Эта странная история произошла с Олесей ранним январским утром несколько лет назад. И оставила после себя очень странное чувство ирреальности происходящего. И, несмотря на прошедшие годы, она до сих пор помнила о ней и время от времени снова задавалась вопросом: а что это вообще такое было?..

В те уже почти хрестоматийные времена Олеся работала директором магазина «Южный Двор». И вот однажды, как уже было сказано, ранним январским утром, бежала она на работу. Времени было примерно без пятнадцати девять; магазин необходимо было открыть через четверть часа. Так что время еще было, но не сказать, чтобы слишком много.

Сам магазин находился на первом этаже довольно длинного жилого дома, в котором весь этот этаж занимали различные помещения, сдаваемые в аренду. Вход в него располагался не слишком удачно, — довольно далеко от остановки, рядом с которой Олеся обычно переходила дорогу. Эта остановка как раз находилась на одном конце дома, а сам магазин, соответственно, на другом. Расстояние составляло метров сто, — или около того.

Олеся не шибко торопилась на работу. Несмотря на то, что магазин в девять нужно открывать, а ей до этого еще необходимо было кое-что сделать, смысла спешить не было. В конце концов, для этого в смене был еще и продавец, тогда как Олеся планировала заняться своими непосредственными обязанностями.

На улице вокруг был легкий полумрак; еще не совсем рассвело. Но видимость на окружающем Олесю пространстве была отличная. Несмотря на отсутствие фонарей, — в этом спальном районе они вообще были редкостью, — дорога просматривалась четко, потому что вокруг лежал белый снег, и от него было светло. Утро еще было достаточно раннее, поэтому вокруг Олеси, — в пределах обозримости, — не было больше ни одной живой души. И это было совершенно не удивительно, потому что все нормальные люди в данный момент отсыпались на рождественских каникулах. Ну, а кому не повезло… Те бежали сейчас на работу. А сделать сегодня предстояло очень много, и Олеся по дороге как раз прикидывала, с чего лучше всего начать, чтобы все успеть…

На какой-то момент Олеся задумалась и, очевидно, погрузилась в эти свои размышления целиком и полностью, потому что не сразу заметила, как на дорожке появился еще один человек. А увидев, очень удивилась. Навстречу ей спешила девушка. Она пока находилась еще очень далеко от Олеси, но шла по той же самой дорожке. На ней была серая курточка и шапочка; через плечо была перекинута черная сумочка. Олеся подумала, что она очень похожа издалека на одну из ее продавцов — Свету, — и, по смыслу, это действительно должна была быть она.

Очевидно, в тот момент Олеся еще не совсем проснулась, — она вообще по утрам чувствовала себя зомби, — потому что она почти не задумалась о том, откуда эта девушка вообще взялась на дорожке?.. Эта мысль лишь промелькнула где-то в самом дальнем уголке ее мозга и тут же забылась. Хотя удивиться этому стоило, и всерьез. Как уже упоминалось, еще буквально секунду назад поблизости, — насколько позволял обзор, — не было ни одной живой души. А местность вокруг просматривалась на многие десятки метров, и вообще-то Олеся точно была уверена, что еще мгновение назад этой девушки не было…

Олеся предположила, что, судя по всему, Света вышла из автобуса на следующей остановке и поэтому теперь подходила к магазину с другой стороны, ей навстречу. Странно все-таки было только то, что Олеся прозевала тот момент, когда она переходила дорогу, — потому что вся эта еще несколько секунд назад совершенно пустынная дорога была перед ней, как на ладони. Но эта разумная мысль тоже как-то вскользь мелькнула в сознании Олеси и тут же испарилась, потому что, в принципе, не имело смысла гадать, что да как, если вот она, Света, уже перед ней… Ну, очевидно, она просто задумалась и не заметила ее, — так, наверное, бывает… Слишком много проблем накопилось, отвлеклась, не увидела…

Тем временем девушка уже поравнялась с входом в магазин, тогда как сама Олеся еще находилась от нее метрах в тридцати. Она попыталась привлечь внимание Светы, подняла руку в приветственном жесте, помахала, заулыбалась… Вот только сама Света почему-то на это вообще никак не отреагировала, не улыбнулась, не помахала в ответ, не задержалась на месте, чтобы дождаться свою начальницу… Это было, конечно же, странно, но, очевидно, она тоже задумалась в этот самый момент о своих насущных проблемах, которых у нее был, как знала Олеся, полон дом. Олесю это даже не особенно и удивило в тот миг. Она знала, что Света была девушкой весьма рассеянной, — из тех, кто вообще всегда слегка на своей волне. Так что в том, что она не видела ничего вокруг себя, тоже, в принципе, не было ничего удивительного. Да и не в первый раз такое происходило…

Олеся уже даже рот открыла, чтобы негромко окликнуть ее, — благо, двигалась она быстро, и между ними тем временем осталось всего метров двадцать. Света, по-прежнему не замечая своего директора, — или делая вид, что не замечает, — наклонилась к сумочке, опустила в нее руку… Олеся поняла, что она достает ключ от входной двери. А Света, так и не подняв на нее глаза, свернула к крылечку магазина…

Вот тут Олеся, признаться, слегка обалдела. Она была уже совсем рядом, и не заметить ее реально было уже попросту невозможно. В ее голове в последние секунды еще успела промелькнуть мысль о том, что, может быть, Света просто за что-то на нее обиделась, вот и делает теперь вид, что не замечает?.. Но, насколько Олеся помнила, вчерашний день прошел совершенно нормально, и никаких поводов для ссор или недопонимания не возникало…

Ну, да ладно, — как уже упоминалось, Света вообще по жизни была девушкой с некоторыми странностями… Олесе до нее уже всего метров десять оставалось. Само крыльцо магазина было скрыто от Олеси большой колонной, выступающей вперед, поэтому в тот момент Свету Олеся уже не видела. Но она успела еще подумать на последних шагах, что как раз к тому моменту, как она подойдет, Света уже все замки успеет открыть, они с ней вместе магазин с сигналки снимут, войдут, смену откроют…

С этими вполне безобидными мыслями Олеся выскочила из-за колонны, которая скрывала от нее крыльцо магазина, уже открывая на ходу рот, чтобы поздороваться, и…

Просто в ступоре замерла, как соляной столп, не в силах сделать больше не шага. Разум просто отказывался принимать то, что видели глаза…

На пороге магазина никого не было. Совершенно никого. Ни одной живой души. Или неживой. На входной двери висел огромный навесной замок, который, разумеется, никто еще даже и не пытался открыть. Более того, — было совершенно очевидно, что никто не сворачивал к их магазину уже, по крайней мере, очень много часов. Выпавший за ночь снежок успел хорошо запорошить порог, — и на нем не было ни единого, — вообще, ни единого!.. — следа…

Олеся была настолько ошарашена, что забыла даже испугаться. Это уже потом она запоздало сообразила, что ей следовало хотя бы дождаться еще кого-нибудь из девочек, чтобы войти в магазин вместе с ними. Но в тот миг она, все еще совершенно ничего не понимая, словно на автопилоте, открыла все замки, вошла в магазин, сняла его с сигнализации, включила свет, спокойно прошла через все немаленькое пустое помещение к своему кабинету и, как ни в чем не бывало, занялась своими делами.

Через несколько минут пришла Света. Олеся услышала, как открывается дверь, и вышла к ней навстречу. И уставилась на нее, наверное, как баран на новые ворота, потому что только в тот миг до нее окончательно дошла некая сверхъестественность происходящего.

Ничего не понимающая Света в ответ тоже уставилась на нее примерно таким же образом.

На самом деле, Олеся не просто так во второй раз замерла, как соляной столп. На Свете была серая курточка и шапочка, через плечо была перекинута черная сумка… Это действительно была она!.. Кроме шуток, — это, вне всякого сомнения, именно ее Олеся видела десять минут назад спешащей ей навстречу!..

Заранее упреждая любые вопросы, которые могут возникнуть по поводу адекватности моей героини, могу сказать лишь о том, что при многократных обследованиях и проверках у многочисленных врачей, которые ей приходилось проходить в течение жизни, никаких проблем с психикой у нее выявлено не было. Олеся почти не пила спиртного, — бокал шампанского в Новый год едва ли можно посчитать серьезным поводом для алкоголизма, — так что эта причина тоже сразу же отпадает. Различные запрещенные вещества она вообще не пробовала ни разу в жизни, — поэтому списать происходящее на их действие тоже не получится…

Из последующего разговора со Светой Олеся поняла, что та действительно только что приехала, а не отсиживалась где-нибудь под порогом в укромном месте. Причем, из автобуса она выходила на той же остановке, что и Олеся, — то есть, шла в одном направлении с ней, а не навстречу. И Света тоже застыла в недоумении, когда Олеся рассказала ей о том, что видела ее своими глазами, идущей по дороге к магазину. Света уже достаточно хорошо знала Олесин характер и понимала, что все это вовсе не шутка…

При этом разумом Олеся, конечно же, прекрасно осознавала, что видела тогда вовсе не Свету. Но кто же тогда это был?.. И, самое главное, куда он, этот неведомый кто-то, потом испарился?..

Несмотря на прошедшие с того дня годы, Олеся так до сих пор и не поняла, что это такое было. Она вообще всегда была склонна к мистическим объяснениям происходящих вокруг странных событий, поэтому готова была приписывать им любые сверхъестественные причины. Олеся согласна была поддержать любую версию: параллельные миры, другое измерение, прошлое, будущее… Все, что угодно, — каким бы невероятным, на первый взгляд, это не выглядело…

Она была уверена точно только в одном: в то утро ей навстречу шла девушка в сером. И она видела ее очень четко и ясно своими глазами. Она ее не придумала, и эта девушка не была плодом ее разыгравшейся фантазии. Она просто была…

И она до сих пор стоит у Олеси перед глазами…

С того дня они еще долго все подозрительные звуки и шорохи в магазине списывали на девушку в сером. И радовались, что она у них хотя бы не вредная, не безобразничает и товар с полок не сбрасывает…

И все-таки, хотелось бы до конца понять, что это было?..

В школьные годы у Олеси была подружка, которую звали Ира Лебедева. Они с ней довольно тесно общались с самого первого класса. Можно было сказать, дружили. При этом Олеська никогда не строила никаких особых иллюзий по поводу крепости и долговечности этой их странной дружбы, — ну, разве что в самом начале, когда она была еще совсем маленькой, наивной и неискушенной.

Как она поняла, уже став взрослей, на самом деле Ира всегда ненавидела ее лютой ненавистью. Не спрашивайте, за что, — это, к сожалению, так и осталось для Олеськи тайной за семью печатями. Сколько раз Ира с удовольствием подставляла и предавала ее, — было и не сосчитать. Неоднократно она зачем-то объединялась с другими девочками и “дружила против Олеськи”, — об этом самой Олесе впоследствии вообще даже и вспоминать-то было смешно. Хотя в те моменты смешным это ей вовсе не казалось, — напротив, было очень грустно и тяжело. Причем, — ну, ей-богу!.. — сама Олеська так и не поняла причину всего этого. Ни разу, — по крайней мере, осознанно, — она ничем не обидела свою одноклассницу. Просто та почему-то реально ее терпеть не могла.

И при этом они, типа, “дружили”.

Причем, цену этой ее “дружбы” Олеся прекрасно осознавала даже тогда, в те годы. Но ведь надо же было хоть с кем-то хотя бы изредка общаться на переменах, — а Олеся и так большую часть времени проводила в гордом одиночестве, не слишком желая сближаться с другими одноклассниками. Поэтому, когда Ира, в очередной раз “надружившись против нее с другими девочками”, снова зачем-то пыталась начать общаться, Олеся ее не отталкивала.

Ира Лебедева была девочкой очень красивой и умной. Все годы обучения в школе она была круглой отличницей, — на радость учителям и на гордость родителям. Она рассказывала, что целыми днями только учит и учит уроки, — ничем другим ей, якобы, мама с папой заниматься просто не позволяют. Олеся тоже училась хорошо, практически на одни пятерки, но без такого фанатизма, разумеется. У нее всегда были и другие интересы, помимо школьной программы. Олеся занималась спортом, очень любила читать; она была любознательной от природы, и поэтому ее увлечения часто менялись или дополнялись. Животные, путешествия, музыка, изобразительное искусство, кинематограф… Честно говоря, в те годы не было, наверное, ни одной отрасли, к которой Олеська не проявляла бы интерес, — в той или иной степени.

Иру это тоже почему-то всегда бесило. И она умела между делом очень тонко намекнуть, как она презирает все эти увлечения одноклассницы. Скажет аккуратно какую-нибудь гадость, — например, как ей противен нравящийся Олеське певец или актер, — и внимательно смотрит на нее, с невинным видом ожидая реакции. Типа, — а что такого я сказала?.. Я же тоже имею право на свое мнение?..

Или временами она могла, как бы мимолетно, упомянуть о том, как ей мерзко смотреть на всех этих спортсменов, бегающих по стадиону, как стадо идиотов. Мол, ее просто наизнанку выворачивает, как только она представит, какие они все потные, грязные, вонючие… И как их самих от себя не тошнит?..

И снова хитро так покосится на Олеську, прекрасно понимая, что та от ее слов чувствует себя не в своей тарелке…

При этом гигиену Олеся соблюдала всегда и принимала душ после любых занятий спортом, — а также каждый вечер перед сном. Хотя во времена их беззаботного босоногого детства вообще не было принято мыться слишком часто… Одежду Олеся тоже меняла регулярно, так что ни грязной, ни потной, ни вонючей она уж точно никогда не была, но определенные комплексы от этих высказываний одноклассницы у нее всегда пробуждались, и она невольно зацикливалась на том, нет ли в словах заклятой подруги зерна правды?.. Еще больше Олесю задевало, когда Ира невзначай, но регулярно намекала на то, что ее родители просто не позволяют ей тратить драгоценное время на всякие дерьмовые книги, которые читают только ненормальные, — такие, как Олеся, опять же надо полагать, — и гораздо лучше и полезнее посвятить все это время учебе…

Все эти постоянные камешки в Олесин огород были для нее, разумеется, не слишком приятны и даже весьма болезненны. Но так уж вышло, что как таковых подруг у нее в те времена не было от слова вообще, — а надо же действительно хоть с кем-то иногда общаться на переменах… Поэтому чаще всего Олеся старалась просто игнорировать ее подначки, чтобы Ира не почувствовала, что делает ей… да нет, даже не больно… Просто обидно иногда бывало действительно очень сильно, и скрыть это не всегда удавалось. И Олеся, в свою очередь, тоже с возрастом научилась, в отместку, подначивать Иру, нарочно задевая ее больные места, которых у той тоже было не сказать, чтобы мало. Ира очень сильно обижалась, чуть ли не до слез. Олеся прекрасно видела это. Никакой радости ей это не доставляло, — так только, легкое удовлетворение из-за того, что ей удалось отплатить обидчице той же самой монетой. Но Ира почему-то даже ни разу не посмела сказать ей об этом или как-то иначе поставить ее на место.

Хотя самое разумное и правильное в такой ситуации было бы попросту перестать общаться. Но этого Ира тоже почему-то не торопилась делать.

Вот так они и “дружили” многие годы…

Но все это так, предыстория, — чтобы просто было хоть немного понятно, какого рода отношения их связывали. Присказка, — если можно так сказать.

В девятом классе к ним, в их дружную компанию, прибилась еще одна девочка, Аня. И вот однажды они шли как-то все вместе по улице. При этом троицу они представляли собой весьма колоритную. Ира из них тогда была самой крупной, на целую голову выше Олеси, чей рост составлял примерно сто шестьдесят сантиметров, и немного полноватой. А Аня, наоборот, была ниже Олеси, — так же примерно на голову, — и по телосложению была необычайно худенькой и хрупкой, — ну, прямо в чем душа держится, как про таких тогда говорили.

Несмотря на то, что они все были ровесниками, Ира выглядела намного старше своих четырнадцати лет, а Аня, наоборот, чуть младше.

Навстречу им по довольно широкой дорожке шли трое пацанов. На вид им было от силы лет по десять-одиннадцать, — а может, и того меньше. Довольно противные и мерзкие, — несмотря на юный возраст, все пороки развития и воспитания, можно сказать, были уже у них на лицах написаны. Но — мелкие и щуплые, так что явной опасности они пока еще не представляли.

Только вот один из них не смог поделить дорожку с Ирой.

Чем она ему так не приглянулась, было совершенно не понятно. Или же, наоборот, слишком приглянулась, — а что, Ира была девушкой довольно привлекательной, — и он, возможно, таким вот странным способом решил привлечь ее внимание. Но только он вдруг с ругательствами попер прямо на нее, — мол, смотрите, какой я крутой бычара!.. И изо всех силенок толкнул ее в грудь. Разумеется, этих силенок было еще весьма маловато, а Ира, в сравнении с ним, выглядела гранитной стеной, поэтому она даже и не пошатнулась. Шедшая рядом Олеся, признаться честно, поначалу даже и не обратила внимания на этот неприятный момент. Подсознательно она ожидала, что Ира сейчас оттолкнет от себя малолетнего выродка, и они спокойно продолжат свой путь.

Но Ира, вместо этого, зачем-то двумя руками вцепилась в плечи парнишки и застыла на месте.

То, что произошло дальше, в первые секунды просто отказывалось уложиться у Олеси в голове. Она словно наблюдала за всем этим со стороны, не до конца осознавая, что это имеет место в реальности. Выродок начал обеими кулаками лупить Иру по лицу. К счастью, как уже было сказано, силенок у него было еще не так, чтобы много, поэтому никаких серьезных повреждений он ей при этом, вроде как, не причинил. Просто факт оставался фактом. Мелкий гаденыш бил ее и при этом крыл трехэтажным матом, — похлеще, наверное, чем матерый уголовник с тридцатью годами отсидки.

Ира при этом стояла молча, с каменным лицом свекольного цвета, намертво вцепившись в плечи отродья, который вертелся, как уж на сковородке, продолжая мутузить ее кулаками по физиономии, умудряясь при этом пинаться обеими, похоже, ногами одновременно и выкрикивая грязные оскорбления. Олеся и Аня застыли от неожиданности в двух шагах от них. При этом Олеся все еще думала, что вот сейчас Ира отвесит гаденышу оплеуху, отшвырнет его в сторону, и они спокойно пойдут дальше. Но Ира, с напряженным пугающе-красным лицом, на котором, — то ли от прилагаемых усилий, то ли от волнения, — проступили все жилы, продолжала держать малолетнего негодяя так же крепко и по-прежнему молча. А он продолжал бить ее все так же озлобленно и неистово…

Со стороны это, наверное, могло бы показаться жуткой картиной, — если судить только по описанию. Мальчик напал на девочку и в остервенении бьет ее… Два других мелких ублюдка стоят рядом и довольно хохочут, глядя на них и подбадривая дружка замечаниями… И две девочки, замершие в другой стороне, возможно, безумно напуганные и не осмеливающиеся вмешаться…

Только вот на самом деле вся эта дикая ситуация попахивала каким-то нездоровым фарсом. Потому что гаденыш, лупящий свою жертву, почем зря, при этом, в буквальном смысле слова, дышал ей в пупок. О чувствах и эмоциях Ани история, к сожалению, умалчивала, но вот что касается Олеси, — то она, лично, до сих пор не вмешивалась во все это по одной лишь простой причине: она просто никак, — ну, никак!.. — не могла осознать и понять, что ее вмешательство действительно требуется.

Ей все еще казалось, что Ира просто валяет дурака. Вот сейчас она перестанет это делать, даст пинка мелкому ублюдку, и они спокойно пойдут своей дорогой…

Только вот секунды все бежали и бежали. Лицо Иры становилось все более каменным и пугающим; ее глаза выпучивались все сильнее, и это уже начинало казаться со стороны весьма опасным для ее зрения… А гаденыш орал и оскорблял ее все громче и сучил кулачками все ожесточеннее… А его попытки подпрыгнуть повыше и лягнуть ее посильнее уже начали откровенно действовать на нервы…

И Олесе просто надоело любоваться на этого недоделанного Брюса Ли.

Она подошла к ним поближе, взяла паршивца за шкирку, как блудливого щенка, — а габаритами она, напомню, была гораздо мельче Иры!.. — оторвала его от его почему-то беспомощной жертвы и поддала ему для ускорения хорошего пинка под задницу. Он поскользнулся на заледеневшей дорожке, повалился, но тут же вскочил на ноги и с диким воплем оскальпированного индейца, отсидевшего полжизни в российских местах не столь отдаленных, снова попытался наброситься с кулаками, — но теперь уже на саму Олесю. Но это ему было не безответную Ирку лупить безнаказанно; Олеся не стала дожидаться, что этот малолетний выродок еще придумает, и просто отвесила ему еще один пендель, посильнее, чтобы окончательно отбить все желание преследовать их.

И после этого они, наконец-то, спокойно двинулись дальше…

Мелкому выродку хватило, — больше их никто не пытался преследовать.

Ира еще несколько минут молча шла по дорожке все с тем же каменным лицом, с которого понемногу начала сползать апоплексическая краснота. А потом, наконец-то, видимо, посчитала нужным, сквозь зубы, выдавить из себя, не глядя на Олесю:

— Спасибо…

— Господи, Ирка!.. — не удержалась в ответ Олеся, которую буквально переполняли противоречивые эмоции. — Ты хоть что?.. Треснула бы ему, — и все!.. Нельзя же так!.. Нужно же уметь защитить себя хоть немного!..

— Я не могу ударить человека! — дрожащим голосом гордо отчеканила Ира, не глядя на Олесю. И в ее голосе было столько презрения, что та на миг даже опешила, сразу же прекрасно осознав, что все это презрение и негодование направлено именно на нее. Не на оскорбившего и избившего Иру мальчишку, а на нее, Олесю, защитившую ее от него…

Но это было бы слишком невероятно. Поэтому Олеся решила, что просто неправильно истолковала странный тон подруги. И, поскольку она по-прежнему не могла понять причин такого, на ее взгляд, не совсем адекватного поведения Иры, продолжила возмущаться:

— Да он же мелкий; ты его одним пальцем могла отшвырнуть в сторону!.. Он же тебя бьет, а ты даже и не пытаешься защититься!..

— Я вообще не представляю, как можно ударить человека! — ледяным тоном отчеканила Ира, по-прежнему даже и не поворачиваясь в сторону Олеси, и еще более холодно, если это только было возможно, добавила. — Я — не ты!.. Я никогда не смогу ударить другого человека!

И на этот раз в ее голосе снова послышалось столько презрения и отвращения к Олесиной мерзкой персоне, что как-то неправильно понять смысл или перепутать было уже просто невозможно. И после этой ее фразы Олеся попросту сама на какое-то время лишилась дара речи. Нелепый юмор всей этой ситуации заключался в том, что ни драчуньей, ни хулиганкой Олеся в детстве не была. Да, она умела постоять за себя, если ее принуждали к этому, — но не больше. Поэтому разговаривать с ней с таким ядовитым презрением, в принципе, поводов не было ни малейших. Особенно, после того, как она имела глупость заступиться за того самого человека, который сейчас весь дрожал и кипел от возмущения при одном только упоминании об этом ее поступке.

Олеся уже открыла было рот, чтобы сказать в ответ что-нибудь достаточно резкое, — в плане, что пусть, мол, в таком случае, в следующий раз Иру хоть вообще прибьют на ее глазах, — она не станет в это вмешиваться, чтобы остаться персонально для нее хорошей и порядочной. А секунду спустя она просто закрыла его, так ничего и не сказав.

Олеся просто решила, что Ира того не стоит.

С тех пор прошло уже больше тридцати лет, но Олеся до сих помнит ее дрожащий от отвращения голос. И ее снова охватывает бессильная ярость при этом воспоминании.

Ира Лебедева, если ты читаешь эти строки, то знай, что твоя школьная почти подружка Олеська до сих пор корит себя за то, что сдуру дала пинка никчемному хулигану, защищая тебя от него. Она все еще полна раскаяния, и, если бы можно было повернуть время вспять, она ни за что больше не поступила бы так плохо, зная, что это вызовет твой праведный гнев и возмущение. Ты была совершенно права, и Олеся уже тогда признавала это. Да, ни в коем случае нельзя бить другого человека, пусть даже и негодяя, ради тебя. Потому что такая неблагодарная дрянь, как ты, того попросту не стоит.

В тот день Олеся клятвенно заверила саму себя, что, когда тебя будут бить у нее на глазах в следующий раз, она просто спокойно пройдет мимо и отправится по своим делам. К счастью, в жизни этого так и не произошло, потому что Олеся, такая вот вся плохая и ужасная, тем не менее, едва ли смогла бы сдержаться и не вступиться. Даже зная наперед, что тем самым навлечет на себя праведное негодование жертвы.

Слава Богу, но после этого случая Олеся с Ирой практически больше и не общались, а потом судьба и вообще навсегда развела их в разные стороны. Так что отвратительная физиономия плохой Олеси больше не портила настроение хорошей девочке Ире.

И Олеся только лишь надеялась всегда, что в Ириной дальнейшей жизни были достойные подруги, — такие, каких она заслуживала.

Потому что, Ира Лебедева, — знаешь, что Олеська просто мечтала сказать тебе все эти годы?..

Она всегда хотела сказать тебе, что ты — просто свинья.

Неблагодарная свинья.

У Олесиной бабушки в сорок лет случился страстный роман с коллегой по работе. Из той разновидности пылких чувств, которые бывают, как говорят, лишь раз в жизни. Об их отношениях знали все сослуживцы, и, как ни странно, не осуждали, а лишь поддерживали, потому что тоже восхищались силой обрушившегося на них чувства.

И жить бы им вместе долго и счастливо, — и умереть в один день, — если бы не одно “но”…

На тот момент они оба имели в наличие законных супругов. И, как выяснилось, к сожалению, уже гораздо позже, смотрели на свой брак под разными углами.

Олесину бабушку наличие мужа не затормозило даже ни на мгновение. Она решила этот вопрос самым радикальным способом. Раз, — и подано заявление на развод, — ведь ничто не может встать на пути ее любви и женского счастья.

Процесс был долгим и мучительным. Добровольно муж развод давать отказался, — он любил бабушку, готов был ее простить, а также обожал их общую дочь. Поэтому разводились они долго, через суд, с взаимными претензиями и оскорблениями. Бабушкин новый возлюбленный, которого все называли дядя Юра, поддерживал ее во всех ее начинаниях и душой, и телом. Но только вот, выйдя под руку с ней из здания суда, где ее, наконец-то, с третьего раза, все-таки развели с ненавистным бывшим мужем, он, чуть ли не перекрестившись обеими руками, сказал дрожащим голосом:

— Какое ужасное место!.. Надеюсь, что больше никогда не придется побывать здесь!..

И это слышали все их друзья и родственники, пришедшие поддержать их в суде…

— Как же не придется?! — ужаснулась бабушка. — А ты разве сам не собираешься разводиться?..

Почему-то заранее она с ним этот вопрос не обсудила. Или обсудила, но не до конца. Но она сама почему-то искренне полагала, что это — нечто, само собой разумеющееся…

— Нет, конечно же!.. — с не меньшим ужасом в голосе воскликнул Юра. — Ты что?.. У меня же Серафима, Наташенька подрастает… Как же я их брошу?..

После этих его слов Олесина бабушка чуть в обморок не упала…

Этот дядя Юра, следует отметить, был вообще не так прост, как кажется. Уже позже все постепенно узнали, что, оказывается, по молодости он успел отсидеть двенадцать лет. За что конкретно, — это никому было не ведомо, и так и осталось тайной, покрытой мраком. Было лишь известно, что освободился он в свое время весь больной, без жилья, без работы, — одинокий и никому не нужный. И вот тут-то его, как говорится, и “подобрала” Серафима, которая на тот момент одна воспитывала старшую дочь. Без раздумий пустила к себе жить, — благо, у нее была отдельная двухкомнатная квартира, что по тем временам было роскошью. Помогла с работой, потому что у нее имелись влиятельные родственники. Родила Наташеньку… В общем, она дала ему семью и смысл жизни, и он, судя по всему, был ей за это безмерно благодарен.

Ничто ни во внешности, ни в манере разговора, ни в поведении дяди Юры не выдавало в нем бывшего матерого уголовника. Это был совершенно обычный добропорядочный семьянин средних лет, — похоже, готовый, скорее, умереть, чем причинить боль своим родным, близким и любимым. Но, к сожалению, Олесина бабушка поняла это слишком поздно, когда уже успела разрушить свою собственную семью, и теперь ее дочери от того брака, в отличие от Наташеньки, предстояло расти без отца…

Разумеется, они сразу же расстались. Прошла любовь, завяли помидоры… Олесина бабушка двадцать лет не могла простить ему его подлости. А Юра… Он даже и не переживал по этому поводу слишком сильно, похоже. Продолжил преспокойненько жить дальше с супругой Серафимой и растить дочурку Наташеньку…

И вот с момента описываемых событий прошло без малого двадцать лет. За эти годы все изменилось прямо-таки кардинально. Серафима — царствие ей небесное!.. — наконец-то, покинула этот мир после долгой и тяжелой болезни. Юра, кстати, ухаживал за ней до самого последнего дня, и она ушла спокойно, не обремененная лишними душевными страданиями и переживаниями. Наташенька выросла, неожиданно для папы свято уверовала в Господа, вышла замуж и, согласно Божьему соизволению, начала рожать детишек, одного за другим. Предохраняться она, разумеется, даже и не пыталась, — ведь это же сам Господь ей давал такое счастье, не задумываясь о том, чем она будет его кормить… И все бы ничего, — да вот только жили они все вместе в одной двухкомнатной хрущёвке, и им там, явно, было тесно… Да еще и с зятем у дяди Юры отношения как-то не сложились с самого начала. Тот был свободным художником и жил своей насыщенной внутренней жизнью, изредка отрываясь от творчества только лишь ради того, чтобы соорудить очередного ребятенка. Разумеется, работать и содержать эти дары Бога он считал делом слишком мещанским и недостойным его богатой внутренним содержанием личности.

И вот тут, устав толкаться с этим постоянно растущим семейством в тесных коридорах хрущевки, дядя Юра словно прозрел и осознал, что всю свою жизнь любил только лишь одну женщину. А она, очень кстати, — прямо как на заказ!.. — как раз осталась одна в отдельной однокомнатной квартире…

Вот оно, счастье!.. Привалило…

Это, конечно, было просто запредельно странно, — но Олесина бабушка почему-то снова поверила ему и простила. Все-таки, каждому человеку хочется отхватить свой кусочек счастья… И она настолько поверила ему, что в свои шестьдесят лет даже отправилась с ним в ЗАГС и заключила законный брак. Уж больно бабушка не любила слово “сожитель” и считала, что в паспорте обязательно должен быть штамп “именем Российской Федерации”!..

Жить молодые супруги стали, разумеется, в бабушкиной квартире. При этом всю свою пенсию дядя Юра отдавал Наташеньке, — там же детки; их поднимать надо, а на мужа-то надежды никакой… Бабушка была счастлива. Наверное… Их вечную любовь омрачало лишь наличие у самой бабушки неприкаянной младшей дочери, которой негде было жить. Негде — от слова вообще… Она всю жизнь вынуждена была скитаться по чужим углам вместе с сыном, время от времени закатывая матери истерики и высказывая ей обиды за всю свою неустроенную жизнь. Она винила бабушку в том, что та зачем-то пустила к себе жить чужого подлого мужика, который очень хорошо устроился в этой жизни, вместо того, чтобы помочь своей дочери и внуку.

Но бабушка ошарашила всех, однажды прямо заявив:

— Я никогда его на тебя не променяю! Так и знай!..

Ну, что ж… Значит, так тому и быть!.. Ее все услышали и угомонились.

Так они и прожили несколько лет. Поначалу бабушка превозносила своего мужа до небес и очень хотела, чтобы ее дочери и внуки тоже оценили его и полюбили. А под конец жизни она вдруг как-то странно затаилась и затихарилась. Олесина мать даже предполагала, что она, возможно, в последние годы осознала какие-то свои ошибки, но уже не знала тогда, как их исправить…

И дочери, и внуки, в принципе, видели, что отношения у этой семейной пары не ладятся. На первый план начали вылезать старые обиды, которые копились годами, — а то и десятилетиями. Но родственникам бабушка при этом практически ничего не рассказывала. Может, стыдно было, — а может, еще надеялась на что-то… Но, как бы то ни было, она изо всех сил храбрилась и пыталась делать вид, что у нее все благополучно.

Правда, примерно за год до бабушкиной смерти они снова умудрились сходить в ЗАГС, — это выяснилось уже гораздо позже, — и официально расторгли свой брак. Но и об этом бабушка, опять же, почему-то никому не рассказала. И родственники узнали все это уже только после ее смерти.

И вот однажды дядя Юра позвонил Олесиной маме и сказал, что бабушка умерла. Сердце… Олеся с мамой тут же поехали к ним. В квартире не удалось найти ни копейки, хотя они обе знали, что бабушка буквально накануне получила пенсию, — да и кое-какие накопления у нее были; она сама неоднократно говорила им об этом… Но Юра, разумеется, успел подсуетиться до их приезда, а на все вопросы лишь разводил руками и повторял, как попугай, что они жили очень бедно, — откуда у них могут быть деньги?.. Бедно-то бедно, — но не до такой же степени…

Ну, да ладно, Бог ему судья!..

В организации похорон Юра никакого участия не принимал, а на поминках сам уселся подальше от родственников, словно затерявшись в толпе друзей и бывших коллег. И сказал, как бы невзначай, вслед за ними одну-единственную фразу:

— Хорошая была женщина…

Словно она и не жена ему законная была, а так, случайная знакомая. А в ответ на удивленные взгляды со всех сторон, он с облегчением признался в том, что они давно уже были разведены…

На бабушкину квартиру, приватизированную до удачного замужества, дядя Юра, будучи мужем уже бывшим, разумеется, никаких прав не имел. Но при этом он не поленился сразу же после бабушкиной смерти пробежаться по юристам, чтобы убедиться в этом. А вдруг, все-таки что-то да и обломится?.. При этом он очень уж сильно не хотел возвращаться к дочери. И он попросил Олесину маму, — которая почему-то взяла на себя право принимать подобные серьезные решения, ни с кем не советуясь, — позволить ему дожить свой век в бабушкиной квартире. Мол, сколько ему там еще осталось, — ведь он был старше бабушки на восемь лет, и никто никогда даже и не думал, что он ее переживет… И Олесина мама, — добрая душа, особенно за чужой счет, — разумеется, позволила ему это. Хотя ее собственной сестре, Эле, вообще негде было жить, и она тоже тогда очень рассчитывала на эту квартиру. В то время, как у умного и хитрого дяди Юры, что ни говори, свое жилье имелось, — просто он не желал стеснять Наташеньку и мешать ей трудиться на демографическом фронте, регулярно повышая численность населения нашей страны. Но не выгонять же старика, — это Олесина мама так решила… И позволила ему, — практически постороннему человеку, да еще и укравшему напоследок все бабушкины деньги, — продолжать жить в ее квартире, — мол, столько, сколько ему Бог еще отпустит…

А очень хитросделанный несчастный старик, которому на тот момент было уже семьдесят пять лет, оказался вообще не промах. И он, не долго думая, предложил Олесиной тете, Эле, — младшей бабушкиной дочери!.. — жить вместе. То есть, в буквальном смысле!.. Мол, ты одна; тебе нужен мужчина. Я вот тоже теперь один остался, а один я жить все равно не буду, найду себе кого-нибудь… Так почему бы нам и не сойтись теперь вместе, ведь мы же словно самой судьбой друг другу предназначены…

Эле на тот момент было тридцать семь лет. И ее престарелый отчим вдруг осознал, что, несмотря на то, что он всю жизнь любил ее, как дочь, теперь, после бабушкиной смерти, именно она стала для него любимой, единственной и желанной…

Только дядя Юра сразу же предупредил, что желает жить только с ней, — ее семнадцатилетнему сыну здесь места не найдется, и видеть его в этой квартире герой-любовник не желает…

А ведь именно Элин сын, на минуточку, был любимым бабушкиным внуком, И, если подумать, даже юридически имел на эту квартиру гораздо больше прав, чем его престарелый “дедушка”…

Все это выяснилось, кстати, на девятый день. После поминок чуть подвыпившая Эля вдруг стала буквально умолять Олесю забрать ее из бабушкиной квартиры, потому что, типа, дядя Юра ее не отпускает… Олеся в первый момент не поверила ей и решила, что, как говорится, Эльке больше не наливать, раз ей подобные глупости уже начали мерещиться… Тогда Эля и рассказала ей о предложении дяди Юры… Подобные россказни вообще уже не вмещались ни в какие рамки, — да это просто невозможно было осознать нормальному человеку!.. — поэтому Олеся, грешным делом, заподозрила у Эли симптомы белой горячки…

Но все это действительно оказалось правдой. В чем Олеся и убедилась, когда подошла к дяде Юре и спросила, что они могут еще сделать, потому что они все — вместе с Элей — планируют сейчас уходить.

— Идите, — глядя в одну точку, проговорил Юра. — Эля потом все доделает!

— Дядя Юра, Эля уходит вместе с нами! Вы остаетесь один! Поэтому я и спрашиваю, — может, еще прибрать что-нибудь или приготовить?..

— Эля останется здесь. Она потом все приберет.

— Дядя Юра, ау!.. Услышьте меня!.. — Олеся уже начала раздражаться. — Эля здесь не останется!..

— Эля останется…

— Дядя Юра, вы вообще меня слышите?! — Олесе хотелось помахать рукой перед его мутными старчески-блеклыми глазами. — Эля уходит со мной!..

— Эля останется и все приберет!..

Олеся посмотрела на него, как на идиота, и развела руками. Разговаривать на нормальном русском языке с ним просто не имело смысла. Но ей реально с трудом удалось увести Элю из этой квартиры. Нет, Юра не безобразничал, не пытался удерживать ее силой; он просто, до самой последней секунды, как зомби, глядя сквозь Олесю, тупо повторял, чтобы они все уходили, а Эля останется здесь… И Олеське пришлось ее чуть ли не пинками выталкивать из квартиры. Потому что, после каждой его фразы, Эля, словно завороженная его голосом, замирала на месте и, как под гипнозом, делала шаг назад…

Между этой парочкой, явно, происходило нечто странное и не совсем естественное, что Олесе очень сильно не нравилось. Но ей просто не хотелось сейчас загружать свою голову еще и подобными проблемами, потому что те мысли, которые приходили ей в голову, выглядели слишком кощунственными, — особенно, если вспомнить, что они все находились в квартире покойницы, на девятый день после ее смерти… И Олеся даже и не желала предполагать, чем эти двое могли здесь заниматься ранее, если дядя Юра так слишком уж уверенно предъявляет свои права на Эльку…

Но в тот день Олеся поняла, что ее тетя, несмотря на то, что была на десять лет старше ее, человек совершенно безвольный и вообще не умеющий говорить слово “нет”…

Итак, Элю пришлось практически вытаскивать из квартиры, а дядя Юра все так же тупо твердил им вслед, что она останется… Олеське просто хотелось схватиться за голову при виде всего этого… А через пару часов Юра в истерике позвонил Олеськиной матери и, рыдая, начал кричать в трубку, что они все, такие нехорошие, бросили его здесь; что они решили заставить его жить в этой квартире, а он просто не может здесь находиться и ни дня больше здесь не останется…

Вот это был номер!..

И это был тот самый дядя Юра, который буквально умолял позволить ему дожить свой век в бабушкиной квартире… А теперь он вдруг, по неизвестной причине, все перевернул с ног на голову и представил так, словно они чуть ли не силой заставляют его здесь жить. Прямо настаивают на этом. А он не может!.. И не хочет!..

Олеся так и не узнала никогда, что ему там привиделось, в пустой квартире?.. Она прекрасно помнила, что выпил он чисто символически, — да он и вообще, надо заметить, особым любителем никогда не был. И, когда они все уходили, он точно планировал жить там долго и счастливо, — и даже не один… А тут вдруг быстренько собрался, — точнее, просто сгреб все, что там оставалось еще ценного, — и в панике сбежал, роняя тапки…

Олеся до сих пор иногда задавалась вопросом, что же на самом деле произошло такого с дядей Юрой, что он больше не смог даже просто находиться в этой квартире?.. Нельзя было сказать, что она слишком уж верила в духов, призраков и прочее, но… В данном случае напрашивается только один вариант: в тот день дяде Юре что-то привиделось в этой квартире. И это что-то, очевидно, было настолько страшным для него, что оставаться он там больше не смог…

И Олеся всегда думала, что, может быть, это бабушка, устав, наконец, терпеть эти безобразные выходки старого сатира, попросту сама велела ему убираться оттуда?..

И эта версия как-то совсем не кажется ей неправдоподобной…

Олесиному сыну было лет тринадцать, когда она впервые обнаружила, что он курит. Это получилось совершенно случайно и как-то неожиданно. В тот день Олеся просто перевешивала его куртку на другую вешалку. Ее рука скользнула по карману, в котором прощупывалось что-то прямоугольное. Признаться честно, она даже и не заинтересовалась особенно тем, что это такое. И уж, тем более, — упаси, Боже!.. — не полезла в карман проверять, — ей такое в тот момент даже и в голову-то не пришло. Просто отметила чисто автоматически этот факт и в шутку сказала сыну:

— Что это у тебя такое в кармане лежит? По очертаниям похоже на пачку сигарет!

Олесин тринадцатилетний ребенок, сидящий на тот момент за компьютером, даже не повернул голову. Не смутился, не испугался, не стал оправдываться. Просто совершенно спокойно ответил, словно это нечто, само собой разумеющееся:

— Так это и есть пачка сигарет!

Олеся, признаться честно, даже слегка обалдела от такой наглости. Она постояла немного рядом с курткой, пытаясь сообразить, как ей следует на все это реагировать. А разум вовсю подсказывал, что отреагировать-то как-то все-таки надо!.. Что ни говори, — а парню было всего тринадцать лет, — и порядочный родитель просто обязан был встревожиться и попытаться донести до ребенка, что он поступает не совсем правильно.

Но вот только Олеся совершенно не представляла, что она должна сделать в подобном случае?.. Разораться, как сумасшедшая?.. Закатить жуткий скандал, — чтоб стены дрожали?.. Или просто заставить его съесть эту пачку?.. Или выкурить ее всю целиком, чтобы плохо стало?.. Потому что, — что ни говори, — а, вроде бы, не показать никакой отрицательной реакции на это и промолчать совсем нельзя. Как-то следует проводить воспитательную работу с подрастающим поколением, — разве не это является первоочередной задачей любого родителя?..

Но, во-первых, истерики и вопли, — это как-то вообще не было Олесиным коньком. Орать она просто не любила, — да и не умела, что уж тут греха таить. Обычно они с сыном старались обсуждать все возникающие у них проблемы разумно, объективно и конструктивно. А кроме того, — Олеся, в первую очередь, подумала о том, чего конкретно, в конечном итоге, она добьется своими криками и угрозами?.. Сейчас ее сын спокойно признался ей, что, да, это пачка сигарет, — наверное, именно потому, что у них с ним были нормальные доверительные отношения. Он просто еще не знал о том, что от Олеси нужно что-то скрывать, таиться, прятаться, — и он не представлял, что она может, например, разораться, узнав что-то такое, что ей знать не следует.

Но если она начнет вопить, устроит скандал, истерику, будет угрожать и запугивать его, он просто поймет, что есть вещи, которые от матери следует тщательно скрывать. И чего она добьется всем этим, в конечном итоге?.. Ребенок не находится под ее неусыпным контролем круглосуточно. И, если он действительно захочет курить, пить, принимать наркотики, — да что угодно!.. — он все равно, к сожалению, будет это делать, и никак это предотвратить она не сможет. Просто он, уже наученный горьким опытом, будет это делать тайком. И сама Олеся до последнего не узнает об этом, — пока не станет уже слишком поздно для того, чтобы хоть что-то суметь предпринять. Родители, к сожалению, всегда узнают о таких вещах последними…

— А я и не знала, что ты куришь, — задумчиво проговорила Олеся, чтобы хоть чем-то заполнить возникшую паузу.

В ответ этот мелкий, — как бы его помягче назвать, — даже и не шелохнулся. На самом деле, он даже голову от компьютера не поднял, преспокойно продолжая себе играть.

— Так я давно уже курю!.. — словно между делом, заявил он.

Здрасьте — приехали!.. — мелькнуло в голове у Олеси. Оказывается, он у нее давно уже курит!.. Так это же просто замечательно!.. И она, разумеется, узнает об этом последней, — а до этого дня она была ни сном, ни духом!.. И даже подозрений никогда не возникало по этому поводу!..

А самый главный прикол в этой ситуации был в том, что на тот момент они жили весьма и весьма скромно, и у Сашки вообще не было карманных денег, как таковых. Олеся ему их не давала, — а он сам никогда и не просил. Нет, разумеется, она прекрасно понимала, что он всегда мог сэкономить на проезде или обедах, — но у него, наверное, получилось бы не так много, чтобы с гордостью “давно уже курить”!..

Олеся чуть ли не затылок почесала, чтобы лучше думалось. Как нормальная уважающая себя родительница, которой вовсе не безразличен собственный ребенок, — а он, разумеется, был ей не безразличен!.. — Олеся осознавала, что ей необходимо сейчас как-то адекватно отреагировать на эту выходку сына, как-то разрулить всю эту ситуацию к всеобщему согласию, как-то донести до своего слишком быстро и рано взрослеющего чада, что курить — это плохо, вредно, опасно!.. И поэтому не стоит этого делать, — тем более, в его пока еще таком нежном возрасте!.. Но только вот как это сделать?..

— А я-то думала, что ты у меня без вредных привычек! — в раздумье проговорила Олеся. — Ты же спортом занимаешься…

— Нет, у меня есть вредные привычки, — по-прежнему совершенно спокойно возразил Сашка.

Наверное, больше всего в данной ситуации Олесю прикалывало то, что ее дорогой сынишка по-прежнему сидел, уткнувшись в компьютер. И ни капли смущения или стеснения!.. Ну, просто потрясающее самообладание, — аж позавидовать можно!.. В то время, как бедная мамашка тут совершенно не представляет, как разрулить ситуацию, — ему, похоже, вообще хоть бы хны!..

Олесе даже интересно стало и захотелось разобраться, что означает подобная кажущаяся ей немного странной реакция сына. Неужели он у нее стал таким наглым и осознанно бросает ей вызов таким вот образом?.. Или же он просто реально не видит в своем поведении совершенно ничего особенного, поскольку подобная ситуация не кажется ему чем-то сверхъестественным, — поэтому он и не считает нужным хоть как-то прятаться или смущаться?..

Олеся постояла на месте еще немного, поразмышляла над всем этим и выдала:

— Слушай, а у меня как раз сигареты закончились! Может, угостишь штучкой?..

— Да, конечно, бери! — с радостью предложил Олесе ее взрослый ребенок.

Она достала из кармана куртки пачку “Винстон” и задумчиво покрутила ее в руках, машинально отметив про себя, что они будут подороже, чем те, которые она обычно сама покупает.

— Хорошие сигареты куришь! — удивленно проговорила Олеся, все-таки не удержавшись.

— Ага!.. — кивнул Сашка.

Олеся еще некоторое время в раздумье постояла над пачкой, размышляя, как лучше поступить.

— Слушай, а может, вместе пойдем покурим?.. — вдруг предложила она неожиданно даже для самой себя. — А то одно-то скучно как-то!..

После этих ее слов ребенок оторвался, наконец, от компьютера и повернулся к ней. И на его лице впервые появилось нечто, похожее на недоумение.

— Вместе?.. — с сомнением протянул он, явно, не до конца веря в возможность подобной перспективы.

Олеся спокойно кивнула в ответ.

— Конечно! Раз уж ты все равно куришь, то что уж тут мелочиться!..

Сашка немного подумал. Теперь, явно, уже он был в полном замешательстве и не знал точно, как следует себя вести. Потом он нерешительно встал, подошел к Олесе, взял сигарету. Олеся не знала наверняка, соизволил ли он, наконец-то, смутиться из-за недопустимости своего поведения, — или же это просто странная реакция его непредсказуемой матери так на него подействовала, — но теперь уже он сам выглядел настолько ошарашенным, что она чуть было не рассмеялась и не дала задний ход.

Но она чувствовала, что эту свою роль ей нужно доиграть до конца.

Олеся с Сашей вышли на балкон. Они жили на четвертом этаже, так что, если шибко не перевешиваться через перила, видно их особенно не было. Разве что из верхних окон стоящего напротив дома. Тем не менее, она прекрасно видела, что ее бравый Александр чувствует себя крайне некомфортно. Он то и дело, — очевидно, просто непроизвольно, — норовил присесть и скрыться за перегородкой балкона. Олеся же просто старалась вести себя так, словно и не замечает этого его неудобства, — как будто все совершенно нормально, в порядке вещей и вокруг не происходит ровным счетом ничего противоестественного.

Еще через несколько часов, ближе к вечеру, Олеся снова, — словно это нечто совершенно обычное, — стрельнула у Сашки сигаретку и опять невзначай предложила ему составить ей компанию на балконе. На этот раз Саша отказался, — под предлогом того, что он, якобы, не курит так часто, и пока еще просто не хочет.

Ну, да и ладно, — было бы предложено, — а уж ваше дело, отказаться или согласиться!..

В последующие дни Олеся с Сашей эту тему больше не поднимали, хотя ей самой это стоило определенных усилий. Этот вопрос, разумеется, очень сильно тревожил ее, но она просто не знала пока, с какой стороны к нему подступиться. Олесе вовсе не хотелось, чтобы Саша подсел на сигареты. Несмотря на то, что она сама вот уже некоторое время никак не могла избавиться от этой дурацкой зависимости, она не видела в этом ровным счетом ничего хорошего.

А потом, — ведь ему же было еще всего тринадцать лет!.. И Олесе безумно хотелось бы, чтобы он хоть немного повременил пока с вредными привычками. В конце концов, на это будет еще вся жизнь, а пока… А пока пусть он еще хоть немного побудет ребенком!..

Олеся не хотела как-то давить на Сашку и пытаться ему что-то запрещать, прекрасно понимая, что это, по меньшей мере, бесполезно. Если он действительно захочет начать курить, — а пока Олеся была уверена в том, что это всего лишь баловство, — она никак и ничем не сможет ему помешать. Это просто невозможно. И Олеся еще прекрасно помнила, что, какие бы доводы не приводила в свое время их мама младшему брату, от него все ее слова отлетали, как от стенки горох, и он все равно делал по-своему. А там в ход шло все: от описаний жуткого вреда, причиняемого здоровью, до категорических утверждений, что ни одна нормальная женщина никогда не станет с ним жить, поскольку от него воняет сигаретами… Но все было бесполезно…

Саша сам подошел к Олесе примерно через неделю и с гордым видом заявил, что завязал. Олеся очень порадовалась, понадеявшись на то, что он сдержит свое слово, но в душе, признаться честно, отнеслась к этому несколько скептически, потому что не была до конца уверена в серьезности его намерений.

Но с тех пор прошло уже больше десяти лет. И, как это ни удивительно, но свое слово Саша сдержал. С того дня он не курит. Вообще. Даже за компанию, например, — и то не соблазняется.

И это не может не радовать его мать, разумеется.

Вот и получается, что своей такой странной реакцией на обнаруженную пачку сигарет и таким вот на редкость нестандартным поведением, Олеська раз и навсегда избавила ребенка от вредной привычки.

Ну, разве она не молодец на самом деле?..

Эти события произошли несколько лет назад, когда Олеся работала директором магазина “Южный Двор”.

Однажды ее продавец Света пришла на работу в самых расстроенных чувствах. Чуть не плача от огорчения, она рассказала о том, что ночью, в три часа, ее разбудил телефонный звонок. Звонили из полиции. Оказалось, что ее дочь Ольга, которой на тот момент едва исполнилось пятнадцать лет, была задержана вместе со своей подругой-одноклассницей представителями правопорядка и в данный момент находится в отделении, куда ее маме настоятельно рекомендовано тоже немедленно приехать.

Света была просто до глубины души возмущена тем, что подлые сотрудники полиции имели наглость остановить глубокой ночью двух несовершеннолетних девочек-подростков, которые им ровным счетом ничего плохого не сделали, — ну, разве что на ногах не держались после распития крепких спиртных напитков. А еще пели песни и хамили приставшим к ним полицейским, которые не захотели спокойно отправиться дальше по своим делам и решили отвезти их в отделение. А уже оттуда позвонили родителям с требованием немедленно явиться по указанному адресу за своими драгоценными отпрысками, пребывающими в состоянии нестояния.

Олеся просто диву давалась, слушая рассуждения Светы о том, какие все-таки негодяи работают у нас в органах правопорядка. Что такого страшного, в конце концов, произошло, что не могло бы подождать до утра?.. Мамуля преспокойно спала себе дома, в своей уютной теплой кроватке, и почему-то даже и не переживала из-за того, где, с кем и в каком состоянии находится сейчас ее дочурка-школьница. Она всегда у нее гуляет по ночам, и в этом совершенно даже нет ничего особенного. Нагуляется и вернется, — не в первый раз. А вот самой Свете, кстати, утром идти на работу, — и нехорошие полицейские могли бы об этом подумать, когда будили ее посреди ночи!.. И, вместо того, чтобы продолжать видеть сны, Свете пришлось вызывать такси на последние деньги и мчаться выручать своего бедного ребенка, которого злые дяди — менты не хотят отпускать домой.

Расстроенная и невыспавшаяся Света прибыла в отделение, где и обнаружила Олю, силой удерживаемую в кабинете всеми находящимися в тот момент на дежурстве сотрудниками. Силой, — потому что девочка отчаянно пыталась прорваться сквозь них, расталкивая их, осыпая нецензурной бранью, визжа и угрожая. И несколько представителей правопорядка с трудом умудрялись противостоять ее напору. Ну, что им стоило, в самом деле, просто отпустить ее?.. Так ведь нет же, ироды такие, — им же надо было поиздеваться над бедным ребенком!..

Правда, к счастью, никакого вреда Оленьке эти злодеи не причинили, — скорее, наоборот, сами пострадали от ее действий, потому что девочка упорно лезла в драку с ними и не желала ничего слушать.

Узрев такое беспрецедентное издевательство над своей любимой и единственной крошкой, Света кинулась рыдать и чуть ли не на коленях умоляла негодяев отпустить несчастное дитя. Но измученные сотрудники полиции, которых бедная девочка уже довела до ручки, вызвали инспектора по делам несовершеннолетних и сказали, что необходимо дождаться ее прибытия, потому что разбираться с Оленькой предстоит именно комиссии.

Вдохновленная рыданиями матери и ее безусловной поддержкой, Оля потребовала отпустить ее в туалет. Но злые сотрудники полиции, изможденные неравной схваткой с крупным, не по годам развитым ребенком, почему-то не разрешили ей даже этого. Они сказали, что вот, мол, с минуты на минуту прибудет инспектор и отведет ее. Но Оленька не привыкла к отказам, потому что мама никогда и ничего ей не запрещала. Поэтому она просто, без раздумий и колебаний, пробила хрупкий заслон хилых мужчин своим крупным тельцем пятьдесят второго размера и начала бегать от них по всему зданию, играя в догонялки…

— Представляешь, они за ней носятся, кричат, пытаются ее поймать… Она их отталкивает, уворачивается… — дрожащим от расстройства голосом рассказывала Света. — А я стою, плачу, говорю: “Пустите ее хоть в туалет-то!..” А один из них как заорет на меня: “Вы, что, не понимаете, что она только хуже себе делает?!” Она от них на улицу выбежала… А они всей толпой — за ней… Она штаны сняла и прямо посреди двора села… А я плачу стою… Ты представляешь?..

О, да, Олеся настолько ясно представила себе эту картину, что у нее просто волосы на голове зашевелились от ужаса…

Она не могла сейчас понять только одного: это насколько же нужно обожать свое чадо, чтобы позволить ему так себя вести?! А элементарно воспитывать девочку, похоже, никто никогда и не пробовал?.. Всего-навсего объяснять, — с раннего детства, — что такое хорошо и что такое плохо, — никто даже и не пытался, надо полагать?..

Да что тут греха таить, — сама по себе ситуация с шатающейся пьяной по улицам пятнадцатилетней девочкой уже казалась Олесе верхом абсурда. И уж, тем более, у нее совершенно не укладывался в голове тот факт, что мама этой девочки в то же самое время преспокойно спит себе дома, даже и не переживая нисколько, похоже, по поводу того, где и как проводит время ее дочурка?.. Олесе это казалось, по меньшей мере, очень странным.

Такое еще могло бы, на Олесин взгляд, иметь место в неблагополучных семьях, с пьющими родителями. Но эта семья, насколько ей было известно, была вполне благополучной и вовсе не относилась к каким-нибудь маргиналам. Совершенно нормальные, с виду, вполне приличные люди. Света работала и вообще не пила спиртные напитки. С ними вместе в одной квартире проживала еще ее мама-пенсионерка, — весьма благопристойная старушка, — и неженатый Светин брат, который тоже ни в чем дурном никогда замечен не был. С Ольгиным отцом Света, правда, давно была разведена, но в этом тоже не было ничего неприличного и недостойного, — просто так случилось в жизни. Он тоже был вполне приличным человеком; несмотря на то, что у него давно уже была другая семья, и в ней тоже имелись дети, Олю он не забывал, постоянно общался с ней, денег давал, — причем, немало. О выходках любимой дочурки, разумеется, знать не знал и ведать не ведал, — а если бы узнал, был бы очень рассержен, по словам Светы, и, возможно, даже перестал бы помогать ей.

Так что, если уж говорить объективно, девочка у них была далеко не беспризорница, предоставленная самой себе, до которой никому дела нет. И почему она так себя ведет, — причем, как честно призналась Света, уже далеко не в первый раз, — не известно…

У самой Олеси на тот момент был сын почти в таком же возрасте. Но он не шлялся по ночам и не напивался до полусмерти, а учился, занимался спортом, строил какие-то планы на будущее. Поэтому Олесе вся эта ситуация казалась, по меньшей мере, невероятно дикой. Но если бы таковое даже и произошло, — чего в нашей жизни только не бывает!.. — то она была заранее уверена в том, что точно не смогла бы улечься спать, не дождавшись его, не выяснив, где он, и не убедившись, что с ним все в порядке.

А тут речь шла о девочке!..

Все-таки, что ни говори, — а с парня спрос меньше. Лишь бы не натворил чего сдуру. Но для девочки гулять по ночам, да еще в нетрезвом виде, может быть чревато такими опасностями, которые ей всю дальнейшую жизнь потом перечеркнут. И поэтому Олеся действительно совершенно искренне не понимала, почему Света не видит в этом ровным счетом ничего особенного.

А кроме того, в голове Олеси билась мысль о том, что, если бы ей пришлось посреди ночи приехать в отделение полиции за пьянецким в дрезину сыном, то первое, что она сделала бы, едва зайдя в кабинет и обнаружив там кроющего матом сотрудников ребенка, — это просто врезала бы ему от всей души. Да так, чтоб мало не показалось; чтобы через всю комнату пролетел, чтобы весь хмель из дурной башки выветрился. И это — единственное, о чем она могла подумать, представляя себя в подобной ситуации. Потому что она просто не позволила бы своему ребенку вести себя таким образом, позорить ее подобными выходками и считать, что это останется безнаказанным.

Ей казалось, что подобное поведение безнаказанным оставлять нельзя.

Правда, — к счастью, наверное, — ей ни разу в своей жизни не довелось оказаться в подобной ситуации. Потому что на самом деле не хотелось бы даже задумываться о том, смогла бы она выполнить свое намерение или же нет. Олеся всю жизнь считала, что ей очень повезло с сыном, потому что они всегда оба, при возникновении каких-то проблем, пытались просто договориться друг с другом, объясниться, понять. И уж, тем более, ей никогда не приходилось его бить. Но, тем не менее, это было первое, что пришло ей в голову в тот момент. При этом она не знала, принесли бы пользу подобные силовые методы, — или, наоборот, от них стало бы еще хуже. Но хоть душу отвести, — может, хотя бы самой легче стало бы после этого… А заодно, глядишь, и ребенок подумал бы в следующий раз, стоит ли доводить ее до такого состояния?..

И вообще, что значит, — начала бегать по лестницам и коридорам?.. Такого Олеся тоже вообще даже и представить себе не могла. Как и стаю “нехороших” ментов, бегающих за ней следом и пытающихся ее поймать. Такого не могло бы быть даже чисто теоретически. Потому что тогда Олеся, наверное, просто попросила бы сотрудников полиции подождать в сторонке и позволить ей самой разобраться со своим ребенком. Вежливо бы попросила… Наверное… Если бы получилось… Но, в любом случае, горе тому, кто попытался бы встать в такой момент между ней и сыном. Потому что это могло бы оказаться попросту опасно для здоровья…

Впрочем, сотрудники полиции, наверняка, и сами поняли бы это. А если бы не поняли, — это были бы их проблемы.

Бегала Олеся тоже быстро, и, да простит ее Господь, но бедный ребенок пожалел бы, что появился на этот белый свет, когда она догнала бы его…

Да, такое невозможно было даже представить себе. Но именно таким Олеся видела вариант развития событий в данном конкретном случае.

Можно было бы, конечно, осудить ее за подобную жестокость. Но Олеся всегда говорила только то, что думала. И ее всегда очень удивляло, что нынешние дети, с полного попустительства своих родителей, творят все, что хотят. Олеся всегда полагала, что это происходит, потому что никто из взрослых даже и не попытался объяснить им, что такое — хорошо, а что такое — плохо. Детей нынче не принято воспитывать. Так что же удивляться тому, к каким результатам это приводит?..

Олеся никогда не считала себя образцовым родителем. Напротив, она, как и все нормальные люди, совершала очень серьезные ошибки, которые позже, когда она это осознавала, пугали даже ее саму. И еще печальнее было понимание того, что многие из этих ошибок вполне можно было бы избежать, если бы у нее было чуть больше опыта, мозгов или даже хотя бы просто моральной поддержки со стороны окружающих людей, — в первую очередь, родственников. Но, тем не менее, она всегда считала, что именно родители должны отвечать за проступки своих детей, — по крайней мере, до тех пор, пока те не станут совершеннолетними и не смогут нести полную ответственность за свои действия. И поэтому пьяный безобразно ведущий себя ребенок ночью в отделении полиции заслуживает не жалости и материнских слез, а хорошего ремня…

Может, это и не принесет сильно положительных результатов, но, по крайней мере, заставит хоть немного задуматься на будущее…

— Да ты что!.. — ужаснулась Света, когда Олеся озвучила ей эти свои мысли. — Она ведь мне и сдачи может сдать!.. Ты знаешь, сколько раз она меня уже била?.. Скажешь ей хоть слово против, — так она распсихуется и набросится на меня с кулаками!.. А она же в два раза крупнее меня; что я могу сделать?.. Она и в квартире все крушить может начать!.. Знаешь, сколько она уже дорогих вещей перебила у нас?.. И телевизор разбила, и телефонов сколько в стену запустила!.. Бывало, что я ей этот телефон еще только купила, — а она его в стену!..

Занавес падает…

Олесе оставалось только развести руками… Потому что больше к этому добавить было уже просто нечего. Пятнадцатилетняя девочка, бьющая свою маму и крушащая телевизоры, — такое не могло бы ей присниться даже в страшном сне. Поэтому в ответ Олеся просто пожала плечами. В конце концов, это ведь Свете жить с такой дочуркой, а не кому-то другому…

Но про себя Олеся подумала, что, если бы ее ребенок посмел поднять на нее руку, то она его, наверное, просто прибила бы…

Нет, конечно же, ее мнение — это уже совсем другая крайность. Олеся осознавала это и поэтому никому его не навязывала. Каждый человек сам решает для себя, как ему жить. Но, тем не менее, про себя она посчитала, что вся эта ситуация, обрисованная Светланой, мягко говоря, не совсем нормальная.

Оленьку, кстати, после этого случая поставили на учет. Вместе с подружкой, хоть та и вела себя чуть поскромнее, — в сравнении с ней. Но сама Оля нисколько из-за этого не расстроилась. Ни пить, ни шляться по ночам, ни безобразничать ей это не мешало.

Света тоже не увидела в этом ничего особенного.

В тот год Олеся с Сашей впервые поехали в Египет одни, без родственников. До этого они дважды отдыхали в Турции с Олесиной мамой и ее новым мужем, Сергеем Сергеевичем. А в этом году у родственников не оказалось денег на поездку, и поэтому Олеся с Сашей отправились без них.

Если уж говорить начистоту, то в Египте Олеське не слишком понравилось. Хоть их отель и был пятизвездочным и по системе “Все включено”, но на самом деле сервис даже приблизительно не дотягивал до того уровня, к которому они привыкли в Турции. Но все это было даже и не страшно, — Олеся вообще не была избалованной, умела во всем находить хорошее и могла приспособиться к любой ситуации. Ее разочаровали сами египтяне. Они показались ей очень злыми.

Причем, она ощутила это еще в аэропорту, на таможне. Приветливости и доброжелательности турков, к которой она привыкла, здесь не было и в помине. В отеле она была просто шокирована тем, что каждый попадающийся ей навстречу египтянин из обслуживающего персонала с ходу и без малейших раздумий предлагал переспать с ним и очень удивлялся, когда ему отказывали. Причем, удивление это тут же сменялось злостью, и прямо физически ощущалось, что лишь страх потерять работу не позволяет отвергнутому мужчине наброситься на нее с оскорблениями.

Это было достаточно удивительно, но, похоже, сотрудники отеля, — все, без исключения, — совершенно искренне полагали, что русская женщина, посетившая их страну без мужа, непременно приехала сюда в поисках приключений. И они дико бесились от осознания того, что эти приключения, похоже, не выпадут на их долю.

Наличие поблизости десятилетнего ребенка никого совершенно не смущало.

Тут, конечно же, следует задуматься, почему уважаемые египтяне так себя вели. Очевидно, все-таки благодарить за это следует наших соотечественниц, которые приучили их к этому. Но Олесю все это совершенно не интересовало. Она приехала на отдых с ребенком, даже и не задумываясь о подобных развлечениях.

Выйти из отеля, находящегося, кстати, в Хургаде, оказалось тоже проблематично. Обычно на отдыхе Олеся всегда ходила в шортах и топиках. В Турции все одевались тогда именно так; она ничем не выделялась из толпы других молодых женщин, — в том числе, и местных, — и никто не обращал никакого внимания на ее наряд.

Но, стоило ей только выйти в такой одежде за территорию отеля в Египте, как за ней тут же с воплями и улюлюканьем понеслась толпа местных мужиков. Близко они не подходили; держались на расстоянии и, не переставая, фотографировали ее. Очевидно, женщина, на которой так мало одежды, привлекала повышенное внимание на этих улицах…

Вдоль дорожки на лавочках сидели женщины в черных одеждах и паранджах. Они вскакивали с места и начинали свистеть, злобно шипеть и что-то выкрикивать вслед, — очевидно, оскорбления… Как стая каркающих ворон… Такая прогулка, разумеется, едва ли могла бы доставить особое удовольствие, поэтому Олеся с Сашей поспешили вернуться в отель.

Но, несмотря даже на такие вот мелкие недоразумения, отдых проходил вполне приятно. Олеська с Сашкой носились по отелю, купались, загорали и не обращали ни на кого ровным счетом никакого внимания.

А впрочем, нет, — на того дяденьку, признаться честно, Олеся сразу же обратила внимание. Это был пожилой мужчина, лет за шестьдесят, седой, лысеющий, невысокий ростом и полноватый. В принципе, типичный немолодой уже араб, — и, говоря на чистоту, совершенно не красавец. В отеле он занимал какую-то серьезную должность, — судя по всему, типа директора, — да и выходил он всегда из кабинета, на котором была надпись “Топ-менеджер”.

Когда он заходил в ресторан, официанты чуть ли не на задних лапках начинали крутиться вокруг него. Сразу бросалось в глаза, что это персона очень важная. При этом он вел себя всегда очень вежливо, — имеется в виду, с другими сотрудниками, которые, явно, рангом были ниже его. Этого человека окружала какая-то невероятная аура власти, силы, наверное, больших денег, — и при этом такого какого-то поразительного чувства собственного достоинства, что это невольно привлекало внимание и вызывало уважение.

Все десять дней Олеся с интересом наблюдала за этим человеком. Случайно или намеренно, — но он всегда появлялся где-то поблизости. Возможно, это входило в его обязанности, — хотя вряд ли…

Он всегда здоровался с Олесей и Сашей, — предельно вежливо и с уважением. Никогда не пытался делать ей никаких намеков или предложений, — в отличие от множества своих подчиненных. Не заигрывал, не строил глазки, не поглядывал похотливо… Неизменно вежливый, с непроницаемым лицом египетского сфинкса и очень умными внимательными глазами, окруженный этой своей аурой спокойного достоинства, он просто как-то ненавязчиво всегда оказывался где-то рядом, бывало, что-то подсказывал или показывал, когда видел, что они оказались в затруднении или что-то не понимают. И все это — с едва уловимой вежливой улыбкой… Никаких других попыток завести разговор или познакомиться, — просто подсказка, скользнувшая по губам едва заметная улыбка, вежливый кивок головой, — и мужчина тут же отступал в сторону.

При этом, несмотря на всю его сдержанность, невзирая даже на не слишком привлекательную внешность, этот человек был настолько приятным и обаятельным, что Олеся, в какой-то степени, даже привязалась к нему за эти дни и невольно взглядом выискивала его в толпе других людей.

Он действительно внушал такую огромную симпатию, что Олеся с некоторой грустью осознавала, что он уже практически старик, и, разумеется, едва ли можно воспринимать его как потенциального поклонника. Да и он сам, судя по всему, просто любовался заинтересовавшей его девушкой с мальчонкой, совершенно не вкладывая в общение с ними ни малейшего сексуального контекста. Олесе даже мерещилось в его глазах нечто отеческое, мудрое, заботливое…

В общем, она все эти дни воспринимала его, как на редкость милого дяденьку, который, в отличие от всех остальных, вел себя предельно вежливо и корректно.

Уезжали они из отеля часов в двенадцать, и поэтому даже в последний день они еще успели с утра забежать на пляж и попрощаться со всеми, с кем за эти дни подружились.

Уезжать не хотелось. Даже несмотря на то, что в Турции в свое время им понравилось больше, отдых здесь тоже оставил массу приятных впечатлений и воспоминаний. Домой возвращаться не хотелось ну просто от слово вообще… И было немного грустно…

И в этот момент пришел он. Как всегда, вежливо поздоровался, слегка кивнул и сел за находящийся в паре десятков метров столик в ресторане на пляже.

Краем глаза Олеся видела, что он смотрит на нее. И она весело помахала ему рукой, жестами показывая, что они улетают…

Олеся слышала раньше такое выражение, как “перемениться в лице”. Но воочию видела нечто подобное впервые. Даже на расстоянии в пару десятков метров она заметила, как с его лица схлынули все краски, и оно стало мертвенно белым, а в глазах отразилось что-то, весьма похожее на… ужас?.. Он даже слегка привстал, очевидно, непроизвольно, но тут же, чуть помедлив, сел обратно…

Они смотрели друг другу в глаза, и Олеся поняла, что она — просто непроходимая дура…

А еще она вдруг поняла, что очень нравится этому мужчине, — настолько сильно, что он даже не пытался ничего предпринять по этому поводу, — возможно, чтобы не опошлять их отношения, — поскольку прекрасно понимал, что, в силу разных причин, между ними ничего быть не может. Именно поэтому он всегда и находился где-то поблизости, — разумеется, едва ли в обязанности топ-менеджера отеля входит необходимость лично развлекать гостей… И, кроме этого, больше ничем, — ни словом, ни жестом, — не выразил свой интерес. И лишь сейчас, поняв, что она уезжает, на какое-то мгновение потерял контроль над собой…

В его глазах была такая щемящая душу тоска, что у Олеси просто сердце оборвалось. И он, некрасивый немолодой египетский мужчина, вдруг показался ей по-своему куда более привлекательным, чем снующие вокруг фигуристые рослые красавцы. А в голове билась только одна мысль: “Так что ж ты раньше-то молчал?!”

А время отъезда неумолимо приближалось. И Олеся с Сашей отправились в отель…

Краем глаза она увидела, что он тоже пошел следом за ними, по-прежнему держась на приличном расстоянии…

Он все-таки подошел к ней в отеле. Он не владел русским, она не знала ничего, кроме русского… Поэтому они общались жестами. Он пытался спросить, как ее зовут, поинтересовался, понравился ли им отдых, и пригласил приезжать еще…

Это была эра до сотовых телефонов, до мессенджеров, до электронных переводчиков и до всего прочего, что сейчас очень сильно облегчает нам жизнь в такие моменты. Он был безупречно вежлив, ни о чем не просил и ничего не предлагал. На его губах играла все та же загадочная легкая полуулыбка сфинкса. И только в глазах плескалась такая боль, что у Олеси ноги подкашивались…

Она не сумела запомнить даже его имени. Давно уже не помнила название отеля, в котором они тогда отдыхали. Только лишь эти черные глаза, смотревшие на нее так, словно она — самое дорогое, что было в его жизни…

Олеся редко сожалела о чем-то. Но этого человека она так никогда и не смогла забыть.

Всякое в жизни бывало. И в любви до гроба Олесе клялись, и звезду с неба достать обещали, и рыдали… Но никто и никогда не смотрел на нее с такой всепоглощающей болью в глазах, как этот пожилой и не слишком привлекательный египетский мужчина, осознавший вдруг, что он ее теряет, не успев даже познакомиться…

Как жаль, что мы слишком многое понимаем слишком поздно, когда ни изменить, ни вернуть уже ничего невозможно…