer. De div. —
Cicer. Disput. Tusc. —
Cicer. Legg. —
Curt. —
Demosth. —
Dio Cass. —
Diod. —
Esdras I–II — Первая книга Ездры. Вторая книга Ездры. // Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Б. м., 1991. С. 440–450, 464–478. URL: http://www.apostoliki-diakonia.gr/bible/bible.asp?contents=old_testament/contents_EsdrasA.asp&main=OldTes, http://www.apostoliki-diakonia.gr/bible/bible.asp?contents=old_testament/contents_EsdrasB.asp&main=OldTes (дата обращения: 12.03.2018).
Esther — Книга Есфири // Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Б. м., 1991. С. 501–511. URL: http://www.apostoliki-diakonia.gr/bible/bible.asp?contents=old_testament/contents_Esthir.asp&main=OldTes (дата обращения: 12.03.2018).
Euagr. Hist. eccl. — The Ecclesiastical History of Evagrius with the Scholia / Ed. J. Bidez, L. Parmentier. London, 1898.
Front. Strat. —
Harpocr.
Heliod. —
Hell. Oxyr. —
Hesych. —
Hdn. —
Hdt. —
Hom. Il. —
Isocr. —
Jerem. — Книга пророка Иеремии // Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Б. м., 1991. С. 729–784.
Jesh. Chron. — Хроника Иешу Стилита // Пигулевская Н. В. Сирийская средневековая историография. СПб., 2000. С. 571–619.
Joh. Eph. Hist. — Главы из «Церковной истории» Иоанна Эфесского // Пигулевская Н. В. Сирийская средневековая историография. СПб., 2000. С. 477–543. Die Kirchen-Geschichte des Johannes von Ephesus / Aus dem Syrischen übersezt von J. M. Schönfelder. München, 1862.
Jos. Ant. Jud. —
Julian. Orat.
Just.
Juv. —
Leo Tact. —
Liban. Orat. —
Liv. —
Lucian. Navig. —
Lucian. Quomodo hist. consc. —
I–II Macc. — Machabaeorum I–II / Ed. A. Rahlfs // Septuaginta. T. I. Stuttgart, 19359 (Nachdruck 1971). P. 1039–1139. Первая книга Маккавейская; Вторая книга Маккавейская // Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Б. м., 1991. С. 904–953.
Mauric. Strat. — Mauricius. Arta militara / Editie critica, traducere si introducere de H. Mihaescu (Scriptores Byzantini VI). Bucuresti, 1970. Das Strategikon des Maurikios / Einführung, Edition und Indices von G. T. Dennis. Übersetzung von E. Gamillscheg. (Corpus Fontium historiae Byzantinae. VI). Wien, 1981.
Memnon. —
Menandr. — The History of Menander the Guardsman / Ed. R. Blockley. Liverpool, 1985.
Neh. — Книга Неемии // Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Б. м., 1991. С. 450–464. URL: http://www.apostoliki-diakonia.gr/bible/bible.asp?contents=old_testament/contents_Neemias.asp&main=OldTes (дата обращения: 12.03.2018).
Nep. —
Nic. Damas. Frg. —
Nic. Damas. Paradox. ethn. —
Niceph. Strat.
Ovid. Fast. —
Paus. —
Philost. Imag. —
Philost. Vita Apol. —
Phot. —
Phot. Bibl. —
Plat. Alc., I —
Plat. Legg.
Plat. Menex.
Plin. Nat. hist. —
Plut. Ages. —
Plut. Alex. —
Plut. Anton. —
Plut. Apoph. Lacon. —
Plut. Apoph. reg et imp. —
Plut. Arist. —
Plut. Artax. —
Plut. Cim. —
Plut. Crass. —
Plut. De cohib.
Plut. De curios. —
Plut. De fort. Alex. —
Plut. De Isid. —
Plut. De mul. virt. —
Plut. Lucul. —
Plut. Lysandr. —
Plut. Pericl. —
Plut. Pomp. —
Plut. Them. —
Poll. —
Polyaen. —
Polyb. —
Prisc. —
Procop. Bel. —
Ps.-Long. De sublim. —
Ps.-Arist. De mundo — [
Ps.-Arist. Oec. —
Ps.-Call. —
Ps.-Plut. Vit. X orat. —
Schol. ad Aesch. Pers. — Scholia in Aeschyli Persas / Ed. O. Dähnhardt. Lipsiae, 1894.
Schol. ad Aristoph. — Scholia Graeca in Aristophanem / Ed. F. Dübner. Parisiis, 1855.
Schol. ad Demosth. — Scholia Demosthenica / Ed. M. R. Dilts. Vol. I–II. Leipzig, 1983–1986.
Schol. ad Eurip. — Scholia in Euripidem / Еd. E. Schwartz. Vol. I–II. Berlin, 1887–1891.
Septuag. — Vetus Testamentum graecae Juxta Septuaginta interpretes, ex auctoritate Sexti Qunti Pontificis Magximi edidum Juxta exemplar originale vaticarum / Ed. J. N. Jager. T. 1. Parisiis, 1855.
SHA — Scriptores historiae Augustae / Item recensuit… H. Peter. Vol. I–II. Lipsiae, 1884. Властелины Рима: Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / Пер. С. П. Кондратьева. М., 1992.
Socrat. Hist. eccl. —
Sozom. —
Steph. Byz. —
Strab. —
Suid. —
Syll. tact. — Sylloge tacticorum quae olim «Inedita Leonis Tactica» dicebantur / Ed. A. Dain. Paris, 1938.
Theodor. Hist. eccl.
Theoph. Chron. —
Theophyl. Sim. —
Thuc. —
Timoth. — Lyrica Graeca selecta / Ed. D. L. Page. Oxford, 1969 P. 425–426.
Tzetz. Chiliad. —
Val. Flac. Argon. —
Valer. Max. —
Veget. Epit. —
Vitr. —
Xen. Anab.
Xen. Ages. —
Xen. Cyr. —
Xen. De re eq. —
Xen. Hel. —
Xen. Oec. —
Zosim. —
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
27.
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.
36.
37.
38.
39.
40.
41.
42.
43.
44.
45.
46.
47.
48.
49.
50.
51.
52.
53.
54.
55.
56.
57.
58.
59.
60.
61.
62.
63.
64.
65. Древние цивилизации / Под. ред. Г. М. Бонгард-Левина. М., 1989.
66.
67.
68.
69.
70.
71.
72.
73.
74. История искусства зарубежных стран / Под ред. М. В. Доброклонского, А. П. Чубовой. М., 1979.
75.
76.
77.
78.
79.
80. Книга деяний Ардашира сына Папака / Пер. О. М. Чунаковой. (Памятники письменности Востока. Т. 78). М., 1987.
81.
82.
83.
84. Краткое наставление о солдатском ружье. СПб., 1809.
85.
86.
87.
88.
89.
90.
91.
92.
93. Литература Древнего Востока: Иран, Индия, Китай. Тексты. М., 1984.
94.
95.
96.
97.
98.
99.
100.
101.
102.
103.
104.
105.
106.
107.
108.
109.
110.
111.
112.
113.
114.
115.
116.
117.
118.
119.
120.
121.
122.
123.
124.
125.
126.
127.
128.
129.
130.
131.
132.
133.
134.
135.
136.
137.
138.
139.
140.
141.
142.
143.
144.
145.
146.
147.
148.
149.
150.
151.
152.
153.
154. Пехлевийская божественная комедия / Пер. О. М. Чунаковой. (Памятники письменности Востока. Т. 126). М., 2001.
155.
156.
157.
158.
159.
160.
161.
162.
163.
164.
165.
166.
167.
168.
169.
170.
171.
172.
173.
174.
175.
176.
177.
178.
179.
180.
181. Словарь античности / Пер. с нем. М., 1989.
182.
183.
184.
185.
186.
187.
188.
189.
190.
191.
192.
193.
194.
195.
196.
197.
198.
199.
200.
201.
202.
203.
204.
205.
206. Хрестоматия по истории Древнего Востока / Под ред. М. А. Коростовцева, И. С. Кацнельсона, В. И. Кузищина. Ч. 2. М., 1980.
207.
208.
209.
210.
211.
212.
213.
214.
215.
216.
217.
218.
219.
220.
221.
222.
223.
224.
225.
226. Antike Gemmen in Deutschen Sammlungen. Wiesbaden, 1975.
227. Die antiken Gemmen des Kunsthistorischen Museums in Wien. I. München, 1973.
228.
229.
230.
231.
232.
233.
234.
235.
236.
237.
238.
239.
240.
241.
242.
243.
244.
245.
246.
247.
248.
249.
250.
251.
252.
253.
254.
255.
256.
257.
258.
259.
260.
261.
262.
263.
264.
265.
266.
267.
268.
269.
270.
271.
272.
273.
274.
275.
276.
277.
278.
279.
280.
281.
282.
283.
284.
285.
286.
287.
288.
289.
290.
291. Denkard. Book 8: Contents of the Nasks; URL: http://www.avesta.org/denkard/dk8sbe.html#chap26 (дата обращения: 07.04.2021).
292.
293.
294.
295.
296.
297.
298.
299.
300.
301.
302.
303.
304.
305.
306.
307.
308.
309.
310.
311.
312.
313.
314.
315.
316.
317.
318.
319.
320.
321.
322.
323.
324.
325.
326.
327.
328.
329.
330.
331.
332.
333.
334.
335.
336.
337.
338.
339.
340.
341.
342.
343.
344.
345.
346.
347.
348.
349.
350.
351.
352.
353.
354.
355.
356.
357.
358.
359.
360.
361.
362.
363.
364.
365.
366.
367.
368.
369.
370. Lexicon iconographicum mythologiae classicae. Vol. VI.2. Zürich; München, 1992.
371.
372.
373.
374.
375.
376.
377.
378.
379.
380.
381.
382.
383.
384.
385.
386.
387.
388.
389.
390.
391.
392.
393.
394.
395.
396.
397.
398.
399.
400.
401.
402.
403.
404.
405.
406.
407.
408.
409.
410.
411.
412.
413.
414.
415.
416.
417.
418.
419.
420.
421.
422.
423.
424.
425.
426.
427.
428.
429.
430.
431.
432.
433.
434.
435.
436.
437.
438.
439.
440.
441.
442.
443.
444.
445.
446.
447.
448.
449.
450.
451.
452.
453.
454.
455.
456.
457.
458.
459.
460.
461.
462.
463.
464.
465.
466.
467.
468.
469.
470. Sylloge nummorum Graecorum. Vol. V: Ashmolean Museum, Oxford. Pt. 4. London, 1981.
471. Sylloge nummorum Graecorum. France: Bibliothèque Nationale. Cabinet des Médailles: Collection Jean et Marie Delepierre. Paris, 1983.
472.
473.
474.
475.
476.
477.
478.
479.
480.
481.
482.
483.
484.
485.
486.
487.
488.
489.
490.
491.
492.
493.
494. Warfare in the Ancient World / Ed. by J. Hackett. New York; Oxford; Sydney, 1989.
495.
496.
497.
498.
499.
500.
Ападана:
Кроме упомянутых выше монографий Д. Хеда и Н. Секунды, например, см.:
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. М., 1980. С. 25–31.
Опубликовано в: Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура. Материалы Международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Александра Марковича Беленицкого. СПб., 2005. С. 138–140.
В тексте использован перевод:
Для работы был использован перевод «Сказания о Зарере», сделанный А. А. Амбарцумяном («Айадгар-и Зареран» («Сказание о Зарере») — древнеиранский эпический памятник / Пер. А. А. Амбарцумяна. СПб., 2009). При необходимости перевод нужных мест был еще раз уточнен, за что автор приносит переводчику свою искреннюю благодарность.
О всадниках в «Авесте» см.:
О терминологических сложностях пассажа см.:
Ср.:
Опубликовано в: Stratum plus. Кишинев, 2010. № 3. С. 131–139. В текст внесены некоторые дополнения.
Фирдоуси. Т. II, c. 26, стрк. 618–640; Т. IV, с. 447, стрк. 20229–20231. Использовалось издание:
Фирдоуси. Т. II, c. 23, стрк. 543–590;
Подробнее об этом сочинении см.:
Для сравнения отметим, что в Правобережном Хорезме еще в середине XIX в. специальная женщина-воспитатель обучала девушек еще и владению оружием, что связывается именно с традициями неспокойного кочевого быта населения, этногонез которого восходит к сако-массагетскому миру (
Ibidem.
Подробнее об этих персонажах и ссылки см.:
Ср.: Strab., XV, 3, 8; Nic. Damas. frg. 66 (FHG. T. III. P. 405–406; FGrH, 90, frg. 66, 43–44); Just., I, 6, 12; Plut. De mul. virt., 5 = Moral., 246a; Polyaen., VII, 6, 1; Steph. Byz. s. v. Πασαργάδαι.
Hdt., VII, 83; 187; IX, 76; 81; Xen. Cyr., IV, 2, 2; VI, 3, 30; Diod., XVII, 35, 3–7; Curt., III, 3, 22–25; 9, 6; 11, 21–25; Just., XI, 9, 12; Plut. Alex., 21, 1; Arr. Anab., II, 11, 9.
Фирдоуси. Т. IV, c. 448, стрк. 20270–20278; с. 455–456, стрк. 20609–20642.
Публикуется впервые. В основе текста — доклад «О тактическом построении персидской армии Ахеменидской эпохи (VI–IV вв. до н. э.)» на XXVIII Международной научной конференции по источниковедению и историографии стран Азии и Африки (апрель 2015 г.) и лекция из спецкурса «Военное дело у древних греков», читанная на кафедре истории Древней Греции и Рима исторического факультета СПбГУ в 1994–2004 гг.
Литература Древнего Востока: Иран, Индия, Китай: Тексты. М., 1984. С. 43;
SEG, XXXIX, 727, col. D I, ll. 35–38; Hdt., III, 19; Xen. Anab., I, 2, 27; 5, 8; 8, 29; Xen. Cyr., I, 3, 3; VIII, 2, 8; 3, 3; 5, 18; Ael. Var. hist., I, 22; Lucian. Quomodo hist. consc., 39; Esdras, II, 3, 6 (у «родственников» — полотняный кидарис, гривна и колесница со златоуздными конями); см.:
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. М., 1980. С. 19;
Esther, 1, pr.; 2, 23; 6, 1–2; Esdras, I, 4, 15; II, 2, 19; 6, 23; Diod., II, 32, 4.
Э. В. Рунг полагает, что термин «каран» просто обозначал полководца различного ранга, а не только главнокомандующего (
Ср.:
Xen. Anab., I, 1, 2; 9, 7; Xen. Hel., I, 4, 3; Diod., XIV, 19, 2; Plut. Artax., 2, 3; ср.: Chariton., IV, 6, 1; также см.:
Дж. Коквелл полагает, что это была вся конница сатрапии Тиссаферна (
Лидийцы: Hdt., I, 155; Xen. Cyr., VII, 4, 14; Just., I, 7, 12; Polyaen., VII, 6, 4; Вавилон: Xen. Cyr., VII, 5, 34; Plut. Apoph. reg. et imp., 4, 2 = Moral., 173 c.
Hdt., IV, 83; VII, 1; Xen. Oec., 4, 5–11; Diod., XI, 71, 6; ср.: Xen. Cyr., III, 1, 32; Athen., IV, 145a.
О количестве сил, выставляемых Мидией, свидетельствует битва при Кундуруше (в той же Мидии) 7 мая 521 г. до н. э., в которой войско восставших потерпело поражение, потеряв 34 425 убитыми и как минимум 10 000 пленными (пятизначное число) (Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 27;
Можно отметить, что в Сасанидском Иране «очи царя» также считаются писцами (
Иногда даже предполагается, что поход Ариарамна, упоминаемый лишь Ктесием, — это искаженная информация о походе Дария на саков в 512 г. до н. э. (
Изгнанники: Hdt., V, 96; VI, 94; 102; VII, 3; 235–237; 239; Diod., XVII, 30; Curt., III, 3, 10–19; Arr. Anab., II, 6, 3; перебежчики: Hdt., III, 4; VI, 102; Xen. Anab., I, 7, 2; 13; Xen. Cyr., III, 3, 48; Diod., XVI, 43, 1–3; Plut. Alex., 20, 1; Polyaen., VII, 12; пленные: Xen. Cyr., VI, 2, 11; 3, 6; 9; 12; местные жители: Hdt., VII, 183; VIII, 23; IX, 58; Curt., III, 8, 24.
Подробнее см.:
Hdt., III, 134; V, 102; 105; VI, 43–44; 94; VII, 8–9; 11; Plat. Menex., 240a; Plut. Arist., 5, 1; Phot. Bibl., 72a, 21; см.:
Hdt., IX, 41; Thuc., I, 109, 2; II, 65, 12; Xen. Hel., I, 1, 31; 4, 3–4; 5, 1–3; III, 4, 26; 5, 1; IV, 8, 9–10; VII, 1, 27; Isocr., IV, 152–153; Nep., 15, 4; Diod., XI, 74, 6; XIII, 70, 3; XIV, 81, 4–6; XV, 70, 2; XVI, 40, 1–2; XVII, 48, 1–2; Curt., IV, 1, 12; Plut. Ages., 15; Plut. Lysandr., 4; 27, 1; Plut. Apoph. Lacon., 14 = Moral., 209c-d; Ps.-Plut. Vit. X orat., 847f; 848e; Arr. Anab., II, 13, 6; 14, 5–6; Paus., III, 9, 8; Polyaen., I, 48, 3; VII, 15, 1; 16, 2; см.:
Xen. Ages., 1, 10–11; Xen. Hel., III, 4, 1–11; Nep., 17, 2; Plut. Ages., 9; Plut. Apoph. Lacon., 11 = Moral., 209a; Polyaen., II, 1, 8.
Hdt., I, 206; VII, 8–14; 53; VIII, 130; Diod., XII, 4, 4; XV, 42, 4; XVII, 18, 2–4; 30; Chariton., VI, 8, 4;
Hdt., I, 77–79; 190; VI, 43; VII, 37; VIII, 113; Xen. Cyr., V, 5, 14; Diod., XIV, 35, 7; XV, 41, 4; Curt., III, 8, 8.
Xen. Anab., I, 1, 2; 9, 7; Xen. Cyr., VI, 2, 11; Xen. Hel., I, 4, 3;
Защита дорог: Hdt., I, 123; V, 35; 52; Polyaen., I, 24; VII, 7; охрана горных проходов: Hdt., V, 52; Xen. Anab., I, 2, 21; 4, 4; Curt., III, 4, 5–6; Diod., XVII, 32, 2; 68, 1–7; Arr. Anab., II, 4, 3–4; III, 18, 2; ср.: Hdt., III, 90 (конница).
См.:
Hdt., I, 208; VII, 2; cp.: Hdt., I, 153; 208; Xen. Cyr., VIII, 7, 9–11; Plat. Alc., I, 121с; Plut. Artax., 26, 1–2; Polyaen., VII, 45, 2;
П. Бриан даже считал, что существовал обычай бегства царя при угрозе его жизни в бою (
Hdt., V, 32; Xen. Cyr., VIII, 1, 11; Diod., XIV, 19, 9; XVII, 7, 2; 31, 1; Esther, 6, 8; cp.: Hdt., I, 127; Xen. Cyr., III, 2, 42.
Снятие с поста: Hdt., VI, 94; VIII, 100; Nep., 14, 5; Diod., XV, 8, 4–5; 43, 5; ср.: Hdt., VIII, 15; 100; казнь: Diod., IX, 23, 1; XI, 19, 4; Heliod., IX, 6 (за капитуляцию — особо жестокая казнь); отрубание головы: Aesch. Pers., 371; Hdt., VII, 35; Xen. Hel., III, 4, 25; Diod., XIV, 80, 6–8; Plut. Ages., 10, 4; Paus., III, 9, 7–8; Polyaen., VII, 16, 1.
Nep., 14, 5; Diod., XV, 41, 2; 5; XVI, 49, 7; ср.: Xen. Cyr., III, 3, 46; 56;
Принятие армии дружественными местными жителями: Hdt., III, 7; V, 30; 31; 34–35; VII, 27–29; 118–119; IX, 89; Xen. Anab., I, 2, 27; Xen. Cyr., II, 2, 2; III, 2, 42; Diod., XVII, 81, 1; XIX, 21, 3; 32, 4; 55, 2; мародерство на своих территориях: Xen. Anab., II, 2, 16; 4, 27; покупка провизии: Xen. Anab., II, 3, 26–27; 4, 9; 28; 5, 30; III, 1, 20; 2, 21; разорение территорий: Hdt., I, 161; VIII, 115; Ps. — Arist. Oec., II, 24a (1350b); Xen. Anab., I, 2, 19; II, 2, 11; Xen. Cyr., I, 6, 17; III, 3, 23; V, 4, 28; Diod., XIV, 21, 6; Curt., V, 12, 6; Polyaen., VII, 29, 1.
Нубия: Hdt., III, 25; Diod., III, 3, 1; ср.: Hdt., VIII, 115; 117; IX, 45; Thuc., VI, 33, 5–6; Just., I, 9, 3; скифы: Polyaen., VII, 11, 4; саки: Polyaen., VII, 12; Наксос: Hdt., V, 34.
Hdt., I, 79; Xen. Anab., I, 5, 9; Xen. Cyr., VI, 2, 23; VII, 2, 2; Nep., 14, 6, 1; 7, 3; Polyaen., VII, 21, 3; Chariton., VI, 8, 5.
Hdt., I, 207–208; IV, 134; VII, 235–237; VIII, 67–69; 101–103; 130; IX, 41–42; Xen. Cyr., III, 3, 29–34; V, 3, 23; VI, 2, 13–41; Curt., III, 2, 10–19; V, 1, 3–9; Diod., XVII, 27, 5; Arr. Anab., I, 12, 9; Polyaen., VII, 11, 4; Ps.-Call., II, 7; ср.: Curt., IV, 9, 1–2.
Hdt., VI, 101; Xen. Hel., III, 11, 12; Curt., IV, 14, 12; Front. Strat., I, 8, 12; II, 5, 18; Arr. Anab., II, 6, 3; Polyaen., V, 44, 2; Heliod., IX, 16; см.:
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 25–26 (Бехистунская надпись, I, 90–96).
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 28 (Бехистунская надпись, III, 21–40).
Xen. Anab., II, 5, 18; III, 4, 1;25–29; 37–44; IV, 4, 18–21; 5, 1; Curt., III, 7, 1; Nep., 14, 7, 1; Diod., XVII, 68, 1; Front. Strat., I, 4, 5; Arr. Anab., III, 18, 2; Polyaen., IV, 3, 27; VII, 27; стена в Персидских воротах: Arr. Anab., III, 18, 2–3.
Xen. Anab., I, 6, 1–2; II, 2, 11; 5, 19; III, 5, 3; Curt., III, 4, 3; 14; IV, 9, 8; 14; Diod., XVII, 55, 2; Arr. Anab., I, 12, 9; II, 4, 5; III, 19, 1; 28, 8; Polyaen., IV, 3, 16.
Xen. Anab., I, 8, 21–22; Arr. Anab., II, 8, 11; ср.: Xen. Cyr., VII, 5, 3; Polyaen., II, 2, 3; Heliod., IX, 14.
См.:
Xen. Anab., I, 8, 4–6; Diod., XIV, 22, 5–7; Nic. Damas. Frg., 66 (FHG. T. III. P. 404; FGrH, 90, frg. 66, 34); Lucian. Navig., 31.
См.:
Данные о численности, например, см.:
Hdt., VII, 211; Xen. Anab., I, 7, 4; 8, 11; III, 4, 45; Diod., XI, 31, 1; 36, 1; 3; Curt., III, 10, 1; IV, 12, 23; Nic. Damas. Frg., 67 (FGrH, 90, frg. 67, 40); Plut. Arist., 17, 4; Plut. Artax., 7, 3; Plut. Them., 8, 1; ср.: Arr. Tact., 31, 5–6.
Ср.:
Aesch. Pers., 406–407; Hdt., V, 112; Curt., VII, 4, 33–37; Diod., XIV, 23, 5–6; XVII, 83, 5; Plut. Artax., 10, 1–2; Just., V, 11, 8–9; Phot. Bibl., 72a, 32; 37; 38.
Hdt., VII, 56; 103; 223; Xen. Anab., III, 4, 25; Phot. Bibl., 72a, 23; ср.: Xen. Cyr., VII, 1, 34.
Подробнее см.:
Подробнее см.:
Xen. Ages., 1, 30; Xen. Anab., II, 5, 32; III, 5, 2; VI, 4, 24; Xen. Cyr., I, 4, 20–21; VI, 3, 6–7; Xen. Hel., I, 2, 5; III, 4, 22; Diod., XIV, 80, 1; Plut. Ages., 10, 2.
Nic. Damas. Frg., 10 (FHG. T. III. P. 359; FGrH, 90, frg. 4); ср.: Nic. Damas., frg. 12 (FHG. III. P. 364–365).
Подробнее см.:
Подробнее см.:
SEG, XXXIX, 727, col. D I, ll. 1–59; Hdt., I, 190; III, 13; 147; 151–152; 158; IV, 200; V, 34; 115; VI, 18; 99; VIII, 127–129; Xen. Anab., III, 4, 8; 12; Arist. Pol., II, 4, 10; Diod., XIV, 35, 7; XV, 4, 1; 8, 1; 9, 1; XVI, 42, 8; 46, 1; Polyaen., VII, 9; 11, 5; 26; 28, 1; 33, 1.
Hdt., I, 81; 84; Xen. Cyr., VII, 2, 2–4; Front. Strat., III, 8, 3; Polyaen., VII, 6, 2; см.:
Hdt., I, 191; III, 152; Xen. Cyr., VII, 5, 10–31; Polyaen., VII, 6, 5; 8. Согласно аккадской хронике и «цилиндру Кира», Вавилон в октябре 539 г. до н. э. был покорен мирно (
Hdt., III, 156–159; Front. Strat., III, 3, 4; Diod., X, 19, 2–4; Plut. Apoph. reg et imp., 2, 4 = Moral., 173a; Polyaen., VII, 13; Just., I, 10, 15–22.
Hdt., IV, 204; V, 14–17; 98; VI, 3; 20; 119 (баркейцы, пеонийцы, милетцы, эретрийцы); Curt., IV, 12, 11; VII, 5, 28–30 (эвбейцы, милетцы); Diod., XVII, 110, 4–5 (беотийцы); Strab., XVI, 1, 25 (эретрийцы); Arr. Anab., III, 8, 5; 11, 5 (карийцы); Philost. Vita Apol., I, 24 (эретрийцы); Athen., XII, 537a (эретрийцы).
Ахура-Мазда:
Обозные животные: Hdt., VII, 83; 125; Xen. Hel., III, 4, 24; Front. Strat., I, 5, 25; Polyaen., VII, 11, 4; 21, 1; мулы: Hdt., VII, 188; Ps.-Arist. Oec., II, 24a (1350b); Diod., XVII, 71, 2; Plut. Alex., 37, 2.
Hdt., VIII, 23; IX, 42; Xen. Anab., II, 2, 13; III, 1, 13; Front. Strat., III, 8, 3; Curt., III, 3, 8; FGrH, 90, 67, 23; ср.: Hdt., VII, 54; Xen. Anab., I, 7, 2; II, 2, 1; Xen. Cyr., IV, 6, 10; V, 2, 1;
Hdt., I, 189; VII, 113; Xen. Cyr., VIII, 3, 12; 24; Just., I, 10, 5;
Ясли: Xen. Anab., III, 4, 35; Xen. Cyr., III, 3, 27; вьючные на пастбище: Xen. Anab., II, 2, 15. Полиэн (VII, 21, 6), впрочем, упоминает, что в армии сатрапа Автофрадата коней отпускали на пастбище.
Завтрак: Xen. Anab., I, 10, 18–19; Xen. Сyr., II, 2, 29; III, 3, 40; 42; VI, 4, 1; VII, 1, 1; ужин: Aesch. Pers., 375; Xen. Anab., I, 10, 18–19; Xen. Сyr., II, 2, 29; III, 3, 25; 34; IV, 1, 6; 5, 3; V, 3, 51; VI, 3, 37; VII, 2, 1; Polyaen., VII, 21, 6.
Hdt., I, 71; Xen. Cyr., VI, 2, 26–29; Aristoph. Acharn., 73–75; Strab., XV, 3, 18; Polyaen., IV, 3, 32; VII, 21, 6.
Литература Древнего Востока… С. 43; Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 25 (Бехистунская надпись, I, 83–90).
Cм.:
Критическое рассмотрение численности флота Ксеркса:
Hdt., I, 143; III, 19; VI, 6; VII, 44; 96; 99; Diod., XI, 13, 2; 18, 1; Arr. Anab., II, 17, 3; ср.: Diod., XIV, 78, 9; ср.:
Hdt., VI, 12; 14; cp.: Aesch. Pers., 408–420; Hdt., VIII, 9; 84; 87; Diod., XI, 18, 6; Polyaen., VII, 53, 2–3; см.:
Hdt., VII, 54; Xen. Cyr., I, 5, 6; 6, 1; II, 4, 18; III, 3, 3; 20–22; IV, 2, 12; VI, 2, 32; 40; 3, 1; 4, 19.
Strab., XV, 3, 13; Diod., XIX, 22, 1–3; FGrH, 90, frg. 66, 27; ср.: Hdt., I, 132; 209–210; Xen. Cyr., VIII, 5, 21.
Hdt., VII, 19; Plut. Alex., 18, 4–5; Just., I, 6, 1; Chariton., VI, 8, 3; ср.: Hdt., I, 107; 209; VII, 13; 57; Curt., III, 3, 7.
См.:
Aesch. Pers., 808–815; Hdt., III, 147; V, 102; VI, 9; 19; 25; 32; 101; VIII, 32–33; 35; 50; 53; 109; IX, 13; Strab., XV, 3, 6; Diod., V, 63, 1; XVI, 51, 2; Curt., III, 10, 9; Arr. Anab., III, 18, 12; Phot. Bibl., 72a, 17.
О некорректности этих обвинений древних см.:
Aesch. Pers., 747–752; Hdt., VII, 34–35; VIII, 109; Plut. De cohib., 5 = Moral., 455d-e; Juv., X, 179–184.
М. Бойс рассматривает эти действия Ксеркса как обращение к Митре и Варуне (
Пехлевийская божественная комедия / пер. О. М. Чунаковой. М., 2001. С. 146;
О Ктесии как о военном историке:
Xen. Anab., II, 5, 3; 6, 6; III, 2, 4; Xen. Cyr., IV, 2, 7; 6, 10; V, 1, 22; 2, 14; 3, 13; VIII, 4, 25; 8, 2; Xen. Hel., IV, 1, 15; 30; Diod., XVI, 43, 3–4; Nep., 14, 10, 1; Polyaen., VII, 28, 1; Just., XI, 15, 13; Chariton., VII, 2, 5.
Отрубание руки и головы Леониду: Hdt., VII, 238; IX, 78; Киру: Xen. Anab., I, 10, 1; III, 1, 17; Plut. Artax., 13, 2; Phot. Bibl., 72a, 58; распятие: Thuc., I, 110, 3; Xen. Anab., III, 1, 17; Strab., XV, 3, 17; Harpocr. s. v. ’Αριοβαρζάνης; Phot. Bibl., 72a, 36; 43; ср.: Hdt., III, 125; 159; VI, 30.
См.:
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 27, 29;
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 27;
Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 2. С. 28;
Hdt., I, 89–90; Xen. Cyr., IV, 5, 51; 6, 11; V, 5, 39; Diod., IX, 33, 4; XVI, 51, 2; TAM, I, 44, l. 27.
Статья опубликована в альманахе: Scripta antiqua. Т. 7. М., 2018. С. 62–75. В текст внесены незначительные дополнения.
Изображение щитоносца см.:
Ibidem. P. 22;
У. Маклеод на основании древних свидетельств и реконструктивных опытов определил расстояние стрельбы древнего сложного лука от 60–70 до 160–175 м (
Это сочинение предполагается рассматривать как часть труда Сириана Магистра — автора конца VIII–IX в. (
Ibidem. P. 5.
Опубликовано в: Древние и средневековые цивилизации и варварский мир: Сборник научных статей. Ставрополь, 1999. С. 20–32; английский вариант статьи см.:
См., например:
Ксенофонт называет ассирийцами вавилонян Нововавилонского царства (Xen. Cyr., I, 4, 16; 5, 2–3; II, 1, 5; V, 2, 26; 3, 5; VI, 1, 25; ср.: Hdt., I, 106; 178; 188; 192–193; 199; II, 50; III, 55; Strab., XVI, 1, 16; 20).
См.:
На основании древних данных У. Мак-Леод определяет дистанцию стрельбы из древнего композитного лука от 60–70 до 160–175 м, но не более 350–450 м (
По воспоминаниям к.ф.н. Галины Ивановны Фёдоровой (филологический факультет СПбГУ), аналогичный случай произошел в лагере беженцев на окраинах Астрахани в августе 1942 г.: когда упряжные лошади видели вдали стадо верблюдов, то они бесились. Извозчики при этом сдерживали своих лошадей не вожжами, а хватая их за уши и ноздри.
Ср.:
Например, см.:
Подробнее о боевых собаках см.:
Ср.:
См.:
См.:
См.:
Рельеф надгробного памятника ликийца Паявы (375–362 гг. до н. э.) см.:
Ср. с замечанием генерал-майора прусской легкой кавалерии швейцарца Ш.-Э. де Варнери о сомкнутом строе эскадрона, построенного в три шеренги: «Эскадрон должен быть построен в три шеренги… а
См.:
Подробнее см.:
Стоит отметить, что пики длиной около 2,7 м существовали уже у греческих всадников в начале IV в. до н. э., см.: надгробную стелу Панеция (
См.:
Подробнее см.:
Об этой реформе см.:
О тактике иррегулярной кавалерии см. примечания французского майора Бонно-дю-Мартрея:
Опубликовано в: Боспорское царство как историко-культурный феномен: материалы научной конференции. Декабрь 1998. СПб., 1998. С. 71–76. В настоящую публикацию включены ссылки, отсутствовавшие в издании 1998 г.
Ср.:
См.:
См.:
См.: Словарь античности. М., 1989. Илл. между с. 672–673;
См.: изображения на «Саркофаге Александра» (
См., например, голову Афины на золотой подвеске из кургана Куль-Оба (
См.:
См.:
А. П. Манцевич рассматривала этот башлык как головной убор фракийцев, сделанный из шкуры лисы (
См., например: рельеф мавзолея в Галикарнассе середины IV в. до н. э. (
См.:
Существует даже предположение, что это — изображение Александра Македонского (
Ibidem. Fig. 3.
См.:
См.:
См.:
См.:
Мое внимание на это оружие обратил к. и.н. В. П. Никоноров. Исходя из роста всадника или коня, длина копья соответственно составляла 3,4 и 4,2 м. Приводится среднее примерное значение.
Подробнее см.:
П. Бриан критикует объяснение Аррианом победы македонян чисто техническим превосходством гетайров (
См.: «Саркофаг Александра» (
См.:
Опубликовано в: Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 14. СПб., 2014. С. 185–192.
Socrat. Hist. eccl., VII, 20; Procop. Bel. Pers., I, 14, 31; 44–45; 49; Theoph. Chron., a. 418.
Мою реконструкцию диспозиции см.:
См.: рельеф с пехлевийской аршакидской надписью из Танг-и Сарвака в Хузистане (
Hdn., VI, 5, 9–10; Amm., XXIV, 2, 8; 5, 6; XXV, 3, 11; Procop. Bel. Pers., I, 14, 35; 18, 31–32; Agath., III, 22, 2; 25, 1; Theoph. Sim., I, 12, 5; II, 9, 12; III, 14, 6.
Hdn., VI, 5, 9–10; Amm., XXIV, 2, 5; 6, 10–12; XXV, 1, 18; Procop. Bel. Pers., I, 14, 34–41; 18, 30–48; Procop. Bel. Goth., IV, 8, 30–32; Theophan. Chron., a. 573.
Публикуется впервые.
См.:
Книга деяний Ардашира сына Папака / Пер. О. М. Чунаковой. М., 1987. С. 73.
Там же. С. 73, 76.
Подробнее см.:
Опубликовано как:
Ср.:
Хочу поблагодарить А. А. Амбарцумяна за помощь в работе над первоисточником. В настоящей статье использовались следующие издания источника:
Так же см.:
Ср.:
О системе командования в Персидской империи и командных должностях см.:
Ср.:
Cм. рельеф тяжеловооруженного всадника, вероятно, Хосрова II (591–628 гг.) в Так-и Бустане:
Arr. Ac., 12; Tact., 4, 4; 44, 1; 29; Amm., XIX, 5, 5; Proc. Bel. Pers., I, 18, 31–34; Theoph. Sim., I, 12, 5.
О коротких и длинных мечах и кинжалах у Фавстоса подробнее см.:
Также см.:
См.: Proc. Bel. Pers., I, 15, 15; ср.: Mauric. Strat., XI, 1, 11; 21; XII, 7, 13; 8, 13, 2; 8, 17, 2; 8, 22, 29; ср.:
Ср.:
Естественно, и ранее разбитая конница могла укрыться за своей пехотой, но оба рода войск специально не строились перед сражением в две линии, а лишь в одну, да и сам подобный маневр объяснялся ходом боя и не был запланирован заранее (Diod., XVIII, 32, 1; PSI, XII, 1284).
Denkard. Book 8: Contents of the Nasks; URL: http://www.avesta.org/denkard/dk8sbe.html#chap26 (дата обращения: 07.04.2021);
О Бахраме Гуре см.:
См.:
Книга деяний Ардашира сына Папака / Пер. О. М. Чунаковой. М., 1987. С. 67–68, 82; Хосров, сын Кавада, и его паж // Пехлевийская божественная комедия / Пер. О. М. Чунаковой. М., 2001. С. 149–150; см.:
Подробнее о жанрах античной военной литературы см.:
Подробнее см.:
Подробнее см.: