Расскажу вам историю, поведанную мне Таноном[2], который сам услышал ее от жителей Хонама, что на юго-западе Кореи.

Конфуцианский ученый Со Ынчхон[3] был хорошо известен среди жителей провинций Чхунчхон, Чолла и Кёнсан[4], которые считали его удивительным человеком. Как-то раз в дом к Со Ынчхону пришла молодая женщина. Она поклонилась и сказала:

– Уже давно слышу я о славе, которая ходит о вас.

Я же, низкого происхождения, хотела бы всю жизнь сопровождать вас. Дозволите мне, недостойной, служить вам?

– Обликом ты – девушка, а стоишь перед мужчиной и говоришь, что хочешь прислуживать ему. Разве этим должна заниматься достойная юная особа? Может, ты чья-нибудь крепостная служанка или певичка c улицы цветных фонарей? А если ни то, и ни другое, может, ты уже имела опыт служения мужчине, и только делаешь вид, будто девушка?

– Раньше я была служанкой, но в семье моих хозяев все умерли, и мне больше некуда идти. Единственное, чего я желала бы – не провести всю жизнь в доме какого-нибудь заурядного человека. Поэтому переоделась мужчиной и стала бродить по свету, блюдя свою чистоту, чтобы отыскать ученого мужа, способного удивить Поднебесную. И вот теперь стою перед вами, сама прошу принять меня как служанку.

Ынчхон взял девушку к себе в дом в качестве наложницы и прожил с ней несколько лет.

Как-то раз наложница Ынчхона, приготовив крепкого вина и изысканных яств, выбрала ясную лунную ночь и, воспользовавшись тем, что у хозяина нашлось немного свободного времени, решила поведать ему о своей жизни:

– Знаете, я действительно была крепостной в одном доме. Но так вышло, что я родилась в один год с молодой хозяйкой, поэтому мне позволили стать ее личной служанкой. Думали, когда-нибудь я буду прислуживать ей на свадьбе и сама поведу ее в дом жениха. Но не исполнилось мне и девяти лет, как семья хозяйки потеряла все земельные владения, став жертвой насилия местных магнатов. Спастись удалось только ей да ее кормилице, убежавшим в далекие края, чтобы укрыться. Из крепостных служанок за ними последовала лишь я. Как только хозяйке исполнилось десять лет, мы с ней посоветовались и решили, что, переодевшись в мужские костюмы, отправимся в дальние края искать наставника в искусстве владения мечом. Только через два года нам удалось найти достойного учителя. После пяти лет обучения мы смогли постичь тайны перемещения по воздуху.

Затем отправились по стране, демонстрируя в больших городах наше искусство владения мечом, и так заработали несколько тысяч золотых, на которые купили четыре драгоценных меча. После мы добрались до дома наших врагов и сделали вид, что хотим показать им наше искусство владения мечом. Была лунная ночь, и мы исполняли танец с мечами, как вдруг наши мечи полетели по сторонам, а с ними полетели вокруг десятки голов. Все, кто был внутри и снаружи дома насильников, погибли, залитые красной кровью.

Затем, в конце концов, мы поднялись в воздух и вернулись домой. Хозяйка начисто омылась, переоделась в женский костюм, приготовила вина и угощений и отправилась в горы на могилы предков, чтобы поклониться и сказать, что враг пал, и они отомщены.

Затем она обратилась ко мне:

– Я дочь, а не сын, поэтому, сколько бы ни жила на этом свете, все равно не смогу продолжить род.

Переодевшись в мужские одежды, я восемь лет скиталась по свету, и единственное, чего смогла добиться – не осквернить свое девственное тело. Только в этом моя девичья благодетель. Даже если я захотела бы выйти замуж, мне некуда идти. А раз так, разве смогу я найти достойного мужа? К тому же род мой единственный, и у меня нет близких родственников. Кто устроит мне брачный пир?

Поэтому я решила умереть здесь и сейчас. Продай два моих меча и похорони меня у могил предков. Только умерев, я смогу встретиться с родителями. И так обрету полный покой.

Ты по происхождению из крепостных, твои нормы поведения не те, что у меня. Поэтому тебе не нужно умирать вслед за мной. Как похоронишь меня, отправляйся по стране, чтобы найти необыкновенного ученого и стать его женой или наложницей. Ты тоже не простая девушка, у тебя есть сила и дух героя, поэтому тебе вряд ли доставит удовольствие всю жизнь смиренно прислуживать заурядному человеку.

Сказав это, хозяйка тут же вонзила в себя меч. Я же, продав два ее драгоценных меча, получила 500 золотых и устроила похороны. На оставшиеся деньги купила землю, доходов с которых вполне хватало на ежегодные церемонии у могил.

Затем, переодевшись в мужское платье, я скиталась три года. И так как слышала, что нигде нет ученого, более выдающегося, чем вы, решила сама прийти и служить вам.

Однако смотрю я на вас и вижу, что все ваши достоинства ограничиваются умением немного писать, рассуждать о звездах, музыке и счете, гадать о судьбе да предсказывать благоприятные и дурные дни. Но все это – мелкая магия. Вам очень далеко до истинного постижения безмерного пути владения телом и духом или великих норм управления миром, которые могут стать образцом для многих поколений в веках.

Не преувеличивает ли молва, одаривая вас славой необыкновенного ученого?

Тому, слава о котором намного превосходит его способности, трудно избежать опасности даже в спокойное время, уже не говоря о мире, переполненном смутой и беспорядками! Вам нужно быть очень осторожным. Вам будет трудно завершить жизнь в целости и сохранности, однако не стоит становиться отшельником глубоко в горах, а лучше, приняв облик послушного и не очень образованного человека, жить в таком большом провинциальном городе, как Чончжу. И, пребывая в таком месте, лучше учите отпрысков из семей чиновников местной управы да довольствуйтесь малым в еде и одежде. И если не появится у вас других чрезмерных желаний, вы сможете избежать гнева людей мира сего.

Я поняла, что вы совсем не удивительный ученый, и, если соглашусь жить с вами всю оставшуюся жизнь, это будет значить, что я изменю себе и наказу моей хозяйки. Поэтому завтра на рассвете я уйду, отправлюсь далеко за море на безлюдную гору, где поселюсь. У меня еще остались мужские одеяния, поэтому я всегда могу быстро сменить одежду. Зачем оставаться женщиной, чтобы в позе почтительности и послушания всю жизнь провести за приготовлением еды и вышиванием?

Мы с вами прожили уже три года, и нехорошо уйти просто так, не совершив должной церемонии прощания. К тому же я ни разу не показала вам скрываемое мною изящное искусство владения мечом. Но вам нужно хорошенько выпить, чтобы добавилось смелости, ибо лишь тогда вы сможете узреть мое искусство во всех тонкостях.

Ынчхон очень удивился сказанному и от стыда не мог вымолвить ни слова. Он только послушно выпивал все, что ему наливала девушка. И когда выпил столько вина, сколько обычно, больше не стал пить.

Тогда девушка сказала:

– Ветер, который поднимается от боевого меча, очень холодный, а ваш дух слаб, поэтому вы сможете преодолеть холод только силой вина. Вам нужно хорошо захмелеть.

И девушка заставила его выпить еще десять чарок, и сама выпила немало. Как только хозяин изрядно захмелел, она достала из мешка голубую траурную головную повязку из шерсти, красную шелковую кофту, желтый кружевной пояс, белые шелковые штаны, узорчатые башмаки из кожи носорога и вынула пару лотосовых мечей, искрившихся белым светом. Затем девушка сняла с себя юбку и кофту, переоделась и, крепко подвязавшись, дважды совершила поклон.

Девушка начала с плавных движений телом, которые были подобны летящей ласточке. В мгновение ока мечи стремительно взметнулись в небо. Девушка взлетела, зажав мечи подмышками. Сначала показалось, что все разлетелось по сторонам, опали цветы и разбились кусочками льда. Потом все это вдруг снова соединилось и стало облаком, извергающим громы и молнии.

Затем она взвилась в воздух подобно парящему в небе лебедю, подобно летящему аисту. Спустя некоторое время не стало видно ни самой девушки, ни мечей.

Только столб света возникал то на востоке, то на западе, то на юге, то на севере. Поднялся ураганный ветер, и, казалось, небо превратилось в лед. Зазвучал боевой клич, со звоном повалились срезанные деревья, стоявшие во дворе, потом в землю ударились мечи, а вслед за ними появилась девушка. Свет, все еще исходивший от мечей, и их холодная сила повергли ученого в смертельный страх.

Ынчхон поначалу просто сидел, будто окаменев, потом затрясся, сморщился и повалился ничком, ни жив ни мертв. Девушка убрала мечи, переоделась в женское платье, подогрела вино и силой влила его Ынчхону рот, после чего тот еле пришел в себя.

На следующее утро, облачившись в мужские одежды, девушка отправилась в путь, но куда – никто не знает.

* * *

Да! Говорят, девушка хоть и была крепостной, но блюла себя так, что не захотела отдаться заурядному мужчине. Если бы нашелся выдающийся ученый или необыкновенный муж, разве стала бы она сомневаться в том, нужно ли беззаветно служить ему? Подобно этому в древнем Китае Кунфу[5] искренне прислуживал Чэнь Шэну[6], а Пао Юн[7] служил Лю Сюаню[8]. Но по какому велению души они это делали?

Фамилия Ынэ – Ким. Она была дочерью янбана[9]-аристократа, который жил в селении Тхаптон-ни уезда Канчжин, что на юге Кореи.

Старуха по фамилии Ан, жившая в том же селении, – бывшая певичка-кисэн[10], давно никому не нужная, имела противный характер, говорила всякий вздор и много сплетничала. К тому же, по всему телу у нее была чесотка. Когда становилось невмоготу терпеть зуд, у нее случался припадок, и она начинала болтать безудержно.

Обычно старуха ходила к матери Ынэ, чтобы одолжить риса, бобов, соли или бобовых брикетов. Как-то раз ей отказали. Она страшно разгневалась и решила, как только представится подходящий случай, обязательно навредить в отместку.

Живший в том же селении юноша по имени Чхве Чжоннён был внуком золовки старухи. Ему едва исполнилось четырнадцать-пятнадцать лет. Он выглядел совсем молоденьким и был довольно мил.

Старуха решила проверить, насколько у юноши велико влечение к другому полу, и спросила, заманивая его в ловушку:

– Как ты смотришь на то, чтобы жениться на девушке, подобной Ынэ?

Чжоннён, мягко улыбнувшись, ответил:

– Ынэ хороша и красива. Разве возможно не быть с нею счастливым?

Старуха сказала:

– Если ты во всеуслышание скажешь: «Я уже давно втайне люблю Ынэ», – я устрою так, чтобы все получилось.

В ответ Чжоннён сказал:

– Ну, конечно!

Старуха продолжила:

– В последнее время меня одолела чесотка, больше не могу терпеть. Однако знахарь сказал: «Лекарство от зуда – самое дорогое». Поэтому если это дело завершится успехом, за лекарства будешь платить ты.

Чжоннён ответил:

– Разве я осмелюсь поступить не так, как вы научили?

Как-то раз, когда муж старухи, завершив свои дела, пришел домой, та сказала ему:

– Ынэ влюбилась в Чжоннёна, попросила меня стать посредницей-свахой, и я устроила им встречу у нас в доме. Но бабушка Чжоннёна обнаружила их, и говорят, что Ынэ перелезла через ограду и сбежала.

Муж с резким укором ответил:

– Семья Чжоннёна из простых, а Ынэ – дочь янбана-аристократа. Ты молчи и не болтай лишнего.

Однако вскоре слух об этом разнесся по всему селению, и для опозоренной Ынэ почти не осталось возможности выйти замуж. Только живший в том же селении

Ким Янчжун, который во всех подробностях знал обстоятельства произошедшего, решился жениться на ней.

Однако ложно осуждающие его сплетни стали распространяться до такой степени, что не было сил их слушать.

Прошло время, и наступил 25-й день дополнительной второй луны 46-го года по циклическому календарю[11]. В тот день старуха вдруг начала орать:

– Когда я пообещала Чжоннёну устроить свадьбу с Ынэ, мне было сказано, что «если дело получится, заплатят за мое лекарство». А Ынэ вдруг, ни с того ни с сего, нарушила слово и вышла замуж за другого мужчину, поэтому Чжоннён не стал выполнять свое обещание, и моя болезнь дошла до такого тяжелого состояния. Теперь Ынэ – мой заклятый враг!

Все жители селения – и стар и млад – с недоумением на лицах смотрели друг на друга, хлопали глазами, махали руками и не могли вымолвить ни слова от удивления.

Прошло два года с тех пор, как старуха начала клеветать на Ынэ, говоря, что та якобы была злобной женщиной с самого начала. Стало невмоготу терпеть стыд и унижения. Тогда Ынэ решила, во что бы то ни стало, самолично, что называется, «вырезать плоть» старухи и защитить свою честь, отомстив за обиду и оскорбление, но подходящий случай не представлялся.

И вот, на следующий день, 26-го числа, воспользовавшись тем, что в доме старухи не было никого из членов семьи, и, дождавшись, пока та уснет в полном одиночестве, глубокой ночью, взяв руки кухонный нож, Ынэ закатала рукава, подвернула подол юбки и, полная решимости, вышла из своего дома и направилась к старухе, сразу в ее спальню. В комнате мерцал одинокий огонь лампы. Старуха сидела одна и готовилась отойти ко сну. На ней была только юбка, верхняя половина тела обнажена. Ынэ с ножом в руке подошла и остановилась перед ней. Брови Ынэ нахмурились, и она произнесла, обвиняя старуху:

– Твоя вчерашняя клевета намного хуже того, что было прежде. Я отомщу тебе, негодной женщине. Так прими же этот нож!

А старуха подумала про себя: «Что может сделать эта худая и слабая девчонка?» – и сказала:

– Если хочешь резать, так режь!

Тогда Ынэ закричала:

– Раз так, пусть будет так!

Затем она склонилась и быстро нанесла удар ножом в левую часть шеи. Но старуха не перестала дышать, наоборот быстро схватила Ынэ за запястье. Девушка стремительно высвободила руку и нанесла еще один удар, в правую часть шеи. Только тогда старуха завалилась на один бок. Ынэ присела рядом и стала наносить удар за ударом по грудной клетке, плечу, плечевому суставу, подмышкам, рукам, ногам, ребрам, внутренним органам, шее, груди – все с левой стороны.

Наконец, она стала ударять ножом по ребрам и спине правой части тела: два раза ударит, три раза. И каждый раз при взмахе ножа она бранилась.

Всего Ынэ нанесла восемнадцать ударов. После этого, даже не вытерев кровь с ножа, вышла из дома и стремительно направилась в дом к Чжоннёну, чтобы продолжить месть. По дороге она встретила мать Чжоннёна, которая стала отговаривать ее со слезами на глазах. Поэтому Ынэ возвратилась домой. К тому времени ей исполнилось восемнадцать лет.

Сразу после случившегося староста деревни примчался в местную управу и заявил о происшествии. Начальник уезда Пак Чэсун, приняв строгий вид, начал осмотр трупа старухи. Обращаясь к Ынэ, он сказал:

– Зачем ты зарезала старуху? К тому же, старуха была сильной бабой. Ты же – слабая женщина. Однако, глядя на страшные ножевые ранения, трудно поверить, что все это ты сделала одна. Признавайся во всем без утайки!

Все это время вокруг стояли угрожающего вида охранники, а рядом находились орудия пыток. У всех, кто расследовал преступление, на лицах не отражались никакие чувства, и они выглядели мертвенно-бледными.

На шее Ынэ была колодка, руки скованы кандалами, ноги обвязаны цепями. В ее слабом теле, потерявшем свободу, кончились силы. Она вся размякла и не могла держаться на ногах, готовая вот-вот упасть. Но на ее лице отсутствовал страх, и она без всякой грусти произнесла с достоинством:

– А-а! Господин губернатор, Вы для меня – словно родные отец и мать, поэтому нижайше прошу выслушать меня. Если девушка из хорошей семьи подвергнется клевете, пусть даже это не приведет к дурным делам, разве само по себе это не осквернение? Эта старуха, по происхождению своему из низшего сословия певичек-кисэн, с самого начала задумала оклеветать девушку из хорошей семьи. Разве было что-то подобное в Поднебесной в прошлом и ныне? То, что я убила старуху – неизбежность. Я, хоть еще очень молода, прекрасно понимала, что если убью кого-либо, местная управа неминуемо приговорит меня к смерти. Поэтому я осознаю, что за вчерашнее убийство старухи сегодня меня постигнет смерть. Однако, поскольку я уже убила старуху, в местной управе теперь нет нужды рассматривать дело о преступлении в клеветничестве на других. Я умоляю призвать к ответу Чжоннёна и забить его до смерти! И последнее. Поскольку я одна подверглась позорному оговору, разве кто-либо еще мог осмелиться помочь мне в совершении такого тяжкого дела?

Начальник уезда глубоко вздохнул. Затем он обследовал одежду, в которой старуха была в момент убийства. Нижняя рубашка из летней прозрачной ткани и юбка – все стало красного цвета, так что было трудно поверить, что раньше рубашка была белой, а юбка – синей. Увидевший это губернатор оробел до мозга костей и стал относиться к девушке со священным трепетом. Затем он захотел ее отпустить, однако закон не позволял этого сделать. Поэтому он составил обращение, где, в общем и целом, описал все, и направил его губернатору провинции. Губернатор провинции по имени Юн Хэнвон передал дело следователю, который стал выяснять, кто был сообщником в этом деле, так что расследование затянулось. Допрос проводили девять раз, но изложение обстоятельств преступления каждый раз неизменно повторялось. Что касается Чжоннёна, поскольку он был слишком молод и подвергся обману со стороны старухи, его решили не привлекать к ответственности.

Летом 47-го года по циклическому календарю[12] стали готовиться к большому государственному празднику. По этому случаю правитель собирал списки приговоренных к смертной казни. Губернатор Юн Сидон подробно описал дело Ынэ и представил двору. Суть дела была изложена в письме прекрасным литературным языком. Государь проявил жалость и хотел спасти девушку, но поскольку речь шла об особо тяжком преступлении, в Палату наказаний был спущен приказ, повелевавший высокопоставленным сановникам обсудить данный вопрос. Сановник по имени Чхэ Чжэгон[13] высказался так:

– Хотя совершенно очевидно, что дело мести Ынэ за обиду происходит из-за ее крайнего горя и возмущения, все же, поскольку она – преступница, совершившая убийство, я не осмеливаюсь представить мнение в пользу ее прощения.

Тогда государь издал официальный ответ по вопросу апелляции.

Его текст гласил о следующем:

«Клевета на целомудренную девушку с обвинением в распутстве – разве это не крайне возмутительно для Поднебесной? Конечно, для сохранения целомудрия Ынэ могла просто умереть, покончив собой. Это не так трудно. Но она боялась, что если просто умрет, никто не узнает о ее чистоте. Поэтому, взяв в руки нож и убив врага, тем самым, намереваясь ясно показать всем жителям родного селения свою чистоту, она не могла не вырезать плоть старухи. Если бы Ынэ родилась в Древнем Китае в Эпоху сражающихся царств[14], хотя ее поступок и другой, все же ее имя было бы подобно имени девушки Не Ин, и разве не стали бы придворные историки составлять ее биографию для династийных анналов? В старину одна девушка из района

Хэсо, что на востоке Кореи, убила человека, совершив преступление по близким мотивам. В то время губернатор провинции обратился с просьбой освободить ее, и тогдашний государь прислушался к его словам, оказал девушке знаки почести. И не успела эта девушка выйти из тюрьмы, как ее тут же окружили тучи свах и стали спорить между собою, предлагать тысячи мер золота. В конце концов, она стала женой аристократа-янбана, так что удивительный рассказ об этом передают вплоть до наших дней. Разве не так? К тому же Ынэ долго сдерживала свое чувство оскорбления и только после того, как вышла замуж, отмстила за причиненную обиду. Разве это не тяжелее? Если сейчас не освободить Ынэ, как еще можно улучшить нравы народа и научить его добродетели? Поэтому я намереваюсь просить избавить ее от смерти. И помилование Син

Ечхока из уезда Чанхын, о котором говорилось прежде, – тоже дело, связанное с уважением к истинной человеческой моральности, и тоже ошеломляющее. Поэтому освобождение Ынэ имеет тот же смысл. Отныне повелеваю широко оповестить весь юго-западный район Хонам о ходе расследования по делу Ынэ и Ечхока, чтобы не было ни одного человека, который не знал бы о нем».

Достоверно неизвестно, кем был странствующий воин с мечом, что с гор Одэсан.

В годы правления государя Ёнчжо[16] в Сеуле жил человек, которого звали учитель Со, увлекавшийся геомантией[17]. Как-то раз учитель Со отправился в горы

Одэсан, поднялся на самую высокую вершину и увидел в дали хребет, по форме напоминающий дракона, в котором сосредоточилась необычайная энергия. И захотелось ему поближе рассмотреть это удивительное место.

Он пересек ручей, одолел перевал, прошел несколько корейских верст[18] и, как только очутился в лесу, солнце стало клониться к закату. Как ни смотрел он по сторонам, не смог обнаружить человеческого жилища. Очень забеспокоившись, он начал пробираться через колючие кустарники и, в конце концов, нашел дорогу. Однако небо темнело, и было невозможно различить хоть что-то вокруг. Стало совсем страшно, и он не знал, что делать, как вдруг между листьями деревьев замелькал далекий огонек. Учитель Со пригнулся и стал осторожно пробираться на свет.

На опушке леса стоял простой деревенский дом, крытый соломой. Учитель Со постучал в дверь, и на стук вышел молодой человек, который, очень удивившись, спросил:

– Здесь полным-полно тигров и леопардов. А вы как здесь оказались?

Учитель Со рассказал о том, как пришел сюда, и юноша с радостным выражением лица произнес:

– Вам повезло, что вы смогли дойти до этого места. В горах, полных хищных зверей, единственное человеческое жилище – наше.

Молодой человек тут же провел гостя в главную комнату и сказал другому человеку, находившемуся в доме:

– Поскорее приготовь стол с угощениями, чтобы утолить голод нашего гостя.

По возрасту молодой человек выглядел лет на тридцать. Он был изящен обликом, полон гармоничной энергии, и в нем не чувствовалось ничего провинциального, как и во внешности учителя Со. Книжные полки в комнате были доверху заполнены книгами, а на стенах не было ни пылинки. Учитель Со спросил молодого человека, как его фамилия, на что тот ответил:

– Давайте поговорим обо всем потом, не торопясь.

Через некоторое время после того, как закончился ужин, молодой человек стал беседовать с гостем. Он расспросил его о том, что тот увидел в горах, и о том, как в Корее толкуют геомантию гор и вод. Держал он себя при этом искренне и добродушно.

Так наступило десять часов вечера.

– Вы, наверное, устали, и лучше бы вам пораньше лечь спать. А у меня еще есть дела, поэтому я лягу позднее, – сказал молодой человек и уложил гостя в свою постель. Сам же, развернувшись к гостю спиной, подвесил масляную лампу и стал звучным, приятным голосом читать книгу вслух.

Учитель Со погрузился в глубокий сон, но вдруг, зевнув, неожиданно проснулся. Не вставая с постели, он начал незаметно поглядывать в сторону молодого человека, который продолжал неподвижно сидеть, сохраняя прежнюю позу. В это время снаружи донесся звук, похожий на тихий шорох падающих листьев.

Находившийся в комнате молодой человек спросил тихим голосом:

– Пришел?

Голос снаружи ответил:

– Пришел.

Тот, кто находился снаружи, открыл дверь, и уже собрался войти, как внезапно остановился и спросил, указывая на гостя:

– Что за человек лежит там?

– Просто некто, заблудившийся в горах.

Сказав так, молодой человек тихонько потряс гостя за плечо и несколько раз спросил:

– Вы спите? Спите?

В голову учителя Со закрались сомнения. Он специально не стал отвечать и, громко захрапев, притворился спящим.

– Заснул глубоким сном!

Услышав это, человек, стоявший у входа, переступил порог дома. Учитель Со приоткрыл глаза и стал украдкой наблюдать. Он увидел, что молодой человек высокого роста, бравого вида и крепкого телосложения расположился в тени от лампы. Новый молодой человек сказал:

– Пойдем!

Тогда хозяин дома встал, прошел во внутренние покои, вынес оттуда короб для одежды и открыл крышку. Внутри были два острых меча и что-то, завернутое в ткань. Двое разделись и облачились в одежды, завернутые в ткань. Один костюм был синего цвета, второй – желтого. Учитель Со очень удивился и испугался, и еще больше съежился, будто мертвец. Двое, переодевшись, вышли наружу и отправились в неизвестном направлении.

Учитель Со тихонечко встал и начал рассматривать книги, лежавшие на полке. Так как там было много книг об искусстве владения мечом, стало понятно, что молодой человек был странствующим воином меченосцем. Учитель Со снова попробовал уснуть, но лишь ворочался с боку на бок, а сон все не шел.

Приближался рассвет. Почудилось, что снаружи донесся тихий звук, но оказалось, что два молодых человека уже сидели в комнате на полу. Учитель

Со стал тихонечко подглядывать и увидел, что двое, бросив на пол мечи, переоделись, а потом, улыбаясь, взяли друг друга за руки. Радость переполняла их лица. Потом вдруг выражение их лиц стало печальным, из глаз покатились слезы, и некоторое время они сидели молча. Потом второй молодой человек сказал:

«Ну, все, я ухожу», и, резко поднявшись с места, покинул дом.

Молодой человек аккуратно сложил одежду, спрятал ее и позвал учителя Со:

– Вставайте, вставайте же! Нет тут ничего странного и нечего бояться. Зачем притворяться, что спите?

Тогда учитель Со, осторожно встав с постели, сел на пол. Он сказал, что хочет узнать, что здесь происходит, от начала до конца. Тогда молодой человек сразу поведал:

– Тот, кто приходил сюда, – мой друг из местечка Самсу в горах Капсан, что в северной провинции

Хамгён. Вообще я, мой друг и еще один приятель – все мы вместе постигали мастерство владения мечом у одного учителя. Но случилось так, что наш третий приятель был безвинно убит. И хотя мы двое поклялись отомстить за друга, прошло более десяти лет, а случай так и не представлялся. Только сейчас мы убили врага.

– Но с таким, как у вас, мастерством, зачем было ждать более десяти лет?

– Все не так просто. Никакое мастерство не может одолеть волю Небес. Даже сам небожитель может проявить себя, только позаимствовав силу у Неба. Разве есть способ отомстить врагу, пока на то не будет воли

Неба? Сегодня ночью в назначенный час для того человека наступило время Злой судьбы. Было мучительно трудно ждать, пока это время наступит.

– А, убивая, вы переламываете спину или перерезаете горло?

– Мы так не делаем. Так поступает лишь тот, кто не владеет искусством меча. Тот, кто владеет искусством меча, умерщвляя, обязательно превращается в вихрь и проникает в тело врага через девять отверстий, мелко рубит каждую косточку внутри – от шейного позвонка до пяток, режет все внутренние органы.

При этом внешний облик – ни кусочек кожи, ни волосок – не повреждается. Внутри же – все измельчается, и только тогда дело считается сделанным.

– Кто же ваш враг, и где он жил?

– Это такой-то богач из такой-то местности юго-восточного района Ённам.

Учитель Со постарался запомнить имя этого человека и прикинул расстояние до того места, где жил богач. Дорога туда и обратно составляла около тысячи корейских верст. Тогда учитель Со спросил:

– Почему вы сначала смеялись, а потом плакали?

– Поначалу мы не могли не радоваться тому, что смогли полностью избавиться от смертельного врага.

Но потом мы вспомнили о погибшем друге, и не сдержали горестных чувств.

Затем учитель Со, съежившись, спросил, переполненный страхом:

– Слышал я, что есть в мире всякое чудесное искусство владения мечом, но мне ни разу не представлялся случай его увидеть. Теперь, к счастью, встретил вас, и если бы вы могли продемонстрировать его, исполнилась бы самая заветная мечта моей жизни.

Молодой человек, засмеявшись, ответил:

– Смогу ли я так неожиданно порадовать гостя, показав мое весьма скромное мастерство?

Подумав немного, молодой человек поднялся, снова пошел во внутренние покои, вынес оттуда небольшой короб и открыл крышку. Короб был до верха наполнен куриным пером.

Молодой человек взмахнул мечом, и клочья перьев закружились, разлетевшись по сторонам. На какое-то мгновение молодой человек полностью исчез из виду. Был виден только белый сгусток энергии, вытянувшийся в вихрь и круживший по комнате. Куриные перья, будто танцуя, носились по всей комнате, в беспорядке оседая на стенах. Зеленый свет масляной лампы поднимался и опускался в такт их парению. Холодный свет и леденящий воздух, казалось, пронизывали гостя до корней волос. Учитель Со затрясся от страха и не мог спокойно сидеть. Через некоторое время раздался звук падающего меча. Молодой человек бросил меч на пол и, засмеявшись, сказал:

– Ну вот, я показал вам свое неловкое умение. Теперь достаточно увидели?

Учитель Со, у которого глаза округлились, как у безумного, был не в состоянии вымолвить ни слова. Только спустя некоторое время он пришел в себя и увидел, что лежавшие на полу тысячи куриных перьев все были разрезаны. Учитель Со поспешил к молодому человеку и обнял его. Молодой человек сказал:

– Это я так пошутил.

Молодой человек подмел пол, аккуратно собрав перья, а затем устроился рядом с учителем Со. Как только учитель Со сказал, что больше не хочет изучать геомантию, а желает отправиться вслед за молодым человеком, чтобы постичь искусство владения мечом, тот ответил:

– Это не то, чему может научиться любой. Судя по формам вашего лица, на котором отражается характер человека, у вас нет таких способностей. Поэтому, даже если вы и будете учиться, все равно не сможете добиться успеха.

На следующий день после того, как гость и хозяин вместе поели, молодой человек рассказал учителю Со о дороге обратно и посоветовал на прощание:

– Ни в коем случае никому не рассказывайте о том, что видели этой ночью. Если расскажете, я сразу узнаю об этом даже на расстоянии в тысячу корейских верст.

Учитель Со пообещал сдержать слово и отправился в путь, но домой не пошел, а устремился в такое-то селение района Ённам, что на юго-востоке Кореи.

Добравшись, спросил, живет ли здесь богач по такой-то фамилии. И действительно, оказалось, что он живет в этом селении. Он тут час пошел в деревню и стал тихонечко расспрашивать. Жители селения, все как один, отвечали:

– Этот богач безо всякой болезни совершенно внезапно умер ночью такого-то дня такого-то месяца. Когда его готовили к похоронам, обнаружили, что тело покойника мягкое, будто сморщившийся мешок с рисовыми отрубями. Казалось, в нем не было ни мышц, ни костей. Все, кто находились вокруг, очень удивлялись, но не смогли понять, из-за чего он умер.

Учитель Со посчитал дни, и выяснилось, что действительно это была та самая ночь, которую он провел в горах Одэсан. Учитель Со еще больше изумился и, в конце концов, возвратился домой.

Учитель Со долгое время не осмеливался никому рассказывать о деле, свидетелем которому стал. Но, говорят, когда он совсем состарился, впервые поведал о нем своим родным.

Автор сего рассказа, Ким Чосун по прозвищу Юнин, говорит:

«Когда я был маленьким, меня так впечатлила «Повесть о подосланном убийце» великого древнекитайского историка Сыма Цяня[19] из его «Исторических записок», что когда читал ее, забывал о еде. Тогда я думал так:

– Не может в Поднебесной случиться что-либо более чудесное, чем это!

А потом я прочел танские[20] «Повесть о девушке Вэй Шии» и «Повесть о Хун Сянь» и еще раз изумился. Вот, к примеру, воины Цзинь Кэ и Не Чжэн[21]. Когда с гор спускается свирепый тигр, кажется, что он сковывает слух и взгляд человека, но если встретится с такими воинами, тигру противостоит испепеляющий дух бесстрашия. С другой стороны, девушки Вэй Шии или Хун Сянь: если всемогущий дракон витает в облаках, время от времени показывая свою чешую и когти, они выходят, и невозможно сосчитать их волшебные перевоплощения. Хотя Вэй Шии и Хун Сянь кажутся равными друг другу, у каждой их них своя история, поэтому они и добились разного.

Хотя я не знаю, что был за человек этот странствующий воин с гор Одэсан, но судя по его искусству владения мечом, он определенно постиг Путь – Дао. Ведь воин говорил, что «Таланты не могут одолеть Небо, поэтому для того, чтобы достичь успеха в деле, нужно использовать его Силу». Поэтому, хоть убийство и отвратительно, его можно осуществить только с помощью Силы Неба. Тот, кто не знает Неба, не может убивать по своему усмотрению. И все же в мире есть люди, которые убивают с легкой душой, так, будто ничего особенного не происходит. Перед лицом странствующего воина с гор Одэсан такие люди – настоящие преступники. А-а! Как это печально!»

Виртуоз игры на лютне Ким Сонги прежде был мастером по изготовлению луков и работал в придворной Палате амуниции. Еще он очень любил музыку. Приходя в Палату, не занимался своим ремеслом, а, повторяя вслед за исполнителями, учился игре на струнном инструменте комунго[23]. Освоив технику изысканной игры, он перестал заниматься луками и всецело посвятил себя музыке. Потом уже все талантливые музыканты обучались под его началом. В искусстве обращения с лютней и бамбуковой флейтой он также достиг совершенства. Немалую славу ему принесло и сочинение новых композиций, которые он записывал нотами. В Сеуле были очень популярны «Новые ноты Ким Сонги».

В то время в Сеуле, если где-то устраивали пир с приглашенными гостями, сколько бы ни звали музыкантов, если среди них не было Ким Сонги, исполнение музыки напоминало громкое бренчание. Хотя его семья была бедной, он любил повеселиться, поэтому его жене и детям приходилось голодать. Однажды в урожайный год Ким Сонги удалось заполучить дом в Согане – западном районе Сеула, где он и жил. Он купил маленькую лодку и часто в соломенной накидке и бамбуковой шляпе, с удочкой в руках, отправлялся на реку, где ловил рыбу, так и жил, получив прозвище «Затворник с удочкой». По ночам, когда стихал ветер, а на небе появлялась яркая луна, он брал в руки весла, выходил на середину реки, доставал бамбуковую флейту и извлекал из нее мелодии, полные тоски и прозрачной чистоты. Казалось, звук флейты доходил до облаков ночного неба. Люди, проходившие вдоль реки, заслышав мелодию, останавливались, не осмеливаясь уйти. Один человек, придворный крепостной по имени Мок Хорён[24], донес о готовящемся заговоре и сгноил много людей в тюрьме. Обрекши на смерть благородных мужей, он сам стал «заслуженным сановником» и получил титул «князя». Как-то раз он разгневался и так буйствовал, что напугал окружающих. Однажды, когда он и его приспешники собрались вместе и пили вино, они решили запрячь лошадь и привезти на пирушку мастера игры на лютне – Кима. Ким Сонги, сказавшись больным, не поехал к ним. Несколько раз приходили гонцы, а он не обращал внимания и лежал. Тогда Мок Хорён разозлился и приказал передать Киму: – Если не придешь, я заставлю тебя помучаться!

Игравший на лютне Ким Сонги, услышав это, разгневался, запустил лютней в гонца и закричал:

– Возвращайся и скажи Мок Хорёну: «Мне уже семьдесят лет. Почему я должен тебя бояться? Ты же мастер доносить о заговорах. Так донеси на меня и убей!»

Говорят, после этого Мок Хорён сник и разогнал пирушку.

После того случая Ким Сонги перестал ходить по Сеулу и редко играл на чужих пирах. А если кто-то из близких друзей заходил к нему домой в Соган, он мог сыграть несколько мелодий на бамбуковой флейте и все, но никогда не был в приподнятом настроении и не веселился.

С детства я так часто слышал имя мастера игры на лютне Кима, что оно стало для меня привычным.

Я помню, в детстве видел его в доме друга: седая борода и волосы на голове, кости, выступающие из высоко приподнятых плеч, постоянная одышка и нескончаемый кашель. Но если упорно просить его сыграть одну мелодию на лютне, он как заиграет вариацию на тему «Песни священной горы», сразу у всех присутствующих на глазах выступали слезы. Хотя он был очень стар, и смерть уже приближалась, в кончиках его пальцев все еще сохранялось удивительное мастерство, заставлявшее волноваться души людей, так что легко догадаться, насколько прекрасен он был в свои лучшие годы.

По характеру Ким Сонги был строгим, чистым душою и скупым на слова. И вино он особо не любил. Жил бедно в районе Соган, да так и умер. Как же так вышло? Он мог храбро противостоять брани Мок

Хорёна. У него имелась воля и решимость, чтобы сопротивляться дурному. Разве это не то же, что смелый поступок танского музыканта Лэй Хайцина[25]?

Людям, которые называют себя учеными мужами, а сами связываются с несправедливым и оставляют в этом мире грязный след, должно быть стыдно при одном упоминании о Ким Сонги.

Со Кигон[27] был человеком, хорошо разбиравшимся в музыке и очень любившим гостей. Случается, придет к нему гость, так он тут же предложит вина, достанет шестиструнную цитру комунго, флейту и начинает играть.

Я тоже любил вместе с Кигоном весело проводить время и как-то раз пришел к нему, прихватив с собой корейскую двухструнную скрипку хэгым, и стал играть, пытаясь извлечь из нее звуки, похожие на писк насекомых или пение птиц. Кигон, услышав эти звуки, крайне удивился и сказал:

– Надо тебе за такую игру подать пригоршню риса. Что это?! Такие звуки извлекают из дешевых двухструнных скрипок, с которыми побираются нищие!

– О чем вы говорите?

– Да, тяжелый случай. Ты в музыке даже самого простого не понимаешь!

В нашей Корее есть два основных музыкальных жанра – церемониальная музыка и повседневная.

То, что называют церемониальной музыкой – наследие старины, а повседневная музыка родилась у последующих поколений. Церемониальную музыку исполняют в Храме Божеств Земли и Злаков, а также в главном Храме Конфуция. В Храме предков государей вместе с церемониальной исполняют и повседневную музыку, за которую отвечает Ведомство придворной музыки. Повседневную музыку, которую играют в воинских частях, еще называют простой музыкой. Ею поднимают боевой дух и сопровождают победные марши. Но поскольку в этом жанре есть умиротворяющие мелодии и тонкие, деликатные звуки, ее исполняют также во время праздников и застолий. Еще говорят о мастере игры на шестиструнной цитре

Чхоле, мастере флейты – Ане, виртуозе барабана – Тоне, мастере свирели – Поке. Ю Учхун и Хо Гунги знаменитые исполнители мелодий на корейской скрипке хэгым.

Если ты любишь скрипку хэгым, должен поучиться у двух этих мастеров. Разве они будут учить играть так, как нищих бродяг с двухструнными скрипками? Сейчас такие бродяги стоят, опершись о двери какого-нибудь дома, достают скрипку и начинают извлекать звуки, подобные ворчанию стариков и старух или плачу младенца, либо реву домашних животных, кудахтанью куриц и крику уток, или писку разных насекомых, а потом получают свое подаяние рисом и уходят восвояси. Твоя игра на скрипке хэгым точно такая же!

Когда я услышал эти слова Кигона, мне стало очень стыдно. Я спрятал скрипку хэгым в футляр и забросил игру на несколько месяцев, ни разу не вынув ее.

Однажды ко мне домой пришел дальний родственник Ю Пхиль[28] по прозвищу Кымдэ госа, что значит

«Ученый, живущий в Павильоне лютни». Ученый был сыном покойного начальника уезда по имени Ю Унгён. В молодости Ю Унгён обладал качествами странствующего воина, имел способности к верховой езде и стрельбе из лука. В год под циклическим знаком мунсин правления государя Ёнчжо[29] он добился больших заслуг в организации военного похода для усмирения мятежа в провинции Чхунчхон. Ю Унгёну нравилась девушка-служанка из дома генерала Ли, от которой у него родилось два внебрачных сына. Я, вспомнив об этом, тихонечко спросил гостя:

– Где сейчас два ваших младших брата?

– Хм… Все здесь. Есть у меня друг, начальник некой пограничной местности. Я, что называется, «подвязав стопы», отправился к нему пешком за две тысячи корейских верст и одолжил пятьсот мер денег. С этими деньгами я пошел в дом к генералу Ли и выкупил из крепостной зависимости моих младших братьев.

Старший из них за Южными городскими воротами Сеула торгует головными повязками из конского волоса. Младший служит в подразделении дворцовой охраны – Роте Дракона и Тигра и весьма искусен в игре на двухструнной скрипке хэгым. Он и есть тот самый Ю Учхун, прославившийся в последнее время «скрипкой Ю Учхуна».

Услышав это, я, прежде всего, вспомнил о словах

Кигона и очень удивился. И хотя поначалу расстроился из-за того, что потомок известной семьи вынужден служить простым солдатом в армии, но все же обрадовался тому, что он обеспечивает себе средства к существованию благодаря таланту.

В конце концов, вместе с ученым Ю я отправился домой к Ю Учхуну, который жил к западу от Моста Десяти Знаков в центре Сеула. Это был чисто прибранный простой дом с соломенной крышей. В нем в одиночестве пребывала родная мать Учхуна. Мать, расплакавшись, рассказала обо всем, что случилось в прошлом, а затем, позвав служанку, попросила ее найти Учхуна и передать ему, что пришли гости.

Спустя некоторое время пришел Учхун. После разговора с ним стало понятно, что он – чистый душой и прилежный человек из военного сословия.

Прошло время. Как-то раз в ясную лунную ночь, когда я сидел дома перед светильником и читал книгу, постучались и вошли четыре человека, одетые в черные военные халаты. Одним из них оказался Учхун. Трое держали в руках темно-синюю котомку, в которой находилась большая бутыль с вином, свиная нога и пятьдесят-шестьдесят маринованных плодов хурмы. Учхун закатал рукава, расхохотался и сказал:

– Сегодня ночью я хочу поразить вас, Учитель Со!

Учхун приказал одному из пришедших опуститься на колени и предложить присутствовавшим вина. Когда все изрядно захмелели, Учхун окинул собравшихся взглядом и произнес:

– Ну, что, покажем, как надо!

Трое пришедших достали из своих одежд флейту, двухструнную скрипку, свирель и начали вместе играть.

Когда закончилась первая мелодия, Учхун подошел к тому, кто играл на скрипке, отобрал ее и воскликнул:

– Разве можно не послушать, как играет «скрипка Учхуна»?!

И он начал тихонечко, свободно водить рукой по струнам. Невозможно описать особое чувство горести и в то же время гнева, печали, шедшее из инструмента. Закончив играть, Учхун отбросил в сторону скрипку, расхохотался, затем встал и ушел.

Настало время, когда ученый Ю по прозвищу Кымдэ, живший в доме Учхуна, собирал свои вещи, чтобы отправиться домой. Учхун приготовил прощальный пир и пригласил меня. Придя к Учхуну, я увидел, что в комнате на боку лежит большой медный пузатый кувшин. Я спросил, что это. Учхун ответил:

– А это для того, чтобы стошнить туда, когда запьянеешь.

Разливали вино в большие керамические чаши.

В соседней комнате приготовили сердце вола. Когда чаша с вином уже обошла круг, сердце вола не стали сразу делить между гостями, а оставили на подносе, и служанка, подходя к каждому, вставала на колени и преподносила его. Этот способ возлияний отличался от того, когда вместе собирались представители ученого сословия и пили вино. Как раз в это время я показал двухструнную скрипку, которую принес с собой в чехле, и сказал:

– Как тебе эта скрипка хэгым? Раньше я хотел играть, как ты на своей скрипке, и пытался извлечь из нее звуки насекомых и пения птиц. Но некто услышал и сказал, что это звуки, как у дешевых скрипок нищих попрошаек, и мне стало очень стыдно. Как сделать так, чтобы звук не был похож на звучание дешевых скрипок оборванцев?

Учхун ударил в ладоши, громко рассмеялся и сказал:

– Это слова того, кто действительно ничего не понимает! И писк комара, и жужжание мухи, и стук инструментов мастеров, и бормотание читающих вслух трактаты конфуцианских ученых – все это звуки Поднебесной, и у издающих их – одна цель: добыть пропитание. Поэтому, какая может быть разница между моей скрипкой и скрипкой бродяги-нищего? Я выучился искусству игры лишь потому, что жива моя старая мать. Если мое искусство игры не будет изящным, разве смогу я прокормить ее? Так-то оно так, но все же мое искусство игры на двухструнной скрипке, хоть и не похоже на исполнение нищих бродяг, далеко от истинного совершенства.

Прежде всего, по материалу, моя скрипка хэгым точно такая же, как у попрошаек. На ее корпус натягивают струны из конского волоса, затем смазывают их сосновой смолой, чтобы они стали шершавыми.

Это не струнный щипковый и не духовой инструмент. По звуку, похоже и на щипковый, в котором звук извлекается рукой, и на духовой, в котором звук извлекается ртом.

Я смог по-настоящему постичь искусство скрипки только через три года после того, как начал обучаться игре на ней. И пока учился, на всех пяти пальцах моей руки появились толстые мозоли. Хотя мое мастерство стало намного совершеннее, это не помогло в улучшении моего благосостояния, потому что, чем дальше, тем больше люди не могли понять мою игру.

А вот, к примеру, нищий достанет где-нибудь брошенную и ни к чему не годную скрипку, поиграет на ней пару месяцев, и за ним начинают ходить толпы желающих послушать ее звучание. Закончит он выступать, соберется в дорогу, а десятки людей идут вслед.

Так бродяги собирают до восемнадцати мер риса за день и еще умудряются отложить немного денег в копилку. И это только потому, что много тех, кто понимает их музыку.

Сейчас люди всей страны хорошо знают, что такое «скрипка Ю Учхуна». Но слышали и знают лишь имя.

А тех, кто слышал звук скрипки и понял его, найдется едва ли несколько человек.

Или, к примеру, если поздно вечером позовут государевы родственники либо высокопоставленные сановники придворных музыкантов, те, каждый со своим инструментом, подобострастно подбегают быстрыми шажками и располагаются на деревянном помосте.

Под яркими светильниками управляющий двором объявляет:

– Если хорошо сыграете, будет вам награда!

Музыканты, отвесив низкий поклон, отвечают:

– Да-а-а! И тогда, даже если исполнители на струнных инструментах не прилагают никаких усилий к тому, чтобы играть в унисон с духовыми, а исполнители на духовых инструментах не прилагают усилий для унисона со струнными, долгота звуков и темп музыки все равно нежно соединяются в гармонии. Но когда из окон перестают доноситься звуки бормотания вполголоса или звуки пережевывания пищи, посмотришь исподтишка в сторону и увидишь, что те, кто слушал музыку, сидят, развалившись и облокотившись о столы, и дремлют. А потом, через некоторое время, вдруг потянутся и скажут, оборвав:

– Ну, хватит играть!

Музыканты говорят: «Да-а-а!», – и уходят с помоста. Потом вернешься домой, подумаешь и поймешь, что по-настоящему играл на пирушке только я один.

И только один я и слушал.

Был я как-то раз со своей скрипкой в высоком собрании, куда приходят дети из знатных семей и известные ученые мужи, чтобы вести изысканные беседы. Кто-то из присутствующих критически оценивает художественное произведение, кто-то сравнивает друг с другом людей, успешно сдавших экзамен на получение чиновничьей должности. И когда все изрядно захмелеют, а масло в лампах почти выгорит, и уже не получается сочинять стихи, хотя мысли высоки, помучаются немного и, собравшись, вдруг берут кисть и начинают писать на бумаге. Через некоторое время кто-то из присутствующих обращается ко мне:

– Ты знаешь, как появилась скрипка хэгым, которая у тебя есть?

Я падаю ниц и отвечаю:

– Не знаю, Ваша честь.

– В старину ее смастерил китайский поэт Цзи Кан из древнего царства Восточное Цзинь[30], чье имя по-корейски звучит как Хе Ган.

Тогда я падаю ниц и отвечаю:

– Да, теперь я понял.

И тогда кто-нибудь засмеется и скажет:

– Нет, смысл слога «хэ», что в названии скрипки хэгым – это название народности хэ, то есть это «скрипка народа хэ». Он не имеет отношения к слогу «хе» из имени поэта Хе Гана!

И собравшиеся начинают возбужденно спорить.

Но какое это имеет отношение к моей скрипке хэгым?

Когда дует вольный весенний ветер, цветение персика и ивы в разгаре, чиновники придворных ведомств, офицеры государевой охраны в ярких одеждах, а также всякие распутники и гуляки собираются у берега ручья, что в ущелье Муге в центре Сеула. И туда тянется бесконечная вереница придворных певиц, танцовщиц и врачевательниц на ослах с красными тканевыми седлами. На их головы, убранные в прическу, накинуты халаты, так что лиц не видно. Они играют в игры и поют песни, меж ними может быть и остряк, смешащий окружающих. Сначала поют военные песни, затем переходят на буддийскую мелодию «Песни о встрече на Священной горе». А потом начинают быстро двигать рукой по инструменту и играть новую мелодию. Кажется, ее звук то собирается в узел, то распускается; то становится сжатым, то раскрывается вновь.

И все эти толпы веселящихся, с волосами, выбившимися из-под покосившихся шляп с полями, в растрепанной одежде, качают в такт головами, подмигивают, а потом вдруг как ударят веерами оземь и произнесут:

– Хорошо! Очень хорошо!

И хотя происходит так оттого, что мелодия громкая и заводящая, нам то известно, что эта музыка совсем никудышная.

Есть среди нас один по имени Хо Гунги. Когда выдается досуг, мы двое собираемся вместе, и каждый достает из футляра свою скрипку хэгым. Мы обращаем взоры в высокое синее небо, а наши души сосредотачиваются в кончиках пальцев. Мы начинаем играть, и если допускается хоть малейшая ошибка, провинившийся со смехом платит другому грошовый штраф. Не часто нам приходится платить за огрехи. Поэтому я всегда думаю так:

– Мою скрипку хэгым понимает только один человек – Гунги!

Но и Гунги понимает мою скрипку хэгым не столь точно, как понимаю свою скрипку я сам.

Сейчас он оставил дело, с помощью которого легко добиться заслуг и получить признание других, стал изучать дело, с которым трудно добиться заслуг и не получить признания других. Разве это не глупо?

После того, как мать Учхуна покинула этот мир, он забросил свое искусство и уже никогда больше не приходил ко мне. Наверное, Учхун, как истинный почтительный сын, стал вести тихую, незаметную жизнь среди толпы придворных музыкантов. И разве слова Учхуна о том, что «чем выше мастерство, тем меньше его понимают люди», относятся только к игре на двухструнной скрипке хэгым?

Случилось это, когда учитель Ким по прозвищу Хасо[31] был молодым и как-то раз держал путь из южной провинции Чолла в Сеул. Было начало лета, шестая луна. Ехал он у подножия горы, как вдруг его нагнал паланкин, и сидевшая в нем женщина мельком бросила на Хасо взгляд. В это мгновение закружился вихрь, и закрывавшая лицо женщины накидка слетела. Женщина спустилась вниз, побежала за накидкой, но никак не могла ее поймать. Хасо взглянул на женщину возраста распустившегося цветка и подивился ее красоте, подобной которой не сыскать во всем свете. Спустя некоторое время женщине удалось подобрать накидку и продолжить свой путь. Хасо почувствовал, как в его душе просыпается желание, но сразу попытался подавить его:

«Разве может осмелиться достойный муж иметь нечистые помыслы в отношении женщины?»

Но как только ему казалось, что желание исчезло, как оно появлялось вновь, и его было никак не подавить.

Тогда решил Хасо отправиться вслед за женщиной. Пройдя совсем немного, она свернула в сторону горного выступа. Там виднелся богатый дом с черепичной крышей. За домом был густой лес, впереди протекал широкий ручей, а сам дом выглядел торжественным и величественным.

Хасо приблизился к дому, затем вошел в его гостевую часть. Бумага на оконном переплете была местами разорвана, а пол покрыт толстым слоем пыли. Из дома виднелся квадратный пруд, весь в цветах лотоса. Хасо позвал служанку и сказал:

– Я тут проездом. Здесь невыносимо жарко, поэтому я не могу остановиться на ночь в тесной комнате, но было бы неплохо отдохнуть тут на открытой деревянной веранде.

– Это дом вдовы. Детей нет, поэтому находиться вам здесь будет не слишком удобно.

– Да, ты права. Но женские покои расположены далеко от гостевой части, поэтому я не вижу особых проблем в том, чтобы недолго передохнуть здесь.

Служанка в точности передала слова хозяйке, и, вернувшись от нее, произнесла:

– Хозяйка сказала, что раз вы здесь, можно позволить вам остаться на одну ночь.

Хасо разместил своего слугу и лошадь в хозяйственных пристройках у входных ворот, а сам подмел веранду гостевой половины и прилег в одиночестве.

Наступила ночь. Вокруг стояла глубокая тишина.

Ярко, подобно луне, светили звезды. Хасо встал, перелез через стену и пробрался в женскую часть дома.

На бумажном окне вырисовывалась чья-то тень от светильника. Тихо подкравшись, Хасо заглянул в комнату через щель. Напротив женщины сидел молодой буддийский монах, пил вино и заигрывал с ней всеми возможными способами.

Хасо не мог сдержать гнева и задумал избавиться от молодого монаха. Сначала он вышел наружу и дождался, пока монах заснет, а потом снова зашел внутрь, держа в руке кинжал. Монах спал, похрапывая как свисток для приманивания фазанов. Хасо тихо открыл дверь, зашел в комнату и вонзил кинжал глубоко в грудь. Кинжал пронзил тело насквозь. Монах умер, даже не успев вскрикнуть. Женщина страшно испугалась, затряслась и умоляла оставить ее в живых.

Хасо сказал:

– Ты, жена почтенного мужа, как могла позволить себе прелюбодействовать с жалким монахом и убить мужа? Кто твой муж? Отвечай!

– Уж раз все так вышло, зачем мне что-то скрывать? Мой муж – молодой и талантливый ученый, не раз успешно сдавал провинциальные экзамены на должность. В прошлом году вместе с друзьями он отправился в буддийский монастырь, чтобы заняться там учебой. В то время ко мне пришел монах. Три дня и три ночи лил такой дождь, что река перед домом вышла из берегов, и только на четвертый день, когда дождь утих, стало возможно перейти ее. Все это время монах размещался в комнате для слуг у больших ворот. Я же, изнемогая от жары, которую приносят летние ливни, спала, открыв окно моей комнаты. И вот однажды ночью монах залез ко мне и осквернил меня, пока я спала, забывшись глубоким сном. Тогда я должна была покончить собой, но не смогла, и это – мой смертный грех. Но я не убивала мужа, это сделал монах.

Услышав это, Хасо вышел из дома, присел у его края, опершись о колонну, и забылся неглубоким сном.

Вдруг перед ним появился юноша в голубых одеждах и шляпе с полями, поклонился, сложив руки перед лицом. Хасо спросил:

– Вы кто?

– Я хозяин этого дома.

– Я слышал, что это дом вдовы. А вы говорите, что вы и есть хозяин?

Юноша глубоко вздохнул и произнес:

– Да, я и есть хозяин. С детских лет я занимался изучением наук и мечтал стать лучшим на государственных экзаменах, но к несчастью моя жена спуталась с буддийским монахом, совершила прелюбодеяние, и однажды ночью они убили меня. Они втайне закопали мое тело в глухом лесу, что за домом, а всем солгали, что меня поймал и убил тигр. С тех пор меня постоянно переполняли чувства гнева и глубокой обиды, и если бы я не встретил такого благородного мужа как вы, вряд ли смог кому-либо другому рассказать все обстоятельства дела. И раз уж я встретил вас, у меня появилась одна просьба, для осуществления которой я специально сделал так, чтобы поднялся вихрь, и с головы моей жены слетела накидка.

Я сделал это, чтобы увлекаемый красотой женщины вы пришли сюда.

А теперь вы смогли отомстить моему врагу, и я не могу не отблагодарить вас за безграничное благодеяние. Когда приедете в Сеул, там совершенно точно будут проходить государственные экзамены по случаю Праздника седьмого вечера седьмой луны. И темой экзаменационного сочинения, которое нужно написать шестистишием, станет «Седьмой вечер». Начните его строками:

Напишете так – станете первым, успешно сдадите экзамен на гражданскую должность и получите чиновничий ранг.

Сказав это, молодой человек совершил глубокий поклон и удалился.

Хасо тут же пробудился от сна. Позвав своего слугу, он приказал быстро собраться в дорогу и отправился в путь.

Как только он прибыл в Сеул, узнал, что там и вправду проходит экзамен по случаю Праздника седьмого вечера седьмой луны. А на экзаменах дали задание: написать шестистишие на тему «Седьмой вечер». Хасо начал сочинение с двух строк, которым его научил молодой человек, дописал остальное и представил комиссии.

В то время сдачей экзамена руководил Ким Мочжэ[33], глава столичной конфуцианской академии Сонгюнгван. Как только он услышал первые две строки из сочинения Хасо, необычайно удивился и воскликнул:

– Это точно слова духов!

Потом стал слушать дальше и сказал:

– Это написал тот, кто прекрасно владеет искусством слова.

Когда сочинение было зачитано до конца, он добавил:

– Если не считать первых двух строк, все остальное – талант одного человека.

Весной следующего года Хасо получил ранг по результатам экзамена на должность и отправился на родину, в провинцию. По дороге он решил заехать в дом вдовы, где останавливался раньше. Перед домом стояли Ворота славы в честь преданной жены. Хасо решил остановиться на ночлег в одном из соседних домов, где спросил у хозяина:

– Чей это дом, перед которым стоят Ворота славы?

Хозяин с неудовольствием прищелкнул языком и стал рассказывать хвалебную историю:

Это дом вдовы. Однажды какой-то монах залез ночью в ее дом, чтобы ограбить. А вдова достала кинжал, зарезала монаха и закричала. На крик прибежала вся прислуга, зажгли свет и увидели, что кинжал воткнут в грудь монаха, и все залито свежей кровью. Селение восхитилось преданностью вдовы и сообщило о поступке в местную управу. В управе, удостоверившись в правдивости сказанного, отправили доклад в канцелярию губернатора провинции, а от губернатора обратились ко двору с просьбой оказать соответствующие почести верной жене.

На следующее утро Хасо отправился к начальнику управы этого селения и сказал:

– То, что в этом селении устанавливают Ворота славы в честь неизвестно кого, очень нехорошо. Поэтому, несмотря на мою крайнюю занятость, я пришел к вам.

Начальник управы удивился и сказал:

– О чем вы говорите? Я хотел бы услышать подробнее об этом деле.

Хасо детально рассказал о произошедшем, а затем предложил поискать труп в глухом лесу, что находился позади дома вдовы. Сановник сказал:

– Высокие идеалы государства не должны быть попраны людьми. Пока что повремените с вашей поездкой на родину. Как насчет того, чтобы вместе пойти и самим все проверить?

– Хорошо.

Начальник управы и Хасо отправились в дом вдовы, позвали слуг и стали обыскивать лес. В конце концов, нашли тело, зарытое в землю. Стали осматривать труп, лицо которого выглядело почти живым. Резаных и колотых ран не было, только вокруг шеи выделялся характерный след: было перерезано горло.

Начальник управы тут же приказал сообщить обо всем родителям погибшего и задержать виновницу. Хасо сел напротив женщины и стал выспрашивать, а та, отвечая на вопрос за вопросом, постепенно созналась во всех преступлениях. Начальник управы приказал заковать женщину, отправить ее в тюрьму и снести Ворота славы, после чего отправил срочную депешу губернатору. Губернатор сообщил о случившемся королевскому двору, откуда в селение был направлен особый инспектор, который и вынес виновной окончательный приговор. А начальник управы выдал родителям юноши все необходимое для совершения похорон, и после того, как определили счастливый день, состоялись богатые похороны.

Однажды дух умершего юноши-ученого снова явился во сне Хасо и сказал:

– Учитель отомстил моему врагу и даже смог найти мое тело, устроить похороны. Это для меня огромная радость и благодать, за которую я хочу выразить особую признательность. В будущем вас ждет счастье и благополучие, разве не будет оно достойно ваших добродетелей?

Позже Хасо занял высокие государственные посты и прославил свое имя в веках. После смерти в его честь был построен конфуцианский храм славы, в котором долгое время от имени государства совершались церемонии поклонения его духу.

Хасо удостоился подобных почестей благодаря высокой моральности, выдающимся способностям и верности государю. Однако не помогла ли ему в этом тайная благодарность того, чей враг был отмщен?

Мораль:

«Человек, имеющий маломальские знания, не будет соблазняться, посмотрев на женщину из знатной конфуцианской семьи, и, тем более, не станет так делать человек, обладающий ученостью и чувством долга, подобным тем, которые имелись у нашего учителя. Все это произошло только потому, что сами Небеса соблазнили душу учителя, чтобы воспользоваться его руками для умерщвления злодея и утешения души несправедливо обиженного при жизни человека. И если не так, как бы могло подобное произойти!?»

В древнекитайском царстве Ци[35] говорили: «Преданная жена не служит двум мужьям»[36], поэтому в «Книге песен и гимнов» «Щизин» то же воспевает стих «Кипарисовый челнок»[37].

В нашей Корее в своде законов имеется такая статья: «Детей и внуков от женщины, повторно вышедшей замуж, не назначают на государственные должности». Разве этот закон для простолюдинов?

Но нет. По прошествии четырехсот лет после того, как воцарилась нынешняя династия[38], простой народ настолько возжелал усовершенствовать свои моральные качества, что женщины – не важно, аристократических кровей или простолюдинки – все стали хранить верность мужьям, и это стало повседневным обычаем. Можно сказать, что преданная жена в старые времена – то же, что заурядная вдова в наше время.

И молодые женщины в глухой провинции, и юные вдовы в селениях – нигде родители не заставляли своих дочерей повторно выходить замуж, никто не хотел закрывать дорогу на государеву службу для своих детей и внуков. Мало того, еще думали, что простого хранения верности мужу недостаточно, чтобы прослыть истинно верной и честной. Поэтому вдовы днем не выходили на свет, словно желали отправиться вслед за мужем в могилу, будучи готовы броситься в огонь и воду, выпить яд или повеситься, чтобы иметь возможность

«ступить на райскую землю». И хотя в корейском слове «преданная» также заключен смысл «горячая отчаянность», разве все это не чрезмерно?

Как-то в старину братья – известные сановники – противились тому, чтобы некто получил хорошую должность, и, в конце концов, решили посоветоваться со своей матерью, на что мать им сказала:

– Чем плох этот человек, раз вы хотите закрыть ему путь в чиновники?

– Среди его предков была рано овдовевшая женщина, а о ней по миру ходят разные нехорошие слухи.

Мать очень удивилась услышанному и спросила еще раз:

– Как же вы можете знать о том, что происходит в женских покоях?

– Слухи.

– Ветер слышно, да не видно. И хочешь увидеть глазами, но никак; хочешь схватить руками, но не поймать. Не все ли это пустое носится по воздуху? Как можно всерьез рассуждать о том, что не имеет формы, и что лишь в пустых словах? К тому же и вы – дети вдовы. И как вам, детям вдовы, не стыдно обсуждать вдовьи дела? А ну-ка, подождите немножко. Есть у меня кое-что показать вам.

Мать достала откуда-то из складок одежды медную монету и спросила:

– Есть ли у этой монеты ребристые края?

– Нет.

– А видны ли на ней надписи?

– Нет, не видны.

И, заплакав, мать начала свой рассказ:

– Это – живое свидетельство того, как ваша мать преодолела смерть. Десять лет я держала эту монету в своих руках, трогала ее, да так, что на ней все надписи истерлись. Считается, что жизненная сила человека заключена в темном и светлом началах инь и ян. Телесное желание происходит из жизненной силы, а тоска зарождается в одиночестве. Чувства боли и грусти как бы настаиваются на тоске о ком-либо. Вдова одна в своем одиночестве, нет предела ее боли и тоске.

Но иногда в ней просыпается жизненная сила, и разве не может и у вдовы появиться желание любви? В мерцающем пламени масляной лампы нависают мрачные тени. И эта мука одиноких ночей. Звук капель воды, стекающей с крыши, или яркий свет ночной луны, проникающий в окно. Слетает ли лист павлонии во дворе, или прокричит в небе одинокий гусь. Все еще не слышно пения петуха. Молоденькая служанка сладко похрапывает за стеной, а ты одна не можешь уснуть, и некому высказать душевную боль! И всякий раз, когда мне было плохо, я доставала эту монету и начинала катать ее по полу. Потом принималась искать ее ощупью по всей комнате, в надежде наткнуться на препятствие, которое остановило ее качение. А, найдя монету, снова начинала катать ее, и так пять-шесть раз подряд, пока не приходил рассвет. На протяжении десяти лет число катаний монеты становилось все меньше, а после десяти лет я катала ее всего один раз в пять или даже десять дней. К тому времени пылкость моя охладела, больше уже не надо было катать монетку по ночам, но я аккуратно завернула ее, чтобы сохранить. Так незаметно прошло больше двадцати лет. Теперь я бережно храню ее, потому что не могу забыть чувства благодарности к этой монетке, а еще для того, чтобы иногда, достав ее, поразмышлять над жизнью.

Под конец рассказа мать и сыновья, обнявшись, долго не могли успокоиться от слез. Если бы услышал этот рассказ благородный муж, наверняка сказал бы: «Именно такую называют верной женой, и нечего больше добавить!»

Да! Воистину жаль! Несмотря на подобную непростую верность мужу и чистое поведение этой женщины, ее достоинства не были известны другим в ее время, а последующие поколения утратили ее имя, но по какой причине?! Скорее всего, потому, что верность вдов была для всей страны обычным делом, и если женщина не погибала из-за верности, то и жизнь ее оставалась никому не известной.

Случилось это в один из дней года быка[39], на следующий год после того, как меня назначили на службу в селение Аный[40]. Ночь приближалась к концу. Я лежал в полудреме, когда со стороны канцелярии местного начальника до меня донеслись голоса нескольких человек, шепотом обсуждавших что-то и с сожалением вздыхавших время от времени. Дело, наверное, было очень срочное, но они, очевидно, боясь меня разбудить, говорили вполголоса.

Я спросил громким голосом:

– Петух уже пропел?

– Уже три-четыре раза, как пропел.

– Что там снаружи происходит, случилось что?

– Да вот, племянницу мелкого канцеляриста Пак Санхе выдали замуж в Хамъян, но вскоре она овдовела. Племянница совершила трехлетний траур по покойному мужу, а после решила принять яд и сейчас при смерти. Пришло срочное известие с просьбой скорее навесить ее, но Санхе на дежурстве и не осмеливается поехать.

Тогда я приказал ему отправиться в путь. В тот же день вечером я спросил:

– Выжила вдова из Хамъяна?

– Говорят, уже умерла.

– Ах, – вздохнул я. – Верная жена, эта женщина!

Затем я созвал чиновников из селения и спросил:

– Говорят, в Хамъяне появилась преданная жена.

Ведь она родом из Аный. Сколько ей лет? За кого она вышла замуж в Хамъяне? Как вела себя в детстве? Кто-кто из вас знает ее?

Несколько чиновников отвечали с печалью:

– Она дочь Пака, потомственного чиновника нашего селения. Звали его Саниль. У него всего одна дочь, после рождения которой он через некоторое время умер. Мать умерла еще раньше. С детства ее воспитывали дед с бабкой, и росла она почтительной дочерью.

Была выдана замуж в девятнадцать лет и вошла в дом Лим Сульчжина из Хамъяна. Семья эта тоже из потомственных чиновников. Лим Сульчжин с детства был слаб здоровьем. Поэтому он покинул мир сей, не прожив и полгода после свадьбы. Жена его, совершая траур, по всей строгости исполняла нормы ритуала и в служении свекру и свекрови полностью исполняла предписания этикета. Родственники и соседи из селений Аный и Хамъян все не переставали восхвалять ее доброту и нравственность. И все это закончилось вот таким печальным результатом, – завершил рассказ один пожилой чиновник, лицо которого было полно грусти.

– А еще за несколько месяцев до свадьбы говорили так: «Болезнь поразила жениха до мозга костей, и нет надежды, что он долго проживет. Так почему не вернуть брачный контракт, заключенный во время помолвки?» И дед с бабкой потихонечку увещевали ее, но женщина ничего не отвечала, крепко закрыв рот.

Как только приблизился день свадьбы, решили послать гонца из дома Пак, чтобы узнать, как и что. Тот вернулся и рассказал, что жених красив, но очень болен, сильно кашляет, похож на гриб и ходит как тень. В доме Пак забеспокоились и позвали другую сваху, чтобы поискать более подходящего жениха. Тогда молодая женщина, изменившись в лице, сказала: «А по чьим меркам я шила эту одежду для жениха, для кого эта одежда?[41] Я буду следовать до конца тому, что решила с самого начала». В ее доме знали об этом, поэтому согласились на жениха, о котором договорились прежде. И хотя совершили брачную церемонию, на самом деле одежда так и осталась без хозяина.

Через некоторое время после этого правителю уезда Хамъян Юн Гвансику приснился удивительный сон, под впечатлением которого он написал свою «Повесть о преданной жене», а еще начальник волости Санчхон Ли Мёнчже[42] сочинил повесть об этой женщине. Известный искусством слова ученый Син Донхан из Кочхана во всех подробностях составил записи о верности и чести госпожи Пак.

Госпожа Пак решила в своем сердце: «Разве можно прожить одной, без мужа, в таком молодом возрасте?

Только и будешь помехой для родственников, которые станут постоянно жалеть, и будет невозможно избавиться от дурного соседства людей, что вокруг. Поэтому невозможно ничего другого, кроме как поскорее избавиться от моего бренного тела».

Грустно. Не покончила собой на четвертый день после смерти мужа, когда надевают траурную одежду, только потому, что предстояли его похороны. Не покончила собой после траурной церемонии первой годовщины смерти мужа только потому, что нужно совершить церемонию поминовения второй годовщины.

Исполнила церемонию второй годовщины и, по завершении времени трехлетнего траура, в тот же день и в тот же час ушла в мир иной вслед за мужем. Так ей удалось выполнить задуманное вначале. Разве это не преданная жена?!

Чиын была дочерью простолюдина по имени Ёнгвон из провинции Ханги-бу, что в древнем государстве Силла[44]. По характеру она была весьма почтительной к родителям. В раннем возрасте, потеряв отца, жила одна с матерью, заботясь о ней. К тридцати двум годам она так и не вышла замуж, с утра до вечера находилась рядом с матерью. Ей нечем было кормить мать, поэтому иногда она работала за деньги, а иногда собирала подаяние на еду и так прислуживала матери. Так продолжалось довольно долго, пока она, очень устав, и больше не в силах терпеть муки, решилась продать себя в услужение в дом богача, попросив взять ее крепостной служанкой, и получила за это десять мер риса[45]. Так целыми днями она работала в этом доме, а как смеркалось, варила рисовую кашу, возвращалась домой и кормила мать. Но уже через три-четыре дня после этого мать сказала дочери:

– Прежде еде была грубой, но вкусной, а сейчас блюда хотя и хороши, но вкус не тот, что раньше, и даже кажется, будто еда разрезает все внутренности, как ножом. Но по какой причине?

Дочь рассказала все, как есть, и тогда мать произнесла:

– Раз ты стала крепостной служанкой из-за меня, лучше мне поскорее умереть! – и в голос разрыдалась.

Дочь тоже громко заплакала вслед за матерью. Прохожие, слышавшие эти причитания, глубоко сочувствовали им. В то время проходивший мимо хваран[46] – юноша-воин из аристократов – по имени Хёчжон, что значит «сыновняя почтительность к предкам», увидел эту сцену, вернулся домой, спросил у родителей разрешения и нагрузил на повозку сто мер риса[47], разные предметы одежды и еще выкупил у хозяина девушку из крепостной зависимости и вернул ей статус доброго люда. Прислуживавшие хварану Хёчжону несколько тысяч молодых воинов также внесли пожертвования по одной мере риса каждый. Государь, как только услышал эту историю, велел выдать пятьсот мер зерна[48], предоставить дом и освободить семью от всех трудовых повинностей. Так как пожалованного зерна было очень много, беспокоясь, как бы все это не разграбили, государь велел надлежащему ведомству прислать охрану, чтобы солдаты дежурили, сменяя друг друга.

Селение то стало широко прославленным и получило имя Хёянбан, что значит «Место сыновней почтительности и заботы о родителях». Ко всему прочему составили письмо на высочайшее имя, и эта прекрасная история стала известна при дворе китайского императора династии Тан[49].

Хёчжон был третьим сыном сановника первого ранга, премьер-министра Ингёна, и в детстве его звали Хвадаль. Государь же, несмотря на то, что Хёчжон был очень юн, посчитал, что тот показал себя мудрым человеком, и в награду отдал ему в жены дочь покойного короля Хонган-вана[50], который приходился государю старшим братом.

Девушка по фамилии Соль была дочерью простолюдина из местности Юлли. Хотя она происходила из простой семьи с бедными и незнатными предками, у нее были правильные и приятные черты лица. Ее намерения и поступки были упорядочены и прямы. Каждый, кто видел эту девушку, восхищался ее красотой, но не осмеливался подступиться к ней. Во времена правления государя Чинпхён-вана[52] настала очередь ее престарелого отца отправиться в земли Чонгок, чтобы защищать страну от северных варваров. Дочь не могла допустить, чтобы слабый и больной отец отправился в далекие края. Она чувствовала огромную досаду оттого, что не могла пойти вместо отца, потому что была девушкой и от бессилия глубоко переживала, страдала в одиночестве.

Молодой человек по имени Касиль из провинции Сарян-бу, хотя был очень беден и крайне нуждался, по характеру являлся таким человеком, который всегда прилагает усилия для достижения своих целей. Он с юных лет любил и уважал девушку Соль, но не осмеливался сказать ей об этом. Услышав, что Соль очень переживает из-за того, что ее престарелого отца призвали в армию, он, наконец решившись, пришел к ней и сказал:

– Хотя я лишь простой и не отличающийся физической силой мужчина, с ранних лет у меня твердые убеждения и волевой характер. Поэтому я хочу отдать свою не имеющую особой ценности жизнь, для того, чтобы нести воинскую службу вместо вашего отца.

Девушка Соль очень обрадовалась и рассказала обо всем отцу. Отец девушки позвал Касиля и сказал ему:

– Слышал я, что вы желаете отправиться в дорогу вместо меня, старика. Я очень рад этому, и меня переполняет чувство благодарности. Я подумал, как же воздать за вашу милость. Если вы не сочтете это безрассудством и чрезмерностью, я хотел бы отдать вам в жены мою молоденькую дочь.

Касиль дважды глубоко поклонился и сказал:

– Не осмелюсь и желать подобного, но это именно то, чего я очень хочу!

Сказав это, Касиль отошел назад и попросил назначить день свадьбы. В ответ девушка Соль сказала:

– Свадьба – очень важное событие в жизни человека, поэтому с ним нельзя торопиться. В душе я уже приняла положительное решение, поэтому не изменю его до самой смерти. Я хочу, чтобы сначала вы ушли служить в армию, а потом, когда придет время смениться на службе, вернулись. Думаю, что после не будет поздно выбрать счастливый день и совершить бракосочетание.

Затем она принесла бронзовое зеркало, разломила его на две половинки, чтобы каждый хранил у себя по одной, и сказала:

– Это будет знаком нашего уговора, а потом мы соединим две половинки вместе.

У Касиля была лошадь, которую он отдал для присмотра девушке Соль, говоря:

– Эта лошадь – одна из лучших в Поднебесной, и в будущем она обязательно пригодится. Нынче я отправляюсь в дорогу пешком, заботиться о лошади некому. Я хотел бы оставить ее здесь, так чтобы она была полезной.

В конце концов, молодой человек попрощался с девушкой и отправился в путь. Прошло время, и когда настал срок сменить воинов, страна оказалась в сложном положении, солдат не отпускали домой. Поэтому после положенных шести лет службы Касиль не смог вернуться в родные края.

Отец стал убеждать свою дочь, говоря:

– Поначалу срок военной службы был определен в три года, это время давно прошло, поэтому неплохо было бы выйти замуж за другого человека.

– Раньше у меня не было другого пути, кроме как пообещать выйти замуж за Касиля, чтобы вам, отец, было лучше. Касиль тоже несколько лет находится на военной службе, терпя голод и холод, потому что верит в обещание. К тому же, находясь поблизости от вражеской земли, он не выпускает из рук оружие, охраняя страну. Это то же самое, что стоять перед открытой пастью тигра. Поэтому я всегда переживаю, как бы он не был укушен. И если я пренебрегу его верой и нарушу обещание, разве это по-человечески? Как бы то ни было, я не осмелюсь последовать вашей воле, отец, и прошу больше никогда не говорить об этом.

Отец девушки, думая о том, что он стареет, а дочь повзрослела, и супруга у нее нет, решил силой выдать ее замуж и втайне договорился о свадьбе с человеком, жившим в том же селении. Вскоре был определен день свадьбы, и уже встретили жениха, но девушка Соль наотрез отказывалась и даже стала думать о том, как бы втайне убежать из дома, но не смогла уйти. Тогда она пошла в конюшню к лошади, которую оставил Касиль, увидела ее и, громко вздыхая, расплакалась. Как раз в это время вернулся Касиль, которого наконец заменили на службе. Он сильно исхудал, одежда его была изорвана в клочья, так что его не смогли признать даже родные, думая, что это другой человек. Касиль достал и бросил перед собой половинку разбитого зеркала.

Девушка Соль подобрала его и расплакалась навзрыд. Отец девушки и все родственники так обрадовались, что не знали, что делать. В конце концов, определили новый день свадьбы, после которой супруги жили в счастье до старости.

В эпоху Корё[53], в столичном городе Сондо[54], недалеко от моста Нактхагё, что значит «Верблюжий мост», жил молодой человек, которого звали студент Ли. Ему исполнилось восемнадцать лет. Он был приятной наружности – чист и аккуратен, очень талантлив от природы и ходил учиться в государственную Конфуцианскую академию Сонгюнгван. По дороге он часто читал нараспев стихи.

В то время в столичном районе Сончжун-ни, что значит «Селение доброго бамбука», жила девушка из знаменитой семьи по фамилии Чхве. Ей исполнилось лет пятнадцать – шестнадцать. Она была очаровательна внешне и хорошо вышивала. А, кроме того, прекрасно сочиняла стихи. Поэтому люди в миру придумали строки, восхваляющие этих двоих:

Идя в Конфуцианскую академию с книгой под мышкой, студент Ли всегда проходил мимо дома семьи Чхве. У северной задней изгороди дома выстроились в ряд несколько десятков плакучих ив. Их ветви мягко покачивались. Студент Ли частенько останавливался здесь, чтобы передохнуть под сенью деревьев.

Однажды студент Ли решил подглядеть, что находится за изгородью. Там пышно цвели изысканные цветы, порхали птицы, кружились пчелы, будто споря о чем-то, негромко жужжа. Около изгороди, в цветочных зарослях, угадывались очертания небольшого павильона. В нем виднелась примерно наполовину опущенная штора из бусин, и низко свисал шелковый занавес. Внутри расположилась красавица. Похоже, девушка вышивала. Слегка подустав, она решила на время отложить иглу. Подперев подбородок, красавица читала нараспев стихи:

Студент Ли услышал эти стихи и не мог сдержаться от желания хотя бы раз продемонстрировать девушке свои способности к словесности. Но ворота этого дома были очень высоки, а сад и центральная часть усадьбы находились далеко за оградой. Поэтому он раздосадовался, но ему не оставалось ничего другого, кроме как с чувством глубокого отчаяния продолжить путь.

Когда студент Ли возвращался из академии и проходил мимо дома девушки, он сочинил трехстрофное стихотворение и записал его на полоске бумаги, которую привязал к черепице и перебросил через ограду.

Вот какие там были стихи:

Девушка Чхве приказала служанке по имени Хяна пойти и посмотреть, что там упало. Хана принесла предмет, и оказалось, что это стихи, написанные студентом Ли. Девица Чхве расправила полоску бумаги, несколько раз перечитала стихи и в душе обрадовалась.

Она написала несколько слов на этой же полоске бумаги и бросила ее за изгородь. Там было сказано: «Прошу вас, не сомневайтесь и обещайте прийти, как только наступят сумерки».

Студент Ли, как было условлено, дождался сумерек и направился к дому девицы Чхве. Ему бросилось в глаза, что ветка персикового дерева перегнулась через изгородь, и на ней что-то покачивается из стороны в сторону. Студент Ли подошел ближе и увидел: к ветке привязан канат от качелей с прикрепленным бамбуковым крестом.

Студент Ли схватился за канат и перебрался через стену. Как раз в это время над садом взошла луна, и земля покрылась тенями от цветов. Их чистый аромат был великолепен. Студент Ли подумал, что попал в мир небожителей, и почувствовал легкую радость в душе. С другой стороны, дело было очень секретным, и он так волновался, что, казалось, волосы на его голове встали дыбом.

Студент Ли начал огладываться по сторонам, внимательно смотря налево и направо. Девушка уже была среди цветущих кустов. Она, а точнее – сама девица Чхве и ее служанка Хяна, – заколов в волосы только что срезанные цветы, сидели на мягкой подстилке, разостланной в глухой части сада. Девушка увидела студента

Ли и тихо засмеялась. А затем, декламируя вполголоса, сочинила две строки стихотворения и первой запела:

Студент Ли продолжил стихотворение:

Девица Чхве изменилась в лице и произнесла:

– Я с самого начала хотела стать вашей женой, чтобы всю жизнь, занимаясь разными домашними делами, с веялкой и веником в руке, до самой смерти в радости прожить вместе. Отчего вы вдруг говорите такие странные слова? Хотя я лишь женщина, но спокойна в душе и ни о чем не беспокоюсь. Вы же, обладая смелым духом настоящего мужчины, произносите слабохарактерные речи! Если в будущем все, что происходит сейчас на женской половине дома, станет известно, и отец станет меня бранить, я возьму всю ответственность на себя. Хяна! Сходи в комнату, принеси вино и угощения!

Хяна ушла, чтобы исполнить указание. Вокруг было очень тихо и пустынно. Никаких признаков человеческой жизни. Студент Ли спросил:

– А что это за место?

Девушка Чхве ответила:

– Мы рядом с небольшим павильоном, который расположен в задней части усадьбы, у горного склона. Мои родители проявляют ко мне особую любовь, зная, что я – одинокая девушка, у которой нет возлюбленного. Поэтому специально для меня они построили этот павильон на берегу пруда с лотосами. Чтобы, когда приходит весна и начинают цвести прекрасные цветы, я могла бы вместе со служанкой приятно проводить время. Покои, где живут мои родители, очень далеко отсюда. Поэтому, если здесь громко смеяться и шуметь, они не смогут вот так, ни с того ни с сего, что-то услышать и узнать.

Девушка Чхве налила чарку изысканного вина и преподнесла студенту Ли. Затем, беззвучно шевеля губами, сочинила стихотворение в старинном стиле и прочла его:

Студент Ли тут же сочинил стихи в ответ:

Как только закончилось пиршество, девушка Чхве сказала, обращаясь к студенту Ли:

– То, что сегодня произошло, – не просто малозначащая связь. Вы, мой возлюбленный, непременно должны последовать за мной и до конца проявить свои глубокие чувства.

Закончив говорить, девушка Чхве вошла в павильон через северные двери. Студент Ли пошел за ней и увидел внутри приставную лестницу. Он поднялся по ней и обнаружил наверху комнату. Находившиеся там книжные шкафы и письменные принадлежности были аккуратно расставлены и разложены, содержались в чистоте. На одной из стен висели две картины: «Река в тумане и ярусы горных пиков»[63] и «Бамбук и старое дерево»[64]. Обе знамениты. Их верхние части украшали стихи, написанные каллиграфически. Однако их автор был неизвестен.

В стихах первой картины были записаны такие строки:

В стихах второй картины были такие строки:

На другой стене висели четыре свитка, на которых были написаны стихи, воспевающие пейзажи четырех времен года. Кто сочинил эти стихи, тоже неизвестно. Но каллиграфический почерк был очень красивый и изящный. Он подражал квадратному стилю китайского каллиграфа Чжао Мэнфу[69].

Стихи на первом свитке гласили:

На втором свитке были такие стихи:

На третьем свитке были записаны такие стихи:

На четвертом свитке были такие стихи:

В боковой части мансарды находилась еще одна маленькая комната. В ней, за пологом, аккуратно и со вкусом была разложена мягкая подстилка, одеяло, подушки. Перед пологом зажжен мускус, а в лампе горело масло орхидеи. Свет лампы был настолько ярким, что, казалось, в комнате светло как днем.

Студент Ли и девушка Чхве стали наслаждаться высшими радостями любви. Так они провели в павильоне несколько дней.

Как-то раз студент Ли сказал девушке Чхве:

– В древности мудрецы говорили: «Если родители живы, а ты уходишь из дома, обязательно нужно сообщать им, куда идешь». Прошло три дня с тех пор, как я не совершал утреннего и вечернего приветствия родителям. Наверняка они волнуются и ждут меня, прислонившись ко входной двери. Дети не должны поступать так.

Девушка Чхве очень расстроилась и кивнула головой в знак согласия. Она повелела, чтобы студент Ли перебрался через изгородь и отправился домой. После этого не было ни одной ночи, чтобы студент Ли не приходил к девушке Чхве.

Однажды вечером отец студента Ли спросил:

– Когда ты уходил из дома по утрам и возвращался на закате, я знал, что ты это делал для того, чтобы обучиться речениям о гуманности и справедливости, которые оставили нам мудрецы древности. Но в последнее время ты уходишь по вечерам и возвращаешься утром. Что это значит? Наверняка ты занимаешься легкомысленными делами, перебираясь через чужую изгородь и, что называется, «ломаешь ароматное дерево». Если все выйдет наружу, другие будут упрекать меня за то, что я не сумел в должной строгости воспитать сына. К тому же, если окажется, что ты, негодник, встречаешься с девушкой из знатной семьи, из-за твоих безрассудных поступков наверняка будет запятнана честь этой семьи, тем самым ты причинишь ей глубокий моральный вред. Да-а, это совсем не пустяковое дело. Отправляйся-ка ты вместе с нашими старыми слугами на юго-восток, в Ённам, и следи там за работами в поле. И не возвращайся сюда!

На следующий день студента Ли, будто в ссылку, отправили в местность Ульчжу[72].

А девушка Чхве каждый вечер ждала студента Ли в саду. Прошло несколько месяцев, но студент Ли не приходил. Девушка Чхве подумала, что он заболел, и отправила свою служанку Хяна, чтобы та втайне все разузнала. Жители соседнего дома сказали:

– Юноша Ли провинился перед отцом и был отправлен на юго-восток Кореи, в Ённам. С тех пор минуло несколько месяцев.

Узнав об этом, девушка Чхве заболела, слегла и больше не поднималась. Она не могла взять в рот не только еду, но даже воду. Ее речь стала бессвязной, кожа высохла и потускнела.

Родители девушки Чхве были очень удивлены и пытались узнать о причинах болезни, но она молчала, накрепко закрыв рот. Тогда родители осмотрели ее шкатулку для бумаг и нашли там стихи студента Ли, которые тот сочинил в ответ на стихи дочери. Содрогнувшись от испуга, они воскликнули:

– Мы чуть не потеряли нашу дочь!

Затем спросили у дочери:

– Кто такой студент Ли?

Так как дело приняло такой оборот, девушка Чхве больше не могла ничего скрывать. Тихим голосом, с трудом извлекая из горла звуки, дочь призналась во всем родителям:

– Отец! Мама! Вы вырастили меня, и ваше благодеяние настолько велико, что я не могу ничего утаивать. Я размышляла в одиночестве и поняла, что чувство любви, которое возникает между мужчиной и женщиной, будучи естеством человеческой натуры, является крайне важным. Поэтому в классической «Книге песен», в главе «К югу от Чжоу», говорится, что нельзя упускать хорошего времени для свадьбы до того, как опадут плоды сливы. В Чжоуской «Книге перемен» есть предостережение, что «глупо совершать безрассудства, основываясь лишь на том, что чувствуется в икрах». Тело мое тонкое и нежное, подобно иве. Нужно было, как говорится в стихах, воспевающих опадающий тутовник, выйти замуж до того, как завянут листья шелковицы. Я же не думала остерегаться того, что, поздно выйдя замуж, могу оказаться брошенной. И, замочив одежду росой, что у дороги[73], я не смогла сохранить целомудрие. Поэтому другие теперь насмехаются надо мной. Опять, подобно тому, как лиана живет, опираясь на ствол другого дерева, я уже совершила проступок, подобный тому, что совершила Чан-эр[74]. Проступок мой превосходит все пределы и наложил позор на всю нашу семью. Но после того, как юноша-шутник украл аромат девушки из семьи Цзя[75], чувство глубокой обиды, подобное тому, что появилось у девушки Ли Цин к студенту Цяо[76], имеет тысячи проявлений. Я со своим слабым и хрупким телом пыталась пережить свое тяжелое и печальное одиночество, но чувства мои становились с каждым днем лишь глубже, а болезнь с каждым днем все более тяжелой. Теперь я почти на грани смерти и, кажется, скоро обращусь в злой дух, приносящий беды.

Если вы, мои родители, выслушаете и примите мое желание, я смогу сохранить остаток жизни. Если вы откажете в моей нижайшей просьбе, за этим последует только смерть. Пусть даже мне предстоит скитаться вместе со студентом Ли там, внизу, в мире мертвых за Желтой рекой, я клянусь, что не выйду замуж больше ни в какую другую семью.

Выслушав дочь, родители поняли, что она хотела им сказать, и больше не спрашивали о причинах болезни. С одной стороны, они проявляли всяческую осторожность, с другой – утешали и старались облегчить ее душевное состояние. Затем, направив сваху, они испросили мнение семьи студента Ли насчет свадьбы, которую хотели провести, как полагается, в соответствии со всеми правилами свадебного ритуала.

Отец студента Ли, спросив прежде о том, насколько хороша родословная и положение семьи девушки Чхве, ответил:

– Хотя мой недостойный сын по возрасту еще юн и говорят, увлекся девушкой, он хорошо осведомлен в науках и по внешности не хуже других. Однако я хотел бы, чтобы прежде он, рано или поздно, стал первым на государственном экзамене на должность, став подобным голове дракона, чтобы когда-нибудь «услышать голос феникса»[77], прославляющий его имя. И я не хочу торопиться с выбором брачной пары.

Сваха возвратилась и рассказала все как есть. Тогда семья Чхве отправила сваху в дом семьи Ли еще раз, велев сказать следующее:

– Все мои прежние друзья хвалят вашего сына, говоря, что у него выдающиеся таланты, которые отличают его от других. И хотя пока их не замечают, до каких пор он может «оставаться вещью в лотосовом пруду»[78]?

Нам кажется, лучше поскорее определить счастливый день свадьбы, чтобы две семьи соединили свою добрую волю.

Итак, сваха отправилась еще раз и передала эти слова отцу студента Ли. Он ответил:

– Я тоже с раннего возраста рос с книгами в руках, внимательно изучал классические сочинения. Однако и состарившись не смог добиться успеха. Поэтому все мои старые слуги разбежались, от родственников помощи тоже мало, жизнь моя трудна, а хозяйство лишь утомляет. Однако почему процветающей семье со столь высоким авторитетом запал в душу один человек из семьи бедных ученых, и она хочет именно его видеть своим зятем? Это наверняка оттого, что люди, которые любят скандалы, чрезмерно перехвалив мой род, обманули вас.

Сваха опять передала эти слова семье Чхве. Тогда отец девушки ответил:

– Все, что связано с церемонией подготовки к свадьбе и нарядами, я возьму на себя. Вам же было бы неплохо определить время для свадебного торжества «с цветочными свечами», чтобы его день был счастливым.

Сваха еще раз вернулась и передала эти слова.

Раз уж все так обернулось, в семье студента Ли решили посмотреть на дело иначе. Отправили гонца за сыном, чтобы тот вернулся домой, а затем спросили его мнения. Студент Ли очень обрадовался и, не в силах сдержать свои чувства, написал такие стихи:

Когда девушка Чхве услышала эту новость, ей стало полегче, и она тоже сочинила стихотворение:

Затем наконец приняли решение о свадьбе, выбрав счастливый день, и оборванная красная нить любви вновь стала связанной. После завершения свадебного ритуала и совместного вкушения блюд супруги стали жить вместе, во взаимной любви и уважении, соблюдая этикет, подобный этикету принятия гостя. И хотя их можно было сравнить с образцовыми супругами китайской древности – Лунь Хун и Мэн Гуа[79], Бао Сюань и Хуань Сяоцзюнем[80], все же вряд ли кто-либо из персонажей прошлого был лучше девушки Чхве и студента Ли в верности и чувстве долга.

На следующий год студент Ли занял первое место на экзамене на государственную должность и стал известным высокопоставленным сановником. Слава о нем широко распространилась, дойдя до двора государя.

На десятом году правления корёского государя Конмин-вана[81], когда китайские повстанческие войска «красноголовых» заняли столичный город Кэсон, государь поспешил укрыться от них в местности Покчу[82]. Враги сжигали дома, убивали людей и домашних животных, а потом съедали их. Простые люди – супруги, родственники – не могли защитить друг друга, бежали, куда могли, и прятались. Положение было таким, что каждый думал только о собственной жизни.

Ученый Ли вместе с семьей спрятался в глухой местности у отвесной скалы. Но один разбойник, вооруженный ножом, напал на их след. Сам ученый Ли бросился бежать и еле сумел избежать гибели, а его супруга попала в руки разбойника. Разбойник хотел было, угрожая, совершить над ней насилие, но женщина стала громко браниться:

– Ах ты, черт проклятый! Ну, убей и съешь меня!

Лучше умереть и стать добычей волков и шакалов, чем разделить ложе со свиньей и собакой вроде тебя!

Разбойник разозлился и убил женщину, сняв ее мясо с костей.

Ученый Ли спрятался в поле, густо заросшем высокой травой, и чудом смог сохранить жизнь. Спустя продолжительное время, когда до него дошла весть о том, что разбойники изгнаны, он отправился в старый дом, где жили его родители. Но дом оказался сожжен дотла, там больше ничего не было. Тогда ученый Ли решил пойти в дом жены. Но и от него остались лишь пустые комнаты в пристройке для слуг, а внутри пищали мыши да кричали птицы.

Ученый Ли, не в силах сдержать печали, отправился в маленький павильон, поднялся в верхнюю комнату и долго вздыхал, утирая слезы. Незаметно стемнело, а он продолжал одиноко сидеть с безучастным выражением на лице. Он долго думал о том, как радостно проводил здесь время в прошлом, и все это казалось одним долгим сном.

Когда наступила вторая стража, было около полуночи, и на небе смутно показалась луна. Ее свет отражался на крышах домов и в полях. Это было особое время. Вдруг в проходе послышался звук далеких шагов.

Постепенно он приближался. И когда стал слышен отчетливо, оказалось, что это женщина Чхве.

Ученый Ли точно знал, что она погибла. Но он очень любил свою жену, поэтому не усомнился в ее существовании и не счел ее появление странным. Он сразу спросил ее:

– Где тебе удалось спрятаться и выжить?

Женщина крепко сжала руку ученого Ли, долго и горько плакала, затем по порядку рассказала обо всем, что с ней случилось:

– Искони я – дочь из хорошей семьи. С детства следовала поучениям родителей, прилагала усилия к постижению разных видов вышивки, изучила путь «Книги песен», «Книги книг», понятия гуманности и долга. Но так я постигла лишь правила поведения на женской половине дома. Откуда мне было знать, что следует выучиться умениям, которые необходимы за пределами дома? Однако, как только вы, возлюбленный, один раз подглядели поверх изгороди, за которой распустились красные цветы персика, я сразу, естественным образом, предложила вам жемчужину, добытую из глубин синего моря. Одна улыбка перед цветком – и зародилась благодать на всю жизнь.

Мое благорасположение к вам было намного больше, чем то, что возникает после частых встреч за пологом и продолжается в счастливой жизни до самой смерти.

Мне грустно и стыдно оттого, что приходится говорить это. Как вынести всю эту грусть и стыд?!

В будущем я хотела жить вместе с вами сто лет до старости, «возвратившись в поля и сады». Но разве можно только мечтать? Как говорят, «внезапно подкошенное, тело скатывается в канаву»[83]. Поэтому, в конце концов, я не отдала свое тело разбойнику, подобному волкам и шакалам, а выбрала судьбу быть растерзанной на части в грязи. Так случилось только по воле Неба. Человек по своему усмотрению не в состоянии решиться на такое. Однако после того, как мы расстались в глухой долине, мне было очень больно в душе от того, что я стала подобна одиноко летящей птице, потерявшей свою пару. И хотя мне было печально из-за того, что я лишилась дома, что умерли мои родители, и что моей усталой душе нет места, где приткнуться, я считала большим счастьем, что мое слабое тело избежало бесчестья, потому что верность и честь – то, что действительно важно, а земная жизнь – то, что легко. И кто пожалеет мою душу, разбитую на части и подобную остывшей золе? Хотя мои сгнившие кишки, разорванные на мелкие кусочки, собраны вместе, кости мои выброшены в поле, а печень и желчный пузырь валяются на земле, покрыты слоем пыли и грязи. Я хорошо помню радость прошлых дней, но нынче мне грустно и тяжело.

Теперь в одинокую долину вернулось время весны вместе с грустной игрой на флейте и воздухом, несущим тепло. Поэтому, подобно тому, как душа Цянь-нюй[84] вернулась на этот свет, я намереваюсь еще раз прийти в этот мир. Уже дано твердое обещание встретиться на горе Панлай[85] через двенадцать лет, а из пещеры

Цзюйку[86] исходит тонкий аромат «трех миров» – прошлого, настоящего и будущего. Именно в такое время, оживив чувства, когда нужно долго находиться в разлуке[87], я обещаю, что никогда не откажусь от клятвы, принесенной прежде. Если и вы не забудете этот обет, я намереваюсь в счастье прожить с вами жизнь до самого конца. Готов ли мой возлюбленный поступить так?

Ученый Ли, обрадованный и в то же время тронутый рассказом, сказал:

– Это то, чего я страстно желаю.

И двое, сев лицом друг другу, с чувством поведали обо всем, что у них было на душе. Зашел разговор и о том, что все их богатство разграбили разбойники. На это женщина сказала:

– Мы ничего не потеряли. Я закопала драгоценности в такой-то долине у такой-то горы.

Ученый Ли спросил:

– А знаешь ли ты, где находятся останки родителей двух наших семей?

Женщина сказала:

– Они выброшены в таком-то месте.

После того, как двое в полной мере высказали друг другу накопившиеся чувства, они вместе разделили ложе и, как в прежние времена, получили высшее наслаждение.

На следующий день женщина вместе с ученым Ли отправились искать место, где зарыты богатства. Там ученый Ли нашел слитки золота и серебра, а также драгоценности. Затем они собрали кости родителей двух своих семей и, продав золото и драгоценности, соорудили им могилы у подножия горы Огвансан[88], посадили деревья, совершили церемонию поклонения предкам и так полностью выполнили все правила этикета.

После этого ученый Ли не стал добиваться государственной должности, а остался жить недалеко от могил[89] вместе с женщиной Чхве. Затем старые слуги, которые прежде покинули дом, спасаясь бегством, постепенно начали возвращаться.

После этого ученый Ли потерял всякий интерес к мирским делам и обленился. Поэтому даже когда появлялась необходимость соблюсти этикет и поздравить родственников и важных людей со счастливыми событиями или выразить соболезнование по поводу траурных дел, он запирал двери на замок и не выходил из дома. Он все время проводил с женщиной Чхве, сочинял стихотворные строфы и просил жену написать строфу в ответ, или сам писал ответные стихи на ее строфы, живя в тихой радости и супружеской гармонии.

Так прошло три-четыре года.

Однажды вечером женщина обратилась к ученому Ли, сказав:

– Хотя мы уже три раза вместе встретили прекрасные времена года, дела земные лишь противоречат воле Неба. Еще до того, как мы смогли насладиться всей радостью, внезапно стало приближаться время грустного расставания.

И, сказав так, она громко разрыдалась. Ученый Ли, удивившись, спросил:

– Почему ты так?

Женщина ответила:

– Говорят, нельзя избежать судьбы, ведущей в потусторонний мир. Небесный Император, посчитав, что связь между мною и вами еще не разорвана, а также видя, что у нас нет прегрешений, одолжил бренное тело и позволил побыть с вами, чтобы прекратить на время глубокие переживания и тревоги. Однако невозможно, долго находясь в мире людей, изумлять людей этого света.

Затем женщина Чхве приказала слуге, чтобы тот поднес вина. Спев песню «Весна в яшмовом тереме», она предложила ученому Ли чарку вина.

Когда женщина пела, она после каждой строчки еле сдерживала слезы, отчего ей не удавалось исполнить мелодию, как надо.

Ученый Ли, не в силах справиться со своей печалью, сказал:

– Лучше мне вместе с вами отправиться в потусторонний мир. Зачем безо всякого смысла в одиночестве сохранять свою жизнь? После того, как в прошлом случилась смута, когда родственники и старые слуги разбежались, кто куда, а кости умерших родителей валялись разбросанными в поле, если бы не вы, чистая дева, кто бы их похоронил? Как говорили древние: «Когда родители живы, служи им этикетом, а когда они упокоятся, нужно по этикету похоронить их». То, что эту обязанность удалось исполнить, – заслуга вашей истинной дочерней почтительности, доброты и гуманности. И хотя я был очень тронут этим, как мне пересилить чувство стыда за мою беспомощность?

Женщина ответила:

– Хотя жизни вашей, мой господин, осталось еще несколько двенадцатилетних циклов, мое имя уже начертано в списке духов умерших, поэтому я не могу долго оставаться здесь. Если я нарушу закон потустороннего мира, тоскуя и постоянно думая о мире людей, это преступление будет отнесено не только ко мне, но и распространено на вас. Единственное, останки мои разбросаны в таком-то месте. Поэтому, если вы желаете отблагодарить за милость, прошу сделать так, чтобы мой прах не был открыт ветру и солнечным лучам.

Они оба долго плакали, не в силах оторвать друг от друга взгляд.

Женщина сказала:

– Возлюбленный, непременно берегите себя!

Произнеся это, женщина стала постепенно исчезать.

В конце концов, от нее не осталось никаких следов.

Ученый Ли собрал прах жены и похоронил его рядом с могилой родителей. Завершив погребальную церемонию, он стал постоянно думать об этой женщине, так что в конце концов сам заболел и через несколько месяцев покинул этот мир.

Каждый, кто слышал этот рассказ, был глубоко тронут и потрясен, и не оказывалось такого, кто бы не выражал чувство глубокого уважения их верности и чести.

Студент Сим был молодым конфуцианским ученым из Сеула. Он только вступал в пору совершеннолетия – с выдающимся обликом и душою, полной внутренней красоты.

Как-то раз студент Сим возвращался домой после того, как сходил посмотреть на процессию государя на Улице Плывущих Облаков. По дороге он обратил внимание на крепко сложенную служанку, несшую на спине[91] какую-то женщину, закутанную в шелковую фиолетовую накидку. Другая служанка следовала за хозяйкой и несла в руках туфли с цветочным узором, обитые красным шелком. Сим вгляделся в очертания тела, проступавшие сквозь накидку, и подумал, что это вряд ли одна из маленьких девочек, которых обычно носили за спиной. Он сразу поспешил за ними, идя то позади, то сбоку, то будто случайно задевая рукавом, то забегая вперед, и ни на минуту не отрывал глаз от женской накидки.

Когда они дошли до Моста Малой Ширины, неожиданно поднялся вихрь, и фиолетовая накидка раскрылась наполовину. Из-под нее показалось лицо девушки, щеки которой были подобны цветку персика, а ресницы – листку ивы. И быстрого взгляда на ее одеяния – зеленую кофту и красную юбку, яркий грим – было достаточно, чтобы увидеть необыкновенную красавицу. Через накидку девушка заметила, что красивый юноша в синей кофте и соломенной шляпе с широкими полями идет вслед за ней, забегая то слева, то справа, и бросает на нее взгляды, полные чувств.

Как только приоткрылась накидка, глаза девушки, подобные листьям ивы, и глаза юноши, подобные звездам, – взгляды двух молодых людей встретились. Девушка, испугавшись, засмущалась и поспешила продолжить путь, прикрывшись накидкой. Но разве мог студент Сим остановиться на этом? Он не замедлил пойти следом, но как только дошел до Красных Ворот у Квартала Маленькой Принцессы, обнаружил, что девушка исчезла во внутренних воротах одного из домов.

Студент Сим в растерянности долго ходил туда-сюда, словно потерял что-то, пока не встретил старую женщину, жившую по соседству, от которой узнал подробности. Старуха сказала, что девушка эта из семьи мелкого чиновника, который прежде был счетоводом в столичной Палате дворов, а теперь ушел со службы.

Что дочь у него единственная, лет ей шестнадцать-семнадцать, и она еще не замужем. Спросил Сим и о доме, в котором живет девушка. Старуха, указывая пальцем, сказала:

– Если пойдешь по этой узкой улочке, в конце будет беленая известью стена, за ней увидишь дом с комнатой с краю. Говорят, в той комнате и живет та девушка.

Студент Сим постарался как можно лучше запомнить сказанное.

Когда наступил вечер, он сказал своим родителям, обманув их:

– Некто, кто учится вместе со мной, пригласил меня на ночь к себе, поэтому сегодня ночью я должен уйти.

В конце концов, после того, как пробил ночной колокол, возвестивший запрет на хождение по улицам, студент Сим перебрался через стену дома, где жила девушка. В это время на небе стал появляться тонкий месяц. Перед домом изящно раскинулись деревья в цвету, бумажные окна были ярко освещены огнем светильника. Студент Сим, прислонившись спиной к стене, присел, опершись о стреху, и затаился, ожидая подходящего момента. В комнате были две служанки. Девушка тихим голосом, подобным пению иволги, читала корейскую повесть.

Только когда наступила полночь, и обе служанки уснули глубоким сном, девушка задула огонь светильника и легла в постель. Но она еще долго не могла заснуть и ворочалась с боку на бок, словно думая о ком-то. Студент Сим не мог ни спать, ни вымолвить ни звука, только сидел, и как только послышалось тринадцать ударов колокола, перелез через стену и ушел прочь.

С тех пор у студента Сима вошло в привычку, как стемнеет, ходить к дому девушки и возвращаться к себе с рассветом. Двадцать дней к ряду он поступал так, не пропустив ни дня.

Каждый вечер девушка читала книгу или вышивала допоздна, лишь после этого задувала светильник и погружалась в сон. Но иногда, словно чем-то мучаясь, долго не могла уснуть. Еще на шестой или седьмой день после того, как студент Сим начал свое хождение, девушке вдруг стало нехорошо, и она прилегла уже в восемь вечера. Лежа, девушка время от времени стучала в стену и издавала то короткие, то протяжные вздохи, так что было слышно снаружи. И такое стало происходить все чаще.

Вот, что случилось на двадцатую ночь. Девушка вышла из дома через заднее крыльцо, обошла вокруг стены и внезапно появилась перед тем местом, где, как всегда, сидел студент Сим. В полной темноте он резко встал на ноги и схватил девушку за руку. Девушка не испугалась и произнесла тихим голосом:

– Господин, вы ведь тот человек, которого я встретила у Моста Малой Ширины? Я с самого начала знала, что господин приходит сюда. Уже двадцатая ночь.

Отпустите же мою руку! Если я закричу, вам не уйти отсюда. Если послушаетесь меня, я открою заднюю дверь дома и встречу вас там. Пожалуйста, делайте все так, как я скажу.

Услышав это, студент Сим отпустил ее руку и стал ждать. Обойдя дом вокруг, девушка вернулась к себе в комнату, позвала служанку и сказала:

– Пойди к матери и возьми у нее большой латунный замок. Ночи темные, и я очень боюсь, как бы кто не забрался.

Служанка отправилась во внутренние покои и в скором времени принесла замок. Девушка отправилась к задней двери, о которой говорила студенту Симу, повесила на нее замок и, громко повернув в скважине ключ, заперла ее.

Потом девушка вернулась в комнату и задула светильник. Затем она притихла и притворилась спящей, хотя на самом деле не спала. Студент Сим разозлился, подумав, что его обманули, хотя посчитал за удачу то, что ему хотя бы раз удалось взглянуть на лицо девушки. И на этот раз он провел ночь перед запертой дверью и ушел с рассветом.

Студент Сим пришел на следующую ночь, и на следующую. Но он не осмеливался просить, чтобы ему открыли запертую дверь. Когда шел дождь, он надевал дождевик и шел, намокшие полы одежды не останавливали его. Так прошло еще десять дней.

Была глубокая ночь. Все сладко спали, в комнате девушки давно не горел свет. Вдруг девушка резко встала, приказала служанкам зажечь свет и сказала:

– Сегодня отправляйтесь спать во внутренние покои!

Как только две служанки вышли, девушка достала со стены ключ, отперла замок, широко открыла заднюю дверь и позвала студента Сима:

– Господин! Заходите в комнату.

Студент Сим без лишних раздумий тут же оказался в комнате. Девушка снова заперла дверь и сказала ему:

– Посидите, подождите немного.

Затем она отправилась во внутренние покои и привела своих родителей. Увидев студента Сима, они очень удивились. Девушка сказала:

– Не удивляйтесь и выслушайте меня. Мне уже семнадцать, а я все это время жила, не выходя за ворота дома. Но вот в прошлом месяце я впервые вышла за порог, чтобы посмотреть на процессию государя, после которой возвращалась домой. Когда я достигла Моста Малой Ширины, порыв сильного ветра откинул мою накидку, и я встретилась взглядом с господином в соломенной шляпе с широкими полями. С того дня этот человек каждую ночь приходил, прятался у задней двери и ждал. Так прошло тридцать дней. Приходил и в дождь, и в холод, и после того, как в знак отказа была заперта дверь.

Долго раздумывала я так и эдак. Представьте, что случится, если пойдут слухи, и обо всем узнают соседи. Приходит по вечерам, уходит по утрам. И разве поверит кто, что этот господин только и делает, что стоит под окном, опершись на стену? Хотя на самом деле ничего не было, мое имя осквернят, все вывернув на изнанку, и я стану подобной фазану, укушенному собакой.

Этот господин из хорошей семьи конфуцианских ученых. Он в том возрасте, когда невозможно сдержать страсть, когда знают только горячее желание пчелы и бабочки овладеть цветком и не обращают внимания на ветер и утреннюю росу. Так разве не заболеет он в скором времени? А если заболеет, точно не сможет подняться. И если так случится, хоть я и не убивала его, в конце концов, будут считать, что убила я. И хотя другие никогда не узнают, рано или поздно из-за этого я стану объектом мести.

К тому же, если говорить обо мне, я – лишь дочь мелкого чиновника. Я не красавица, равной которой нет. Мое лицо не настолько красиво, что «рыбы прячутся, а цветы стыдятся». Несмотря на это, молодой господин «принимает уродливого коршуна за сокола» и проявляет ко мне искренние чувства. И если, несмотря на все это, я не последую за господином, Небеса возненавидят меня, и счастье точно не придет ко мне.

Я приняла решение. Отец, мать – не беспокойтесь. Увы! Родители мои стареют, а из детей у них только я. Если примите зятя, он будет заботиться о вас при жизни, а после смерти – совершать обряд поминовения. Разве можно желать большего? Как вышло, так вышло. И это тоже воля Неба. Что еще можно добавить?

Родители молчали, забыв о том, что хотели сказать.

Нечего было сказать и студенту Симу.

Через некоторое время студент разделил с девушкой постель. Жажда его была настолько велика, что трудно описать счастье, которое он испытал.

Начиная с той ночи, которую студент Сим провел вместе с девушкой, каждый вечер он уходил из дома и возвращался только на рассвете, не пропустив ни одного дня. Семья девушки была состоятельной, и студенту Симу подарили много дорогой одежды. Однако студент боялся, что дома его не поймут, поэтому не надевал ее.

Хотя студент Сим крепко хранил свою тайну, его домашние заподозрили неладное, глядя, как он спит не дома и подолгу не возвращается. В конце концов, студенту Симу было велено отправиться в горный буддийский монастырь и сосредоточиться на учебе. Студент Сим был очень недоволен и, в унынии проведя некоторое время дома, собрал сумку с книгами и вместе с друзьями был вынужден отправиться в горную крепость Пукхансан.

Прошел почти месяц с тех пор, как студент Сим поселился в Павильоне для созерцаний, когда к нему пришел некто и передал письмо от девушки, написанное не на китайском языке ученых, а на корейском. Открыв письмо, он увидел, что это предсмертное послание, говорившее о расставании. Вот что было в нем:

«Осенние холода все еще лютуют, но, надеюсь, это не мешает вашей учебе в буддийском монастыре. Все время скучаю о вас, и нет дня, чтобы я могла забыться.

После того, как господин ушел, я неожиданно заболела. Болезнь становилась все тяжелее, проникая до мозга костей, и лекарства перестали помогать. Чувствую, что вот-вот умру. Да и зачем жить человеку с такой несчастной судьбой? Но остались в моей душе тяжелые чувства от трех несправедливостей, из-за которых я не смогу закрыть глаза даже после смерти.

Вы знаете, что я была единственной дочерью у моих родителей, и я росла, окруженная полнотой их любви. У моих родителей появился будущий зять, на которого они рассчитывали опереться в старости. Но совершенно неожиданно в доброе дело вмешался злой дух, и я запуталась в роковых связях. Я, презренная, встретилась с господином высокого происхождения, и разрушились все мечты о том, чтобы принять в семью зятя из того же сословия и жить дружно в согласии. Из-за этого я потеряла покой, заболела и сейчас нахожусь при смерти, а у престарелых родителей теперь навсегда исчезла опора. И это – первая несправедливость.

Если женщины выходят замуж, пусть даже это простые служанки, они – не уличные женщины, и у всех есть муж, свекор и свекровь. В мире нет невесток, о которых не знают свекор и свекровь. Я же жила, прячась от чужих глаз, и за несколько месяцев ни разу не смогла увидеть даже престарелой служанки из дома господина. При жизни это было большой бедой, а после смерти это приведет к тому, что моя душа не сможет найти пристанища в потустороннем мире. И это – вторая несправедливость.

Служение жены мужу состоит в том, чтобы вкусно готовить ему и шить хорошую одежду. И нельзя сказать, что время с того дня, когда мы встретились с господином, было недолгим, и что сшитой мной собственноручно для господина одежды было немного. Но я ни разу не приготовила еды, и ни разу не имела возможности преподнести одежду в доме господина. Я прислуживала господину только в постели. И это – третья несправедливость.

Со времени нашей встречи прошло не так много времени, и мы внезапно расстались, я заболела, лежу, и смерть приближается ко мне, а я даже не имею возможности в последний раз увидеть лицо господина и сказать ему последнее прощальное слово. Но какая ценность в словах, выражающих безмерную грусть презренной женщины? Мысли мои только в этом. Внутренние органы готовы разорваться, а кости – расплавиться. Тонкие стебли травы раскачиваются от ветра, увядшие цветы становятся землей. Но наступит ли день, когда прекратится эта бесконечная душевная боль?

А-а! Встреча, начавшаяся у окна, завершается так печально. Вы, господин, не беспокойтесь из-за меня, недостойной, а сосредоточьтесь на учебе, и я желаю вам скорейшего становления на путь государственного сановника. Прощайте навеки. Прощайте навеки».

Студент Сим, прочитав письмо, не смог сдержать слезы. Но даже если рыдать в голос, все равно ничего не изменишь.

После этого студент Сим бросил занятия, но все же сдал экзамен и получил гражданский чин в сыскном ведомстве, однако вскоре умер.

Ли Ок, писавший под псевдонимом «Историограф в сливовом саду», сказал так:

«Когда мне было двенадцать лет, в то время, когда я учился в деревенской конфуцианской школе, мы с друзьями любили слушать разные рассказы о прошлом. Однажды учитель подробно поведал нам историю о студенте Симе и сказал:

– В юные годы я учился вместе со студентом Симом. И когда он разрыдался, прочитав письмо, полученное в буддийском монастыре, я был рядом. Поэтому, в конце концов, я узнал обо всем, что произошло со студентом Симом, и не могу забыть до сих пор».

И еще сказал:

«Я рассказал вам эту историю не для того, чтобы вы стали похожими на этого внешне изящного молодого человека. Если человек по-настоящему хочет достичь цели в любом деле, будь то желание получить благорасположение госпожи из внутренних покоев или, тем более, написать сочинение и успешно сдать экзамен на получение государственной должности, разве все это так сложно?

В то время, услышав рассказ, мы подумали, что он хорош для того, чтобы глубоко поразмыслить.

Но позже мы познакомились с китайским сочинением «История чувств»[92] и нашли в нем много похожих сюжетов. Я записал этот рассказ о студенте Симе как «Дополнение» к собранию «История чувств».

Это случилось в то время, когда знаменитый высокопоставленный сановник эпохи правления государя Сончжона[94] служил губернатором провинции Пхёнан, что на севере страны. Провинция Пхёнан с давних пор славилась красотой – великолепными пейзажами с павильонами среди гор и рек. По музыкальному мастерству она превосходила все восемь провинций Кореи. Среди достойных ученых мужей, ценивших изящество, и талантливых сановников были такие, кто задерживался здесь года на три, чтобы жизнерадостно провести время.

В реестре девушек-певичек кисэн[95] провинции Пхёнан была записана одна девочка по имени Чаран, что значит «Пурпурный феникс», имевшая литературный псевдоним Оксосон, то есть «Фея с нефритовой флейтой». Ей было лет двенадцать, а по красоте она не имела равных в Поднебесной. Она была лучше всех не только в искусстве пения и танцев, но и в умении играть на флейте и корейской цитре каягым. К тому же, была талантливой, умной и образованной, особо выдающейся в искусстве сложения стихов. Слава о ней разнеслась по всей провинции Пхёнан.

У губернатора провинции был сын, которому тоже исполнилось двенадцать лет. Глаза и брови у него были красивы, будто нарисованы художником.

В своем юном возрасте он уже смог постичь древние канонические писания и классические исторические труды, был искусен в сочинении стихов, так что стоило ему взять в руки кисть, как строки сами ложились на бумагу, и все вокруг говорили, что он – гениальный ребенок. У губернатора не было детей, кроме единственного сына, и поскольку сын выделялся своими талантами, то и любовь отца к сыну тоже была особой.

Итак, все случилось в день рождения губернатора.

Он пригласил гостей на пир в Павильоне осеннего аромата. Множество танцовщиц кисэн и музыкантов устроили грандиозное представление. Когда гости изрядно захмелели и находились в разгаре веселья, губернатор позвал своего сына и сказал ему, чтобы тот станцевал. Затем он приказал распорядительнице девушек кисэн выбрать из танцовщиц подобающую пару для сына, чтобы они танцевали вместе, и чтобы всем стало еще радостнее. Тогда присутствовавшие на пиру – и девушки кисэн, и сановники – в один голос стали говорить, что только Чаран с ее очаровательным обликом и выдающимися умениями под стать сыну губернатора, к тому же и по возрасту они ровесники. В конце концов, именно Чаран выбрали для танца с сыном губернатора.

Молодой господин и Чаран – мальчик и девочка, вместе были восхитительны в танце: в движениях они то плавно раскачивались, словно нежные ветви ивы, то энергично кружились, подобно ласточкам. Все, кто присутствовал и видел танец, единодушно восторгались им и не переставали нахваливать чудесные таланты пары.

Губернатор тоже был очень рад. Он позвал Чаран и, пригласив ее к столу, угостил изысканными блюдами и одарил дорогим шелком. Потом он приказал, чтобы впредь только Чаран прислуживала его сыну и у чайного столика, и у тушечницы.

С тех пор мальчик и девочка никогда не расставались и стали проводить время вместе. Прошло несколько лет, дети выросли, их отношения переросли в любовь, и у обоих появились глубокие чувства друг к другу, которые были намного сильнее, чем те, что у знаменитых влюбленных китайской эпохи Тан[96] – студента Чжэна и девушки Ли Ва, сановника Чжана и красавицы Ин Ин.

Вскоре завершился срок службы губернатора, но при дворе высоко оценили его политику добродетели и продлили срок. Поэтому только по прошествии шести лет он получил возможность покинуть свой пост. Приближалось время возвращения в Сеул, и родители стали переживать о том, что сыну будет трудно расстаться с Чаран. Они беспокоились, что если оставить Чаран в провинции, сын может заболеть от тоски по ней, а если взять с собой, это может стать помехой для будущего еще не состоящего в браке сына. Губернатор, сам не в силах принять то или иное решение, сказал:

– Нужно, чтобы этот вопрос наш сын решил самостоятельно.

Затем губернатор позвал сына и сказал:

– В вопросах любви между мужчиной и женщиной даже отец не может давать поучений. Поэтому у меня нет права мешать велению твоей души. Как я вижу, чувства любви между тобой и Чаран глубоки, и вам, наверное, будет трудно расстаться! Однако ты еще холост, и если сейчас возьмешь с собой Чаран, боюсь, не помешает ли это тебе в будущем вступить в брак?

Но на свете часто бывает так, что мужчина содержит наложницу, и если ты любишь Чаран так, что не можешь ее забыть, я возьму на себя всю ответственность, даже если это приведет к некоторым осложнениям.

Думаю, лучше принять решение так, как пожелаешь ты. Поэтому ничего не утаивай и расскажи мне, что у тебя на душе.

Молодой человек без колебаний ответил:

– Отец, неужели вы думаете, что из-за разлуки с какой-то певичкой кисэн я заболею от любви? Одно время я, было, обратил свой взор к некоей особе, подобной цветку, но сейчас, если я отправлюсь в Сеул, оставлю ее как старый изношенный башмак. И почему я должен печалиться, будто не могу ее забыть? Отец, не стоит беспокоиться об этом деле.

Губернатор и его супруга очень обрадовались, сказав:

– Наш ребенок и впрямь настоящий мужчина!

Пришел день расставания. Чаран заливалась слезами, плача навзрыд, и не осмеливалась взглянуть на молодого господина. Но молодой человек не проявлял ни малейшего признака внимания. Все служители провинциальной управы, видя это, восхитились решительным видом юноши. Но на самом деле молодой человек, который пять или шесть лет провел рядом с Чаран, не расставаясь с ней ни на час, просто не знал, что такое разлука, поэтому говорил так решительно, считая расставание чем-то легким.

Итак, губернатор завершил службу и, будучи назначен в столичное ведомство прокурорского надзора Тэсахон, вернулся ко двору. А молодой человек, отправившись вслед за родителями в Сеул, постепенно стал чувствовать, что все больше скучает по Чаран. Однако он не смел и виду подать об этом.

Приближалось время сдачи государственного экзамена первого уровня на получение ученого звания чинса. Молодой человек по указанию родителей вместе с несколькими друзьями отправился в горный буддийский монастырь и занялся там учебой. И вот однажды ночью, когда друзья спали, молодой человек не мог уснуть, ворочался с боку на бок, потом встал с постели, вышел во двор, и там не мог найти себе места. Была середина зимы, и свет луны ярко отражался на белом снегу. Глубоко в горах в эту ночь, полную одиночества, не было слышно ни звука. Молодой человек долго смотрел на луну и вдруг вспомнил о Чаран, и на его душе стало еще более печально и одиноко. Вдруг у него появилось непреодолимое желание хотя бы раз взглянуть на Чаран, и такое сильное, что он был на грани потери рассудка.

В конце концов, в одну из ночей молодой человек решил бежать из монастыря и, покинув его, направился в Пхеньян. Он шел пешком, одетый в фиолетовые шелковые одежды, в кожаных туфлях, на голове – меховая шапка. Но не прошел он и десяти корейских верст[97], как у него так заболели ноги, так что невозможно было идти. Тогда он зашел в ближайший деревенский дом и обменял кожаные туфли на соломенные корейские лапти. Сбросил с себя неудобную меховую шапку и вместо нее раздобыл старый, изношенный, войлочный колпак с обтрепанными краями.

В дороге приходилось просить милостыню на еду, поэтому он часто голодал. В постоялых дворах едва удавалось выпросить угол для ночлега, поэтому нередко он спал на холоде, и тело промерзало насквозь.

А ведь молодой человек был родом из богатой семьи и прежде всегда ел досыта изысканные блюда, надевал яркие шелковые одежды и рос красивым мальчиком. За это время «его драгоценность» сам ни разу не выходил за ворота дома и на несколько шагов, но вдруг решил пройти пешком путь в тысячу корейских верст! И сколько он ни старался идти, то переходя на мелкий шаг, то хромая, конечная цель пути оставалась далекой. Ко всему этому прибавлялся постоянный голод и холод – казалось, он испытал все возможные невзгоды. Одежда его полностью износилась и была вся в дырах, лицо осунулось и потемнело, так что он стал похож на беса. Преодолевая горные перевалы и переходя реки, он шел шаг за шагом, и чуть больше, чем через месяц ему, наконец, удалось добраться до Пхеньяна.

Он сразу отправился в дом, где раньше жила Чаран, но там в полном одиночестве пребывала лишь ее мать, самой девушки не было. Мать Чаран, как ни старалась, не узнала молодого человека. Он подошел ближе и все ей рассказал:

– Я сын прежнего губернатора. Я не смог забыть твоей дочери и прошел пешком путь в тысячу верст.

Не знаешь ли, где она?

Мать, выслушав это, ответила с нерадостным выражением лица:

– Моя дочь, на которую обратилась особая любовь сына нового губернатора, живет теперь вместе с ним в павильоне в горах, проводя там дни и ночи. Сын губернатора не позволяет ей покидать павильон, поэтому ее уже несколько месяцев не было дома. И хотя вы, господин, прошли долгий путь, к глубокому сожалению, нет никакой возможности увидеться с ней.

Ко всему прочему, мать ясно показала, что гость ей не по душе, и она не собирается его принимать.

Тогда молодой человек подумал: «Пришел повидаться с Чаран, а увидеться с нею нельзя. К тому же ее мать отнеслась ко мне так холодно, что даже некуда податься!»

Не зная, что предпринять, молодой человек стоял в крайней нерешительности, подобно тому, когда «и вперед пойдешь, и назад двинешься – а все в том же ущелье останешься». Вдруг он вспомнил случай из прошлого. В то время, когда его отец был губернатором, одного из служащих провинциальной управы обвинили в тяжком преступлении. Было понятно, что этому чиновнику вынесут смертный приговор, нет никакой возможности оправдания. Только он пожалел чиновника, и всякий раз, когда по утрам и вечерам приветствовал своего отца, со всей искренностью, как мог, умолял его спасти того человека. В конце концов, отец внял увещеваниям сына и спас от смерти чиновника.

Молодой человек подумал: «Для того человека я – благодетель, спасший жизнь. Если пойти к нему, он наверняка окажет мне достойный прием хотя бы на несколько дней».

Юноша вышел из дома Чаран и быстро направился к дому чиновника. Чиновник тоже не узнал молодого человека. Тогда юноша назвал свое имя и рассказал о том, что случилось в прошлом. Только тогда удивленный чиновник, совершив глубокий поклон, пригласил юношу в дом. Хозяин начисто прибрал лучшую комнату, чтобы молодой человек жил там, и преподнес ему множество изысканных угощений.

Юноша на несколько дней остался жить в доме чиновника и стал вместе с ним обдумывать планы, как бы встретится с Чаран. Долго думал чиновник и, наконец, сказал:

– Как тут ни размышляй, никакой возможности нет. Хотя… Если вам будет достаточно лишь увидеть ее лицо, есть одна возможность. Не знаю, послушаетесь ли вы меня.

Юноша спросил, что это за возможность, и чиновник ответил:

– Сейчас время, когда выпало много снега, и в нашей управе набирают людей из города, чтобы убрать его. Так вышло, что я отвечаю за это дело. Вы, господин, перемешайтесь с работниками, возьмите метлу и отправляйтесь к павильону в горах. Вы станете убирать снег, а Чаран наверняка будет в павильоне, и тогда разве вы не сможете увидеть ее? Если не попытаться поступить таким способом, другого уже не придумать.

Юноша решил пойти на эту хитрость и рано утром вместе с другими работниками отправился к павильону в горах, взял метлу и стал расчищать снег во дворе. Сын нового губернатора сидел у раскрытого окна, а Чаран находилась в комнате, но ее не было видно. Все другие работники – мужчины крепкого телосложения, с легкостью разгребали снег, только один юноша, подметая, резко выделялся на фоне других неловкостью движений. Сын губернатора, увидев, как он работает, громко рассмеялся и позвал Чаран, чтобы та посмотрела на происходящее за окном.

Услышав, что ее зовут, Чаран вышла на крыльцо и остановилась. Молодой человек слегка приподнял козырек своей войлочной шапки и стал украдкой смотреть на Чаран. Она тоже долго и внимательно разглядывала юношу. Потом вдруг убежала в дом, закрыла за собой дверь и больше не показывалась. Молодой человек, ни жив ни мертв, глубоко опечаленный возвратился в дом чиновника.

Чаран, будучи смышленой девушкой, с первого раза узнала юношу. Она безмолвно села и заплакала, а сын губернатора, удивившись этому, спросил, что случилось. Чаран молчала, крепко закрыв рот. Однако сын губернатора продолжал настойчиво спрашивать о причине слез. Тогда она сказала:

– Хоть я и низкого происхождения, но удостоилась вашего особого благоволения, молодой господин. Ночью я накрываюсь с вами одним шелковым одеялом, днем вместе вкушаю изысканные блюда, но прошло уже три-четыре месяца с тех пор, как я тут, а вы не позволяете мне покинуть дом даже на короткое время. Сейчас я безмерно счастлива, и в моей душе нет какого-либо чувства неудовольствия. Но есть одно, что не дает покоя моей душе. Дом мой беден, мать стара, и каждый раз, когда наступает день поминовения моего покойного отца, приходится ходить в местную управу и просить подаяния на церемонию, после чего с трудом удается собрать несколько блюд для выставления на поминальном столе. Ныне я заперта здесь, завтра – как раз день поминовения отца, а дома – только старая одинокая мать. Я думаю, что она наверняка не сможет приготовить угощений для поминальной церемонии. Я вдруг вспомнила об этом, мне стало очень грустно, и я заплакала. Других причин моим слезам нет.

Сын губернатора давно воспылал чувствами к Чаран, поэтому, как только услышал ее слова, проникся состраданием и, нисколько не сомневаясь в том, что сказала Чаран, произнес:

– Раз у тебя такое дело, почему ты не сказала об этом раньше?

И тут же приказал приготовить обильные угощения для поминальной церемонии, передал их Чаран и велел сразу отправиться домой, исполнить поминальный ритуал.

Чаран тут же возвратилась домой и сказала матери:

– Я видела, что приходил сын прежнего губернатора. Я была уверена, что он живет у нас дома, но его нет. Куда же он пошел?

Мать отвечала:

– Этот молодой человек проделал долгий путь, чтобы повидаться с тобой. Несколько дней назад он заходил к нам домой. Но я сказала ему, что ты крепко связана отношениями с сыном губернатора, и встретиться с тобой нельзя. Он развернулся и ушел. И откуда мне знать, где он сейчас?

Чаран разрыдалась и стала упрекать:

– Разве это по-людски? Как вы, мама, могли так поступить? Когда нам с ним было по двенадцать лет, в тот день, когда мы танцевали на пиру по случаю дня рождения губернатора, все чиновники управы посчитали именно меня парой молодому господину. И хотя мы познакомились по воле людей, я думаю, что Небо соединило нас. И это первая причина, по которой я не могу бросить моего суженого.

С тех пор я ни дня не проводила без него, а по мере того, как мы росли, в нас появлялось чувство любви друг к другу. Ни в древние времена, ни теперь не было ничего подобного тому чувству любви, которое возникло между нами, и той радости, когда мы вместе. И хотя молодой господин сказал, что забудет меня, я до самой смерти не смогу забыть его, и это – вторая причина, по которой я не могу бросить моего суженого.

Прежний губернатор относился ко мне, как к девушке, которую любит его сын, и он не выказывал того, что я низкого происхождения. Его чувство симпатии ко мне было глубоко, и он посылал мне обильные дары. Редко кто в этом мире может удостоиться благоволения, подобного тому, что оказывают Небеса. И это – третья причина, по которой я не могу бросить моего суженого.

Пхеньян – большой город, куда ведут дороги со всех четырех сторон. Здесь без конца останавливается немало высоких сановников и благородных мужей.

Многих я повидала. Но среди них не было ни одного, кто бы мог сравниться по своим природным талантам и способностям с молодым господином. Я же всегда помышляла о том, чтобы вверить себя только ему, и это – четвертая причина, по которой я не могу бросить моего суженого.

Хотя молодой господин и говорил, что оставит меня, я не могу оставить его. Я низкого происхождения и не имею возможности сохранить свою верность, просто умерев. Оказавшись под давлением силы, исходящей от власти, ныне я вынуждена дарить свою улыбку новому молодому господину. Но почему так тосковал по мне, низкой и недостойной, мой суженый, что даже не посчитал тысячу корейских верст за далекое расстояние и пешком преодолел его? И это – пятая причина, по которой я не могу бросить моего суженого.

И не только это. Посмотрите, насколько высок и благороден молодой господин! И такой человек прошел столь долгий путь, полный трудностей, ради презренной певички кисэн. Разве я смогу относиться к этому безразлично? Ладно, пусть меня не было дома.

Но если бы вы удосужились вспомнить о том, с каким чувством заботы относился ко мне молодой господин в прежние времена и какой благодатью одарил меня, разве не следовало предложить ему хотя бы немного риса и позволить остаться у нас дома? Вы, мама, сделали то, что недостойно даже по обычным человеческим понятиям. Как после этого не болеть моей душе?

Сказав это, Чаран долго плакала, а потом, тихонько поразмыслив, произнесла:

– В этом городе есть лишь одно место, где может остановиться молодой господин, и, определенно – это дом того самого чиновника!

Она тут же вскочила с места и побежала к дому чиновника из местной управы, чтобы посмотреть, не там ли молодой господин. Да! Увидев друг друга, молодые взялись за руки и расплакались, не зная, что сказать.

Спустя некоторое время Чаран привела молодого господина к себе домой, приготовила изысканного вина и угощений. Как только наступила ночь, Чаран сказала молодому человеку:

– Наступит завтра, и нам будет непросто встречаться. Как поступить, чтобы вышло получше?

В конце концов, посовещавшись, они подготовили план побега. Чаран достала из шкафа шелковые одеяния и вынула ватную подкладку, выпорола легкие украшения из золота, жемчуга, перламутра и аккуратно завернула все это в шелковую ткань.

На следующую ночь, как только стемнело, и мать забылась глубоким сном, двое молодых людей, взяв заранее приготовленные свертки, незаметно выскользнули из дома. Они решили обосноваться в глухой горной деревушке, что между уездами Яндок и Мэн-сан в провинции Пхёнан. Поначалу они работали батраками у хозяина дома, что приютил их. Но молодой господин не умел как следует выполнять работу простолюдинов. К счастью, Чаран была мастерицей в ткачестве и вышивании, и этого им худо-бедно хватало на еду. Спустя некоторое время они построили в том же селении небольшой дом с соломенной крышей, и стали там жить. Чаран все так же дни и ночи напролет ткала и шила; к тому же молодые продали принесенные с собой дорогие одежды и украшения. Этого хватало на еду и одежду, чтобы жить безбедно.

Ко всему прочему, Чаран прекрасно ладила с соседями, и к ней хорошо относились. Соседям было больно смотреть, как трудно жилось недавно поселившимся в деревне молодым супругам, поэтому они всячески помогали им. И, в конце концов, их жизнь наладилась.

А в том монастыре, откуда сбежал молодой человек, в день побега случилось вот что. Друзья, проснувшись утром, не обнаружили юношу рядом, и пришли в крайнее изумление. Вместе с монахами они бросились искать его в окрестных горах, но не смогли найти и следов. Как только новость об этом дошла до дома юноши, все домашние переполошились. Собрали множество слуг и отправили их в горы, несколько дней тщательно обыскивали каждый уголок в округе, на расстоянии до десяти корейских верст от монастыря, но не смогли найти его следов. И тогда все сказали:

– Наверняка он был соблазнен коварной лисой-оборотнем и погиб, или его съел тигр.

В конце концов, совершили траурную церемонию и исполнили обряд поминовения у пустой могилы молодого человека.

А сын нового губернатора, после того, как Чаран сбежала, заключил ее мать и родственников под стражу, обратившись к помощнику губернатора, а также приказал найти девушку, но за несколько месяцев не смог обнаружить даже ее следов и, в конце концов, отказался от поисков.

Однажды, уже после того, как жизнь молодых людей наладилась, Чаран сказала своему возлюбленному:

– Вы – единственный сын в семье премьер-министра, а из-за того, что влюбились в ничтожную девушку-кисэн, бросили родителей, сбежали и спрятались в глухой горной долине. Ваши домашние даже не знают, живы вы или погибли. Нет большей непочтительности к родителям, более дурного поступка, чем это. Мы ведь не можем оставаться здесь до старости, до самой смерти. Но если и вернемся, вы все равно не сможете показать свое лицо родителям и возвратиться домой просто так, будто ничего не произошло. Как же вы собираетесь поступить?

– Я тоже очень беспокоюсь обо всем этом, но не знаю, что предпринять.

Чаран сказала:

– Однако для вас остается один единственный способ решить вопрос. Если последовать ему, можно оправдать ошибки прошлого и одновременно добиться особых почестей. И тогда, с одной стороны, опять станет возможно находиться с родителями, а с другой – это откроет путь, чтобы снова появиться в свете. Однако не знаю, сможете ли вы это сделать.

Молодой человек спросил:

– Так что же это за способ?

Чаран сказала:

– Один единственный возможный путь – успешно сдать государственный экзамен на чиновничью должность и тем самым прославить свое имя. Я думаю, вы и так все поняли, без лишних слов.

Молодой человек очень обрадовался и произнес:

– Действительно, хороший замысел. Но где мы возьмем книги, чтобы я мог готовиться к экзамену?

Чаран ответила:

– Вам не о чем беспокоиться. Я все устрою.

С этого дня Чаран стала ходить по соседским домам, приговаривая:

– Покупаю достойные книги, не торгуясь, по любой цене.

Но разве можно найти книги в глухой горной деревне? Поэтому долгое время ничего не удавалось приобрести.

Но однажды в селении появился торговец вразнос, у которого была одна единственная книга. Кто-то из деревенских жителей захотел купить ее, чтобы страницами оклеивать стены вместо обоев, но Чаран перехватила книгу и принесла показать молодому человеку. Эта книга оказалась сборником сочинений, которые в прежние годы были представлены в качестве ответов на государственных экзаменах и отобраны как лучшие по литературному стилю для представления государю. Письмена в ней были выведены изящным почерком, подобным кунжутному семени. Книга по толщине была с двухлитровую мерную коробку и содержала несколько тысяч сочинений.

Увидев книгу, молодой человек очень обрадовался и сказал:

– Такой книги достаточно и одной.

Чаран тут же отдала деньги за книгу.

После того, как молодой человек получил книгу, он читал ее, не переводя дух. Как только наступала ночь, супруги зажигали единственный светильник. Молодой человек сидел слева и читал книгу, а Чаран находилась справа и занималась вышиванием. Так двое трудились у одного светильника, каждый, занимаясь своим делом. Если, бывало, молодой человек делал вид, что немножко ленится, Чаран сердито бранилась, и юноша принимался за дело с новым усердием.

Так прошло три года. Юноша и раньше отличался особыми талантами в сочинительстве, а теперь его мастерство слагать стихи становилось более отточенным. Его сердце полнилось чувствами и мыслями, которые должны были составить фразы экзаменационного сочинения. И как только в его руках оказывалась кисть, строки, будто сами собой слагались на бумаге. Предложения все как одно были полны и изящны, а успешное прохождение экзамена на должность казалось делом само собой разумеющимся.

Как раз в это время пришла весть о том, что в столичной Конфуцианской академии Сонгюнгван государь собственной персоной будет проводить государственные экзамены на должность. Чаран приготовила еду, собрала все необходимое в дорогу и отправила юношу в Сеул сдавать экзамены.

Молодой человек пешком дошел до Сеула и сразу направился к месту сдачи экзамена в Сонгюнгване. Через некоторое время появился государь и лично объявил тему сочинения. Юноша с легкостью выводил знаки кистью, а мысли его били ключом, так что весь текст он написал на одном дыхании и, сдав работу, тут же покинул место экзаменов. Когда был готов список успешно сдавших, государь лично вскрыл плотно запечатанный конверт, и оказалось, что юноша занял первое место.

В это время отец юноши, который служил в должности начальника Палаты чинов, как раз находился рядом с государем. Государь попросил начальника подойти поближе и сказал:

– Человек, занявший первое место на экзамене, кажется, является вашим сыном, но должность отца здесь почему-то записана как «главный инспектор». В чем причина этого?

И показал экзаменационное сочинение того, кто занял первое место. Отец юноши, взглянув на сочинение, с почтительностью сделал шаг назад и, заплакав, произнес:

– Да, это написал сын Вашего покорного слуги. Три года назад он вместе с друзьями учился в горном монастыре и однажды ночью пропал, так что не удалось обнаружить даже его следов. Мы посчитали, что он погиб от диких зверей, соорудили пустую могилу, устроили похороны и уже провели церемонию завершения траура. У Вашего покорного слуги больше нет детей, лишь один этот сын, который отличался особыми способностями и дарованиями. Вот так, совершенно неожиданно, я потерял столь дорогого мне ребенка.

И что тогда, что ныне – мне одинаково тяжело, сердце мое разбито. Теперь я увидел лучшее экзаменационное сочинение, и, несомненно, это написал мой сын. В то время, когда он пропал, Ваш покорный слуга занимал должность главного инспектора, поэтому он так и указал ее. Но где он пропадал все три года и почему появился только теперь и сдает экзамены, это Вашему покорному слуге неведомо.

Государь, услышав это, посчитал случившееся крайне удивительным, и тотчас велел позвать юношу. Поскольку официального списка с именами прошедших экзаменационные испытания еще не вывесили, юноша предстал перед государем в неподобающих одеждах конфуцианского студента. Все сановники, находившиеся в тот день рядом с государем, увидев такое нарушение этикета, все как один изменились в лице.

Государь лично спросил юношу о том, как получилось, что он покинул буддийский монастырь и где провел три года. Юноша, почтительно сделал шаг назад, поклонился, коснувшись головой земли, и произнес:

– Ваш покорный слуга, будучи безнравственным, бросил родителей и сбежал, совершив преступление попрания моральных норм. Прошу государя сурово наказать меня!

Государь сказал:

– Твой отец здесь, нельзя больше скрываться. И хотя ты поступил неправильно, я не буду считать это преступлением и прошу рассказать все, как было на самом деле.

Юноша сразу подробно поведал обо всем, что с ним приключилось, а сановники, что находились рядом, затаив дыхание, внимательно слушали. Государь был потрясен услышанным, посчитав произошедшее чудом, и дал наставление отцу юноши:

– Ныне ваш сын полностью раскаялся в ошибках прежних дней, приложил немало усилий для учебы и, в конце концов, успешно сдав экзамены, стоит здесь, предо мною. То, что мужчина в молодости на время оказался пленен женской красотой, не является такой уж серьезной ошибкой, поэтому лучше простить ему проступки, совершенные в прошлом, и воодушевить на то, чтобы в будущем он принес достойные плоды. Что до Чаран, конечно, вместе сбежать в горы и жить, спрятавшись там, довольно странно, но, с другой стороны, именно она придумала план, чтобы ваш сын сдал государственные экзамены, и нашла путь исправления ошибок прежних дней, купила ему книгу и всячески воодушевляла на то, чтобы полностью отдаться учебе – это действительно прекрасно!

Она не тот человек, к которому можно относиться, как к подлому сословию, лишь потому, что она по происхождению из девушек-певичек кисэн. Поэтому не нужно женить вашего сына еще раз. Лучше сделать Чаран его законной женой. Я обещаю вам, что у сына, которого родит Чаран, не будет никаких препятствий для того, чтобы в будущем занять важную государственную должность.

И после государь зачитал вслух список лиц, успешно сдавших государственные экзамены.

Так отец молодого человека в присутствии государя смог найти своего сына. Юноша украсил голову цветком коричного дерева, сел на лошадь и под звуки оркестра отправился в родной дом. Как только он прибыл, все домашние необычайно удивились, и радости их не было конца. Родители юноши, как и велел государь, отправили за Чаран свадебный паланкин и с радостью встретили ее. Затем устроили грандиозный пир и, в конечном итоге, приняли Чаран в дом, как законную жену сына.

После сын смог дослужиться до высшего поста премьер-министра. Супруги жили долго и счастливо до самой старости, и было у них двое сыновей, которые успешно сдали государственные экзамены и дослужились до высоких должностей.

В тот день, когда Чаран, все еще жившая в местечке Мэнсан, была принята в дом юноши, он, как занявший первое место на государственных экзаменах, сразу получил чин шестого ранга и был назначен на должность «левого распорядителя» в Палате войск. А Чаран в качестве его супруги на паланкине отправилась в Сеул. Говорят, жители Мэнсана, где укрывались молодые супруги, до сих пор называют его «Селением левого распорядителя».

Литературный псевдоним Чхве Чхока – Пэксын. Он был родом из города Намвон, что в южной части Кореи. Он рано потерял мать и жил вдвоем с отцом, которого звали Сук, за Западными воротами города, к востоку от монастыря Манбокса. С детства был большим мечтателем и любил заводить друзей. Он крайне осторожно давал обещания и всегда их выполнял. С другой стороны, он не связывал себя слишком детальными предписаниями этикета и ритуала.

Как-то раз отец решил дать ему наставление:

– Ты не учишься и болтаешься повсюду, совершая всякие непочтительные поступки. Ну, кем ты станешь потом? Ко всему прочему, как раз сейчас, когда в стране началась война и по всем селениям набирают новобранцев для армии, ты лишь охотишься да доставляешь беспокойство своему старому отцу. И это достойно сожаления! Если ты, скромно склонив голову, будешь читать книги, отдавая силы учебе для сдачи государственных экзаменов на должность, то даже если не сдашь их, все равно, разве это не позволит избежать призыва на войну? Господин Чон, что живет в южной части города, – мой друг с детских лет. Он много учился и хорош в сочинительстве. Это человек, который способен повести за собой начинающего ученика. Отправляйся к нему и начни учиться.

В тот же день Чхве Чхок, взяв книги под мышку, отправился к господину Чону и обратился с просьбой учить его. Он занимался без отдыха, и незаметно прошло два-три месяца. С каждым днем его мастерство росло, и он стал писать так много, что, казалось, «прорвало дамбу». И все жители селения восхищались его талантом.

Всегда, как только приходило время занятий в доме учителя Чона, молоденькая девушка лет семнадцати-восемнадцати, с глазами, будто рисованными на картине, и волосами, черными как смоль, всегда, спрятавшись у края окна, тихонечко слушала голос Чхве Чхока, читающего вслух.

Однажды, когда учитель Чон все еще не выходил в комнату для занятий, будучи занят едой, а Чхве Чхок сидел в одиночестве и читал книгу, из отверстия в окне на пол вдруг упал клочок бумаги. Чхве Чхок поднял его, развернул и увидел, что на нем написана последняя строфа из стихотворения «Песня девушки, собиравшей сливы» из китайского классического поэтического сборника «Книга песен и гимнов», в которой воспевалась душа одинокой девушки, ищущей суженного[99].

Чхве Чхоку показалось, что его душа воспарила в небо, он никак не мог успокоиться. Он уже было подумал, как бы глубокой ночью пробраться в комнату девушки и тайно обнять ее, подобно героине из танской[100] повести «Сказание о Фэй Янь», но тут же раскаялся в своих помыслах, вспомнил о корёском[101] сановнике Ким Тхэхёне[102], который с честью выдержал подобное испытание, и решил быть более сдержанным.

Сидя в тишине, он думал и так, и эдак. В душе его боролись моральность и желание.

Неожиданно в комнату вошел учитель Чон, и Чхве Чхок сразу спрятал в рукаве клочок бумаги с написанными на нем стихами. После занятия, едва он покинул дом, служанка, выйдя за ворота, догнала его и сказала:

– У меня есть кое-что сообщить вам.

Поскольку Чхве Чхок уже был знаком со стихами на клочке бумаги, и его душа пребывала в волнении, то после слов служанки у него появились разные догадки. Он все понял и велел служанке следовать за ним.

Чхве Чхок привел служанку домой и сразу стал во всех подробностях расспрашивать об обстоятельствах дела, на что та ответила:

– Я – служанка девушки по фамилии Ли, и зовут меня Чхунсэн. Хозяйка велела мне взять у вас, господин, ответные стихи и принести ей. Чхве Чхок усомнился в сказанном и сказал:

– Разве ты не служанка из дома учителя Чона?

Тогда почему фамилия девушки из этой семьи не Чон, а Ли?

Чхунсэн ответила:

– Прежде семья моего господина проживала за Южными воротами Сеула, в селении Чхонпха-ри.

После того как хозяин, которого звали Ли Гёнсин, скоропостижно скончался, его супруга, госпожа Син, вместе с дочерью стали жить вдвоем. Имя дочери было Огъён. Та девушка, которая некоторое время назад бросила вам стихи, она и есть. В прошлом году, спасаясь от лишений войны, они отправились на судне с острова Канхвадо в Хвечжин, что около города Начжу. А этой осенью из Хвечжина переехали сюда. Хозяин этого дома, учитель Чон, приходится родственником матери девушки и оказывает им радушный прием. Сейчас девушка ищет себе пару для вступления в брак, но никак не может найти подходящего жениха. Вот такие дела.

Чхве Чхок сказал:

– Твоя хозяйка росла и воспитывалась вместе с одинокой матерью. Как она смогла обучиться грамоте? Или она такая талантливая с рождения?

– У девушки был старший брат по имени Дыгъён, хорошо образованный. Но он покинул этот мир в девятнадцать лет, даже не успев вступить в брак. Моя хозяйка видела, как учился старший брат, и вслед за ним постигла грамоту, как говорится, «глядя через его плечо». В общем, она знает, как написать свое имя.

Чхве Чхок угостил Чхунсэн блюдами и вином, достал небольшой листок бумаги и написал такой ответ:

Получив письмо, Огъён очень обрадовалась. На следующий день она еще раз позвала служанку Чхунсэн и отправила с ней такое письмо:

Чхве Чхок получил это письмо и, безмерно обрадовавшись, так обратился к своему отцу:

– Слышал я, что в доме учителя Чона живет вдова, приехавшая из Сеула, и что у нее есть молоденькая дочь, прекрасная обликом. Как вы, отец, смотрите на то, чтобы разок замолвить слово учителю Чону?

Разве не говорят, что первым получает тот, кто более проворен?

Отец сказал:

– Семья эта из Сеула, с хорошей родословной, и так сложилось, что ей пришлось покинуть родину и поселиться в далекой чужбине. Они непременно захотят получить богатого зятя, разве не так? А наша семья, по существу, бедная, и нет никаких надежд на то, чтобы та семья дала разрешение на брак.

Чхве Чхок, продолжая уговаривать отца, продолжил:

– И все же прошу вас, отец, пойти и попробовать поговорить. А уж получится или нет, пусть решает Небо.

На следующий день отец отправился в дом учителя Чона и попробовал поговорить о браке. На это учитель Чон сказал:

– Правда то, что младшая сестра моего двоюродного брата, спасаясь от опасностей, покинула Сеул, скиталась и, в конце концов, по причине тяжелых обстоятельств поселилась в моем доме. У нее есть дочь, выдающаяся обликом и поведением. Действительно, в последнее время я думаю о том, как бы посватать им зятя, который стал бы опорой семье. Хотя я знаю, что у твоего сына есть способности, и что он не разочарует в своих возможностях стать прекрасным зятем, однако говорить об этом мне непросто, и это только по причине того, что твой дом довольно беден. Однако договоримся о том, что прежде я обсужу это со своей старшей сестрой, а потом поговорю с тобой еще раз.

Отец Чхве Чхока вернулся домой и передал содержание разговора сыну. Чхве Чхок несколько дней терзался, нервничал и очень ждал новостей.

Однако, стоило только учителю Чону заговорить со своей сестрой, госпожой Сим, о браке с Чхве Чхоком, как та тоже пришла в замешательство и сказала:

– Я покинула свой дом, скиталась и сейчас живу одна, так что мне негде найти опору в жизни, поэтому я хотела бы выдать замуж свою единственную дочь в дом богача. А раз это сын из бедной семьи, как бы он ни был умен, я не хочу отдавать ему дочь.

В тот же день поздно вечером дочь пришла к матери, и было видно, что она хотела что-то сказать, но в нерешительности так ничего и не вымолвила. Тогда мать произнесла:

– Если у тебя есть что-то на душе, скажи обо всем без утайки.

Лицо Огъён покраснело. Она долго колебалась и потом, с трудом вытягивая из себя слова, сказала:

– Я очень благодарна вам, мама, за то, что вы, выбирая зятя и заботясь обо мне, хотите, чтобы он обязательно был отпрыском из богатой семьи. Конечно, как было бы хорошо, чтобы и семья была богатой, и человек умным. Однако даже если дом богатый, но человек не умен, сложно поддерживать семейные дела. Если я приму в качестве мужа плохого человека, пусть даже в доме в достатке будет рис, разве я смогу его есть?

Я внимательно приглядывалась к студенту Чхве.

Каждый день он приходит к моему двоюродному дяде и учится. Как человек, он честный, серьезный, искренний, внушающий доверие. Совсем не легкомысленный и не распутный юноша. Кажется, что если бы я смогла стать ему парой, пусть даже умру, не буду жалеть ни о чем. К тому же бедность – не то, с чем всегда живет ученый человек. Несправедливую, но богатую жизнь я не хочу! Поэтому прошу вас, позвольте мне выйти замуж в эту семью!

Хотя я понимаю, что это не то дело, когда мне следовало бы первой говорить о нем. Но поскольку это очень серьезный вопрос, я не могла делать вид, что воздерживаюсь от речей и переполняюсь стыдом. И что хорошего, если, закрыв рот, только молчать, а потом, в конце концов, выйти замуж за посредственного человека, тем самым сломав свою жизнь?! Разбитую глиняную рисоварку не склеить, окрашенную нить не сделать белой. Поэтому плакать бесполезно. Как ни сожалей, ушедшего не вернуть.

К тому же, мое положение не то, что у других людей. В доме нет строгого отца, а банды разбойников совсем близко. И если с нами рядом не будет честного и надежного человека, на кого нам, матери с дочерью, опереться в этой жизни? Поэтому я обращаюсь с просьбой о вступлении в брак. Я не собираюсь отходить в сторону и отказываться выбирать себе пару самой. Если я, спрятавшись в глубине женской половины дома, буду лишь безмолвно смотреть на то, как говорят другие, в конце концов, моя жизнь окажется на грани опасности. А это недопустимо.

Мать Огъён ничего не могла поделать, поэтому на следующий день обратилась к учителю Чону, сказав:

– Прошлой ночью я еще раз тщательно все обдумала и считаю, что студент Чхве, хоть и беден, по своим качествам действительно прекрасный представитель ученого сословия. Бедный или богатый – все от воли Небес, одними усилиями человека с этим ничего не поделаешь. Чем выдавать дочь замуж за того, чей характер неизвестен, лучше этого человека принять своим зятем.

Учитель Чон сказал:

– Если желание моей старшей сестры таково, я обязательно доведу это дело до успешного конца. Хотя студент Чхве – бедный человек из ученого сословия, но его человеческие качества подобны яшме. Даже если искать жениха в Сеуле, и там подобный человек – редкость. Если в подходящее время ему представится возможность реализовать свои замыслы, он добьется больших успехов.

В тот же день учитель Чон, отправив сваху, договорился о бракосочетании, а свадебную церемонию решили провести в пятнадцатый день девятой луны. Чхве Чхок очень обрадовался и с нетерпением ждал свадьбы, каждый день загибая пальцы на руке.

Через некоторое время Пён Сачжон[108] из Намвона[109], служивший чиновником девятого ранга, поднял партизанские повстанческие войска и отправился сражаться против японских агрессоров в Ённам, на юго-восток Кореи[110]. Он знал, что Чхве Чхок прекрасно стрелял из лука и был хорошим наездником, поэтому, в конце концов, взял его с собой.

Чхве Чхок даже на полях сражений всегда был полон переживаний о свадьбе и в результате заболел. Как только наступил день бракосочетания, он написал обращение к командиру повстанцев с просьбой дать отпуск на несколько дней. Командующий повстанцами прочел письмо и, негодуя, сказал:

– Сейчас такое время! А ты говоришь, что сыграешь свадьбу и вернешься назад? Государь живет, скрываясь в изгнании, ночует среди зарослей травы.

Как для истинного подданного, самое правильное для тебя – взяв в руки меч и копье, стоять на защите, не зная сна. К тому же, по возрасту тебе еще рано вступать в брак. Будет не поздно совершить бракосочетание и после того, как мы уничтожим всех врагов.

Сказав так, он, в конечном итоге, не дал разрешения.

После того как Чхве Чхок ушел в повстанческие войска, Огъён тщетно ждала день свадьбы, не могла ни есть, ни спать, и каждый день изнывала от терзаний.

По соседству жила семья Янов, и их дом был очень богат. Господин Ян, как только до него дошел слух о том, что Огъён умна, а Чхве Чхок, который договорился о свадьбе, не вернулся, решил воспользоваться этим обстоятельством и устроить брак Огъён и своего сына. Господин Ян тайно послал жене учителя Чона подарок с целью подкупа, и каждый день напоминал о деле так, что однажды жена учителя Чона сказала, обращаясь к госпоже Сим, матери Огъён:

– Студент Чхве беден до такой степени, что по утрам приходится беспокоиться о том, что есть вечером. Ему и одного-то человека, своего отца, трудно прокормить, поэтому он живет, все время занимая в долг у других. Так каким образом он собирается кормить своих членов семьи, чтобы не было беспокойства? Ко всему прочему, он ушел на войну и не вернулся, и невозможно точно узнать, жив он или мертв. А господин Ян, что по соседству, настолько богат, что слух о его владениях повсюду. Его сын добр и умен, и говорят, он ни в чем не уступает студенту Чхве.

Затем учитель Чон и его жена стали наперебой говорить то же самое госпоже Сим, рекомендуя сына богача Яна. Тогда душа госпожи Сим поколебалась, и та, в конечном итоге, выбрав счастливый день десятой луны, твердо определила день бракосочетания.

Огъён услышала эту новость, пришла поздним вечером к матери и стала жаловаться на свою судьбу, говоря:

– Студент Чхве ушел в ополчение, он должен подчиняться приказам командира партизан. Только поэтому от него нет вестей. Намеренно он не отказывался от обещания вступить в брак. Первыми нарушать договоренность, даже не дождавшись его слов – разве можно быть до такой степени несправедливыми? Если уж вы хотите сломать мою волю, пусть лучше я умру, но за другого замуж не выйду. Неужели вы, мама, настолько не знаете того, что у меня на душе?!

Мать сказала:

– Почему ты так глупо упрямишься? Тебе только нужно следовать указаниям старших. Что ты понимаешь? Почему позволяешь себе такое поведение?

Затем госпожа Сим легла в постель и заснула. Посреди ночи сквозь сон ей показалось, что она слышит чей-то захлебывающийся звук последнего вздоха перед смертью. Проснувшись, она стала ощупывать постель дочери, но ее там не было[111]. Сильно напугавшись, она стала искать и обнаружила Огъён распластанной под окном. Ее шея была крепко перевязана платком, руки и ноги похолодели, а звук дыхания, доносившийся из горла, становился все тише. И вот уже она перестала дышать.

Госпожа Сим, испугавшись, разразилась рыданиями, развязала платок на горле дочери и, ударив ногой служанку Чхунсэн, разбудила ее и приказала принести светильник. Госпожа Сим прижала дочь к груди и громко зарыдала. Она взяла маленькую ложечку и понемножку стала вливать в рот Огъён воду, и через некоторое время та вернулась к жизни. Члены семьи учителя Чона тоже все очень испугались и прибежали на помощь. После этого случая больше никто не пытался заводить разговор о семье господина Яна.

Отец Чхве Чхока отправил сыну письмо, в котором подробно поведал о событиях, случившихся за время его отсутствия. Это было как раз то время, когда болезнь Чхве Чхока усугубилась. Узнав последнюю новость, он еще больше расстроился, и его состояние стало совсем плохим. Командир повстанцев, услышав об этом, тут же распорядился отправить Чхве Чхока на родину. Уже через несколько дней после возвращения Чхве Чхока домой его болезнь как рукой сняло. И, в конце концов, в первый день одиннадцатой луны в доме учителя Чона совершили церемонию бракосочетания. Двое красивых молодых стали единым целым. Даже не услышав подробный рассказ обо всем, можно догадаться, насколько велика была их радость. Как только Чхве Чхок вместе с женой и госпожой Сим отправился к себе домой и вошел в ворота, слуги стали выражать восторг, а стоило подняться на порог дома, как родственники встретили поздравлениями. Радость наполнила весь дом, восхищение дошло и до соседей. Началась супружеская жизнь. Огъён, запахнув полы одежды, сидела перед ткацким станком и ткала. Она сама набирала воду в колодце и толкла в ступке зерно. В служении мужу, свекру и свекрови она проявляла всю возможную дочернюю почтительность и сердечность. Прислуживала ли старшим, давала ли распоряжения низшим по положению, всегда делала это с теплотой души и правильным соблюдением этикета. Слух о ее добродетелях распространился широко, и считали, что с Огъён не сравнятся ни жена Лян Ху-на[112], ни жена Бао Сюаня[113]. У Чхве Чхока тоже, после того, как он вступил в брак, за что бы ни брался, все получалось хорошо. И в домашних делах постепенно появлялся достаток.

Но все еще оставалось беспокойство: задерживалось рождение ребенка. Поэтому Чхве Чхок вместе с супругой в первый день каждого месяца отправлялись в буддийский монастырь Манбокса и возносили молитвы Будде.

На следующий год, что был под циклическим знаком кабо[114], в первый день первой луны, они отправились в монастырь Манбокса и совершили буддийское богослужение. В тот же день ночью Огъён во сне явился Пятиметровый Будда[115] из этого монастыря и сказал:

– Я Будда монастыря Манбокса. Твоя искренность достойна похвалы, поэтому я хочу подарить тебе младенца-сына выдающихся способностей. У ребенка обязательно будет особая примета.

В тот же месяц Огъён зачала, и когда пришла пора, она родила мальчика. После рождения ребенка она обнаружила на его спине красное родимое пятно размером с детскую ладошку и поэтому дала сыну имя Монсок, что значит «Увидеть во сне Будду».

Чхве Чхок с детства был искусен в игре на флейте.

И по ночам, когда всходила луна, или по утрам, когда ярко расцветали цветы, он часто играл на флейте, глядя на луну или цветы.

Было время поздней весны. Наступила ясная ночь.

Дул свежий ласковый ветер. Ярко лился белый свет луны. Ветер срывал лепестки цветков, которые потом осыпались на одежду. Тонкий аромат, скользя, пробирался в нос. Чхве Чхок зачерпнул из глиняного сосуда вина, до краев наполнил чарку и выпил. Он сел, опершись на письменный стол, и стал на флейте наигрывать мелодию. Эхо от звуков флейты разносилось далеко по сторонам.

Огъён долго сидела в безмолвии, затем сказала:

– Обычно я не очень приветствую, когда женщина читает стихи вслух. Но моя душа дошла до такого состояния, что я не могу себя сдерживать!

Наконец она составила стихотворную строфу и прочитала вслух:

Чхве Чхок не знал, что Огъён обладает таким выдающимся талантом сочинять стихи, и, услышав, как она декламирует вслух, очень удивился. Он продекламировал стихи Огъён, снова и снова восхитился, и сам тут же сочинил стихотворную строфу в ответ:

Как только Чхве Чхок закончил декламировать стихи, Огъён несказанно обрадовалась. Когда возбуждение прошло, ее охватила грусть. Взяв супруга за руку, она заплакала и сказала:

– В мире людей много несчастья. Как правило, и в хороших делах немало трудностей. Никогда не знаешь, ждут тебя в жизни встречи или расставания. Поэтому мне грустно.

Чхве Чхок вытер ей слезы и сказал, утешая:

– Главный принцип Неба в том, что сжатое – широко раскрывается, а полное до краев – становится пустым. Если где-то есть что-то хорошее, то где-то есть и что-то отвратительное. Вполне естественно, что бедствия и тревоги неотделимы от человеческой жизни. Но даже если приближается несчастье, нужно, следуя судьбе, сохранять душевное спокойствие. Разве можно попусту поддаваться грусти? В старину люди говорили: «Не грусти из-за ненужного беспокойства». И еще есть поговорка: «Говори только о хорошем, а плохое не допускай в речь». Давай же не будем терзаться из-за переживаний о суетном, чтобы не помешать нашей радости на душе.

После этого любовь между супругами стала еще глубже. Двое прекрасно чувствовали малейшее движение души друг друга и не расставались ни на один день.

В восьмую луну года под циклическим знаком чонъю[120] японские головорезы захватили Намвон. Все жители покинули город, спасаясь бегством. Семья Чхве Чхока тоже укрылась в местности Ёнгок в горах

Чирисан. Чхве Чхок переодел Огъён в мужские одежды и смешал с толпой, чтобы никто не смог догадаться, что Огъён – женщина.

Не прошло и нескольких дней с тех пор, когда они ушли в горы, как закончилось пропитание, и они стали голодать. Чхве Чхок вместе с парой молодых мужчин спустился с гор, чтобы добыть еду и заодно разузнать положение дел у японских разбойников. Группа

Чхве Чхока дошла до местности Куре и внезапно наткнулась на вражеские войска. Спрятавшись в зарослях на скале, им удалось избежать опасности.

В тот день японские отряды вошли в долину Ёнгок, полностью прочесали ее, разбойничали и грабили, не оставляя после себя ничего. Чхве Чхок оказался в ситуации, когда и путь вперед, и дорога назад оказались перекрыты. Он не мог ни вернуться домой, ни пойти дальше.

Только через три дня, после того, как японские разбойники ушли, Чхве Чхок попал в долину Ёнгок. Когда он вошел в Ёнгок, то увидел, что дороги завалены трупами, а текшая повсюду кровь, казалось, образовывала реку. Из глубины леса доносились еле слышные звуки рыданий. Чхве Чхок пошел на эти звуки и обнаружил старика со следами ран по всему телу, а с ним несколько детей. Увидев Чхве Чхока, они заплакали и рассказали:

– В течение трех дней вражеские войска приходили в горы, отбирали добро, резали и убивали людей, всех без исключения молодых увели с собой. Вчера они, наконец, ушли и встали лагерем не берегу реки Сомчжинган. Если вы хотите найти членов своей семьи, отправляйтесь к берегу реки.

Чхве Чхок, вознеся очи к небу, громко зарыдал и, стукнув ногой по земле, захаркал кровью. Без промедления он отправился в сторону реки Сомчжинган.

Не прошел и несколько корейских верст, как увидел кучу сваленных трупов, со стороны которой доносился то появляющийся, то прерывающийся стон. Было трудно понять, жив или мертв человек, и кто он, так как все его лицо было сплошным сгустком крови. Он пригляделся к одежде, и ему показалось, что это – служанка Чхунсэн. Он громко позвал:

– Ты не Чхунсэн?

Чхунсэн округлила глаза и с трудом выдавила из себя:

– Господин, господин! Всю семью схватили и увели с собой вражеские войска. Я несла ребенка, Монсока, за спиной и не могла быстро бежать. Поэтому враги закололи меня ножом, и я упала. Только через полдня я с трудом пришла в себя. Но я не знаю, что случилось с ребенком, которого я несла за спиной.

Как только она закончила говорить, силы покинули ее, и она перестала дышать.

Чхве Чхок ударил себя в грудь, затопал ногами. От переполнившей его тоски он потерял сознание и упал.

Через какое-то время он пришел в себя, но не знал, как поступить. Оправившись, он направился к реке Сомчжинган. На берегу реки увидел несколько десятков сильно израненных стариков и детей, собравшихся вместе и рыдающих. Он подошел и спросил, что произошло. Кто-то из собравшихся ответил:

– Мы прятались в горах, а потом нас схватили и привели сюда. Когда мы дошли до корабля японских разбойников, те посадили на судно только молодых, а стариков и детей порезали ножами и бросили на произвол судьбы.

Чхве Чхок зарыдал в безысходном отчаянии и, не желая больше жить в этом мире в полном одиночестве, решил покончить собой. Но тут же люди, находившиеся рядом, желая спасти Чхве Чхока, не допустили, чтобы он покончил жизнь самоубийством.

Чхве Чхок один, в полном изнеможении, поплелся вдоль реки. Ему было некуда идти. Три дня и три ночи, без отдыха он шел пешком и, наконец, дошел до родного дома. Изгородь его упала, повсюду валялись осколки разбитой черепицы. Еще тлел огонь пожара. То тут, то том виднелись сваленные в кучу трупы, так что не было места, куда бы могла ступить нога.

Как-то раз Чхве Чхок сидел у моста Кымсоккё, что на юго-западе Намвона, и отдыхал. Он не ел уже несколько дней. В полной растерянности ходил туда-сюда и настолько обессилел, что с трудом мог встать на ноги.

Как раз в это время минский[121] китайский военачальник, ведя за собой десяток кавалеристов, вышел из крепости Намвон и расположился под мостом Кымсоккё, чтобы помыть коней. Чхве Чхок же, когда сражался в ополчении, на протяжении весьма долгого времени имел опыт контакта с войсками Мин, поэтому выучился немного говорить по-китайски. Чвхе Чхок рассказал минскому военачальнику, что вся его семья оказалась уничтожена, стал сетовать на то, что теперь ему некуда податься, после чего сказал, что хочет отправиться вслед за ним в Китай и жить там, удалившись от мира. Услышав это, китайский военачальник выразил сочувствие и к тому же, жалея Чхве Чхока, сказал:

– Я – полковой командир армии генерала У Вэйчжуна, присланной в Корею на помощь, и зовут меня Юй Ювэнь. Мой дом в местности Яосин провинции Чжэцзян. Хотя я беден, мне хватает на пропитание.

В жизни важно встретить человека, который понимает и ценит твою душу. Далеко ли, близко ли – человек бродит и обосновывается там, куда его тянет душа. Но какова причина, по которой вам нужно обосноваться в столь захолустных землях и жить вдалеке, испытывая нужду?

Затем он дал Чхве Чхоку лошадь и привел его в свой военный лагерь.

Чхве Чхок был выдающимся внешне, скрупулезным в мыслях, прекрасно ездил верхом, стрелял из лука и к тому же был талантлив в сочинительстве. Юй Ювэнь до такой степени ценил Чхве Чхока, что ел с ним за одним столом и спал, укрываясь одним одеялом.

Через некоторое время армии У Вэйчжуна пришла пора возвращаться в Китай. Юй Ювэнь внес Чхве Чхока в список вместо воина, погибшего в сражении, и так помог ему пересечь границу. Затем, взяв его с собой в Яосин, предложил жить вместе.

А перед этим, когда японские разбойники схватили семью Чхве Чхока и достигли реки Сомчжинган, случилось следующее. Решив, что отец и теща Чхве Чхока стары и больны, японские разбойники не особенно следили за ними. Воспользовавшись крайней нерадивостью охраны, они сбежали и спрятались в зарослях камыша. Когда японцы ушли, старики стали ходить по деревням, нищенствовать и так добрались до буддийского монастыря Ёнгокса[122]. Там им показалось, что из павильона, где расположились монахи, доносится голос плачущего ребенка. Госпожа Сим зарыдала и сказала Чхве Суку:

– Уж не знаю, какой ребенок плачет, но разве не похож его голос на голос нашего внука?

Чхве Сук поспешил открыть дверь, заглянул внутрь и увидел, что это действительно Монсок. Чхве Сук прижал к груди плачущего ребенка и долго утешал, нежно поглаживая. Через некоторое время Чхве Сук спросил у монахов:

– Откуда вы принесли этого ребенка?

Монах по имени Хёчжон вышел вперед и ответил:

– Я услышал детский плач, доносившийся со стороны горы трупов, сваленных у края дороги, пожалел ребенка и взял с собой. Мы ждали, что за ним придут родители, и вот сейчас, в конечном итоге, так и случилось. Разве это не благодаря помощи Неба!?

Найдя внука, Чхве Сук решил вернуться домой. Он нес его за спиной, по очереди с госпожой Сим. Возвратившись, он созвал обратно слуг, которые раньше были у него, и стал обустраивать жизнь.

В это время Огъён оказалась схвачена японцем по имени Томию. Томию был старым воином и в то же время буддийским верующим, который не лишал жизни живых существ. Прежде, будучи по роду занятий купцом, он прекрасно владел искусством мореплавания, поэтому японский военачальник Кониси Юкинага назначил его капитаном корабля.

Томию понравилась проницательная Огъён, которую он принял за юношу. Боясь, что она убежит, Томию старался сделать ее жизнь комфортной, давая хорошую одежду и вкусную пищу. Огъён же несколько раз бросалась с корабля в воду, чтобы, утонув, покончить жизнь самоубийством. Но каждый раз она попадалась на глаза, и ей не удавалось довести свои замыслы до конца.

Однажды ночью Огъён приснился Пятиметровый Будда. Он сказал:

– Я Будда из монастыря Манбокса. Тебе нельзя умирать! Позже у тебя, несомненно, произойдут счастливые события.

Огъён пробудилась и спокойно поразмыслила об увиденном во сне. Ей показалось, что нет оснований сомневаться в действительности предсказания. После этого она начала регулярно принимать пищу и поддерживать свои жизненные силы.

Дом Томию находился в Нагоя. У него была старая жена да маленькая дочка, а сына в семье не было. Он поселил Огъён (которую принимал за мужчину) в своем доме и не позволял ей входить во внутренние покои, где жили жена и дочь. Огъён же, обманывая Томию, сказала:

– Я от рождения невысокого роста, со многими болезнями и очень слаб. Поэтому даже когда жил в Корее, не выполнял работу, которой занимаются молодые мужчины. Я умею только шить да готовить пищу. Ничего другого делать не умею.

Томию отнесся к сказанному с глубоким сочувствием. Он дал Огъён японское имя Сунаю. Всякий раз, выходя в море по торговым делам, назначал ее старшим штурманом и ходил вместе с ней вдоль берегов китайских провинций Фуцзянь и Чжэцзян.

В то время Чхве Чхок жил в Яосине и завязал с Юй

Ювэнем отношения названных братьев. Когда у Юй Ювэня появилось желание выдать за Чхве Чхока свою младшую сестру, он твердо отказался, сказав:

– Вся моя семья подверглась нападению японских разбойников. Я до сих пор не знаю, жив или умер мой старый отец и моя хрупкого здоровья жена. Даже не могу совершить церемонию поминовения духов усопших. В таком положении разве возможно помыслить о том, чтобы снова вступить в брак и обеспечить себе одному спокойную и хорошую жизнь?

Юй Ювэнь решил, что Чхве Чхок прав и больше не настаивал на женитьбе.

В тот год зимой Юй Ювэнь умер от болезней. Как только Чхве Чхок потерял место, где находил опору в жизни, он тут же отправился бродить вдоль рек Янцзы и Хуайхэ. На своем пути он познакомился почти со всеми местными достопримечательностями. Видел водопад Лунмэнь – Ворота дракона, осмотрел гробницу легендарного государя Юя[123] – Пещеру Юя, дошел до двух рек, впадающих в озеро Дунтинху – Юаньцзян и Сянцзян.

Сев на лодку, переплыл на восток Дунтинху и поднялся в павильон Юэянлоу, а также взошел к башне Гусутай.

Он то пел песни на вершинах гор и на берегах рек, то бродил между облаков, покрывающих горы. Так у него появилось желание скорее удалиться из этого суетного мира. Услышав, что в горах Цинчэншань живет Даос Моря и Луны по имени Ван Юн, который не только готовит волшебный эликсир бессмертия, но и владеет магией превращения в небожителей, он решил отправиться в земли Шу, чтобы научиться искусству волшебства.

В то время жил один человек по имени Сун Ю. Его семья происходила из Хэчуани, а дом был в Ханчжоу, у ворот Юнцзиньмэнь. Он хорошо разбирался в конфуцианских канонах и классической истории, не любил что-либо делать ради заслуг и прославления имени, считая своим главным делом сочинительство. Еще ему нравилось помогать другим, и он обладал неколебимым чувством долга. С Чхве Чхоком он был настолько близок, что, можно сказать, знал его, как себя самого. Узнав, что Чхве Чхок собирается в земли Шу, он взял вина и пришел к нему в дом.

Как только Сун Ю, выпив вина, захмелел, он по-дружески обратился к Чхве Чхоку, назвав его прозвищем:

– Пэксын[124]! Думаешь, хоть кто-то из обитателей этого мира не хочет жить долго и не старея? Но ни в древности, ни ныне нигде в Поднебесной нет разумных оснований для этого. Сколько осталось той жизни, чтобы, приняв пилюлю долголетия, хотя и без старости, потом терпеть голод, навлекать на себя всяческие мучения и жить по соседству с горными бесами?

Лучше отправляйся вместе со мной в земли У и Юе[125].

Мы будем ходить вдоль побережья, торговать шелком и чаем. Разве наслаждение оставшейся жизнью – не то, чем должны заниматься люди, сведущие в житейских делах?

Чхве Чхок тут же все понял и отправился в путь вместе с Сун Ю.

Была весна года под циклическим знаком кёнчжа[126].

Чхве Чхок вслед за Сун Ю и вместе с купцами одного селения сел на корабль и отправился торговать, прибыв во Вьетнам. В то время чуть более десяти японских судов также бросили якорь в той бухте.

Прошло десять дней, наступило второе число четвертой луны. Небо было ясным, без единого облачка, а цвет воды напоминал шелк. Ветер стих, волны успокоились. Все вокруг было тихим, нигде ни единой тени. Люди на корабле погрузились в глубокий сон. Лишь иногда доносился крик гагары. Со стороны японского судна послышался голос, возносивший молитвы к Будде. И этот голос был очень печальным.

Чхве Чхок сидел один, прислонившись к краю корабельного окна, и думал о своей судьбе. Он достал из походной сумки флейту и, заиграв на ней мелодию одной грустной песни, попробовал выразить в ней всю обиду и горечь, накопившиеся в душе. На звук флейты Чхве Чхока море и небо окрасились в цвет сочувствия, а появившиеся туман и облака, казалось, были полны печали. От этого звука люди, находившиеся на судне, удивленные, проснулись, на их лицах появилось выражение глубокой тоски. Вдруг резко оборвался звук буддийской молитвы, доносившийся со стороны японского судна. Через некоторое время оттуда донеслись стихи, которые декламировали на корейском языке:

После того, как стихи смолкли, послышался глубокий вздох и грустное причмокивание языком. Чхве Чхок, услышавший, как читают стихотворение, настолько изумился, что стал похож на человека, из которого вышел дух. Он сам не заметил, как уронил на пол флейту и стоял без движения, ни жив ни мертв. Сун Ю воскликнул:

– Что?! Что с тобой?

Он повторил вопрос, но ответа не было. Только на третий раз, когда он спросил, Чхве Чхок наконец попытался что-то ответить, но у него перехватило горло, и он не мог говорить, лишь плакал, пустой и потерянный. Через некоторое время, взяв себя в руки, Чхве Чхок сказал:

– Это стихи сочинила моя жена. Кроме нас, двоих супругов, никто их не знает. К тому же голос, которым только что прочли стихи, почти такой же, как голос моей жены. Вдруг моя жена находится на том корабле?

Но ведь такое невозможно.

Затем он подробно рассказал, что пережила его семья от рук японских разбойников. Все люди на корабле дивились произошедшему и сочли случившееся весьма необычным.

Тут же находился человек по имени Ду Хун. Он был молод и смел. После того, как Ду Хун услышал рассказ Чхве Чхока, его лицо преисполнилось решимостью. Он ударил кулаком по веслу, резко встал и сказал:

– Я отправлюсь на то судно и попробую узнать, что к чему.

Сун Ю, отговаривая Ду Хуна, сказал:

– Если поднять шум сейчас, глубокой ночью, это может привести к большим неприятностям. Лучше завтра утром тихо разобраться во всем.

Все, кто находился рядом, сказали, что стоит поступить именно так. Чхве Чхок остался сидеть на месте и с нетерпением ждал утра.

Наконец взошло солнце. Чхве Чхок тут же спустился на берег и подошел к японскому судну. Затем он спросил по-корейски:

– Человек, который прошлой ночью декламировал стихи, точно был корейцем. Я – тоже кореец. Не позволите ли повидаться? Разве может быть большая радость, чем встретить человека, похожего на соотечественника во время странствий по чужбине?

Огъён же прошлой ночью, находясь на судне, слышала звуки флейты Чхве Чхока. Помимо того, что это был корейский мотив, мелодия показалась ей знакомой. Она подумала, не находится ли на том корабле ее муж? Поэтому, решив проверить, продекламировала вслух стихи, сочиненные прежде. И вот, в довершение ко всему, услышав голос самого Чхве Чхока, доносившийся снаружи, она стремительно, чуть не упав, буквально выпрыгнула с корабля.

Увидев друг друга, Чхве Чхок и Огъён громко закричали, бросились в объятия и, упав на песок, стали кататься по нему. Дыхание перехватило, они были не в состоянии вымолвить ни слова. Выплакали все, и уже из их глаз полились кровавые слезы, так, что они ничего не могли видеть перед собой.

Члены команды кораблей из двух стран, окружив их, смотрели на происходящее и поначалу думали, что эти двое – родственники или близкие друзья. Ведь Огъён была в мужском костюме. Только позже они поняли, что это супруги. Все, удивившись, пришли в восторг и стали говорить, обращаясь друг к другу:

– Да, действительно невероятно! Уж точно, и Небо помогло, и духи! В прежние времена не было ничего подобного.

Как только Чхве Чхок спросил о родителях, Огъён ответила:

– С того момента, как нас выгнали из горного селения и вплоть до прибытия на берег реки, с ними все было в порядке. А в то время, когда я на закате садилась на корабль, была такая неразбериха, что я потеряла их след и теперь не знаю, где они.

Как только двое, глядя друг на друга, вновь начали рыдать, все, видевшие это, были растроганы до глубины души, что называется «до самого кончика носа».

Тогда Сун Ю, предложил Томию триста двухкилограммовых слитков чистого серебра и обратился к нему с просьбой о выкупе Огъён. На это Томию вспыхнул и, разозлившись, сказал:

– Этот человек со мной уже четыре года. Мне очень понравился его безупречный облик и искренний характер, поэтому все это время я жил, относясь к нему, как к родному брату. Мы вместе ели и рядом спали, и не было случая, чтобы мы расстались. Но мне и во сне не могло привидеться, что это женщина. Теперь я собственными глазами увидел то, что произошло с этими двумя. Такому не могут не подивиться сами духи Неба и Земли! Я хоть и глупый, но все же не бесчувственный, как камень и дерево. Как же я могу взять деньги в качестве выкупа?

Затем Томию достал из мешочка десять мер серебра и сказал, давая их Огъён:

– Мы провели вместе четыре года и теперь расстаемся. Для меня это искренняя печаль. Но то, что, преодолев множество смертельных трудностей, ты встретила супруга – подобного не бывало в мире. И если я буду вести себя мелочно, меня постигнет небесная кара. Счастливого пути, Сунаю! И береги себя, береги…

Огъён, сложив вместе ладони, отвесила поклон и сказала:

– Благодаря вашей защите, мой старший господин, я вынесла испытания и неожиданно встретила своего мужа. Поэтому ваше благодеяние поистине велико. Ко всему прочему вы делаете такой подарок. Как отблагодарить вас за милость?

Чхве Чхок тоже несколько раз произнес слова благодарности, а закончив говорить, взял Огъён за руку и вернулся к себе на корабль. Процессия людей с соседних кораблей, которые хотели взглянуть на Чхве Чхока и его супругу, шла нескончаемо несколько дней. Некоторые из них в качестве подарков преподносили золото, серебро или шелк. Чхве Чхок принимал все подарки и приветствовал пришедших с благодарностью. После возвращения домой Сун Ю начисто прибрал одну комнату в своем доме и поселил там Чхве Чхока с супругой, чтобы они могли спокойно жить.

Найдя жену, Чхве Чхок стал намного счастливее в душе. Однако жизнь его протекала на далекой чужбине, где не было ни одного родственника, и из головы не шла мысль о состарившемся отце, болела душа за маленького сына. И днем, и ночью он чувствовал боль в груди, но ему оставалось только молиться про себя, чтобы еще при жизни появилась возможность вернуться на родину.

Прошел год, и родился еще один сын. Ночью, за день до рождения ребенка, во сне Чхве Чхоку привиделся Пятиметровый Будда из монастыря Манбокса. И на спине этого младенца снова обнаружили родимое пятно, как у первого сына. Чхве Чхок с супругой посчитали, что это их старший сын Монсок родился еще раз, и дали ему имя Монсон, что значит «Небожитель из сновидений».

Когда Монсон подрос, Чхве Чхок с супругой решили найти ему добрую и мудрую жену. У соседей в семье Чэнь была дочь. Звали ее Хунтао, что значит «Красный персик». Ее отец, Чэнь Вэйцин, еще до того, как Хунтао исполнился год, записался в войска генерала Лю и отправился в Корею, помогать бороться с японскими разбойниками, и не вернулся. Ко всему прочему, когда Хунтао еще не повзрослела, ее мать тоже покинула этот мир. Поэтому она росла в доме тети и печалилась из-за того, что ни разу не видела лица своего отца, который погиб на чужой земле. И ночью и днем ее сердце было наполнено тоской из-за того, что нет никакой возможности хотя бы раз посетить ту страну, где погиб отец, и «призвать душу умершего». Так как она была девушкой, ей не удавалось найти подходящего способа посетить место его гибели. И вот, услышав новость, что Монсон ищет супругу, она, советуясь с тетей, сказала:

– Я хочу, став невесткой в доме Чхве, хотя бы раз посетить земли Кореи.

Тетя Хунтао хорошо знала все заветные желания племянницы и тут же, немедля, отправилась к Чхве

Чхоку и рассказала все обстоятельства дела Хунтао. Чхве Чхок с супругой изумились и сказали:

– Надо же, какая девушка! Ее помыслы действительно добродетельны!

И, в конце концов, приняли Хунтао в дом как невестку.

На следующий год под циклическим знаком кими[130] маньчжурский правитель Нурхаци вторгся в Ляоян, покорил одно за другим ряд селений и нанес сокрушительное поражение китайским войскам династии Мин[131]. На это минский император сильно разгневался, собрал со всего Китая войска и решил отправиться в карательный поход. Человек по имени У Шиин, родом из Сучжоу, служил тысячником у генерала Цяо[132] и с давних пор, еще от Юй Ювэня, знал, что Чхве Чхок был талантлив и смел. Поэтому он взял его в войско секретарем.

Как только Чхве Чхоку пришло время отправляться в далекий путь, Огъён взяла мужа за руку, заплакала и сказала на прощанье:

– Судьба моя зла, поэтому мне рано пришлось испытать несчастья. Но в конце «тысячи скорбей и десяти тысяч бед» моя жизнь, где шанс на выживание был один к десяти, оказалась спасенной, и с помощью Небес я смогла еще раз встретить вас, мой суженый. Подобно тому, как разорванная струна цитры снова оказывается связанной, а половинки разбитого зеркала соединяются, наша разорванная супружеская нить воссоединилась, и, к счастью, мы даже получили сына, который сможет взять на себя церемонии поклонения духам предков. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как мы стали жить вместе и делить нашу радость. Если вспомнить прошедшие дни, не жалко и умереть.

Я всегда хотела первой отравиться в мир иной, чтобы оттуда возблагодарить вас за вашу милость. Но неожиданно уже в таком почтенном возрасте нам снова приходится расставаться.

Отсюда до Ляояна расстояние в десятки тысяч верст[133], поэтому вернуться обратно будет непросто.

Как можно обещать снова встретиться когда-либо? Что значит моя пустяковая жизнь? Уж лучше покончить собой прямо здесь, где я расстаюсь с моим возлюбленным и так, с одной стороны, разорвать вашу привязанность ко мне, а с другой – избавиться от страданий, которые будут преследовать меня день и ночь!

Любимый! Хорошего пути! Теперь уже расставание навсегда!

Закончив говорить, Огъён громко зарыдала, выхватила нож и приставила к своему горлу. Чхве Чхок вырвал у нее нож и стал успокаивать жену:

– Разве дело дошло до того, что толпы маньчжурских варваров осмеливаются встать вровень с великим государством – Китаем? Теперь армия китайского императора вышла в поход и легко разгромит их «силой, разбивающей в щепки бамбук». Конечно, двигаться вслед за армией туда-сюда тяжело, но нет причин беспокоиться впустую до такой степени. Давай договоримся, что когда я вернусь, добившись заслуг, мы приготовим праздничное застолье и будем возносить поздравления. К тому же Монсон вырос храбрым человеком, разве ты не можешь на него опереться? Лучше позаботься о том, чтобы хорошо есть, и не заставляй волноваться человека, отправляющегося в путь.

В конечном итоге, Чхве Чхок собрал вещи и отправился в дорогу.

Прибыв в Ляоян, он прошел несколько сотен верст по земле варваров-маньчжуров, дойдя до перевала Нюмаолин[134], где был развернут боевой порядок, рядом с расположением корейских войск. Однако минский главнокомандующий отнесся к армии маньчжурского государства Позднее Цзинь[135] с пренебрежением и поэтому потерпел сокрушительное поражение.

Нурхаци уничтожил всех китайских воинов без остатка, но, хоть и угрожал корейским войскам, отнесся к ним снисходительно, не убил и не ранил ни одного человека.

Генерал Цяо Ици вместе с десятком уцелевших солдат добрался до корейского военного лагеря и стал умолять, чтобы им дали корейскую военную форму. Корейский главнокомандующий Кан Хоннип хотел им ее выдать, чтобы тем самым позволить китайским солдатам избежать смерти, но офицер 5-го ранга Ли

Минхван, испугавшись, что могут возникнуть неприятности из-за неповиновения воле Нурхаци, отобрал форму, схватил минских солдат и отправил их во вражеский лагерь. Чхве Чхок же, кореец по происхождению, воспользовавшись сумятицей, смешался с корейскими солдатами и так один-единственный смог избежать смерти. Но Кан Хоннип сдался армии Поздней Цзинь, и Чхве Чхок снова оказался в положении, когда уже вместе с корейскими солдатами мог быть захвачен в плен маньчжурами.

В то время старший сын Чхве Чхока, Монсок, еще в Намвоне сумел пройти отбор на чин младшего офицера и теперь находился под командованием Кан Хоннипа. Нурхаци заключил под стражу сдавшиеся корейские войска, разделив их на отдельные группы, и так вышло, что Чхве Чхок и Монсок оказались под стражей в одном месте. Но хоть отец и сын были рядом, они не догадались, кто сидит напротив.

Монсок, обнаружив, что корейский язык Чхве Чхока неуклюж, сначала подумал, что кто-то из китайских солдат, умеющий говорить по-корейски, испугался смерти от рук солдат Поздней Цзинь и притворился корейцем. Когда Монсок с подозрительностью стал выспрашивать Чхве Чхока о том, где тот живет, у Чхве Чхока, в свою очередь, закралось подозрение, а не шпион ли это Поздней Цзинь пытается докопаться до сути дела. Поэтому иногда он говорил, что живет в провинции Чолла, а иногда – что в Чхунчхон, выдумывая историю слегка невпопад. Все это показалось Монсоку странным, но он так и не смог ничего узнать о Чхве Чхоке.

По прошествии нескольких дней двое постепенно сдружились и стали сочувствовать тяжелому положению друг друга. Подозрительность постепенно исчезла.

Чхве Чхок, как есть, рассказал Монсоку, что ему пришлось пережить. Пока Монсок слушал рассказ Чхве Чхока, у него стало меняться выражение лица, и внутри он очень удивился, не зная, верить ли услышанному. Он спросил Чхве Чхока, сколько лет было погибшему сыну, и не имелось ли у того на теле особых примет. На это Чхве Чхок ответил:

– Он родился в десятую луну года под циклическим знаком кабо[136], а погиб в восьмую луну года чонъю[137].

На спине у него было красное родимое пятно размером с ладонь ребенка.

Монсок от изумления был не в состоянии продолжать разговор. Он оголил верхнюю часть тела и, показав на свою спину, произнес:

– Я и есть твой сын!

Только тогда Чхве Чхок наконец понял, что этот юноша – его родной сын. Двое, прежде расспросив о своих родителях (Чхве Чхок – об отце и теще, Монсок – о матери), крепко обнялись, а потом громко разрыдались. И на протяжении нескольких дней они то делились друг с другом рассказами, то, обнявшись, плакали.

Один старик-маньчжур все время приходил к заключенным и внимательно наблюдал за ними. Казалось, он понимал разговор Чхве Чхока с сыном и выказывал сочувствие. Однажды, когда все маньчжуры вышли куда-то, старик незаметно проник в помещение, где был заключен Чхве Чхок, сел и спросил на корейском языке:

– Увидев, как вы двое громко рыдаете, я решил, что что-то изменилось, по сравнению с тем временем, когда вы впервые попали сюда. Что случилось? Я хотел бы знать.

Чхве Чхок и сын, подумав, что это может навлечь беду, не решились говорить со всей искренностью. На это старик сказал:

– Нечего здесь бояться. Раньше я тоже был корейским солдатом в Сакчу[138]. Прошло уже десять лет, как из-за непосильных налогов, которыми облагал местный градоначальник, вся моя семья бежала в земли варваров и поселилась там. Я приехал туда и увидел, что люди там по характеру честные, непосильными налогами их не облагают. Жизнь быстротечна, подобно утренней росе. Разве есть смысл в том, чтобы жить, все время опасаясь и съеживаясь от побоев разных чиновников?

Нурхаци дал мне восемьдесят отборных воинов и наказал следить, чтобы корейские пленники не могли сбежать. Но сейчас я услышал вашу историю, и это правда удивительное дело. Пусть даже Нурхаци накажет меня, но разве я могу не отпустить вас?

На следующий день старик подготовил продовольствие и поведал своему сыну обходные пути, чтобы тот показал их и помог Чхве Чхоку с сыном бежать.

Таким образом, ведя за собой сына, Чхве Чхок наконец, впервые за двадцать лет, смог живым вернуться на родину. Его желание поскорее встретиться с отцом было настолько велико, что за один день он проходил расстояние, которое обычно преодолевают за два дня.

Так он дошел до южной части страны. Хотя по дороге у него появился нарыв на спине, он не мог думать о лечении. Только дойдя до местности Ынчжин, обнаружил, что болезнь стала крайне тяжелой. В критическом состоянии он остановился на постоялом дворе, начал задыхаться и, казалось, вот-вот испустит дух. Монсок, обеспокоенный, обошел всю округу, но не смог найти ни лекарств, ни игл для акупунктуры. В конце концов, один китайский беженец, державший путь из юго-западного региона Хонам в юго-восточный Ённам, увидев Чхве Чхока, испугался и сказал:

– Чуть было не случилась большая беда! Если бы сегодня вы все оставили, как есть, его уже не удалось бы спасти!

Китаец достал из походного мешка иглы для акупунктуры и вскрыл нарывы на спине Чхве Чхока. После этого его состояние с каждым днем становилось все лучше.

Через два дня Чхве Чхок, взяв трость, наконец, добрался до дома. Все домашние были сильно удивлены, словно увидели перед собой мертвеца. Почти не понимая, явь это или сон, старый отец и сын, Чхве Чхок, крепко обняли друг друга и плакали до самого захода солнца.

Госпожа Сим, потеряв дочь Огъён, лишилась рассудка и никак не могла прийти в себя, жила и опиралась только на Монсока. Ко всему прочему, считая, что и Монсок, уйдя на войну, погиб на поле боя с маньчжурами, она слегла и лежала несколько месяцев в постели, не в силах подняться. И вот, будучи в таком состоянии, в дополнение к тому, что Монсок с отцом вернулись живыми и невредимыми, ко всему прочему узнала, что ее дочь Огъён тоже жива. Она закричала, как сумасшедшая, и стала похожа на человека, который не знает, что делать, печалиться или радоваться.

Монсок был очень признателен китайцу за то, что тот спас отца, и, желая достойно отблагодарить, привел его в свой дом. Чхве Чхок спросил китайца:

– Я вижу, что вы – китаец. Где ваш дом, и как вас величать?

Китаец ответил:

– Фамилия моя Чэнь, а зовут меня Вэйцин. Дом мой в Ханчжоу, у Ворот Драконьего Золота – Лунцзиньмэнь. В 25-й год под девизом правления ваньли[139] я вступил в армию полководца Лю Тина и с ней оказался в корейском Сунчхоне. Однажды, когда я был в разведке, изучая положение во вражеском лагере, ослушался приказания генерала и был наказан по воинскому закону. Глубокой ночью я сбежал, стал скитаться и так дожил до сегодняшнего дня.

Услышав рассказ, Чхве Чхок очень удивился и сказал:

– Есть ли у вас дома родители, жена, дети?

Чэнь Вэйцин сказал:

– У меня дома есть жена. А когда я прибыл в Корею, моей дочери исполнилось пару месяцев.

Тогда Чхве Чхок спросил еще:

– А как зовут вашу дочь?

Чэнь Вэйцин ответил:

– В тот день, когда родилась моя дочь, сосед принес в подарок персики. Мы посчитали, что это судьба и дали дочери имя Хунтао, что значит «Красный персик».

Чхве Чхок тут же схватил Чэнь Вэйцина за руку и воскликнул:

– Удивительное дело! Удивительно дело! Когда я был в Ханчжоу, то жил по соседству с вашим домом.

Супруга ваша скончалась от болезни в девятую луну года под циклическим знаком синхэ[140]. После этого Хунтао переехала в дом к тете У Фэнлинь, где выросла.

И я взял ее в невестки. Но мне и во сне не могло присниться, что сегодня я здесь встречу ее отца.

Чэнь Вэйцин удивился до крайности, глубоко вздохнул, долго сидел с грустным выражением на лице и, с тоской вздохнув еще раз, сказал:

– Да-а! Когда я жил в городе Тэгу, в доме человека по фамилии Пак, встретил одну старую женщину и научился у нее искусству иглоукалывания. Этим добывал себе средства к существованию. Сейчас я услышал ваши слова, и у меня такое чувство, словно приехал к себе на родину. Мне бы хотелось, чтобы у вас в доме мне дали комнату и возможность немного пожить.

Монсок встал и сказал:

– Вы, уважаемый, – благодетель, который спас жизнь моего отца. К тому же моя мать и младший брат окружены заботой вашей дочери. Разве могут возникать какие-то препятствия между членами одной семьи?

Тут же распорядились переселить его для проживания в дом Чхве Чхока.

После того, как Монсок узнал, что мать жива, его душа день и ночь изнывала, и он все время обдумывал, нет ли возможности отправиться в Китай и привезти ее оттуда. Но подходящего способа не находилось, и ему не оставалось ничего иного, кроме как лить слезы.

В это время Огъён, которая находилась в Ханчжоу, услышала новость о том, что китайская минская армия, отправившаяся на войну с маньчжурами, полностью разгромлена. Считая очевидным, что Чхве Чхок трагически погиб на полях сражений, она днем и ночью не переставала плакать. И, в конце концов, решила умереть: перестала пить, не брала в рот ни капли воды.

Но однажды ночью во сне явился Пятиметровый Будда из монастыря Манбокса и, гладя ее по голове, сказал:

– Нельзя умирать! В будущем обязательно произойдет счастливое событие.

Огъён очнулась ото сна и сказала Монсону:

– В тот день, когда меня схватили японские разбойники, и я решила броситься в воду, чтобы умереть, ко мне во сне явился Пятиметровый Будда из монастыря Манбокса в Намвоне и сказал: «Нельзя умирать! В будущем обязательно произойдет счастливое событие».

С тех пор прошло четыре года, и я встретила твоего отца на вьетнамском побережье. А теперь, только я снова решила умереть, как мне снова привиделся тот же сон. Может, твоему отцу действительно удалось избежать смерти? Если бы он только оказался жив! Тогда и смерть – как жизнь. Разве можно еще чего-то желать?

Монсон сказал, плача:

– В последнее время, как я слышал, говорят, что, хоть Нурхаци убил всех без исключения китайских солдат, все же он оставил в живых корейцев. Отец по рождению кореец, поэтому он точно жив. Сон с Пятиметровым Буддой – разве пустое предвестие? Мама, сейчас же оставьте мысль о самоубийстве и попробуйте дождаться отца.

Огъён, изменив свои намерения, сказала:

– Расстояние от логова Нурхаци до границ Кореи можно покрыть всего за четыре-пять дней. Поэтому, даже если предположить, что твой отец сохранил свою жизнь, наверняка он будет спасаться бегством в Корею. Разве возможно, чтобы он вернулся к нам в Китай, пройдя пешком опасный путь в десятки тысяч верст?

Я вернусь на родину в Корею и попробую найти твоего отца. А если он все же умер, сама дойду до Чханчжу, что на северо-западных границах, и там успокою его несчастную душу, а затем у могил предков совершу церемонию кормления умерших, чтобы его душа избежала участи скитаться и страдать от голода в пустыне[141].

Так я до конца выполню свой долг. Недаром говорят, что птица с юга и гнездо вьет на юге, а лошадь с севера ржет, глядя на север. День моей смерти тоже близится, и чем дальше, тем больше я думаю о родине. В горниле войны я потеряла всех: и свекра, и мою одинокую мать, и ребенка. Не знаю, живы они или нет. Но некоторое время тому назад я слышала от японского торговца, что корейцев, захваченных японцами в плен, нынче одного за другим отправляют назад. Если это правда, среди возвратившихся людей разве не могут быть и члены нашей семьи?

А если все же твой отец и дед оба погибли на чужбине насильственной смертью, кто будет ухаживать за их могилами? Ко всему прочему, наверное, не все родственники погибли в смуте войны. Если удастся встретить хоть кого-то из родных, разве это не будет счастьем?

Пойди одолжи судно и приготовь провизию. Отсюда морем до Кореи две-три тысячи верст. Если поможет Небо и задует попутный ветер, до ее берегов можно дойти всего за десять дней. Я уже составила план!

Монсон, плача, стал уговаривать:

– Мама, зачем вы так говорите? Конечно, было бы здорово, если бы удалось добраться до Кореи! Но как вы собираетесь пересечь море, пройдя путь в десять тысяч верст на парусном судне? Вас подстерегают ветер и волны, акулы и крокодилы, а также другие опасности, которые нельзя предусмотреть. Корабли пиратов и береговой охраны повсюду и будут препятствовать нашему пути. Если нас, сына с матерью, ждет судьба корма для рыб, какая от этого польза для умершего отца? Хоть я и несмышлен, не могу не произнести слова неповиновения, чтобы не подвергнуться такой опасности.

Хунтао некоторое время молча находилась рядом, а затем сказала Монсону:

– Не перечь матери! Все ее планы тщательно продуманы, и сейчас не время выяснять, какие трудности извне могут помешать. Даже если живешь на ровном месте, разве это поможет избежать наводнений, пожаров или грабежа разбойников?

И еще Огъён добавила, сказав:

– Говорят, путь по морю таит много трудностей, но у меня большой опыт. Живя в Японии, я считала корабль родным домом. Когда наступала весна, мы торговали вдоль побережья китайских провинций Фуцзянь и Гуандун, а осенью – у государства Рюкю, что к югу от Японии. Я привыкла ходить по морю, преодолевая ураганные ветры и жестокие волны, определяя приливы и отливы по ночным звездам. Поэтому я в состоянии справиться с трудностями, исходящими от ветра и волн, одолеть всевозможные опасности мореплавания. А если возникнут сложности, которые, к несчастью, нельзя предусмотреть, почему бы не найтись способу их преодоления?

Огъён сразу принялась шить костюмы народов двух стран – Кореи и Японии, каждый день обучала сына и невестку корейскому и японскому языку. А еще обратилась к Монсону с такими словами:

– Плавание по морю зависит только от паруса и весел, поэтому их обязательно нужно сделать крепкими. И еще есть нечто, без чего не обойтись. Это компас. Выбрав счастливый день, мы отплывем на корабле, поэтому постарайся, чтобы все, что я задумала, беспрекословно выполнялось.

После разговора с матерью Монсон безмолвно вышел с озабоченным выражением на лице и, возлагая вину на Хунтао, сказал:

– Мама не заботится о своей жизни, решила «умереть десять тысяч раз» и отправиться в путь, пренебрегая опасностью. Но разве от этого погибший отец оживет и вернется назад? Почему ты поддерживаешь дело, которое определенно толкает мать к погибели? Почему у тебя нет здравого смысла?

Хунтао ответила:

– Наша уважаемая мама выстроила грандиозный план, используя все свои знания и умения, поэтому спорить бесполезно. Если сейчас отговорить ее от дела, от которого почти невозможно отговорить, потом придется сожалеть. Так что лучше покорно следовать ее замыслам.

Разве можно выразить словами все, что накопилось у меня в душе? Через пару месяцев после моего рождения отец погиб на полях войны. Его кости разбросаны в далекой чужой стране, а душа бродит, запутавшись в полевых сорняках. А я, считающая себя его ребенком, хожу по белу свету, не стесняясь, с гордо поднятой головой – разве это по-человечески?

В последнее время, слыша слова о том, что мы отправляемся в путь, я вспоминаю разговоры об уцелевших из разбитой армии Китая, которым удалось спастись и которые бродят по Корее. Поэтому, как дочь, я не могу не желать того, чтобы случилось чудо. Если вашими, мой супруг, усилиями, достигнув Кореи, удастся вернуться на поле сражения и там хоть немного утешить душу моего отца, пусть даже я умру в тот же день, сожалеть не буду.

Сказав так, она разрыдалась, и слезы полились из ее глаз.

Поняв, что ему не переубедить ни мать, ни жену, Монсон собрал вещи и в первый день второй луны года под циклическим знаком кёнсин[142] отправился вместе

с ними в плавание.

Огъён сказала Монсону:

– Корея находится к юго-востоку, поэтому нужно дождаться, когда подует северо-западный ветер. Бери в руки весла, садись и хорошо слушай мою команду.

Огъён прикрепила к флагштоку птичьи перья, а на носу корабля установила компас. Затем она внимательно проверила все, что имелось внутри корабля, и оказалось, что не забыли ни одной нужной вещи.

Через некоторое время рыбы заиграли в воде, а птичьи перья, прикрепленные к флагштоку, стали указывать на юго-восток. Поэтому, как только трое общими усилиями подняли парус, судно пошло, рассекая море, как летящая стрела. Они не останавливались ни днем, ни ночью. Подобно молнии, ударяющей по волнам, подобно грому, бьющему в море, в мгновение ока проплыли Дэнчжоу и Лайчжоу, а через некоторое время снова миновали Цинчжу и Цичжу[143]. Острова в бескрайнем море появлялись на горизонте, проходили мимо; обернешься – их уже не видно.

Однажды им встретился китайский минский пограничный корабль. Охрана спросила:

– Откуда идет это судно и куда направляется?

Огъён ответила на китайском языке:

– Мы люди из Ханчжоу. Направляемся в Шаньдун торговать чаем.

Пограничное судно пошло дальше.

На другой день приблизилось японское судно и остановило корабль. Огъён быстро переоделась в японские одежды и показалась перед японцами. Один японец спросил:

– Откуда идете?

Огъён ответила на японском языке:

– Мы вышли в море, чтобы ловить рыбу, но попали в шторм, дрейфовали и, в конце концов, потеряли наше судно. Затем мы одолжили китайское судно в Ханчжоу и держим путь обратно.

Японец сказал:

– Настрадались. Этот курс немного отличается от того, что ведет в Японию. Поэтому берите южнее.

В тот день ночью южный ветер был очень сильным.

Казалось, волны поднимались до неба. Облака и туман плотно заполнили все вокруг, так что не видно ни зги. Ко всему прочему обломилась мачта, порвался парус, и было непонятно, куда идти дальше. Монсон и Хунтао тряслись от страха и, упав навзничь, изнывали от морской болезни. Только Огъён в одиночестве тихонько сидела, вознося мольбы к Небу и молясь Будде.

Как только посреди ночи ветер и волны чуть стихли, судно причалило к небольшому острову, где все занялись ремонтом повреждений. Прошло несколько дней с тех пор, как они оказались на острове. Вдруг вдалеке, на горизонте, появилось судно, которое постепенно приближалось к острову. Тогда Огъён велела Монсону спрятать в пещере все снаряжение и груз, который был на судне.

Через некоторое время люди, находившиеся на корабле, стали громко и нервно кричать, затем сошли на берег. По звуку речи и одежде они не были похожи ни на корейцев, ни на японцев, скорее напоминали китайцев. В руках у них не было какого-то особого оружия. Но толстыми дубинами они жестоко избили команду Огъён, требуя отдать все, что те имели.

Огъён сказала на китайском языке:

– Я – китаянка. Занималась рыбной ловлей и вот, оказалась на этом острове. Поэтому у меня не может быть ничего ценного.

Огъён заплакала и взмолилась, прося оставить в живых. Поэтому они не стали убивать Огъён, только забрали судно, на котором приплыла ее команда, привязав его позади своего, и ушли прочь.

Огъён сказала Монсону:

– Эти – наверняка морские пираты. Я как-то слышала, что есть пираты, которые промышляют между

Китаем и Кореей, и что они, хоть и грабят, но не убивают людей. Похоже, эти как раз те самые.

Ты меня не слушал и неблагоразумно решился отправиться в путь, поэтому Небо нам не помогло, и, в конце концов, мы попали в беду, потеряли судно. Что же нам теперь делать? Это море доходит до края неба, по воздуху не перелететь. Отправиться в путь, соорудив плот, тяжело. И на листьях бамбука не поплывешь. Нам осталось лишь умереть. Я-то уже достаточно пожила. А с вами все печально, так как из-за меня вам придется погибнуть.

Огъён обняла сына и невестку и от горя громко заплакала. Казалось, этот звук потряс скалы и утесы, чувство горя проникло вглубь волн, и морские духи съежились в скорби, а горные демоны выли, нахмурившись.

Огъён взобралась на край скалы и хотела броситься в море, но так как сын и невестка крепко схватили ее, ей не удалось спрыгнуть.

Обернувшись к Монсону, Огъён сказала:

– Чего вы хотите добиться, не давая мне умереть?

Продовольствия, которое осталось в сумках, едва хватит на три дня. От того, что сидишь и ждешь, пока закончится еда, разве появится вероятность выжить?

Монсон сказал:

– Не поздно умереть и потом, когда закончится продовольствие. Если за это время появится хотя бы одна из десяти тысяч возможностей выжить, будет не о чем сожалеть.

Монсон с супругой взяли Огъён под руки, спустились со скалы и провели ночь в пещере.

Когда небо начало светлеть, Огъён сказала, обращаясь к сыну и невестке:

– Когда я спала, будучи совсем без сил и в замутненном состоянии духа, мне опять привиделся Пятиметровый Будда и сказал то же, что и раньше. Поистине удивительно!

Трое сели в круг и стали возносить молитвы Будде, говоря:

– О, Будда Шакьямуни! О, Будда Шакьямуни! Обрати свой взор на нас! Обрати свой взор на нас!

Через два дня далеко в море показалось судно, идущее под парусом. Монсон испугался, и, сообщая об этом Огъён, сказал:

– Я первый раз вижу судно с таким силуэтом. Боюсь, как бы нам не столкнуться еще с чем.

Взглянув на судно, Огъён обрадовалась и воскликнула:

– Теперь мы будем жить! Это корейское судно.

Затем Огъён переоделась в корейское платье и велела Монсону, поднявшись на скалу, размахивать одеждой. Подойдя к острову, люди на корабле спустили парус и спросили:

– Кто вы такие и почему живете на отдаленном острове?

Огъён ответила на корейском языке:

– По происхождению мы – из сеульского аристократического рода. Шли морем в Начжу, но из-за внезапной бури наше судно опрокинулось, все погибли, только мы трое, держась за мачту, смогли добраться досюда, и теперь с трудом поддерживаем свое существование.

Люди с корабля выслушали все и, пожалев, бросили якорь, взяли на судно Огъён и ее спутников, после чего сказали:

– Этот корабль – торговое судно, находящееся в ведении адмирала флота трех провинций: Чхунчхон, Чолла и Кёнсан. Нам нужно выполнить предписание в обозначенные сроки, поэтому мы не можем вернуться обратно, чтобы отвезти вас в Начжу.

Дойдя до Сунчхона, они позволили Огъён с ее спутниками сойти на берег. Это было в четвертую луну года под циклическими знаками кёнсин[144].

Огъён вместе с сыном и невесткой пять-шесть дней шли через горы и реки и, преодолев все трудности, наконец, достигли Намвона. Огъён думала, что все члены ее семьи умерли, поэтому хотела просто посмотреть на место, где прежде стоял ее дом, а потом отправиться в монастырь Манбокса. Дойдя до моста Кымсоккё, она обнаружила, что городская стена и родной квартал выглядят, как прежде. Повернувшись к Монсону, Огъён указала пальцем на один из домов и, заплакав, сказала:

– Там находится дом, где раньше жил твой отец. А кто там живет сейчас, не знаю. Давай-ка пойдем туда и переночуем, чтобы восстановить в памяти дела минувших дней.

Огъён вместе со своими спутниками подошли к воротам дома. Они заглянули внутрь и увидели, что Чхве

Чхок сидит под ивой, занятый приемом гостя. Огъён подошла ближе и пригляделась – не ее ли это муж?

Огъён вместе с сыном разразились рыданиями. Чхве Чхок, увидев, что пришли его жена и сын, громко закричал:

– Монсок, мама пришла! Это сон или явь?! Призрак или человек?!

Монсок, услышав эти слова, выскочил из дома босой, чуть не упав. Сцену встречи матери и сына можно не описывать во всех подробностях, поскольку и так все понятно.

Мать с сыном, каждый, пытаясь уступить друг другу, вошли в дом. Тяжело болевшая госпожа Сим, услышав новость о том, что пришла дочь, удивилась так, что у нее сдавило горло, а цвет лица стал как у мертвой. Огъён крепко обняла госпожу Сим, а затем принялась отхаживать ее. Лишь после этого та с трудом начала дышать, и потом ее состояние улучшилось.

Чхве Чхок позвал Чэнь Вэйцина и сказал:

– Твоя дочь тоже пришла!

Чхве Чхок попросил Хунтао, чтобы та рассказала своему отцу обо всем, что случились прежде.

Все, кто был в доме, каждый обнимал своего ребенка, кричал, плакал. Эти звуки сотрясали округу. Все соседи поначалу сочли происходящее странным, но после того, как услышали рассказы Огъён и Хунтао о том, что тем пришлось пережить, стали хлопать себя по коленям, восхищаться, спорить, а затем пересказывали услышанное по всей округе.

Огъён сказала Чхве Чхоку:

– То, что происходит у нас сегодня, это лишь благодаря заботе Пятиметрового Будды. Я слышала, что его золотое изваяние повреждено вместе с монастырем, людям негде найти опору в жизни и молиться.

Священный Дух, находясь на Небесах, не позволил нам умереть и дал жизнь. Разве не следует подумать, как его отблагодарить?

После этого они приготовили все необходимое для церемонии приношения Будде, отправились в разрушенный храм, очистили себя и вознесли молитвы.

После Чхве Чхок и Огъён, заботясь о старших по возрасту – родителях и ведя за собой младших – сыновей и невесток, стали счастливо жить в старом доме, который находился за Западными воротами Намвона.

Да-а! Отец и сын, муж и жена, свекор и теща, старший и младший братья были в разлуке и жили в разных странах, тридцать лет тосковали друг о друге. Поддерживали свое существование на вражеской территории, скитались по землям, полным смерти и, в конечном итоге, счастливо встретились. Все, чего они хотели, исполнилось. Разве такое может свершиться только благодаря человеческим усилиям? Несомненно, это Небо и Земля, будучи растроганы их искренностью, совершили подобное удивительное дело. Даже Небо не может идти наперекор искренним чувствам женщины.

Подобно этому, невозможно скрыть истинные чувства!

Когда я некоторое время жил в Чупхо, что в пятнадцати верстах к югу от Намвона, Чхве Чхок приходил ко мне. Он рассказал поведанную выше историю о пережитом и попросил, чтобы я записал все его слова, так чтобы они не исчезли. Я не смог отказать Чхве Чхоку и записал более-менее точно главное из рассказа, который услышал от него.

Записал Соон[145] во вторую вставную луну первого года под девизом Тяньци[146], что под циклическим знаком синъю[147].

Ким Ангук был сыном Ким Сука, придворного министра и советника по вопросам литературы у самого государя. Его предки на протяжении трех-четырех поколений отличались дарованиями в сочинительстве, особыми талантами и хорошей репутацией, поэтому все занимали высокие посты в Ведомстве изящных письмен.

Ангук с детства отличался необычайно красивыми чертами лица и элегантным обликом, поэтому отец горячо любил и высоко ценил его, говоря:

– Этот ребенок и впрямь истинный сын нашей семьи!

Как только Ангук стал говорить, отец сразу решил научить его письму. Но прошло целых три месяца, а мальчик не смог понять и освоить даже два первых знака из учебника иероглифов «Тысячесловие» – «небо» и «земля». Это казалось странным. Отец подумал:

– Этот мальчик настолько красив лицом и статен обликом, что разве может он быть глупым, не иметь сообразительности и талантов? Может, он еще слишком мал, и его способности не успели раскрыться? Подождем несколько лет и тогда начнем его учить.

Через несколько лет отец снова стал учить сына грамоте, но тот, как и прежде, не мог ничего понять и запомнить. Это вызвало глубокое беспокойство.

– Раз ребенок и впрямь таков, это беда не только для него, но и для всей нашей семьи, авторитет которой будет непоправимо подорван!

С той поры отец стал учить сына днем и ночью и каждый раз нещадно его бранил. Были испробованы сотни тысяч способов, чтобы научить ребенка понимать грамоту, но он, как и раньше, не мог освоить даже простейших знаков «небо» и «земля». Прошел месяц, второй, затем год, и еще один. Незаметно Ангуку исполнилось четырнадцать лет. Как-то раз отец тяжело вздохнул, заплакал и сказал, обращаясь к самому себе:

– Я думал, он такой, потому что маленький, но ему уже четырнадцать лет, а он совсем необразованный. Разве есть где-либо в мире подобные ему? Слава наших замечательных предков пойдет прахом из-за этого недоросля. Я родил сына, из-за которого будут ругать и поносить предков; лучше избавиться от него, чтобы он не осмелился совершать церемонии поклонения предкам. К тому же, как только мне приходится иметь с ним дело, я сразу прихожу в ярость, и начинает сильно болеть голова. Выходит, никак нет возможности оставить в доме этого балбеса.

Сказав так, он стал искать способ избавиться от Ангука. Убить его было невозможно, а послать куда-нибудь подальше боязно: вдруг обнаружат? Так он и не смог ничего поделать. Поэтому, прежде всего, решил сделать так, чтобы тот не попадался на глаза.

К тому времени младшему брату Ангука – Ансе – исполнилось пять лет. И хотя внешне он был далек от совершенства, по природным дарованиям оказался намного способнее. Отец очень хотел, чтобы Ансе стал наследником рода, но это было невозможно по закону. Несмотря на все попытки выслать Ангука, чтобы об этом никто не знал, подходящего случая не представлялось.

В конце концов, вышло так, что младшего двоюродного брата отца – Ким Чхона – отправили служить помощником губернатора в далекий юго-восточный район Андон. Ким Чхон, с благодарностью отвесив поклон государю за высокое назначение, решил перед тем, как отправиться к месту службы, по дороге заехать к старшему двоюродному брату. Брат же попросил того взять с собой Ангука, сказав:

– Этот балбес по своей сути такой-то и такой.

По три раза на дню у меня возникает желание убить его, но сделать это я не в состоянии. Поэтому давно замыслил отправить его куда-нибудь подальше, но не мог найти подходящего места. Так и не принял решения. А ты направляешься в Андон помощником губернатора. Я прошу тебя взять с собой этого придурка и поселить его на веки вечные в Андо-не как простолюдина, чтобы никто на свете не узнал об этом.

Ким Чхон отказался и стал утешать:

– Брат, о чем ты говоришь? С древности и поныне разве не было в знаменитых высокообразованных семьях потомков, не способных к словесности? Но я никогда не слышал, чтобы кто-либо из-за этого хотел выгнать сына из дома. Как вы, брат, можете поступать так? У Ангука незаурядный облик, и хотя он не способен к литературе, вполне может принять наследие предков и с достоинством совершать церемонии поклонения.

Хотя, судя по вашим словам, у Ансе есть способности, для него уготовано меньшее, он – лишь второй сын.

Как вы можете бросить Ангука и на его место поставить Ансе? Ваши действия явно идут вразрез с принципами морали.

Ким Чхон встал и только собрался уходить, как брат схватил его за руку и взмолился о помощи:

– Если ты не внемлешь моей просьбе, у меня не останется желания жить на этом свете.

Ким Чхон продолжил отказываться, но, в конце концов, не выдержав, согласился. Отец позвал сына и сказал ему прощальное напутственное слово:

– С этого момента я больше не считаю тебя своим сыном. И ты тоже не считай меня своим отцом. Тебе нельзя приезжать в Сеул. Если же осмелишься показаться здесь, я тебя убью.

Итак, Ким Чхон забрал с собой Ангука, и, приехав в провинцию, приступил к службе. А про себя подумал: «Ангук настолько выдающийся внешне, что не может быть разумных оснований его неспособности учиться! Я любой ценой научу его». И как только выдавалась свободная минутка, не занятая службой, он звал Ангука и учил его письму. Однако, несмотря на то, что прошло целых три месяца, тот так и не смог запомнить двух простых знаков – «небо» и «земля».

«Действительно так оно и есть! Теперь я понимаю, почему старший брат хотел его выгнать». – Подумал так, позвал Ангука и спросил:

– Ангук, что с тобой происходит?

– Я, недостойный ваш племянник, с детства, как только заслышу разные разговоры, голова моя проясняется, и пусть говорят весь день и ночь напролет, услышу ли тысячу слов или десять тысяч слов – все с легкостью запоминаю наизусть. Но когда дело доходит до письмен, не знаю почему, я не только не могу их понять, но лишь произнесут слово «письмо», сразу начинает мутнеть сознание и болеть голова. Если вы, дядя, прикажете мне умереть, я умру. Но как доходит до изучения письма, я даже не знаю, что с собой поделать.

Ким Чхон понял, что тут ничего не изменишь, и отправил Ангука прислуживать в павильоне для хранения книг. Больше он не учил его грамоте.

В то время у начальника управы местности Ан-дон по имени Ли Юсин, семья которого была богатой, дочь достигла возраста вступления в брак. Узнав об этом, Ким Чхон подумал, а не отправить ли Ангука в эту семью в качестве зятя. Он тихонечко попросил Ли Юсина прийти к павильону с книгами, сказав, что там есть жених для дочери, и начал переговоры о вступлении в брак.

– Говорите, что в павильоне для хранения книг есть жених для моей дочери. А он из какой семьи?

– Он никто иной, как старший сын моего двоюродного брата, что из столичного приказа.

Ли Юсин вернулся домой, подумал, и у него появились большие сомнения:

– Разве господин Ким – не аристократ из Сеула? На протяжении многих поколений члены его семьи занимали высокие посты в Ведомстве изящных письмен, любой представитель корейской знати относится к ним c большим уважением. Если это и вправду его законный сын, какой для него резон просить о браке семью из Андона? Скорее всего, это сын от наложницы.

Тогда он решил спросить еще раз и узнал, что Ангук – действительно внук по женской линии покойного премьер-министра Хо Ёна. Но все равно Ли Юсин не избавился от сомнений:

– Говорите, что не сын от наложницы. Тогда, наверное, он калека: может, слепой, глухой или вообще скопец?

Как только у Ли Юсина закралось подозрение, не калека ли жених, Ким Чхон тут же позвал Ангука.

Ростом высок и статен, облик – как с картины, голос светел и чист: разве не красавец-юноша? И хотя Ли Юсин в душе пришел в восторг от увиденного, все же не мог отделаться от беспокойства, а не скопец ли жених? Он хотел, было, продолжить расспросы, но не осмелился, колеблясь. Ким Чхон, почувствовав на себе беспокойный взгляд, велел Ангуку спустить штаны. Тот не был скопцом. А у Ли Юсина наоборот, после того, как он узнал, что Ангук – не сын от наложницы и не больной калека, сомнений прибавилось. Он спросил:

– Достопочтенный господин – аристократ из Сеула, зачем ему просить о заключении брака своего выдающегося сына с девушкой из Андона, который расположен за тысячу верст от столицы? Не могу понять, какой в этом смысл?

Тогда Ким Чхон подумал, что если все время скрывать правду, трудно добиться успеха в задуманном, и выложил все обстоятельства дела, сказав, что Ангука выгнали из дома за то, что он не смог обучиться грамоте.

Тогда Ли Юсин подумал:

«Если дочь губернатора Андона выйдет замуж за сына потомственного начальника столичного приказа, это большая удача. Разве еще можно желать, чтобы жених был также искусен и в письменах? И хоть того выгнали из дома, я подберу брошенное. Если как следует его научить, разве все не получится, как надо?»

Так, в конце концов, Ли Юсин дал разрешение на брак. Ким Чхон тоже понимал, что семья Ли Юсина более чем зажиточная, и что у него будет на одного человека меньше забот, к тому же у нее хорошая родословная аристократического рода. Это было намного больше того, чего желал Ким Чхон, он остался доволен. Поэтому сразу выбрали счастливый день и совершили церемонию бракосочетания.

Прошло совсем немного времени, и Ким Чхона сняли с должности, после чего он вернулся в Сеул.

Ким Чхон встретился со старшим двоюродным братом Ким Суком и рассказал, как женил Ангука. Ким Сук сказал, что это как раз то, чего он хотел, и, радуясь, сказал:

– Очень хорошо, очень хорошо.

Ангук же уединился во флигеле дома супруги и на протяжении трех месяцев ни разу не выходил за ворота. Жена тихонечко спросила его:

– Уже прошло много дней, а вы только и делаете, что сидите дома, спрятавшись в углу комнаты. Вам так не тяжело? И еще, если вы хотите сделать имя и прославиться, исполнив тем самым почетный долг по отношению к родителям, нет лучшего способа, чем заняться литературой. Уже три месяца вы сидите в углу комнаты и не прочли ни одной строчки, ни разу не вышли за ворота дома. Что происходит?

Ангук нахмурил лоб и ответил:

– С детства, как только я начал говорить, отец задумал научить меня грамоте. С тех пор прошло четырнадцать лет, а я так и не могу понять и запомнить даже простые знаки «небо» и «земля». Отец говорил, что я – тот, кто разрушит семью, даже хотел убить меня, но не смог и, в конце концов, прогнал меня сюда. Он наказал, чтобы я никогда не осмеливался появиться на глазах у родителей. Я действительно виноват.

Так с каким же лицом осмелюсь взглянуть на солнце? Я не только не могу понять письмо, стоит мне услышать слово «знак», как моя голова начинает болеть так, что, кажется, расколется надвое. Поэтому очень прошу больше не произносить даже у кончиков моих ушей это слово – «письмо».

Супруга тяжело вздохнула, ей не оставалось ничего другого, кроме как отступиться.

Тесть же был действительно талантлив в литературе, в родных местах его высоко ценили. Оба его сына также были искусны в сочинительстве. Зная историю Ангука, он с самого начала не помышлял учить его грамоте и почти не сталкивался с ним лицом к лицу.

А жене было жаль, что ее муж, взрослый мужчина, проводит время безо всякой пользы. Однажды она с некоторой опаской попыталась заговорить с мужем, сказав:

– Мой отец и старшие братья искусны в письме. Может, тебе пойти к ним, на мужскую половину дома, и попробовать учиться?

– Разве раньше я не говорил тебе, что как только услышу о грамоте, у меня начинает болеть голова? Не надо произносить при мне слово «письмо». Зачем ты опять говоришь об этом?

И, обмотав голову повязкой, Ангук улегся на постель. Жена, совсем пав духом, окончательно отступилась. Позже, помня о том, что всякое упоминание о письменности наносит мужу душевную рану, она не возвращалась к этому делу.

Жена Ангука была самой способной к литературе среди женщин семьи Ли. В классических стихах и прозе, шести видах искусств и наук[149], книгах мудрецов и ста научных школ не было таких, чтобы она не смогла освоить и понять. Однако по характеру она была мягкой и обходительной, понимала истинность разумности. Считала, что занятие литературой не для женщины и никак не проявляла свои способности, скрывая все в душе. Поэтому родители и братья не имели даже смутного представления о том, что их дочь – литературный талант. И хотя она всегда переживала из-за того, что Ангук виноват перед отцом, и желала научить его грамоте, ведь если жена учит мужа, это не по этикету. Да и сам Ангук, как только услышит слово «грамота», начинает качать головой. И никакого выхода из положения. Поэтому она задумала устроить небольшую проверку его способностей, заведя разговор:

– Человек – не каменное изваяние Будды и не деревянная кукла. Как можно целый день безмолвно сидеть, будто заклеив рот?

– Хочешь, чтобы я говорил. И с кем?

– Давай поговорим со мной о делах минувших дней.

– Именно этого я и хотел.

И жена, госпожа Ли, стала рассказывать об истории, начав с древнекитайского мифического императора Хуан-ди[150], а Ангук стал внимательно слушать, и ему было очень интересно. После того, как она продекламировала вслух первую книгу, сказала:

– Если все эти интересные истории не повторять вслед, они сразу забудутся. А не попробовать ли тебе выучить все наизусть?

Ангук согласился и все выучил наизусть без единой ошибки. Жена подумала про себя, что это потрясающе:

– У него выдающиеся способности, но что-то мешает ему их показать. Я обязательно «прорублю отверстие в закупоренном месте», чтобы он стал понятливым и в грамоте.

С тех пор госпожа Ли стала днем и ночью декламировать рассказы и заставлять мужа все выучивать наизусть. Начала она с истории древних государств и дошла до священных канонов, составленных мудрецами. Среди всех рассказов – и в тысячу слов, и в десять тысяч слов – не было таких, которые муж не смог бы выучить наизусть.

Однажды Ангук спросил у жены:

– Откуда взялись истории, которые ты мне рассказываешь, а я заучиваю наизусть?

– Это все из письмен, другого нет!

Ангук сильно удивился, его глаза округлились:

– Не может быть! Это и вправду письмена? Если все, что написано, так интересно, почему у меня болит голова?

– Грамота увлекательна по сути. Это не то, из-за чего болит голова.

– В таком случае я попробую выучить и то, что называется письменами.

Тогда госпожа Ли взяла первый том учебника «Краткая история», открыла его и, начиная с императора Хуанди, указывая иероглиф за иероглифом, стала объяснять, какой фрагмент текста соотносится с тем, что прежде выучил Ангук. Потом она велела прочитать текст. И так, начиная с первого тома, затем – второго, один за другим удалось прочесть и понять абсолютно все. Все, в чем Ангук до сих пор не мог разобраться, оказалось с легкостью воспринято буквально за одно утро. С тех пор Ангук, считая, что нельзя ни единого мгновения потратить впустую, забывая о еде и сне, ежедневно, днями и ночам, читал и читал. Он прочел не только книги, содержание которых прежде услышал от жены, но также один прочел и освоил те, которые были в большом количестве собраны в доме. Кроме того, жена обучила его сочинительству и разным каллиграфическим почеркам. Обдумав в тишине все, что узнал, и сосредоточившись, Ангук стал писать, мысли его были сложными и богатыми, а литературный стиль – изящен подобно облакам. Он был одинаково искусен и в коротких стихах и длинной прозе, скорописи и уставном каллиграфическом почерке. Увидев это, супруга, госпожа Ли, стала уговаривать мужа попробовать выйти в свет:

– В «Беседах и суждениях» Конфуция разве не говорится о том, что «добродетель не одинока, и обязательно есть сосед»? Принципы сочинительства и моральности не имеют различий. Ты десять лет провел в одиночестве и не смог обзавестись друзьями. Не пора ли тебе отправиться в кабинет, на мужскую половину дома, и почувствовать важность «помощи в учебе между друзьями»? Как ты на это смотришь?

В конце концов, Ангук помылся, надел парадную одежду и головной убор, отправился в кабинет на мужской половине дома и приветствовал тестя. Тесть же не знал, что его дочь искусна в письме, поэтому разве мог он помыслить, что его дочь обучила мужа грамоте, и тот стал мастером в сочинительстве? Ангук же не появлялся в кабинете более десяти лет. И то, что он сам пришел и совершил поклон, было с одной стороны радостно, а с другой – удивительно. Два старших брата тоже растерялись, сказав:

– Что случилось сегодня вечером? Пришел день, когда достопочтенный зять Ким появился в кабинете!

– Я слышал, что вы занимаетесь сочинительством, и подумал, может, и мне поупражняться. Вот и пришел.

Тесть и оба его сына, рассмеявшись, сказали:

– Прежде мы не слышали ничего подобного. Это восхитительно. А не устроить ли нам небольшой экзамен?

И, сказав так, написали мелом на доске название темы для сочинения. Взглянув на тему, Ангук взял в руки кисть и, в одно мгновение написав текст, отдал на проверку. Его слова были смелыми, а владение кистью совершенно. Все очень удивились и изменились в лице:

– Постой, мы все слышали, что зять Ким не умеет писать, а теперь видим, что он, оказывается, мастер сочинительства! Как такое могло произойти?

Дочь, госпожа Ли, опустилась перед отцом на колени и рассказала все, как было, от начала и до конца. Все не смогли сдержать восхищения. С того времени Ангук, что ни день, совершенствовался в искусстве сочинять и познаниях, так что было трудно найти равных ему даже среди авторитетных ученых Ённама, что на юго-востоке Кореи. В то время по случаю празднования дня рождения наследника престола объявили внеочередные экзамены на государственную должность. Жена, госпожа Ли, стала уговаривать Ангука:

– Для участия в этих внеочередных экзаменах соберутся ученые люди со всей страны. Если бы у тебя не было способностей, достойных великого мужа, уж и не знаю. Однако раз тебе удалось достичь таких успехов в литературе, зачем упускать хорошее время и обрекать себя на старение в качестве простолюдина в таком захолустье, как Андон? Отец выгнал тебя по одной причине – из-за неспособности обучиться письму. Теперь же ты стал большим мастером в написании сочинений. Думаю, это хорошее время и повод вернуться в столицу.

Ангук глубоко вздохнул и, заплакав, ответил:

– Разве хочу я оставаться здесь надолго с такой тяжестью на душе? Когда я отправлялся сюда, то отец, навеки расставаясь со мной, сказал, что если я появлюсь в Сеуле, он убьет меня. Разве я не хочу ехать лишь потому, что боюсь смерти? Нет, я боюсь, что сделаю моего отца детоубийцей. Хотя страстно желаю увидеть своих родителей, это невозможно. К тому же, в этом случае «родной сын станет причиной преступлений отца». Уж лучше закрыть дверь, склонить голову и вести себя тихо. Это будет соответствовать этикету. Как я могу позволить себе украдкой пробраться к месту проведения экзаменов, чтобы потом служить государю?

– По большому счету, все так, но когда приходит время использовать путь силы, нужно действовать. Если ты сначала сдашь экзамен, и твое имя попадет в списки успешно прошедших его, разве это не снимет с тебя клеймо безграмотного? И если после этого ты вернешься под родительский кров, разве не захотят тебя с радостью простить?

Ангук понял слова жены, госпожи Ли, и сразу отправился на экзамены. В путь, за тысячу корейских верст, он пошел, взяв только лошадь и слугу, и, в конце концов, кое-как добрался до Сеула. Ему сразу захотелось отправиться в дом к родителям, но он боялся встретиться с ними, а идти куда-то в другое место было непривычно, да и не по себе. Тяжело вздохнув, Ангук стал бродить по городу, думая, где бы остановиться, но не смог придумать ничего лучше, как пойти к своей няне.

Решив так, он подхлестнул лошадь и поехал. Няня, увидев Ангука, очень удивилась и обрадовалась.

Она выбежала за ворота дома, схватила его за обе руки и воскликнула:

– Я-то думала, что Вы уже умерли. А сегодня встретились, и это как сон! Но если хозяин узнает, что Вы вернулись, разразится буря. Вам нужно поскорее зайти в дом и спрятаться в задней комнате, чтобы никто не узнал.

Когда наступила ночь, няня незаметно отправилась в дом к матери и тихонечко поведала:

– Господин из Андона сейчас в доме у меня, недостойной служанки.

А для матери, как женщины, после того, как Ангук уехал, не было ни дня, чтобы она не вспоминала о нем и не проливала слезы. Услышав, что Ангук вернулся, она тут же была готова бежать к нему босая, в одних носках, но боялась, что узнает муж. Поэтому прошептала на ухо няне:

– Как только муж заснет, приведи его тихонечко сюда, чтобы никто не узнал.

Няня поступила, как ей было велено. И, в конце концов, мать и сын встретились. Мать, разразившись рыданиями, поведала Ангуку:

– Более десяти лет, после того, как мы рассталась с тобой, от тебя не было никаких известий: ни с этого, ни с того света. Как отрезало. Выходя за ворота, я часто стояла, глядя на плывущие по небу облака, и сердце мое таяло. Теперь я вижу твое лицо, и с одной стороны мне грустно, а с другой – радостно.

Ангук тоже с чувством глубокого почтения смотрел на мать, но не находил ее прежнего облика. На лице появились морщины, волосы поседели. На душе стало очень больно, и он заплакал:

– Я, недостойный сын, виноват перед отцом, поэтому меня выгнали в глухую провинцию. Я нанес душевные раны матери. Разве это приличествует нормам этикета истинного сына?

В то время, как мать и сын, не сдерживая слез, рассказывали друг другу о произошедшем, снаружи послышался шаркающий звук шагов. Мать, зная, что это младший Ансе, прошептала на ухо Ангуку:

– Если твой отец узнает, что ты пришел, непременно убьет тебя. младший брат тоже не должен тебя видеть.

И, сказав так, спрятала Ангука в углу комнаты под одеялом. Ансе открыл дверь, зашел в комнату и спросил:

– Кто там лежит под одеялом?

Мать, поняв, что скрывать будет трудно, позвала Ангука, сказав тому, чтобы он сел, и сказала тихим голосом:

– Твой старший брат приехал из Андона.

Ансе хлопнул в ладоши и, засмеявшись, сказал:

– Так-так. Значит, брат из Андона здесь! А я как раз пришел сказать вам, мама, что некоторое время назад отец увидел во сне брата из Андона, у него закружилась и стала сильно болеть голова. И действительно, брат из Андона здесь!

Мать, попросив говорить тише, стала отговаривать его:

– Ансе! Если отец узнает об этом, случится большая беда. Пойдешь в кабинет, на мужскую половину дома, держи язык за зубами!

Ансе знал всю историю с Ангуком, и что если отец узнает, убьет брата, поэтому, чтобы так не произошло, накрепко закрыл рот.

Ангук, попрощавшись с матерью, возвратился домой к няне.

Наступил день сдачи экзаменов на государственную должность. Ангук собрался пойти к месту их проведения, но он не был дома больше десяти лет, и ему все казалось незнакомо в Сеуле. Он просто не знал, куда идти. Приехал в Сеул один, и пойти не с кем. Как раз в то время, когда он совсем было растерялся, показался юноша, который, тщательно подготовившись, очевидно, направлялся к месту сдачи экзамена.

Няня сказала:

– Иди за этим господином.

Ангук, послушавшись няню, отправился вслед за юношей. Оказалось, что это его младший брат Ан-се, а все приятели-соученики – из семей высокопоставленных сановников. Ансе было стыдно, что его неграмотный брат из Андона идет за ним, поэтому он решил, что если кто-нибудь спросит, кто это, не станет говорить, что брат, а ответит, что какой-то человек из провинции.

Объявили экзаменационное сочинение в жанре «подробных ответов на вопросы» с очень длинным названием. Экзаменующиеся, приготовив бумагу, кисть и тушь, стали, изрядно шумя и споря, переписывать друг у друга название сочинения. Ангук с пустыми руками подошел к доске, где была вывешена тема, быстро взглянул, запомнил название темы наизусть, вернулся на свое место и сел, повернувшись ко всем спиной. Немного подумав, он развернул экзаменационный лист.

Растер тушь и на одном дыхании написал сочинение.

Затем один раз прочел и первым сдал на проверку. Увидев это, Ансе не мог не подивиться, сказав про себя:

– И кто говорил, что наш брат из Андона не умеет писать?

Ангук покинул место проведения экзаменов и вернулся домой к няне.

Когда экзаменационный распорядитель вывесил список прошедших испытание, оказалось, что первым был не кто иной, как сын Ким Сука – Ангук. Обрадовавшись, что сын приятеля оказался лучшим, он поторопился отправиться к нему домой, чтобы поздравить. Еще до того, как дойти до ворот дома, он стал поторапливать, крича:

«Эй! Новичок-победитель! Выходи!» Отец сначала подумал, что Ансе успешно сдал экзамен. Очень обрадовавшись, он посмотрел на список сдавших и обнаружил, что это Ангук, которого он десять лет назад прогнал в Ан-дон. Сильно удивившись, он пришел в ярость и заорал:

– Этот негодяй должен тихо залечь в провинциальной глуши Андона, подальше от меня. Как он осмелился ослушаться приказа отца и приехать в Сеул?

За такое преступление полагается десять тысяч смертей! И хотя этот негодяй сдал экзамены, наверняка писал не сам, а воспользовался чьей-то помощью! Да, появился в семье Ким Сука тот, кто решил сдавать экзамены с помощью других!

И тут же, решив забить сына до смерти, приказал слугам:

– Скорее схватите и приведите сюда андонского негодяя!

Ангук второпях прибежал сам, вошел во двор и распластался на земле. Отец же, крайне разозленный, не спросив ни слова, приказал нескольким из своих слуг:

– Возьмите тяжелые палки и бейте!

Как раз в это время вошел распорядитель на экзаменах и спросил:

– Где тут новичок-победитель?

– Как раз сейчас я собираюсь забить этого негодяя до смерти.

Распорядитель очень удивился и спросил:

– О чем вы говорите?

Отец рассказал все обстоятельства дела. Распорядитель ответил:

– Так-то оно так, но, думаю, для начала я устрою небольшой экзамен, чтобы проверить, подложное ли сочинение, а потом будет не поздно довести ваш замысел до конца.

На слова распорядителя отец лишь холодно улыбнулся:

– То, что вы говорите, не имеет смысла. Этот негодяй – глупец из глупцов, к четырнадцати годам не смог выучить даже таких простых знаков, как «земля» и «небо». Возможно ли за какие-то десять лет освоить искусство сочинительства так, чтобы в числе первых сдать государственные экзамены на должность? Это невозможно, поэтому нечего экзаменовать.

И тут же приказал:

– Скорее, начинайте бить!

Распорядителю не удавалось помешать, поэтому он сам спустился во двор, взял Ангука за руку и привел его в дом. Отец разозлился на распорядителя экзаменов, сказав:

– Я собираюсь прикончить своего сына, вы то зачем вмешиваетесь? Я, как только увижу этого негодяя, у меня сразу начинает болеть голова. Ой, моя голова!

И, сказав так, прилег и накрылся одеялом.

Ангук, видя, что не удается успокоить отцовский гнев, подумал, что лучше умереть самому, и, задержав дыхание, распластался на полу.

Распорядитель встал перед Ангуком и сказал:

– А ну-ка вставай и отвечай на мои вопросы! – И продолжил:

– Ты помнишь название темы сочинения, которая была предложена на этих экзаменах?

Ангук поднялся, сел и наизусть, без единой ошибки, произнес вслух название сочинения. Лежавший на постели отец тоже слушал, ему показалось странным, что человек, который не мог выучить простые иероглифы

«небо» и «земля», может запомнить название экзаменационного сочинения в жанре «подробных ответов на вопросы». Усомнившийся в услышанном распорядитель продолжил спрашивать:

– А ты помнишь текст сочинения, которое в этот раз написал?

Тогда Ангук произнес наизусть весь текст длинного и сложного сочинения, которое написал. Его литературный стиль и вправду, что называется, был подобен «волнам, которые вздымает безбрежный океан», «скакуну, преодолевающему путь в тысячи верст».

Отец, дослушав все до конца, встал, схватил сына за руку и воскликнул:

– Это правда или сон? Ты ли стал мастером в литературе!? Более десяти лет на далекой чужбине под одинокой лампой ты, наверное, столько мечтал о Сеуле! Воистину, разве это не великолепно? А-ах! Выдающаяся слава наших предков благодаря тебе снова воссияет. Боль в голове, от которой я страдал до сих пор, исчезла после того, как я услышал строки твоего сочинения. Только сегодня я понял, насколько справедливы слова древней мудрости: «Отец и сын не доругаются до хорошего» и «Лишь поменяв сына на чужого, занимаются обучением»[151]!

Ангук встал на колени и поведал, как смог выучиться письму. Отец обрадовался, захлопал в ладоши и сказал:

– Слуги, скорее готовьте паланкин! Отправляйтесь в провинцию и привезите ко мне невестку из Андона!

И, обернувшись к стоявшему рядом распорядителю на экзаменах, сказал, извиняясь:

– Если бы не мой добрый и мудрый друг, я мог убить моего сына, столь талантливого в литературе.

Ким Чхон, услышав эту новость, тоже прибежал, запыхавшись по дороге. Прочитав сочинение Ангука, он удивился необыкновенному литературному дарованию и спросил:

– И кто же, в конце концов, добился такого?

– Этому меня научила моя недостойная жена.

Ким Чхон, глядя на отца, сказал, изумляясь:

– Надо же, его жена научила тому, чему брат не смог научить за всю жизнь! Воистину ученый муж не смог сделать того, что оказалось под силу женщине сына!

Когда процессия с невесткой, госпожой Ли, прибыла в Сеул, отец устроил роскошный пир, на который пригласил всех родственников, а также важных гостей, и сказал:

– Мой старший сын, став мастером сочинительства, вернулся домой и прославил имя и дела предков.

Все это – благодаря стараниями молодой супруги.

Присутствовавшие восхищались и завидовали.

Кто бы мог подумать, что в Андоне живет такая мудрая жена?

Госпожа Ли, находясь в доме мужа, проявляла дочернюю почтительность к свекру и свекрови, полностью соблюдая этикет молодой жены. При этом никак не хвалилась своими заслугами. И, конечно, свекор и свекровь относились к ней большой любовью.

Литературная известность и слава Ангука росли с каждым днем. Поэтому сначала он служил в Ведомстве изящных письмен и в Яшмовой палате, а в конце концов, дослужился до начальника приказа.

Да уж, необыкновенные способности Ангука! То, чему не мог научить отец, искусно обучила жена. Все это похоже на то, когда в пустом доме главные ворота закрыты изнутри, а одна боковая дверь открыта. Есть человек, который хочет войти в дом через главные ворота и не видит, что боковая дверь открыта. Он целый день стоит перед закрытыми воротами и все время стучится, не в состоянии попасть внутрь. Но появляется другой человек, стучит в главные ворота, видит, что они закрыты, и тут же обнаруживает, что открыта боковая дверь. Он заходит в дом и открывает главные ворота изнутри.

Ангук с его способностями поначалу – как пустой дом с закрытыми изнутри воротами. И он не может понять таких простых знаков, как «небо» и «земля», потому, что «закрыты главные ворота». А то, что

Ангук не забывает рассказы, прочтенные вслух, – это «открытая боковая дверь». Его отец пытался отпереть только «главные ворота», не видя, что «боковая дверь» открыта. А его жена вошла в «боковую дверь» и открыла «главные ворота». Так в чем же разница между тем, что отец не смог обучить сына, а жена смогла?

А! Но разве подобное случилось только со скрытыми способностями Ангука? Если человек не может понять нормы морали, или ему не дается грамота, часто это лишь потому, что «закрыты ворота в пустом доме». В мире мало людей, которые могут догадаться «открыть большие ворота через боковую дверь». Именно так. Сейчас в мире трудно встретить мастера литературы или человека высокой моральности, и, думается мне, это потому, что «в пустом доме закрыты большие ворота». Теперь, услышав рассказ об Ангуке, я это глубоко прочувствовал. Запишу его и буду ждать, когда появится человек, который сможет «открыть главные ворота, войдя через боковую дверь».

Почтенный Хон, ставший вдовцом, жил со своими двумя дочерьми в Сеуле, у Ворот Света Добродетели[153].

Он был очень беден, так что его семье часто было нечего есть. Поэтому он всегда приходил выпрашивать рисовую кашу к работникам коптильни для сои. Каждый работник давал ему по ложке рисовой каши. Почтенный Хон заворачивал кашу в листья горчицы, возвращался домой и кормил своих дочерей.

Однажды, когда почтенный Хон в очередной раз пришел в коптильню за кашей, один из работников, который был сильно пьян, стал говорить без разбору:

– Почтенный Хон! Коптильня, это что – молельня при управе? Мы что, богатые хозяева или господа? На каком основании ты каждый день приходишь сюда и выпрашиваешь у нас рисовую кашу?

На глазах почтенного Хона выступили слезы, и он, развернувшись, ушел. Прошло пять-шесть дней после того, как он возвратился домой, а плетеные входные двери его дома все время оставались закрыты.

Один из работников открыл плетеную дверь, зашел в дом и увидел, что почтенный Хон и две его дочери неподвижно лежат на полу[154], а на глазах у них слезы. Работнику стало жаль семью, он быстро вышел, приготовил жидкую кашу, принес ее и ушел.

Почтенный Хон посмотрел на старшую тринадцатилетнюю дочь и сказал:

– Дети мои, будете есть эту кашу? Уже шесть дней мы трое ничего не едим и учимся терпеливо переносить голод. Вот уж и смерть близка, разве не жаль потраченных усилий? Сейчас мы съедим миску этой каши, и, конечно, было бы неплохо, чтобы тот человек и впредь продолжал приносить ее нам. И все же, начиная с завтрашнего дня и потом каждый день, разве мы сможем вынести такой позор?

В то время, пока почтенный Хон говорил, его младшая пятилетняя дочь, почувствовав запах каши, приподняла голову, пытаясь встать. Но старшая дочь, ласково похлопывая младшую сестру, уложила ее, успокаивая:

– Спи, спи…

Когда на следующий день работники пришли в дом еще раз, все уже были мертвы.

И не было среди услышавших эту историю таких, кто не заплакал бы. А каково же было тем работникам коптильни, которые стали свидетелями произошедшего?

Это уже слишком! Бедность! Хотя мой дом тоже страдает от бедности, но по сравнению с достопочтенным Хоном, мне не на что жаловаться.

Одна знатная семья из юго-восточного района Ённам на протяжении поколений копила богатства, размер которых перевалил за миллион золотых слитков.

Место, где она проживала, с трех сторон было окружено отвесными скалами, а впереди, по направлению к селению, протекала большая река. Во владении семьи насчитывалось более двухсот домов со слугами и лично-зависимыми крестьянами. И хотя у этих толстосумов скопились огромные богатства, они поколениями оставались жить в глухой провинции, а все их родственные отношения по линии брака ограничивались деревенскими чиновниками, и никому не удавалось пробиться в столицу – Сеул. Поэтому они очень желали завязать знакомство с влиятельными фамилиями, а на деле все не выходило.

А тут у одного важного лица из расположенного неподалеку от города Ульсан случился траур, и из столицы приехал аристократ-янбан[155] по имени Пак Кёри, который приходился племянником тому лицу, чтобы лично заниматься устроением всех церемоний траурной процессии.

Как раз в ту пору, однажды на песчаном берегу, в противоположной от селения Кангён-ни стороне реки, показалась процессия во главе со всадником на прекрасном скакуне в сопровождении крепких слуг, которая на судне стала переправляться через реку. После того, как судно причалило к берегу, с него сошли люди, и неожиданно всадник предстал перед воротами дома богача. Как только он сошел с лошади и показался у крыльца, его тут же встретил хозяин, одетый в платье и шляпу, как того требовал этикет, и произнес:

– Кто вы, достопочтенный господин, и по какому делу изволили пожаловать?

Гость сообщил, что он – племянник вельможи из Ульсана и продолжил:

– Сейчас у нас начальный период траура, на послезавтра назначен выход похоронной процессии с выносом тела. Думаю, на один день процессия должна остановиться в вашей местности. Могли бы вы предоставить на время пару домов для слуг и принять процессию на одну ночь?

Хозяин ответил, что даже если бы не такой повод, он все равно давно ждет случая сблизиться с влиятельной семьей, чтобы в подходящий момент показать свои возможности. Теперь же, даже без необходимости прилагать значительные усилия и тратить большие средства, представился такой случай. Разве это не то, чего он ждал с нетерпением? Поэтому, конечно, он с огромной радостью выражает свое согласие.

Гость, несколько раз поблагодарив, договорился о дне визита и уехал.

В тот же день хозяин приказал старшему слуге освободить три-четыре больших дома, начисто прибрать их и заново оклеить бумагой двери и окна. Еще приказал приготовить место для отдыха носильщиков похоронных носилок, комнаты для размещения знати, ширмы и навесы от солнца, даже распорядился о блюдах для приема гостей. В назначенный день вместе с сыновьями и племянниками, надев, как полагается, костюм и шляпу, он приготовился и ждал.

Уже начало смеркаться, когда, наконец, показалась траурная процессия. Во главе ее шел изгонявший духов ряженый в красных одеждах и маске, а больше половины следовавших за носилками были важными лицами из соседних селений. И из канцелярии губернатора, и из штаба войск – все присутствовали в процессии; чиновники в шелковых шляпах и синих мундирах на белых лошадях ехали рядами; слуги и работники сопровождали их. Процессия растянулась вдоль берега реки на двадцать корейских верст. Были пригнаны более десяти больших кораблей, на которых все вскоре переправились. Как только траурные носилки были доставлены до предназначенного для них места, сразу громкое рыдание плакальщиков потрясло Небо. Затем, погоняя лошадей, подъехал вельможа по имени

Пак Кёри вместе с пятью-шестью сопровождавшими его мужчинами. С достоинством он совершил поклон хозяину, сложив руки перед собой, и сказал:

– Великой милостью гроб с покойным обрел место для отдыха. Как мне достойно отблагодарить вас за безмерное чувство долга, доходящее до Небес?

– Не стоит благодарности. Что трудного в том, что не требует особых трат?

Еще до того, как закончился разговор между хозяином и гостем, из внутренних покоев спешно позвали:

«Господин, зайдите в дом», – и хозяин пошел внутрь.

Хозяйка, затопав от гнева, сказала:

– Ох, беда! Слуги говорят, что в так называемых траурных носилках с самого начала не было гроба, а все заполнено оружием. Как же нам поступить?

Хозяин испуганно вскликнул, но все зашло уже слишком далеко, и было ничего не поделать. Поэтому, сказав что-то ободряющее, он вышел в комнату для приема гостей. Гость спросил:

– Смотрю я на ваше выражение лица, и вижу, что оно полно страха и беспокойства. Может, у вас что-то стряслось?

– Да вот ребенок внезапно заболел, но, к счастью, теперь уже лучше, – ответил хозяин.

Гость улыбнулся и тихо неспешно заговорил:

– Достопочтенный хозяин, вы явно не обладаете широтой душевных качеств и образа мыслей. То, что нам нужно теперь – лишь легкое имущество, которое можно погрузить и унести с собой. Земля, домашний скот, дома и зерно – это все остается у вас, как есть.

Конечно, от наших действий вы потеряете немалые богатства, но через несколько лет с лихвой восполните их. Так о чем серьезно беспокоиться? К тому же то, что называется «достоянием», должно быть равномерно распределено по всей Поднебесной. Если есть люди, которые копят богатства, обычно есть люди, которые его тратят. Если есть люди, которые его охраняют, закономерно, что появляются люди, которые его забирают. Люди, подобные достопочтенному хозяину, копят богатства. Если считать, что вы его охраняете, то люди, подобные мне, тратят его. То есть я тот человек, который забирает. Принцип сокращения и увеличения, сменяемости наполнения и уменьшения – это неизменный Путь гармонии в природе. Достопочтенный хозяин, пожалуй, вы – та часть в природе, которая лишь паразитирует. Разве существует где-либо принцип, когда есть только рост, но нет сокращения, когда есть только наполнение, но нет уменьшения? Раз вы догадались о сути дела, не нужно среди ночи поднимать шум, калечить людей и вредить чьей-либо жизни.

Думаю, вам, достопочтенный хозяин, было бы лучше пойти в дом и собрать жену и детей в одной комнате.

Хозяину не оставалось больше ничего, кроме как сделать, что велел гость:

– Собрал всех вместе, как вы и приказали, – сказал он. Тогда гость еще раз спросил:

– Наверняка у достопочтенного хозяина найдется вещь, которой он дорожит больше всего в жизни?

Вы заранее скажите мне об этом, чтобы мы ненароком не забрали ее вместе с другими ценностями.

Хозяин ответил, что у него есть темно-серый мул, которого он недавно купил, отдав за него семьсот мер золота.

В это время совершенно незаметно прежние «распорядители», «люди в траурных одеяниях», «слуги», «плакальщицы», «носильщики погребальных носилок»,

«возчики» – все как один переоделись в военные мундиры с узкими рукавами, взяли в руки оружие и, выйдя во двор, выстроились в ряд. Мужчины, а сколько тысяч их было, трудно сказать, каждый был крепкого телосложения и выглядел весьма мужественно. Гость приказал своим воинам:

– Все вы заходите в дом и из каждой комнаты забирайте все, что там есть: само собой, деньги, а также одежду, хозяйственную утварь, накладные косы, женские заколки, браслеты, жемчуга, нефрит и прочее.

Только не приближайтесь к комнате, в которой собрались жена и дети хозяина, пусть даже в ней будет драгоценностей на миллионы золотых. Как бы ни были ценны богатства, общее дело важнее. Если хоть кто-то ослушается моего приказа, поступлю по всей строгости воинских порядков.

И сказав так, еще отдал приказ не трогать темно-серого мула. Потом повернулся к хозяину и произнес:

– Пойди вместе с этими людьми и посмотри, чтобы они не натворили беспорядка.

Хозяин повел воровскую шайку за собой и прежде направился в большую комнату, где жила хозяйка. После этого начали выносить все ценное из комнаты старшей снохи, комнаты средней снохи, комнаты младшей снохи, комнаты жены внука, комнаты наложницы, комнаты невестки, комнаты снохи, комнаты старшей дочери, комнаты младшей дочери, из длинной дальней комнаты, из узкой дальней комнаты, из большой гардеробной, из малой гардеробной, из восточной мансарды, из маленькой мансарды, из переднего склада, из заднего склада, – и сложили все собранное посереди двора. А еще вынесли все без остатка из мужской половины дома, что выходила наружу: из большой гостиной, средней гостиной, нижней гостиной, задней гостиной, из флигеля и заднего флигеля. Затем погрузили это богатство в миллионы золотых на триста-четыреста крепких лошадей и, одновременно переправляя все это через реку, исчезли в неизвестном направлении.

Главарь, который прежде пришел как гость, остался, сел напротив хозяина и стал утешать, приведя в пример притчу о старике, потерявшем лошадь[156], и сравнил случившееся с историей древнекитайского богача Тао

Чжугуна, не раз терявшего состояние, а потом встал, отвесил глубокий поклон, сложив руки перед собой, и произнес, прощаясь:

– Такого человека, как я, достаточно увидеть раз, чтобы пришла большая беда. Думаю, вы больше не захотите встречаться со мной. Сейчас мы расстанемся и не будем уславливаться о новой встрече. Желаю, чтобы вы, достопочтенный хозяин, насколько возможно, смогли прозреть, и по здравому рассудку, заботясь о своем здоровье, жить, наслаждаясь полнотой счастья.

И еще, никогда больше не помышляйте о том, чтобы завязать знакомство со знатными семьями из Сеула. Какая в этот раз вам была польза от так называемого Пак Кёри?

Затем, оседлав лошадь, еще раз посмотрел на хозяина и добавил, снова настоятельно увещевая:

– Люди, которые лишаются своего добра, потом от безвыходности пытаются преследовать обидчика, но от этого никому не лучше. Я желаю достопочтенному хозяину не подражать подобной манере поведения, чтобы потом не пришлось сожалеть.

– Да-да! Разве посмею я поступить таким образом?

Наконец, оставшаяся часть людей, что были с гостем, переправилась через реку и, оседлав лошадей, тоже исчезла.

Прошло совсем немного времени, как несколько сотен семей слуг собрались вместе и, пощелкивая языком, стали утешать хозяина на разный манер, будучи не в силах сдержать возмущения. В конце концов, все сошлись во мнении, что нужно преследовать разбойников. Собравшиеся громко шумели, каждый выходил вперед и с жаром настаивал:

– Эти негодяи – несомненно, разбойники, которые промышляют на море, поэтому вряд ли они решили сбежать по суше. Отсюда до такого-то моря и до такого-то залива не больше нескольких корейских верст. Если поторопиться с погоней, нет причин, чтобы не суметь их задержать. Шестьсот человек из нас должны разделиться на левый и правый отряды, так мы сможем быстро добраться до такой-то гавани такого-то моря. Потом расположимся у входа в гавань в такой-то деревне, а также у залива в таком-то селении, и хотя этих разбойников несколько тысяч, разве у нас есть причины вернуться домой, потерпев поражение?

Когда хозяин стал отговаривать, не давая разрешения на погоню, вперед вышел старший из крепостных, а с ним – человек десять слуг, хорошо знавших свое дело, и продолжили настаивать:

– Настоятельные увещевания главаря разбойников не преследовать его – только словесные угрозы. Вы что, хотите, чтобы мы – шесть сотен крепких мужчин – просто сидели и спокойно смотрели, как ни с того ни с сего оказались потерянными богатства на сотни миллионов золотых? Разве это не досадно? То, что поначалу мы не смогли достойно встретить врага – это, конечно, за пределами здравого смысла. Но теперь мы будем преследовать, тщательно подготовившись, чего же здесь бояться? Тем более что бухта недалеко, а селение у нее большое. Поэтому если соберемся в погоню, по какой причине мы не сможем поймать их с первого раза? И даже если не поймаем, разве потерпим поражение? Господин, доверьтесь нам и просто посмотрите, как мы поступим.

Люди загудели, как стая пчел, и даже хозяин не мог их утихомирить.

В это время неожиданно из зарослей бамбука и соснового леса, которые находились позади дома, с криками выскочили более тысячи разбойников. Они прибежали на передний двор гостевой части дома и стали валить наземь, топтать, бить, таскать за волосы, давать подзатыльники всем, кто собрался перед домом.

В мгновение ока они побили шесть сотен крепостных, подобно тому, как собака хватает курицу или коршун ловит мышь либо цыпленка. Казалось, прошла буря, и стремительно, как при вспышке молнии и ударе грома, в одно мгновение все стало подобно полю полыни. Затем также стремительно разбойники переправились через реку и исчезли в неизвестном направлении.

Крепостные и слуги, которых было почти тысяча человек – все как один без движения лежали земле. У кого-то был разбит глаз, у кого-то сломано запястье, у кого-то из носа текла кровь, у кого-то разбит затылок, у кого-то помят бок, у кого-то выбит зуб, у кого-то оторвано ухо, у кого-то распухла щека, у кого-то разбит лоб, у кого-то вывихнута нога, у кого-то сломана кость, у кого-то ободрана кожа, у кого-то была одышка, кто-то вообще не мог дышать, кто-то сошел с ума, бессмысленно оглядываясь вокруг, кто-то не мог подняться. Одним словом, не было ни одного, кто бы остался целым, не покалечив хоть что-нибудь. Но, с другой стороны, не было ни одного, кто бы действительно серьезно пострадал.

На следующий день, когда стали разбираться, что произошло, и подсчитывать потери, выяснилось, что в доме не осталось никакого добра, даже не было видно темно-серого мула в упряжке.

А через два дня, рано на рассвете, вдруг раздался протяжный рев мула со стороны речной переправы. Это был знакомый звук, поэтому хозяин, удивившись, послал слуг, чтобы те посмотрели, что произошло. Не стоит ли там, на излучине реки, потерянный вместе с остальным добром, целым и невредимым темно-серый мул с седлом, украшенным белым серебром, и упряжью с синими нитями? Так и есть! К передней части седла, слева, была привязана плетеная сумка с окровавленной головой, волосы на которой связаны пучком. В правую часть седла было воткнуто письмо. В верхней части конверта написано: «Милостивому государю – благодетелю с широкой душой из селения Канбён-ни». А сбоку приписано: «С почтением, с Острова Восхода Луны». В письме говорилось:

После того, как хозяин прочел письмо, весь гнев из-за потерянных богатств растаял как снег и лед, а на душе стало тоскливо. И если бы кто-либо в этот момент задумал утешать его, он не стал бы отвечать, что пострадал от разбойников, а с грустью на лице сказал бы так: «Я встретил самого храброго на земле человека. Конечно, теперь он далеко за горами и реками, и я больше не встречусь с ним, но все же никогда его не забуду».

Выходцы из семьи знатного рода ученых-аристократов по фамилии Сон на протяжении многих лет не имели возможности занимать государственные должности, поэтому семья основателя рода и почти все ее побочные ветви разорились. В одной из таких семей жила молодая вдова с единственным сыном, которые тоже находились в весьма плачевном положении. У них был один молодой слуга по имени Мактон, ведавший домашними делами и, по сути, выступавший в роли хозяина дома. Но даже и он однажды сбежал темной ночью, так что мать с сыном могли только прищелкнуть языком да печально вздохнуть. И не было никакой возможности отыскать его следы.

Так прошло тридцать-сорок лет. Маленький мальчик из рода Сон за это время повзрослел, но семья стала еще беднее, а жизнь – совсем невыносимой. Тогда ученый Сон решил отправиться в восточную провинцию Канвон, чтобы обратиться за помощью к влиятельному лицу, которого знал лично. Он дошел до предместий города Косон. День клонился к закату, а до постоялого двора было еще далеко. Стал он искать пристанища и взобрался на вершину холма, откуда открылся вид на множество черепичных крыш, вздымавшихся подобно волнам посреди долины внизу, а у берега реки, на склоне гор, там и тут виднелись красивые беседки да высокие павильоны.

Ученый Сон спустился в селение и узнал, что самый сильный и влиятельный человек здесь – некто по имени Чхве Сынчжи. Ученый Сон сразу направился к его дому и попросил о встрече. Сона принял мальчик-слуга, который, прежде чем провести гостя в комнаты и предложить сесть, слово в слово передал сказанное хозяином:

– Мой хозяин попросил дозволения побеседовать с вами, так как ему скучно, и не с кем поделиться наболевшим.

Ученый Сон последовал за слугой. В доме находился старик с высоким лбом, широким подбородком и глазами, из которых будто исходил свет. Было видно, что хозяин готов с достоинством исполнить нормы этикета в отношении Сона. Гость и хозяин до поздней ночи, уже при свете свечи продолжали вести непринужденную беседу. Вдруг хозяин, оглядевшись, накрепко закрыл дверь, снял с головы церемониальную шляпу, встал перед ученым Соном на колени, затем пал ниц, разрыдался и стал молить о прощении. Ученый Сон растерялся и, заикаясь, спросил:

– Достопочтенный господин, что все это значит?

Тогда Чхве Сынчжи начал свой неторопливый рассказ:

– Я, ничтожный, и есть ваш старый слуга Мактон. Презрев безграничную добродетель, которой был удостоен вами, я в тайне сбежал. И это – мое первое преступление. Ваша мать одна делала все, чтобы сохранить древний род, и относилась ко мне, как «к собственным рукам и ногам», а я не смог стать ей опорой и бросил.

Это – мое второе преступление. Подделав свою фамилию и обманув всех, я неблагоразумно стал чиновником. Это – мое третье преступление. Даже заняв высокое положение в обществе, я не отправил весть об этом в дом прежнего хозяина, и это – мое четвертое преступление. То, что я позволяю себе относиться к вам, как к равному, господину, посетившему эти места – мое пятое преступление. Как же теперь мне показываться перед людьми с пятью преступлениями, которые я ношу в себе? Господин, прошу вас, громко отбраните меня, недостойного, забейте до смерти и смойте хотя бы одно из них!

Ученому Сону, наоборот, стало неловко, он не знал, как поступить. А Чхве Сынчжи продолжил рассказ:

– Нормы в отношениях между хозяином и слугой такие же, как в отношениях между отцом и сыном, государем и подданным. А ныне, если говорить обо мне, утратившему чувство благодарности и потерявшему всякое достоинство, лучше умереть и так смыть боль позора.

Ученый Сон наконец заговорил:

– Даже если все было так, как вы говорите, это дела давно минувших дней. Вода утекла, облака рассеялись. Зачем бередить старое и ставить себя, хозяина, и своего гостя в крайне неудобное положение? Давайте лучше спокойно посидим и продолжим непринужденную беседу.

Чхве Сынчжи начал расспрашивать о положении дел в больших и малых семьях рода Сон. Воспоминания о прошлом оживили прежние чувства, и не было конца вздохам.

Сон спросил:

– Вы, господин, хоть в молодости и проявляли немалые таланты, все же удивительно, что, будучи простолюдином низкого происхождения, смогли так возвысить свое имя.

– Воистину, как говорится, «начнешь менять слуг, и трудно остановиться». Я, недостойный, будучи в молодости слугой и наблюдая за происходящим, думал, что в доме господина «вся энергия исчерпана», нет никаких надежд на возрождение рода, и не остается ничего другого, кроме как провести всю оставшуюся жизнь в голоде и холоде. Тогда у меня созрел общий план действий, и я совершил молниеносный побег. Задумал я немалое, набрался смелости и поклялся себе, что не буду стареть как человек низкого происхождения, выполняя работу слуги в чужих домах. Прежде всего, я избавился от своего прошлого, обманув и сказав, что моя фамилия – Чхве. Семья Чхве из знаменитых аристократов, но род прекратился, так как не было наследников. Сначала я поселился в Сеуле, втайне стал копить деньги и за несколько лет собрал несколько тысяч слитков, после чего переселился в Янпхён, что в окрестностях столицы. Затем я накрепко запер двери, перестал выходить из дома, сосредоточился на чтении книг, вел себя очень осторожно и, в конце концов, снискал в селении репутацию праведно живущего ученого мужа. Одновременно с этим я раздавал свое имущество бедным, добившись взамен их благорасположения.

Оказывая теплый и любезный прием богатым и влиятельным, я смог закрыть рот и им. Кроме того, я позвал странствующих ученых из сеульского квартала Чанан, нашел красивую упряжь для лошадей и одежду для старых слуг и сделал вид, будто ко мне приезжают знаменитые люди, так что деревенские жители еще больше поверили в мою историю. Через четыре-пять лет я перебрался в местечко Чхорвон на востоке, и там, как и в Янпхёне, вел праведный образ жизни. Поэтому и жители Чхорвона стали относиться ко мне, как к ученому мужу из почтенного знатного рода.

Примерно в это время я взял в жены девушку из семьи военного сановника, сказав, что женюсь вторично. У меня родились сыновья и дочери, жил я хорошо, но, беспокоясь о том, что все раскроется, перебрался в Хваян. Через некоторое время снова переехал – из Хваяна сюда, в Косон. Жители Хваяна узнали обо мне от жителей Чхорвона, а жители Косона – от жителей Хваяна. Так молва шла вслед за мной, и, в конце концов, ко мне стали относиться как представителю выдающейся семьи. К тому же ваш покорный слуга по счастливой случайности сдал малые экзамены на получение государственной должности и был определен в Ведомство документов внешних сношений. Послужив недолго на должностях шестого и пятого рангов, прибег к силе золотых монет и получил высокое место в Палате чинов, затем место третьего ранга в Палате войск и дошел до Палаты государевых указов. И вот однажды я подумал, что человеческую ненасытность трудно сдержать и, как говорится, «даже если луна станет полной, все равно потом пойдет на убыль». Я испугался: вот, думаешь, должность чиновника с тобой навсегда и ничто не заставит тебя уйти, но или бес позабавится, или кто-нибудь смошенничает, и столкнешься с несчастьем. Поэтому я набрался мужества и поскорее ушел со службы. Сейчас я ни шага не делаю в сторону мирской суеты, полной грязи, и живу в деревенской привольности, воспевая благодать мудрости.

Я женил сыновей, выдал за муж дочь в хорошую семью и теперь, можно сказать, вокруг моего дома живут близкие и дальние родственники. Старший сын сдал государственный экзамен на гражданскую должность и сейчас занимает важный пост на западе в уезде Ынъюль. Второй сын благодаря усердию в науках рекомендован на пост провинциального инспектора. Третий учится в столичной Конфуцианской академии. Вашему покорному слуге уже исполнилось семьдесят лет, у меня полно детей и внуков, каждый год я собираю урожай по десять тысяч мер зерна, и каждый день трачу тысячу монет. Исходя из благоразумия и оценивая свои возможности, думаю, всего этого мне хватит вдосталь даже на тяжелую пору весны. А ведь я так и не отплатил за благодеяния моего господина, и сплю ли, бодрствую ли – от этой мысли тяжело на душе. Всегда хотелось разок навестить вас, но боялся, что раскроется мое прошлое. И хоть я желал помочь в вашем бедственном положении, но не было способов, и оставалось лишь тяжело вздыхать. Из-за этого всегда болела моя душа, и я не знал, как поступить. Но сегодня Небеса послали мне такую возможность, поэтому вы, господин, и пришли сюда. Теперь ваш покорный слуга может перед смертью спокойно закрыть свои глаза.

Я прошу господина погостить у меня несколько месяцев, чтобы я мог хоть немного проявить свою искренность. Но если оказать обычному путнику неожиданно радушный прием, это наверняка вызовет подозрение у окружающих. И хотя это непросто и боязно, но как вы воспримите, если бы днем я относился к вам, как к родственнику, а ночью строил наши отношения, четко соблюдая нормы поведения между хозяином и слугой? Примите ли великодушно мое предложение?

Ученый Сон чистосердечно принял предложение бывшего слуги.

Когда разговор почти закончился, уже наступил рассвет. Дети и ученики Чхве Сынчжи стали по очереди приходить и совершать утренние приветствия.

– В эту долгую ночь случилось поистине удивительное! – сказал Чхве Сынчжи.

– О чем вы говорите?

– В эту длинную ночь я долго не мог уснуть и стал расспрашивать о семье господина Сона. Оказалось, что он – сын моего брата в шестом колене! Наша линия родства от первопредков прослеживается явственно, и нет оснований для сомнений! Когда я жил в Сеуле, помню, как шестиюродный брат проводил досуг вместе с моим отцом. Мы с братом читали книги и привязались друг к другу, словно близкие родственники. Лет через сорок-пятьдесят после этого он, к несчастью, отошел в мир иной, да и находился слишком далеко, так что не было никаких вестей, и я не знал, где жил его единственный сын. А теперь совершенно случайно мы встретились. Как тут не переполниться чувствами и воспоминаниями?

Все дети тоже очень обрадовались и стали почитать Сона за брата. Чхве Сынчжи вместе с ученым Соном проводили дни в досуге то в беседке у горы, то в высоком павильоне на берегу реки, то в густом лесу, то в поле. Их главными занятиями дня стали, как говорится, «стихи и вино». Так прошел почти целый месяц, после чего ученый Сон сказал, что ему пора возвращаться домой. Тогда Чхве Сынчжи ответил:

– Я дам вам десять тысяч слитков денег.[158] На это купите себе земли, постройте дом, поделитесь с близкими родственниками.

Услышав это, ученый Сон безмерно обрадовался.

Нагрузив доверху лошадь и повозку разным добром, он отравился в дорогу, и, конечно, путь его был радостен и светел. Как только ученый Сон возвратился домой, сразу купил заливных и суходольных полей, обустроил дом и нежданно-негаданно стал богачом.

Все вокруг ученого Сона качали головой, говоря, что все это очень странно. Один из младших двоюродных братьев стал настойчиво допытываться, что такого сделал Сон, что вдруг стал богачом. Этот младший двоюродный брат был нищим сиротой. Ученый Сон сказал, что ему помог влиятельный сановник, к которому тот ходил, но сирота не хотел и слушать. Сон не мог вынести того, что двоюродный брат ему постоянно докучал, поэтому чтобы заткнуть тому рот, сказал, что, якобы, нашел горшок с серебром на дороге. Но разве сирота мог на том успокоиться? Однажды он пригласил ученого Сона к себе домой и предложил выпить вина.

Когда тот изрядно выпил, брат стал кричать и жаловаться на жизнь. Ученый Сон спросил, в чем дело, на что сирота разразился речами, полными раздражения:

– Я в раннем возрасте потерял родителей и всегда верил старшему двоюродному брату, потому что у меня нет других братьев. Так было до сего дня. А теперь старший брат смотрит на меня, словно я посторонний прохожий. Как от этого не расстраиваться?

– Я что, плохо к тебе относился?

– Если нет искренности в общении, разве это не плохое отношение? Напрямую не говорить о том, как появилось такое огромное богатство – это как понимать?

– Ладно, раз твоя ненависть возникла из-за того, что я утаиваю причины появления богатства, я расскажу тебе все, как есть.

И ученый Сон поведал историю, которая приключилась с ним до и после появления богатства.

Еще до того, как рассказ был закончен, сирота разозлился и сказал:

– Брат, ты вытерпел такое унижение и принял взятку от слуги, предавшего тебя? Он осмеливается обращаться к тебе, называя то «дяденька», то «старший брат», попирает все нормы этикета и морали. Где еще в мире есть подобное бесчестье!? Я немедля отправлюсь в Косон и изобличу безнравственность этого негодяя. Прежде я смою оскорбление, которому подвергся мой брат, а потом покажу, каков должен быть порядок в манерах речи!

Сирота быстро обулся, выбежал из дома и вскоре покинул Сеул через Большие восточные ворота.

Ученый Сон забеспокоился, нанял хорошего ходока и отправил с ним послание для Чхве Сынчжи. В нем подробно сообщалось обо всех обстоятельствах дела и о том, что Сон случайно проговорился, и чувствует себя виноватым.

Гонец шел так быстро, насколько мог, и когда прибыл в дом Чхве Сынчжи, оказалось, что тот вместе с односельчанами играет в корейские шахматы и выпивает. Чхве Сынчжи мельком взглянул на письмо и не показал на лице никакого испуга, только громко расхохотался и, встав, произнес:

– Жаль, что в молодости мне пришлось обучиться одному искусству, которое тогда мне было очень не по душе, но теперь уже ничего не поделаешь.

Люди спросили, в чем дело, на что Чхве Сынчжи ответил:

– В прошлый раз, когда у нас гостил племянник

Сон, зашел разговор о врачевании, и я сказал, что немного знаком с искусством иглоукалывания. Услышав это, племенник Сон обрадовался и сообщил, что у него есть двоюродный младший брат с признаками безумия, и что он пошлет его сюда лечиться. На самом деле я пошутил, а вот сейчас он пишет, что действительно отправит брата. Не сегодня-завтра это человек должен прийти. Прошу всех вернуться в свои дома, закрыть двери и не выходить, чтобы не давать повода сумасшедшему чего-нибудь натворить.

Присутствовавшие испугались и разошлись по домам. Жители всей деревни, прослышав, что к Чхве

Сынчжи едет сумасшедший, запретили домашним выходить на улицу и накрепко позакрывали двери. Спустя некоторое время появился сирота и стал громко кричать, пытаясь раскрыть тайну:

– Этот человек – слуга из нашего дома! Говорю же вам, он просто слуга из нашего дома!

Жители селения громко смеялись и говорили:

– Вот уж действительно к нам приехал настоящий сумасшедший!

А Чхве Сынчжи, не изменившись в лице, спокойно сидел, а потом приказал десяти слугам крепкого телосложения схватить и привести к нему сироту.

Его нашли, накрепко связали и заперли в амбар позади дома, исключительно чтобы было удобнее ставить иголки. Через некоторое время начали собираться сельчане, приходя по одному – по двое. Чхве Сынчжи обвел взглядом жителей деревни, нахмурил брови и строго сказал:

– Я знал, что этот племянник сумасшедший, но и подумать не мог, что до такой степени.

Болезнь его явно застарела. Хм… Говорят, подобная болезнь была у одного молодого человека из достойной семьи. Много мы повидали сумасшедших, но с таким тяжелым случаем сталкиваемся в первый раз.

Как только наступила глубокая ночь, и все вокруг затихло, Чхве Сынчжи взял большую иглу и один зашел в амбар, где был заперт сирота. Тот поначалу открыл рот и начал браниться. Чхве Сынчжи не подал вида, что слышит, подошел и стал без разбора колоть иглой по всему телу. А у того не осталось живого места, и от боли он стал орать, моля о пощаде.

Но Чхве Сынчжи, не обращая внимания, продолжал колоть иглой то там, то тут. Тогда сирота взмолился настолько жалобно, что Чхве Сынчжи наконец остановился. Затем он стал отчитывать того, приняв строгий вид:

– Я, соблюдая долг перед твоим двоюродным старшим братом, сам, первый, без утайки, рассказал все, что со мной произошло. Поэтому ты тоже должен хорошо относиться ко мне, разве не так? А ты вознамерился раскрыть мой секрет и любой ценой сжить меня со света. Я – человек, который из самых низов с пустыми руками создал такое состояние, и ты думаешь, что я позволю разрушиться этому из-за мелкого негодяя вроде тебя? Поначалу я собирался отправить убийц, чтобы умертвить тебя. Но, поразмыслив о благодати предков, решил сохранить тебе жизнь. Если ты исправишь свой взгляд и изменишь свое мнение, я сделаю тебя богачом, но если продолжишь упорствовать в своих дурных помыслах, я просто тебя убью. Мне-то что?

Скажу, умертвил человека по неосторожности и прослыву неуклюжим врачевателем, только и всего. Выбирай сам, что тебе лучше.

Сирота почувствовал, что с ним говорят на полном серьезе, и, поразмыслив, ответил:

– Разве можно ослушаться и не последовать вашей воле? Даже если прикажете назвать вас отцом – буду безмерно благодарен.

Чхве Сынчжи, услышав это, вышел из амбара и сказал своим детям:

– К счастью, застаревшая болезнь племянника Со-на оказалась излечимой. Я от всей души понаставил ему игл и, кажется, получил удивительный результат. Теперь по мере возможности надо кормить его сытной едой, чтобы он восстановил силы после лечения.

На следующее утро Чхве Сынчжи вместе с детьми и слугами пришел к сироте. Тот с радостным выражением на лице отвесил глубокий поклон и произнес:

– Благодаря вашему, дядюшка, лечению, мой дух просветлел, и, похоже, болезнь вырвана с корнями. Хотелось бы несколько дней спокойно полежать в комнате и подкрепить свое тело хорошей едой и условиями.

Чхве Сынчжи пустил слезу и сказал:

– Похоже, Небеса в будущем не собираются морить голодом духов предков семьи Сон, потому что их будет некому кормить. Прошлой ночью я и впрямь не смог как надо выполнить свое дело! Поистине, я без разбора колол твое тело и действительно, как говорят, «навредил кровному родственнику».

После этого он переодел сироту в новые одежды, и они вместе вошли в комнату для гостей. Затем выздоровевшему оказали радушный прием. Через некоторое время стали собираться жители деревни. Чхве Сынчжи заставил сироту кланяться в пояс каждому, так, чтобы «нос доставал до земли», и извиняться, говоря:

– Вчера у меня был приступ болезни и уж не знаю, что я вытворял. Переживаю, не был ли я слишком бесцеремонным по отношению к уважаемым старейшинам?

Так сирота стал кротким и послушным. Затем он погостил месяцев пять-шесть, а потом вернулся домой.

В тот день, когда сирота отправлялся в дорогу, Чхве Сынчжи дал ему три тысячи монет. Сирота был так потрясен, что, говорят, до конца жизни ни разу не обмолвился об этом деле.

Перед самой смертью Чхве Сынчжи позвал своих детей и раскрыл им тайну, сказав: «Прежде я очень досадил моему старому хозяину, а теперь умираю. Наденьте мне короткие штаны, как у слуг, и отплатите за совершенные проступки». Мудрые говорили: «Воистину добр и мудр Чхве Сынчжи! Он основал свой род, и в этом его благоразумие. Не забыл и прежнего господина, и в этом его справедливость. Перед смертью думал о своих ошибках, и в этом его мудрость. Разумный, справедливый, мудрый – разве это не прекрасный человек!»

Хо Чжок[160], литературный псевдоним которого – Мокчэ, жил в годы правления государя Хёнчжона[161]. В то время, когда Хо Чжок был премьер-министром, у него жил один слуга. Фамилия его была Ём, имя – Хидó. Он слыл способным и мудрым человеком, а также настолько честным и прямолинейным, что мог всегда говорить с Хо Чжоком о его недостатках. Хо Чжок, в свою очередь, высоко ценил Хидо и полагался на него, так что не очень благовидные поступки хозяина были не столь заметны. Однажды Хидо, уходивший из дома по делам, вернулся с большим мешком денег в руках и сказал:

– Это я нашел на краю дороги, внутри – шестьсот мер серебра. Наверное, кто-то оборонил их в пути, а я, маленький человек, хотел бы найти хозяина и вернуть.

– Раз ты нашел, теперь это твое. Да и с достатком у тебя – хуже некуда. А так ты обеспечишь себе средства к существованию.

Хидо принял строгое выражение лица и сказал, что это не так:

– В старину люди говорили: «Если видишь выгоду, подумай, справедливая ли она». Пусть я, недостойный, буду валяться в глубокой яме, но как я могу сделать своим то, что кто-то другой обронил на дороге? Наставления моего господина, произнеси их хоть тысячу раз, хоть десять тысяч раз – неправильные.

Аристократ изменился в лице и принес извинения. На следующий день он позвал Хидо и сказал:

– Вчера в присутственном месте я услышал, что начальник Палаты войск Ким Сокчу[162], литературный псевдоним которого – Чхонсон, продал лошадь за 600 мер серебра. Наверняка он и есть хозяин потерянного. Очень может быть, что слуга из дома Чхонсона обронил это по дороге.

Хидо взял деньги, отправился в дом Чхонсона и, увидев его, спросил:

– Получали ли в доме господина деньги за проданную лошадь?

– Да, было такое дело. Но один мой слуга сказал, что «принесет деньги сегодня», однако я еще ничего не получал.

Тогда Хидо достал деньги и сказал:

– Я, недостойный, вчера вечером нашел это на дороге и услышал, что в доме господина продали лошадь.

Я подумал, что, скорее всего, это ваш слуга потерял по пути, поэтому и принес вам.

Чхонсон очень удивился, все это показалось ему странным. Он тут же позвал своего слугу и спросил:

– Ты сказал, что сегодня принесешь деньги за лошадь, а найденное на дороге этим человеком как раз соответствует полученному от продажи. Ты случайно не потерял их? Слуга низко склонил голову, рухнул на пол и, коснувшись лбом земли, произнес:

– Вчера я, ваш недостойный слуга, перепил лишнего, когда торговался, продавая лошадь. А когда совсем захмелел, взвалил на плечо мешок с деньгами и пошел. По дороге, уж не знаю где, потерял его. Я очень испугался, и чтобы выкрутиться сказал «принесу завтра». Потом искал везде, где только можно, но ничего не нашел. Теперь, когда я собирался покончить собой, вы стали расспрашивать меня, и мне очень тяжело и страшно.

Чхонсон сказал, обратившись к Хидо:

– Ты вернул хозяину то, что было обронено по дороге, твоя честность и прямота достойны самого высокого уважения. Это серебро я уже потерял, а ты его нашел, значит это – твое достояние. Мне кажется, будет справедливо, если ты заберешь половину.

Хидо отрицательно покачал головой:

– Если бы у меня, ничтожного, действительно появилось желание обладать всем этим, я бы спрятал серебро, и все было бы моим. Зачем же мне, после того, как я пришел к хозяину утерянного, забирать половину? Я не осмелюсь поступить согласно вашим словам.

Сказав это, быстро встал, попрощался и покинул дом.

Не успел Хидо выйти из дому, как мать и жена этого слуги заслонили ему дорогу, стали кланяться до земли и всячески благодарить:

– После того, как мой сын напился, он потерял деньги, вырученные за лошадь. Наш хозяин строг, а его приверженность правилам – твердая. Несомненно, завтра он принял бы суровые меры, поэтому сегодня сын решил покончить собой. Но неожиданно нам встретился Живой Будда и спас от неминуемой гибели. Эта благодать подобна горам, эта добродетель подобна морю. И даже если «превратить тело в порошок и истереть кости», все равно не отплатить как следует. Нижайше просим нашего благодетеля зайти к нам в дом. Мы хотели бы выразить нашу благодарность, предложив хотя бы чарку вина.

Хидо, отказываясь, покачал головой и замахал руками:

– Но это же обычное дело, какая может быть благодарность?

Он уже собрался уходить, как мать и жена слуги начали хватать его за полы одежды и, не отпуская, с жаром уговаривали остаться. Хидо пришлось зайти в дом и принять угощение вином и кушаньями.

Через некоторое время появилась девочка лет тринадцати-четырнадцати с совершенными чертами лица и в прекрасном одеянии, поклонилась дважды и стала благодарить:

– Непросто воздать вам за благодать спасения моего отца. Хотя то, что хочу предложить – совсем немногое, недостойное и полувзгляда, но я готова последовать за благодетелем и стать его служанкой, исполняющей мелкие поручения.

Хидо со строгим выражением на лице очень вежливо отказался и вернулся домой.

Прошло некоторое время. В 1680 году был убит рожденный от наложницы сын Хо Чжока – Кён, участвовавший в заговоре. Все ждали, что вскоре тяжелые последствия этого затронут и всю его семью.

Некто сказал Хо Чжоку, что «для вас было бы лучше покончить жизнь самоубийством», на что благородный муж ответил:

– Я родил отвратительного сына и, согласно закону, наказание дойдет и до меня. Самоубийство, совершаемое для того, чтобы избежать наказания за ошибки, – не то, что называют проявлением уважения к указам государя. Давно, в то время, когда я служил начальником провинциальной управы, был один случай. Как-то раз я увидел молодого человека, одетого слишком роскошно, и велел схватить его, чтобы сурово наказать. В это время одна особа стала громко бранить меня. Тогда я приказал схватить и ее. Оказалось, что та девушка была женой молодого человека, и тоже носила слишком роскошные одежды. Они были до смерти забиты палками.

В ту ночь, когда родился Кён, мне приснился старец, который сказал: «Помнишь, как в такой-то год ты убил молоденьких супругов? Откуда молодым, почти детям, знать принципы законов? Если считать преступниками подростков только за их чрезмерную роскошь, это, прежде всего, наказание для их родителей. Убить всех – и единственного сына, и единственную дочь – бо́льшее из зол, которое можно причинить человеку.

Давая жизнь дурному ребенку, Небеса посылают тебе наказание. Он перевернет весь дом и уничтожит весь род. Я – отец того ребенка, которого ты убил. Недалек тот день, когда возмездие настигнет моего врага».

Я очнулся от сна в дурном расположении духа и решил, что все это вздор. Но теперь это предсказание начинает сбываться. Я совершил злые поступки, разве от этого можно скрыться?

В то время, когда происходили эти события, Хо Чжок позвал Хидо и сказал:

– Хотя ты не был одарен особыми привилегиями со стороны нашей семьи, мирские люди так не считают. Все думают, что ты – очень близкий к нашему дому слуга. Поэтому, совершенно точно, беда настигнет и тебя. Тебе нужно поскорее укрыться.

– Как же я, ничтожный, могу оставить господина в такое время? – сказал Хидо, заплакав. На это Хо Чжок сразу ответил:

– Нет, неправильно. Не должно быть так, чтобы подобный тебе невинный человек погиб вместе со мной и был зарыт в землю. Губернатор города Чхунчжу – мой близкий друг. Если я напишу ему письмо с просьбой, он найдет способ спасти тебя, поэтому поторопись с приготовлениями в дорогу и отправляйся в Чхунчжу.

Хидо со слезами на глазах почтительно простился и отправился в путь. Прибыв в Чхунчжу, он встретился с губернатором и передал письмо.

– Наш город – место, куда сходятся главные дороги, поэтому много посторонних глаз. Так что ты спрячься в буддийском монастыре Пусокса, что в Сунхыне, в горах Понхвансан.

Сказав так, он щедро снабдил слугу средствами на дорожные расходы и едой. Хидо не оставалось ничего другого, как пойти в монастырь Пусокса и остаться там жить. Даже смутных новостей из Сеула не было слышно, и он не мог спокойно есть и спать. Однажды ночью ему привиделся сон, в котором появился таинственный человек, сказавший:

– Если ты пойдешь в буддийский Скит Луны и Моря – Вольхэам, там услышишь новости из Сеула. А еще сможешь узнать свое будущее.

Хидо проснулся от удивления, расспросил одного старого монаха о ските и отправился туда.

Когда он добрался до окрестностей Скита Луны и Моря и стал расспрашивать о нем, оказалось, что никто ничего не знает.

К счастью, попался старый буддийский монах, который, указав посохом, рассказал о дороге:

– Если пройти отсюда шестьдесят-семьдесят корейских верст, на вершине скалы будет виден старый скит. Похоже, это и есть Вольхэам. Дорога вся в камнях, опасная, идет по высоким и крутым обрывам. Наверное, и птица не может туда залететь. Еще тридцать лет назад я слышал, что один старый монах отправился туда, но он до сих пор так и не вернулся. Наверняка давно умер. В этот скит даже старые монахи не смогли попасть.

Хидо услышал это и прикинул в уме: «Раз так все сложилось, делать нечего: пусть будет, как будет. Если погибну безвестно, сорвавшись со скалы, то к этому нужно отнестись спокойно».

Взяв посох, он отправился в путь. Хватаясь за ветви вьющихся растений и стволы глицинии на отвесных склонах, постепенно, шаг за шагом продвигался вперед. Пройдя немалое количество верст, остановился. Впереди дорогу преградили две отвесные скалы с ущельем посередине, глубина которого казалась безмерной.

На расстоянии чуть больше десяти шагов лежало переброшенное через него бревно, служившее мостом. Оно было старым и совсем гнилым, так что было страшно ступить. Хидо, решив, что готов умереть, стал ползти по бревну на другую сторону и оказался у входа в скит. На поперечной перекладине у ворот висела покосившаяся вывеска с надписью: «Скит Луны и Моря». Хидо подумал про себя: «Да уж, действительно странно», – и вошел в ворота. Это был заброшенный буддийский монастырь, где все разрушилось. Везде лежал густой слой пыли. В одной из комнат находился стол, за которым, закрыв глаза, безмолвно сидел старый монах, обликом походивший на высохшее дерево. Хидо совершил глубокий поклон, распростерся навзничь перед столом и сказал:

– Я человек, который находится в крайне бедственном положении, так что негде приткнуться в этом мире, между небом и землей. Прошу Вас, Живой Будда, проявите ко мне милосердие и укажите, как достичь счастья и избежать беды.

Сказав так, несколько раз отвесил земной поклон, сложив руки ладонями вместе. Спустя некоторое время монах открыл рот и произнес:

– Я – брат твоего прадеда в пятом колене. Прошло сорок лет с тех пор, как мы с тобой не виделись, но сейчас встретились здесь. И это действительно большая удача.

Хидо удивился и заплакал от радости.

– Так значит Ваше мирское имя не такое ли?

– Конечно же!

Двоюродный прадед Хидо, когда тому было лет пятнадцать-шестнадцать, вдруг стал проявлять признаки безумия. В то время он ушел из дома, больше никто и никогда не видел даже его тени. А сейчас, став поистине Живым Буддой, он сидит прямо перед Хидо.

Хидо сказал:

– Я очень бедный человек, которому некуда идти. К счастью я встретил здесь старшего из родственной семьи. Я буду жить здесь, прислуживая вам, до самой смерти.

– Хотя по независящим от меня обстоятельствам у меня с тобой близкие отношения, пути у нас разные, и наша взаимосвязь в этом мире прервана. Даже если ты останешься здесь, пользы от этого не будет. Однако… будущее твое не столь печальное. Отправляйся-ка в такое-то место, такой-то монастырь и найди такого-то монаха. Он – мой младший двоюродный брат. Если ты пойдешь в этот монастырь и спросишь о своем будущем, узнаешь его со всей ясностью.

И, поторапливая, велел поскорее уходить.

– Когда я шел сюда, то чуть не погиб, перебираясь по бревну через ущелье. А теперь как вы можете заставлять меня еще раз пройти через это?

Услышав такое, Живой Будда протянул посох из конопляного дерева, с которого была снята кора, и сказал:

– Если пойдешь с ним, все будет хорошо.

Хидо не оставалось ничего другого, как взять посох и покинуть скит. Вдруг тело его стало невесомым, а ноги легкими, так что казалось, будто он летит. Благополучно перейдя по бревну, он подумал про себя:

«Да уж, чудесно все это! Похоже, странный посох делает из людей небожителей. С такой вещью в руках можно обойти весь мир, и не будет трудностей. Это – ценное сокровище, которого нет в мире людей».

Быстро покинув местность, Хидо оказался перед небольшой речкой, которую собрался перейти. Поскользнувшись, он упал в воду с криком «ай-ай-ай» и выпустил из рук посох. Посох, подобно дракону – повелителю водной стихии – закрутившись, взмыл в воздух и тут же полетел в направлении Скита Луны и Моря. Хидо, в растерянности, душа в пятки – только смотрел вслед.

Хидо дошел до того места, о котором говорил Живой Будда, и стал везде искать. Действительно, там оказался монах, который приходился младшим братом Живому Будде. Хидо пришел к этому монаху, дважды совершил земной поклон и передал все, что говорил Живой Будда. На это монах сказал:

– Думаю, за это время господина Хо в соответствии с законом казнили. Говорят, в живых не осталось никого из его семьи. К тебе тоже приближается несчастье.

Вслед за тобой идет чиновник уголовного ведомства, скоро он постучится в дверь. Уходи скорее! Судьбу, данную от рождения, и государева указа не избежать.

Но даже если тебя схватят сейчас, не беспокойся. Несомненно, один благородный человек приложит усилия, и благодаря его помощи все дела благополучно решатся естественным образом. Позже ты возьмешь хорошую жену, в твоем доме появится богатство, а дети и внуки будут процветать. На пути, по которому ты сейчас идешь, горя мало, а счастья много. Посему особо не беспокойся.

Хидо собрал все необходимое в дорогу и не успел выйти за ворота, как обнаружил, что прибывший из Сеула чиновник уголовного ведомства в самом деле преследует его. Так Хидо был арестован и отправлен в Сеул. В то время Ким Сокчу, чей литературный псевдоним Чхонсон, был начальником Палаты наказаний и управлял той самой тюрьмой, куда определили Хи-до. Чхонсон узнал Хидо и во всех подробностях поведал государю, как тот нашел на дороге 600 мер серебра, не стал брать его себе и вернул все истинному хозяину.

– Вот каковы принципы честности Хидо, поэтому у него не может быть причин участвовать в коварном заговоре.

Узнав это, государь простил Хидо и велел выпустить из тюрьмы невиновного. Выйдя из тюрьмы, Хидо отправился к Чхонсону и стал благодарить за оказанную благодетель и спасение жизни. На это Чхонсон ответил:

– У тебя чистые убеждения, какой тебе резон ввязываться в коварный заговор? Причина, по которой я приложил усилия, чтобы спасти тебя, – восхищение твоими убеждениями и принципами. Поэтому, за что здесь благодарить?

А затем пожаловал 200 мер серебра, чтобы тот мог потратить их на жизнь. Хидо купил товара на эти деньги и, став торговцем вразнос, стал ходить по всем восьми провинциям Кореи.

Однажды он оказался в юго-восточной части страны и проходил мимо одного селения. Его взору открылся большой, роскошно украшенный дом. Без лишних расспросов сразу было видно, что это дом богачей. Перед воротами дома, уставшая от неподвижного стояния, находилась молодая служанка. Увидев Хидо, она сказала, что интересуется товаром, и пригласила войти в дом. Сначала она проводила его через большие ворота дома, затем – через средние и дальше – ко внутренним покоям. Хидо все это показалось странным, и когда он собирался задать вопрос, совершенно неожиданно с крыльца дома, чуть не упав от спешки, к нему вышла молодая девушка, которой на вид было лет восемнадцать-девятнадцать.

– Добро пожаловать! Вы узнаете меня, благородный господин?

– Вообще-то я торговец из Сеула, откуда мне знать молодую деву?

– Я служанка из дома Ким Чхонсона. Случилось так, что в такой-то месяц такого-то года мой отец потерял деньги, вырученные от проданной лошади.

А вы, благородный господин, нашли и вернули их, поэтому мой отец избежал смерти. Я – дочь того старого слуги. Разве тогда вы не видели меня?

– Ах! Но, позвольте, почему вы живете здесь? И как вы смогли получить такое богатство?

– Я все расскажу. В то время я хотела пойти вслед за вами, благородный господин, а вы упорно отказывались, и мне волей-неволей пришлось подчиниться.

Затем я еще раз глубоко поразмыслила и поняла, что если не принять четкий план действий, то не удастся отблагодарить вас за милость спасения моего отца. Тогда я решила, что моим основным занятием станет шитье и прядение тканей, и стала понемногу откладывать, как только появлялись деньги. В ту пору я думала, что, собрав несколько сотен мер золота, смогу с этим приданным выйти за вас замуж. Однако после того, как семья господина Хо оказалась вовлечена в мятеж, было невозможно найти ваши следы, мой благородный господин. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как остричь волосы и отправиться скитаться по всем восьми провинциями Кореи в надежде найти вас. Однако, отчаявшись, я решила обосноваться здесь. Выбрав своим главным занятием домашнее прядение и ткачество, за пять-шесть лет я увеличила свое благосостояние и добилась нынешнего богатства. Затем днем и ночью я стала возносить молитвы Небу о том, чтобы встретить вас. В конце концов, вчера ночью я увидела во сне небожителя, который сказал: «Завтра в такое-то время перед воротами появится человек, которого ты ищешь, и выглядеть он будет так-то и так. Смотри, не упусти случай». Я с раннего утра отправила служанку, чтобы та ждала у ворот. И сейчас то, что мы встретились с вами, разве это не с помощью Неба?!

Хидо, недолго думая, женился на девушке и стал с нею жить. Он не переставал сокрушаться, что семья Хо Чжока оказалась уничтоженной. Чтобы избавиться от душевной боли, восстановив доброе имя прежнего хозяина, он продал поля и отправился в Сеул, где потратил на чиновников несколько тысяч мер золота. Испробовал самые разные способы, но так и не смог ничего добиться. Дети в внуки Хидо процветали, а в его семье был достаток. Дожив до восьмидесяти лет, он оставил этот мир.

Позже, некто Ким, живший в районе Андон юго-восточной провинции Кёнсан, написал биографическую повесть о Хидо и показал ее Чо Хёнмёну[163] – князю Пхунвону. Пхунвон осведомился о потомках Хидо и узнал, что один из них занимает должность канцеляриста в Управлении учета лично зависимых.

Испокон веков в нашей стране никогда не было странствующих воинов. Хотя время от времени бывали те, кого называли «странствующими воинами», однако они скорее походили на членов старинных Гильдий синих гробниц, которые ходили толпами по домам с девушками-певичками кисэн и иногда гостили в частных владениях, выполняя разовые поручения. Порой, пренебрегая домашними обязанностями, они пили вино и вместо работы играли в мацзян. Но разве это настоящие странствующие воины?

Недавно в Сеуле человек по имени Тальмун стал известен как странствующий воин. А называли Тальмуна, который и к пятидесяти годам не женился и ходил в старых, поношенных одеждах, «странствующим воином» по той причине, что он проводил время с богачами в шелковых одеждах, держа себя с ними вровень, словно они родные братья. Как-то раз он пошел в дом к такому приятелю, а у того исчез мешочек серебра, и он, заподозрив Тальмуна, спросил:

– Ты случайно не видел серебра, которое было здесь?

На что тот ответил:

– Ну да. Оно лежало там.

Извинившись, что не сказал сразу о том, что взял его, попросил прощения. И тут же занял у кого-то деньги и вернул всю сумму серебром. Спустя некоторое время, потерянное серебро нашлось в доме этого приятеля. Приятелю стало стыдно, он вернул Тальмуну полученное серебро и долго извинялся, на что Тальмун, рассмеявшись, сказал:

– Ничего. Ты нашел свое серебро, а я вернул свое.

За что извиняться?

После этого имя Тальмуна стало известно всему свету.

Ли Ок по прозвищу Кёнгымчжа говорил так:

«Ку Тальмун – благородный человек из простонародья, но он – не странствующий воин. К особым достоинствам странствующего воина относят умение с легкостью относиться к мирскому, помогать другим и не ждать вознаграждения за решение трудных и неотложных проблем других, особо ценя при этом героизм и чувство долга. Только такой человек может быть странствующим воином».

Некто по имени Чан Боксон был смотрителем склада серебра при канцелярии губернатора Пхеньяна.

Когда министр Чхэ Чжэгон[165] был губернатором провинции Пхёнан, однажды устроили ревизию на складе и обнаружили недостачу примерно в две тысячи мер серебра. Сам Боксон был очень беден и не мог возместить убыток. По закону его следовало казнить, поэтому он оказался в тюрьме. На следующий день должна была состояться казнь, и жители Пхеньяна все как один очень переживали по этому поводу, стали спорить, даже звучали предложения послать ему в тюрьму вина и еды.

Накануне вечером министр Чхэ отправил в тюрьму своих людей, чтобы посмотреть, что там делается. Оказалось, что в тюрьме Чан Боксон, взяв руки чарку с вином, ведет непринужденный разговор. Вдруг он стал искать бумагу и кисть, сказав людям:

– О смерти нечего сожалеть. Но… если после смерти начнут говорить, что я украл казенное имущество в своекорыстных целях, не станет ли это позором для достойного мужчины? Я оставлю записи, чтобы в будущем они свидетельствовали о моей чистоте.

И, сказав так, начал писать: «Когда у такого-то не имелось средств на похоронные обряды, совершаемые до погребения, так что не во что было одеть покойного, я дал тому столько-то мер серебра. На погребение такого-то я дал столько-то мер серебра. Я отправил замуж такую-то, а на свадьбу такого-то использовал столько-то мер серебра. Для возврата в казну взятого взаймы зерна таким-то, и еще для восполнения растраты, совершенной в местной управе таким-то я выделил всего столько-то мер серебра».

И, записав, произвел подсчеты, так что в сумме получилось чуть более двух тысяч мер серебра.

На следующий день установили шест с флагом, вывели Боксона в поле и поставили на колени. Вот-вот должна была свершиться казнь. Жители Пхеньяна стали возмущаться и кричать:

– Говорят, что сегодня Чан Боксон умрет!

Мужчины и женщины, стар и млад – все как один обступили его, смотрели и плакали. Более ста девушек-певичек кисэн собрались вместе. На головы с волосами, собранными в тугие узлы на затылках, как у замужних женщин, они накинули халаты, так что лиц не было видно. На поле они выстроились в ряд, низко поклонились и запели хором:

Еще до того, как закончилась песня, один из низших военных чинов, находившихся в процессии, поставил на землю большущий плетеный сундук и обратился к людям:

– Сегодня день, когда Чан Боксон умрет. Прошу всех, кто хочет его спасти, принести и положить сюда то серебро, которое у вас есть.

В провинции Пхёнан всегда было много серебра, а обычаям присуща роскошность, поэтому почти у всех были серебряные украшения. И в сундук, подобно снегу, посыпались серебряные женские кольца, шпильки, украшения, серебряные ножи в ножнах, серебряные заколки и много другого подобного. Буквально сразу было собрано раза в три-четыре больше, чем мог вместить плетеный сундук. Министр Чхэ высоко оценил личные качества Чан Боксона, поэтому внял просьбам простого народа, отпустил его и еще сам добавил пятьсот мер серебра, чтобы помочь. Так за два дня был полностью разрешен вопрос о добре и зле.

Даже через три дня после того, как освободили Чан

Боксона, нашлось два-три человека, которые приехали из далеких селений, груженые серебром. Услышав, что произошло они, с одной стороны, обрадовались, а с другой – им было стыдно за то, что они прибыли так поздно.

По этому поводу Кёнгымчжа говорил: «Именно

Чан Боксон – странствующий воин. То, что он растратил казенное имущество и взял серебро для частных нужд, согласно закону, действительно заслуживает смертной казни. Но если бы в доме Чан Боксона было полно серебра, зачем ему красть казенное имущество и нарушать государственные законы? Характер у людей нашей страны не слишком изыскан; они скупы в материальном, и мало таких, кто прославился, помогая другим в большом. Хотя Чан Боксон был маловажным служащим в провинциальной управе, у него имелись прекрасные качества, подобные великим странствующим воинам прошлого. Может, потому, что на северо-западе нашей страны обычаи и нравы у людей другие, там проще относятся ко всему мирскому, уважают справедливость и ценят непреклонность и твердость духа?

Недавно один мой знакомый, будучи проездом в Пхеньяне, решил проведать Чан Боксона, но оказалось, что тот уехал в Анчжу и еще не вернулся».

Если сварить огурцы, а потом засолить их в соевом соусе, добавить имбиря и перца, они становятся мягкими и приятными на вкус. В особенности они хороши для стариков, у которых уже нет зубов. В просторечии это блюдо называют «огуречной кашей».

В эпоху правления государя Чончжо[168] жил один человек по имени Ким Чунчжин, у которого еще до наступления старости выпали все зубы, и которого люди в шутку прозвали «огуречной кашей». Он сам слыл шутником и прекрасным рассказчиком; в умении ярко и в мельчайших подробностях описывать мирские дела и человеческие чувства ему не было равных. Многие его рассказы стоит послушать. Один из них – «Повесть о заветном желании трех ученых мужей».

Когда-то в старину три ученых мужа после смерти оказались на небесах, предстали перед Яшмовым императором – повелителем Неба – и стали говорить каждый о своем заветном желании.

Один из ученых мужей сказал:

– Моя заветная мечта – родиться в известной семье, иметь красивый яшмовый лик, полностью прочесть «пять повозок книг», занять первое место на государственных экзаменах на чиновничью должность; получить самое важное и почетное назначение на службу, прислуживать самому государю, и чтобы потом, по завершении службы, я был удостоен чести быть изображенным на портрете, который разместят в павильоне, подобном Облачной террасе китайской эпохи Хань[169] или Павильону забвения тумана эпохи Тан[170], и чтобы имя мое было начертано в официальных династийных историях.

Яшмовый император, окинув взглядом свиту, спросил:

– Это почему же?

Дух Звезды Ученых из созвездия Большой медведицы ответил:

– Этот муж и при жизни совершил много тайных добродетелей, был знаменит. Если его облагодетельствовать подобным воздаянием, в этом не будет ничего чрезмерного.

– Так пусть же будет по его желанию!

Затем настала очередь следующего ученого мужа:

– Для человека нет ничего тяжелее, чем жить в бедности. Бедному невозможно прикрыть свое тело даже прохудившейся тканью. Ему нужно учиться довольствоваться вкусом рисовых отрубей и жмыха. Жена плачет, дети кричат от голода, и все жалобы как пустой звук. Холод и голод пробирают до мозга костей, и трудно сохранять стойкость. Хочу, чтобы Вы сделали меня богачом, у которого несколько десятков тысяч слитков, и каждый год засевается несколько тысяч мешков зерна. Тогда я буду очень доволен тем, что не нужно беспокоиться, чем кормить престарелых родителей и на что растить детей; буду в состоянии должным образом провести церемонии совершеннолетия, свадьбы, похорон и траура; смогу помочь бедным семьям и друзьям, приютить путников и бедняков, не думая о том, что я беден, и смогу доставить радость любому человеку. Разве можно желать чего-то еще?

Тогда Яшмовый император произнес:

– Печально. Ох уж эта бедность! И только этим ограничивается его самое большое желание!?

И, сказав так, велел распорядителю, выдающему жалование, вынести решение во исполнение приказа. Распорядитель, приняв указ, вышел на лестницу и объявил решение:

– Ты, слушай! В прошлой жизни ты был богачом, имел власть и с презрением относился к беднякам и ни разу не помог другим. Ты был неумерен в вине и женщинах, бездумно тратил деньги и раздавал шелк. Если было сладко – ел, если горько – всегда выплевывал, только и старался, что набить свой живот изысканными яствами и не любил все простое, скромное. Ты относился жестоко и к жене, и к детям, и к слугам, и все то огромное богатство, которое досталось тебе волей Небес, без меры растратил впустую. Твоя бедность – то, что ты навлек на себя сам.

Кого здесь ненавидеть, кого винить? Если бы не твои достойные предки, которые были скромны и бережливы, я бы не стал иметь дело с тобой, но все же выполню твое желание.

Итак, два ученых мужа отступили назад. Последний из ученых мужей одиноко стоял в дальнем углу дворца, почтительно сложив руки перед собой. Он медленно закрывал и открывал глаза, смотрел вдаль и не мог вымолвить ни слова, будто немой, у которого губы слиплись от меда. Тогда Яшмовый император позвал его и спросил:

– А у тебя какое желание?

Ученый принял почтительное выражение лица, поправил ворот, встал перед алтарем, пал ниц, два раза кашлянул и лишь тогда осмелился произнести свое желание:

– Желание Вашего нижайшего слуги совсем другое, нежели у прежних двух мужей. Ваш покорный слуга светел характером, любит спокойствие и не желает добиться богатства, знатности, заслуг и известности. Мне бы построить простой уютный дом с парой комнат и соломенной крышей в хорошем месте у реки и подножия гор, немного земли для возделывания и несколько шелковичных деревьев, да так, чтобы не беспокоиться о наводнении или засухе и забыть о переживаниях, связанных с уплатой налогов. И более мне не нужно ничего. Мне достаточно, если всегда будет завтрак и простая настойка на травах; я буду доволен, если зимой смогу прикрыть тело одеждой на вате, а летом – пеньковой. В добавок к этому, дети и внуки должны поступать разумно, чтобы не было нужды их бранить, а зависимые крестьяне – прилежно пахать поле и заниматься ткачеством, чтобы в доме не докучали хозяевам и не было запутанности в делах, а за его пределами – нужды беспокоить других, стучась в чужие ворота. Ваш покорный слуга желает только, чтобы можно было со спокойной душой пользоваться всем этим, вести размеренную жизнь, не беспокоиться ни о чем, не хворать и так прожить отведенную земную жизнь и умереть без болезней.

Еще до того, как ученый муж завершил свою речь,

Яшмовый император все время поглаживал алтарный столик и вздыхал. Затем произнес:

– Хмм… Это и есть то, что называется «чистым и спокойным счастьем». То самое счастье, о котором мечтают все люди на земле и более всего ценят на Небесах. Если каждый человек может пожелать и получить его, почему это только для тебя? Сначала я сам должен насладиться им. Для какой такой радости мне нужно сидеть здесь и мучаться, исполняя обязанности Яшмового императора?

Завершая рассказ, выскажу свое мнение. Вероятно, оно покажется слишком самоуверенным, но все же в миру возможно разрешить все споры и противоречия.

И хотя не сохранилось точных свидетельств о том, какие споры удалось решить человеку по прозвищу «Огуречная каша» в его время, но если говорить о тех речах, которые легко и естественно выходили из его уст, можно сказать, что они открывали глаза на вещи по-настоящему важные.

Девушка Чхве, дочь провинциального чиновника из уезда Хвенсон[171], была красивой и умной. Семья чиновника жила в достатке, и дочь растили на женской половине дома, горячо любя и высоко ценя ее, подобно жемчужине в ладонях. В соседнем селении жил бедный старик по фамилии Чо, в свое время сдавший начальный экзамен на должность. Он много знал, хорошо писал и жил деревенским ученым-затворником. Поэтому среди знатных семей того селения было много людей, которые отправляли к нему учиться своих сыновей и племянников.

Когда учитель Чо покинул этот мир, его сын остался совсем один, и ему не на кого было опереться. Люди, учившиеся у господина Чо, в знак благодарности к ушедшему из жизни наставнику, по очереди кормили его сына, а жил он в деревенской школе. Ему уже исполнилось больше двадцати, а он так и не женился.

Тогда несколько молодых людей собрались вместе и стали обсуждать:

– Не можем же мы просто так оставить нашего друга и не помочь ему жениться – настолько, насколько хватит сил. В некоем селении у провинциального чиновника Чхве, у которого богатств в изобилии, есть дочь, подобная яшме. Если он вступит в брак с этой девушкой, то у него появится семья, и на нее можно будет опереться. Кто из вас может предложить хороший план, который позволит устроить этот брак?

Один человек из собравшихся вышел вперед и сказал:

– Это дело нужно решать с помощью особых приемов. Прямыми путями через сватовство тут не получится.

– Говоришь, нужны какие-то особые способы.

Этот как понимать?

– Чиновник Чхве – известный на селе богатый человек. Как его убедить, что сословие ученых – это хорошо, чтобы он взял в зятья сироту из семьи учителя Чо? Я слышал, что дочь чиновника очень умная и скромная. Если удастся получить непосредственное согласие этой девушки, дело станет легким и простым.

И юноша, повернувшись к молодому Чо, продолжил:

– Ты справишься? В твоем тяжелом положении – это единственный и весьма хитроумный способ, который позволит выжить. Итак, слушай. Если сегодня ночью, перебравшись через ограду дома, ты договоришься с девушкой, мы поспособствуем тому, чтобы брак состоялся. А если решить дело не удастся, лучше тебе сразу умереть на том самом месте. И если вернешься ни с чем, то и не думай больше встречаться с нами.

– Умру ли, выживу ли – я, конечно, поступлю так, как вы скажете.

В ту ночь в третью стражу свет луны был тусклым.

Несколько приятелей по школе вместе с Чо поднялись на холм у задней части ограды дома чиновника Чхве и, указав в сторону маленького окошка, где горел свет, сказали:

– Это комната, в которой живет девушка. Наберись смелости, скажи все, как надо, возьми у нее какой-нибудь предмет в знак согласия и выходи. Мы будем ждать здесь.

Несколько приятелей подсадили молодого Чо и помогли ему перебраться через изгородь. Он пошел туда, где ярко горел светильник, проделал отверстие в переплете двери, покрытой бумагой, и увидел, что девушка одна. Молодой Чо открыл раздвижную дверь, зашел внутрь, но не осмелился подойти близко, а сел на колени в углу комнаты. Девушка тихим голосом спросила:

– Ты человек? Или призрак?

– Я сын учителя Чо из деревенской школы, старый холостяк.

Девушка приняла серьезный вид и стала укорять:

– Что за поведение? Выходец из семьи ученого-аристократа, перебравшись через изгородь посреди ночи, проникает в комнату к девушке!

Поначалу молодой Чо преисполнился страхом, но затем ему стало стыдно, и он, покрепче запахнув полы одежды, ответил:

– Разве я, сын ученого-аристократа, не понимаю, что содеянное мною достойно порицания? Приятели по школе так сильно переживали из-за моей бедности, что придумали «план спасения жизни от смерти». Я тоже пришел сюда не потому, что намеревался испугать или оказать давление, но только для того, чтобы услышать одно ваше слово и определиться с «прекрасными узами супругов под луною». Прошу вас отнестись ко мне с пониманием и сочувствием.

– Договоренность о браке – не то дело, которое женщина решает так, как ей заблагорассудится. У нас дома есть отец. Вы, господин, скажите молодым людям из деревенской школы, чтобы они пригласили к себе отца, и если они, прежде всего, обратятся к нему с искренними словами, то, хотя наша семья и низкого происхождения, разве мы откажем в просьбе заключить брак с семьей аристократа? А если дело пойдет вопреки ожиданиям, я обязательно сохраню вам верность ценой своей смерти.

– Раз так, прошу вас, дайте мне какую-нибудь вещь, которую вы постоянно носите при себе. Это будет знаком нашего уговора на будущее.

На это девушка сняла с пальца и передала серебряное кольцо.

Юноша Чо, получив знак уговора, безмерно обрадовался и покинул дом, перебравшись через изгородь.

Молодые люди все это время ждали у изгороди. Юноша Чо показал им серебряное кольцо и передал разговор с девушкой, после чего молодые люди тоже очень обрадовались.

На следующий день все молодые люди собрались в деревенской школе, пригласили туда провинциального чиновника Чхве и, указывая на молодого Чо, завели разговор:

– Ведь вы, господин чиновник, тоже осведомлены о родовитости и авторитете его семьи. С недавних пор он стал беден, ему не на кого опереться, и он хотел бы связать себя брачными узами с вашей семьей, господин чиновник. Это то, что достойно понимания и поддержки. Мы, исходя из нашего чувства дружеского долга, обращаемся к вам с просьбой согласиться на брак, а если и вы, господин чиновник, по вашему пониманию долга, дадите разрешение, это станет еще одним прекрасным событием в нашей провинции.

Чиновник долго и глубоко раздумывал и, наконец, стал говорить:

– В самом деле, прекрасно чувство долга, которое есть у вас, талантливых молодых людей. Так почему мне, бережно относясь к моей единственной дочери, не позволить реализоваться вашему высокому чувству долга?

И, в конце концов, договорились о свадьбе. Тут же был выбран счастливый день и дано твердое обещание сыграть свадьбу, до которой оставалось не так много дней.

Молодые люди рассказали обо всем своим родителям, и каждый из них дал денег, чтобы помочь со всем, необходимым для свадьбы, так что удалось собрать 40 связок монет. Затем они сказали молодому Чо:

– Твой дядя живет поблизости, поэтому мы не настаиваем, чтобы все было от начала и до конца так, как мы задумали. Ведь с деньгами и бедный человек может устроить достойную свадьбу, поэтому не стоит доставлять беспокойство твоему дяде лишними просьбами. Возьми это, отправляйся к дяде, как к единственному родственнику, и скорее приготовь все нужное для свадьбы. Когда завершится церемония бракосочетания, мы все вместе придем к вам, взяв с собой вина, и поздравим молодых.

– Мне остается лишь сделать так, как вы говорите.

Молодой Чо взял деньги, отправился к дяде и как только рассказал ему о произошедшем, дядя сказал:

– То, что подобный тебе беднейший в Поднебесной нищий получает в жены дочь богача – действительно большая удача. Зачем рассуждать о том, насколько высока их родословная? Я приготовлю все необходимое для твоего бракосочетания, чтобы не опоздать ко дню свадьбы. Не беспокойся и поживи в нашем доме вместе со своими двоюродными братьями.

За день до свадьбы дядя неожиданно связал веревкой руки и ноги молодого Чо, ватой заткнул ему рот, запер в землянке и повесил на дверь большой замок.

Когда наступила ночь, он, как и полагается по ритуалу, послал в дом невесты подарки от имени жениха, а на следующий день переодел своего сына в платье новобрачного и вместе с ним отправился в дом чиновника.

После завершения церемонии подношения утки и приветствия родителей невесты, в то время, когда молодожены совершали обмен церемониальными поклонами, находясь в главном павильоне, хотя сам провинциальный чиновник ни в чем не усомнился, невеста сумела бросить быстрый взгляд на жениха через закрывавшую ее лицо полу халата, накинутого, как полагается, на голову, и обнаружила что тот – не молодой Чо.

Невеста неожиданно резко повалилась на землю, у нее был вид потерявшей сознание. Все домашние переполошились, перенесли невесту в комнату для новобрачных и дали ей воды. Но вода не шла в горло. Жениха же домашние на время отвели в другую комнату, для гостей, и попросили подождать.

Как только все вышли из комнаты, невеста переоделась в костюм жениха, выбежала в заднюю дверь, перелезла через ограду и направилась в деревенскую школу. Там она поздоровалась с молодыми людьми и спросила:

– Где сейчас талантливый юноша Чо?

– А разве сегодня не тот день, когда талантливый Чо женится? Если пройти отсюда на расстояние нескольких корейских верст, то будет виден дом, во дворе которого стоят навесы и толпятся люди. Этот и будет дом невесты талантливого Чо.

– Ведь у талантливого Чо нет своего дома, он проводит время в деревенской школе. Разве сегодня он не здесь собирался в дорогу?

– Нет. В десяти верстах отсюда в таком-то селении в таком-то доме живет его дядя. Он уходил на свадьбу из того дома.

Невеста поблагодарила молодых людей, покинула школу и побежала в дом дяди. Там никого не было. Немного постояв в нерешительности у ограды, она увидела, что в пристройке для слуг, напоминавшей улиточный домик, сидит старуха. Тогда она зашла внутрь и заговорила с ней:

– Я, путник, очень голоден. Не могли бы вы дать мне миску риса?

– Рисовой каши нет, но есть несколько горстей риса. Подождите, пока я сварю жидкую кашицу.

– Воистину благодарен вам!

Старуха пошла на кухню и стала готовить жидкую кашу. Через некоторое время послышались ее тяжелые вздохи.

– Бабушка, почему вы так вздыхаете?

– Не спрашивай. Гостю об этом знать нечего.

Но на упорные расспросы невесты все же ответила:

– Я, старая, – служанка старшей сестры-аристократки хозяина этого дома. После того, когда ее муж скончался, я вернулась сюда и живу. У моего прежнего хозяина есть единственный сын, который договорился о браке с девушкой из семьи такого-то провинциального чиновника. А хозяин этого дома по характеру злой человек и связал своего племянника. Говорят, он взял своего сына и устроил для него свадьбу. Сегодня вот и солнце клонится к закату, и свадебная церемония наверняка уже завершилась, а настоящий жених, запертый в землянке, умирает.

Старуха говорила, плача, ей с трудом удавалось извлекать звуки изо рта.

Невеста спросила, где находится землянка, и отправилась туда. По дороге ее никто не остановил. Она подошла к землянке, разбила замок, взвалила молодого Чо на спину и вышла. Развязав его, она обнаружила небольшой жар в нижней части горла. Попробовала накормить его жидкой кашей, но еда не с первого раза пошла в горло.

В конце концов, поддерживая молодого Чо под руку, она опять отправилась в деревенскую школу. Все молодые люди необычайно удивились. Невеста сказала, обращаясь к ним:

– Уважаемые! Хорошенько позаботьтесь об этом человеке и проявите, пожалуйста, ваше внимание до самого конца. Я – дочь провинциального чиновника. Когда мой жених проснется, вы услышите его рассказ.

И, сказав так, отправилась к себе домой.

В доме, потеряв невесту, долго ее искали по всем четырем сторонам света. А когда увидели дочь, которая вернулась, переодетая в мужское платье, у всех от удивления округлились глаза.

Выслушав от начала и до конца рассказ невесты, и позвав на помощь слуг из соседних домов, ненастоящего жениха вместе с его отцом поймали и связали. Потом, с одной стороны, обратились с жалобой в местную управу, а с другой, свалив в кучу посереди двора все свадебные принадлежности, сожгли их, приговаривая, что «эти вещи стали грязными, ими невозможно пользоваться». Затем послали человека в деревенскую школу спросить о самочувствии молодого Чо и выяснили, что ничего серьезного нет.

После этого снова обустроили место свадьбы и, как говорится, «зачерпнув воды, довели до завершения церемонию».

В местной управе провели расследование этого случая и вынесли судебное решение – приговорить дядю молодого человека к смертной казни.

Господин Васа говорит. Ученики деревенской школы, молодые люди, проявив смелость, добились заключения брака. И это очень похвальное дело. А то, как девушка ответила на несправедливый ход событий – действительно великолепно. Можно сказать, что это облик, который был присущ верным женам древности.

Действительно прекрасно! Дядя студента Чо позарился на богатства, навредил племяннику и, подменив человека, помешал браку других. Поэтому неизбежная смертная казнь – по заслугам. В целом же, то, что

«красная нить лунного старца» связала судьбу двоих – воля Неба. Невозможность нарушить Небесные принципы – это оно и есть.

Кильнё, что значит «Женщина-Счастье», происходила из местечка Ёнбён в провинции Пхёнан на севере Кореи. Она была дочерью наместника уездного города, рожденной от наложницы, и рано потеряла родителей. Ее отдали на воспитание в дом к дяде. В свои двадцать лет Кильнё все еще была не замужем, и ей приходилось добывать средства к существованию ткачеством и шитьем.

Некто по имени Син Мёнхи, живший в Инчхоне, что в столичной провинции Кёнги, когда был маленьким мальчиком, увидел необыкновенный сон. Незнакомый старик привел девочку, которой на вид было лет пять-шесть. У нее на лице было одиннадцать ртов, и это выглядело донельзя странно. Обращаясь к Сину, старик сказал:

– Когда-нибудь эта девочка станет твоей второй половиной, и ты проживешь с ней до старости.

Тут он проснулся, подивившись чудному сну.

Когда ученому Сину перевалило за сорок, у него умерла жена – не стало женщины, которая присматривала бы за домом, и на душе стало одиноко. Он подумывал взять наложницу, но каждый раз что-то шло не так, не получалось по задуманному.

В конце концов, поскольку один из друзей ученого Сина занимал должность наместника Ёнбёна, он отправился туда пожить. Однажды ночью ему снова приснился сон, в котором старик привел особу с одиннадцатью ртами, это была уже повзрослевшая девушка.

Он сказал:

– Теперь эта девушка достаточно выросла, и вот-вот выйдет за тебя замуж.

Ученый Син удивился еще больше.

Как раз в то время в местной управе одному мелкому чиновнику дали указание достать тонкий конопляный холст. А служащий и говорит:

– В нашей местности особой славой пользуется тонкий конопляный холст, который прядет дочь главы уездного города, рожденная от наложницы. Она вот-вот закончит ткать отрез, давайте подождем.

Через некоторое время холст купили и принесли.

Нить в нем была настолько тонкой, что, как говорят, «один рулон такни можно уместить в чашке для риса».

Изящество и аккуратность ткачества – необыкновенные, редкие для этого мира. Все, расхваливая, говорили так много, что пересыхало во рту.

Ученый Син, услышав, что девушка, ткавшая ткань – дочь от наложницы, стал много думать о ней.

Он подружился с одним человеком из уездного города, который был близок к семье девушки и попросил его выступить в роли свата. Дядя девушки отнесся к предложению надлежащим образом, поэтому ученый Син тут же отправил подарки к свадьбе, и в конечном итоге совершили церемонию бракосочетания.

Когда ученый Син направился в дом к невесте и впервые увидел ее, то понял, что не только ее умение ткать является особо выдающимся. Облик девушки тоже был не менее очарователен, а ее манеры столь грациозны, что ни дать ни взять – дочь из именитой столичной семьи! Все это настолько превосходило ожидания ученого Сина, что тот не мог сдержать своей радости.

И еще он понял, что увиденные во сне «одиннадцать ртов» – это ни что иное, как образное описание иероглифа «счастье», в составе которого есть элемент со значением «одиннадцать» и элемент со значением «рот». А вместе они дают иероглиф «счастье»[173]. Он был глубоко потрясен этой взаимосвязью, благословленной Небесами. Можно и не говорить о том, насколько крепкой стала симпатия, возникшая между ними.

Ученый Син, прожив в Ёнбёне несколько месяцев, дал слово, что вскоре заберет женщину с собой, и вернулся на родину. У себя дома он был постоянно занят то одним, то другим делом. Незаметно прошло три года. Обещание свое он так и не выполнил, даже весточки от него в далекую глубинку, расположенную за тысячи корейских верст, перестали доходить. Дядя Кильнё и все родственники пришли к заключению, что ученый Син – человек, которому нельзя верить, и задумали «продать» кому-нибудь женщину. Тогда Кильнё стала еще более осторожной в поступках, и если выходила на улицу, все время оглядывалась по сторонам.

Местность Ёнбён, где жила «Женщина-Счастье», была отделена от уезда Унсан, что значит «Облачная гора», всего одним горным перевалом. В Унсане жил еще один родственник женщины – дядя, сын одного из братьев деда. В то время наместником Унсана был молодой военный. Этот наместник захотел взять себе наложницу и расспрашивал жителей уездного города о молодых незамужних девушках.

И вот этот дядя вознамерившись отдать Кильнё молодому губернатору, стал постоянно наведываться в местную управу и в тайне устроил дело. Он даже заранее получил указание о дате брачной церемонии.

Потом, обратившись с просьбой к наместнику, он достал шелка и задумал уговорить Кильнё, чтобы та сшила свадебные наряды. Дядя по линии деда самолично отправился к «Женщине-Счастью», притворился добрым и стал расспрашивать о том, о сем, как поживает, а затем сказал:

– До свадьбы моего сына осталось всего-то несколько дней, и надобно сшить одежды для невесты, а у меня дома нет никого, кто умеет шить! Ты не могла бы прийти ненадолго и помочь?

У Кильнё не нашлось слов, чтобы отказать, и она согласилась, но ответила:

– Мой муж, господин Син, нынче находится на службе в канцелярии губернатора. Я могу ходить в гости только с его разрешения. И хотя дом дяди мне близок, все же он находится в другом селении, а я не могу выходить по своему усмотрению.

– В таком случае, если будет разрешение господина Сина, ты придешь к нам, чтобы помочь?

– Конечно.

Дядя вернулся домой и состряпал письмо, будто бы от имени господина Сина, в котором говорилось, что поскольку отношения между ближайшими родственниками должны быть гармоничными, обязательно нужно пойти и помочь. Написав же, послал его.

Примерно в это время высокопоставленный сановник Чо Гванбин[174] был губернатором Пхеньяна. Достопочтенный Син дружил с губернатором, как с дальним родственником, поэтому приехал к нему в гости и остановился в управе. Дядя по линии деда, видя, что ученый Син долго не появляется, подумал, что тот бросил Кильнё, и поэтому осмелился замыслить свой план.

«Женщина-Счастье», получив поддельное письмо, с неохотой отправилась в дом дяди и занялась вышивкой. Прошло несколько дней, а Кильнё не обмолвилась ни единым словом с кем-либо из мужчин этого дома и полностью сосредоточилась на том, что должна была делать. В один из дней дядя решил привести домой наместника Унсана, чтобы тот разок незаметно взглянул на женщину, желая доказать, что все, что он говорил о ней – не обман. Хотя Кильнё и слышала о том, что наместник пожалует в дом, как она могла догадаться, что за всем этим скрываются интриги?!

Когда стемнело, и в комнате зажгли светильник, старший сын дяди стал забалтывать Кильнё, говоря:

– Сестра, что ты все время сидишь рядом со светильником, уставившись в стену? Что с тобой? Ты трудишься уже несколько дней. Ты работай, но не забывай отдыхать.

– Я совсем не устаю. Буду вот так сидеть, а ты говори. Уши у меня есть. Разве я не услышу?

Тогда этот противный сынок захихикал, схватил женщину и попытался усадить ее, развернув в другую сторону. Женщина приняла строгое выражение лица и стала укорять:

– Хотя мы и близкая родня, все же женщина – это не то же самое, что мужчина! Почему ты ведешь себя подобным образом, не соблюдая этикет?

В это время наместник, приложив глаз к щели в двери, посмотрел внутрь и, увидев лицо «Женщины-Счастья», очень обрадовался.

А женщина, разозлившись, раздвинула створчатую дверь, вышла на заднее крыльцо и переполнилась гневом. В это время со стороны переднего крыльца послышался мужской голос:

– Я впервые вижу такую необычную красоту. Даже среди столичных красавиц непросто найти подобную.

Тогда Кильнё впервые поняла, что с наместником связаны какие-то тайные замыслы. У нее перехватило дыхание, сознание помутнело, и она упала в беспамятстве. Через некоторое время она поднялась.

На следующий день, как только наступил рассвет, женщина прямо заявила, что немедленно отправляется домой. Только тогда дядя рассказал обо всем и принялся уговаривать:

– Тот человек, господин Син, – сущая беднота! Ему много лет, и скоро он отправится в могилу. К тому же, дом у него далеко. Он ушел и ни разу не приходил сюда. Совершенно точно, он бросил тебя! Подобной тебе молодой женщине с красивой внешностью разве не разумно и естественно выйти замуж в дом богатого человека? Наместник нашего уездного города молод. Он – известный военачальник и, говорят, у него прекрасные перспективы «на десять тысяч верст». А ты ждешь человека, к которому нет доверия. Разве можно так ошибаться в своем моральном долге?

Так соблазняли ее разными сладкими речами и обольстительными словами, даже угрожали, но «Женщина-

Счастье», переполнившись гневными мыслями, яростно сопротивлялась, не думая о том, что она по положению – лишь незаконная дочь от наложницы.

Так называемый дядя не знал, как поступить и, убоявшись провиниться перед наместником, посовещался с сыновьями и вместе с ними накинулся на женщину. Схватив, ее тянули вперед и толкали сзади, пытаясь увести за собой. В итоге заперли в маленькой комнатке. Дверь крепко закрыли на замок, не выпускали ее и лишь подкладывали еду, рассчитывая на то, что, когда наступит день свадьбы, они смогут запугать Кильнё и силой заставить выйти замуж за наместника.

«Женщина-счастье» то громко рыдала, то обрушивалась с бранью и несколько дней не прикасалась к еде.

Она стала изможденной и обессиленной, с трудом держалась на ногах. Увидев, что в комнате лежит необработанная конопля, она крепко обмотала ею свое тело от груди до ног, подумав, что так сможет защитить себя от надвигающейся угрозы. Но потом передумала:

«Уж если суждено напрасно погибнуть от рук разбойников, лучше умереть, убив их собственными руками, и так отомстить врагу. Поэтому нужно принимать пищу, пусть и против желания, восстановить свои силы».

Сначала Кильнё, находясь в заточении, улучила момент и завладела кухонным ножом, спрятав его за поясом, так, чтобы никто не узнал. Затем женщина составила план действий и сказала дяде:

– Я до смерти изнемогла. Я сделаю так, как пожелаете, поэтому прошу, прежде всего, дайте мне побольше еды, чтобы наполнить обессилевший от голода живот.

Хоть дядя и засомневался в услышанном, все же обрадовался в душе, приготовил много риса, в избытке добавил овощей, мяса и рыбы, и все это просунул в отверстие, сделанное в двери, словно еду, тайком передаваемую заключенному. Затем он стал всячески успокаивать женщину.

Через два дня после того, как Кильнё начала принимать пищу, к ней вернулись силы. Как раз на поздний вечер этого дня была назначена свадебная церемония.

Только когда наместник зашел в гостевую половину дома и ожидал начала свадьбы, дядя в первый раз отпер дверь и позволил «Женщине-Счастью» выйти наружу. Еще находясь в комнате, она сначала вся сжалась в напряжении, а потом, как только открылась дверь, схватила кухонный нож, выскочила наружу и стала изо всех сил вонзать его. Сначала закричал старший сын, вышел наружу и упал. Кильнё громко кричала, высоко подпрыгивала и, не глядя на то, стар или млад, мужчина или женщина, взмахивала ножом в направлении каждого приближавшегося к ней и рубила налево и направо. Разве мог кто-нибудь осмелиться выйти навстречу, чтобы противостоять такой силе? Лбы были разбиты, лица порезаны, весь пол в крови. И не оказалось силача, кто бы отважился встать и остановить «Женщину-Счастье». У наместника, как только он увидел это, душа ушла в пятки, он не смог сдвинуться с места, чтобы убежать из дома, а только стоял, ухватившись за кольцо у двери, и трясся от страха. Кильнё изо всех сил стукнула ногой в дверь, а затем, подпрыгнув, одновременно руками и ногами ударила в дверной переплет и разнесла дверь в щепки. Встав напротив наместника, она стала распекать его:

– Тебе, удостоенному высокого доверия государства, поручено управлять этим уездным городом, и ты обязан должным образом любить народ, изо всех сил отвечать благодарностью государю. Ты же напротив, жесток к народу, увлекаешься женщинами, связался с отвратительными людьми этого уездного города и пытаешься силой отобрать у аристократа-янбана его наложницу. Даже собаки и свиньи не делают так. Небо и Земля не потерпят такого. Судьба моя неизбежна – погибнуть от твоих рук. Поэтому ты, мерзавец, обязательно должен умереть. Я убью тебя и умру вместе с тобой!

Сильное слово люто как лезвие ножа, строго как холодный иней. Звук порицания разнесся, сотрясаясь, на все четыре стороны. Зеваки, окружившие дом в сто рядов, все как один прищелкивали языком и вскоре стали восхищаться женщиной. Были такие, кто размахивал руками в поддержку этой особы, а были и те, у кого слезы лились из глаз как из ведра.

В это время дядя и его сыновья спрятались, не осмеливаясь высунуть нос. Наместник, оставшись в комнате один, распростерся навзничь перед Кильнё, и сто раз склонивши голову до пола, взмолился, говоря:

– На самом деле я и смутно не мог представить, что ваше целомудрие столь велико, и что тот негодяй – настолько подлый мерзавец. Я убью его и принесу вам свои извинения. Госпожа, умоляю вас, простите!

Затем наместник позвал служащего из управы, приказал схватить и привести дядю. Наместник посмотрел на пойманного дядю, грозно закричал на него и приказал побить палками, так, что на теле почти не осталось живого места. Только после этого наместник вышел за дверь, перевязал нос и вернулся в местную управу.

В это время один сосед рассказал о произошедшем членам семьи из дома женщины, оттуда сразу примчались и забрали Кильнё в Ёнбён. Затем Кильнё сама написала обо всем, что случилось, известив ученого

Сина. Губернатор провинции, узнав об этом, страшно разгневался.

В то время новый наместник Ёнбёна, который тоже был выходцем из сословия военных, по просьбе правителя Унсана отправил в канцелярию губернатора доклад, где сообщалось, что Кильнё, размахивая кухонным ножом, нанесла людям увечья, и что началось судебное разбирательство по всей строгости дела. Губернатор же отправил наместнику Ёнбёна официальное письмо, в котором строго укорял того и одновременно доводил приказ о снятии наместника Унсана с должности и его приговоре к пожизненному заключению. Дядю и его сыновей задержали и, строго наказав, отправили в ссылку на далекий остров в море.

Затем, совершив пышные приготовления, торжественно приняли Кильнё в резиденции губернатора, всячески восхваляли ее и преподнесли щедрые дары. Ученый Син тут же вместе с Кильнё отправился в Сеул и, прожив некоторое время в районе Эогэ, через несколько лет возвратился в свой старый дом в Инчхоне.

Кильнё с усердием вела домашнее хозяйство и радовалась жизни в достатке. Совершенно естественно, что люди еще больше прославляли ее, называя замечательной женщиной.

Ученый Син хоть и родился в год быка[175], еще не постарел и находится в хорошем здравии. Конфуцианец Ю Ынсан живет по соседству с учеными Сином, их дружба весьма глубока. Поэтому он подробно осведомлен обо всех событиях и рассказал мне приведенную выше историю. В прежние времена было много случаев, когда верные жены отдавали жизнь ради сохранения чистоты и гуманности, что вызывало у людей чувство горечи и печали. И редко когда все заканчивалось жизнью в счастье и богатстве. Если говорить о Кильнё, она не только прославилась как решительная женщина своей эпохи, но и прожила с мужем долгую и счастливую жизнь, дав ему обещание на сто лет радости, как в стихах «Слышу, давно уж пропел петух»[176].

Разве не удалось здесь одновременно и сохранить верность супругу, и получить счастье с богатством? Разве это не прекрасно!

В некоем горном селении жила одна почтительная к родителям женщина. Она рано потеряла мужа. Дом ее был сокрыт глубоко в горах, рядом никаких соседей, к тому же ее свекровь была стара и больна, да еще плохо видела. Женщина, будучи единственной невесткой, усердно ухаживала за свекровью и не осмеливалась покидать ее ни на один день.

Ее родители жили на расстоянии тридцати корейских верст, поэтому, став вдовой, она, словно все оборвалось, не имела возможности навещать своих родных. Как-то раз от ее отца пришла весть, что мать тяжело заболела. Женщина наварила каши и сказала свекрови:

– Кушайте кашу и ждите, а я постараюсь вернуться вечером. Даже если скажут, что болезнь моей матери тяжелая, я все равно обязательно вернусь завтра. Каша в чаше, в очаге – огонь, прошу лишь собственноручно поставить еду на огонь и разогреть, чтобы покушать.

Когда она пришла домой к родителям, выяснилось, что мать никакой такой болезнью не болеет. А отец сказал:

– Ты по возрасту еще молодая, зачем тебе стариться, будучи прислугой для слепой бабки? Есть один гость, который часто приходит к нам в дом. Он – торговец, и лицом симпатичен. Говорят, у него много денег. Мы ждали тебя, чтобы вместе отправиться к нему, поэтому ты и не думай возвращаться обратно. Я хочу, чтобы ты последовала за этим гостем. Не сделаешь по сказанному – убью.

Почтительная к родителям женщина сказала:

– Я сама давно начала подумывать о том же. Разве подобное – не счастье? Но прошло много времени с тех пор, как я последний раз накладывала на свое лицо грим для новобрачной, поэтому в таком неухоженном виде не могу показаться перед новым гостем. Если дадите мне уединенную комнату, я наложу на лицо грим и выйду к вам.

Ее родители обрадовались и отправили дочь в особую комнату прихорашиваться. А женщина, дождавшись, когда все выйдут, открыла окно у задней стены и убежала, проделав отверстие в ограде. Про себя же подумала: «Несомненно, бросятся за мной в погоню», – и, укрывшись в глубоком лесу, взяла направление к дому. Солнце уже зашло. Вдруг дорогу перегородил большой тигр с шерстью, узоры которой напоминали шелк. Женщина подошла к тигру, остановилась перед ним и сказала:

– Милый тигр! Я – вдовая женщина, а родители хотят повторно выдать меня замуж в другую семью, поэтому умереть мне не жалко, только дома – старая и больная свекровь, поэтому я не могу не попрощаться с ней в последний раз перед смертью. Если я не смогу этого сделать, то когда умру, все равно буду не в состоянии закрыть глаза. Если ты, по своей доброте, дашь мне немного времени, обещаю, что потом ты сможешь поймать и съесть меня у ворот нашего дома.

Тигр встал, уступил дорогу и пошел вслед за ней.

Женщина дошла до дома, обняла свекровь и сказала:

– Ваша невестка вернулась. Но сейчас я должна произнести слова прощания.

Она рассказала о причинах происходящего и заплакала. А затем сказала еще:

– То, что, в конце концов, я не смогу ухаживать за вами – воля Неба. Скоро я должна отправиться к склону горы, потому что там ждет меня тигр. Уже пора идти.

И, сказав так, совершила глубокий поклон, открыла дверь и вышла из дома. А тигр, свернувшись, сидел во дворе. Почтительная женщина сказала:

– Я попрощалась со свекровью, поэтому теперь у меня нет тяжести на сердце. Поступай, как хочешь.

Тигр покачал головой, словно хотел показать, что будто бы и не собирается съесть ее. Почтительная женщина сказала:

– Ты что, пожалел меня, и поэтому не собираешься меня съесть?

Тигр кивнул в знак согласия головой.

– Да-а, ты действительно добрый. Тигр, а, может, ты голоден?

И почтительная женщина, сказав так, вернулась домой, взяла каши, вышла и накормила тигра. Тигр замахал хвостом, прижал уши и лизнул языком, словно собака. Женщина погладила его по голове и сказала, предостерегая:

– Милый тигр, ты удивительное создание от мира духов. Отныне ты будешь охотиться на косуль или на зайцев, но к людям не приближайся. Боюсь я, что ловушки в ямах и сети, расставленные людьми, разрушат мои добрые надежды.

Тигр, после того, как съел всю кашу, пошел восвояси, все время оглядываясь на женщину. А почтительная к родителям женщина, как и в прежние дни, снова стала прислуживать своей свекрови. Через несколько дней после случившегося тигр явился женщине во сне и сказал:

– Я не смог исполнить просьбу, с которой ты обратились ко мне прежде, и только что провалился в яму-ловушку в такой-то местности, поэтому прошу как можно скорее прийти и вызволить меня.

Почтительная женщина от удивления проснулась, тут же отправилась в указанную местность и увидела, что действительно все так и произошло. В то время, когда жители селения собирались доставать сеть, женщина подробно рассказала им, что с нею случилось, и взмолилась, чтобы тигра выпустили. А они, сказав, что «все слишком преувеличено», даже не стали слушать. Тогда женщина в чувствах произнесла:

– То, что я осталась в живых – благодеяние тигра.

И если вы ни в какую не согласитесь вызволить тигра, мне-то, оставшейся в живых, что делать? – И, сказав так, тут же спрыгнула в яму.

В это самое время тигр с ненавистью бросал взгляд по сторонам и громко рычал, разозленный тем, что люди украдкой подглядывали за ним. Увидев, что женщина спрыгнула вниз, он тут же лег навзничь, на его глаза навернулись слезы и, казалось, он не мог вынести своей грусти. Женщина гладила тигра и тоже плакала.

Лишь тогда жители деревни, посчитав удивительным то, что тигр не бросился на женщину, наконец опустили вниз лестницу и выпустили его. Хотя тигр вылез из ловушки первым, он не ушел, а дождался, пока женщина тоже выбралась, затем стал тереться об ее одежду и лизнул ее руку, подобно тому как домашний пес выражает знаки радости при появлении хозяина.

Женщина, успокоив тигра, отправила его в лес, выразила чувство благодарности жителям селения и вернулась домой. После этого тигр никогда не спускался с гор, а родители почтительной женщины не осмеливались строить планы о ее повторной выдаче замуж.

Автор этого рассказа сказал:

– Недавно я слышал такую историю: «К западу от городской стены водился тигр. Он утащил чью-то красавицу-вдову. На ограде ее дома осталась лишь юбка да ленточки от одежды, а на холме позади дома нашли следы крови. Все люди были опечалены случившимся. Но после этого кто-то сказал, что знает человека, который видел эту вдову в постоялом дворе». Может, так произошло потому, что тигр не съел ее? Да уж, печально! Действительно, тигр нападает не на каждого человека!

Не в таком уж далеком прошлом жил человек по имени Квак Ун.

Не было равных ему по силе, поэтому его звали «силач Квак». Квак Ун был настолько силен, что мог, повесив на бок связку с десятком тысяч монет, легко переплыть пруд глубиной в несколько десятков шагов. (В то время пользовались, в основном, медными монетами, и пяти золотым монетам соответствовало пятьдесят медных. Связка же в десять тысяч монет была настолько большой и тяжелой, что одни человек не мог ее поднять.) Он верил в могущество своего кулака, любил быть в центре событий и не мог усидеть на месте. К примеру, если случалось дело, в котором кто-то чем-то был недоволен, он сразу вмешивался и вступал в кулачный бой, так что не обходилось без увечий.

Однажды он проходил мимо Ёнана, что на западе Кореи, в провинции Хванхэ. Там он заметил одного буддийского монаха крепкого телосложения, ростом в восемь корейских футов[179], выглядевшего очень представительно. Он сидел перед постоялым двором с видом завсегдатая, вытянув вперед обе ноги, и, казалось, с раздражением требовал от хозяина возврата долга, на что хозяин отвечал: «Прошу, только пощадите мою жизнь!». Как раз в это время неподалеку мясник вел быка на убой, и вдруг оборвалась веревка. Бык тут же подскочил и вырвался, одним махом перебежал несколько улиц, бодая рогами всех, кто попадался на пути. И так, с пеной у рта, он добежал до монаха и остановился.

Однако монах лишь вскользь бросил на быка взгляд и продолжил сидеть, сохраняя невозмутимое спокойствие. А потом, подобно молнии, в воздухе мелькнул его кулак, нанесший удар по голове быка. Бык тут же, лишившись сил, свалился на землю и издох. Увидевший это Квак Ун только щелкнул языком, а сидевший неподалеку человек, который плел циновку, через некоторое время сказал Уну:

– По правде говоря, это еще ничего. Однажды у такого-то монастыря огромный камень перегородил дорогу. И то, что не смогли сдвинуть с места семь волов, запряженные в упряжку, этот монах откатил в сторону играючи, будто мелкий камешек. А еще он любит единоборство ссирым[180] и всегда жалуется на то, что нет у него на этом свете достойного соперника!

На это Ун еще больше подивился.

Через некоторое время несколько человек из селения пришли с вином и закуской и стали щедро угощать монаха. Они были должниками, боялись его силы и могущества. И вот в самый разгар, когда монах ел вдоволь и пил, сколько ему хотелось, показалась женщина, ехавшая на воле.

Поверх головы женщины был накинут халат, а вслед за ней шел мальчик. Лицо его было бледным. Он выглядел прилично, одет как полагается, но смотрелся настолько слабым, что казалось, одежда давит на него. В то время, когда женщина, спустившись с вола, заходила в трактир, монах увидел ее лицо, открывшееся из-под накидки примерно наполовину. Совершенное лицо и фигура женщины буквально источали красоту, на нее было невозможно смотреть обычным взглядом.

Очарованный красавицей, монах долго в растерянности глядел на нее, не в силах оторваться:

– Миловидные манеры – половина, очаровательная фигура – еще половина. Что же она делает со взглядами людей?! Я впервые вижу женщину, облик которой доставляет подобное удовольствие.

А затем, с презрением отнесшись к слабости мальчика, схватил его за рукав, и, притянув к себе, спросил:

– Эй, та женщина, что приехала на воле, твоя старшая сестра? Или жена?

– Моя жена.

– Я живу в горах, и все, что вижу вокруг – лишь полевые цветы да трава. А сейчас твоя жена вытащила из меня всю душу! Я дам тебе выкуп в триста мер золота. За это отдай мне свою жену, а на полученные деньги поди найди себе другую хорошую женщину.

Мальчик мягко улыбнулся и сказал:

– Хотя моя жена и не такая красавица, что способна потрясти и перевернуть всю страну, но уж если она искусно вынула из силача душу, то всего триста слитков золота – разве не слишком мало?

Монах нахмурил брови и, указав в направлении, что к югу от селения, произнес:

– Тогда я дам тебе урожай зерновых, который соберу в этом году. Начиная отсюда, и все вокруг – моя земля. Когда двадцать дворов этой деревни собирают урожай, каждый из них отдает мне по десять мешков зерна за аренду, и я это дам тебе. Больше тут говорить не о чем. Если не поступишь, как я велю, убью тебя!

Затем он позвал несколько человек, которые брали у него взаймы, выстроил перед собой и сказал:

– Те триста мер золота, которые вы должны мне, верните в течение трех дней и отдайте этому мальчишке-мужу. Если не сделаете так, я всех вас сотру в порошок.

Эти несколько человек не осмелились ослушаться, только повторяли: «Да-да».

Затем монах широким шагом направился внутрь трактира и уже хотел забрать красавицу, как мальчик сказал:

– Такой, как я, маленький человек, не осмелится не повиноваться. Однако прошло не столь много времени с тех пор, как я вступил в брак, я лишь начал испытывать настоящие чувства к моей жене[181]. Поэтому, прошу, дайте мне немного времени, чтобы перед расставанием я мог бы в последний раз хотя бы подержать за руку мою супругу.

– Ха-ха! Есть в твоих словах, по-человечески, своя доля правды! Раз так, я дам тебе немного времени. Быстро скажи ей пару слов на прощанье и не вздумай медлить!

В то время видевший это Квак Ун, переполнился, было, отвагой и рыцарским духом, но после того, как он стал свидетелем силы монаха, не знал, что делать.

А мальчик, совершив глубокий выдох, произнес:

– Всегда по ночам мы с супругой, играя, боролись друг с другом в комнате, занимаясь единоборством ссирым. А теперь я не смогу этого делать…

Услышавший бормотание мальчика монах обрадовался и сказал:

– А ну-ка, погоди. Ты произнес слово «ссирым».

Ты что, владеешь этим единоборством? Если да, как насчет того, чтобы померяться силами со мной?

– Хоть я и не большой мастер, но если желаете, можно разок потягаться. Однако если вступить в поединок ссирым и при этом не побиться об заклад, победа или поражение разве не будут слишком скучными?

– Хорошо, что ты хочешь поставить на кон?

– Если вы, господин силач, одолеете меня, тогда не нужно давать мне ни гроша, вы просто забираете мою жену. А если я одолею вас, тогда не потребую никакого золота, лишь заберу мою жену и уеду.

Монах очень обрадовался и сказал:

– Хорошо. Я-то думал, что имею дело с простоватым малышом деревенского вида, а на самом деле характер у него широкий!

И вслед за этим они договорились померяться мастерством.

Монах еще раз сказал мальчику:

– Хоть мы и побились об заклад, но одно то, что ты выбрал меня в соперники, разве не то же самое, что «красной стрекозе сотрясать каменную колонну»?

– Вы, господин силач – каменная колонна. Так зачем вам беспокоиться о какой-то красной стрекозе?

Монах громко расхохотался, а затем, затараторив, произнес:

– Ха-ха! Посмотрите на этого негодяя! Еще до начала единоборства ссирым уже «своим клювом откусывает грушу». Да уж, умный мальчишка.

Тогда как раз наступила третья луна, время поздней весны. Из-за погоды, когда три дня подряд шел дождь, который наконец закончился, все дороги превратились в грязное месиво. Только небольшой плоский пригорок перед трактиром, оставаясь сухим и будучи довольно широким, подходил для поединка ссирым. Мальчик и монах поднялись на этот пригорок, а деревенские жители вслед за ними собрались толпой. Квак Ун был среди этих людей. Под пригорком находилась большая выгребная яма. Все дерьмо, которое имелось в деревне, собирали в этой яме и каждый год использовали как удобрение на заливных и суходольных полях. Она была огромная, и никто не знал, какова ее глубина.

Оба борца расположились на восточной и западной стороне, оголили верхнюю часть торса. Монах окинул взглядом собравшихся и сказал:

– Старый монах играет с подростком. Разве это не то же самое, что противостояние огромного тигра и маленькой овечки?

Единоборство ссирым началось. Мальчик согнул в колене правую ногу, крепко встал на левую, выгнул спину, словно гибкий лук, и направил всю силу в живот. Затем правой рукой он охватил левую ногу монаха, и еще раз левой рукой охватил спину монаха, и затем, похоже, крепко сжал талию, и… «ух!», один раз напрягся и легко приподнял монаха.

Монах же, наоборот, громко кричал и, казалось, несколько раз смеялся. Внезапно мальчик, подобно удару грома, закричал во всю мочь: «Ах ты, скотина!», – и внезапно рывком распрямил тело, взвалил монаха на левое плечо и перебросил поперек. Монах, который вдруг оказался в положении, близком к тому, что называют «чем дальше идешь, тем глуше горы», лишь беспомощно размахивал руками, а его ноги будто отплясывали в воздухе танец. Ну, точь-в-точь как плавание в слегка колеблющихся волнах.

Мальчик мял монаха, словно тот был хлебцем из отрубей, а затем стал крутить, так, что казалось, будто огромный гриф схватил синицу. Монах все еще висел на плече мальчика и крутился, словно колесо прялки вокруг оси, не в силах прийти в себя.

В это время одно плечо мальчика было приподнято, другое слегка опущено, и казалось, что левой рукой он наполняет водой таз для умывания, а правой достает нож из ножен. Создавалось ощущение, что мальчик, держа монаха в воздухе, хочет внезапно остановиться. Мальчик воскликнул «ух!» и напряг силы еще раз. В одно мгновение он изо всей мочи сил швырнул монаха на землю, ударил коленом и с треском переломил поясницу. Затем он поднял монаха и бросил его в выгребную яму. В технике единоборства ссирым – это прием, который называется «силач из Кымгана[182] вертит в воздухе яшмовой горой».

Монах свалился в выгребную яму, и это было так, точно с неба упали звезды и обрушились потоки воды. Не в силах противостоять мощи, выгребная яма широко раскрылась и закрылась вновь, а убогий «чистый бессмертный дух Будды» в мгновение ока «вошел в нирвану» и оказался погребенным в яме с дерьмом, кишевшей белыми личинками мух. Этот то самое, когда говорят, что «хоть и буддийский монах, да был таким монахом, который не знал, что такое монастырь».

В тот день посмотреть на ссирым собралось около шестисот-семисот человек. Поначалу у всех от изумления округлились глаза, а когда люди увидели, как мальчик своими руками крутит соперника, словно ребенка, и, в конце концов, швыряет монаха в выгребную яму, поразились еще больше. Затем захлопали в ладоши и, загалдев, стали громко кричать, не в силах сдержать радость.

В то время, увидев, как монах погиб, многие вздохнули с облегчением и радовались произошедшему. Одни из них – по причине неприязни к монаху за то, что тот вознамерился отнять чужую жену. Другие – потому что ненавидели его за боль, которую тот всегда причинял жителям деревни своими дурными поступками.

Поначалу, когда все смотрели, как молодой человек с покорностью отдает свою жену, думали, что он очень несчастный. А когда он выставил свою жену на кон в единоборстве ссирым, стали его жалеть, а с другой стороны очень испугались. Теперь же, когда у всех перед глазами развернулась сцена смерти и «погребения» монаха, люди обрадовались, и не было такого, кто бы не восхищался тем, как молодой человек показал свою силу. Поэтому пошли к нему и стали наперебой расспрашивать о его имени, возрасте и родных местах. На что молодой человек ответил:

– Фамилия моя Ли, а возраст – шестнадцать лет.

Однако имя и название родных мест сообщать не стал.

Затем несколько человек стали наперебой говорить юноше:

– Хотя и говорят, что наш долг монаху составляет 300 мер золота, однако поля, которые расположены к югу от селения, на самом деле – земли военных поселений, которыми управляют из Сеула. И где там клочок земли этого негодяя, куда можно было бы хоть шило воткнуть?

И спросили еще:

– А что, вы и раньше знали, что монах любит единоборство ссирым? И как же так вышло, что вам удалось одолеть и уложить его с помощью ссирым, которое он сам любил?

Мальчик только сдержанно и мягко улыбнулся и ничего не ответил.

Затем он вернулся в трактир, приказал собрать все долговые расписки злого монаха и предал их огню. После тихо вышел из трактира вместе с женой.

Говорят, Квак Ун, видевший, как из монаха вышла вся сила, и как его дерзость была подавлена молодым человеком, вернувшись домой, больше не осмеливался меряться силой с другими.

Чхве Чхандэ[183], литературный псевдоним которого

Коннюн, с ранних лет отличался талантами в сочинительстве и был знаменит на всю страну не только своими дарованиями, но и необыкновенной внешностью, поэтому его облик всегда притягивал взгляды людей.

Это случилось еще до того, как он выдержал государственный экзамен на должность.

Однажды в конце весны был оглашен государев указ о проведении в Храме Конфуция при академии Сонгюнгван[184] экзаменов на чин.

В то время у Чхве Чхандэ появилось дело в городе, и он верхом на осле проезжал по торговой улице Сеула мимо лавок. Вдруг незнакомый человек перегородил дорогу ослу и, склонив голову, отвесил поклон.

– Кто вы..? Что-то я вас не припомню, – сказал Чхандэ.

– Я, недостойный, – хозяин бумажной лавки, и зовут меня так-то. И хотя прежде у меня не было случая представиться вам, у меня есть кое-что важное, о чем я должен поведать, поэтому вышел и встретил вас. Я хотел бы рассказать вам все в спокойной обстановке. Вот как раз мой дом. Прошу прощения, но осмелюсь просить вас проследовать за мной, зайти ненадолго и отдохнуть.

Чхандэ очень удивился сказанному, слез с осла, отправился в дом и зашел в комнату для гостей. Комната была опрятной, стены увешаны каллиграфией и живописью. Как только он уселся, хозяин бумажной лавки низко поклонился, совершил приветственный ритуал и затем, приблизившись, начал рассказывать:

– У меня, недостойного, есть единственная дочь.

Ей только что исполнилось шестнадцать лет, внешне она не уродлива, и не глупа, есть у нее и некоторые познания в литературе. Самое заветное желание всей моей жизни – чтобы она стала наложницей в доме образованного молодого человека. Но мы пока не определились с подходящим женихом. И вот прошлой ночью моей дочери приснился сон, в котором лист бумаги для ответа на вопросы государственного экзамена вдруг взлетел в небо, превратился в желтого дракона и стремительно взвился в облака. Когда она проснулась, все это показалось ей весьма удивительным, и она, отыскав тот самый лист для экзаменов, десять раз завернула его и запечатала. А потом сказала, что, по ее разумению, однозначно: юноша, который представит этот лист с ответом на предстоящих государственных экзаменах, непременно станет лучшим. Она хочет сама выбрать подходящего молодого человека, а затем передаст ему этот лист и станет его наложницей. Мой дом как раз находится у большой дороги. Моя дочь сегодня с раннего утра прибралась в комнате для слуг, что рядом с воротами, устроилась у окошка и весь день смотрела на проходящих мимо людей. В конце концов, она увидела, как вы едете, быстро позвала меня и попросила, чтобы я привел вас. Как тут не запыхаться? Поэтому я бесцеремонно попросил вас зайти.

Спустя некоторое время вынесли большой стол с угощениями. Блюда на нем были весьма изысканными. Вышла сама дочь, чтобы показаться гостю. Ее облик был подобен цветку, а умение держать себя – подобно луне. Вот уж поистине, «красота, что покоряет крепости». Черты лица – очаровательны, движения – элегантны. Совсем не такая, как девушки из квартала простолюдинов.

Хозяин бумажной лавки встал на колени и, с почтением предавая лист бумаги для экзаменационных ответов, произнес:

– Это та самая бумага, которую моя, недостойного, дочь видела во сне с драконом. До экзаменов осталось несколько дней. Если вы напишете ответ на этой бумаге и поднесете его, несомненно, станете лучшим. В тот день, когда будут оглашать список сдавших экзамен, не стесняйтесь того, что моя дочь – низкого происхождения, отправьте за ней паланкин, заберите ее и примите к себе навсегда как ту, что прислуживает «с совком и метлой». Тем самым вы исполните мечту всей ее жизни. Именно об этом я вас нижайше прошу.

Чхандэ был уже очарован выдающейся внешностью девушки, к тому же обрадовался необычному сну с хорошими предзнаменованиями. Он с легкостью принял предложение и, дав твердое обещание, покинул дом.

В день проведения экзамена Чхандэ, прихватив с собой ту самую бумагу для ответа, пришел на экзамены, изо всех сил сосредоточился, одним росчерком кисти написал ответ, передал его и, в результате, стал лучшим из сдавших.

Перед лицом самого государя был зачитан список успешно прошедших экзамены, к одежде Чхандэ прикололи королевский бумажный цветок, исполнили в его честь гимн от имени государя, а его родной отец, Чхве Чжонсын, был удостоен чести выйти перед всеми. Музыка оркестра звучала до небес, и слава Чхандэ ярко блистала на весь мир. Как только он вернулся к себе домой, у ворот скопились повозки высокопоставленных сановников, а гостиная была полна посетителей, прибывших с поздравлениями. Без конца множилось число людей, певших песни, и девушек, исполнявших танцы. Слева и справа рядами в изобилии были выставлены изысканные угощения, радостное настроение дополнялось исполнением духовой и струнной музыки, клоун с гордостью демонстрировал свои таланты, во дворе и перед воротами выстроилась длинная очередь зрителей.

Незаметно стемнело, важные гости по большей части ушли. И хотя Чхандэ не забыл своего твердого обещания, которое устно дал накануне, он не сумел обдумать все как следует, посчитав случившееся незначительным «делом молодого человека». Он не осмелился поведать своему отцу обстоятельства произошедшего.

К тому же, поскольку все были заняты, а он прислуживал старшим, у него не было возможности что-либо предпринять. Он лишь, не переставая, колебался да глубоко вдыхал. Как раз в это время из-за ворот донесся вопль громких рыданий. Какой-то человек стучал себя в грудь, заливался слезами, надрывая голос, и хотел прорваться через главные ворота, а слуги выталкивали его наружу. Тогда, громко плача, он закричал:

– В душе моей боль, доходящая до самого Неба! Я хочу сообщить о ней молодому господину, тому, который сдал экзамен!

И продолжал препираться, говоря, что проникнет внутрь даже ценой собственной жизни.

Отцу, Чхве Чжонсыну, услышанное показалось довольно странным, и он, успокоив того человека, подозвал его поближе и спросил:

– Что у тебя за такое тяжелое горе, что обязательно нужно было явиться в этот радостный день и закатить подобный скандал?

Человек вытер слезы, отвесил глубокий поклон и, всхлипывая, произнес:

– Я, недостойный, – торговец бумагой и зовут меня так-то. Затем он подробно изложил все обстоятельства дела, то как его дочь увидела во сне сон с драконом, и что Чхве Чхандэ дал устное обещание. Затем он продолжил:

– В тот день, когда проводился экзамен на должность, моя, недостойного, дочь с раннего утра ничего не ела, только ждала, когда вывесят список выдержавших испытание, и все время спрашивала, сдал молодой господин или нет. Поэтому я постоянно выспрашивал всех проходивших мимо и так узнал, что молодой господин точно стал первым на экзаменах. Я передал дочери счастливую новость, и она с огромной радостью, словно переполнившей Землю и Небо, до боли в глазах только и ждала известия о том, что за ней прислали паланкин, чтобы забрать. Но уже стемнело, а новостей не было. Она не могла найти себе места, казалось, потеряла голову и сошла с ума. Не говоря ни слова, только глубоко вздыхала. Я был не в состоянии смотреть на это и испробовал все, чтобы она пришла в себя. Пытался убедить ее, говоря: «Это же нормально, что в день оглашения списка сдавших экзамен все очень заняты и много суеты. Толпятся гости, пришедшие с поздравлениями, и сам по себе их прием уже отвлекает внимание. Разве тут вспомнишь о законченных делах? Нет ничего удивительного, что тот молодой господин на короткое время немножко подзабыл.

Или не забыл, но по своей занятости, в суете не нашел возможности все устроить. Разве это не обычное дело?

Я пойду к нему в дом, передам поздравления, посмотрю на его поведение и вернусь. Ведь еще не поздно».

Но дочь возразила: «Если обещание, данное человеком, запечатлено глубоко в его сердце, как бы он ни был занят, разве можно о нем забыть? И еще, если действительно любишь, пусть даже очень занят, всего-то нужно – послать паланкин. Для этого достаточно один раз дать указание слугам. И что, нет времени даже на это?

Меня уже нет в сердце этого молодого господина, поэтому до сих пор от него нет вестей. Он меня забыл, и у него нет намерения взять меня к себе. Если мы первые обратимся к нему с расспросами, в этом поступке не будет ничего постыдного. И если из-за наших расспросов он с неохотой все же заберет меня к себе, какой от этого интерес в жизни? Если супруги доживают вместе сто лет до старости, такое возможно лишь потому, что у них есть доверие и любовь. Уж если его душа так изменилась еще «до того, как успела растаять благая клятва», чего ожидать от последующих дней?

Я уже приняла для себя решение, больше не о чем говорить». Сказав так, она ушла к себе в комнату и, наложив на себя руки, погибла. Безмерная грусть переполняет мою грудь и горькое чувство обиды – до самого Неба! Поэтому я осмелился бесцеремонно прийти сюда и обратиться с речью.

Чхве Чжонсын, услышав это, удивился и испытал чувство глубокого сострадания. Он долго молчал, не говоря ни слова, а потом позвал своего сына и стал его строго бранить:

– Это ведь серьезное дело. Ты дал устную клятву тому человеку, и теперь предал его. Разве хоть где-то есть подобный тебе мужчина, у которого нет ни приличий, ни представления о долге? Бесчувственности твоей нет предела, а нанесенные тобой обиды перешли все границы! У меня всегда с тобой было связано столько больших ожиданий, а вот смотрю я на произошедшее, и уже нечего ждать. Каким делом ты сможешь нормально заниматься? Каким чиновником ты в состоянии стать?

И, сказав так, прищелкнул языком от досады. Затем добавил:

– Немедленно подготовь все необходимое для пышной церемонии погребения, лично составь и напиши траурный поминальный текст и глубоко покайся в проступке. В знак позднего раскаяния отправляйся к телу покойной и соверши оплакиванье, и ко всему прочему лично сделай все, что полагается по этикету траура: бдение у гроба покойного, обмывание и облачение тела, так чтобы не осталось ни малейшего сожаления о том, что что-то упустил. Будет справедливым, если ты попробуешь хоть как-то отмыть свое преступление, состоящее в нарушении обещания, а также утешить несправедливо обиженную душу человека, который не может закрыть своих глаз, чтобы спокойно отойти в мир иной.

После этого, как положено, приготовили гроб, саван и иные погребальные принадлежности, чтобы можно было совершить торжественные похороны.

Позже Чхве Чхандэ дослужился до высокого чина в государевой палате ученых, но вскоре покинул этот мир.

Госпожа Пу была женщиной из местечка Часон, что в северной провинции Пхёнан.

Ее предками были потомки древнекорейского рода Пуё. В конце правления китайской династии Мин[186] они уехали из Цзяньчжоу, что в Южной Маньчжурии, и поселились в Часоне. Отец этой женщины добывал средства на жизнь пастушеством и охотой. Поэтому госпожа Пу была хорошо знакома с искусством верховой езды и стрельбы из лука.

Пу с детства любила слушать рассказы о воинах, поэтому всегда, уходя на пастбище и играя там вместе с детьми, строила с ними боевые ряды, чтобы они были похожи на настоящие военные позиции. Затем, оседлав лошадь, она становилась полководцем и, сделав из обломанных веток деревьев стрелы, копья и мечи, раздавала их детям. Ее приказы были по-настоящему строгими, а дисциплина – крепкой. И так, устраивая маленькое войско, она каждый день играла, за что родители ругали ее:

– Это мужское дело. Не для твоего положения. Ну, выучится девочка боевому искусству, так где же ей это применять?

– У вас, отец, нет сына, лишь одна-единственная дочь. Если когда-нибудь в стране случится беда, дочь вместо отца сможет отправиться служить в армию.

Родители девушки одобрительно отнеслись к ее словам и больше насильно не отговаривали. Начиная с того времени, как только у девушки появлялась свободная от занятий боевыми искусствами минутка, она шла в деревенскую школу и училась грамоте. И так днем она упражнялась в военном деле, а вечерами постигала письмо.

В то время военный губернатор провинции Пхёнан – Ли Гваль[187] устроил в Ёнбёне, что в северной части провинции Пхёнан, военный лагерь, куда собрал большое количество войск. Он оправдывал это необходимостью защищать северные границы от варваров, хотя в душе задумал государственную измену. Поэтому, с одной стороны, довел до каждого селения приказ, предписывавший призвать военнообязанных, а с другой – набрал себе крепких и проворных охотников, промышлявших в горах.

Видевшая это госпожа Пу сказала отцу:

– Вам, отец, лет немало, а ваша дочь уже выросла. Поэтому я пойду на войну вместо отца!

Отец хоть поначалу не разрешил ей, но девушка дважды и трижды продолжала настаивать на своем, и волей-неволей ему пришлось уступить. Пу переоделась в мужской костюм и отправилась в лагерь Ли Гваля. Тот испытал мастерство Пу и увидел, что она прекрасно разбиралась в военном искусстве, умело обращалась с оружием. Обрадовавшись, сразу присвоил ей звание командира сотни.

Прошло немного времени, и Ли Гваль, спланировав заговор с целью государственной измены, поднял большое войско и задумал в течение трех дней выйти в поход. Пу догадалась, что происходит, и в ту же ночь, украв быструю лошадь, словно вихрь проскакала расстояние в двести корейских верст. Когда на востоке забрезжил рассвет, она уже прибыла к крепости Анчжу, что в южной части провинции Пхёнан. В то время военачальником области Анчжу был Чон Чхунсин[188]. Пу, не мешкая, протиснулась в приемную залу, представила себя и попросила о встрече, говоря:

– На северо-западе случилась большая беда!

Чон Чхунсин велел всем выйти и позвал девушку.

Как только Пу поведала о том, что Ли Гваль поднял войска, Чон Чхунсин очень удивился и произнес:

– Как же нам поступить со всем этим? Если бы я заранее мог догадаться о мятеже, а теперь все случилось внезапно, и мы не готовы. Что же делать с этим «острым углом в окне»? В крепости – меньше тысячи солдат, остановить мятежников невозможно. Скажи, может, у тебя есть какие-нибудь хитроумные планы?

– В ближайшее время, за это утро и вечер, вражеские войска, несомненно, подойдут к стенам нашей крепости. Если вы, господин, вместе с войсками останетесь здесь, все только погибнете, и не будет от этого никакого прока. Скорее направьте ко двору письмо с докладом, а затем бегите в Пхеньян, и уже там, вместе с военным губернатором провинции придумайте, что делать. Я думаю, это самое правильное решение.

Чон Чхунсин, последовав совету, тут же вместе с Пу спасся бегством в Пхеньяне.

В то время военный губернатор провинции Чан Ман[189] находился со своими войсками в Пхеньяне и был наделен военной властью над всем северо-западом Кореи. Кто-то из его окружения прознал о деле Ли Гваля и доложил генералу Чану:

– У Чхунсина очень тесные отношения с Ли Гвалем. Боюсь, как бы и он не последовал за врагами.

– Хотя этот человек близок с Ли Гвалем, с какой ему стати предавать государя и присоединяться к врагам? Наверняка сегодня или завтра он прибудет сюда.

Прошло немного времени после того, как Чан Ман высказал свое предположение, и Чхунсин действительно прибыл в Пхеньян.

Генерал приказал своему помощнику привести Чхунсина и стал бранить его:

– Анчжу – важный стратегический пункт. По долгу службы ты был обязан, собрав все силы, защищать крепость, чтобы враг не смог продвинуться на восток. Как ты осмелился самовольно покинуть крепость и прийти сюда? Тебе не избежать наказания за это преступление!

Чхонсин ответил, что все не так:

– Враги очень торопятся, поэтому точно обойдут крепость Анчжу стороной. Но даже если и направятся в Анчжу, боевые укрепления и вооружение в ней очень слабые, поэтому защитить мы ее все равно не сможем.

Я прибыл сюда, чтобы обсудить тактику, с помощью которой мы, готовые умереть в бою, под вашим, господин генерал, командованием, сможем их остановить.

Выслушав это, генерал простил Чхунсина и решил расспросить его о планах действий.

А госпожа Пу, еще раньше воспользовавшись моментом, придумала хитроумный план и поведала о нем Чхунсину, сказав:

– Нынче генерал, несомненно, позовет вас к себе и станет расспрашивать о планах военного похода на врагов. Было бы неплохо, чтобы вы передали ему все так, как я скажу.

Чхунсин твердо запомнил все, о чем сказала ему девушка. Прошло немного времени, и генерал действительно позвал Чхунсина в шатер.

Чхунсин пришел к генералу, и тот спросил, есть ли у него план действий. На это Чхунсин ответил точь-в-точь, как его научила Пу:

– Наверняка враги поступят по одному из трех вероятных планов. Первая возможность для врага – со своими лучшими отборными войсками дойти до реки Ханган, форсировать ее и проникнуть в столицу, где находится государь. В этом случае трудно сказать, сохранится наше государство или погибнет. Для врагов это – наилучший план. Вторая возможность – полностью захватив территории от провинции Хванхэ до провинции Пхёнан, парализовать войска китайского полководца Мао Вэньлуна[190], идущего на помощь, и далее, разделившись на левый и правый фланги, во всей силе проявить боевую славу и мощь. В этом случае силами правительственных войск их будет не остановить. Последний, третий по счету вариант – дождавшись, когда Сеул опустеет, обходными путями, подобно вихрю, проникнуть в столицу, занять опустевший город и защищать его. Хотя по этому плану Ли Гвалю вряд ли удастся достичь своих замыслов. Гваль дерзок, но у него нет изобретательности, поэтому он наверняка выберет последний вариант.

На это генерал ответил:

– Хорошо. Тогда посмотрим, как будут разворачиваться события по этому плану.

И действительно, через некоторое время, услышав, что враги в соответствии с третьим планом обходными путями стремительно двигаются на Сеул, девушка Пу стала советовать Чхунсину:

– Если сейчас враг атакует Сеул, подобравшись к нему обходными путями, государь наверняка покинет столицу, отправившись на юг. Если случится так, городу Анчжу не будет угрожать опасность. Поэтому если вы, возглавив передовой отряд, атакуете врага до того, как он займет свои позиции, его можно будет разбить. Именно тогда вам представится хороший случай добиться заслуг, как настоящему мужчине. Его нельзя упускать.

Услышав сказанное, Чхунсин, обратившись к генералу, вызвался участвовать в операциях передового отряда. Генерал разрешил и назначил Чхунсина главнокомандующим передовым отрядом, а Нам Ихына[191] – командиром арьергарда, дал каждому из них нужное количество солдат и поторопил, чтобы скорее выступали.

Чхунсин, в конце концов, смог назначить Пу своим советником. И вот пришло время, когда он во главе полутора тысяч воинов бросил все силы в тыл врагу.

Дойдя до Нового моста Сингё в городе Хванчжу провинции Хванхэ, он встретился с врагами. Лишь тогда враги узнали, что Чхунсин присоединился к Чан Ману и стал командиром авангарда. Они сильно пали духом, их лица приняли выражение глубокой досады:

– Не следует пренебрегать врагом.

И они не стали вступать в бой, а начали стремительно двигаться к столице обходными путями, вскоре достигнув Сеула.

Это было уже после того, как государь Инчжо[192] покинул столицу и укрылся в городе Кончжу.

Ли Гваль занял Сеул и расположился с войсками в главном королевском дворце Кёнбоккун. Он, совершенно бесстыдным образом, нагло посадил на трон принца Че, имевшего титул князя Хынан-гуна[193].

Когда Чхунсин с войсками дошел до Пхачжу, что в столичной провинции Кёнги, к этому времени там был и Чан Ман во главе большого войска. Он созвал на совет командиров воинских подразделений и стал обсуждать план действий. Тогда Чхунсин громко сказал:

– Враг бесчинствует в Сеуле, государь покинул столицу и укрылся в провинции, поэтому нам не осталось ничего другого, как умереть за страну. Мы не должны обсуждать поражение, но атаковав столичную крепость, вступить в решительный бой.

В соответствии с этим, Чан Ман собрался атаковать, пойдя на Сеул, а Чхунсин, точь-в-точь как говорила Пу, рассказал о своем особом замысле:

– Победит тот, кто прежде займет вершину горы

Пуксан. Сначала надо, взяв перевал Аллён в предместье у Западных ворот, выстроить там войска в боевой порядок. Если с вершины перевала начать атаку, враг не сможет избежать боя. И тогда ему придется вести наступление в направлении снизу вверх, а мы, находясь на вершине, если атакуем врага в направлении сверху вниз, несомненно, разгромим его.

– Хорошо, – сказал Чан Ман в ответ на предложение.

Чхунсин вскочил на коня, хлестнул его и умчался как вихрь.

А девушка вместе в несколькими всадниками незаметно пробралась к перевалу Аллён, связала вражеских солдат-факельщиков и передала врагу сигнал о том, что все как обычно, в порядке, так что Ли Гваль не имел ни малейшего представления о том, что происходит на самом деле. В это время один за другим стали прибывать правительственные подразделения во главе со своими командирами и занимать боевые позиции на перевале Аллён. Кроме того, собрав вместе несколько сотен бойцов, отличавшихся особой силой, их отправили к Скале-юбке у горы Инвансан, чтобы они устроили там засаду, которая должна была отрезать врагу путь к воротам Чханыймун, что на центральной столичной улице Чонно. Только на следующее утро мятежники наконец узнали, что случилось ночью. Враги открыли ворота крепости и спешно направили к перевалу свои войска, окружив его с двух сторон, затем стали подниматься наверх. Вражеский командир Мёнъён сразу вступил в схватку с основным лагерем.

В это время внезапно подул восточный ветер. Воспользовавшись попутным ветром, враги, атакуя, стремительно продвигались вперед: летевшие по ветру стрелы и снаряды были подобны дождю. Все это внесло неразбериху в ряды правительственных войск, которые уже были на вершине горы. Там негде спрятаться, поэтому не оставалось ничего другого, как сражаться насмерть.

Внезапно ветер изменил направление и сильно подул с северо-запада. Тогда ситуация переменилась. Ветер дул вниз, с горы. Пыль и комья земли били по лицам врагов, так что они не могли открыть глаз. Храбрость правительственных войск выросла в сто раз, они бросились в атаку на позиции противника. Предводитель врагов Ли Ян погиб от пули. Видя это, Нам Ихын[194] громко закричал:

– Гваль терпит поражение. Гваль, сдавайся!

В конце концов, вражеские войска были повержены, в бегстве топтали друг друга, падали в ущелье со скалы, так что стало невозможно сосчитать число погибших.

Те же из разгромленных частей, кто сумел выжить, спасались бегством в направлении столичного квартала Мапхо. Правительственные войска, воодушевленные победой, преследовали бежавших. Гваль спасся бегством, спрятавшись за крепостной стеной.

Чхунсин тоже собрал свои войска. Наступила ночь.

Враг втайне, таща за собой вооружение, покинул крепость через задние ворота Кванхимун и бросился бежать.

Когда Чхунсин вместе с Ю Хеголем[195] и другими военачальниками, преследуя врага, прибыли к почтовой станции Кёнанъёк в столичной провинции Кёнги, к тому времени от репутации Ли Гваля ничего не осталось.

На следующий день вражеский генерал Ли Субэк[196] перерезал горло Ли Гвалю и сдался. Таким образом враг был полностью разбит.

После того, как мятежников разгромили, ряд полководцев представили лично государю. А после того, как был возвращен Сеул, все военачальники поселились в столице. Только Чхунсин в одиночестве вернулся в Анчжу и сказал:

– Будучи военачальником местности, что на окраине государства, я не смог быстро организовать карательный поход против восставших врагов и вынудил государя спасаться бегством от мятежников, поэтому моя вина огромна. Мне не остается ничего другого, как возвратиться к месту прежней службы и ожидать высочайшего приказа.

Государь же знал, насколько велики заслуги Чхунсина и, лично пригласив его, удостоил аудиенции. Он щедро наградил военачальника, издав особый указ о признании его заслуг как наивысших, отдал во владение уезд Кымнам, повысил до должности генерал-губернатора провинции Пхёнан. Однако заслуги Чхунсина, на самом деле, были достигнуты только благодаря помощи госпожи Пу, придумавшей хитроумный план. Поэтому Чхунсин позвал Пу, одарил ее золотом и шелками и сказал:

– Все мои нынешние награды – только благодаря вам. Пусть мои дары хоть немного выразят мои искренние чувства. И еще, оставайтесь со мной, и мы вместе будем решать все дела.

Пу, собравшись с мыслями и приняв должное выражение лица, сказала:

– Как только подумаю о благодати, которую вы, князь, оказали мне как друг, за это я «готов» по вашему приказу не щадить жизни и пойти на смерть. (Ведь князь не знал, что Пу – девушка.) Но дело в том, что родители мои уже в преклонном возрасте, и у них в доме нет другого крепкого мужчины, кроме меня. Нет и другого ребенка, который мог бы позаботиться о них в старости, поэтому мне трудно принять ваше предложение.

Чхунсин, пытаясь удержать Пу, продолжил:

– Ныне в стране много насущных дел. Немало беспокойства и о ситуации у границ. С вашими талантами было бы неплохо поручить вам дело защиты государства. Я в ближайшее время представлю вас при дворе, поэтому не надо возвращаться в родные края. Ведь можно заботиться о родителях, находясь здесь. Разве этого недостаточно? Вам не нужно беспокоиться.

Пу долго молчала, затем ответила:

– Раз вы настаиваете, я еще подумаю.

Ночью, улучив момент, Пу пришла к Чхунсину и сказала:

– По правде говоря, я не мужчина. Мой престарелый отец не мог пойти служить в армию, поэтому я вместо него поступила так, как в свое время – Мулань[197]. К счастью, князь прислушался к моему мнению, поэтому теперь все так, как надо. Если вы не прогоните меня далеко-далеко, я готова отдать за вас жизнь, князь!

От неожиданности Чхунсин очень изумился:

– Мы уже несколько месяцев вместе, а я ни о чем не догадывался. Вот уж действительно, я совсем не разбираюсь в людях!

На следующий день, пригласив генералов и военачальников, устроили роскошный пир.

Когда все уже захмелели, Чхунсин, взяв в руки чарку, предложил ее Пу. Затем, поведав собравшимся военачальникам ее историю, он сказал:

– Сегодня у меня счастливый день. Прошу собравшихся оказать всю возможную помощь, чтобы поскорее сшить для Пу шелковые одежды и совершить роскошную брачную церемонию.

Только тогда генералы и военачальники впервые узнали, что Пу – девушка, и все очень удивились.

В тот же день Чхунсин и Пу совершили пышную церемонию бракосочетания. Как только наступила поздняя ночь, и брачная церемония завершилась, молодые отправились в походный шатер. Когда двое наслаждались гармонией «облака и дождя», небо, казалось, было выткано узорами из звезд.

Через несколько дней Пу привезла в военный лагерь своих родителей, поселила их там и заботилась, проявляя всю полноту дочерней почтительности.

На пятый год правления государя Инчжо[198] маньчжурское государство Цзинь напало на Корею. Чхунсин, служа в должности особо уполномоченного генерала второго ранга, был определен в штаб маршала Чана. Государь лично назначил его заместителем главнокомандующего. Перед тем, как отправиться в военный поход, Чхунсин спросил у Пу, нет ли у той каких-либо предложений по тактике. На это она ответила:

– Хотя варвары Цзинь напали на нас, об этом можно не волноваться. Очень скоро они, несомненно, попросят о мирных переговорах, а затем будут выдворены. Не беспокойтесь.

Хотя Чхунсин и не поверил этим словам, но прошло немного времени, и было заключено мирное соглашение, а враг выдворен. Однажды Пу сказала Чхунсину:

– Ныне государство Цзинь могущественно, и ситуация такова, что скоро оно захватит Поднебесную. Однако при дворе многочисленные споры и рассуждения лишь о том, что нужно изгнать варваров. Если поддаться им и идти наперекор замыслам и силе варваров, прежние договоренности о мире будут, несомненно, уничтожены, а нашу Корею ждут большие несчастья.

Все это хорошо понимают, но кричат о сопротивлении. Это то же самое, что «выдавать конину за говядину».

В конце концов, через некоторое время королевский двор отправил в Маньчжурию посланника Ким

Дэгона, намереваясь разорвать мирные отношения с Цзинь. Чхунсин только вздыхал, говоря:

– А-а! Все происходит, так, как говорила моя жена! Они же, как игроки, передвигающие шашку на свое поле и накликающие беду.

Затем повелели Дэгону расположиться неподалеку от государственной границы и ждать указаний из столицы. Он же, наоборот, вместе с чрезвычайным наместником Ким Сияном[199] направил срочное послание на имя государя и прилагал усилия к тому, чтобы убедить, что разрыв мирных отношений обернется большой бедой.

Но государь сильно разгневался и хотел, было, приговорить ослушавшихся к смертной казни, однако, учитывая заслуги прежних дней, ограничился отправкой всех виновных в ссылку в район Канчжин, что в южной части провинции Чхунчхон. Госпожа Пу отправилась вслед за Чхунсином, чтобы помогать ему в изгнании. Прошло немного времени, и Чхунсина снова призвали ко двору. Государь лично назначил его сначала главой ведомства уголовной полиции, а затем командующим сухопутными войсками правой полупровинции Кёнсан. Однако Чхунсин отказался от всего, сославшись на болезни.

Вскоре после этого Пу сказала Чхунсину тихим голосом:

– Несколько лет все тихо, и уже недолго до того времени, когда войска государства Цзинь предпримут большое наступление. Хотя при дворе все будут отвергать предложения заключить мир, при этом не будут и готовиться к обороне против варваров. Поэтому хоть вы, господин, и вернулись на путь сановника, будет ничего невозможно поделать. Ко всему прочему вы к тому времени уже не сможете заняться всем этим.

Летом года под циклическим знаком пёнчжа[200] Чхунсин умер. Затем зимой огромные войска Цзинь выступили в поход на Корею, и слова госпожи Пу опять сбылись. Она же, полностью исполнив трехлетний траур по Чхунсину, остриглась и ушла в буддийский монастырь в горах Мёхянсан. Что с ней стало потом – неизвестно.

Дочь одного из министров вышла замуж, но не прошло и года, как она потеряла мужа, вернулась домой к родителям и стала жить там в одиночестве[201].

Как-то раз, министр, закончив свои дела, вернулся домой и увидел, что в угловой комнате его дочь прихорашивалась, нанося на лицо грим. Поставив перед собой зеркало, она смотрела в него, а потом вдруг отбросила в сторону, закрыла лицо руками и громко разрыдалась. Увидев это, министр почувствовал глубокое сострадание к ней, отправился к себе в кабинет, сел и много часов провел там, не говоря ни слова.

Как раз в это время зашел офицер, частый гость в доме, чтобы выразить почтение министру. У него не было ни своего дома, ни жены. Он был молод и крепко сложен. Министр попросил выйти из комнаты всех, кто там находился, и тихонечко спросил офицера:

– По своему достатку ты, нынче, в крайне тяжелом положении. Не хотел бы ты стать моим зятем?

Тот очень испугался и, растерявшись, спросил:

– Это приказ, ваше превосходительство? Я, недостойный, не понимаю, что все это значит, поэтому осмелюсь не подчиниться приказу.

– То, что я говорю – не шутка.

Затем достал из сундука связку серебряных монет и продолжил:

– Возьми, и на эти деньги найми крепкую лошадь и паланкин. Как пробьет гонг в конце пятой стражи, приходи к задним воротам дома и жди. И ни в коем случае не нарушай условленное время.

Офицер, не зная, то ли верить, то ли не верить, прежде всего, взял деньги и вышел из дома, а потом, как и было сказано, приготовил лошадь и паланкин, в назначенное время пришел к задним воротам и стал ждать.

Когда наступила глубокая ночь и стемнело, министр вывел дочь, посадил в паланкин и, предостерегая, наказал:

– Тотчас отправляйся на крайний северо-восток страны и поселись там. И не вздумай когда-нибудь переступить порог нашего дома.

Офицер же, не представляя всех обстоятельств дела, вслед за паланкином вышел за городские ворота и отправился в далекий путь.

Министр же пошел в угловую комнату женской половины дома, заплакал и стал громко кричать:

– Дочь моя покончила жизнь самоубийством! Она мертва!

Все домашние, испугавшись, очень расстроились.

Министр приказал:

– Моя дочь всю свою жизнь не показывалась перед другими. Я самолично обмою ее тело и одену. Даже братьям и сестрам нечего на это смотреть!

А потом собственными руками приготовил все, соорудив подобие тела, и накрыл его одеялом. Только затем он сообщил о смерти семье покойного мужа, переместил «тело» в гроб и совершил похороны на кладбище в горах, где покоились предки семьи прежнего мужа.

Прошло несколько лет.

Сын министра в качестве тайного инспектора отправился в северо-восточную провинцию Хамгён.

Прибыв в одно из провинциальных селений, он решил остановиться в одном из домов. Навстречу ему вышел сам хозяин и пригласил войти. В комнате два мальчика, открыв книгу, читали вслух. Лица братьев были светлыми и скромными и чем-то напоминали черты лица членов его семьи. На душе стало не по себе. Однако солнце клонилось к закату, навалилась усталость, так что он решил заночевать в этом доме.

Посреди ночи из внутренних покоев неожиданно вышла женщина, взяла инспектора за руку и начала плакать. Удивившись, он присмотрелся и спросил себя, уж не умершая ли это его старшая сестра? Не в силах сдержать изумления, он стал расспрашивать и узнал все о том, как по указанию отца она пришла сюда и стала жить. У нее уже два сына, те мальчики, которых он видел раньше.

От услышанного рот у инспектора словно заклеился, он долго не мог вымолвить ни слова. Ведь ему открылась тайна, остававшаяся под покровом на протяжении многих лет. Дождавшись рассвета, он покинул этот дом.

Получив из столицы приказ представить доклад о поездке, инспектор вернулся домой и ночью остался наедине с отцом. Только тогда он открыл рот и тихим голосом спросил:

– Во время этой поездки со мною приключилось необычное происшествие.

Услышав это, министр сначала широко раскрыл глаза, а потом, ничего не сказав, пронзительно посмотрел на сына. Сын не осмелился продолжить разговор, и вышел из комнаты.

И я, пожалуй, не буду называть имя этого премьер-министра.

Лим Хичжин, имевший ученую степень чинса[203], происходил из юго-западного региона Хонам. В годы Имчжинской войны с Японией[204] он поднял войска на партизанское сопротивление врагу. Погиб в битве у города Чинчжу. Его семья, начиная с далеких предков, была известна своими высокими моральными качествами: верностью и честью.

Один из его предков-ученых был талантлив в сочинительстве. В молодые годы, еще до вступления в брак, он стал первым на местных экзаменах начального уровня на государственную должность. Затем решил отправиться в столицу, чтобы сдать экзамен второго уровня.

Его путь проходил через уезд Чансон, что в юго-западной провинции Чолла. По дороге он попал под дождь, миновал постоялый двор и стал проходить мимо одного селения. Это селение выглядело поистине великолепно: зеленела бамбуковая роща, пели иволги. Он стал смотреть по сторонам туда-сюда, наслаждаться видами. А так как шел один, в конце концов, заплутал. И тут ему в глаза бросилась сценка: у дома, что стоял на краю деревни и был обращен изгородью к большой дороге, девочка пыталась поймать летевший по ветру комок тонкой ваты и смеялась чистым смехом. Завороженный, он подошел ближе и попытался заговорить с ней.

Девочка не проявила ни испуга, ни желания отвечать, а отправилась за матерью. Из дома вышла горбатая женщина и спросила девочку, что случилось.

Та ответила:

– Пришел откуда-то аристократ-янбан и назойливо докучает.

Молодой человек очень смутился и сделал вид, что его мучает жажда, и он просит попить воды.

– Дом у нас очень тесный, и нет места, где бы гость мог присесть. Эй, дочь! Принеси-ка чашечку прохладной воды!

Услышав эти слова матери, девочка ушла в дом.

Ученый Лим спросил женщину:

– Сколько лет вашей дочери?

– Недавно ей исполнилось тринадцать лет.

– Ее уже посватали?

– У меня, старой, не очень хорошее здоровье, и я живу только с моей дочерью, взяв ее под свое крыло, поэтому не хочу отдавать ее замуж другим.

– Действительно, говорят, девушка, выходя за замуж и уходя из дома, покидает родителей, братьев и сестер. То, что вы оставили ее жить вместе с собой – все равно это продлится недолго.

К этому времени девочка вынесла прохладной воды и, услышав конец разговора, покраснела и стала ворчать:

– Мама, этот гость – хитрый в душе. Не нужно с ним много разговаривать.

Женщина засмеялась и сказала:

– Если слова заслуживают того, чтобы их послушать, почему бы не послушать? Ведь мне решать?

И о чем эта маленькая девчонка здесь болтает?

Ученый Лим, пытаясь добиться душевного расположения к себе, стал хвастать, что на экзаменах на должность начального уровня он стал первым. Женщина долго слушала, не говоря ни слова, затем спросила:

– А что такое «первый на государственных экзаменах»?

– Первым на государственных экзаменах называют того, кто читал книги, потом пришел к месту проведения экзаменов, стал состязаться с другими своими талантами, и чье имя было записано первым в списке сдавших, кому после этого доверили государственные документы, кто стал писать государевы указы, и кто своими способностями в сочинительстве прославил страну и стал первым в Поднебесной.

– Не знаю я, раз во сколько лет появляется человек, которого считают самым первым.

– Говорят, раз в три года.

Девочка слушала, стоя рядом, а затем, усмехнувшись, сказала:

– А я-то думала, что «первый на государственных экзаменах» – лучший на все времена. Тут от силы появляется по одному человеку раз в три года. И что в этом особенного, чтобы перед другими выказывать гордость?

– Ах ты, девчонка, легкомысленно даешь волю своему рту и порочишь человека!

– А я-то здесь причем? Это у глупого гостя что-то не так!

Сказав так, девочка громко рассмеялась и убежала. Молодой человек, постояв некоторое время в растерянности, сказал старухе:

– Если вы не будете меня ругать, я просил бы принять скромный подарок.

И, сказав так, вынул из головы заколку с двойным золотым узором. Старуха взяла это, несколько раз потерла и сказала:

– И запаха от него никакого нет, в руку возьмешь – холодное. Что это такое?

– Это называется золотом. Настоящая драгоценность, которая, когда холодно – дает одежду, когда голодно – варит рисовую кашу.

– У нашей семьи, кроме нескольких полей, есть еще некоторое количество тутовых деревьев, поэтому мы не беспокоимся ни о холоде, ни о голоде. Такая вещь, как ваша заколка, для нас бесполезна. Поэтому я возвращаю ее вам, лучшему на экзаменах. Хозяину она больше пригодится.

И, бросив заколку на землю, проворчала:

– Плачевно. У этого сумасшедшего молодого человека на лице совсем нет солидности. Только запутывает людей своими вещичками.

Женщина закрыла плетеные входные ворота и удалилась прочь.

Студент Лим почти полдня простоял перед домом, глядя в пустоту, а затем, вздохнув с сожалением, развернулся и ушел.

Он успешно сдал экзамены, которые проводились в столичной Палате церемоний, и после того, как его имя было отмечено в списке сдавших, отправился на родину. На обратном пути он снова подошел к тому дому и позвал женщину, но та, сославшись на болезнь, отказалась выйти. Тогда он расспросил у соседей об этой семье и узнал, что они из почтенной семьи ученых по фамилии Чан, бедны и живут рядом с домом дяди только вдвоем, мать и дочь, являясь опорой друг другу, и что дочь еще ни с кем не обручена.

Ученый Лим через этого дядю обратился с просьбой о вступлении в брак. Поначалу там усомнились в искренности его намерений, думая, что он хочет взять девушку в наложницы, но, в конце концов, дали согласие. Так ученый взял девушку в жены и вместе с ней вернулся домой.

Эта женщина была умной и знала этикет, поэтому ученый Лим был очень доволен. Но не прошло и нескольких лет, как, к несчастью, он покинул этот мир, оставив лишь одного сына, который родился уже после его смерти.

Супруга, госпожа Чан, растила единственного сына и была верной принципам морали, в высшей степени следуя истинному. Сын вырос, родил сыновей и дочерей, а когда госпоже Чан перевалило за восемьдесят, у нее было много внуков и правнуков, которые жили вместе.

Когда госпоже Чан пришло время умирать, она созвала жен своих внуков и правнуков, посадила вокруг и начала говорить:

– У меня есть нечто важное, чтобы вам сказать. А вы слушайте внимательно!

– Да! – Вы вошли в нашу семью как невестки, и если проживете с вашими мужьями сто лет до старости, конечно, для нашего рода это будет счастьем. А если, к несчастью, наступит время, когда вы в молодом возрасте останетесь одни, и если, по вашему разумению, будете уверены в том, что сможете хранить верность, оставайтесь верными, а если почувствуете, что не сможете, лучше обо всем рассказать старшим и вступить во второй брак. Это еще один неплохой способ.

Все отнеслись к услышанному с недоверием и подумали, что у нее помутнел рассудок, и она говорит что-то бессвязное. Госпожа Чан улыбнулась и сказала:

– Наверное, мои слова вам слышатся, как что-то противоречащее разуму. Ведь слово «верность» – хоть и всего два слога – то, о чем трудно говорить. А я – человек, который жил во всем этом. Для вас я расскажу о делах минувших дней.

Все притихли и напрягли слух.

– Мне исполнилось всего восемнадцать, когда я осталась одна. Я вышла замуж за ученого, который родился в семье известного аристократического рода. К тому же во время траура в моем чреве уже была жизнь, поэтому других помыслов в душе не было. И все же, с трудном удавалось сдерживать глубокую печаль, когда с утренним ветром или ночным дождем я была у холодной стены под одиноким светильником.

Как-то раз господин Некто, племянник свекра, пришел из провинции Чхунчхон и остановился у нас, расположившись в гостевой комнате на мужской половине дома. Из-за ширмы я увидела, что он был прекрасен наружностью, и незаметно для меня самой душа моя поколебалась. Ночью, дождавшись, когда все домашние глубоко заснули, я собралась проникнуть в комнату для гостей, взяла светильник и вышла. Но затем склонила голову, мне стало стыдно, и я вернулась к себе. Однако, не сумев успокоить свои чувства, опять взяла в руки светильник и снова вышла. Как ни гляди, дело было постыдным, я глубоко вздохнула и опять вернулась. Так происходило несколько раз, и вот, наконец, только я решительно направилась в гостевую комнату мужской половины дома, как до меня донесся звук шепота служанок из кухни. Тогда я, затаив дыхание, вернулась обратно, поставила светильник на стол, и от усталости, естественным образом, меня объял сон.

Во сне я пришла в гостиную мужской половины дома. Господин Некто читал книгу, я села под светильником напротив, мы стали откровенно рассказывать друг другу о своих желаниях. Потом, взявшись за руки, пошли за занавеску, а там сидел какой-то человек, и по его голове с растрепанными волосами текла кровь. Он в остервенении бил в подушку и громко рыдал. Пригляделась повнимательнее, а это – мой умерший муж! Я закричала и проснулась. Со светильника на столе струился яркий зеленый свет. На смотровой башне как раз пробили третью ночную стражу. Завернутый в одеяло ребенок кричал, пытаясь найти грудь. Поначалу я испугалась, потом опечалилась, а затем стала сильно раскаиваться. Уж и не знаешь, до какой грани может дойти то, что называется чувствами замужней женщины. С тех пор я блюла чистоту своей души и наконец стала настоящей женой из хорошего аристократического дома. Если бы тогда я не услышала шепот, доносившийся из кухни, и не увидела во сне приводящее в содрогание зрелище, разве смогла бы я сохранить свою жизнь невинной и не принести позора тому, кто находится в могиле под землей? Благодаря этому я узнала, насколько трудна верность покойному мужу, и что это не то дело, которое можно совершить через силу.

Затем она велела своему сыну, записав сей рассказ на яшмовой флейте, передать его сыновьям и внукам, чтобы он стал семейным наставлением. Тут же улыбнулась и закрыла глаза.

В последующие века семья Лим процветала, из поколения в поколение в ней появлялись верные жены, и на протяжении многих столетий внутренние женские покои оставались светлыми и чистыми.

Жил-был бедный аристократ-янбан по фамилии Ким из Сеула. Вместе со своей женой и детьми он скитался по стране, побираясь то тут, то там, и, в конце концов, дойдя до местности Намъян, что на берегу моря и неподалеку от столицы, построил на склоне горы убогую хижину, и стал там жить. Его старшему сыну было за тридцать, но он все еще не женился. Каждый день вместе с младшим братом он выходил за ворота дома и нищенствовал, и если удавалось что-нибудь собрать, престарелые родители готовили еду. Так они добывали себе средства к существованию. В деревне у подножья горы поселился служащий из волостной управы по фамилии Чан. Его семья, будучи по происхождению из простолюдинов, тоже жила в крайней нищете. У него была дочь, которой по возрасту пришло время выходить замуж. В один из дней сын Кима обратился к своему отцу, сказав: – Достопочтенная мать состарилась, ей тяжело собственными руками готовить еду по утрам и вечерам. А у меня еще нет жены, и как же мне, старому холостяку, в будущем жить? Ничего другого не остается, кроме как поскорее найти пару.

– Почему ты так легкомысленно относишься к своему бракосочетанию? Да и кто отдаст свою дочь в семью нищих бродяг, подобную нашей?

– Говорят, в нижней деревне у служащего волостной управы Чана есть дочь на выданье. Я хочу встретиться и обратиться с просьбой о вступлении в брак.

– Пусть даже мы на грани смерти от бедности, говорить о браке с простолюдинами – как о таком можно даже думать?

– То, что вы, отец, говорите, не соответствуют действительному положению вещей. Мы дошли до такого состояния, что «для ночного тигра нет времени разбираться, монах это или собака».

В конце концов, молодой Ким, взяв у отца его старый костюм и шляпу, нарядился и отправился в дом служащего Чана. Обращаясь к Чану, он сказал:

– Я пришел к вам по одному делу.

Чан тут же спросил:

– По какому такому делу?

На это молодой Ким сказал все как есть:

– Я знаю, что вы, достопочтенный, наверняка слышали о родословной нашей семьи. И вот я, будучи аристократом-янбаном, дожил до зрелого возраста, а так и не смог жениться. Как вы посмотрите на то, чтобы отдать вашу дочь мне в жены? Ведь Небо в должное время посылает пропитание, поэтому, как бы я ни был беден, разве не найдется способа обеспечить свое существование?

– Если моя дочь отправится к тебе в дом, то без всякой надежды на хорошую жизнь просто умрет с голоду. Как ты вообще позволяешь себе говорить такие безответственные слова?

Сказав это, волостной служащий замахал руками.

Молодой Ким, потеряв всякую надежду, вышел из дома. А служащий, вернувшись в дом, причмокнул языком и пробормотал:

– И как можно говорить такую несуразицу…

А дочь как раз в то утро находилась на кухне и промывала рис. Она вышла к отцу и спросила:

– Отец, что случилось, чем вы так недовольны?

– К тебе это не относится.

Но дочь снова и снова спрашивала о причинах, поэтому отец сказал:

– Да вот, юноша Ким из верхнего селения обратился с просьбой стать моим зятем. Я уже отказал, но как можно позволить себе обращаться с такими несуразными предложениями?!

– Если мы и найдем зятя, чтобы прислуживать ему во внутренних покоях, самое большее это будет «солдат с ружьем на плече». А молодой Ким – все же аристократ-янбан с именем. Как бы там ни было, это лучше, чем наша родословная. Бедность и богатство, жизнь и смерть у каждого зависит от предопределенной судьбой удачи. И что странного в его просьбе о вступлении в брак? Мое заветное желание – обязательно ответить ему разрешением на брак!

– Если твое намерение действительно таково, мне не остается ничего, кроме как последовать ему, покорно склонив голову. Что тут поделаешь?

– Молодого Кима легко застать утром, а у нас в доме как раз рис для завтрака только засыпан в котел. Было бы неплохо его позвать, дать хотя бы перекусить, а заодно составить официальное разрешение на брак.

Чиновник поспешил выйти за ограду дома и уже мягче позвал Кима. Молодой Ким вернулся и как только сел, отец девушки сказал:

– Встретились мы с тобой, два бедных человека, и, по правде, у меня по этому поводу большие переживания. Я приму твое предложение и соглашусь на бракосочетание.

– Вы, почтенный, все верно уразумели.

Тут же молодой Ким стал загибать пять пальцев своей руки, чтобы посчитать, когда наступит ближайший «день счастья и добродетели, дающий жизненную энергию», и оказалось, что счастливый день выпадает на послезавтра.

– Слишком быстро, – произнес отец.

– Ведь у вас из-за крайней бедности с самого начала не было надежды выдать замуж дочь, приготовив, как полагается, достойное одеяло и подушки в приданое. Так по какой причине нужно долго тянуть и откладывать день свадьбы? Если мужчина и женщина начнут делить ложе, это и есть вступление в брак.

– Ну да, все так.

Как только молодой Ким вернулся домой, принеся с собой завтрак, отец сразу спросил:

– Так каков же ответ волостного служащего Чана?

– Определил день свадьбы на послезавтра.

На это и отец также сказал:

– Слишком скоро!

Однако сын возразил:

– Если откладывать день свадьбы, разве благодаря этому возьмутся откуда-то дорогие шелковые наряды и лошадь с упряжью? Когда наступит день свадьбы, я снова надену старые отцовские одежды и шляпу, на том достаточно!

В положенный день совершили свадебную церемонию, и молодые стали делить ложе. Однажды молодая жена сказала:

– Мама ваша уже состарилась, ей тяжело брать на себя труд заботиться о приготовлении еды по утрам и вечерам. Я стала невесткой, а все еще не имею возможности выполнить свой семейный долг, чтобы хотя бы на день раньше взять на себя ее тяжелые труды.

Давай завтра утром вместе пойдем к тебе домой.

Как только наступил рассвет, молодая жена обратилась к своему отцу:

– Раз вы выдали меня замуж, значит у вас нет никаких особых планов насчет меня? Я тоже больше не могу тянуть с тем, чтобы заменить мою свекровь в ее домашних делах. Поэтому вместе с молодым мужем собираюсь уйти.

И, взяв с собой только большой и маленький гребень, спрятала их за пазухой, водрузила на голову ивовую корзину и вслед за мужем пешком отправилась в его хижину. Прибыли к дому. Сначала зашел молодой муж и, обращаясь к родителям, сказал:

– Я вернулся вместе с женой.

Вслед за этим он сразу позвал жену. Молодая жена отвесила родителям мужа земной поклон, встав на колени и склонив голову до пола, и, начиная с этого дня, отправилась на кухню, чтобы вести домашнее хозяйство. Молодой муж вместе с братьями выходил на улицу, чтобы побираться, и в зависимости от того, что удавалось добыть, перебивались то жидкой похлебкой, то рисовой кашей. Однажды молодая жена сказала, обращаясь к мужу:

– Ты пришел в этот мир, родившись настоящим мужчиной, а в размышлениях о том, как заработать на рис, совершенно темный человек. И вся твоя работа – попрошайничать изо всех сил. Что ты собираешься делать с этим в будущем?

– Работе в поле я не смог обучиться. Выкорчевывать деревья и траву тоже не умею. Что же мне остается делать, кроме как побираться?

Тогда молодая жена достала из ивовой корзины нечто, похожее на настоящий шелк. Но это был не шелк, а два рулона тонкой хлопковой ткани. Нити в ней оказались настолько изящными, что ткань было невозможно отличить от шелка. Жена сказала, что соткала ее дома вручную сама, еще до того, как вышла замуж.

– Если пойти и продать это на рынке, за каждый рулон можно выручить не меньше двадцати мер денег.

На десять мер купи хлопка-сырца и продуктов. Оставшиеся деньги принеси.

Муж сделал все, как было сказано, и в итоге получил сорок мер денег. После того, как он сделал покупки, осталось тридцать мер.

Весь дом был переполнен радостью. Рисом утолили голод, из хлопка соткали полотно. Затем жена дала мужу тридцать мер денег и сказала:

– Отправляйся на соляные промыслы и договорись с добытчиками так. Ты отдашь им эти деньги на соляные промыслы, в долг, а потом на протяжении трех лет в качестве процентов будешь получать от них соль, чтобы вести торговлю. И скажи им, что когда пройдет три года, ты не будешь забирать деньги обратно. Наверняка это понравится добытчикам. Потом возьми соль и разноси ее в округе на расстояние в сто корейских верст.

И сразу не бери денег, а давай в кредит, завяжи с людьми хорошие отношения и сделай их постоянными покупателями. Это наверняка принесет большие доходы.

Муж, точь-в-точь, как сказала жена, отправился к соляным добытчикам и заключил с ними соглашение.

Добытчики же, увидев перед собой немалое сокровище в тридцать мер денег, очень захотели его получить и посчитали, за три года много не потеряют, и не смогли понять, что проценты могут обернуться большой суммой. Поэтому согласились на то, чтобы в течение трех лет давать соль в качестве процентов, а по прошествии трех лет внесенная сумма останется еще на один срок. Муж же настаивал на том, что он просто уступит эти деньги добытчикам.

Начиная со следующего дня, взвалив мешок с солью на спину, он обходил по нескольку деревень, иногда получая деньги за соль сразу, а иногда отдавая ее в долг. И везде так заводил дружбу с покупателями, что когда в селения приходили другие торговцы солью, жители говорили, что непременно дождутся соли господина Кима.

Так прошло три года. Жена спросила мужа:

– Сколько за это время заработалось на торговле, включая то, что было дано в долг?

– Точно – три тысячи мер денег.

Жена еще раз дала ему тридцать мер монет и сказала:

– Возьми это и снова отправляйся на соляные промыслы и договорись опять на тех же условиях. Если на этот раз попросишь, чтобы давали соль на двоих братьев, наверняка не откажут.

Муж с этими намерениями отправился к добытчикам соли и стал обсуждать условия, на что те, не задумываясь, ответили:

– То, что вы не забрали свои деньги, одолженные раньше, – чрезмерное бескорыстие. Так что трудного в том, чтобы теперь давать соль на двоих?

С тех пор он вместе со своим братом каждый день, беря по мешку соли, как и раньше, ходил по округе. Прошел еще один год, и он сказал, обращаясь к жене:

– Четыре года я таскаю мешки с солью, и, боюсь, спина моя скоро сломается. Сил нет терпеть. Давай попробуем развозить соль на лошади.

– Хотя доходы от торговли с развозом на лошади и меньше доходов от торговли, когда разносит человек, если действительно тяжело таскать на спине, что ж, будем развозить.

Жена дала десять мер денег. На это купили кобылу и стали на ней возить соль. Старший брат вез соль на лошади, младший нес на спине. Так рядышком они занимались торговлей вразнос.

По прошествии времени кобыла стала жеребой.

В один из дней перед выходом мужа из дома жена сказала:

– Как продашь соль, сразу отправляй кобылу домой. Сегодня тебе придется самому идти на промыслы и нести оттуда соль.

Муж в середине дня привел кобылу домой. В тот же день она родила жеребенка, и это был великолепный высокопородистый жеребец. Так незаметно прошли три года, на которые с добытчиками соли был заключен договор.

Деньги, которые жена получила от ткачества, тоже превысили тысячу мер. Собрали и посчитали всю прибыль, которую получили от торговли солью, и набралась сумма почти в десять тысяч мер. Теперь они достойнейшим образом стали самыми богатыми в селении.

За пять-шесть лет жеребец вырос и скакал, как летящий тигр, теперь за него можно было просить высокую цену. Местный богач из военного сословия по имени Ли Сондаль очень хотел получить этого коня. Он собирался отправиться на нем в Сеул. Ли Сон-даль обратился в дом Кимов, сообщив, что у него есть двадцать ар заливных полей с высаженным рисом, и что он хотел бы обменять их на коня.

Жена, услышав об этом, решила сама встретить Ли Сондаля и устроить сделку. Как только Ли Сон-даль пришел, она вышла к плетеным воротам и стала говорить с ним через изгородь:

– Вы и вправду очень хотите купить нашего коня?

– Конечно.

– Я слышала, что виднеющиеся там залежные земли размером в три дня пахоты – ваши. Было бы неплохо обменять на них.

– Но это заброшенные поля и больше ничего.

Как же я осмелюсь, купив по такой цене такого хорошего коня, получить только свою выгоду? Но так и быть, будь по-вашему, я обменяю на эти поля, но в придачу дам и двадцать ар заливных рисовых полей.

Жена отказывалась от заливных полей и просила только залежные. Порешив на том, составили документ и обменяли скакуна на заброшенные поля.

Через несколько дней достали строительный лес для сооружения большого дома, и на этом заброшенном поле выстроили высокий величественный дом. Затем переехали в него, родили сыновей и дочерей, и все вместе наслаждались счастьем и долголетием.

В конечном итоге оказалось, что этого поле было местом, счастливым для постройки домов. Настолько верной была интуиция этой женщины.

Ученый аристократ из предместий за Южными воротами Сеула жил в жалкой лачуге, и по бедности у него даже не было второй смены одежды. Военачальник Ли Сокку[207] приходился этому несчастному свояком, и благодаря его помощи тому удавалось кое-как сводить концы с концами, перебиваясь то жидкой кашей, то постным рисом.

Как-то раз зимой, в год под циклическим знаком имгым[208] правления государя Сунчжо[209], ученый Сим в полдень сидел дома в праздности, как вдруг на мужской половине дома, со стороны потолочного переплета, послышался звук бегающей мыши. Ученый Сим посмотрел наверх, взял в руки длинную трубку для табака и постучал в потолок. Так он хотел прогнать мышь. Откуда-то из глубины потолка послышался голос:

– Я не мышь, а человек. Я специально пришел к тебе, преодолевая горные перевалы, переходя реки. Разве можно так бессердечно относиться к гостю?

Ученый Сим крайне удивился и подумал, что все это странно, так как демоны не появляются в полуденное время. От удивления у него округлились глаза. Тут из потолка снова послышался голос:

– Я пришел издалека и как раз сейчас очень проголодался. Угости-ка меня плошкой риса!

Ученый Сим не стал возражать голосу, а кинулся во внутренние покои и все рассказал домашним. Однако никто из домашних не принял это всерьез. Но еще до того, как ученый Сим закончил свой рассказ, из воздуха послышался голос:

– Хватит вам тут болтать всякое обо мне!

У женщин от страха перехватило дыхание, и они убежали. Тогда дух стал все время преследовать их и громко кричать:

– Нечего бояться и убегать! Теперь я надолго останусь в вашем доме. Я буду как член семьи. Зачем же ко мне относиться так холодно?

А домашние, то бежали на западную сторону дома, то пытались спрятаться на восточной. И везде у них над головой раздавался голос, просивший поесть. Делать было нечего. Пришлось приготовить столик с угощениями и поставить его посередине просторной веранды. Раздались чавкающие звуки, и в мгновение ока все было сметено, а стол стал таким, будто его начисто вымыли. Это совсем не похоже на то, как обычно духи вкушают подношения. Хозяин очень удивился и спросил:

– Что же ты за дух, и какими судьбами тебя забросило в мой дом?

– Имя мое – Мун Гёнгван. Я мыкался по свету и случайно забрел в твой дом. Наконец я наелся и теперь ухожу.

Дух попрощался и исчез, но… явился на другой день.

Как и накануне, попросил еды, наелся и ушел. С тех пор он стал приходить каждый день. А иногда оставался на ночь и вел досужие беседы. И хотя все члены семьи пообвыкли, совсем избавиться от страха и не удалось.

Однажды ученый Сим написал красной тушью текст оберега, приклеил бумагу с надписью к стене и стал пробовать разные способы изгнания злых демонов.

Тогда послышался голос духа:

– Я не злой дух. Думаешь, испугаюсь магии? А ну, быстро, убери все это и напиши: «Не отвергаю приходящего».

Хозяину не оставалось ничего другого, как снять со стены оберег и всякие надписи, обращенные к божествам. Потом он спросил:

– Слушай, а ты умеешь гадать о будущем, предсказывать хорошее или плохое?

– Только это и умею.

– А какое будущее у нашей семьи, счастливое или несчастное?

– Хотя тебе, главе семьи, жизни дано шестьдесят девять лет, в конечном счете, ты закончишь ее в трудностях и бедствиях. У детей продолжительность жизни будет такая-то. Дальше скажу о поколении внуков.

Хотя будет им почет и слава после сдачи государственных экзаменов на должность, им тоже не удастся достигнуть высокого положения и известности.

Ученый Сим не мог сдержать удивления и начал спрашивать, сколько лет проживет такая-то женщина из членов семьи, сколько она родит сыновей, и многое другое. И дух подробно ответил на все вопросы. Затем он обратился с просьбой, сказав:

– У меня есть крайняя необходимость в средствах, поэтому достань-ка мне денег, двести монет.

– Послушай, какой, на твой взгляд, мой дом: бедный или богатый?

– Бедность твоя пропитала все до мозга костей.

– Тогда откуда, по-твоему, я смогу достать денег?

– А разве в таком-то сундуке в вашем доме нет денег? Те самые две связки монет, которые ты не так давно положил туда. Почему не можешь дать их мне?

– Эти деньги я с огромным трудом одолжил у других, бесконечно жалуясь на то, что мне их не хватает.

Если я сейчас их тебе дам, нам не на что будет приготовить ужин, и как же нам быть?

– У тебя в доме сейчас столько-то риса, поэтому у тебя явно не будет нехватки для того, чтобы приготовить ужин. Что же ты врешь, притворяясь то так, то эдак? Деньги-то я заберу, поэтому ты особо не серчай.

Сказав это, дух исчез. Хозяин открыл сундук. Замок висел нетронутый, но денег не было подчистую. Хозяина переполнило негодование, и ему стало тесно в груди. В конце концов, он решил оставить дом, отправив жену к родителям, а сам ушел жить в дом к другу. Дух пришел в дом к другу и стал кричать, вымещая зло:

– Почему ты избегаешь меня и пришел сюда, так далеко? Ты, хозяин, можешь пытаться сбежать от меня за тысячу верст и спрятаться. Что меня остановит?

А затем дух обратился к другу и стал просить еды.

Как только оказалось, что тот еды не дает, дух разразился нескончаемыми ругательствами, стал без разбору стучать посудой и бить ее, всю ночь шумел и скандалил.

Друг, хозяин дома, возненавидел ученого Сима и потребовал возместить стоимость разбитой посуды. Ученый Сим не мог найти себе места, дождался рассвета и насовсем вернулся к себе домой. Дух же отравился в дом к родителям жены, устроил скандал и там, и жене волей-неволей тоже пришлось вернуться домой. После этого дух продолжил постоянно наведываться в дом.

Однажды он сказал:

– Сегодня я должен проститься с тобой и уйти далеко. Ну, счастливо оставаться!

– Куда же ты собираешься идти? И еще прошу, пожалуйста, теперь уж действительно уходи и оставь мой дом в покое!

– Мой родной дом в местечке Мунгён, что в Ённаме, на юго-востоке Кореи. Я давно хотел вернуться на родину, но у меня не было денег на дорожные расходы, поэтому и не мог уйти. Сделай мне подарок в благодарность за то, что я ухожу, достань десять связок монет.

– Ведь тебе хорошо известно, что я беден, и мне очень тяжело добывать даже малые крохи на пропитание. Куда мне идти, чтобы достать такие большие деньги?

– Если ты отправишься в дом своего родственника-военачальника и расскажешь ему все обстоятельства дела, будет проще простого. Не умеешь ты поразмыслить над тем, чтобы все сделать, как надо, только отказываешь мне.

– В нашем доме – каждая плошка жидкой каши и каждый предмет гардероба – благодаря помощи военачальника Ли Сокку. Это все от его благоволения по близкому кровному родству, а я до сих пор не смог отплатить ему и тысячной доли! Я не достоин того, чтобы видеть его, и всегда полон тревоги. Так с каким же лицом мне теперь идти к нему и еще раз клянчить, будто нищему, больших денег – целую тысячу монет?!

– В доме твоего родственника все знают, что я доставляю тебе неприятности. Если ты, хозяин, расскажешь все обстоятельства дела и скажешь о том, что если собрать эти деньги, дух больше перестанет докучать и уйдет, в ситуации, когда нужно спасать друг друга из беды, почему бы ему не проявить сочувствие?

Хотя у хозяина дух перехватило от сказанного, но и слов, чтобы отказать, не нашлось. Понимая, что у него нет другого пути, чтобы вынести все это, он отправился к военачальнику Ли и рассказал все обстоятельства дела. Военачальник Ли, погоревав, дал денег. Ученый Сим взвалил связки денег на спину, вернулся домой, спрятал их глубоко в сундуке, сделал невинное выражение лица, сел и стал ждать. Прошло немного времени, и, довольно посмеиваясь, появился дух:

– От всего сердца благодарю хозяина за благорасположение! Благодаря тому, что вы достали деньги на дорогу, мне больше не нужно беспокоиться об усталости и пропитании в пути.

– Да откуда у меня деньги, чтобы приготовить тебе средства на дорогу?

Засмеявшись, дух сказал:

– Я всегда считал вас искренним и простодушным, а вы говорите такую чепуху.

И продолжил:

– Я уже забрал деньги из вашего сундука, хозяин.

Но в этот раз я оставил там пять мелких монет. Это скромное выражение моей благодарности. Купите хотя бы вина и напейтесь разок!

И сказав это, исчез.

Конечно, все домашние – и стар и млад, обрадовавшись, стали прыгать и танцевать, будто случилось счастливое событие. Прошло примерно десять дней.

И вот опять из воздуха донесся голос духа, произносящего приветствие. Хозяин разозлился, подобно грому и молнии, и закричал:

– Я с таким трудом, побираясь у других, достал целых десять связок монет и отправил тебя домой.

Ты, естественно, должен быть тронут этим. Но ты нарушил обещание, пренебрег благодеянием и опять появился, чтобы досадить мне. Я пойду в Храм духа полководца Гуань Юя[210] и попрошу его наказать тебя!

– Я не Мун Г`нгван, и почему вы выражаете недовольство мне, говоря, будто бы я пренебрег каким-то благодеянием?

– В таком случае, кто ты?

– Я – жена Мун Гёнгвана. Я услышала, что в доме хозяина очень хорошо принимают духов, и, как говорится, «не посчитав за большое расстояние тысячу верст», пришла сюда. Ведь верно, что согласно этикету хозяина, он должен с радостью принимать гостя. Что за манера предварять все бранью? К тому же, согласно нормам поведения ученого сословия, «мужчина и женщина взаимно уважают друг друга». И хотя вы, хозяин, и прочитали десятки тысяч книг, чему вы из них научились?

У ученого Сима перехватило дух, и от безысходности он расхохотался. Как говорят, с тех пор этот призрак тоже стал каждый день наведываться в дом. Но что было потом – об этом уже не слышали. А любопытно.

В то время любители громких скандалов, поспорив меж собою, отправились в дом ученого Сима и, говорят, смогли побеседовать с духом. А еще говорят, что как-то раз перед его домом слышался нескончаемый шум повозок и лошадей. Еще слышал, как рассказывали о том, что ученый Ли Хвичжо[211] самолично провел в том доме ночь и тоже разговаривал с духом. И вправду, странно все это.

В пределах городских стен Сеула всегда толпились сотни нищих. Эти оборванцы по собственному закону выбирали из своих рядов главаря, которого считали за «предводителя нищих». Все их действия – сбор, рассредоточение – происходили в соответствии с указаниями предводителя, которые не нарушались и на малую толику. То, что нищие добывали, побираясь с утра до вечера, они с почтением подносили предводителю, так что у того не было забот о пропитании.

В 1760 году во времена правления государя Ёнчжо[213] в стране был обильный урожай. Поэтому государь издал указ, велев повсеместно проводить пиры и веселиться.

Среди Пяти воинских подразделений, расквартированных в Сеуле, больше всех славился своим оркестром Полк Дракона и Тигра. Начальником его был некто по фамилии Ли. Еще у него имелось прозвище «вожак шайки». Вообще он был известен своим великодушием и щедростью. Все девушки-кисэн из питейных заведений Сеула увивались за ним. В то время действовал очень строгий закон, запрещавший возлияния, поэтому во время застолий все – от верхов до низов – не пили вина, но уважали веселую музыку и пение, которую исполняли певички-кисэн. Особенно большой честью считалось, если на пирушку удавалось позвать оркестр из Полка Дракона и Тигра, а если музыканты отказывались прийти, это воспринимали как большой позор.

И вот этот вожак настолько устал от приглашений на разные пирушки и застолья, что, в конце концов, сославшись на нездоровье, перестал выходить из дому. Однажды к нему пришел нищий и передал послание, в котором говорилось:

«Наш предводитель такой-то нижайше обращается к вожаку с просьбой. В это прекрасное время, когда десятки тысяч людей все вместе веселятся, исполняя государев наказ, хотя мы, недостойные, – лишь нищие, все же мы – полноценные жители страны, поэтому в такой-то день все вместе собираемся и устраиваем застолье на Возвышенности Армейских Учений – Ёнъюндэ. Поэтому мы обращаемся с нижайшей просьбой к господину вожаку немного потрудиться и приподнять нам настроение веселой музыкой.

Вожака переполнило чувство возмущения, поднявшееся до самых волос на макушке, и он разразился злобной руганью:

– Да пусть меня позовут даже самые влиятельные государевы родственники – князь Сопхён-гун и князь Накчхан-гун. Я еще подумаю, пойти или нет. А ты, значит, зовешь меня на пирушку нищих голодранцев?

Затем он позвал слугу, чтобы тот вытолкал бродягу. Тот, тихонько усмехнувшись, вышел. Тогда вожак просто взорвался от гнева:

– Кто бы мог подумать, чтобы музыка пала до такого презренного состояния! Теперь даже нищие хотят заставить меня работать!

Спустя некоторое время раздался громкий стук в ворота дома вожака. Он выглянул и увидел мужчину крепкого телосложения в истрепанной одежде. Это был предводитель нищих. Он выпучил глаза и, выстрелив взглядом в вожака, закричал:

– Уважаемый вожак! У тебя что, лоб крепкий, медью покрыт? Или дом из воды выстроен и не горит?

Ты что, не знаешь, что толпы наших оборванцев, сотни человек, разбросаны по всему Сеулу, так что патрульные из полицейского управления ничего не могут с ними поделать? Тебе хватит одной дубинки и одного факела от нас. Но мне очень хочется, чтобы у тебя не случилось каких-либо неприятностей. А ты, вожак, до такой степени нами пренебрегаешь!

А этот вожак был человеком, который раньше зарабатывал на жизнь тем, что везде, где можно, исполнял народную музыку и знал, как надо исправлять свои ошибки. Он громко рассмеялся и ответил на эти слова:

– Да, ты действительно настоящий мужчина! Я этого не знал и допустил оплошность. Я с удовольствием выполню твою просьбу.

– Тогда завтра, как закончишь утреннюю трапезу, возьми с собой девушек-кисэн, таких-то и таких-то, и музыкантов, таких-то и таких-то, приходи с ними, и на ступенях перед павильоном Главного военного управления Чхонъюнчхон[214] устрой нам грандиозный концерт! И договоримся не нарушать наши обещания.

Вожак с готовностью согласился. А предводитель нищих еще раз пронзительно на него посмотрел и вышел.

Вожак созвал всех музыкантов своего оркестра и приказал подготовить, принести с собой новые музыкальные инструменты: струнные, свирели, флейты, барабаны и многое другое. И еще велел, чтобы вместе с ними пришли девушки-кисэн. Они спросили, куда собираемся идти? На это вожак, засмеявшись, ответил:

– Вам нужно только следовать за мной.

Итак, пришли на поле перед павильоном Главного военного управления, расставили инструменты.

Из принесенных инструментов раздавались громкие звуки, так что все тряслось, а девушки-кисэн исполняли танцы. И тут, обмотанные в тростниковые маты, подпоясанные соломенными веревками стали собираться, пританцовывая, толпы нищих голодранцев. Казалось, муравьи сползаются на рыночную площадь. Они шумели, встречая друг друга. Когда заканчивали танец, начинали песню. Когда заканчивали песню, снова начинали танцевать, выкрикивая:

– Ай-да хорошо! Ой-да прекрасно! Настоящая жизнь – это то, что происходит с нами сегодня!

Предводитель нищих с чувством собственного достоинства восседал на самом почетном месте и выглядел очень важным. Девушки-кисэн, глядя на это, не могли удержаться и смеялись, прикрывая рот рукой. Вожак, увидев это, тут же сделал им знак глазами и стал увещевать:

– Эй вы, девки! Ну-ка, хватит смеяться! Говорят, этот предводитель может забрать мою жизнь, когда ему вздумается. Ах, негодницы!

Как только стало смеркаться, самые разные нищие, по очереди, начали подходить, садиться и доставать из своих котомок – кто кусок мяса, кто ломоть рисового хлебца – все, что они смогли выклянчить на других пирушках. И все это они, положив на осколок черепицы или завернув в лист, стали без разбору предлагать вожаку:

– Уже начался наш, ничтожнейших, пир. Мы нижайше подносим это, чтобы вы, господин, прежде нас отведали угощений!

Вожак засмеялся и сказал, отказываясь:

– Хоть я и устроил для вас концерт народной музыки, не могу принять ваши угощения.

Нищие захихикали и, низко кланяясь, сказали:

– Вы, господа, такие важные. Разве вы будете есть угощения голодранцев? Ну, тогда, мы все сами съедим!

Вожак велел оркестру играть громче, танцевать веселее, чтобы еще больше поднять настроение. Когда еда на пиру закончилась, нищие поднялись, затрясли плечами и снова пустились в пляс. Прошло немало времени, после чего нищие опять полезли в свои мешки, достали оттуда кусочки фруктов, сушеную снедь и выставили перед девушками-кисэн, сказав:

– Девушки, у нас нет другого способа, чтобы отблагодарить за ваш труд. Возьмите хотя бы это, принесите домой и дайте вашим детям.

Все девушки-кисэн, поморщившись, отказались и не стали брать. Тогда нищие опять все съели сами, и, низко поклонившись, сказали:

– Благодаря вам мы досыта наелись.

Когда наступил вечер, вперед вышел предводитель нищих и стал говорить, выражая благодарность:

– Теперь нам снова нужно идти, чтобы побираться на ужин. Выражаю глубокую благодарность за ваши труды. И, конечно, когда-нибудь мы обязательно встретимся с вами на дороге.

После этого все нищие моментально разошлись.

Девушки-кисэн за день очень устали, проголодались и, в конце концов, обратили свои жалобы вожаку. Однако он лишь издал возглас восхищения:

– Сегодня впервые в жизни я увидел по-настоящему прекрасного человека!

Потом, когда вожак встречал на дороге какого-нибудь бродягу, всегда вспоминал предводителя нищих, но увидеть его больше так и не удалось.