Саша Щербатый погиб глупо, можно сказать — случайно. Теплым майским вечером года одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого, он с приятелями сидел в одном из баров в центре нашего города и, как водится, чего-то отмечал. На его беду, в этом же баре что-то отмечали кавказские торговцы фруктами — люди горячие, шумные и вспыльчивые. И немало красивых тостов было произнесено, и выпито было немало, так что в один прекрасный момент гостям с Кавказа сильно захотелось женской компании. Присутствующие в заведении дамы, как на грех, присоединяться к компании категорически не желали. Кавказцы проявили нехорошую настойчивость, дамы в свою очередь стояли на своем. В воздухе запахло скандалом. В ситуацию вмешался Саша.

— Завязывайте, ребята, — сказал он. — Вы видите, дамы не желают общаться?

В его словах не было ничего провоцирующего конфликт, но кавказцы, разгоряченные вином и женским пренебрежением, отреагировали остро и предложили выйти.

— Ну давайте выйдем, — сказал Саша с усмешкой.

На улице в пылу полемики один из кавказцев всадил Саше нож в живот, и тот умер, не дождавшись «скорой». Так получилось, что эти кавказцы были очень далекими от криминального мира людьми и Сашу в лицо не знали. Последствия же их действий для всех наших городских кавказских сообществ оказались очень серьезные.

Сразу после похорон Саши, на городских рынках произошли натуральные погромы — товар кавказских торговцев крушили, а самих их избивали, разгромили еще и несколько кооперативных кафе, имевших отношение к диаспорам. Дошло до того, что кавказцам опасно стало просто появляться на улице. Руководство милиции, а с ним и партийное руководство делало вид, что ничего особенного не происходит и ситуация под контролем. В каком-то смысле руководство было право — ничего особенного действительно не происходило, а дружба народов потихоньку обострялась на территории всего единого и могучего. Мой приятель и бывший одноклассник Тарик на время обострения дружбы народов от греха подальше поехал на Кавказ — навестить родню. Впрочем, скоро все заглохло само собой.

С Евгением Михайловичем Лисинским (в своих кругах он имел прозвище Лис, причем называли его так не только из-за созвучной фамилии) я познакомился как раз на похоронах Саши Щербатого. Вернее, это он познакомился со мной — представительный мужчина лет пятидесяти, в безупречном костюме, с безупречной же прической, он сам подошел ко мне.

— Здравствуйте, молодой человек! — сказал он церемонно. — Вас ведь Алексей зовут, правильно?

— Все верно, — подтвердил я.

— Евгений Михайлович, — представился он. — Может быть, слыхали?

Я действительно слышал о Евгении Михайловиче. Он был одним из старейших в городе «цеховиков» — подпольных производителей всякого ширпотреба. Первопроходец бизнеса. Можно сказать — динозавр. По сравнению с нами, он играл в гораздо более высокой лиге, так что тем для знакомства у нас действительно не было.

— Слышал, — сказал я дипломатично и пожал протянутую руку.

— У вас, если я не ошибаюсь, видеосалон и звукозапись в ДК медработников? — прищурился Евгений Михайлович.

— Все верно, — подтвердил я.

— Молодцы! — похвалил мой новый знакомый. — Такие молодые, а уже при деле! Растет, значит, смена! Вы заходите как-нибудь. У нас клуб небольшой организовался, для своих на «Карла Маркса», знаете?

— Где кафе «Уют»? — спросил я.

Про клуб бывших «цеховиков» и новых кооператоров я слышал, но бывать там не приходилось.

— Оно самое, — подтвердил Евгений Михайлович. — Заходите без всякого стеснения — по средам и субботам в шесть собираемся, текущие дела обсуждаем.

— Зайдем, — пообещал я. Предложение было заманчивым.

— Вот и прекрасно… — Евгений Михайлович протянул мне визитку. — А у вас визитная карточка имеется, молодой человек? Нет? Напрасно! Вещь необходимейшая!

— Не все сразу… — развел я руками. — А вы Сашу тоже знали?

Евгений Михайлович тяжело вздохнул и скорбно покачал головой. Вообще, мне показалось, что он очень любил нарочитую театральность.

— Знал, знал… Ах, Александр, такое горе, такая утрата для всех нас… — сказал он со вселенской печалью в голосе. И добавил уже нормальным тоном: — Сейчас сбегутся волки добычу делить и начнется такая свистопляска…

На этой не очень оптимистической ноте мы распрощались с Евгением Михайловичем. Похороны были пышными. Сотни человек, куча венков, цветов, приезжие из соседних областей… Саша был человеком известным.

Смерть Щербатого — это было событие, требующее обсуждения. Этим же вечером, после похорон, мы собрались в видеозале — я, Витя, Валерик и наши партнеры по звукозаписи неформалы Петрович и Андрюха.

— Такие вот дела… — сказал я. — Плохо или хорошо, но от шпаны он нас прикрывал. А теперь, чувствую, понесется по новой.

— Подойди к Магадану или Швиле, — сказал Витя. — А лучше всего — подождать. Свято место пусто не бывает. Пусть они между собой определятся, кто там у них главшпан, к нему и подойдем. Только больше стольника в месяц не давать.

— На кой они вам нужны… — усмехнулся Валерик. — Вон, наши спортсмены, многие после армии без дела маются, кто на заводе, кто вообще грузчиком. Только свистнуть — человек двадцать соберем.

— Спортсмены — это хорошо, — сказал я рассудительно. — Только вот ходить все время за нами они не будут. Не сильно весело получить нож в бок у себя в подъезде. Но я согласен с Витьком, посмотрим, что там жулики между собой решат и уже по результату обратимся. Но есть, пацаны, еще один вопрос важный. Что с бизнесом будем делать, куда двигаться?

— А че делать? — не понял Валерик. — Все работает, бабло капает. В общаке бабок еще на пару видиков хватит — можно еще два салона открыть. А вообще, помните, как наш «трудовик» говорил? Работает — не лезь!

Валера говорил правду — в нашей общей кассе скопилось тысяч семь — как раз хватило бы на покупку двух аппаратов средней руки.

— А ты чего думаешь? — спросил я Витю.

Витя пожал плечами.

— Вообще, Валерка правильно говорит. Но мне сейчас, если честно, не до того. Есть у меня новость, все руки не доходили рассказать. Предки у меня уезжать надумали.

— Куда уезжать? — не понял Валерик.

— Из страны уезжать. Насовсем. Батя говорит — будущего тут нет. Может и правильно.

— Куда ехать-то надумали? — спросил я.

— В Америку. Там у матери родня, на первых порах помогут. Такие дела, короче.

Мы помолчали немного.

— Даже в институте не доучишься, — сказал Валерка.

Витя махнул рукой.

— Советский диплом? Да кому он нужен? Так что, мне сейчас не до бизнеса, парни. У меня чемоданные настроения. Сами думайте, чего куда.

А подумать было о чем. Видеосалон и звукозапись были новинкой в восемьдесят седьмом, но в восемьдесят восьмом стали общим местом. В этот бизнес пришло множество людей — в общежитиях, подвалах и даже бомбоубежищах открывались видеосалоны, многие обладатели «видиков» гастролировали по колхозам, собирая аншлаги в сельских клубах. Конечно, неискушенный советский народ массово ломанулся приобщаться к голливудским сокровищам и на первых порах прибыли хватало всем, но я точно знал, что еще два года и этот бизнес закончится. Нужно было придумывать что-то новое. Та же самая история была и со звукозаписью. Несколько новых точек звукозаписи появилось, так что конкуренция уже возникла. А дальше будет только больше, думал я. Сейчас мы выживаем и чего-то зарабатываем только за счет хорошего музыкального ассортимента, да и постоянных клиентов получилось «прибить» — наши партнеры-неформалы реально любили музыку, постоянно расширяли ассортимент и пользовались авторитетом в кругу меломанов.

Учеба моя в институте, тем временем, протекала ни шатко, ни валко. В институте я «отбывал номер», по вечерам пропадая не в библиотеках, а в видеосалоне, как и мои друзья. Сердечных дел ни с кем из одногруппниц я не заводил, хотя внимание с их стороны чувствовал, было мне не до любовных историй.

А в институте чувствовался ветер времени. Точнее, пока еще не ветер даже, скорее сквознячок, но сквознячок ощутимый. Некоторые особо продвинутые студенты могли даже потроллить преподавателей «Истории КПСС» какими-нибудь актуальными вопросами, о чем еще пару лет назад и помыслить было невозможно. Повестку обеспечивала советская пресса, которая демократизировалась буквально на глазах — «Огонек» и толстые литературные журналы чуть ли ни каждый месяц выстреливали актуальными вопросами в офигевающий от наступившей гласности народ. Одним словом, учиться, да и принимать участие в любой другой жизни института, у меня не было времени, и тянулась моя учеба только благодаря институтским связям папеньки.

И вот, через неделю после нашего разговора, в котором Витя поведал нам о будущей своей эмиграции, случилось событие историческое для всего начинающего советского бизнеса. Двадцать шестого мая тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года родная партия и милое сердцу правительство разрешили кооператорам буквально все. Все, что не было запрещено законом. Самое главное — теперь можно было торговать. Покупать, продавать, получать прибыль и пускать ее на развитие, или тратить по своему усмотрению. Интересным фактом было то, что при всей объявленной свободе статью уголовного кодекса, карающую за спекуляцию, никто не отменил.

В тот день, и еще в несколько следующих, все городские рестораны были забиты. Сухой закон как-то сам собой помер, и гулянье шло в лучших купеческих традициях — бизнес радовался и пил шампанское. Мы решили не отставать от старших коллег. В видеосалоне был устроен небольшой сабантуй — полдюжины бутылок шампанского и закуска. Мы, радостные и взволнованные, подняли первый тост за процветание.

— Куй железо, пока Горбачев, — пошутил Витя.

— А ведь интересно, — сказал я, — уже сколько времени в коммерции, а кооператива у нас нет.

— И это правильно, — сказал Витя. — Почитай «Золотого теленка», там все написано. Аппарат съедает бабки. Легальность стоит кучи бабла. А так — нас нет ни для кого, ни для ревизоров, ни для фининспекторов. Это ж мечта! Простые лекторы клуба кинолюбителей, нас вообще здесь нет!

— Но и доступа к настоящим бабкам у нас нет, — констатировал я. — Так, на вино да на конфеты зарабатываем, даже «тачку» до сих пор не купили, коммерсанты хреновы!

— Предложения? — спросил Витя.

— Нужно регистрировать кооператив, — сказал я решительно. — И переходить на другой уровень. Еще один салон беспонтово открывать, их с каждым днем все больше и больше…

— А когда в кино «Кинг-Конг» шел, у нас вообще пусто было, — сказал Валерик. — И «Заклятие Долины Змей» в прошлом месяце во всех киношках крутили, так у нас зал полупустой был.

— А дальше будет хуже, — сказал я, — так что, парни, нужно чего-то думать. Чего-то новое.

— И чего делать будем? — спросил Витя. — Точнее, не будем, а будете. Я-то уеду, скорее всего. Родители по инстанциям бегают. Уеду в цивилизацию, от вас, дикарей.

— Витя, — сказал я, — дело твое, конечно. Но в твоей цивилизации рынок уже сложился. Уже сложился, понимаешь? У них там все хорошо без Вити Пахомова. Не нужен им Витя Пахомов, места для него нет, все занято. И если Витя Пахомов захочет отвоевать себе кусок места под солнцем, то это годы тяжелого и упорного труда. Годы! И то не факт, что получится. Это тебе не джинсами барыжить в Союзе, где на вложенные сто рублей за год пятьсот нарастает. Там тебе за год на сто долларов нарастет максимум десятка, и то ты счастлив будешь, если получится. Ты что, реально не врубаешься, чем формирующийся рынок от сформировавшегося отличается?

— И чем же? — спросил Витя скептически.

— Возможностями. У нас сейчас возможности такие, каких ни у кого на этой планете нет. Рынок пустой, понимаешь? Приходи и торгуй чем хочешь — хоть чебуреками, хоть штанами, хоть автомобилями. Все купят и еще попросят. И участников на рынке — с гулькин хрен.

— Ты ж сам говоришь, что конкуренция, — отбивался Витя. — Вон сколько видеозалов открыли.

— По сути это не конкуренция, Вить, — сказал я. — Реальной конкуренции у нас еще нет и будет нескоро. Видеосалоны — это просто бабки, которые на земле валялись. На земле, понимаешь? И мы не сочли за труд их поднять. Мы и другие такие же. Это же, если хочешь, вообще не бизнес.

— Как — не бизнес? — удивился Валерик.

— Да очень просто! — разошелся я. — Мы ж не придумали вообще ничего! Ни товар, ни услугу, ни процесс. Ты, Вить, когда будешь в Штатах, расскажи им про наш салон — то-то они повеселятся! Скажешь — бизнесом занимался, подпольно демонстрировал ваши фильмы категории B!

— Это тебя на экономическом такому научили? — спросил Витёк ехидно. Кажется, моя горячая речь его задела.

— Так, хорош вам! — сказал Валерик примирительно. — Мы тут собрались отмечать, а не между собой ругаться.

— И то правда, — сказал я. — Все, проехали, забыли, продолжаем праздновать.

Домой мы с Витьком возвращались хмельные и мрачные.

— Ты не злись, — сказал я Витьку, — может тебе на самом деле там лучше будет. Тут времена наступают смутные.

— Да нормально, — махнул рукой Витя.

— Бабки, что в общаке лежат — заберешь, — сказал я. — Там тысяч под восемь, даже один к четырем — две штуки долларов. Пригодится.

— Нет, столько не возьму… — Витёк был благороден и пьян. — Половину возьму. Вам тут тоже пригодится.

— Да брось… — Я тоже был благороден и пьян. — У нас же видик остается и вообще… Без тебя бы этого не было.

— Половину возьму! — с пьяным упорством отвечал Витек. — У нас там все нормально будет. В цивилизацию едем, не пропадем! Но ты мне должен еще, Лёха! Старый долг!

— Какой долг? — не понял я.

— А вот такой! Ты вот не помнишь ни хрена, а я все помню! Когда тебя машина сбила — помнишь?

— Помню. — Я не понимал, куда он клонит.

— И ты там типа память потерял, и изменился, и все такое…

— Ну?

— Я тогда тебя спросил — что происходит? А ты мне сказал, что потом расскажешь, когда-нибудь. И ниче не рассказал. Кинул!

Я покачал головой.

— Ниче не рассказал, правда. И сейчас не могу.

— И что за хрень была с тем маньяком, откуда ты про него узнал — тоже не расскажешь?

— Не расскажу.

— Ну и иди ты… — обиделся Витёк.

— Да ты не обижайся, — сказал я. — Могу тебе совет дать. Дружеский, по бизнесу. Пригодится там, в твоей Америке.

— Что за совет?

— «Майкрософт», — сказал я. И тут же в голове блеснуло что-то, как милицейская сирена — не нужно было этого, не нужно…

— Чего-о? — удивился Витёк.

— Компания такая. Высокими технологиями занимается, уже известная, но еще в полную силу не вошла.

— И чего делать? — не понял Витёк.

— Покупать, Вить. Акции брать, на все бабки. На все. Они еще не поперли в гору, но попрут так, что никому не снилось…

— Макро… как? — запнулся Витёк.

— Микрософт. Мелко-мягкий, по-русски.

— Мелкий и мягкий… — сказал Витя задумчиво. — А откуда знаешь?

— Знаю, — просто сказал я. — Но откуда — не спрашивай. Мне здесь от этой информации толку мало, а тебе там пригодится в самый раз.

— Это как с тем маньяком?.. Когда ты просто знал и все?

— Да, — кивнул я. — Просто знаю и все.

Витёк посмотрел на меня.

— Мы же друзья, да, Лёх?

— Друзья! — категорически подтвердил я.

— Мы же много вместе прошли?

— Много! — подтвердил я.

— А ты думаешь, я туда с легким сердцем поеду?! — заорал вдруг Витёк. — Ты думаешь, мне плевать на все?! Отца посадить могут, вот оно как. Госторговля, если всплывет, то надолго уедет. Он пока отмазался, но в любой момент может опять… И тогда уже…

— Его хоть выпустят? — спросил я.

— Выпустят. Там более высокие сферы, — Витя ткнул пальцем в небо, — заинтересованы, чтобы он уехал. А я родителей не брошу, не могу.

— Все нормально будет, — успокоил я друга.

— Значит, мелкий и мягкий? — спросил он.

— Смотри не перепутай, — пошутил я.

Мы попрощались и пошли по домам.

Новые веяния не оставили равнодушными и представителей нашего городского партийного аппарата. Через несколько дней после нового закона, у нас в квартире собралось небольшое собрание, замаскированное под фуршет. Из местной знати высокого уровня был Григорий Степанович Бубенцов — первый секретарь горкома, и Николай Николаевич — начальник городской милиции. Все прочие присутствующие были рангом сильно пониже, но все же являлись важными звеньями городского партийно-хозяйственного механизма.

Я, как обычно, очень внимательно слушал, о чем идет речь.

Сначала было радостно. Все присутствующие ликовали от того, что Иван Иванович — первый секретарь обкома партии, усидел на своем месте. За здоровье отсутствующего на фуршете Ивана Ивановича был произнесен отдельный тост, в котором были тщательно перечислены выдающиеся личные и профессиональные качества Ивана Ивановича, его преданность идеалам, честность и иные достоинства. Но когда речь зашла о более высоких сферах, папенька и его гости пригорюнились. Общее настроение было такое — о н сошел с ума. Или, как вариант, продался. Речь шла конечно же о Михаиле Сергеевиче, вместе с супругой. Версию о сумасшествии генсека поддерживал Николай Николаевич, сторонником подкупа выступал товарищ Бубенцов.

— Да на кой черт ему деньги, — морщился главный городской милиционер. — Все и так его! Что ему за эти деньги покупать, птичьего молока, что ли? Так ему Девятое Управление и птичьего молока достанет, если понадобится, бесплатно. Крыша поехала, я вам говорю! Петром Первым себя ощутил.

— Не понимаешь ты, Коля, — мрачно изрекал товарищ Бубенцов. — Они же за границу сбегут, в случае чего, а т а м им деньги еще как понадобятся. Да и то сказать — деньги всегда деньги, хоть ты генсек, хоть кто.

— Это все Райка виновата, — со скорбью сказал кто-то. — Она ему голову дурит!

Вот в этом месте у собравшихся возник всеобщий консенсус! Супругу генерального ненавидели со всем пылом и считали ее корнем всех зол.

— Из телека не вылазит! Еще и мнение свое имеет по каким-то вопросам!

— Да мы раньше не знали никогда, кто там у генсека жена!

— Во французские шмотки разоденется и красуется — звезда!

— Куда там Пугачевой…

— Только народ лишний раз злит! Крутит мужику яйца, а вся страна страдает.

— Сам виноват! Не мужик, а…

Одним словом, генсеку с супругой должно было икаться. Такие разговоры, впрочем, велись едва ли не на каждой кухне.

Что интересно, начальник управления торговли и маменькин приятель Владимир Александрович Герцин фуршет своим вниманием не почтил.

— Герцина гнать пора, — высказался папенька. — Гнать из управления к чертовой матери за развал работы в торговле. Магазины пустые, на полках — шаром покати, а у кооператоров и на рынках — навалом всего. Народ злится, после работы по очередям — пожрать достать…

— Не так просто, Володя, — задумчиво ответил товарищ Бубенцов. — Он с обкомом дружит. И не только… Вот если бы по линии Николая…

— А чего по линии Николая? — вскинулся милиционер. — Герцин с генералом нашим в баньке парится. Я с генералом не парюсь, вы понимаете? Не по чину. А он — запросто! Да и разве ж он один? Там и директор мясокомбината, и овощебазы и другие…

— А я вам так скажу, — произнес рассудительный голос, — эта должность Герцину уже не сильно и нужна. Миллионер он почти официальный. Три кафе кооперативных у него, какие-то цеха…

— Без должности он ноль, — назидательно сказал товарищ Бубенцов. — Это сейчас он царь и бог, потому что товар может распределять. Отстрани его от должности — чего распределять будет?

— Поглядим… — сказал Николай Николаевич неопределенно. — У нас вроде бы генерала меняют. Вот если новый генерал придет, тогда и Герцина можно будет пощупать… а сейчас — рано.

— Миллионер… — завистливо вздохнул кто-то. — А тут зарплата двести пятьдесят. Сын куртку просит модную, так она как зарплата стоит. Нужно и нам что-то думать, товарищи… Время такое, что зевать нельзя!

Ого, подумал я. Городска номенклатура начинает завидовать нуворишам!

— У меня зять… Младшей дочери муж… Кооператив открывает, — сказал, заговорщицки понизив голос, товарищ Бубенцов.

— А обком в курсе? — спросил папенька.

— А мне плевать — в курсе обком или нет, — зло сказал товарищ Бубенцов. — Пусть только кто-нибудь чего-нибудь вякнет! На всех материала столько, что будут лететь, пердеть и радоваться!

Во как, подумал я. Товарищ Бубенцов вышел на тропу войны!

— Так что, вы думайте, товарищи… — сказал товарищ Бубенцов. — Думайте, пока время есть. А то некоторые вообразили, что наши должности и наша работа — это все навсегда. Так вот, не навсегда. И я вам это не как руководитель говорю. Как старший товарищ говорю! В любой момент может случиться — кого на фабрику, охраной труда заведовать, а кого на пенсию, если срок вышел. А сейчас пока есть возможности. Кредиты дают… — товарищ Бубенцов снова понизил голос. — Можно хорошие деньги взять и процент небольшой.

— Если бы Герцина снять, да кого-то своего поставить, — сказал папенька мечтательно. — Григорий Степанович, может как-то можно рассорить его с обкомом?

— Как только, так сразу, — ответил товарищ Бубенцов. — Но ты, Володя, на это сильно не рассчитывай. Ты думай о том, что под ногами лежит, про синицу в руках.

— Если кооператив открывать, то что делать?.. — вздохнул неизвестный мне участник застолья. — Мы же не коммерсанты…

— А я вам что, мистер Твистер — миллионер? — вспылил товарищ Бубенцов. — Думайте. И вообще, «учитесь торговать», помните, кто сказал? Вот то-то! Нет, конечно, колхоз дело добровольное, как говорится. Кого все устраивает, так и хорошо. Только когда все развалится — не обижайтесь.

А у товарища Бубенцова неплохо варит голова, подумал я. Ну или интуиция просто звериная.

— А если кооператив открыть, то чем заниматься? — спросил кто-то.

— Да какая разница… — с досадой ответил товарищ Бубенцов. — Чем хотите. Сами же знаете, что в городе с товарами и услугами — чего ни хватись, ничего нет!

— Давайте выпьем, товарищи, — грустно сказал кто-то. — Выпьем за то, чтобы смутные времена скорей закончились!

Собравшиеся выпили и некоторое время молча закусывали.

— Вы бы лучше, — сказал подобревший Бубенцов, — у комсомольцев бы учились! Вот где деятельные ребята! Я общаюсь с некоторыми — далеко пойдут! Главное — никаких сомнений. Уже открывают какое-то молодежное кафе с заграничными фильмами, чтобы не по подвалам собирались, а в нормальной обстановке, хозрасчетные спортзалы у них с импортным оборудованием! Молодцы!

Так, подумал я. Еще не легче. Вот оно, начинается, секретари и инструкторы комсомолов оперяются и с идеологических рельсов потихоньку съезжают на коммерческие. С этими ребятами нужно осторожно. Саранча, хуже уголовников. Сожрут с потрохами при случае. Еще и кафе с иностранными фильмами у них! Где вы были год назад, спрашивается? Вещали о тлетворном влиянии западного кинематографа? А теперь вот оно как фишка легла…

— Был у меня директор нашей обувной фабрики, — сказал папенька, — хороший мужик, давно знаю. Говорит, итальянцы приезжали, смотрели производство, сотрудничество предлагали. Их оборудование, наши рабочие и производственные площади. Совместное предприятие. Так он говорит — отказался, лишняя головная боль.

— Ну и дурак, — сказал товарищ Бубенцов. — Нужно же понимать… Все сейчас так складывается, что остановить этот бардак мы не можем. Выходит, нужно как-то встраиваться.

Товарищи согласились, что встраиваться нужно, произнесли тост за присутствующих, выпили, потом снова произнесли тост, снова выпили, закусили и начали расходится. Расходились задумчивые и почти трезвые, чувствовалась старая партийная закалка и умение не пьянеть.

А я заперся в своей комнате и начал думать, упорно и напряженно. Если бы удалось получить кредит, хотя бы тысяч сто советских рублей! Можно открыть сразу несколько производств, небольших, но дающих постоянную прибыль, купить оборудование, нанять людей. Делать мебель, например. Или шить те же джинсы уже в промышленных масштабах. Но тут же возникает вопрос: даже если мы получим кредит, где брать оборудование, сырье, материалы? Ведь невозможно пойти и просто так купить. Именно тогда ко мне пришло понимание, насколько незначительной и мелкой является вся наша деятельность — мышиная возня, да и только. Настоящий бизнес в то время делался теми, кто мог распределять ресурсы. Это был очень закрытый клуб, состоящий из чиновников и хозяйственников уровня города и области, войти в него было почти невозможно. Да, нам действительно оставалась мелочь вроде видеосалонов и чебуречных. И еще, я очень надеялся на отца. Что он наконец-то поймет — времена меняются и меняются необратимо, переступит через свои представления, устаревающие с каждым днем, и поможет мне в устройстве бизнеса. Может быть, и сам войдет в бизнес. В ближайшие недели я рассчитывал серьезно поговорить с ним на эту тему, тем более, что партийное начальство дало отмашку — можно! Я довольно смутно представлял, чем он конкретно может помочь, о всех его возможностях и связях я мог только догадываться, но они — возможности и связи — без всякого сомнения были.

В среду вечером я отправился в кафе «Уют», на собрание кооператоров — бывших цеховиков, куда меня пригласил на похоронах Саши Щербатого Евгений Михайлович Лисинский. Пошел я туда больше из любопытства — интересно было посмотреть на мастодонтов отечественного бизнеса в естественных условиях.

Кооперативное кафе «Уют» внешне ничем особенным не отличалось от своих государственных собратьев — было в нем не слишком уютно, особых изысков в интерьере не наблюдалось, царил минимализм. Но официанты улыбались, а скатерти на столах были свежие — уже большой прогресс.

Два столика были сдвинуты вместе, за ними сидело человек семь — хорошо одетые мужчины сорока-пятидесяти лет, они выпивали, закусывали и о чем-то спорили. В углу за бутылкой шампанского сидели парень с девушкой, больше посетителей не было.

Я решительно проследовал в сторону компании хорошо одетых мужчин. Евгений Михайлович был там, он сидел во главе стола и сразу узнал меня.

— О! Молодой человек почтил нас своим присутствием, — с добродушной улыбкой сказал он. — Проходите, присаживайтесь безо всякого стеснения! Паша! — обратился он к официанту. — Принеси, будь любезен, молодому человеку прибор. И покушать чего-нибудь! Да вы без церемоний, молодой человек, здесь все свои.

Я вежливо раскланялся и сел за стол.

— Молодой человек практически наш коллега, — объявил присутствующим Евгений Михайлович. — Видеосалон у них, звукозапись в ДК медиков. Звать Алексей, прошу любить и жаловать!

Присутствующие с любопытством разглядывали меня. А я, в свою очередь, наблюдал за ними. Нет, они вовсе не были похожи на карикатурных буржуев из журнала «Крокодил». И даже на не менее карикатурных новых русских, которые появятся через несколько лет. Простые советские дядьки. Все выглядят старше своего возраста. И выглядят так себе, несмотря на пошитые на заказ костюмы. Все какие-то уставшие и замученные. Но — с горящими глазами. Как наркоманы, подумал я с удивлением. Что же, бизнес и есть наркотик своего рода. И эти мужики одни из первых в СССР его попробовали. Говорили обо всем, о политике, о делах, перспективах и проблемах.

Что сразу бросилось в глаза, отношение этих людей к Горбачеву сильно отличалось от отношения партийных чиновников. Оно было более доброжелательным, но скептическим.

— Про новый указ слышали? — довольно спрашивал усатый дядька в полосатом костюме. — Теперь ментам не то что с проверкой, а на территорию к нам нельзя зайти без специального разрешения!

— Давно пора было, — сказал тучный темноволосый мужчина. — Участкового кормлю, так еще и из городского отдела стали заходить — все у вас в порядке? Да у меня все в порядке! А если бы вас не было, так и просто счастье бы наступило! Полста за визит, не меньше.

— Бардак в борделе, — сказал задумчиво Евгений Михайлович. — Милиционеры это все мелочи жизни, Артем. Хуже, когда у человека машину товара забрали на трассе. Или ты товар оплатил, как порядочный, а тебе вместо него — шиш! Вот это обидно.

— Э т о т по телеку выступает, — сказал тучный Артем. — Выступает и выступает… я как телек включаю, так сразу башка болеть начинает. Они там все считают, что можно быть немножко беременной. А нельзя, не бывает такого. Или вы коммунизм свой стройте, или нормальное что-то. А так как сейчас — хуже всего. Между небом и землей.

— А у вас, молодежь, как дела? — поинтересовался усатый в полосатом костюме. — Не обижает никто?

— Отбиваемся, — сказал я. — Работать непросто, но можно.

— Все верно говорит, — сказал назидательно Евгений Михайлович. — Работать непросто. Купить, привезти, сохранить, сделать, продать… И вроде бы как все можно, но куда не кинься — ничего нельзя. Правил нету. А без правил — как жить? Товар не оплатили, товар не поставили — мне гоняться за таким негодяем по всему Союзу на старости лет? Или в суд подавать, в наш, народный?

Вопросы эти были риторическими, а мне принесли великолепную отбивную, которой я и занялся, проигнорировав тираду Евгения Михайловича. Вообще, как-то мне не очень понравилось в кафе «Уют». Была в этом собрании состоятельных людей какая-то нарочитость, что-то театральное, ненастоящее. Интуиция подсказывала мне, что настоящее начнется чуть позже, и интуиция меня не подвела. Посетители кафе еще немного поговорили на общие темы, выпили, закусили и засобирались по делам. Засобирался было и я, но Евгений Михайлович громким шепотом попросил меня задержаться, если это не очень затруднит. Не затруднит, чего уж там. Ему что-то определенно было нужно, и мне было интересно выяснить — что именно.

Когда все разошлись, Евгений Михайлович пригласил меня, так сказать, за кулисы — в подсобку. В подсобке, к удивлению моему, было даже уютнее, чем в зале — два удобных кресла, какой-то старинный журнальный столик и две чашки дымящегося кофе на нем.

— У меня к вам небольшое дело, молодой человек, — очень серьезно сказал Евгений Михайлович. — Небольшое, но важное.

— Слушаю вас внимательно, — сказал я.

— Устройте мне встречу с вашим отцом, — сказал Евгений Михайлович и выжидающе посмотрел на меня. — Сможете?

Я задумался немного, а потом сказал:

— Хотелось бы немного больше контекста, Евгений Михайлович.

Он пожал плечами.

— Какой контекст? Мне нужно всего минут десять времени. И чтобы ваш отец меня выслушал. Все, более ничего. За эту услугу я буду очень благодарен. Очень.

— Послушайте, Евгений Михайлович, — развел руками я, — на встречу втемную отец не согласится, это точно. Сначала я должен буду хотя бы в общих чертах ему рассказать, о чем пойдет речь.

Я, впрочем, вовсе не был уверен, что папенька согласится встретиться с бывшим цеховиком, слишком уж из разных миров они были.

— Так что же, вы хотите, чтобы карты на стол? — прищурился на меня Евгений Михайлович.

— Я ж не говорю — весь расклад покажите. Я говорю — хотя бы в общих чертах, чтобы было понятно, о чем речь идет.

Евгений Михайлович задумался.

— Ну хорошо, — сказал он. — Тогда слушайте. Есть такой человек — Валерий Александрович Герцин. Слышали, возможно?

— Слышал, — подтвердил я.

— И этот человек… как бы это сказать покорректнее… очень некрасиво себя ведет в последнее время. Люди недовольны.

Я кивнул, изображая понимание.

— Все сгреб под себя, все схемы людям поломал, — Евгений Михайлович тяжело вздохнул. — Я его с детства знаю, и отца его, покойного Сашу Герца хорошо знал, светлый человек был и мудрый. А вот сын не в него пошел, совсем не в него.

— И? — прервал лирическое отступление я.

— Говорю суть, — сказал Евгений Михайлович. — Свою должность он использует для того, чтобы осложнить людям жизнь. Людям это не нравится, жизнь и так сложная. Люди хотят, чтобы Валера Герц ушел с должности. Ваш отец, насколько нам известно, Валеру Герца недолюбливает.

— Что есть, то есть, — согласился я. — Но навряд ли он вам…

— Подождите, молодой человек, — вскинул ладонь Евгений Михайлович. — Не спешите. У людей есть на Валеру Герца материал. Хороший и разный материал! Есть документы, фото, магнитофонные записи. И есть ваш отец — партийный работник, который известен людям, как человек принципиальный и честный. Нам нужно, чтобы эта принципиальность включилась. Вы понимаете? Мы готовы предоставить вашему отцу материалы при условии, что он даст им ход. Вот и все.

— И никаких дополнительных условий? — спросил я.

— Абсолютно! — заверил меня Евгений Михайлович. — Даже более того, мы будем вам очень благодарны. Понимаете?

— И вам все равно, кто придет на его место?

Евгений Михайлович хитро улыбнулся.

— Это уже совсем другой расклад, молодой человек.

— Ладно, — сказал я, — сделаю все, что смогу.

На этой оптимистической ноте мы распрощались с Евгением Михайловичем.

— Мы Седого знаем, — выдохнул тот, который держался за ребра. — Хана вам всем, поняли? Всех на пики поставим! — Его полную оптимизма тираду прервал мощный пинок по заднице.

— Да мне похрен, седого или рыжего, — вернуть либо кассеты, либо бабки. Сроку вам два дня. Не придете — все равно поймаем, здесь или в городе. И тогда уже будем по-настоящему с вами разговаривать, не шутя. Вообще оборзели. — Серёга был зол.

— Смотри, чтобы тебя потом не поймали! — заявил кто-то из гопников, но тут же получил увесистый подзатыльник и притих.

— Кому еще не ясно? — грозно спросил Серёга.

Ответом ему было угрюмое молчание.

— Значит так, послезавтра в это же время — здесь. Всем все ясно?

Вновь молчание было ему ответом.

— Ну, я смотрю, вы не поняли ни хрена, — сказал Серёга угрожающе. — Так может нам кого-то из вас с собой взять, в залог? Посидит до послезавтра в подвале, а когда кассеты или бабки принесете — получите своего корефана. Вот тебя, например, возьмем, — Серёга ткнул наугад в одного из гопников.

— А я ниче! Я все понял! — шарахнулся тот.

— Все все поняли?! — Серёга грозно повысил голос.

Гопники промычали что-то угрюмо-утвердительное.

— Ну и все! Пойдемте, парни.

Мы с достоинством удалились.

— Не вернут они ни хрена, — сказал Витя мрачно.

— Дело ж не в этом, — ответил я. — Важно же то, что мы отпор дали, за себя постоять смогли.

— Все в елочку! — весело подтвердил Серёга. — Теперь трижды подумают, прежде чем лезть к кому из вас. Еще и своим расскажут.

— Еще не известно, чем закончится, — сказал Витёк. Он был явно не в настроении.

— Да нахрен, — ругнулся Игорёха. — Если рыпнутся, бошки поотбиваем. И вообще, пусть они теперь думают, чем закончится.

Мы рассчитались с парнями (акция обошлась нам в семьдесят пять рублей) и договорились встретиться завтра.

Валерик с Витей поехали в видеосалон, а я решил пройтись по городу, проветриться и привести мозги в порядок. Я уже большего года в этом времени. Больше года! С одной стороны — как будто вчера пришел в себя на больничной койке, а с другой — ужас, сколько времени прошло и всего случилось… Вокруг грохочут перемены. Фундамент страны трещит и сыпется. Нина Андреева пишет свое пламенное письмо в «Советскую Россию». А Новодворская организует «Демократический союз». Мы уходим из Афганистана. Совсем. Семейная банда захватывает самолет. В Сумгаите погромы — азербайджанцы против армян. И в Ленинграде убивает себя Башлачев. И почему-то стабильно одна-две авиакатастрофы в месяц. С человеческими жертвами, конечно. И ничему этому я, человек будущего, помешать не могу. Историю пришпорили и погнали галопом, события сыплются как из дырявого мешка, и все эпохальные! А газеты сходят с ума. Внезапно получается, что можно говорить о проблемах. И начинают говорить потихоньку — оказывается, у нас есть, например, наркомания. И молодежная преступность. И неформалы. И летающие тарелки со снежным человеком. И что со всем этим делать — непонятно. Газетчики не могут понять — правда ли все можно? Или еще чего-то нельзя? Они проверяют, тычутся в разные темы и никто их не снимает с должности.

Ткань пространства истончается, думаю я. Энтропия нарастает все быстрее и быстрее. Мир сдвигается с места, как у Стивена Кинга в еще не написанной «Темной башне». Навстречу мне идут двое парней, лет по пятнадцать. Драные джинсы, длинные волосы, металлические браслеты и цепи, на футболках сзади вытравлено «HMR». А вот благообразный дедушка скучает на скамейке с газетой и очень неодобрительно рассматривает металлистов. Один мир прорывается в другой. И вот как раз в это самое время эти люди, принадлежащие к разным мирам, живут на одной территории.

Было ощущение чего-то странного. И еще — ощущение беспредельной свободы. И в то же время — полной безнадеги. А в КВНе, который идет по первой программе ЦТ, шутят. Шутят простенько и безыскусно на тему того, что слуги народа живут лучше хозяев. Народ очень смеется — никогда раньше ничего подобного не было! Вообще, появляется много того, чего раньше никогда не было. Например, издание «Доктора Живаго». Или «Вампиры» Барона Олшеври — наши коллеги-кооператоры, связанные с издательствами, начинают утолять книжный голод населения. Утолить голод стоит недешево — «Вампиры» на рыночных книжных рядах — тридцать рублей. А «Дракула» Брэма Стокера — полтинник. А графини и мушкетеры бессмертного Дюма — тридцать пять. Народ офигевает от ценников, но к новинкам культуры приобщается, вообще — народ готов платить любые деньги за все, непохожее на наше.

У нас в звукозаписи народ требует «Яблоки на снегу» и «Музыка на-а-ас связала». Требует Цоя, звезда популярности которого почти в зените. Народ хочет Корнелюка и даже Добрынина. Наши неформалы тихонько грустят и сетуют на народную серость. «Хэви металл» все еще на гребне волны, но потихоньку поджимается попсой. Наш стабильный заработок — в районе сорока рублей на человека в день. Несметное богатство для школьного учителя, например. А для того же Евгения Михайловича — вообще ни о чем. Я почти ничего не трачу — шмотки есть, а то, что нужно я могу купить раза в два дешевле, чем простой обыватель. Развлечения, которые находятся в шаговой доступности, стоят копейки, а сорить деньгами в сочинских ресторанах меня не тянет.

У меня скопилось больше шести тысяч личных денег. Можно купить два «Запорожца», например. Один для парадных выездов, другой — на каждый день. Или «жигу»-«двойку». Но я не спешу. Да и родители неправильно поймут. Собственный автомобиль у восемнадцатилетнего сына одного из руководителей горкома, в любом случае вызовет вопросы. А вопросов быть не должно.

Через день мы в том же составе поехали на автовокзал. В условленном месте гопников не было.

— Что и требовалось доказать, — сказал Витёк.

— Да и хрен с ними, — махнул рукой Валерка. — Главное, что жути на них нагнали. Теперь не полезут, сто процентов. Жаль только, что мало им вломили позавчера.

Откуда-то появился шкет лет двенадцати — мелкий, но нахальный.

— Э, пацаны, — обратился он к нам, — вы пацанов ищете?

— Ищем, — сказал Валерик, — а они че, тебя прислали?

— Меня, — подтвердил шкет. — Сказали передать вам, чтобы приходили в пятницу на Дружбу, на центральный вход к восьми вечера. Сказали, что будут с вами разбираться.

— Ну все, кабздец им теперь! — взъярился Серёга. — Кого из них здесь или в городе поймаем, в землю воткнем!

Мои спутники были сильно раздражены — было жаль двух кассет, да и наказание гопников было не по заслугам.

— Ладно, пойдем, раз такое дело, — сказал я.

На улице мы бегло обсудили ситуацию.

— Ага, в пятницу на Дружбу, разбежались! Стратеги, мать их! — выругался Валерик. — Там же дискотека. Шпаны соберется человек сто, не меньше. Мы, даже если всех соберем, не потянем. Да и стоит ли оно?

— Ясен пень, не стоит, — подтвердил я. — Ладно, парни, вы идите по своим делам, а мне сейчас в видеосалон надо.

— Сейчас? — удивился Валерик. — Так до сеанса куча времени еще.

— Есть дело, — сказал я. — Потом расскажу.

Дело действительно было, и важное. Мой папенька встречался с Евгением Михайловичем Лисинским. Это неординарное событие должно было состояться в нашем видеосалоне, куда я и отправился.

Папенька прибыл первым — на служебной «Волге». Я встретил его у центрального входа в ДК и по коридорам и лабиринтам провел его в наш видеозал. Евгений Михайлович прибыл чуть позже и вошел через черный ход.

— Мне выйти? — спросил я папеньку. Тот покачал головой.

— Лучше побудь здесь. Я так понимаю, что беседа долго не затянется.

Я согласно кивнул.

Вошедший Евгений Михайлович вид имел торжественный, можно сказать — праздничный.

— Здравствуйте, Владимир Иванович! Здравствуйте, Алексей! — вежливо поздоровался он.

Папенька довольно холодно кивнул. Похоже, что Евгений Михайлович был ему неприятен.

— Я благодарю вас, что согласились уделить мне несколько минут. Собственно, Алексей, наверное, ввел вас в курс дела?

— Да, — сказал папенька.

Что-то он излишне лаконичен, подумал я.

— Тогда перехожу сразу к сути, — заторопился Евгений Михайлович. — Вот…

Он достал из кейса объемную папку и протянул папеньке.

— Здесь все. Бумаги, фото, магнитофонные записи. Будете проверять?

Папенька молча развязал папку, вытянул наугад какую-то бумагу и бегло пробежал ее.

— Да… — сказал он после некоторой паузы. — Алексей передал мне, что вы хотите дать законный ход этим материалам. Это так?

Евгений Михайлович развел руками.

— Законный или еще какой, — сказал он вкрадчиво, — нам важно, чтобы наш общий знакомый перестал занимать то положение, которое занимает сейчас. Мы не требуем крови Валеры Герца. Если он уйдет по собственному желанию, то на здоровье, как говорится.

— Почему же вы сами его об этом не попросите? — спросил папенька. — Например, продемонстрировав ему что-нибудь из этого… — он кивнул на папку.

— Где уж, куда уж… — притворно вздохнул Евгений Михайлович. — Если бы мы что-то такое попробовали бы, то, уверяю вас, Валера Герц попробовал бы сделать так, чтобы у нас ничего не вышло. А человек это очень нечистоплотный и в методах неразборчив…

— Я думаю, — сказал папенька, глядя в пол, — что вы преувеличиваете возможную опасность. Впрочем, это не имеет значения. Я могу твердо пообещать вам, что эти материалы будут использованы. Естественно, результат я вам гарантировать не могу. Вы меня понимаете?

— Вполне понимаю, — отозвался Евгений Михайлович. — У нас, дорогой Владимир Иванович, других вариантов нет. Если и вы не сможете, то… ну что же… — Евгений Михайлович развел руками.

— Я полагаю, что мы друг друга поняли, — сказал папенька.

Евгений Михайлович поспешил откланяться и покинул видеозал.

— Завтра с утра жду вас в нашем клубе, — сказал он мне шепотом, прощаясь. Я кивнул — буду.

— Мда… — сказал папенька и вытер носовым платком вспотевший лоб. — Вот, значит, какие дела…Ладно, Алексей. Пойду я. Дома увидимся.

Я пока не знал, что делать с полученными деньгами и просто положил их в коробку из-под обуви, к остальным. Все равно, большинство интересующих меня вещей еще не изобрели. Каких-то особо ценных идей в голову не приходило, а связываться с малодоходной и хлопотной мелочевкой типа производства сладкой ваты не хотелось.

Когда я пришел в видеозал, там уже был Валерик, у которого, судя по горящим глазам и возбужденному виду, явно что-то случилось.

— Рассказывай уже… — сказал я.

— Короче, — сказал Валерик, — я тут разговаривал с пацанами, Антон и Пашка, у них видеосалоны на Пушкина и на Красноармейской. Знаешь таких?

— Шапочно знаю, — пожал плечами я. — И че рассказывают?

— Говорят, к ним приходили какие-то хмыри, от Седого. И сказали, чтобы с каждого салона по четыреста рублей платить. В месяц, прикинь! Вы, типа, по две штуки гребете, а пацаны голодные ходят. Рэкет! Слышал такое?

— Слышал… — усмехнулся я.

Слово «рэкет» только-только входило в обиход с легкой руки журналистов из «Крокодила», впервые в советской прессе обстоятельно и с подробностями написавших цикл статей о днепропетровских рэкетирах. Явление это только-только зарождалось, а представители его были очень голодными, жадными и скорыми на расправу. Само собой разумеется, что ни о каких «крышах» и речи быть не могло, что-то такое существовало на Кавказе, где тамошние теневые воротилы кооперировались с жуликами, примерно, как мы на старте своей карьеры с Сашей Щербатым. Но Саша, строго говоря, не был нашей «крышей». Уверен, что он бы оскорбился, если бы мы что-то подобное предложили. Мы просто давали ему небольшие суммы более-менее регулярно, и получали право обратиться по таким же «небольшим» вопросам. И вот, появились новые люди, которые требуют у коммерсантов деньги, но не за защиту, а за то, что сами их не тронут.

— Значит и к нам со дня на день придут, — сказал Валерик.

— Четыреста рублей… — сказал я задумчиво. — Деньги немалые. Ну и что, Антон с Пашкой собираются платить?

— А куда деваться, — нервно сказал Валерик. — Те жути нагнали — убьем, зарежем. Антон сунулся в ментовку, а те в лицо смеются — состава преступления нет, убьют, тогда и придете. Говорят, что если за разговоры сажать, то полгорода сажать нужно. Никаких нар не хватит.

— Ну это да, — согласился я. — Сотрудники правоохранительных органов, Валер, нашего брата недолюбливают. А чего, имеют основания.

— Так что делать будем? — спросил Валерик. — Сегодня их, завтра нас. Рано или поздно все равно придут. Скорее рано.

— Решать проблемы по мере их поступления, — сказал я. — Или у тебя конкретные предложения есть?

— Есть! — сказал Валерик и встал в боксерскую стойку. — Нужно идти в субботу и разбираться с той шпаной, что у Витька кассеты отняла. Они ж на Седого ссылались, помнишь? Что типа знают его. Вот если вывезем эту тему, покажем, что сила у нас есть, то никто не сунется никогда — сто процентов! А если так спустим, то решат, что мы заднюю дали и тогда… сам понимаешь.

— Гонишь, Валера, — я был настроен скептически. — На Дружбу идти? Их там выскочит человек двести. Всего вашего клуба боксерского не хватит, вместе с тренером.

— Управимся, — сказал Валерка загадочно. — Вот, гляди.

Он вытащил из пакета бумажный сверток и развернул. Ну конечно! Пистолет! «Макаров», прекрасно.

— Где взял? — быстро спросил я.

Валерка довольно усмехнулся.

— Знакомый один подогнал. И еще две обоймы! И недорого — три сотни. А вещь нужная!

— Нужная… — сказал я с досадой. — Ты, Валер, решил кого-то из шпаны замочить и на срок устроиться? Лично меня такое не устраивает. Вот совсем.

— Да кого там мочить! — громко зашептал Валерик. — Просто ствол покажем, они и обосрутся. А лучше всего шмальнуть в воздух! Так сразу поймут, чего можно, а чего нет.

— А если менты приедут? Это ж все равно статья.

Валерик засмеялся.

— Менты? На Дружбу? Ты там когда был в последний раз?

— Никогда не был, — отрезал я. — И не стремлюсь.

— Так я тебе скажу, что туда менты даже по вызову едут полчаса минимум. Чтобы приехать, когда уже закончилось все.

— Подъехать на такси… — сказал я задумчиво. — Подойти ко входу. Может их там и не будет никого. Если будут, то сначала поговорить. Если говорить не захотят, то…

— Да уделаем мы их сто пудов! — развеселился Валерик. — Вообще, с этой штукой, — он кивнул на пистолет, — себя в два раза сильнее чувствуешь. Офигенные ощущения! Мы ж стволы только в боевиках видели.

— Хорошо, что у твоего знакомого танка не оказалось по сходной цене, — пошутил я. — А ствол у кого будет? Ты вообще стрелял когда-то?

— Из «мелкашки»… — вздохнул Валерик. — И один раз на полигоне из «калаша», на НВП, помнишь?

Я не помнил никакого НВП, в те прекрасные времена меня еще не было в этом удивительном времени, но честно сказал:

— Помню. У меня та же самая хрень. Так кто шмалять будет в случае чего?

— Серёга, — сказал Валерик. — А че? Духа у него сто пудов хватит, он после армии, с «макаром» сможет управиться без проблем.

— Ладно, — сказал я, — пусть будет Серёга. Вообще, я думаю, что его нужно как-то привлекать в движение. Витёк все равно уезжает, вдвоем трудно. «Металлисты» наши, сам понимаешь, не бойцы. А Серёга вроде нормальный парень.

— Тоже об этом думал, — сказал Валерик. — Нужно его подтягивать, парень нормальный, рассчитывать на него можно.

Меня все же терзали смутные сомнения. Дома в коробке из-под обуви денег на две машины. В перспективе — интересные и денежные дела с Евгением Михайловичем. И лезть в конфликт со шпаной, с непредсказуемыми последствиями? Нахрена волку жилетка, спрашивается?

— Валер, — сказал я, — может быть мы скоро на нормальные бабки выйдем. Можно будет вообще побоку все эти видеосалоны и звукозаписи. А мы сейчас лезем в эти дела… Оно нам на самом деле надо?

Валерик посерьезнел.

— А ты чего думаешь, что когда мы на нормальные бабки выйдем, то нам работать спокойно дадут? Нет, Лёха. Если мы даже в видеосалоне отбиться не сможем, то большие бабки тем более не удержим. Вообще, как себя поставим, так и будет. И я считаю, что нужно ставить жестко. Сожрут же, сам видишь, что делается.

Да, я видел, что делалось вокруг. Формально девяностые еще не наступили, но фактически они бушевали во всю. Большим откровением для меня стал просмотренный дома от нечего делать советский фильм — рязановский «Гараж». В нем простые советские люди, интеллигентны, а некоторые даже с научными степенями, буквально топчут друг друга за право поставить свою машину в металлическую коробочку. Этот фильм я почему-то не видел раньше, и смотрел его не как комедию, совсем нет… От отдельных сцен буквально продирал мороз по коже — вот же оно, через несколько лет ровно эти же люди будут топтать, рвать, сжигать и расстреливать друг друга из-за квартир, коммерческих киосков и заводов. Вот же они, девяностые, в рязановской комедии, которая страшнее «Бумера», если вдуматься… Так что, да. Валерка прав, сожрут, если проявим слабость.

— Согласен, — сказал я. — Тогда давай так — бери своих боксеров, сколько соберешь и поедем с утра на автовокзал. Может там эти гопники нарисуются. А уже вечером со стволом двинем на Дружбу.

— Сделаем, — сказал довольный Валерик. — Пусть знают, что их никто не боится ни хрена!

— Только не покалечьте никого, — сказал я, — а то ваши боксеры, они и без ствола могут отправить в травмпункт, если не хуже…

— Будем бить сильно, но аккуратно, — заверил меня Валерик. — Пацанам сколько бабок предложить, Лёха? Столько же, как в прошлый раз?

— Давай по столько же, — сказал я.

— Пацаны рады, — улыбнулся Валерка, — говорят — на тренировках все время бесплатно рожи друг другу бьем. А тут бабки просто так. А ты, Лёха, как? С нами поедешь на Дружбу? Или нет?

— С вами, — сказал я твердо. — Если нас все же повяжут, то лучше, если со мной. Сам понимаешь. Главное, не замочить никого.

— Да нахрен! За что нас вязать? — возмутился Валерик. — Менты нам вообще должны, как земля колхозу. Мы им этого психа отловили, просто в подарок! Помнишь, сколько газеты писали — «Доблестная милиция поймала маньяка!». А теперь хулиганов гоняем! Нам благодарность объявить должны!

Я помнил. Действительно, газеты трубили на все лады о том, как лихо органы задержали маньяка, который терроризировал город.

— Обязательно объявят, по комсомольской линии, — улыбнулся я. — В общем, все решили, будем делать.

Определившись, мы начали готовиться к сеансу — народ уже подходил. В этот день у нас были новинки — «Кровавый спорт» и «Крепкий орешек». Хорошие фильмы, сам я пересмотрел их с удовольствием.

В парк Дружбы мы приехали, как и было запланировано — к восьми вечера, в том же составе, как были на автовокзале утром. Таксиста оставили ждать у трамвайной остановки, неподалеку, а сами направились в сторону парка.

В Дружбе было людно и шумно — здесь собиралась вся окрестная не очень благополучная молодежь. На танцплощадке гремел «Блю систем» и толпа парней и девушек, от пятнадцати и выше, танцевали. Почему-то все танцующие, кроме сильно пьяных, имели очень серьезный, напряженный и сосредоточенный вид, словно были заняты каким-то важным и ответственным делом, никакой расслабухой и близко не пахло. Те, кто не принимал участия в танцах, компаниями разбрелись по парку — общались, курили, выпивали, били кому-то физиономии, без особого фанатизма, скорее потому, что так положено. Само собой, никаких дружинников и, тем более, милиции в пределах прямой видимости не наблюдалось.

— Ну чего, восемь вечера, что-то я не вижу никого, — сказал Серега, когда мы остановились у входа в парк, где и была назначена встреча. Вид у него был скучающий, кажется, что он совсем не беспокоился. Чего не скажешь обо мне. Адреналин зашкаливал и норовил политься изо всех отверстий. Мы в меньшинстве на условной вражеской территории.

— Короче, ждем десять минут и валим, — сказал Валерик. — А потом этих чертей поймаем где-нибудь, еще и за балабольство накажем.

Лично я бы предпочел, чтобы встреча высоких сторон не состоялась, и мы отправились бы по домам. Потому что если действительно выскочит разгоряченная водкой и жаждой крови толпа молодых пацанов… «ПМ», который у Сереги сейчас за поясом по рубашкой, может и не спасти. Моим надеждам, впрочем, сбыться было не суждено. Нас заметили. Пацан лет пятнадцати рассмотрел нас и метнулся вглубь парка. И вот уже к нам идет развеселая ватага, человек в двадцать. Многие из них, конечно, сильно выпивши, но на ногах держатся.

— Че, пришли?! — выкрикнул кто-то из толпы, очевидно из бывших сегодня утром на автовокзале. — Ну все, щас будем убивать!

— Ты сначала отдай, что должен, а потом убивай, — спокойно сказал Валерик.

Толпа стояла перед нами. Злая, потная, дышащая водочными и табачными парами. Зато в Советском Союзе преступность была меньше, пронеслось у меня в голове. Сейчас эта преступность, маленькая, нам и навешает. Но толпа почему-то не нападала. Скорее всего, мы просто разрушили их стереотипы, явившись в абсолютном меньшинстве и разговаривая при этом с позиции силы. Похоже, мы вели себе неправильно, совершенно не так, как полагается в подобных ситуациях. И толпа растерялась. Даже не то чтобы растерялась, скорее — слегка зависла.

Из толпы вышел парень лет двадцати, в полосатых штанах и цветастой рубашке.

— Че ты гонишь? Кто тебе должен? — с вызовом обратился он к Валерику.

— Те, кто здесь на восемь с нами встретиться добазарились, — сказал Серега. — Должны две кассеты к видаку. Ну или четыреста колов, как вариант. А ты чего, дружище, за них рассчитаться, что ли, хочешь? Или все вы, — Серега повысил голос, — решили коллективно скинуться? Так давайте, мы не против. Или че, по-другому будем решать?

Кажется, толпа зависла еще больше. За подобную наглость полагалось бить до потери сознания, но…

— Че-то я вас не знаю никого, — сказал парень в полосатых штанах, и в голосе его звучало недоумение, а не агрессия. — Центровые, что ли? Я Леша Сувор, меня тут все знают. А вы кто такие?

— Ну пошли отойдем тет-а-тет побазарим, — сказал Игорь, — че мы тут будем митинговать, ментов привлекать только.

Леша Сувор, похоже, не понял, что такое «тет-а-тет», но предложение не привлекать внимание ему понравилось.

— Ну пошли побазарим, — согласился он и махнул рукой. — Отбой, пацаны.

Толпа, кроме нескольких старших пацанов, которые явно были близкими друзьями Леши Сувора, разошлась. А мы, компанией человек в десять, отошли от входа в парк в сторону, к бетонному забору.

— А вы отчаянные парни, не зассали прийти, — сделал нам комплимент Леша Сувор. — Впятером, могли бы сейчас там, — он махнул рукой в сторону входа, — в отключке валяться. Уважаю, че.

— Это кто бы еще валялся, — сказал Серега снисходительно, — сюда посмотри. — Он слегка приподнял рубаху.

— Ствол, — усмехнулся Сувор. — Чего, стал бы в пацанов шмалять из-за пары кассет?

— Полезли бы — стал бы, — пожал плечами Серега. — Так чего, по делу базарить будем или нет?

— А чего по делу, — усмехнулся Сувор. — Кассеты пацаны в первый же день пробухали. Да и бабок у них нет. Так, Боцман?

Один из парней утвердительно кивнул. Похоже, что он был из автовокзальной тусовки.

— И вообще, — продолжил Сувор, — нормальным пацанам в падлу друг на друга кидаться из-за двух кассет.

— Раз бабок нет, значит будут должны, — сказал Валерик.

— Нам чужого не нужно, — добавил я, — но своего мы не отдадим. Человек, у которого вы кассеты отняли, сказал вам, что с людьми общается? — обратился я к Боцману.

— Не помню, — сказал тот угрюмо. — Сейчас кого ни останови, все кем-то прикрываются. Че ж теперь, не отобрать ни у кого ничего?

— Пацан это был из нашего видеосалона, — сказал я. — А общаемся мы с Магаданом и Швилей. И с Сашей Щербатым были в хороших отношениях. Если есть сомнения, то можем хоть сейчас проехать и поинтересоваться.

— Саня хороший парень был, — сказал Сувор без особой грусти. — Жаль его. А че за видеосалон?

— В ДК медиков, — сказал я.

— А-а-а… — задумчиво протянул Сувор. — Ну чего-то слышал про вас. Так, а что ты предлагаешь? Я же говорю, бабок у них нет. Так-то вообще вы правы, я слова не скажу. Но предлагаю пойти навстречу пацанам. Может завтра все так повернется, что вы к нам обратитесь. И тогда мы вам навстречу пойдем. Добазарились, че?

Мы переглянулись.

— Добазарились, — сказал Валерик. — Но должок за вами, если что.

Высокие договаривающиеся стороны пожали друг другу руки и разошлись относительно довольные. Сам я был очень доволен.

— Лучше уж так, — вздохнул Игорь, — а то правда стрелять кого-то пришлось бы.

— Худой мир лучше доброй ссоры, — согласился я.

— Вообще, да, — усмехнулся Валерик. — И волки сыты, и овцы целы. За Витю мы уже с них спросили. А кассеты… хрен с ними. Будут должны встречную услугу, если что.

— Ну вы даете! — Ожидающий нас таксист был сильно недоволен. — Я уж уезжать хотел! Чего так долго-то?!

— Дела, отец… — сказал Серега.

— Ожидание будет оплачено, — добавил Валерик, похлопав себя по карману.

Мы поехали по домам, в целом инцидент был исчерпан.

— Это все очень интересно, Евгений Михайлович, — сказал я, — но…

— Тогда я перехожу сразу к делу! — объявил Евгений Михайлович. — Вы бы хотели заняться лакокрасочной продукцией?

Я изумленно уставился на своего собеседника.

— Лакокрасочной? Но я понятия не имею… Это же нужно оборудование, сырье, рабочих нужной квалификации… — начал лихорадочно перечислять я.

Евгений Михайлович в свою очередь удивленно посмотрел на меня.

— Зачем вам сырье и рабочие? Или вы таки любите делать краску с лаками?

— Но я не понимаю! — сказал я с отчаянием в голосе.

— Сейчас все объясню, — успокоил меня Лисинский. — У нас в городе есть химзавод. Где делают лаки и краски. Слышали?

— Про завод слышал, конечно!

— И вот там, на заводе есть все — оборудование, материалы, люди. Они все это умеют и любят. Еще на заводе есть даже директор завода.

— И в этом как раз и заключается проблема? — спросил я, догадываясь, о чем пойдет речь.

Евгений Михайлович просиял.

— Вы совершенно точно угадали, молодой человек! Есть директор завода. А есть наши магазины «Строитель», в которых пустые полки. Ни красок, ни лаков, ни банального растворителя! Пустота! При этом, напомню, у нас в городе имеется соответствующий завод! Который выполняет и перевыполняет план по производству всего того, что у нас на полках отсутствует! Понимаете?

— М-м-м… — сказал я. Пока было не очень понятно.

— Так я скажу яснее — директор делает так, что продукция уходит за пределы области. В Прибалтику. В Казахстан. В Азербайджан. Директор за год купил себе две «Волги». И дом в Сочи в два этажа. Я бы тоже хотел дом в Сочи, там хороший климат! Вы бывали в Сочи, молодой человек?

— Он продает… с нарушениями? — Я игнорировал вопрос Евгения Михайловича относительно Сочи.

— Где я говорил, что он продает с нарушениями? Он продает очень чисто, очень! Комар носа не подточит! Только он продает кооперативу. А в нем есть председатель — сын его зама. И уже этот сын зама торгует по всему Союзу так, что получаются «Волги» и дома на юге. Должно быть у мальчика талант, — иронически заметил Евгений Михайлович.

— Так… — сказал я, начиная понимать.

— Я всего-то и хотел — попросить директора продавать немного продукции какому-нибудь местному кооперативу. Нашим людям тоже нужна краска, Алексей. Например, покрасить дверь или забор. Вот у вас, Алексей, уже открыт кооператив?

— Еще нет, — сказал я с сожалением.

Евгений Михайлович воздел руки к небу.

— Таки я не знаю, чего вы ждете и о чем мечтаете? Наверное, вам очень нравится показывать публике идеологически чуждое нам кино и сражаться с уголовным элементом?

Я смутился. Осведомленность Евгения Михайловича слегка меня напрягала.

— Сделаем в ближайшее время, — твердо сказал я. — А вы мне объясните схему полностью.

— Какая схема?! — закатил глаза Лисинский. — Мы попросим товарища директора продать немного продукции нашему кооперативу. Естественно, мы самым обязательным образом все оплатим! Товар поступит на полки наших магазинов — покупатели рады, директора магазинов счастливы! Продавцы в восторге!

— И по какой цене поступит товар счастливым покупателям? — спросил я. — Рискну предположить, что она будет слегка отличаться от государственной?

Евгений Михайлович строго посмотрел на меня.

— Немного будет отличаться, это вы очень верно заметили. Немного! Процентов на пятьдесят, не более того. Должны же мы будем получить скромное вознаграждение за то, что решаем товарную проблему региона?

— Безусловно, должны, — согласился я. — А почему вы сами все это не проделали?

— А потому что продать какому-то Лисинскому — это одна история, да и кто такой этот Лисинский, чтобы ему продавать и делать себе убыток? Кто бы со мной стал разговаривать? Я бы и не пытался! Я такой же, как и он, директор. Если я приду к нему с таким предложением, то он пошлет меня по известному в России адресу. И будет по-своему прав! А вот продать сыну первого секретаря горкома нашей любимой партии — это совсем другая история. Все хорошо знают, что случилось с товарищем Герциным и какова в этом роль вашего отца.

— Все понял, — сказал я. — И последний вопрос, Евгений Михайлович. О какой сумме ориентировочно идет речь?

Евгений Михайлович пожал плечами.

— В первый месяц ваша доля будет примерно тысяч десять. Может и больше, смотря сколько товара нам удастся выбить из этого Рокфеллера.

Я задумчиво кивнул.

— Обращаю ваше внимание на то, — торопливо сказал Лисинский, — что таких заводиков только по городу десятка два. А есть еще и область. Вы меня понимаете?

А чего ж тут непонятного?.. Все было понятно, перспективы действительно открывались очень обширные.

— Только действовать нужно быстро. Есть еще обком партии, и в нем тоже появились деловые люди, которые могут нас опередить. А также и другие структуры… Сейчас главное — застолбить участок. Как раньше у золотоискателей, читали?

— Читал.

— Ну вот и прекрасно! И еще одно, молодой человек. Мой вам дружеский совет — старайтесь не конфликтовать с уголовниками. Лучше со всеми дружить. Вот мне приходится иногда поддерживать отношения с такими людьми, что и вспомнить неприятно, — вздохнул Евгений Михайлович. — Но приходится, деваться некуда. Если вам таки всадят ножик в живот, то зачем тогда и деньги?

— Вы рассчитываете оставаться со всеми в хороших отношениях? — спросил я иронически.

Евгений Михайлович развел руками.

— Когда был жив Саша Щербатый, мир его праху, я давал ему немного денег просто так. Еще иногда мы играли в карты с ним и его друзьями, и я проигрывал! И поймите, не то чтобы я не умею играть. Я немножечко умею. Мы играли в деберц, знаете ли. Но вот они выигрывают, им приятно, а мне не жалко. И у нас хорошие отношения. Сейчас вышел Володя Седой, я его давно знаю! И вот, он вышел, я заслал ему немного денег, и ни о чем не беспокоюсь.

Бедный Евгений Михайлович, подумал я. Кажется, при всем своем уме и практической смекалке, он не очень хорошо представляет, куда все катится.

— Я все понял, Евгений Михайлович, — сказал я. — Прямо сейчас я начинаю заниматься организационными вопросами. Как только все будет готово, мы вернемся к нашему разговору…

— Настоятельно прошу — не затягивайте! Все нужно было еще вчера! Ох, молодежь, молодежь! Как только все решите, нужно будет еще утрясти кое-какие формальности и сразу приступаем к делу!

Мы распрощались, и я на всех порах помчался в видеосалон, где вместе со своими партнерами провел стихийное собрание.

Во-первых, мы с Валериком официально предложили боксеру Сереге Витину долю прибыли с видеосалона. Серега хоть был и в курсе наших планов, сильно обрадовался.

— Не пожалеете, пацаны! — сказал он, горячо пожимая нам руки. Я, если что… Ну, сами знаете.

— Если понадобиться, людей сможем собрать больше, чем пять человек? — спросил я.

— Да были бы бабки! — заверил меня Серега. — Хоть полсотни народа соберем — КМСы и мастера голодные ходят, кто на заводе, кто на шабашке, чтобы куртку фирменную купить — два месяца пахать надо! Я ж говорю — бесплатно на тренировках друг другу бошки бьем, а тут… Да вы ж сами все знаете, не первый день знакомы, кое-чего вместе повидали!

— Отлично! — сказал я. Оптимизм Евгения Михайловича что до отношений с криминалом я не разделял. Дикий капитализм во всю пер из развитого социализма, тут без крепких кулаков не обойтись.

— А теперь, друзья, — объявил я, — сообщу вам новость. Есть предложение нам — открыть кооператив и заняться скупкой товаров от производителя.

— Да ты смеешься, Леш, — удивился Валерик, — это же нужно склады, транспорт, кучу рабочих… А бабок сколько… Это я даже не представляю…

— Все под контролем, Валер, — усмехнулся я. — Склады, транспорт и прочее — не наша забота. Наша забота — сделать так, чтобы с нами подписали договор на поставку чего угодно.

— А с чего бы кому-то подписывать такие договоры? — не понял Валерик.

— Газеты, Валер, читать нужно. Между прочим, мой отец уже почти первый секретарь горкома. Так что, от нас фактически нужны печать и счет в банке, куда бабки приходить будут.

— А много бабок в перспективе? — спросил посерьезневший Валерик.

— Много, — сказал я, — мы столько и не видели еще.

— Ну так давайте действовать, елки-палки! — Серега, ставший полноправным партнером, рвался в бой.

— Прямо сейчас в исполком поеду, — сказал я. — Если что, в кооператив втроем входим?

— Все втроем, — подтвердил Серега. Валерик согласно кивнул.

— И адрес нам понадобится, — сказал я. — Давайте чего-то решать с адресом.

Валерик развел руками.

— Если нужен адрес, то делайте на мой домашний. Раз уж пошла такая пьянка…

— Отлично. Теперь дело за малым — название придумать. Мне лично без разницы, но…

— Название четкое нужно! — озаботился Серега. — Чего, не знаете — «как вы яхту назовете, так она и поплывет!»

— А помнишь, Серега, у нас в клубе девиз был? — спросил Валерик.

— Да помню, там на иностранном чего-то…

— На латыни! «Per aspera ad astra» — через тернии к звездам! Вот и назовем «Астра» — звезда. К которой через тернии…

— Кооператив «Астра»… — задумчиво сказал я. — А что, годится…

— Нормально! — одобрил Серега и посетовал: — Эх, шампанского нету, а то бы обмыли такое начинание!

— Успеем еще, — сказал я. — Мне в исполком бежать, не забыли?

В общем, этот день стал днем рождения нашего кооператива. В исполкоме мне помог мой старый знакомый Николай Петрович, тот самый, в компании которого я очнулся в больничной палате тогда, в самый первый день… Несколько дней ушло на возню с документами — регистрация, устав, открытие счета и изготовление печати. Председателем кооператива стал я. По этому вопросу я специально созванивался с Лисинским, нужно ли именно мне занимать руководящую должность или лучше спихнуть ее на Валерика. Лисинский твердо сказал, что нужно. В результате Валерик стал коммерческим директором, а Серега — начальником снабжения. Нужен был также и бухгалтер, но эту проблему мы решили очень просто — заключили договор на обслуживание с бухгалтером Лисинского. И вот, кооператив «Астра» возник из небытия и готов решать самые насущные проблемы городского снабжения дефицитом.

Так уж совпало, что день нашей официальной регистрации совпал со днем, когда мой папенька официально вступил в должность. Телефон дома разрывался, поздравления летели отовсюду, а вечером у нас дома опять организовался фуршет с первыми лицами области, кучей цветов и сувениров и пышным застольем.

Что интересно, папенька, вступив в новую должность, моментально обуздал свою нелюбовь к генсеку. В любви не расписывался, но и нелюбовь не демонстрировал, произносил положенные фразы-заклинания о перестройке, гласности и новом мышлении. На фуршете вообще никаких политических разговоров не вели, все было празднично и торжественно, папеньку чествовали, а затем — чествовали и всех присутствующих. Я выглянул в окно — такого скопления черных «Волг» наш номенклатурный двор не знал никогда!

А на следующий день папенька провел селекторное совещание со всеми основными руководителями промышленности и торговли, и устроил публичную порку. Об этом даже написали в городской газете: «…заслуженной критике подверглись руководители предприятий, провалившие поставленные партией и правительством задачи…» По его словам, директора и прочие хозяйственники имели бледный вид.

А еще через день я имел еще одну встречу с Евгением Михайловичем Лисинским. В этот раз встреч проходила не в кафе «Уют», а почему-то, наверное, для пущей конспирации, в номере гостиницы «Турист». Кроме Евгения Михайловича в номере присутствовал еще один человек — джентльмен лет тридцати, одетый по чиновничьей моде — в безвкусный серый костюм.

— Прошу знакомиться! — обратился ко мне Евгений Михайлович. — Сослуживец вашего отца, инструктор промышленно-экономического отдела Юрий Сергеевич.

— Юрий Сергеевич в курсе нашей будущей деятельности, — сказал Лисинский. — И даже более того — он является важной ее составляющей. Вот, например, вчерашнее совещание вашего, Алексей, отца, навело шороху среди наших торгово-промышленных бюрократов! Так что вы думаете? Тезисы для совещания вашему отцу готовил ни кто иной, как Юрий Сергеевич!

Юрий Сергеевич скромно улыбнулся и развел руками. А Лисинский не прост, подумал я. Очень непрост. Целого инструктора горкома завербовал. Тот дал папеньке нужные тезисы — все в духе последних распоряжений правительства, конечно! И папенька эти нужные тезисы произнес, потому что нужно же нам изживать отдельные недостатки и издержки развития. Произнес папенька тезисы, нагнал на директоров ужаса и теперь появимся мы с извечным «делиться надо!»

— Остроумно, — сказал я, глядя на Евгения Михайловича с некоторым даже восхищением. Тот с улыбкой поклонился.

— Теперь, насколько я понимаю, — сказал я, — директора будут готовы к разговору? Особенно если услышат фамилию Петров…

— Не то что к разговору готовы, они на аминокислоты распадутся! — заверил меня Евгений Михайлович. — У вас все готово, молодой человек?

— Кооператив «Астра» к работе готов! — торжественно отрапортовал я.

— И замечательно! Вот прямо завтра и приступим. Начнем с химзавода, как договаривались… Там директор… как его, Юрий Сергеевич?

— Белинский, — подсказал горкомовец.

— Вот-вот. Белинский. Он человек слабый, если хорошенько на него надавить… Проблем не должно возникнуть.

— Там у него куча нарушений, просто вагон. И по линии ОБХСС, и прочее разное, — сказал Юрий Сергеевич. — Никуда он не денется.

— Ну и дай бог, — сказал Лисинский, — требовать у него четверть. Станет упираться, плакать, просить. Скинуть процентов до пятнадцати. Ничего, не облезет. Хотя бы пятнадцать процентов продукции в родном городе останется!

— Совершенно верно! — подтвердил Юрий Сергеевич. — А у вас, Евгений Михайлович, все готово? Склады и прочее?

— На кой бес мне склады, — с досадой сказал Лисинский, — продукцию прямо с завода по магазинам повезем. Там они этикетки сами переклеят. Товар остродефицитный, они его ждут, не дождутся…

— С новой ценой этикетки?.. — догадался я.

— Ну конечно, — ласково улыбнулся Евгений Михайлович. — Как только договор подпишем, деньги я на ваш счет, Алексей, перевожу. А вы уж на завод проплачивайте. Тут нужно очень аккуратно. Закон — превыше всего! — пафосно закончил Евгений Михайлович.

— К директору договариваться все втроем пойдем? — спросил я.

— Так лучше всего, — кивнул Лисинский.

Я задумался. Вообще, предложенная операция больше походила на банальный наезд рэкетиров. Только исполнено тоньше, а по сути…

— Мне бы вас на два слова, Евгений Михайлович, — сказал я.

Мы вышли в коридор.

— Есть одна проблема в этой прекрасной схеме, — сказал я. — А что, если мой отец узнает? Директор этот ему стукнет и все…

Евгений Михайлович с изумлением посмотрел на меня.

— Во-первых, Алексей, с чего бы ему узнавать? Если вы думаете, что этот Белинский позволит себе спросить у первого секретаря о том, в курсе ли первый секретарь бизнеса собственного сына, то вы таки заблуждаетесь. Не позволит он себе подобного. Во-вторых, руло у него не то что в пуху, а не хочу говорить в чем… И в-третьих, даже если ваш отец узнает… Ну и что? Дело это семейное, а не уголовное, к примеру. Да, может возникнуть небольшая неприятность — «Отцы и дети» и прочая классика. Но за эту небольшую неприятность, которой пока вовсе нет!.. вы заработаете большие деньги! Очень хорошие деньги, молодой человек. Если что, мы не будем сильно наглеть, возьмем у него десять процентов продукции, пусть спасибо скажет… Да мы и не будем этим постоянно заниматься, договор на полгодика, а потом пусть катится колбаской…

— Но… — сказал я, — оплатить даже десять процентов продукции завода… это же очень большие деньги.

Лисинский вдруг весело рассмеялся.

— Пойдемте обратно в номер, молодой человек, — сказал он. — Коньяку выпьем! А о пустяках не думайте — все будет в порядке!

И мы пошли в номер.

Потрошить директора химзавода отправились на следующий день. Все той же компанией — Лисинский, товарищ из горкома Юрий Сергеевич и я. Уже в тот день я оценил стратегическое мышление Евгения Михайловича. Кажется, он предусмотрел вообще все, что можно. Вот, например, Юрий Сергеевич. Попасть на территорию любого завода, а тем более в святая святых его — административное здание — задача не из легких для простого смертного. Но Юрий Сергеевич инструктор горкома, а значит все двери перед нами открылись в нужную строну. Мы поочередно прошли охрану у ворот, вахтера и секретаря, практически не задерживаясь. Директор тоже оказался на месте, что не так уж и часто случается с директорами. И не просто оказался, но лично провел нас в свой кабинет.

— Чем могу помочь, товарищи? — гостеприимно спросил он.

Директору — представительному грузному мужчине с обширными залысинами, было хорошо за пятьдесят.

Ответом на его вопрос было молчание. Тяжелое и угрожающее. Оно длилось где-то секунд двадцать, и директор успел забеспокоиться. Мы молчали. Я смотрел в пол. Евгений Михайлович с интересом рассматривал вымпелы и грамоты, множеством которых был украшен директорский кабинет. Что касается Юрия Сергеевича, то он с грозным изумлением смотрел на директора, который уже ерзал и покашливал.

— Я извиняюсь, — снова начал он, но закончить ему не дали.

— Да-а… — сказал Юрий Сергеевич, обменявшись многозначительным взглядом с Евгением Михайловичем. — Так что, товарищ… Белинский? Что мы теперь будем делать в сложившейся ситуации? Как вы считаете?

— Простите, в какой ситуации? — оторопело переспросил директор.

— В какой ситуации?! — гневно вскинулся Юрий Сергеевич. — Да вы что?!! Или вы не слышали вчера выступление товарища Петрова?!

— Я слышал, я присутствовал… — торопливо подтвердил директор.

— Послушайте, товарищ Белинский, — холодно произнес Юрий Сергеевич, — у меня складывается ощущение, что мы с вами здесь теряем время. Как вы думаете, товарищи?

Я промычал что-то утвердительное, а Евгений Михайлович глубоко вздохнул и развел руками.

— Если вы присутствовали на вчерашнем совещании, — продолжил Юрий Сергеевич, — то вы внимательно слушали, о чем говорил товарищ Петров?

— Очень внимательно! — заверил его директор. — Но, товарищи, я не совсем понимаю…

— Издеваетесь? — злобно спросил Юрий Сергеевич.

— Ваньку валяет, — подтвердил Евгений Михайлович.

— Вы слышали мнение товарища Петрова о товарном дефиците в области?

— Слышал! — горячо воскликнул директор.

— И? — Юрий Сергеевич вопросительно уставился на него.

Перепуганный директор никак не мог понять, что именно от него хотят. Что чего-то хотят, он, похоже, понял. Но чего именно? Здесь он терялся в догадках и нервничал. Некоторое время основные участники дискуссии смотрели друг на друга, явно чего-то ожидая.

Наконец, Юрий Сергеевич махнул рукой и шумно встал со стула.

— Пойдемте, товарищи, — сказал он нам. — Лично у меня нет времени и желания уговаривать каждого… Здесь какой-то цирк, спектакль, или что? Я полагаю, что материалы нужно отправлять в прокуратуру, пусть они решают вопрос с товарищем Белинским.

Директор покраснел и, кажется, лишился дара речи.

— Постойте, — вкрадчиво сказал Евгений Михайлович, — вы же видите, товарищ растерялся. Правда, товарищ директор?

Директор, в глазах которого стояли слезы (упоминание прокуратуры, похоже, произвело на него очень сильное впечатление), изо всех сил затряс головой — да, он действительно растерялся.

— Гм… — сказал Юрий Сергеевич, с подозрением посмотрев на директора. — Вам, товарищ Белинский, первый секретарь горкома партии вчера русским языком сказал — искусственное формирование товарного дефицита в области не только недопустимо, но и преступно! Какое конкретно слово вам здесь не понятно?

— Все полностью понятно! — заверил директор.

— А какой процент продукции остается в области? — зловеще спросил Юрий Сергеевич.

Директор сначала открыл рот. Потом закрыл его. Ему словно не хватало дыхания. Я забеспокоился — такими темпами его сейчас кондрашка хватит прямо в кабинете.

— Никакой процент не остается, — сокрушенно сказал Евгений Михайлович. — Товарищ Белинский вывозит все. Как немецко-фашистский захватчик.

— Но, товарищи… — слабо сказал директор. Кажется, сравнение с немецко-фашистским захватчиком ему категорически не понравилось.

— И мало того, что он вывозит все, — продолжил Евгений Михайлович, не обращая никакого внимания на слабые попытки директора сказать что-то в свое оправдание, — так он еще и делает это через частную структуру! Это даже не немецко-фашистские захватчики, это белогвардейщина какая-то!

— Позор! — громогласно сказал Юрий Сергеевич.

— Состав преступления, — кивнул Евгений Михайлович.

— Товарищи, — плачущим голосом сказал директор, — я полностью открыт для любых предложений. Для любых!

— Вы как маленький, честное слово! — возмутился Юрий Сергеевич. — Я полагаю, что любой советский директор после вчерашнего выступления первого секретаря принял бы решение — реализовывать часть продукции у себя в области!

— В области, где вы сами живете и где живут ваши рабочие, — назидательно сказал Евгений Михайлович. — Например, четверть продукции — по краскам и по прочему хозяйственно-бытовому? Как вы думаете, Юрий Сергеевич?

— Четверть продукции необходимо реализовывать по месту производства! — Юрий Сергеевич был непреклонен и суров.

— Но, товарищи! — Директор утер мокрый лоб. — У меня же ведомственные контракты. Меня под суд отдадут за срыв.

Юрий Сергеевич посмотрел на директора с интересом.

— Суда боится! — удивленно сказал он нам.

— Ваши ведомственные обязательства — это святое! — заверил директора Евгений Михайлович. — На это никто не претендует. Речь, как вы уже, наверное, догадались, о тех товарах, что реализуются через структуру «Рассвет». Хорошее название, поэтическое! Пусть четверть товаров остается в области и продается через кооператив «Астра». — Евгений Михайлович кивнул на меня. — Кстати, позвольте вам представить — председатель кооператива «Астра», Алексей Владимирович Петров.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как встать и раскланяться.

Директор завода смотрел на меня с ужасом.

— Алексей… Владимирович? — спросил он севшим голосом. — Петров? Это… Это?..

— Именно, — подтвердил Евгений Михайлович. — Так что, товарищ Белинский, мы с вами договорились?

Директор тяжело вздохнул.

— Четверть от всего прямо сейчас не получится, — сказал он жалобно. — У нас договор с «Рассветом», у «Рассвета» договора со своими покупателями… Я не отказываюсь, ни в коем случае, но двадцать пять процентов…

— Начинаются какие-то торги, — возмутился Юрий Сергеевич. — Товарищ Белинский, вы не на восточном базаре! Не забывайтесь!

— Ну-ну-ну! — умиротворяюще произнес Евгений Михайлович, который в нашей компании определенно играл роль «доброго следователя». — Пусть будет двадцать процентов, что уж тут… Мы прекрасно понимаем проблемы товарища директора. А вы, товарищ директор, не забывайте, что восемьдесят процентов остается таки вам. То есть, я хотел сказать — кооперативу «Рассвет». Что, мы договорились?

— Договорились, — выдохнул директор.

— Вот и славно, — расцвел в улыбке Евгений Михайлович. — Только сразу предупреждаю — согласовывать количество и номенклатуру будет в том числе и Юрий Сергеевич, который… Вы сами понимаете, я думаю?

Директор утвердительно мотнул головой. Мне даже жаль немного стало этого мужика. Но я тут же одернул себя, что жалеть тут некого — этот мужик, имеющий сейчас жалкий вид, ловко распределял продукцию через свою структуру, практически — продавал сам себе, чтобы перепродать уже дороже. Очень простой бизнес, подумал я. Просто примитивный. Но прибыльный.

— А раз все понятно, — подвел итог Евгений Михайлович, — то завтра от кооператива «Астра» придут люди и заключат договора. Например, после обеда. Согласуем цену, количество, сроки отгрузки и все прочее. Я так думаю, что через недельку начнем отгрузку? Как считаете, товарищ Белинский? — Евгений Михайлович лихо подмигнул оторопевшему директору.

Мои компаньоны ошеломленно молчали, осмысливая происходящее.

— Мы же только позавчера все зарегистрировали, — задумчиво сказал Валерик. — Это что, получается — за один день столько?

— Не совсем так, — сказал я. — Это наш заработок за месяц, нам выплатили авансом. Но в следующем месяце будет не меньше. А может и больше. А может и сильно больше! — добавил я весело.

— Да вы гоните, парни, — растерянно сказал Серега. — Это же чемодан бабок, а такое только в фильмах бывает, что мы крутим — чемодан бабок. В жизни такого не бывает, это все знают! Вот я сейчас смотрю и не верю, — Серега кивнул на пачки денег. — Ну не бывает такого!

— Лисинский выплатил? — спросил Валерик.

— Он самый, — сказал я гордо.

— А за что конкретно? Введешь нас в курс дела? А то ты только в общих чертах рассказывал…

Я пожал плечами.

— Мы пришли к директору химзавода и попросили у него продать часть товара нашему кооперативу. И он продал. Теперь мы этот товар переуступим Лисинскому, а тот уже продаст, кому посчитает нужным. Прибыль пополам, мы получили авансом.

— И все? — спросил Серега, который явно впечатлился происходящим. — И ничего больше, так просто?

— На самом деле, не совсем просто, — усмехнулся я. — Но, в принципе, все. Теперь уже наше дело — как деньгами распорядиться.

— Распорядиться… — задумчиво сказал Серега. — Я умею распорядиться зарплатой в двести рэ. Тем, что с вами зарабатываю — тоже могу распорядиться, но уже хуже. А это — я не знаю. Это даже в кабаке не прогуляешь, здоровья не хватит! Короче, вы сами думайте.

— Машину нужно, — сказал я. — Хотя бы «Жигуль», без колес сейчас сложно будет. Оформим как кооперативное имущество.

— С машинами сложно, — вздохнул Валерик. — Я слышал, там космонавты и герои Советского Союза в очереди стоят. Всякие передовики производств. Разве что, твой батя поможет… Ну или у нашего брата по двойной цене, но тогда этого, — Валерик кивнул на пачки денег, — может и не хватить.

— Бате нужно будет объяснять — откуда деньги, — сказал я. — Я пока к такому разговору не готов. А ты что предлагаешь делать?

— В общаке у нас восемь с чем-то штук, — сказал Валерик задумчиво. — И здесь пятнадцать. Получается двадцать три с небольшим.

— Охренеть, — подал голос Серега, — простому работяге нужно вкалывать… сколько? Сто лет!

— Если на Севере, то меньше, — уточнил я. — Лет пятьдесят максимум. Короче, я вижу, что мнений никаких не поступает. Тогда отправляем финансы в коробку — до лучших времен. А с автомобилем нужно так или иначе решать вопрос. У тебя, Валер, случайно прав не завалялось?

Валерка отрицательно помотал головой.

— Кто ж знал, что такое начнется, — добавил он с сожалением.

— У меня тоже нет, — вздохнул я. — Серега, а ты чего скажешь?

— В армии дали права, — сказал Серега, — водить только нечего.

— Сегодня нечего, а завтра появится, — сказал я с оптимизмом. — Ладно, я смотрю, сегодняшний день на всех произвел неизгладимое впечатление. Предлагаю оставить видеозал на Петровича, а самим удариться в купеческий загул. Мы же нэпманы?

Приятели заржали.

— Вот и все! — торжественно подвел итог я. — Значит, должны соответствовать! Едем к цыганам!

И мы ловим такси и едем… не к цыганам, правда, цыганских ансамблей по ресторанам в наших широтах пока еще не наблюдается… мы едем в нормальный советский кабак, именуемый «Театральный» — он рядом с нашим драматическим театром, в нем обычно много богемы и почти нет криминалитета. По пути я заношу полученные деньги домой — все в ту же коробку из-под обуви.

В «Театральном», конечно, нет мест, но я широким жестом протягиваю пожилому швейцару червонец, вместо положенного в таких случаях «трояка», и глаза у швейцара загораются молодым огнем. Он провожает нас в зал и подает руками какие-то масонские знаки кому-то из официантов, в распоряжение которого наша троица немедленно поступает. Место, конечно же, находится мгновенно. Официант — аристократического вида мужчина слегка за тридцать, в белоснежной рубашке, галстуке-бабочке приветливо улыбается и протягивает нам меню. Но нам не нужно меню!

— А скажите, что там сегодня на кухне… одним словом… удалось? — спрашиваю я.

Официант горделиво поводит плечами.

— Эскалопы свиные есть… — говорит он с достоинством. — Отличнейшие эскалопы. Весь город приходит попробовать! Лангет имеется. Котлеты из баранины — ни у кого в городе не найдете, только у нас! Салат «Столичный». Греческий салат! Ну и…

— Давайте! — громогласно провозглашает Серега. — Давайте, товарищ, котлеты из баранины, эскалопы, салаты!

— Мы голодны! — добавляет Валерик.

— М-м-м? — спрашивает официант, глаза которого тоже начинают блестеть. — А напитки?

— Мы — спортсмены! — гордо объявляет Серега. — Нам бы чайку с сахаром, сладкого! Сахар имеется в наличии?

Официант улыбается, он понимает, что клиент шутит.

— Раз уж мы спортсмены, — говорю я, — то две бутылки шампанского организуйте, пожалуйста, больше не нужно — режим, тренер ругается! И вина к мясу! Ну и чаек с сахаром. — Серега довольно смеется.

— Фрукты? — спрашивает официант.

— Несите! — командует Серега.

Официант исчезает.

Настроение у нас приподнятое хочется ни о чем не думать, пить шампанское и закусывать эскалопом, но пока еды нет, мы рассматриваем присутствующих.

Вот сидит компания — произносит тосты, кого-то чествует. Мужчины в добротных, но поношенных костюмах, женщины им под стать — в очень приличных вечерних платьях, с прическами.

— Доценты какие-нибудь, обмывают удачную защиту, — говорит Серега с некоторым легким пренебрежением, которое всегда возникает у простого человека, когда речь идет о доцентах.

— Или артисты — удачную премьеру, — говорит Валерик.

А вот за столом парочка — тучный представительный джентльмен с дамой. У дамы химическая завивка и избыток косметики.

— Пошловатая пара, — выносит вердикт Валерик.

— А я его знаю, — говорю я, неожиданно для себя самого. — Это кто-то из наших, из кооператоров. Нас Лисинский представлял даже, но имени не помню.

— Гуляет купечество, — одобрительно говорит Серега.

А вот явная богема — поприличнее, чем в «Подснежнике», но все равно богема. Потертые джинсы «под фирму», вельветовые пиджаки.

— поет Джо Дассен, добавляя куртуазности и настраивая на романтический лад.

А вот компания попроще — мужики лет по сорок пьют водочку, закусывают котлетами, громко травят анекдоты про Горбачева и громко демонстративно смеются.

«Театральный» пахнет дорогим дымом «Мальборо» и винными букетами. Здесь, наверное, даже уютно, думаю я.

Появляются закуски, шампанское, вино. Наш официант быстр, деловит и молчалив. Мы пьем за успех, настоящий и будущий. Советское шампанское моментально бьет в голову и становится еще веселее, мы налегаем на закуски — сосредоточенно и очень серьезно жуем.

— А неплохо жили господа купцы когда-то, — говорит Валерик.

— Интересно, — пьяно спрашивает Серега, — я вот думаю — а миллион? Тоже можно вот так заработать — миллион? Чтобы как в «Золотом теленке».

— Можно — все! — провозглашаю я торжественно. — А миллион чего, простите? Рублей?

— Ну ясный перец, рублей, — Серега смотрит на меня с недоумением. — Не спичек же!

— Рублей — тем более! — я снисходительно машу рукой.

Следующий наш тост — за будущий миллион.

— Каждому! — уточняет Валерик, и я показываю большой палец.

— Добрый вечер! — раздается вдруг откуда-то сбоку.

— Добрый вечер! — автоматически здороваюсь я и оглядываюсь. Возле нашего столика двое парней. В одинаковых темно-синих костюмах, одинаковых галстуках, но почему-то в разных сорочках — на одном белая, а на другом полосатая. Парням лет по двадцать пять, но они очень здоровые, натуральные громилы, в плечах чуть ли ни в двое шире меня, а бицепсы прут даже через рукава пиджаков. И еще, почему-то они совершенно одинаковые на лицо. Я удивляюсь этому странному факту, который списываю на влияние советского шампанского.

— Привет! Привет! — здороваются мои компаньоны.

— А мы вас знаем, — довольно доброжелательно заявляет один из парней, тот который в белой сорочке. — Вы видеосалон на ДК держите.

— Ну да, — говорит Серега, на которого габариты парней явно произвели впечатление. — А вы кто?

— Андрей! Матвей! — представляются парни. Мы представляемся в свою очередь и жмем друг другу руки.

Меня терзает вопрос — почему они одинаковые? Но я никак не могу придумать, как об этом спросить, чтобы не обидеть приличных на первый взгляд парней. Вдруг меня внезапно осеняет.

— Вы братья, что ли? — спрашиваю я.

— Ну да! — они кивают и улыбаются. — Близнецы. У нас видеозалы на Чапаева и на Гагарина. Мы знаем, что вы одни из первых в городе открылись! — Близнецы смотрят на нас с почтением.

— Мы открылись вторые, — уточняю я. — И чего, идут дела?

— Нормально все, — говорит близнец в полосатой сорочке. — Дела идут, контора пишет… Только сейчас некоторые начинают борзеть. Есть такой Седой. Слышали, наверное?

— Чего-то слышали, — говорю я. — Давайте, парни, за наш столик! Поднимем за знакомство!

— Вообще, у нас там девчонки… — улыбается один из близнецов.

— Так тем более! — оживляемся мы.

Один из братьев уходит и тут же возвращается в компании трех девушек, лет восемнадцати-двадцати.

— Кажется, вечер удался! — громким шепотом объявляет Серега.

Девушки представляются, и я моментально забываю кого из них как зовут — проклятое советское шампанское напрочь отбивает мою оперативную память! Мы зовем официанта, заказываем еще кучу какой-то еды и выпиваем за знакомство.

— Так чего у вас с этим Седым? — тихонько спрашиваю я одного из близнецов, пока мои друзья любезничают с дамами.

— Да ни хрена хорошего, — угрюмо говорит близнец. — Приходили какие-то хмыри, сказали, чтобы с двух салонов штуку в месяц им уделяли.

В голове у меня внезапно проясняется…

— Нормальный расклад, — удивился я. — Ты, Матвей, кажется…

— Андрей.

— Ой, ну прости, — развел руками я. — Вы одинаковые просто, а я пьяный.

— Да ничего, — улыбнулся Андрей.

— Ну так и чего делать планируете?

Близнец пожал плечами.

— Ничего давать сто процентов не будем. Если полезут — будем отбиваться. К вам же тоже лезли, мы слышали.

— Было дело, — кивнул я. — Были такие «краснознаменские». Так вот, теперь их нету.

Андрей тяжело и задумчиво жевал котлету, а прожевав сказал:

— Слышал про вашу историю. Да про нее весь город слышал!

В этом месте я слегка удивился, оказывается, мы знамениты…

— И вот что думаю, — продолжил Андрей, — нужно нам как-то вместе держаться. Если у вас проблемы, то мы придем, поможем. Если у нас, то вы. А как иначе? Вы ж видите, что творится. Поодиночке нас сожрут просто, вот и все. Мы и своих можем подтянуть в случае чего, с «Динамо».

— Так вы в «Динамо» занимаетесь?! — Серега услышал обрывок нашего разговора. — А я все вспоминаю — где вас видел? Тяжелая атлетика?

— Она, — скромно улыбнулись близнецы.

— И на первенстве области выступали?

— Второе место, — гордо сказал Матвей.

— Вот это да! — изумился Серега. — Так я вас знаю, получается, я те соревнования смотрел! А мы вот с Валериком из боксерского клуба на Маяковского!

Серега с Матвеем начали обсуждать общих знакомых по спорту, Валерик любезничал с девушками — один с тремя!.. а я обсуждал сложившуюся обстановку с Андреем.

— В общем, я за то, чтобы нам друг с другом общаться и помогать в случае чего, — сказал я. — Ты не в курсе, этим, которые к вам приходили, им уже кто-то платит?

— Они говорили, что все платят, — ответил Андрей. — Беса гонят, походу. Я как минимум еще три точки знаю, где им точно никто не платит. Там пацаны тоже спортсмены, за себя постоять могут. А те, кто послабей, может и платят, хрен знает. Мы же тоже не со всеми общаемся.

— Что за спортсмены? — спросил я заинтересованно.

— Борцы, — сказал Андрей. — Секция вольной борьбы в «Спартаке», слышал?

— Про «Спартак» слышал, конечно, — кивнул я. — Так давайте делать, елки-палки! Если вы, мы, эти борцы, да еще и друзей соберем, то это уже с полсотни народа соберется. И можно уже будет с этими деятелями разговаривать… с позиции силы! Так что, Андрюха, разговаривай со своими друзьями, давайте встречаться, общаться и к какому-то решению приходить.

— Я сделаю, — пообещал Андрей. — А еще я слышал, что у вас с ментами все в порядке. Что у вас типа выходы на их руководство. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Правда, нет?

— Сложно, но можно, — сказал я честно. — На самый крайний случай есть вариант, но это реально, когда край. Нужно самим все делать, на ментов надеяться не стоит.

— Я вот думаю, — сказал Андрей задумчиво, — если опять придут, чего делать? Просто посылать их?

— Посылать, — сказал я. — Но вежливо. Если придут, то лучше всего сразу назначать время и место, и тогда уже собирать толпу.

— Ладно… — улыбнулся Андрей. — будем чего-то решать. Почуяли, суки, что в воздухе бабками запахло!

— А как ты хотел… — пожал плечами я. — Большие бабки — большой риск.

Мы обменялись домашними телефонами и пообещали не теряться. Лично на меня близнецы-тяжелоатлеты произвели очень приятное впечатление.

А потом было еще шампанское… И вино. И, кажется, коньяк, но это не точно. А дальше мои воспоминания обрываются.

Да, Екатерина Петровна больше не пила, боле того — буквально за несколько месяцев она не только вернула свою популярность хорошей гадалки, но и увеличила ее как минимум на порядок. И даже случилось немыслимое ранее — дала небольшое интервью в городской газете, за которое года три назад главред вылетел бы отовсюду, откуда только можно. Но в восемьдесят восьмом мода на паранормальное была почти на пике.

Сначала городская газета напечатала статью об НЛО, с фото, сделанным местным любителем, на котором было запечатлено нечто странное в воздухе — то ли дефекты оптики любителя, то ли корабль сверхцивилизации, за каким-то чертом посетивший наш город. Статья была в меру скептической и содержала небольшой комментарий от доцента кафедры физики нашего технического вуза, в котором доцент призывал к осторожности в оценках, но в то же время, признавал, что в природе много загадок.

Затем, была осторожная статья о полтергейсте — о летающих ложках и падающих тарелках в квартире, где проживала простая советская семья, ни к какой чертовщине не склонная и даже не очень выпивающая. Еще менее склонный к чертовщине участковый, которого задолбали бессмысленными вызовами, очень просил компетентных людей разобраться в ситуации, поскольку факт порчи имущества и хулиганства установлен, а вот обнаружить хулигана нет у него, участкового, никакой технической возможности, поскольку хулиган невидим. Что интересно — спрос на газету взлетел до небес, читатели, в надежде приобщиться еще к чему-нибудь таинственному и потустороннему, расхватывали экземпляры, как горячие пирожки.

И вот, дорогая редакция, с целью удержания популярности, опубликовала небольшое интервью с Екатериной Петровной — человеком, обладающим уникальными и необъяснимыми способностями. Екатерина Петровна в статье позиционировалась как баба Ванга местного разлива, да еще и жертва карательной психиатрии эпохи застоя. В конце статьи интервьюер попросил Екатерину Петровну рассказать что-нибудь об облике грядущего, и Екатерина Петровна поведала миру о том, что война на востоке скоро закончится. Речь, конечно же, шла о войне в Афганистане. Эта прекрасная новость вышла в свет в марте восемьдесят восьмого. А уже в апреле были подписаны соглашения о политическом урегулировании ситуации. А в мае начался вывод советских войск.

Это интервью Екатерины Петровны имело эффект разорвавшейся бомбы. К ней моментально повалил народ, что характерно — воспитанный в рамках концепции диалектического материализма, повалил к обычной гадалке обычный советский народ с самыми обычными, но очень важными вопросами — узнать, изменяет ли муж, дадут ли должность и есть ли сглаз с порчей. Народу пришло много, так что у Екатерины Петровны образовалась очередь на месяцы вперед из желающих узнать будущее. Сама же Екатерина Петровна преобразилась, как будто вышла из комы. Деятельная, пышущая энергией женщина, я не знаю — предсказывала ли она будущее на самом деле или просто была неплохим психологом от природы и говорила людям то, что они хотели услышать. Во всяком случае, маньяка она угадала без ошибки, но я видел, каких затрат энергии ей это стоило.

Мне нужна была Екатерина Петровна. По одной простой причине — только через нее я мог рассказать о некоторых будущих событиях и кое-что предупредить. И я был ей нужен, потому что, так уж получилось — я могу делать сбывающиеся предсказания. Например, про конец афганской войны…

За последние несколько недель Екатерина Петровна обзавелась двумя атрибутами успешного успеха — личным телефоном и личным секретарем — женщиной неопределенного возраста по имени Аля. Именно Аля общалась с клиентами, вела запись, получала гонорары и вообще — вся организаторская часть была на ней.

Народ — человек шесть — толпился уже на подходах к квартире Екатерины Петровны и на лестничной площадке. В основном скромно одетые женщины средних лет.

— Нельзя беспокоить! У нее прием! — строго сказала мне какая-то тетка, стоящая возле квартирной двери — вероятно, первая в очереди.

— Ничего, побеспокоим! — улыбнулся я. Тетка с неодобрением посмотрела на меня и покачала головой, а я нажал кнопку звонка.

Дверь мне открыла Аля. Вид у нее был строгий — она явно готовилась сделать внушение несвоевременным посетителям, но увидев меня, распахнула дверь и жестом велела проходить. На кухню, конечно же, в комнате шел прием.

— Долго еще? — поинтересовался я, устроившись на неудобном табурете у окна.

— Недолго, — вполголоса ответила Аля. — Уже заканчивают.

И правда, минут через пять в кухне появилась Екатерина Петровна.

— Алексей! — удивилась она. — Вот уж не ожидала вас сегодня увидеть! Что-то случилось?

— Да я на несколько слов, — улыбнулся я. — К вам же теперь так просто и не пробиться, за месяц записываться нужно.

— Уже за два! — строго поправила меня Аля.

Я развел руками:

— Тем более!

— Вы, Аля, пока комнату в порядок приведите, а мы с Алексеем поговорим немного, — сказала Екатерина Петровна. Кажется, она сама слегка побаивалась свою же помощницу.

— Не больше десяти минут! Люди ждут! — заявила помощница перед тем, как отправиться выполнять указания.

— У вас тут целая фирма… — пошутил я.

Екатерина Петровна притворно вздохнула.

— Люди всегда хотят знать то… что им знать не положено. А ты чего пришел-то? Говори, времени мало!

Ну что же, раз времени мало, то задействуем сразу главный калибр.

— Как вам понравились новости из Афганистана?

Екатерина Петровна вздохнула и покачала головой.

— Не понимаю я тебя, Алексей, — сказала она. — Ты знал откуда-то, что вывод войск начнется? Ведь дара у тебя нет — уж это я увидела бы, нельзя это не увидеть… Но ты знал. Откуда — не расскажешь, правда?

— Не расскажу, — сказал я. — Вы лучше вот что скажите, из газеты вам звонили уже? Еще одно интервью не хотят взять?

— Не только звонили, — сказала с улыбкой Екатерина Петровна. — Ко мне и редакторша их приходила… По личному вопросу.

— Так, а что насчет интервью? Вы же одно из главных событий года точно предсказали!

Она посмотрела на меня мрачно.

— Не я предсказала, а ты. А я с твоих слов. Нехорошо, неправильно это. А интервью — сказали, что через пару месяцев будем делать. А что, еще что-нибудь мне расскажешь… о будущем?

— Расскажу, — пообещал я. — Вот перед самым интервью созвонимся и решим.

Она смотрела в стол.

— Что-то страшное будет?

Я развел руками.

— Мы можем людей спасти. Хотя бы попробовать. Много людей. А для этого нужно, чтобы вам поверили, чтобы к вам прислушиваться начали. Вот с Афганистаном все удачно вышло. И в прошлом году тоже… помните?

Екатерина Петровна совсем помрачнела. Похоже, что воспоминание об охоте на маньяка были для нее неприятны.

— Я после этого неделю пластом лежала, — перешла она на шепот. — Думала, что помру, потому как напрячься пришлось… очень сильно напрячься пришлось, сильнее, чем я могу.

— Мы людей спасли, — сказал я, — хоть несколько человек, которые не виноваты ни в чем. Мы хорошее дело сделали! Правильно поступили.

— Хорошее, — прошептала она, — но ты же не знаешь… Есть вещи, с которыми нельзя так просто… я не могу тебе объяснить… Нельзя! Хуже можно сделать, понимаешь? Намного хуже.

Настроение у меня тоже начало портиться. Ох уж эти мне спириты и медиумы.

— Ладно, — сказал я, — мне пора. Да и у вас аврал. Перед интервью мне позвоните.

— Позвоню, — сказала она ничего не выражающим голосом. — Раз уж влезла в это… Позвоню.

— Вот и хорошо, — сказал я.

На этой оптимистической ноте я удалился, ловя на себе неодобрительный взгляд Али и молчаливое осуждение стоящих в подъезде женщин.

— Обязательно сходим на конфетную фабрику, — сказал я. — Как там, директор сговорчивый товарищ?

— Сговорчивая, — уточнил Евгений Михайлович. — Там прекрасная дама. И это хорошо, женщины, они умнее мужчин… во многих вопросах!

— Тем лучше, — улыбнулся я. — А послушайте, Евгений Михайлович… вы говорите, что они делают тридцать тонн левой продукции… Так?

— Примерно, — пожал плечами Лисинский. — Тонной больше или меньше — я свечку не держу, но кое-что знаю.

— Это же получается на сто пятьдесят тысяч рублей в месяц?! — удивился я.

— Считать чужие деньги, конечно, неприлично, — потупился Евгений Михайлович, — но, за вычетом накладных расходов (а они немалые!) у Светланы Романовны остается тысяч сто-сто двадцать в месяц. Это очень приличные деньги, скажу откровенно. Уж я не знаю, куда Светлана Романовна их вкладывает — в камушки, картины, доллары или еще во что… Но дама она зажиточная — это бесспорно. Миллионерша. — Евгений Михайлович улыбнулся.

— Но я не понимаю… — сказал я. — Есть же куча проверяющих органов…

— Молодой человек, — сказал Лисинский с легкой улыбкой, — когда кто-то зарабатывает миллион рублей в год, то бояться каких-то там органов, самый главный начальник которых зарабатывает две-три тысячи в год, просто неприлично. Это смешно. Конечно, иногда случаются разные вещи и даже очень богатые люди попадают надолго, а некоторые получают и высшую меру. Такое бывает. Но это скорее исключение. Богатый человек нужен всем.

— Ее кто-то прикрывает? — спросил я.

— Нет, не так. Никто не прикрывает. Но у Светланы Романовны много друзей, и ее не трогают. Жить дают, понимаете? И я точно знаю, — Лисинский поднял указательный палец, — что Светлана Романовна не дружит близко ни с кем из нового партийного начальства. А мелкие сошки в счет не идут, бог с ними.

— Значит, договорились, — сказал я довольно, — тогда делаем все по прежней схеме?

— Делаем! — значительно ответил Евгений Михайлович.

Мы расстались довольные друг другом. По пути домой я думал о том, что наша схема по сути своей — то же рейдерство. Только не забираем мы ни акции, ни активы — такое и в голову никому не может прийти! — мы перераспределяем в свою сторону немного теневого товарного потока.

Отец долго и задумчиво смотрел в стол. А потом сказал:

— Я надеялся, что ты пойдешь по общественной линии. Или, в крайнем случае, в науку. Но… В институте говорят, что на занятиях почти не появляешься. Неужели ты хочешь уйти в эту коммерцию?.. Почему? Из-за денег? Я не осуждаю, я на самом деле хочу понять.

— Дело не в деньгах, — сказал я. — Вернее, не только в них.

— А в чем же? — спросил отец, с любопытством глядя на меня. Похоже, что ему на самом деле это интересно.

— Дело в том, — сказал я осторожно, — чтобы выжить в новые времена. Нам, нашей семье. Для этого будут нужны деньги. А общественная жизнь, наука… Через два года это будет никому не нужно, а через три — над этим будут смеяться. Неужели ты не видишь, что все? Все заканчивается!

— Я вижу… — тихо сказал отец. Таким серьезным и печальным я не видел его никогда. — Я вижу, — повторил он, — и, возможно, ты прав. Даже, скорее всего ты прав. Но ты тоже должен понять… Есть правила. Я занимаю ответственную должность… Мой сын не должен быть ни в чем замешан. Ни в чем предосудительном.

— Хозрасчет, хозяйственная инициатива, кооперация, новое мышление — об этом «Правда» каждый день пишет! Что тут предосудительного? У меня складывается впечатление, что ты хочешь быть ортодоксальнее ортодоксов!

Отец вздохнул.

— Заграничные фильмы за деньги — это может быть превратно истолковано. Идеологию никто не отменял.

— Опять же, а каждом выпуске «Правды» — гласность, свобода слова. Да сейчас печатают такое, за что десять лет назад сажали! — запальчиво заявил я.

— Я тебя прошу, понимаешь? — сказал отец. — Ты уже взрослый, я не могу тебе приказывать. Могу только просить.

Я выругался мысленно. Ладно, хрен с ним, с салоном. Пусть Валерка занимается, все равно после сегодняшней экзекуции милиция к нему на пушечный выстрел не подойдет.

— Хорошо, — сказал я. — В клубе кинолюбителей я больше не участвую. Решено и подписано.

— Я рад, что мы друг друга поняли, — сказал отец. — Что касается других… направлений деятельности, то ты всегда можешь со мной советоваться.

Ага, подумал я. Например, о наших чудесных делах с Евгением Михайловичем. Нет уж, спасибо. Но вслух сказал дипломатично:

— Да, конечно, буду советоваться.

— Вот и хорошо, — сказал отец. — Просто ты не понимаешь, насколько сейчас может быть опасно.

Я с трудом подавил улыбку. Как раз это я понимаю больше, чем все партийные органы вместе взятые.

— Значит, договорились, — сказал отец.

— Договорились, — кивнул я.

По телеку шел типичный перестроечный фильм о похождениях школьника, борющегося с социальными язвами — «Плюмбум, или Опасная игра». Я, сам того не ожидая, засмотрелся. Школьник, как по мне, получился довольно отталкивающий в своей идейности, с отца родного, пойманного на браконьерстве, снимал показания, но что-то в этом фильме было, что-то… Например, сцена с утренней пробежкой. Молодые здоровые парни — рабочие, спортсмены и дружинники бегут утренний кросс под тревожную музыку, и тут же возникает очень острое ощущение, что все. Нет больше силы за этими парнями. И даже больше того — нет силы за всей милицией, идеологией и властью, но есть странное ощущение декаденса — тление и распад, распад всего привычного, бывшего жизненной основой десятки лет. А ведь талантлив режиссер, подумал я с удивлением. Как четко, одной сценой, простой утренней пробежкой, вычленил самую суть происходящего… Наверное даже, не понимая и не желая того.

Вообще, нужно действовать быстрее. Волшебные слова «горком партии» пока еще чего-то значит, пока за ними чувствуют силу, скорее по инерции — нужно ковать железо, трижды прав Евгений Михайлович — тоже талант своего рода и чуйку имеет звериную.

Этот день принес мне один значимый бонус. Николай Николаевич по пути домой презентовал мне собственную визитную карточку. С телефонами служебным и даже домашним. Также мне было строго-настрого наказано — звонить в случае каких-либо проблем с органами в любое время дня и ночи. Очень неплохой результат, я считаю.

На следующий день с утра пораньше я отправился, конечно же, в видеосалон, где все уже были в сборе.

— Ну что, получили острые ощущения? — приветствовал я компаньонов.

— Нормально, — бесшабашно отвечал Серега, — за такие бабки можно разок и в ментовку прокатиться, ничего страшного.

— То хорошо, что хорошо кончается, — подтвердил Валерик.

— Это да… — сказал я. — Только есть одна проблема. Второй раз я уже помочь не смогу. Отцу обещал, что с видеосалонными делами завязываю. Так что, давайте думать, как дальше быть? Закрывать лавочку или продолжать на свой страх и риск?

— Да с хрена ли закрывать?! — возмутился Серега. — Такие бабки каждый день сами приходят, ты просто сиди и кассу собирай! Нет, парни, вы как хотите, а я за то, чтобы продолжать работать. Мимо таких денег только дурак пройдет!

— Бабки нормальные будут, — сказал я. — Уже есть, сами же видели!

— Нет, Леха, — Серега был непреклонен, — те бабки, которые тебе этот барыга дает… Они как бы и не настоящие, понимаешь? Как будто на дороге нашли. А здесь мы сами зарабатываем, ни от какого барыги не зависим! Совсем другое дело! Нет, я за то, чтобы продолжать работать. Да и участковый с утра приходил уже. Расскажи, Валер!

— Все точно, — подтвердил Валерка, — приходил участковый, извинялся. Говорит, накладка вышла, не должны были к нам приходить. Бывает, говорит.

— А ты чего? — с улыбкой спросил я.

— Ну… чего. Дали ему пузырь в знак примирения. Один хрен, с ним работать еще.

— Директору ДК тоже нужно занести, — сказал я. — Вот уж мужик реально на ровном месте попал в переплет!

— Уже! — заверил меня Валерик. — Они уже и употребили, наверное.

— Святое дело! С утра не выпил, день пропал! — улыбнулся Серега.

— Так, а ты, Валер, чего скажешь? Работать дальше будем, или нет? — спросил я.

— Жаль бросать, — со вздохом сказал Валерик, — столько трудов ушло, сами же все сделали, организовали, башкой рисковали за все это. Жалко! Даже не бабок жаль, а трудов своих. Да и сам посуди, Леха! Менты после вчерашнего и близко не подойдут! Ты чего?!

— Ну, смотрите сами, — пожал плечами я. — В случае чего, я не при делах. Бате обещал, его подставлять не охота. Долю мою, как хотите, так и ломайте. А вообще, советую закрыться на недельку, пока у ментов отработка точек идет. Через неделю затихнет — откроетесь.

— Считай — пятьсот колов коту под хвост, — вздохнул Серега. — А если так — убрать вывеску, а сеансы проводить? Народ-то все равно придет, даже без вывески, привыкли уже!

— Делайте как знаете, — пожал плечами я.

— Да, кстати, — сказал Валерик, — вчера мне звонил этот парень… тяжелоатлет, помнишь? Матвей. С которым в «Театральном» познакомились.

— Этот близнец? Помню, помню! — сказал я с интересом. — И чего хотел?

— Говорил, что зайдет сегодня вечером. Разговор есть.

Матвей действительно зашел вечером. Вернее, прикатил на новенькой «Ниве». Этот громадный добродушный парень уже тогда походил на преуспевающего бизнесмена — идеальный костюм, сияющие туфли, импортный галстук, громадный золотой перстень, явно выполненный на заказ. Сеанс уже во всю шел, так что мы прогуливались по пустым коридорам ДК и обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Нормально вы тут устроились, — улыбнулся Матвей. — Цивилизация! А мы все в подвалах ютимся.

— Так пора выходить из подвалов, — сказал я. — Мало ли помещений нормальных!

Матвей поправил галстук.

— Не место красит человека, — важно заявил он. — Че, я слышал, вы ментам под раздачу попали?

— Да, было дело, — подтвердил я, — но уже все в порядке. Инцидент исчерпан. А вас не тронули?

— А че нас трогать? — улыбнулся Матвей. — У нас порядок! Со всеми дружим, с участковым, с райотделом, все ровно. Пришли, вежливо попросили закрыться дня на три. Ну, мы пошли навстречу, сейчас отдыхаем. У нас другая канитель…

— Чего, опять от Седого приходили? — спросил Серега.

— Венки подбросили. Один к салону, другой — к порогу хаты. Мать увидела — гипертонический криз словила, «скорую» вызывали. И наше мнение такое, пацаны, что нужно срочно собираться всем и чего-то думать, решать вопрос. Мы уже разговаривали с пацанами, борцами из «Спартака» — у них три салона на южных кварталах. Они согласны и готовы еще пацанов подтянуть, если заваруха начнется. К ним вообще из двух разных банд приходили — от Седого и от Быка какого-то, мы про такого и не слышали никогда! Вот, я пришел поинтересоваться — вы-то как сами думаете?

— Давайте соберемся, пообщаемся, — сказал я. — Дело нужное, а, Серега?

— Сто пудов! — подтвердил компаньон. — Я лучше бабки своим пацанам-спортсменам раздам, чем этим хмырям.

— Собраться, кстати, можно у нас здесь будет, — сказал я. — Директор — наш человек, если что — откроем малый актовый зал, проведем собрание — чин-чинарем!

— Как в лучших домах, — подтвердил Серега. — Если нужно, я человек десять из нашего клуба хоть сейчас соберу! Особенно, если денег дать пацанам, кому угодно башку открутят.

Матвей просиял.

— Ну все, пацаны! Если мы все вместе будем, то хрен нам кто что сделает! От кого угодно отобьемся!

Общий сбор спортивного актива договорились провести в ближайшее же время, в нашем ДК, в актовом зале. А я наутро следующего дня отправился к Евгению Михайловичу. Мне нужна была консультация, а лучшего эксперта по интересующему меня вопросу я не знал.

Лисинский выглядел чем-то озабоченным, но, увидев меня, обрадовался.

— Здравствуйте, здравствуйте, Алексей! Рад вас видеть!

— Добрый день! — поздоровался я. — У вас все в порядке, Евгений Михайлович?

Тот пожал плечами.

— Лично мне грех жаловаться. А вот у одного моего товарища случилась неприятность. Я только что узнал, прямо перед вашим приходом.

— Что за товарищ? — спросил я заинтересованно.

— Его зовут Артем. Да вы его видели, он часто у нас бывает.

Я покопался в памяти.

— Такой полный, с усами?

— Именно полный и именно с усами! — подтвердил Евгений Михайлович. — Его ограбили сегодня ночью. Ворвались домой, связали, спрашивали, где деньги и ценности… Он не хотел отдавать, — сказал с печалью в голосе Лисинский. — Говорил, что все в товаре, в обороте… Они не поверили…

— Понятно, — сказал я.

Действительно, чего уж тут непонятного.

— Он в больнице сейчас, в травме. Ожоги, порезы… Очень некрасивая история. У человека небольшой швейный цех. У него швейный цех еще с тех пор, когда это было нельзя. Они шьют какие-то там юбки и кепочки. Платит хорошие деньги работникам, платит милиционерам, никому ничего плохого не делает. И вот, его режут и пытают в собственном доме. Это ужасно! — с чувством сказал Евгений Михайлович.

— Так и чем все закончилось? — спросил я.

— Мне позвонила его жена, — сказал Евгений Михайлович. — К счастью, ее не тронули, связали и закрыли в ванной. Приехал следователь, она давала показания. Но что она покажет? Эти были в масках и при знакомстве не представились. Это уже третий такой случай за неделю, Алексей. В городе нездоровая обстановка. Знаете, что я вам скажу? Как только мы провернем наше небольшое дело с конфетной фабрикой, я на некоторое время уеду в отпуск. В Прибалтику, в Юрмалу. Здесь становится как-то не очень комфортно.

— Собственно, я об этом и пришел поговорить, Евгений Михайлович, — сказал я. — Мне нужна ваша консультация.

— Консультация? — удивился Лисинский. — Что же, пожалуйста, все, чем могу…

— Есть глобальный вопрос, — сказал я. — Я мог бы его задать другим людям, но мне нужен ответ с наших, так сказать, позиций. Одним словом, что у нас происходит сейчас в городском преступном мире?

Евгений Михайлович усмехнулся.

— Разброд и шатания, как везде. После того, как негодяи убили Сашу, все стало плохо. Единоначалия нет. Воров нет. Есть несколько крупных рыб и много всякой мелочевки. Есть шпана, которая собирается в группировки и бьет друг друга, но это вы и сами знаете.

— Седой сейчас главный у блатных? — спросил я.

Евгений Михайлович развел руками.

— Володя наверняка хочет стать главным. Это властный и жесткий человек. Но навряд ли он потянет эту ношу. Она тяжела… — усмехнулся Евгений Михайлович.

— Почему же? — спросил я.

Лисинский хитро улыбнулся.

— Когда-то я слышал… краем уха… что Володя Седой во время своих командировок не всегда поступал по-дворянски. И именно по этой причине высокого положения он занять не может — при любой спорной ситуации его будут тыкать носом в прошлые грехи, так что он всегда получится неправ. Но сейчас он очень хочет стать первым парнем на деревне. И кто-то ему в этом помогает.

— Каким образом? — спросил я.

— Деньгами, — ответил Евгений Михайлович. — У них откуда-то появились деньги и серьезные. Они купили несколько машин, среди которых одна иномарка. Например, у меня нет иномарки, хотя я человек, как вы догадываетесь, не бедный.

— Будет еще, Евгений Михайлович, — шутливо успокоил я собеседника.

— Ваши бы слова, да богу в уши… Еще, Володя прикармливает шпану из группировок. Одному дарит мотоцикл, другому магнитофон, третьему импортные штаны. На какие, спрашивается? В ресторанах их угощает, а многие из них вообще впроголодь живут. И они за него готовы… вы понимаете?

— Еще бы не понять, — сказал я. А кто еще, кроме Седого?

— Есть и другие, — сказал Лисинский, — Красный, Горюн, Рэм… Но это все люди на свободе случайные. Украл, выпил, в тюрьму… Помните? У них нет силы и денег, но это все равно опасные ребята и лучше с ними на темном перекрестке не встречаться.

— И еще такой вопрос — как вы считаете, с этим Седым можно как-то договориться? Нам, коммерсантам.

Лисинский грустно рассмеялся.

— Лично я с ним не смог договориться за своего хорошего знакомого, который торгует индийскими штанами, в прошлый раз я вам рассказывал эту историю. Я не смог договориться и мне это совсем не понравилось. Мы не первый день знаем друг друга, я уделял Володе некоторые суммы, но теперь, боюсь, это все не имеет значения. Сено не может договориться с коровой, молодой человек. А мышь — с кошкой, кошка не станет слушать доводы мыши. Мышь для нее — еда.

— А если с позиции силы? Если это будет очень большая мышь? — спросил я с улыбкой.

— Вы, кажется, что-то говорили мне в прошлый раз на эту тему… — сказал Евгений Михайлович. — И что? Таки есть результат?

— Ну, если в общих чертах, то недовольных очень много, — сказал я. — И среди недовольных много спортсменов. На днях мы соберемся и обсудим положение.

Евгений Михайлович надолго задумался.

— Может что-то и выйдет из вашей затеи, — сказал он. — А может быть выйдет что-то очень плохое. В любом случае, я хотел бы поприсутствовать на этом собрании. Поставьте меня в известность, пожалуйста, когда это мероприятие будет проходить.

— Обязательно, — сказал я. — Так что, Евгений Михайлович, может и в Прибалтику не нужно будет ехать. Решим все проблемы!

— Здесь есть о чем подумать… — сказал Лисинский. — Вот и будем думать!

Я вышел из кафе в слегка задумчивом настроении. Стояло раннее лето — уже тепло, но еще не жарко, лучшая погода. Хотелось гулять, дышать теплым воздухом, думать о пустяках, разговаривать о пустяках, беспричинно веселиться… Не хотелось заниматься суровым советским бизнесом и выяснять отношения с уголовниками. В ноябре еще куда ни шло, но никак не ранним летом… Обидно будет, если меня зарежут теперь, подумал я. Впрочем… а вдруг я тогда вернусь обратно, в свое время? Нет, подобные эксперименты не по мне. Лучше вернуться в свое время естественным образом — дожив до двадцатых годов двадцать первого века. Правда, не факт, что это будет м о е время… Может быть, я тут наломаю таких дров, что будущее изменится до неузнаваемости. Я помотал головой, отгоняя непрошенные мысли.

Такого наплыва крепких парней стены нашего ДК еще не знали. Человек сорок спортсменов — в «олимпийках» и трениках, простых кедах и поддельном «адидасе», собрались в малом актовом зале нашего ДК. Коротко стриженные парни с широченными шеями, ломанными ушами, приплюснутыми носами и выпирающими бицепсами чинно занимали места.

Этому предшествовала большая работа, которую в основном провели наши новые знакомые — братья Андрей и Матвей. Именно они собрали большую часть спортивного актива, не считая десятка боксеров, которых привлекли Игорь с Валериком.

Пожаловал на наше собрание и Евгений Михайлович Лисинский в компании какого-то очень пожилого, но крепкого мужчины. Мы поздоровались.

— Однако, молодой человек, вы здесь собрали силу, — улыбнулся Евгений Михайлович. — Прямо общество «Трудовые резервы». Впечатляет, ничего не скажешь. А кстати, вот, разрешите вам представить — Петр Петрович! — Спутник Лисинского приветствовал меня крепким рукопожатием.

— Нужный человек! Необходимый человек! — торжественно объявил Евгений Михайлович. — Петр Петрович — глава областного общества инвалидов. Лично я бы вам настоятельно рекомендовал трудоустроить трех-четырех человек из общества Петра Петровича в вашу «Астру». Сам я у себя это сделал давно.

Я с некоторым удивлением посмотрел на Лисинского.

— Что вы на меня так смотрите? — спросил тот, понизив голос. — Может быть вам таки нравится платить налоги? Тогда нет вопросов, никого трудоустраивать не нужно!

Ах, налоги! Действительно, кооператив, устраивающий на работу инвалидов, получал серьезные налоговые льготы, чем охотно воспользовались многие мои коллеги. Действительно, Петр Петрович был нарасхват — можно на бумаге устроить несколько человек, платить им какие-то смешные деньги и получать совсем не смешной профит.

— Не сразу сообразил, — сказал я. — Конечно, вы правы!

— А еще я бы взял к себе на работу пару-тройку ребят из этого зала… — задумчиво сказал Евгений Михайлович. — Скажем, на должность экспедиторов.

— Что-нибудь придумаем! — пообещал я.

Тем временем, собрание началось. Слово взял один из близнецов-тяжелоатлетов — Андрей. Говорил он не очень умело, но зато горячо.

— Пацаны! — торжественно обратился он к присутствующим. — Мы собрались здесь, чтобы решить важный вопрос. Он важный, этот вопрос, не только для нас, но и для всего города! Как известно, некоторые из нас занялись коммерцией. Мы зарабатываем деньги — сами, ничего ни у кого не просим! Зарабатываем себе, своим семьям, своим близким. Мы никому не мешаем жить. Но в это же время находятся люди, которые хотят просто урвать денег, пользуясь своей силой. Ко многим из нас уже приходили, к другим придут чуть позже. Нам постоянно угрожают, мешают работать. И мое мнение такое — нужно что-то решать самим. Милиция никак не реагирует, ее просто нет. Лично мне сказали, что за слова сажать никого не будут. Я считаю, нам нужно брать ситуацию в свои руки.

Пламенная речь штангиста закончилась аплодисментами и одобрительными возгласами.

Валерик врубил на полную громкость «Мираж»:

Спортсмены покачивались в такт музыке, пили «Пепси» и закусывали бутербродами с сыром. После музыкальной паузы слово взял здоровенный мрачный парень, ломанные уши которого красноречиво свидетельствовали о том, что занимается он борьбой.

— Я сразу сказал этим, когда они пришли: еще раз появитесь — закопаю! — решительно сказал он. — Я два подвала отремонтировал, ментам плачу, пожарникам плачу, за аренду подвалов плачу. И вообще — что в городе творится? Вечером пройти нереально! Машину под окнами не оставишь — если не угонят, то сдерут все, что можно. Менты бардак развели, им нахрен ничего не нужно, только водярой интересуются. Я вижу, что здесь собрались небезразличные люди. Нужно наводить порядок. Я считаю, что все мы, здесь собравшиеся, можем принять участие. Кто-то финансами, кто-то лично посодействовать. Но так, как есть, продолжаться не может. Короче, мое мнение такое. На встречи с жуликами ходить примерно в таком составе, как сейчас, но не меньше, чем человек двадцать. А если кого из нас тронут, то всем собираться и наказывать. Они сейчас оборзели просто, берегов не видят. А если поймут, что за нами сила есть, то может и вести себя станут поприличнее!

Снова шквал аплодисментов и снова гремит «Мираж»:

После этого слово взял второй близнец-штангист — Матвей.

— До меня говорили люди, — сбивчиво начал он, — все верно говорили. Нужно нам о себе заявить. Мы, здоровые и сильные мужики, да еще и столько нас! Мое мнение — нам бояться вообще некого. Эти — кто на наркоте, кто бухает. Неужели мы не сможем порядок навести?!

Снова аплодисменты и одобрительные крики. После речи Матвея официальная часть закончилась и началась часть неофициальная. Во-первых, мы все перезнакомились, что было очень важно. Обменялись телефонами и визитками — у кого были. А во-вторых, провели сбор средств на возможные мероприятия. Коммерсанты спортивного происхождения, среди которых затесался и я, а также — Евгений Михайлович, образовали узкий кружок, человек в восемь.

— У пацанов-то бабок нет, это ясно, — сказал Матвей, кивнув в сторону спортсменов, которые налегали на «Пепси» и бутерброды. — Бабки мы им будем давать, за помощь. Ведь, по сути, они нам помогать будут. Предлагаю выделять по четвертному на человека за акцию. Все согласны, а, купечество?

Купечество было согласно.

— И если кому имущество повредят, на лекарства, на адвоката, если придется — компенсируем из общей кассы.

Все снова согласились.

— Тогда давайте скидываться и определять, кто кассу держать будет!

— А че определять? — пожал плечами здоровенный борец. — Вы движение организовали, вам и карты в руки.

Консенсус был достигнут на том, что братья Андрей и Матвей будут держать наш «оборонный фонд», в который лично я положил тысячу рублей. А Евгений Михайлович положил целых пять. Всего собрали тысяч пятнадцать. Андрей и Матвей также назначались координаторами всех будущих акций. Одним словом, штаб был готов, бюджет собран, бойцы рвались в бой. Несколько охладил пыл собравшихся Евгений Михайлович.

— Молодые люди, — сказал он, по-отечески улыбаясь, — я, пожилой человек, так рад был увидеть столько небезразличных молодых людей, это просто счастье! Но послушайте совет пожилого человека. Не нужно конфронтации. Нужна дипломатия! Поймите, если вы, к примеру, побьете кого-то из этих людей, то им придется резать кого-то из вас. И, я вас уверяю, что у них рука не дрогнет порезать человека. Мы живем в одном городе, ходим по одним улицам, давайте попробуем договориться. Я знаю многих из них, знаю вас — давайте включим дипломатию.

— Не будут они с нами разговаривать, — усмехнулся Матвей.

Лисинский развел руками.

— Ну вот если не будут, то тогда будете думать о чем-то другом.

— Поговорить, конечно, всегда лучше, чем воевать, — задумчиво сказал Серега.

— Вот и я об этом же, — просиял Евгений Михайлович. — Давайте сделаем так. Я вам организую встречу с интересующим вас персонажем.

— С Седым? — уточнил я.

Евгений Михайлович улыбнулся и продолжил:

— Скажем, завтра вечером, часов в шесть у меня в кафе.

Братья-штангисты переглянулись и кивнули:

— Придем.

— Придем, — подтвердил борец.

— Придем, — сказал Серега.

— Вот и отлично! — просиял Евгений Михайлович.

Седой с некоторым скепсисом посмотрел на Жору.

— Дело твое, парень. Тебе решать. Только вот что я вам, молодежь, скажу. Если, по сути, у вас ко мне претензий нет, то значит и разговаривать не о чем. А ведете вы себя неправильно. Ты бы, Михалыч, поучил молодежь, что ли.

— Получается, что не договорились мы, — сказал Серега.

— Получается, что так, — подтвердил Седой.

— Мы тебя послушали, теперь ты нас послушай, — сказал Жора. — Если те, которые за налогом приходят, реально без твоего ведома твоим именем прикрываются, то ты им скажи, чтобы так не делали. Еще один такой случай — всех на больничку отправим. Где вы там третесь, в «Софии»?

— Седой долго рассматривал Жору, а потом окинул взглядом сидящих.

— Все с ним согласны? — спросил он.

— Послушай, дружище, — сказал Серега медленно, — нам чужого не нужно. Но своего мы не отдадим. Если еще один такой случай произойдет, то мы тогда по-другому будем разговаривать. Вы тоже там у себя подумайте — нужно оно вам или нет.

— Не отдадим, — отозвались близнецы-штангисты.

— Всех порвем, — добавил Жора.

В зале кафе «Уют» запахло грозой, но тут со своего места поднялся Евгений Михайлович. Вид у него был взволнованный.

— Друзья! — сказал он драматично. — Ну что вы, в самом деле?! Мы же все взрослые, воспитанные люди. Давайте не будем горячиться и спокойно во всем разберемся! Володя! Вы же интеллигентный человек! (Седой усмехнулся) Вы разве не видите, ребята молодые, горячие, спортсмены! К ним пристает какая-то шпана, они нервничают, что тут странного?

— Ну-ну, Михалыч, — сказал Седой весело. — Если пристает к ним шпана, то пусть отбиваются — вон они какие здоровые!

— А ребята не стали их бить, потому что те назвали ваше имя, — развел руками Лисинский, — ребята позвали вас на разговор, чтобы прояснить ситуацию. Но ситуация не проясняется.

Седой иронически глядел на Евгения Михайловича.

— Михалыч, я не понял, ты что, теперь с ними? — он мотнул головой в сторону спортсменов.

— Я сам по себе, Володя. — В голосе Евгения Михайловича слышалась тысячелетняя грусть.

— Один на льдине, — кивнул Седой. — Ты же бывший каторжанин, Михалыч, ты же должен понимать — так не получится…

— Увы… — тысячелетняя грусть в голосе Евгения Михайловича умножилась как минимум в десять раз. — Но, Володя, я полагаю, что необходимо прийти к какому-то решению. Ребята свою позицию высказали, ты слышал. На насилие они ответят насилием. Это довольно грубо, но справедливо, ты не находишь?

— Завязывай за справедливость, Михалыч, — усмехнулся Седой. — Ты вот в своем кабаке кушаешь-пьешь в костюмчике красивом, «Волга» у тебя, бабки у тебя, а масса по очередям давится, барыгам вдвое-втрое переплачивает.

— Ты тоже, Володя, не в телогрейке щеголяешь и не пешком пришел, — сказал Евгений Михайлович обиженно.

— Это верно, — согласился Седой. — А решение… Какое бы тебя, Михалыч, устроило решение, расскажи.

— Пусть ребята работают спокойно. Вот список точек, которые вашим трогать не нужно, — Евгений Михайлович протянул Седому тетрадный лист. — В противном случае начнется серьезный конфликт, а кому он нужен?

Седой повертел список в руках и, не глядя, положил его на стол.

— Ладно, народ, — сказал он, — рад был со всеми вами пообщаться. Пора мне, дел много. Будьте здоровы!

Он неторопливо вышел, подмигнув на прощание Евгению Михайловичу.

— Не договорились, — вздохнул Лисинский.

— По разговору, конечно, он нас сделал… — задумчиво сказал Серега.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Евгений Михайлович, — это они умеют очень хорошо. Меня беспокоит то, что не договорились. Значит будет насилие. Это плохо, молодые люди.

— Да похрен. — Жора грузно поднялся из-за стола. — Теперь трижды подумают, прежде чем лезть. А если полезут — сразу едем их гасить, все собираемся и едем.

— Все не так просто… — задумчиво сказал Евгений Михайлович. — Впрочем, будем смотреть.

Спортсмены разошлись, а я остался — задать несколько вопросов Евгению Михайловичу.

— Скажите, а зачем вам все это? — спросил я. — У вас же с жуликами вроде все ровно было?

Евгений Михайлович был грустен.

— Знаете, Алексей, — сказал он, — у меня совсем не все хорошо в отношениях с этими людьми. Они просят десятину. Понимаете?

— Десять процентов? — переспросил я.

— Да. Десять процентов от всего. Это много. Большие деньги. Столько я давать не готов.

— Седой вам сделал предложение?

Евгений Михайлович покачал головой.

— Нет, не лично Володя. Лично он стесняется, наверное. Есть и другие, более мелкие и злые. Так что, не Володя, но с его ведома, определенно.

— И всем нашим тоже с его ведома?

— Никто бы не посмел всуе произносить имя Володи, — усмехнулся Евгений Михайлович. — Видимо, мне таки придется съездить отдохнуть. В Прибалтику.

— А милиция? — спросил я. — Нет возможности договориться с милиционерами, чтобы его закрыли? Пусть не бесплатно, но все равно экономия.

Евгений Михайлович горько махнул рукой.

— Таких знакомых, чтобы прийти и сказать — вот вам деньги, закройте человека на срок, у меня нету. Да и милицейское начальство Володя устраивает, по большому счету.

— Это почему? — не понял я.

— Причин, как минимум, две, — назидательно сказал Евгений Михайлович. — Во-первых, милиция не хочет умножать сущности. Володя сейчас один на троне. Все худо-бедно контролирует, полного беспредела не допускает, молодежные банды приструнил. А убери его, так на его месте сразу два-три нарисуются. И будут друг с другом воевать, портить показатели и оперативную обстановку, кому оно надо?

— А вторая причина?

— А вторая, — хитро прищурился Евгений Михайлович, — заключается в том, что… я, кажется, вам уже говорил? Есть слушок, что Володя в заключении не всегда поступал так, как нужно по их кодексу чести. А это значит…

— У милиции есть компромат, — сообразил я. — какие-нибудь подписки, показания. И они этим могут его контролировать. И вообще, его руками делать все, что захотят!

— Вы очень точно все сказали! — похвалил меня Евгений Михайлович. — Я полагаю, что все обстоит примерно так.

— Вам уже угрожали? — спросил я.

— Угрожали? Нет! Мне очень корректно намекнули, что есть давняя постановка, таким как я — отдавать десять процентов. И что не мы ее приняли и не нам ее отменять. Вот и все.

— И какой же выход из всего этого?

— Знаете, есть старый анекдот, — улыбнулся Евгений Михайлович. — У армянского радио спрашивают: «Есть ли выход из безвыходного положения?» Армянское радио неделю молчало, а потом сказало: «На вопросы по сельскому хозяйству не отвечаем!»

Я засмеялся и Евгений Михайлович присоединился ко мне.

— Одним словом, как-нибудь да будет, — сказал я. — Не может же быть, чтобы никак не было.

— Это тоже хороший анекдот, — улыбнулся Лисинский. — Однако, Алексей, еще до своей поездки в Прибалтику, я хочу, чтобы мы таки сходили пообщаться с директором прекрасной конфетной фабрики!

— Всегда готов! — сказал я.

— И это отлично! — улыбнулся Лисинский. — О времени я сообщу вам заранее! И еще, Алексей, у меня к вам небольшая просьба.

— Какая? — спросил я заинтересованно.

— Скажите вашим друзьям-спортсменам, пусть пришлют мне человека четыре. Я их возьму на работу. Что касается оплаты, то пусть ту зарплату, которую они получают сейчас, умножат на два. Я дам столько. А всей работы от них — следить, чтобы все было в порядке здесь и в других местах.

— Ну вы даете, Евгений Михайлович! — удивился я. — Вам не проще было бы прямо здесь стационарный пункт милиции открыть?

— Вы, молодой человек, когда будете выходить отсюда, посмотрите налево, — улыбнулся Лисинский.

— Неужто милиционеров наняли? — изумился я.

— Безопасность, — торжественно сказал Евгений Михайлович, — это такая интересная штука… Она как деньги — ее не бывает много!

— Все понял, — сказал я. — Просьбу вашу передам, думаю, что желающие найдутся.

В «Театральном» мест действительно не было, но, как я и предсказывал, для хороших людей место нашлось — здесь меня уже знали все, от гардеробщика до официанта.

— Шампанское, фрукты, мороженное! — скомандовал я.

Официант молча кивнул и растворился в ресторанной толчее.

— Ого! — сказала Лера. — У тебя широкий размах. Стипендию прогуливать будем?!

— Ее, родимую, — вздохнул я. — Но я еще немного подрабатываю, так что…

— Да, да, я что-то такое слышала, — подхватила она. — И кем же ты подрабатываешь, если не секрет?

Я улыбнулся.

— А ты чего слышала-то?

— Да, болтают, — пожала плечами она, — что ты то ли спекулянт какой-то, то ли что-то в этом роде…

— Я — кооператор… — сказал я печально.

Она с изумлением посмотрела на меня. А потом сказала:

— Ну ничего себе! Вот это клево!

Теперь уже настала моя очередь удивляться.

— И что, тебя совсем не шокирует мой род занятий? Я же коммерсант, спекулянт и мироед! Я занимаюсь совершенно ужасным и немыслимым с точки зрения простого советского человека делом!

— Зарабатываешь деньги? — спросила она с улыбкой.

— Да! — в восторге заорал я. — Зарабатывать деньги — это же отвратительно, правда?

— Это классно! — сказала она и в глазах у нее был восторг, как после «Иглы».

— Нет, серьезно? Ты не считаешь зарабатывание денег чем-то грязным и предосудительным? Скажи, с какой планеты ты прилетела?

Она засмеялась и смеялась долго, искренне и очень весело.

— Знаешь, — сказала она, — мои родители — доценты в сельскохозяйственном. Папа — на кафедре марксизма-ленинизма. А мама — высшую математику читает. Они очень хотели, чтобы я под их присмотром училась в сельхозе, но я твердо сказала — пойду на экономику!

— Похвально, — сказал я с улыбкой.

— Так вот, папа, когда подвыпьет, начинает рассказывать о том, как сильно он ненавидит то, о чем рассказывает студентом. Плачет. Кричит, что пропала жизнь. Но только когда подвыпьет.

— Это печально, — сказал я.

— Он всю жизнь делает то, его терпеть не может. Так уж сложилось. Пошел по этой колее и бросить теперь невозможно. Это же ужасно, правда? Когда человек делает то, чего терпеть не может…

— Святая правда, — подтвердил я.

Нам принесли шампанское и закуски, мы немедленно выпили, после чего шампанское немедленно ударило нам в голову.

— А здесь классно! — сказала она, осмотревшись. — Часто здесь бываешь?

— Время от времени, — сказал я. — Да, неплохое место…

Она задумчиво посмотрела на меня.

— А я за всю жизнь три раза в ресторане была. Родители говорят, что рано еще… А я думаю — когда ж еще развлекаться, если не в молодости? На пенсии, что ли?

— Да, — сказал я. — Сама посмотри — полный ресторан пенсионеров!

Лера рассмеялась.

— Расскажи о том, чем ты занимаешься! — попросила она.

— Да ничего особенного. Сначала перепродавали всякую мелочь. Потом — видеосалон.

— На ДК медиков? Я слышала что-то такое…

Я утвердительно кивнул.

— Да. На ДК. Потом звукозапись сама собой появилась. А сейчас открыли кооператив. «Куплю дорого — продам дешево».

— Так не бывает, — сказала она с улыбкой.

— Деньги — товар — деньги-штрих. Лекции не забыла?

— Деньги-штрих это прекрасно! — пьяно заявила она. — Хочу как можно больше этих самых денег-штрих!

Я с интересом посмотрел на нее.

— А зачем? Вот что бы ты сделала, если бы у тебя вдруг появился миллион?

— В первую очередь я бы бросила институт, — сказала она. — Вот прямо на следующий день.

— А как же высшее образование? Диплом? — спросил я.

— Нахрен! — сказала она зло. — Это несвобода. Понимаешь? Я думаю, что ты очень хорошо это понимаешь.

— А потом?

— Уехала бы куда-то… Может быть в Москву или Ленинград. Новая жизнь — это же так прекрасно!

Ну, конечно. Мне ли не знать, насколько прекрасна новая жизнь.

— Значит, деньги тебе нужны для того, чтобы жить по-новому?

— По-новому — это значит свободно! — провозгласила она.

Мы выпили за свободу. А потом еще за что-то, я уже не помню. Помню только, что рассказывал, цитируя Гекльберри Финна, что деньги это не столько свобода, сколько тоска и забота. Перед глазами стоял Евгений Михайлович, который, несмотря на все свои капиталы, свободным не выглядел. Да и коллеги его производили впечатление людей уставших и озабоченных, но не свободных.

— Никто здесь не счастлив! — пьяно говорил я ей. — Даже с миллионом! И бежать некуда, везде одно и то же. И никому не хорошо! А лучше всего алкашам, которые закинулись и забылись. Потому и сухой закон ввели — никто не должен забываться, никто не должен быть счастлив! Ни в коем случае! Я удивляюсь, что есть еще счастливые люди и их за это не арестовывают и не отправляют в лагеря!

— Привет! — со мной поздоровался какой-то смутно знакомый парень с набитыми на пальцах перстнями и золотозубой улыбкой. Я машинально поздоровался в ответ и удивился слегка — в «Театральном» эта публика почти никогда не собиралась.

— Это кто? — удивилась Лера.

— Какой-то уголовник, — сказал я. — Знакомый знакомого.

Вот не хотелось мне врать ей, даже в мелочах.

— А тот знакомый — тоже уголовник? — спросила она.

Я кивнул.

— Тоже. Но его уже нет.

— Как нет? — не поняла она.

— Совсем нет. Да ну их всех! В такой вечер говорить о всяких пустяках… Лучше пошли гулять!

И мы пошли гулять. А на улице, на свежем воздухе, меня как-то очень сильно развезло.

— Если сейчас появятся дружинники, — сказал я весело, — то мы запросто можем уехать в вытрезвитель!

— Но мы же ничего не нарушаем! — удивилась она.

— Как это не нарушаем?! Мы выпили и приятно провели время. Нам хорошо. Мы почти счастливы, а значит — виновны!

— А у меня бабушка, отцова мама… — сказала она зачем-то. — Старая коммунистка. Ей восемьдесят восемь, ровесница века. В партии с двадцатых годов.

— Это прекрасно! — сказал я с пьяным воодушевлением.

— А сейчас — в церковь ходит, свечки ставит. Покрестилась. Дома у нее все в иконах. Вот как это? Родители говорят, что чокнулась на старости лет… А я не знаю… Может и лучше, что она так… Но с другой стороны — это же страшно, когда человек всю жизнь строил социализм, а к старости вдруг так изменился. Это уже совсем другой человек, получается.

— Ну вот, — сказал я, — ты же говорила, что хотела бы все бросить и уехать… Если бы у тебя миллион был. Правда?

— Правда.

— А твоя бабушка безо всякого миллиона взяла, все бросила и уехала, никуда не уезжая.

— Может быть… — сказала она задумчиво. — Наверное, так и есть, это ты хорошо все объяснил.

— Когда я пьяный, со мной такое бывает, — сказал я гордо. — А бывает еще и не такое…

Потом мы поймали такси, я проводил ее домой и отправился домой, с отчаянием понимая, что необратимо трезвею.

— Ну что, Алексей Владимирович, как пообщались? — спросил меня Лисинский.

— Пока безрезультатно, — сказал я, покривив душой. Результат — две увесистых пачки сторублевок — лежал у меня в портфеле. — По сути, только договорились еще встретиться и еще раз обсудить.

— Крепка баба… — сказал задумчиво Евгений Михайлович. — Ведь крепка, а, Юрий Сергеевич?

Юрий Сергеевич с растерянной улыбкой пожал плечами.

— Может быть совсем не нужно было с ней связываться? — спросил я. — Я так понимаю, что вы старые знакомые?

— Мы — старые знакомые! — подтвердил Лисинский. — И нам теперь нужно подумать, как поступить в сложившейся ситуации…

— А что тут думать, — сказал я, — я с ней встречусь сегодня вечером, пообщаемся, о результатах я вас проинформирую… Если ничего не выйдет, попробуем другой вариант. Ведь есть же еще варианты?

— Варианты есть, — сказал Евгений Михайлович, — по крайней мере, пока. Но их становится все меньше и меньше! С каждым днем! Терять такой источник, как кондитерская фабрика очень не хотелось бы. Я предвижу, Алексей, что Светлана Романовна будет интриговать против меня. Более того — вполне вероятно, что она предложит вам какие-то деньги. Я ничего не буду говорить вам, как быть и что делать. Вы — взрослый человек, вполне способный разобраться, кто вам друг, а кто нет.

— Я уверен, что все будет в порядке, — оптимистично заявил я.

Евгений Михайлович лишь покачал головой.

Я мелкими глотками пил кофе и думал. Причем, в голову лез всякий вздор, никак не связанный с ситуацией. Делать выбор, думал я. Постоянно делать выбор. Главный признак этого времени. Распутье, перекресток семи дорог… Как в сказке, направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — тоже ничего хорошего. В том-то и ужас времени, в котором я оказался — хороших выборов нет. Только между злом и злом. Или злом, злом и злом. Или… Кто меньшее зло? Лисинский? Или Светлана Романовна? Или отцовы товарищи? Все хуже, как, по слухам, говорил один известный исторический деятель. А Светлана Романовна — ушлая тетя! Ох и ушлая! Четко поставила на криминал. А теперь еще и на партноменлатуру поставить хочет! Чтобы беспроигрышно…

— А к слову, — прервал мои рассуждения Седой, — за брательника своего младшего, Русю, я ни с кого из вас не спросил. А его закрыли, три года дали. Догадываешься, почему не спросил?

— И почему же? — поинтересовался я.

— Вы тогда сильнее оказались. И хитрее. А эти балбесы малолетние решили, что им все можно. А так не бывает, чтобы все можно. И у меня вопросов нет, раз у брательника мозгов не хватило решить вопрос в свою пользу, то и я спрашивать за это не буду. А ты, пацан, подумай, все же, с кем тебе лучше по жизни двигаться. Если мы все вместе будем, то большие дела сможем сделать. Подумай.

— Я подумаю, — сказал я.

Со стороны бара из колонки пел Корнелюк:

— Ну подумай, — сказал Седой с усмешкой. — Подумать всегда полезно. Только ты, пацан, думай в правильную сторону.

Он коротко кивнул и поднялся из-за стола. А я остался думать и пить остывший кофе.

— Ну что, как все прошло? — отвлек меня от философских размышлений Валерик. Он был серьезен и насторожен.

— Хреново, Валер, — сказал я. — Нам предлагают серьезные бабки за сотрудничество. И полную безопасность в комплекте. Вот прям сейчас Седой распинался. С ним Светлана Романовна работает. Коалиция, так сказать.

— Лех, у тебя температура нормальная? — озабоченно спросил Валерик. — голова не болит? Или может тебе подсыпали чего?

— С чего бы? — спросил я с улыбкой.

— Не, ну а как я должен реагировать? — возмутился Валерик. — Ты говоришь, что все хреново. Перспектива заработать кучу бабок и обеспечить безопасность. Это хреново, по-твоему? С логикой все в порядке?

— Понимаешь, Валер, — сказал я, — здесь хреново то, что нам предлагают занять сторону. Присоединиться к движению.

— Ну?! — вытаращился на меня Валерик.

— Вот тебе и ну! Нам не нужно присоединяться к движению. Нам нужно свое движение создавать. И держаться подальше от всякого говна.

Валерик нервно усмехнулся.

— Ты что конкретно делать предлагаешь?

— Думать, — сказал я. — А завтра соберемся и обсудим сложившееся положение. Сначала сами обсудим, а потом уже поставим в курс Евгения Михайловича и эту… директоршу.

По домам мы разъехались задумчивые и невеселые.

Я сломя голову помчался в видеосалон, где наши были уже в сборе. Ни единого дня без проблем! Постоянно что-то да вылезает и с такой стороны, что не угадаешь. Как-то утомительно это все стало. А говорят — легкие деньги! Они, может быть, и легкие, но в Матвее теперь дополнительная дырка образовалась, или даже несколько. Но война не нужна… нет, ни в коем случае, нужно обязательно охладить наши «горячие головы», в крайнем случае — еще раз выходить на этого Седого и снова передоговариваться. Врубать дипломатию! Не нужна война с блатными из-за мелочевки, нужно копить силы, активы, ресурс, нужно максимально готовым войти в девяностые… Но горячие головы будут рваться в бой, это очевидно… Какого хрена я не пошел по комсомольской линии, спрашивается? Сейчас бы уже замутили какое-нибудь околопроизводственное предприятие с милицейской (а то и выше бери!) крышей и административным ресурсом…

Я ехал в такси — очень приличный молодой человек. У меня хороший костюм, сшитый на заказ армянским портным. Модные туфли — фарцовщик клялся, что из Италии, но поди, проверь… И галстук «от Кардена» (но это не точно). И часы — не «Ролекс», конечно, в восемьдесят восьмом году это было бы наглостью, но вполне годные, японские — «Ориент». В ближайшие несколько месяцев я заработаю на три «Волги», без всяких напрягов и приключений.

Я задумчиво смотрел в окно — там, снаружи, был мой город, моя страна, которая все сильнее и глубже, хоть и незаметно, погружалась в трясину безнадеги и отчаяния. Лозунги «Слава КПСС!» и тому подобные еще висят в положенных местах, но уже не имеют никакого значения, как и портреты разнообразных вождей в высоких кабинетах. Да и сами высокие кабинеты скоро потеряют значение… У меня все хорошо. Нет, конечно, у меня есть проблемы и довольно серьезные, я играю в свою игру на высокие ставки… но мои проблемы бесконечно далеки от проблем людей, которые после рабочего дня штурмуют убогие магазины. Я живу совсем другой жизнью. По большому счету, у меня все хорошо. Зачем?! Зачем лезть на рожон, конфликтовать с уголовниками и рисковать получить ножом в живот в темном подъезде.

— Приехали! — прервал мои размышления таксист. Я расплатился и вышел. В видеосалоне уже сидели Валерик с Серегой и вид у них был решительный и воинственный.

— Он мусор вечером пошел выносить, представляешь?! — горячо рассказывал Серега. — Вот там его и подловили у мусорника! Говорит, подошли вдвоем, один спросил — из какого подъезда, а второй с ходу ножиком ударил и бежать! Он погнался за ними, сгоряча метров сто пробежал, а потом все, сознание терять начал.

— Ему че, не больно было? — угрюмо спросил Валерик.

— Говорит, сначала вообще не больно было, решил, что рана неглубокая.

— Хорошо, что сам живой, — сказал я. — Врачи чего говорят?

Сергей пожал плечами.

— Андрюха сказал, что рана плохая, но вроде опасности для жизни нет. Че будем делать, пацаны? Какие будут мнения?

— А сам Андрюха что думает делать? — спросил я.

— Он уже собирает своих штангистов, — сказал Валерик. — Говорит, вечером будет рейд — всех «синих», кого смогут найти, будут ловить и наказывать. Спрашивает, будем ли мы участвовать?

— А мы будем участвовать? — Я выжидающе смотрел на своих партнеров.

— А чего? — сказал Серега. — Я пойду, разомнусь немного. Матюха — нормальный пацан, такой же, как мы. Если такое спускать, то… сами понимаете.

— Да все понятно, — сказал я, — я ж не говорю — забыть и простить. Только кого ловить-то? Он хотя бы как они выглядели — запомнил?

— Андрей говорит — там темно было… — немного растерянно сказал Серега.

Я тяжело вздохнул.

— Так кого вы бить собираетесь, я не пойму? Седого? Не факт, что найдете, если это реально по его приказу, то в обычных местах сидеть он не будет. А если и найдете — они там по любому не пустые. Еще кого-нибудь порежут или подстрелят. А если вы кого из них ненароком грохнете или покалечите?

— Ну так, а что ты предлагаешь? — спросил Серега недовольно.

— Не пороть горячку, — сказал я рассудительно. — Пытаться договориться, на худой конец.

— Это как? — спросил Валерик.

— Как цивилизованные люди… — устало сказал я. — Где сейчас Андрюха? Давайте все соберемся и обсудим, а потом уже побежим кого-то искать и бить…

— Он вроде бы дома был, — сказал Серега. — Говорил, чтобы на домашний ему звонили, в случае чего. Я тогда позвоню пойду…

Серега вышел, а я перевел дух, открыл бутылку «Буратино» и, не переводя дух, осушил ее до дна.

— С похмелья, что ли? — поинтересовался Валерик.

— Тут каждый день похмелье, — сказал я мрачно. — А что, Валер, не ожидал, что столько головной боли со всей этой коммерцией вылезет?

— Да пофиг, — сказал Валерик беспечно, — я за этот год столько проблем решил! Матери операцию сделали у нормального врача… Магнитофон купил, телек новый, мебель новую, телефон нам поставили… За шмотки и прочее я молчу — полный шкаф! Хуже, когда у тебя головная боль за полтораста рублей в месяц. А так, как мы — это еще ништяк, можно жить!

— Мать не спрашивает, откуда деньги?

Валерик улыбнулся.

— Она считает, что это все перестройка. Михал Сергеич работает, жизнь простого народа налаживается! По вечерам все газеты читает — а там все растет и процветает день ото дня краше. А я говорю, что работаю в частной структуре… Чистую правду говорю, между прочим!

— Нормально, — улыбнулся я. — Жаль, что у меня дома такое рассказать не прокатит.

— Шифруешься? — понимающе спросил Валерик. — Доходами не светишь?

— Бабки в коробке из-под обуви держу, — честно признался я.

— Смотри, чтобы батя ненароком не нашел! — засмеялся Валерик. — А то сдаст все бабки в Фонд Мира. Или на помощь братским африканским народам.

— У нас в чужих вещах шариться не принято, — сказал я.

Тут появился Серега.

— Ну чего… — сказал он взволнованно, — собираемся, едем в «Театральный», туда сейчас Андрей подъедет. Но, пацаны, настроен он решительно, сразу говорю.

— Поехали, — сказал я. — Там разберемся.

— Так и что вы предлагаете? — спросил я.

Евгений Михайлович напустил на себя важный вид и принялся вещать.

— Я купил списанный пленочный экструдер, — заявил он. — Очень недорого купил, хотел начать производство, но теперь уже не хочу. Теперь я хочу исключительно в Прибалтику — успокоить нервы, которые не восстанавливаются. Но ведь это же грех, чтобы такая машина простаивала! Это просто преступление! Я могу ее переуступить вашему кооперативу, и тогда производством займетесь вы.

Это было интересно, но у меня тут же возникло множество вопросов.

— Евгений Михайлович, а сырье? — спросил я. — А склад готовой продукции? А место — где эту машину расположить? А рабочие, как минимум будут нужны операторы, наладчик, электрик… И какова предполагается рентабельность? И куда сбывать?

Евгений Михайлович, выслушав мои вопросы, молча налил коньяк в кофе и стал медленно с удовольствием пить.

— Прекрасный напиток! — с чувством сказал он. Не желаете? Правильно, это больше для нас, стариков… Что касается рентабельности, то она на уровне философского камня, молодой человек. Слышали легенду о философском камне?

— Слышал. Превращает все в чистое золото.

— Вот так и здесь, — назидательно сказал Лисинский. — С сырьем, конечно, могут быть проблемы, но с чем сейчас нет проблем? Что касается места, рабочих и прочего… Напомню, что ваш кооператив до сих пор состоит в партнерстве с нашим славным химзаводом. Товарищ директор, я совершенно уверен, пойдет навстречу. Расположитесь пока там, а дальше будет видно.

— Да, — улыбнулся я, — на товарища директора нам удалось произвести неизгладимое впечатление. Но, Евгений Михайлович, аналогия с философским камнем очень красивая, но не конкретная…

Евгений Михайлович улыбнулся.

— Хорошо! — сказал он. — Давайте поговорим о цифрах. За смену вы произведете примерно центнер продукции. В центнере где-то пятьсот метров. Госцена метра — сорок копеек.

— Ну мы же не будем торговать по госцене? — улыбнулся я.

— Это был бы акт благотворительности, — категорично сказал Евгений Михайлович. — А мы занимаемся коммерцией, но не благотворительностью. Справедливой будет цена в два рубля за метр. Или три, смотря по какой цене получится найти сырье!

— Это все прекрасно, — сказал я. — Но, Евгений Михайлович, объявите уже — в чем ваш интерес?

— Ничего особенного, — пожал плечами Лисинкий. — Я хочу часть продукции. Скажем, пятьсот кило в месяц. Не бесплатно, нет. И даже не по госцене!

— И почем же? — поинтересовался я.

Лисинский развел руками.

— Пока еще мы даже не знаем себестоимости, о чем можно говорить? И не беспокойтесь, я не собираюсь вас грабить!

Я улыбнулся.

— Хорошо. Тогда будем считать, что договорились. Теперь дело за малым — мне договориться с партнерами и директором химзавода.

— Я полагаю, — сказал Евгений Михайлович, — что это простая формальность.

— Дай-то бог, — вздохнул я. — И еще такой вопрос, Евгений Михайлович… Проблема с криминалитетом остается подвешенной, я правильно понимаю?

Лисинский тяжело вздохнул.

— Возникли, выражаясь языком классиков марксизма, неразрешимые противоречия. Эти ребята хотят денег. Я не хочу давать им деньги. Во всяком случае, в таком неприличном количестве. И теперь я уезжаю, в отпуск. Кстати, вместо меня будет Яша Левин, так что все наши совместные вопросы будете решать с ним. Я дам вам телефончик, звоните ему по любым вопросам. Яша — вредный и занудный старикан, но дело знает.

— И что дальше? — спросил я. — Любой отпуск рано или поздно заканчивается.

Евгений Михайлович улыбнулся.

— Или ишак помрет, или падишах… Нет, правда, Алексей… мы живем в такой замечательной стране, где несколько раз за сто лет все переворачивается с ног на голову и наоборот. Как же здесь можно предсказать — что дальше? Здесь нельзя планировать даже на неделю! Эти болваны пытаются планировать на пять лет и посмотрите, каких результатов они достигли!

Да предсказать-то можно легко, подумал я. Только вопрос — кому оно надо? Нет пророка в своем отечестве… Но вслух я сказал:

— Зря вы так насчет болванов, Евгений Михайлович…

После разговора с ним я поехал общаться с Валериком и Серегой. Объявить им, так сказать, о вновь изменившихся обстоятельствах.

— Будем заниматься реальным и легальным производством! — с энтузиазмом заявил я. — Хватит уже разлагать молодых и неиспорченных советских людей третьесотрными голливудскими поделками! Что у вас там, кстати, в репертуаре сегодня?

— Он пьяный? — спросил Валерик у Сереги. Тот озабоченно и внимательно осмотрел меня и сказал:

— Да вроде бы нет…

Валерик недоверчиво покачал головой.

— А ощущение складывается…

— Да ладно вам! — сказал я. — Есть серьезное предложение от серьезных людей. Делать полиэтиленовую пленку. Бабок будет приносить столько, что считать устанете.

— Ты серьезно, что ли? — спросил озадаченный Серега.

— Совершенно серьезно! — подтвердил я.

— Ну, тогда рассказывай! — потребовали партнеры.

И я начал рассказывать, рассказывал долго и азартно, в красках описывая будущие прибыли. Друзья недоверчиво слушали.

— Нет, вы что, реально думаете, что эта видео-волынка будет вечной? — Свой рассказ я закончил риторическим вопросом.

— Вообще-то я с завода к вам в видеосалон сбежал, — грустно сказал Серега, когда я закончил. — С машиностроительного. А теперь получается, что опять на завод возвращаться. А я только человеком себя почувствовал… Вы же молодые пацаны, вы не понимаете, какая там тоска…

— Совсем другая история, Сереж, — сказал я. — Ну вот совсем другая! На заводе у тебя сколько начальства было?

— До чертовой матери! — мрачно сказал Серега. — Бригадир, начальник участка, начальник цеха… Директор завода, главный инженер, но их я видел пару раз всего.

— Ну вот, сам видишь! А теперь у тебя начальников не будет! Вообще не будет, совсем! Ты сам теперь начальник, елки зеленые. Можешь рассматривать это свое возвращение на завод, как триумф и взлет по социальной лестнице. Ты хозяин, а не гость!

Серега скептически качал головой. Валерик перематывал кассету. Заниматься производством определенно никто не рвался.

— Ага… — сказал я угрожающе. — Ну раз такое дело, то тогда я сам. Один. Я-то думал, что мы вместе дела делать будем, что на серьезный уровень вместе выйдем. Я не понял, пацаны, для вас эта лавочка — предел мечтаний?

— Ох, Лех… — вздохнул Серега. — Не знаешь ты, что такое советское производство… Но вообще, если надо, то значит надо. Так бы сразу и сказал. Я в деле, если что.

— Я тоже в деле, — сказал Валерик. — Но ты объясни толком!

Я объяснил толком. Еще раз. Кажется, партнеры немного прониклись.

— А как же видеосалон? — спросил Серега. Судьба нашего детища беспокоила его больше всего.

— А нефиг тут всей бандой тусить, — сказал я, начиная раздражаться, — будете по очереди здесь работать. А в основное время — на химзаводе.

Друзья покорились. Они были согласны пожертвовать романтичным и приятным кинобизнесом в пользу общественно-полезного производства. Теперь дело оставалось за начальником химзавода, моим новым знакомым товарищем Белинским. И решить этот вопрос нам предстояло самостоятельно.

Решить проблему персонала мы смогли с помощью химкомбината. Вернее, не самого химкомбината, но связанного с ним кооператива «Рассвет». «Рассвет» вполне официально орудовал на заводской территории, имел несколько компактных нелегальных производств и был одним из основных покупателей производимой на заводе продукции. Мы с Евгением Михайловичем и его схемой нанесли «Рассвету» некоторый ущерб в виде недополученной прибыли — товар, вместо того, чтобы попасть в «Рассвет», уходил нам. Так что, руководство кооператива, мягко говоря, должно было испытывать к нам не самые трепетные чувства. Но, к моему удивлению, все оказалось совсем не так…

Директором «Рассвета» был Саша. Или, если официально — Александр Сергеевич, сын заместителя директора завода. Впоследствии мы прозвали его «комсомолец Саша» — помимо кооператива, Саша подвизался где-то по комсомольской линии — я так и не узнал, где конкретно. Вообще, Саша был типичным представителем только-только нарождающегося класса коммерсантов-комсомольцев — умел и любил поговорить, легко завязывал знакомства и входил в доверие и вообще — излучал оптимизм и успешность.

Он пришел знакомиться в первый же день, когда мы заехали на территорию комбината. Саша был моден и строг — аккуратная прическа, легкий светлый костюм, новенький сияющий портфель… одним словом, как будто только что с заседания.

— Привет, привет! — поздоровался он, оглядывая наше хозяйство. — Как хорошо, что на советском производстве появляется частник! Во все большем и большем количестве! Смотрю, у вас серьезная техника… — Он покосился на наш экструдер. — Это получается, что мы примерно коллеги! Кооператив «Рассвет», Орловский Александр, собственной персоной!

Мы представились, с некоторой неприязнью рассматривая незваного гостя.

— А я о вас наслышан, — сказал незваный гость и заговорщицки подмигнул.

— Надеюсь, только хорошее?.. — спросил я.

— Безусловно! — подтвердил он. — Как вы «синих» погоняли — весь город знает. Хорошее дело, парни! Уважаю!

— Да, пустяки какие… — смущенно сказал падкий на лесть Серега, не уточняя, что «синих» погоняли не совсем мы.

— А где же ваш, так сказать, трудовой коллектив? — поинтересовался комсомолец Саша. — Или вы сами будете на этой бандуре работать? Нормально, че! Тогда вы получаетесь не капиталисты, чуждые нашему самому прогрессивному обществу, а нормальные классово близкие кустари.

— Мелкая буржуазия, — ехидно уточнил Валерик. Было видно, что незваный гость ему пришелся не по душе.

— Она, родимая! — охотно согласился тот.

— Вообще, — сказал я, — мы только думаем народ набирать. А у вас тут много рабочих?

Комсомолец Саша внимательно рассматривал меня и явно чего-то соображал.

— Вас же Алексей Владимирович по батюшке? — спросил он после минутного раздумья.

— Все верно, — сказал я.

Саша понимающе кивнул.

— Вообще, парни, мы народ не нанимаем. Незачем. И вам не советую, к слову. Только местных раздразните.

— Как это? — не понял Валерик.

— Да все просто! — рассмеялся Саша. — Вы же будете платить не по заводским расценкам? Выше, я полагаю?

— Конечно, выше, — сказал я, — мы же не эксплуататоры.

— Ну и вот, — сказал Саша поучительно. — Местные получают двести пятьдесят — триста. А ваши, небось, все пятьсот получат. Работа у вас не сильно тяжелая, я так понимаю. Обидно людям!

— Так чего делать-то? — спросил я.

Орловский пожал плечами.

— Договориться. Вот, начальник ремонтно-строительного хороший мужик! Он вам рабочих и предоставит, если нужно. За вознаграждение, конечно. Кстати, он к вам не прибегал еще, услуги не предлагал? Странно.

— Спасибо за совет! — искренне поблагодарил я. — Мы только заехали, еще никого не знаем…

— Так нужно знакомиться! — сказал комсомолец Саша. И вообще, парни… Нужно общаться! Я вам помогу, чем смогу при случае. Вы — мне. Время, сами видите, какое! Приходите в «Юпитер», я там с ребятами почти каждый вечер. А чего? Место веселое, музыка модная, девочки красивые… Сами-то где тусуетесь?

— В основном в «Театральном» сказал я.

— Тоже хорошо, — согласно кивнул Саша, — но как-то больше на старший возраст. «Юпитер» — молодежное место, вся тусовка там сейчас!

— Придем, — пообещал я.

Комсомолец Саша тепло попрощался и убежал по делам.

А начальник ремонтно-строительного оказался действительно хорошим мужиком. Вообще, он больше походил на какого-нибудь царского генерала, чем на начальника цеха — грузный, величественный, какой-то даже аристократичный мужик слегка за пятьдесят. Звали его Степан Васильевич, и он действительно помог нам решить проблему. За довольно скромное вознаграждение, месячный фонд заработной платы обошелся нам всего в полторы тысячи.

— И магарыч! — грозно скомандовал Степан Васильевич. — Деньги деньгами, но магарыч — святое! Без него, сами знаете! Не будет делов! Обмыть эту вашу приспособу нужно, чтоб все крутилось как полагается!

Магарыч с нашей стороны был твердо обещан.

— Я ж говорил, не знаете вы советского производства! — сказал Серега, когда мы, притихшие и усталые, шли домой после первого дня на заводе. — Ну что? Как ощущения?

— Даже в кабак не хочется! — с удивлением сказал Валерик. — Хочется прийти домой, скушать тарелку борща, макароны с тефтелями и компот.

— Пятьдесят грамм для аппетита забыл, — саркастически сказал я.

— Точно! — просиял Валерик. — Идеально! А потом взять газету…

— «Комсомолку»? — вновь съехидничал я.

— «Труд»! — отрезал Валерик. — Прочесть его вдумчиво, от передовицы и до спортивной хроники, затем посмотреть программу «Время»…

— Добрый вечер! — сказал Серега, копируя ведущего.

— Здравствуйте, товарищи! — откликнулся я.

— Идите нахрен! — не оценил шутки Валерик. — А после программы «Время» посмотреть фильм — интересный и умный.

— «Кубанских казаков»? — предложил Серега.

— «Премию»? — спросил я.

— «Зловещих мертвецов»! — Валерик показал нам фигу. — А вы вообще заметили, что происходит?

— Что? — спросил я.

— Идиллия советского капитализма! — сказал Валерик грустно. — Только что договорившиеся об эксплуатации простых советских рабочих коммерсанты возвращаются с завода по домам… Что характерно — пешком, как простые смертные! Это на гнилом Западе капиталист едет к себе на виллу в «мерседесе»… А мы так запросто, по-пролетарски…

— Нахрен! — сказал Серега. — Я на трамвае поеду, сейчас «тройка» придет… Вы лучше думайте, где сырье взять. А то мы деятельность развели бурную, а делать пока не из чего…

— Будет вам ПВД, — твердо пообещал я.

— Чего? — растерянно переспросил Валерик.

— Полиэтилен высокого давления! — блеснул я познаниями. — Все будет. И «мерседес». И вилла. Все как у людей!

Мы замолчали. Рисовали себе радужные картины грядущего.

— Интересно, как там Витька в Америке?.. — спросил Валерик задумчиво.

— Витя, скорее всего, переживает культурный шок и переосмысливает жизнь. Не нужно им было так уж сразу в Америку, психика может не выдержать… — сказал я.

— Это из-за товарного изобилия? — спросил Серега.

— Вообще из-за всего, — ответил я. — Там — другая планета. Совсем. Другие люди, другие сложности, другие жизненные цели. Витин батя делал бабки за счет мутиловок с родным государством. Там такое не прокатит. А сам Витек работал исключительно в условиях нехватки всего. Там другие условия, там переизбыток. Не завидую, короче…

— Да ладно… — мрачно сказал Серега. — Ты лучше нашим будущим рабочим не позавидуй. Прикинь, они, отпахав смену, пойдут к нам — пахать вторую! Шестнадцатичасовой рабочий день, как у негров на плантациях!

— Вообще, да, печально… — сказал я. — Но есть и нюансы. Не факт, что они будут пахать у себя в цеху. Скорее всего, Васильич поимеет с них часть зарплаты и будут они работать как нормальные белые люди — восемь часов. Во-вторых, двойная зарплата. Без профсоюзных взносов и вычетов за бездетность. И в-третьих, колхоз — дело добровольное. Но вообще, начальник цеха — серьезный дядька. Барыжит собственными рабочими!

— Кто какой ресурс имеет, тот с него и кормится, — сказал Валерик. — Но вот мне интересно — а на оборонных заводах тоже такая хрень? Где ракеты делают и все такое?

— Навряд ли, — сказал я. — Там контора строго бдит. Если кто и мутит чего, то только сами «конторские», чужие там не ходят.

— И ракету же не стыришь… — усмехнулся Серега. — На водку не поменяешь, на барахолке не продашь…

— Стырить, положим, там можно много чего, — сказал я. — Но кто ж даст? Оборонка и номерные заводы — дело глухое. Это вам не мясокомбинат.

— А кстати… — оживился Валерик, — на мясокомбинат у нас выходов нет?

— Вот только мясокомбината нам для полного счастья не хватало, — сказал я. — Все, мой автобус, побегу!

Он ждал, а я все не уходил. Возникла странная неловкая пауза, он смотрел на меня, думая о своем, невысказанном, смотрел без раздражения даже, но как-то очень безразлично и терпеливо… А потом он сказал:

— Устал я очень… — И в этих словах действительно слышалась такая нечеловеческая усталость, что я вздрогнул.

— Все же, неприятности по работе? — спросил я.

Он медленно покачал головой.

— Очень тяжело… Очень тяжело, когда тебя все ненавидят.

Я с удивлением посмотрел на отца. Он, кажется, был слегка выпивши, может быть, именно потому и разговорился…

— Унижаются, просят, заискивают, льстят… — продолжил отец, — и ненавидят. Это не просто тяжело, Алексей. Это страшно.

Ему действительно страшно, с удивлением подумал я. А вслух спросил:

— Тебя лично ненавидят?

— Лично?.. — Отец на секунду задумался. — Нет, наверное. Нас всех. Всю партию. Считают, что мы во всем виноваты, а мы всю жизнь делали только то, что были должны делать.

— Люди очень злы, — сказал я. — Очереди, дефицит. Люди не понимают, что происходит.

Отец с досадой махнул рукой.

— В тридцатые шахтеры по карточкам килограмм хлеба в день получали. И энтузиазмом горели, верили в будущее, работали, рекорды ставили! А в двадцатые, после гражданской? Вообще голод был. А сейчас беда — колбасы не хватает! Водки им мало! Привыкли к хорошей жизни, забыли, с чего все начиналось! За кусок колбасы и поллитру готовы все продать…

— Ты не думал о том, чтобы уйти с должности? — спросил я.

Он грустно улыбнулся.

— Уйти или не уйти… нет никакой разницы. Ничего уже не имеет значения, Алексей. Все заканчивается. Вот-вот закончится.

— Это же будет катастрофа, — сказал я.

— Будет катастрофа, — сказал он безразлично, — и я не могу ничего сделать. И никто уже не может.

Я помолчал немного, а потом спросил:

— У вас все всё понимают?

— Понимают, — сказал отец. — Одни пьют. Другие с ума сходят. Третьи в коммерцию ударились на старости лет. Григорий наш Степаныч открыл кооперативы, на родню оформил. Обогащается сейчас.

— И что ты по этому поводу думаешь? — спросил я.

Он горько усмехнулся.

— Теперь уже не имеет значения. Они решают вопросы будущего выживания, как умеют.

Вот, кажется сейчас можно, подумал я. И сказал:

— Есть возможность и нам решить вопрос будущего выживания.

Он вопросительно посмотрел на меня, и я начал рассказывать.

— Мне предложили заниматься реальным производством. Не спекуляции, а производство дефицитного товара — полиэтиленовой пленки.

Отец усмехнулся.

— Уже все готово — оборудование и рабочие, — продолжил я торопливо, — осталось только решить вопрос с сырьем. Сами его решить мы не можем. Мы готовы купить, но кто же нам продаст? Взятки мы давать не хотим…

Отец побарабанил пальцами по столу.

— Это производство, как ты говоришь… оно может принести большие деньги?

— Любые деньги, — сказал я, — если вопрос с сырьем решится благоприятно.

— Я никогда не думал о больших деньгах, — сказал он задумчиво, — никогда! Мы работали, понимая, что делаем большое и важное дело… Может быть — самое важное в истории человечества. А деньги? Деньги мне были нужны для того, чтобы купить хлеб. И цветы твоей матери.

— Ты же сам все понимаешь о судьбе большого и важного дела, — сказал я.

— Понимаю, — сказал он. — Рассказывай дальше. Что за организация, что за сырье…

Кажется, сработало! Я был на седьмом небе от счастья, но виду не подавал — осторожно рассказывал о наших производственных проблемах. Отец, вооружившийся ручкой и бумагой, делал пометки.

— Можно будет что-нибудь сделать? — спросил я в конце своего рассказа.

Отец неопределенно пожал плечами.

— У Госснаба свое начальство, сырье распределяется по фондам, фонды привязаны к предприятиям… Но… сейчас там такой же бардак, как и везде. Если не хуже. Завтра я узнаю, что здесь можно сделать. Я думаю, что нет ничего ужасного в том, что какая-то организация получит возможность выпуска дефицитной продукции. Мировая революция от этого точно не пострадает. — Он горько усмехнулся.

— Спасибо! — искренне сказал я.

Он махнул рукой.

— Пока еще не за что. Все, Алексей, иди отдыхай.

Спал я той ночью плохо, неспокойно.

Я сижу в салоне «восьмерки». Рядом со мной — Екатерина Петровна, наша известная городская ясновидящая. Вид у Екатерины Петровны — так себе, она почему-то здорово сдала за последнее время, хоть и не пьет теперь. Она похудела, под глазами круги и вообще, в ней словно что-то сломалось…

— Вам бы отдыхать чаще, — говорю я.

— Некогда, — говорит она безразлично. — Люди. Идут, идут и идут…

— Желают знать, что будет? — спрашиваю я с улыбкой.

Она не улыбается в ответ.

— Люди потеряли опору, — говорит она строго. — Хотят определенности и… Им страшно. Всем очень страшно. Я же вижу. Они спрашивают разное — кто про мужа, кто про любовника, кто про работу… Но на самом деле все спрашивают одно и то же — а что со мной теперь будет? От страха спрашивают, потому что будущего хоть и не знают, но чувствуют. И побежали — по гадалкам, бабкам и астрологам. А иные — в церковь. А многие просто пьют, чтобы страх заглушить, потому что невыносимо иначе жить…

— От страха, значит… — говорю я задумчиво.

— От страха, — подтверждает она. — Все чувствуют, одни сильнее, другие очень слабо… Что-то будет. Может быть, ядерная война…

Я с улыбкой мотаю головой.

— Нет. Ядерной войны точно не будет, что вы в самом деле… Во всяком случае, не сейчас.

Она смотрит на меня с интересом.

— Странный ты парень… Странный!

Уж кто бы говорил, думаю я, но вслух отвечаю:

— Об интервью договорились уже?

Она кивает.

— Придет корреспондентка. Что мне нужно будет рассказать?

Я набираю полную грудь воздуха. Очень тяжело произносить слова, касающиеся будущего. Буквально приходится выталкивать из себя. И я выталкиваю:

— Землетрясение. В Армении. Этой зимой. Очень разрушительное. Несколько городов почти полностью… Точной даты не помню. Если хоть кого-то удастся спасти… Хоть одного человека… Понимаете?

— Куда мы лезем… — шепчет она в отчаянии. — Господи, куда мы лезем, зачем?.. Ты же не знаешь ничего, не знаешь!

Я устало пожимаю плечами.

— Можем ничего не делать и ни во что не вмешиваться. Пусть идет как идет. Погибнет сколько-то там тысяч, да и хрен с ними.

— Ты не понимаешь! — отчаянно шепчет она. — Так ничего не получится, ничего! Оно защищено, очень сильно защищено! Как… я не знаю! Как сокровища Эрмитажа!

— Что — оно? — удивляюсь я.

— Будущее, дурак! — ее отчаяние достигает апогея.

Я долго молчу.

— Есть книга одного писателя американского, — говорю я. — Там про психбольницу. И один парень, косящий под психа, взбунтовался против системы. И решил разбить пуленепробиваемое стекло, с помощью одной тяжелой штуки, пульта управления. Он попробовал ее поднять, но не смог, хотя был очень сильным парнем. Штука была реально тяжелая. А все психи смотрели, как он это делает и держали пари, получится у него или не получится. И вот, у него ничего не вышло. И в конце этот парень посмотрел на психов с презрением и сказал: «Ну, я хотя бы попытался». Он попытался. И я тоже попытаюсь, пусть даже ничего не получится, пусть вес заведомо больше того, что я в силах поднять. Я попытаюсь спасти кого-нибудь, и будь что будет.

Она обреченно вздыхает и, ничего не говоря, выходит из машины. А я еще долго сижу и думаю, на кой черт мне все это нужно. Голова пухла от всего происходящего. И еще, я остро завидовал Евгению Михайловичу, который, не мудрствуя лукаво, свалил в закат, то есть — в Прибалтику…

И снова тосты и звон бокалов — комсомольские вожаки поглощали алкоголь в каких-то неимоверных количествах и умудрялись сохранять рассудок. Похоже, что это было их суперсилой.

— А скажите, парни, — приставал к нам с расспросами усатый комсомолец, — правду говорят, что это вы «краснознаменских» на нары устроили и ничего вам за это не было?

— Были времена… — уклончиво сказал я.

— И с Седым рамсили и тему вытянули? И Быку по башке настучали и ментам сдали?

Я развел руками.

— Это не совсем мы. В основном — наши друзья, спортсмены. Но вообще, договорились вместе держаться, да…

Орловский довольно кивнул.

— Я ж говорил! — сказал усатый. — Парни себя хорошо зарекомендовали! А мы вот открыли секцию карате при Доме Творчества. И что толку?!

— Не бойцы! — коротко сказал Орловский. — Никакого толку нет. Слышали про инцидент после концерта на стадионе?

Я кивнул. Мы слышали про инцидент на стадионе. Там проходил громадный концерт рок-групп, местных и приезжих, собравший металлистов и прочих неформалов со всей округи. На их беду, концертом заинтересовались также и представители молодежных группировок, которые традиционно недолюбливали неформалов по причине их полной непохожести на «нормальных людей». В результате произошла масштабнейшая драка, в которой каким-то чудом обошлось без жертв.

— Концерт этот мы устроили! — гордо сказал Орловский. — И этих балбесов-каратистов взяли — порядок охранять. Так их загасили за минуту, какой уж там порядок, не знали, как ноги унести!

— А банк нужен, — сказал усатый. — Еще вчера нужен, завтра уже поздно может быть.

— На чем-то конкретном планируете зарабатывать? — спросил я.

Орловский оживился.

— Есть океан! — провозгласил он, широко разведя руки, словно пытаясь обнять этот огромный океан. — Океан государственных денег! Внутри этого океана есть подводные течения — деньги двигаются между предприятиями и отраслями! Но вот какая штука, парни… этих денег как бы и не существует. Потрогать их почти нельзя… Часть уходит на зарплату, но это копейки. Часть вытаскивают через нашего брата-кооператора, — Орловский лихо подмигнул мне. — Но основная масса денег — эти космические миллионы и миллиарды — остаются недостижимыми!

— Сколько там сейчас украдет простой советский директор… — мечтательно сказал усатый. — Ну пусть даже миллион. А что такое этот миллион в масштабах отрасли?! Крохи, пустяки, говорить не о чем!

— Можно заработать столько, сколько душа пожелает, — пьяно сказал Орловский. — Мы сейчас зарабатываем, конечно, зарабатываем! Но столько, сколько можем. А с банком можно заработать столько, сколько захотим! Из этого государственного океана денег закачаем в свое озеро и…

— Станем как боги! — выдохнул усатый.

— И кто мешает? — спросил я вкрадчиво.

Орловский долго и внимательно смотрел на меня. А потом спросил:

— Ты, Леша, парней на воротах видел? На входе в кабак.

— Видел, — сказал я.

— Пять человек посменно работает, — сказал Орловский мрачно. — По пятьсот в месяц каждому. Парни хорошие, боевые, мы стараемся бывших афганцев подтягивать. Не пьют, за работу держатся, но все равно текучка. Понимаешь?

Я кивнул. Чего уж тут непонятного.

— Юрку порезали на прошлой неделе. Сейчас в больнице. Виталику месяц назад голову проломили. Не пустил компанию, а там оказались ребята злопамятные и опасные — подкараулили и проломили. И вообще, иногда заходят — люди как люди. А подвыпьют, так за ножи хватаются!

— Короче, безопасность простого кабака, который три копейки приносит — мы вытягиваем, — сказал усатый. — И то с потерями.

— Договорились бы с блатными, — сказал Серега благодушно.

Усатый и Орловский рассмеялись.

— С ними договоришься… — сказал Орловский. — Это же болото, трясина — туда только попади, засосет! И если с ними за кабак договориться, то они и в другие дела полезут, сто процентов. И с кем договариваться? Сегодня один, завтра другой, сами друг с другом не ладят… Короче, вы поняли. Если безопасность простого кабака еле-еле вытягиваем, то банк просто не потянем.

Я слушал Орловского и смотрел по сторонам. Все столики заняты, везде сидят приличные, хорошо одетые люди, много красивых женщин — здесь царит успех, здесь деньги и возможности… И все это посреди всеобщего распада и убожества. Мне стало как-то нехорошо. От этих ломящихся столов, белых рубашек и строгих костюмов. Просто до тошноты… Захотелось на улицу, вдохнуть теплого летнего вечернего воздуха, а потом домой… Спать! Ого-го, да вы, я вижу, ваше благородие, нарезались, с удивлением подумал я. А вслух почему-то сказал:

— Девяностые наступили… Только никто еще не заметил.

Все сидящие за столом с недоумением уставились на меня. Однако что-то я язык контролировать перестаю. Плохой признак.

— Я о том, что ребята в будущее смотрят, сегодняшним днем не живут, — громко объяснил я. — А чего? С банком классная идея. Офигенная. Лично мне нравится.

Орловский и усатый просияли.

— Короче, парни, — сказал Орловский, понижая голос до громкого шепота, — в учредители пойдете? Сами мы такой проект не вытянем. А все вместе можем потянуть. Сами видите, тема интересная…

— Тема интересная! — подхватил усатый. — Все крупные директора к нам сбегутся, вся региональная промышленность!

— С регистрацией проблем не будет? — спросил я.

Орловский рубанул воздух рукой, явно давая понять, что с регистрацией проблем не будет.

— Вот у него, — Орловский кивнул на усатого, — родной дядя. В Москве, в Госбанке чин. Рыжкова знает лично.

Усатый кивнул.

— Там зампред госбанка должен разрешение подписывать. Подпишет. Обидно же, парни! Такой дядя на такой должности и без всякого толку. Сечете?

— Сечем, — сказал я задумчиво. Хотелось на воздух и спать. — А скажи, Саша, такую вещь… Вот прямо сейчас у вас конфликтов ни с кем нет?

— Ни с кем, — твердо сказал Орловский. — Со всеми ровно.

— Мы подумаем, — сказал я ничего не выражающим голосом.

— Думайте, парни, — сказал усатый, — но только не очень долго. Сами понимаете, еще вчера все нужно было делать!

— Сколько там уставной фонд должен быть? — спросил я.

— Да, херня! — махнул рукой Орловский. — Пол-лимона всего. Не о чем говорить!

— Пятьсот штук?!! — Серега закашлялся, кажется, услышанная сумма произвела на него впечатление.

Орловский посмотрел на него с удивлением.

— Ну да, пятьсот. А че? Их вообще нужно в течение года показать, так что по этому поводу париться нечего. Я отвечаю — за неделю соберем! А то и за три дня. И химкомбинат, и ликеро-водочный, и мясокомбинат — все к нам пойдут!

— А спецы? — спросил я. — Дебет с кредитом кто будет сводить? Это же вам, парни, не отчетно-выборные собрания…

— А чего спецы? — улыбнулся усатый. — Только свистнем, толпа набежит. У них зарплата двести рэ — так мы дадим по штуке ключевым и вспомогательным по пятьсот, вот и все.

— А от нас, получается, безопасность нужна? — спросил Серега задумчиво.

Орловский усмехнулся и разлил остатки коньяка по бокалам.

— Ну че вы, парни, как маленькие, в самом деле? Разве я не знаю, кто у Алексея отец? Или как вы на химкомбинат зашли? Как с краснознаменской бандой, Быком и Седым разобрались? И что целый съезд у вас был в ДК медиков, весь город говорил. Мы сами не с луны свалились, не последние люди. У меня батя — депутат облсовета и замдиректора. А мать — в потребсоюзе. У Юрика, — Орловский кивнул на усатого, — батя в «конторе». Вы поймите — если мы все вместе будем, то возможности появятся…

— Любые! — подсказал усатый Юра. — Возможности будут такие, какие сами захотим.

— Будем думать, — сказал я осторожно. Пламенная речь Орловского, признаюсь, произвела на меня некоторое впечатление. — Но вы бы, парни, хотя бы какую-то основу накидали на бумаге… Минимальный бизнес-план, чтобы самим хоть немного понимать, как оно будет…

Орловский пьяно улыбнулся.

— Если бы вы знали, парни, сколько нами написано бессмысленных и бесполезных бумаг…

Мои компаньоны с каким-то детским интересом рассматривали доллары и монеты, которые я получил от Якова Наумовича.

— Некрасивые какие-то у них бабки… — задумчиво сказал Серега. — Какие-то серо-зеленые… Скучные! Вот у нас — другое дело! Зеленые, красные, синие — смотришь и глаз радуется! А вот рыжье — тема!

— Да, монеты красивые… — подтвердил Валерик. — Точно настоящие, не фуфло?

— Яков Наумович по мелочам людей не дурит, — усмехнулся я. — Нормально там все, не беспокойтесь!

Серега тяжело вздохнул.

— Если менты это богатство найдут, то все. Хана. Десять лет как с куста. А раньше бы вообще расстреляли нафиг. Я не пойму, парни. Держать валюту и золоту опасно. Потратить сложно. Нафига козе баян, объясните!

— Потому что наш родной советский рубль тяжело болен и вот-вот помрет, — сказал я. — Держать кучу наличных рублей — дурь несусветная. Это как сидеть в жаркий день возле большой горы мороженного и смотреть, как оно потихоньку тает и тает…

— Ну, не знаю… — сказал Серега, с сомнением качая головой.

— Деньги нужно держать либо в каком-то товаре, либо в валюте, — сказал я. — Только так получится сохранить.

— Ты это все добро заныкай получше, — заметил Валерик. — А то и правда, не ровен час…

— Обязательно, — ответил я, подавив усмешку. Действительно — смешно. В квартире у первого секретаря горкома — валюта и золото. Куда из прятать — черт его знает… В вентиляцию, что ли, как в романе Булгакова…

— А если придут с обыском, то скажу, что подбросили враги, — по-булгаковски добавил я, уже не скрывая усмешки.

— Вообще, все правильно, — сказа Валерик. — Я вчера за каким-то хреном программу «Время» посмотрел…

— Ну ты даешь! — улыбнулся Серега.

— Да ничего смешного, — сказал Валерик мрачно. — Все катится к чертовой матери. Армяне с азербайджанцами друг друга режут — дружба народов, хрен ли. Уже войска туда вводят. Такого же никогда не было…

— Теперь будет, — сказал я.

Мы пьем «Пепси», закусываем принесенными Валериком бутербродами с «докторской» колбасой и рассматриваем доллары. Жизнь почти прекрасна. У моих компаньонов очень серьезный вид, они как будто даже повзрослели на несколько лет, приобщившись к запретным сокровищам. Экструдер без перебоев выдувает пленку. В ресторанах мы уже свои люди, раскланиваемся с завсегдатаями, которые большей частью — наш брат-кооператор. От спиртного начинает слегка пошаливать печень. Центровые таксисты узнают нас в лицо, так что объяснять куда ехать — не нужно. В институте я почти не появляюсь.

На секунду я растерялся. А Петр Петрович все же наблюдательный товарищ… Умеет держать стойку на непонятное.

— Просто шапочное знакомство, — сказал я осторожно. — Она раньше с неформалами тусила, а мы им продавали всякие мелочи. Вот и познакомились. А что такого? Сейчас это модно. Вон — во всех газетах экстрасенсы и гадалки.

— Верно, все верно, — согласно кивнул Петр Петрович. — И вот все у вас так, Алексей Владимирович. Если на каждый факт отдельно посмотреть — все нормально. А если всю картину в целом увидеть, — Петр Петрович развел руками, — то не сходятся концы с концами. Никак не сходятся! Все неправильно, все подозрительно… Может быть у вас есть, что сказать по этому поводу?

А что, — пронеслось в голове… вот взять и вывалить все этой парочке. Все, с самого первого дня! Рассказать им… ну хотя бы про август девяносто первого. И пусть живут с этим! Но не поверят же. Сочтут, что я или псих, или издеваюсь…

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — отчеканил я.

Петр Петрович понимающе кивнул.

— Ну нет и нет. И славно. У меня почему вопрос возник? Я вам откровенно расскажу, вот как на духу, чтобы градус доверительности, так сказать, между нами повысить. Эту Лебедеву мы случайно в вашем круге общения обнаружили и сильно удивились, она у нас давно на карандаше… Сложной судьбы женщина, хлебнула горя на своем веку… На принудительном лечении состояла, между прочим, знаете? Вижу, знаете. А сейчас снова по своей специальности пошла — предсказывает будущее. И как ловко предсказывает, сбывается многое, кто бы мог подумать! Мы, Алексей Владимирович, во все такое не верим, у нас, знаете ли, сплошной материализм и эмпириокритицизм. Но внимание обращаем, есть такая установка…

Я пожал плечами.

— Ничего не могу добавить…

— И не нужно, — согласился Петр Петрович, — о главном мы договорились, а прочее… Жизнь все по своим местам расставит. Что же, как говорится, не смею задерживать.

Покинул конспиративную квартиру я в мрачном настроении. Впрочем, все могло быть хуже и намного. Например, если бы контора взялась за наш бизнес по-настоящему. Похоже, что у них тоже перестройка. И все сыплется к чертовой матери. Скорее всего, несколько конторских офицериков средней руки решили срубить хороших денег по легкому. Мелочевкой рук пачкать не стали, а настроились сразу на крупную добычу — первый частный банк в нашем регионе. Ох, Петр Петрович, авантюрно, очень авантюрно! А у Юрика — одного из комсомольцев, будущих банкиров, отец в КГБ работает, вспомнил я наш хмельной разговор в «Юпитере». Какие-то внутриконтроские войны? Или что-то другое? И что мне теперь с этим делать? Неприятностей они доставить могут — это факт. С другой стороны — Петр Петрович может и пригодится, контора пока еще сильна и влиятельна. А в случае, если товарищи чекисты начнут сильно наглеть… Тогда можно и по-другому поговорить. А вот валюту и золото нужно хорошенько спрятать… И предупредить Серегу, чтобы ствол заныкал как следует. Даже интересно, думал я, на чем они подловят Орловского и компанию? Петр Петрович совершенно конкретно сказал, что не сегодня — завтра прибегут за защитой…

Орловский сидел у нас в конторе — потный, измученный и счастливый. Это был действительно абсолютно счастливый человек.

Я положил перед ним на стол сложенный вдвое тетрадный лист:

— Вот расписка твоя. Больше не играй. А вот и ключи от тачки. — Ключи от «Волги» звякнули о стол. — Тачка возле «Софии» так и стоит, забрать нужно.

Орловский посмотрел на расписку с ключами. Потом на меня. Потом снова на расписку с ключами. Кажется, он не верил своим глазам.

— Бабки, которые забрали, они не отдадут, — продолжил я. — Что нельзя, то нельзя. Будет такой дорогой урок на будущее.

— Да хрен с ними! — радостно воскликнул Орловский. — О чем разговор!

— Матвею с пацанами нужно будет что-то заплатить… — перебил я его, — за страховку, так сказать. «Синих», сам видел, человек пятнадцать было, дошло бы до заварухи, легко могли бы порезать кого-то.

— По стольнику каждому! И Матвею штуку! — заявил Орловский.

— Нормально, — кивнул я.

Мои друзья сидели тут же и, улыбаясь, смотрели на происходящее.

— Ох, парни, — сказал Орловский, — вы сами не представляете, как мне помогли… В долгу я теперь перед вами. Совершенно официально зову вас учредителями в наш будущий банк. Пойдете?

— Совершенно официально отвечаю — пойдем, — ответил я в тон Орловскому. — Ты скажи — в чем нашу роль видишь?

— Безопасность! — быстро сказал Орловский. — И решение некоторых вопросов с госструктурами. То, что мы с Юрой не вытянем. Пойдет твой отец к нам консультантом внештатным? — Орловский улыбнулся.

— Я, парни, человек простой, — сказал Серега, — я в этих дебетах-кредитах не понимаю нихрена. Вот ты конкретно можешь объяснить — чего нам нужно будет делать и сколько мы заработаем?

— Да елки-палки! — воскликнул Орловский. — Я вам совместное дело предлагаю. Общее! Какие-то сделки только с вашей помощью получится провести, какие-то мы с Юркой провернем. Как сейчас можно посчитать — сколько мы заработаем? По справедливости поделим, кидать друг друга не будем, вы чего?!

— Ладно, — махнул рукой я. — Об этом после. Ты главное старайся таких ситуаций поменьше допускать теперь. Банкир, как-никак.

— А скажите, — задумчиво произнес Серега, — какие-нибудь портреты в банке вешать будем? Маркса, например. Или Владимира Ильича… Или…

— И красный флаг на входе, — добавил Валерик.

— И уголок политинформации, — сострил я.

— Напрасно иронизируете, парни, — сказал Орловский. Он, кажется, уже полностью пришел в себя и расслабился. — Партия нам все дала. И даст еще больше.

— А не даст, так сами возьмем, — ухмыльнулся Серега.

— Вообще, парни, такие перспективы открываются… — мечтательно закатил глаза Орловский. — Такие горизонты, вы не представляете… Ну да ладно, что мы о делах да о делах! Радость сегодня, праздник! Праздновать нужно! У меня же как второй день рождения, поедемте в «Юпитер», посидим, отметим!

В «Юпитер» я в тот день не поехал, сослался на занятость.