Из окна своей гостиной я слежу, как мужчина, с которым я провела две последние ночи, спускается по дорожке к ожидающему его такси. Никакой особой сентиментальности по поводу этого расставания я не испытываю. Леонард всего лишь очередной Женатик. Так я называю мужей других женщин, участвующих в моем нескончаемом хороводе. Мужчин, время от времени врывающихся в наш город подобно каравану стареющих автобусов, которые съезжают с основной дороги, чтобы дозаправиться, сменить масло и ехать дальше. Мужчин, которые занимаются со мной любовью с похвальным рвением, как будто это их последний шанс получить бензин, прежде чем снова повернуться лицом к бесконечной пустыне супружеской жизни, тянущейся во всех направлениях.

Я бы соврала, если бы сказала, что влюблена в Леонарда, который сейчас едет от меня в аэропорт. Ничуть не больше, чем в остальных Женатиков, которых я, если честно, предпочитаю видеть от случая к случаю, хотя бы потому, что это избавляет меня от необходимости видеть любого из них в той одежде, в какой они косят лужайку. Или сидящими на краю ванны и стригущими ногти. Или в других «домашних» позах, когда человек не следит за собой, что говорит об устоявшихся отношениях в противовес короткой интрижке. Не знаю, благодаря чему — везению или осторожности, — но до сих пор я умудрялась скользить по поверхности моих нелегальных связей с проворством водяного жука. Одно я знаю точно: на сегодняшний день мне удается обойтись без скандалов с женами, лживых обещаний вот-вот развестись и показушных сожалений, когда приходит пора расстаться.

Тем временем из моего окна уже видно, что Леонард включил другую скорость. Он сидит на заднем сиденье такси и листает свой деловой календарь, возможно, сверяя время отлета, ища телефон, имеющий отношение к его следующему пункту назначения, или делая пометку о необходимости позвонить домой из аэропорта. Хотя я все еще нахожусь в поле его зрения, вернее, попадала бы в него, если бы он взглянул в мою сторону. Он уже явно выбросил меня из головы. Я уже отодвинута на задворки на тот случай, если возникнет подобная необходимость в будущем, хотя такси еще не тронулось с места, все еще стоит у моих дверей.

Разумеется, будет тот короткий момент, пара секунд, пока водитель укладывает багаж или с излишней силой хлопает крышкой багажника, или стряхивает пыль с рук с видом выполненного долга, столь типичного для таксистов, когда Леонард выдернет себя из забывчивости. Ровно настолько, чтобы… Ну вот, так и есть. Чтобы поднять глаза на мое окно, убедиться, что я все еще стою там и жду, когда же он окончательно уедет.

Ладно, вот водитель уже включил рычаг передач и отъезжает от тротуара. Как я и предсказывала, у Леонарда всего пара секунд, чтобы улыбнуться мне окончательно — эдакая короткая, самодовольная, несколько механическая улыбка, как и всякая улыбка из-за стекла отъезжающей машины.

И в то же самое мгновение, когда машина ускоряет ход, а моя рука полуприподнята в прощальном жесте, я ощущаю укол… чего? Одиночества? Нет, не совсем. Скорее, чувства пустоты. Некое пустое место, как то, на котором только что стояло такси. Или как мои пустые стулья в столовой, где всего полчаса назад мы с Леонардом пили кофе на прощание. Или сиротство моей скомканной постели, где еще этим утром я наблюдала за спящим Леонардом, за его широкой веснушчатой спиной и подушкой, которую он прижимал в груди, как невидимую любовницу.

Разумеется, я знаю, что теперь следует делать. Как только я выведу мою руку из механического «режима» помахивания и покину свою позицию у окна гостиной, я примусь уничтожать все следы пребывания мужчины в своей квартире.

Я споласкиваю кофейные чашки, разглаживаю вмятины от двух спящих тел на постели, швыряю влажные полотенца, которыми пользовался Леонард, в корзину и смываю с края раковины каплю его крема для бритья. Покончив с этими делами, я выхожу на улицу и снимаю с цепи прикованный к сточной трубе у крыльца велосипед, чтобы убраться как можно дальше от бросающейся в глаза пустоты, оставшейся после отбытия Леонарда. Мне хочется каждым движением педалей, каждым поющим оборотом колес превратить ощущение пустоты в чувство свободы — с той же легкостью, как солома с помощью магии превращается в золото.

Я живу в одном из тех жилых кварталов, где выстроились зажиточные дома из кирпича и камня, каждый с лужайкой, спускающейся к входной двери подобно салфетке, заправленной под упитанный подбородок. По большей части это дома на одну семью, взрослые дома для взрослых людей. Многие из них значительно моложе меня. Только представьте себе! Осознание этого факта снова повергает меня в шок каждый раз, как я об этом вспоминаю: осознание того, что я уже не так молода, какой привыкла себя считать за многие десятилетия своего затянувшегося отрочества. И это вместо того, чтобы просто смириться с собой такой, какая я есть: одинокая женщина, которая продолжает снимать дом, тогда как соседи свои дома давно выкупили. Одинокий лист, летящий по тихой улице мимо домов, хозяева которых уже давно разобрались со своими целями и закладными.

По правде говоря, я все чаще и чаще думаю о себе как о попрыгунье-стрекозе из басни, попавшей в ловушку в районе, где правят бал все больше и больше трудолюбивых муравьев. Армии муравьев, погруженных в реконструкцию, с мусорными баками на лужайках перед домами и плотниками в комбинезонах, стучащих молотками на крышах. Детолюбивые муравьи, выгружающие пакеты с продуктами из задней дверцы «таврии» с существенной помощью няньки, нелегальной иммигрантки с Филиппин. Муравьи, которые загодя планируют уход на пенсию, возвращаясь из видеопроката с последним хитом Тома Хенкса в руке, чтобы посмотреть его дома, у камина.

Разумеется, в басне стрекоза замерзает зимой на морозе, тогда как муравьи собираются в тепле вокруг видеомагнитофона. Хотя в равной степени и распутное насекомое не может изменить свою недальновидную природу, также как и муравьи не в состоянии изменить своей привычке все заранее планировать.

Это означает, что даже если бы у меня к этому времени все уже устаканилось — или у меня хватило бы мужества признать, что этого не произошло, — я ничего не могу сделать, чтобы изменить ситуацию. Ничего за пределами того, что я в данную минуту делаю. Кручу педали, чтобы избавиться от последствий двух ночей с Леонардом. Если бы их было четыре — это был бы явный перебор. И вот я кручу педали и говорю себе, что побезобразничать в потоке движения на шумном перекрестке между «потрахаться и забыть» — все еще та игра, которая доставляет удовольствие людям любого возраста.

О’Райана зовут Мик, хотя я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь так к нему обращался. «О’Райан» удовлетворяет его сверху до низу — весьма приличное расстояние, если учесть его длинные тощие ноги.

Я хочу сразу сказать, что прошло уже много лет с той поры, когда мы с О’Райаном спали вместе. А было это в те годы, когда хитрый прищур Клинта Иствуда еще что-то значил и существовала особая привлекательность в этих молодчиках индейского типа, которых никто не мог приручить. Нет, серьезно. Действительно была.

Если честно, то я до сих пор определенной своей частью неравнодушна к О’Райану. Эта часть подпитывается воспоминаниями о тяжелых девяностых, когда сильные мира сего стремились взвалить всю тяжесть бюджета на плечи городской бедноты. И на неудачников-выпускников Института борьбы с облысением.

О’Райан нисколько не похож на этих ребят. Тем не менее мы с ним больше не спим вместе. Несмотря на то, а может, и благодаря тому, что оба мы скорее свободны, чем заняты. Оба до сих пор арендуем жилье в том же самом крайне благородном районе.

Хотя О’Райану по работе приходится значительно чаще выезжать из города, чем мне, он все равно цепляется за свою холостяцкую обитель на улице Бертранд, где из мебели имеется только диван в пятнах от пятновыводителя, на вид такой же комфортабельный, как автомат для продажи клейкой ленты, да аквариум, в котором всегда плавает бесконечными кругами одинокая гурами, напоминая нечто, что никак не удается спустить в унитаз. О’Райан держится и за свою машину, оставшуюся со старых времен, которая жрет бензин галлонами и у которой крышка капота прикреплена проводом от тостера.

Все это несущественно, поскольку главное, о чем я хочу сказать, так это то, что мы с О’Райаном больше не любовники. Даже в наши лучшие дни термин «любовники» был слишком изыскан для описания того, что происходило между нами, а сейчас все, что происходит между нами, когда О’Райан появляется, так это — мы «болтаемся где-то вместе». Его термин, не мой. Для меня понятие «болтаться вместе» вызывает в памяти две рубашки, лениво шевелящиеся на одной веревке. Кроме того, в последнее время этот термин в нашем лексиконе был укорочен до простого «болтаться».

Интересно, стоит ли обратить на это внимание О’Райана? В данный момент он растянулся на ковре в моей гостиной, причем огромные ноги в сапогах уперлись в стенку старого сундука, который я привезла с собой в колледж и который с той поры служил мне с переменным успехом кофейным столиком. Эта атмосфера анахронизма усугубляется тем, что О’Райан скручивает себе сигарету. Настоящую домашнюю самокрутку, сотворенную из табака «Драм» и папиросной бумаги «Зиг-Заг». Никто не только не удосужился поставить его в известность, что эпоха табака прошла, но и не озаботился предупредить его, что самокрутки — настоящий архаизм. Где-то там, в забытом прошлом, вместе с сапогами битлов, Патти-Стэкер и копеечными пакетиками золота из Акапулько.

— Болтаться? — повторил О’Райан, когда я решаю обсудить бессмысленность этого определения и привлекаю к этому неологизму его внимание. — Что, люди так сегодня выражаются? Ладно. Давай болтаться здесь, Дана. Давай пойдем… — Он замолчал и покачал головой. — Нет. Прости. Никак не могу отделаться от этого где-нибудь. Кроме того, в наши годы болтаться «где-нибудь» и есть все, что мы делаем, во всех смыслах. И нам крупно повезло, что мы еще на это способны.

— Бог ты мой, — отвечаю я с большим раздражением, чем намереваюсь. — Считай себя пенсионером, если хочешь. Я же никогда не чувствовала себя лучше. И не выглядела лучше, по крайней мере, если верить моим стойким поклонникам. Так что большое тебе спасибо.

— Мура, — говорит О’Райан. — Мы с тобой были куда бойчее двадцать лет назад. Почему бы это не признать, раз уж мы готовы к тому, что может принести нам будущее.

— Господи! Будущее? Тебя послушать, так ты занялся продажей страховок, бродя от дома к дому. А я-то думала, что все будет по-старому: ты зайдешь, положишь ноги на мою мебель и засыпешь весь пол пеплом.

— И это в самом деле — как в старые времена. Только теперь из меня самого песок сыплется. Дана, я только хочу сказать, что у меня есть для тебя хороший совет. Если ты им толково воспользуешься, сможешь хорошо запастись на старость.

Пожалуй, сейчас стоит сказать, что О’Райан вовсе не ковбой. Вопреки его излюбленным оборотам, он даже не с Запада. Разумеется, если ты высок, строен, с обветренным лицом, роскошными усами и умными глазами цвета выгоревших джинсов… А, черт. Разве есть у тебя выбор? Ты только и можешь работать под ходячую, говорящую, жующую жвачку и сплевывающую реинкарнацию Роуди Ятса.

Я понимаю, что имею полное право спросить О’Райана, на что он намекает. Или я могу подождать, когда он сочтет, что для этого настало время, сознавая, что, будучи человеком лаконичным, О’Райан вполне способен объясниться, особенно если вы никуда не спешите. Я же, так уж вышло, никуда не тороплюсь.

— Я имею в виду, — наконец «разродился» он, — что ты можешь разбогатеть, если станешь писать сценарии для шоу, над которым я сейчас потею. Или ты стала слишком знаменитой для телевидения?

Кто, я? Знаменитой? Сомневаюсь, что кому-нибудь удалось придумать такую плохую телевизионную программу, для которой я бы отказалась писать текст. Более того, к самым худшим я за эти годы уже написала так много «сценариев», как выразился О’Райан, что некоторые из них показались достаточно ужасными, чтобы их поставили. Моей единственной проблемой относительно сказанного О’Райаном было — определить, над чем он в данный момент работает и почему я об этом ничего не слышала.

Иногда полезно общаться с животными. Как и многие худые и гибкие типы, умеющие держаться в седле, О’Райан начал свою карьеру в «ящике», снимаясь в тех детских шоу на свежем воздухе, где требовались статисты, выглядящие прилично в компании лошадей. Потом он сделал шаг вперед в общем смысле, помогая возиться с животными в бесчисленных семейных вечерних программах по субботам, в которых показывается хомяк-экстрасенс, или умный дельфин, или… а, даже не знаю, антилопа с микроволновкой. Иными словами, в тех самых программах, которые «Лучшее домашнее видео Америки» сравнивает с ранними работами Марселя Офалса — не в пользу последнего.

— Это «Удивительная Грейс», — пояснил О’Райан, устав дожидаться от меня вопроса.

— Пардон?

— Начинается через три недели, в воскресенье, на канале «Семейная жизнь».

— А, ты хочешь сказать, что так называется программа. Обязательно посмотрю.

— Это ты говоришь не всерьез, Дана, но посмотреть тебе стоит. Должен выйти настоящий хит. Удивительная Грейс — собака. Вообще-то, полдюжины собак. Всех в жизни зовут Мейджерами, причем в основном это кобели. Ну, ты ведь знаешь, как работает Брэди.

Я действительно знала. Брэди Олссон — босс О’Райана, возглавляющий компанию под названием «Канис Мейджор», славился своим умением дрессировать не только собак, но и других животных в группах. Каждая группа отличалась своим набором трюков, и таким образом в целом эта синтетическая особь являлась выдающимся телевизионным представителем животного мира с самыми разнообразными талантами. В данном случае — действительно Удивительной Грейс.

— Сказала, что посмотрю, значит, посмотрю. По крайней мере, один раз.

— Господи, да не надо тебе ждать, когда это выйдет на экраны. Тебе только надо сунуться в «Дог-Стар Продакшн». Это их «ребенок». Черт, да я дам тебе имена и телефоны, по которым с ними можно связаться, а также экземпляр Библии, где есть все герои, сюжеты и прочее дерьмо.

— Спасибо, О’Райан. Мне приятно, что ты обо мне вспомнил. Но, к сожалению, в данный момент у меня на тарелке куда больше дел, чем я могу переварить. — Вполне правдивое заявление, если иметь в виду, что человек не отказывается от полной тарелки проектов, которые включают все, от стишков для поздравительных открыток и подписей под красочными настольными календарями с морской тематикой до редактирования рекламных брошюр небольшой косметической компании, борющейся за экологию, в обмен на бесплатный месячный запас их продукции.

— Да уж, верю, — кивнул О’Райан, который с уважением относился к моим талантам, чего нельзя было сказать о многих других, которые тоже должны были бы испытывать уважение. — Ты всегда по самую задницу в работе. Так чем ты занята на этой неделе? Работаешь негром над автобиографией очередного корпоративного кита?

Протяжное произношение О’Райана помогло мне представить, как я с воплями проношусь верхом на лошади по давно исчезнувшим равнинам сквозь призрачное стадо метафор и дико хрипящих сравнений. По контрасту моя реальная жизнь, когда мне и в самом деле порой приходится работать литературным негром, равно как и автором подписей под карикатурами и поденщицей на телевидении, казалась довольно скучной.

— Не совсем. — Не совсем — это точно. По правде говоря, я радостно схватилась бы за все что угодно. После многих лет делания «всего что угодно» неужели уж так унизительно написать диалог для собаки? Но все равно что-то во мне противилось этой идее, причем объяснить причину я не могла даже самой себе, не говоря уж об О’Райане.

— Тогда какие проблемы? Вот что я скажу. Я дам твое имя одному из ребят в «Дог-Стар», который…

— Нет! Я хочу сказать, спасибо, но не нужно. Понимаешь, это просто не для меня. Я не имею дела с животными. Не считая отдельных корпоративных китов.

О’Райан смотрел на меня так, будто я только что призналась, что забавы ради душу щенков. Ведь животные действительно являются частью его жизни, он на них зарабатывает. И до этой минуты меня это ничуть не смущало.

— Ты хочешь сказать, что не любишь собак? Брось, Дана, черт побери, все любят собак.

Я в самом деле не люблю собак? Нет, дело вовсе не в этом. Отчего-то мысль работать на них причиняет мне дискомфорт. Особенно в данный момент.

— Я же сказала: я благодарна за подсказку и… как знать, возможно, когда я основательно проголодаюсь, я передумаю.

Как знать? При обилии времени и почти полном отсутствии работы через пару-тройку недель я могу отнестись с большей симпатией к «Дог-Стар Продакшнз» и с меньшим отвращением к драмам из собачьей жизни. А пока я предпочитаю не забивать себе голову более сложными мыслями — лишь предвкушением удовольствия, которое я могу получить, валяясь на ковре в своей гостиной в ностальгическом облаке табачного дыма. И испытывать утешение и уверенность, внушаемые вневременным и абсолютно ничего не требующим присутствием О’Райана, каким бы обманчивым ни было впечатление, что кое-что в этом мире движется из года в год, не меняясь и всегда оставаясь тем же, что и раньше.

Когда Джерри начал встречаться с Мартой, я подслушал, как он признался своему другу Мелу, что Марта — то, что ему нужно. На что Мел ответил, что он может быть прав только в том случае, если то, что ему нужно, — это нечто длинное и нордическое и настолько же уютное, как ночь, проведенная в морозильнике.

Вполне вероятно, что я, как и Мел, настроился против Марты с самого начала. Помимо всего прочего, она меня ненавидит. Сами понимаете, тут нет ничего личного. Просто Марта не одобряет меня в принципе. Точно так же она морщится при виде соринки в своем йогурте, при неожиданном предложении во что-то сыграть, а также в любом другом случае, если не преследуется определенная цель.

Можно привести пример, не задумываясь: Марта сказала Джерри, что я плохо воспитан. Я считаю это клеветой, поскольку меня вообще никто не воспитывал.

— Да будет тебе, — попытался уговорить ее Джерри в тот первый раз, когда она появилась в его доме и обнаружила меня вытянувшимся на диване в моей любимой позе — подбородок на подлокотнике, а когти задних лап вцепились в подушку, что дает мне ощущение роскошной безопасности. — Будет тебе. Мерфи, так же как и мы с тобой, не любит спать на жестком полу.

— Все с точностью наоборот, — ответила Марта, выговаривая слова с четкостью человека, отсчитывающего правильную сдачу. — Я очень люблю спать на полу из-за своего позвоночника. Ты тоже должен попробовать, Джерри. Но не на ковре, где такая масса собачьих волос.

Забавно, что зная, до какой степени Марта меня ненавидит, я почему-то веду себя самым непотребным образом. Тем самым подтверждаю ее худшие предположения, выступая, как самая последняя дворняга. Сами знаете, как вы себя на этом ловите — действуете не намеренно, просто иначе не получается. Так я когда-то подпрыгивал с грязными лапами, хотя прекрасно знал, что этого не следует делать. Или лаял кому-нибудь прямо в лицо, особенно если из пасти пахло не лучшим образом.

Даже если вы не знаете, я могу грубо обрисовать вам ситуацию. Каждый раз, когда приходит Марта, я запрыгиваю в кресло, в которое она собирается сесть. Или принимаюсь совать свой нос ей в руку, просто так, из дружеских побуждений, и в конечном итоге вроде как по ошибке засовываю нос ей в пах. Стыдно признаться, но однажды я даже обхватил ее ногу и попытался ее поиметь. Мне стыдно в этом признаваться, потому что в Марте нет ничего, что вызывало бы подобные эмоции даже у такого неукротимого субъекта, как я.

Все это заставляет меня — и Мела — удивляться: зачем Джерри понадобилась такая женщина?

— Марта — настоящая взрослая женщина. — Так он объяснил свое поведение Мелу, когда мы втроем ехали в машине Джерри по Бронкс Ривер Паркуэй. Джерри, разумеется, сидел за рулем. Мел — рядом с ним, а я — на заднем сиденье, высунув голову в окно и проветривая язык на ветру.

— Не стану спорить, — кивнул Мел. — Этому шведскому сугробу никак не меньше сорока.

— Я имею в виду, — настаивал Джерри, — что после того, как долгие годы я валандался с девчонками, я наконец встретил зрелую женщину. Которая не пытается развесить на моей стене в спальне плакаты с группой «Аэросмит» и не оставляет шпильки в моей раковине или… что еще? …не забывает включить автоответчик, или…

— Хватит, — остановил его Мел. — Остановись, прежде чем ты высушишь свои мозги, пытаясь придумать, что бы еще положительного сказать про Марту. Слушай, это ведь твое дело. Что делать, если ты загорелся желанием оказаться в смертельном объятии скандинавского зубного врача, способного заморозить тебя без помощи новокаина.

— Валяй-валяй, шпарь дальше, — отозвался Джерри. — Это любой дурак может. Тебе бы тоже не помешало, Арлен, начать встречаться с женщиной, которая уже имеет право участвовать в выборах.

Судя по всему, Мелу и Джерри позволительно так подкалывать друг друга, потому что они очень старые друзья. Приятели с детства, а сейчас им уже далеко за сорок. Их связывают потребность в крепкой дружбе и уверенность, что хорошую женщину очень трудно найти. Лично мне кажется, что им обоим нравится та жизнь, которую они ведут: прохлаждаются в «хонде» Джерри без особой цели, разве чтобы найти место, где можно было бы бросить кости, покидать летающую тарелку и порассуждать о том, как тяжело быть стареющим холостяком, ищущим любви или хороший замороженный йогурт — что раньше попадется. Тем временем их успокаивает сознание, что хороший йогурт найти значительно легче, равно как и легче выбросить, если он не придется по вкусу.

Теперь же, с появлением Марты, что-то должно было измениться в длительном союзе между Джерри и Мелом. Наверное, Мел это тоже понимал, потому что, пока мы все втроем нежились на солнышке, прислонившись к кованой решетке парка и облизывая наши рожки с йогуртом, он продолжал задирать Джерри насчет его нового романа.

— Я целиком за зрелые взаимоотношения, — говорит Мел, который, насколько я помню, никогда ничего подобного не говорил. — Но тут есть оборотная сторона медали: женщина в определенном возрасте начинает впадать в отчаяние. И будет совсем не просто выставить мисс Норвегию, когда придет время.

— Ты так говоришь, как будто это обязательно произойдет, — говорит Джерри. — Что я брошу Марту. Кто может быть уверен, что не она сама даст мне пинка?

— Ха! И не надейся, Гласс.

— Нет, серьезно. У Марты есть очень определенные возражения против наших отношений. Во-первых, Мерфи… Эй, не ешь рожок, слышишь? «Здоровый рожок из цельной пшеницы», как же. Там полно сахара и, если верить Марте, опасность кариеса преследует нас всю жизнь.

— Да? — Мел из упрямства продолжал грызть свой рожок. — Значит, Марта возражает против нашего Мерфи? Это первое, что можно зачесть ей в качестве плюса. Честно говоря, ты ведь знаешь, я никогда не был в особо большом восторге от зверюги. Но если он сможет спасти тебя от долговременной связи с Датской Недотрогой, я скажу: «Мерфи, ты очень хорошая собака».

— Конечно, он хорошая собака, — подтвердил Джерри, однако не слишком уверенно. — Ты же знаешь, я его очень ценю.

— Еще я знаю, — сказал Мел, — что ты жалуешься на беднягу с того самого дня, как тебе его навязали. В чем я не могу тебя упрекнуть. Я что хочу сказать? Давай признаем: назвать Мерфи чудо-собакой нельзя. Например, если тебя придавит трактором или чем-нибудь еще и ты будешь лежать без сознания, Мерфи не та собака, которая помчится на ферму за помощью. Эта собака забежит куда-нибудь, чтобы позвонить своему адвокату, дабы выяснить, не взвалят ли на него вину за происшедшее.

— Ты сам не понимаешь, о чем говоришь, — заметил Джерри.

Честно говоря, я тоже ничего не понял, хотя общий тон высказываний Мела по моему поводу и показался мне негативным. Что он и подтвердил, якобы в качестве извинения скормив мне перенасыщенный сахаром рожок и наплевав таким образом на мой кариес.

— Слушай, Гласс, я изложу тебе все как можно четче. — Как бы освобождая себя от ответственности за дальнейшую судьбу Джерри, Мел тщательно вытер руки бумажной салфеткой. — Мне представляется, что ты сделал свою первую большую ошибку, когда впустил это животное в свою жизнь. Но теперь он часть твоей жизни, и с этим ничего не поделаешь. Только не усугубляй начальную ошибку еще одной ошибкой. Я имею в виду, придумывать вариант, при котором зверюга и этот айсберг смогут сосуществовать.

— Опять ты за свое, Арлен. — Джерри покачал головой. — Спешишь с выводами. Марта ни словом не обмолвилась о согласии сосуществовать со мной. Зачем ей это? Что может заставить ее перебраться в Уестчестер, если вся ее практика и большая часть личной жизни проходят в Сити?

— Верно! — Мел с силой хлопнул Джерри по плечу, когда мы возвращались к машине. — Ты абсолютно прав. Не забывай об этом. Если надо, напиши на бумажке. Сделай соответствующую татуировку на руке. Потому что, можешь мне поверить, тебе будет полезно иметь все это под рукой. Как только Снежная королева начнет мысленно прикидывать размеры твоих окон на предмет покупки тяжелых бархатных штор.

Джерри все еще имел озадаченный вид, несмотря на то, что Мел уже начал говорить словами, которые даже я мог понять, хотя мне почти хотелось, чтобы он снова заговорил недоступным мне языком: уж очень мне не нравились его предсказания. Когда дело касалось Марты, я доверял суждениям Мела куда больше, чем мнению Джерри. И не только из-за того, что Мел, как и я, не выносил женщин. Просто я испытывал некоторое сожаление, что существует вероятность для нас с Джерри, что те деньки, когда подружки появлялись и исчезали, почти остались в прошлом, и все из-за Марты. И неважно, готов был Джерри в этом признаться или нет.

Когда Карен появляется на сцене «Канадского гуся», размахивая беспроводным микрофоном, ее футболка с надписью «Я изнасиловала Тайсона» вызывает лишь легкий смешок узнавания у аудитории. Ничего удивительного, учитывая демографический состав этой аудитории, состоящей в основном из подростков, которые были слишком молоды, чтобы помнить о судебном приговоре, на время прекратившем карьеру Тайсона. Так что заявление на футболке у них сочувствия не вызывает.

Как типично для Карен — так ошибаться в настроении своей публики. Я не могу не признаться, что восхищаюсь ее упрямым отказом признать, что то, что имеет значение для нее, до лампочки всем остальным. Кроме разве что меня, ее старой и несколько сомнительной подруги.

— Привет, меня зовут Конни Запеканка, и меня замучил зоб.

Я разглядела, что Карен проделала дырочки в половинке апельсина и шнурком прикрепила эту половинку к своему горлу. Не смешно. Во всяком случае, не годится для этой аудитории, которая еще меньше знакома с таким старомодным понятием, как зоб, чем с пожелтевшими газетными страницами с описанием подвигов Майка Тайсона.

Однако Карен, которую не смущает озадаченное молчание, отважно продолжает. Наверное, в своем воображении она представляет некую идеальную аудиторию, а не это сборище богатеньких бездельников, пытающихся произвести впечатление друг на друга, заказывая спиртное по поддельным удостоверениям личности и даже не старающихся разобрать, что такого смешного говорит эта костлявая блондинка с другой планеты.

— Пожалуйста, не обращайте внимание на это мое УРОДСТВО, ребята. Продолжайте развлекаться в свой свободный вечер. Я обратила ваше внимание на этот мой недостаток только для того, чтобы вы не СМУЩАЛИСЬ по этому поводу во время моего выступления. Опять же, нет никакой необходимости смеяться над моими шутками из ЖАЛОСТИ. Мы, страдальцы с зобом, люди ГОРДЫЕ.

Итак, вы должны присутствовать. И проблема с этими зрителями заключается в том, что они-то как раз в основном отсутствуют. Удивленная тишина вскоре переходит в шумное безразличие, и я удрученно чувствую, что с выступлением Карен будет покончено раньше, чем она успеет добраться и до середины — во всех отношениях, кроме номинального. Как это у нее получается? Как может она продолжать заниматься этим вечер за вечером, год за годом? Год за годом выступать под этим дурацким сценическим именем Конни Запеканка перед бесконечными аудиториями, чьи вкусы, интересы и возраст с течением времени все больше и больше отличаются от ее собственных?

Разумеется, если бы Карен выступала в шутовском обворожительном стиле Робина Уильямса или в жизнерадостной манере Розани, разница в возрасте между ней и толпой не была бы столь ощутимой. Но вся проблема заключается в том, что Карен зачастую напряжена, зла, агрессивна. Комедия на грани фола, с трудом скрываемая враждебность, торопливый юмор — такая она у нас, ретроградка Карен. Она постоянно хочет откровенно высказаться, причем побуждает ее к этому приступ ярости, а не дружеский смех признания. Трудно даже предположить, что она получает удовольствие от своей работы. Более того, она всегда называет свое занятие «работой» и притворяется за кулисами после выступления, что довольна тем, что ее номер заставил людей встать и уйти, а не остаться и аплодировать.

— Нет, серьезно, — продолжает она в данный момент, хотя выступление уже провалено, — вы в самом деле НЕ ДОЛЖНЫ меня жалеть. Не надо также думать даже на СЕКУНДУ, что этот противный бугор на моей шее заразен. Вы никогда не заразитесь, если будете осторожными и НИКОГДА, ни при каких обстоятельствах не станете врать насчет длины вашего члена. Вы меня слышите, ребятки? А что касается дам, не пытайтесь сейчас изобразить оргазм, так как тогда зоб ОБЯЗАТЕЛЬНО вам достанется, ясно?

До того момента, когда Карен закончила и удалилась со сцены, прошло еще несколько вечностей. И если я не единственный человек, который хлопает, то я оказываюсь среди ничтожного меньшинства. По ее собственному признанию, Карен является старейшей постоянно выступающей в «Канадском гусе» комической актрисой, которая ни разу не удостоилась чести быть упомянутой в газетах. По сути, в этот вечер она была, скорее всего, старейший человек в зале. За исключением дедушки Билли, который вытирает шваброй пол после выступления, или случайной группы ротарианцев, которые иногда забредают в клуб, ошибочно решив, что именно здесь осуществляется постановка «Человека из Ла-Манша», сопровождаемая ужином, которым труппа завершает свой четырнадцатый триумфальный гастрольный месяц. А также иногда кроме таких старых друзей, как я, приезжающих, чтобы помочь ей с материалом, который она не имеет ни малейшего желания менять.

Когда Карен выходит на улицу, выглядит она, на мой взгляд, значительно лучше, чем в своем сценическом одеянии и под лучом прожектора. На самом деле Карен — очень привлекательная женщина. Я уже подзабыла, насколько хорошо она может выглядеть в черной кожаной куртке, с распушенными по плечам очень светлыми волосами, а не забранными назад в дурацкий высокий хвостик. И с длинной лебединой шеей, не изуродованной привязанной половинкой апельсина.

Бесспорно, Карен, которая выходит ко мне в переулок, чтобы направиться в кафешку поблизости, неизмеримо привлекательнее, чем тощая, нелепая Конни Запеканка в светящихся гольфах. Но когда я рискую высказаться по этому поводу за чашкой капуччино, причем запинаясь и смущаясь, как и подобает литературному негру, обращающемуся к творческой личности, Карен только отмахивается.

— Ты СОВЕРШЕННО не права, — заявляет она без тени сомнения. — Отчуждение — как раз часть mein Effekt — так учил еще Брехт. Я что хочу сказать: мы ведь обсуждаем ИСКУССТВО выступления, Кэти. А не эту банальную, слезливую программу Эллен Ди-Дженерис, которую показывают в самое лучшее время.

«Кэти» — прозвище, которое до сих пор действует мне на нервы даже по прошествии… Господи, четверти века.

— Ладно, — послушно соглашаюсь я, — пусть ты знаешь, что делаешь там с этим своим, как бы это сказать, черным юмором. Все соответствует твоему взгляду на комедию, или, уж прости меня, твоему Entfremdungseffekt по Брехту. В этом случае зачем вообще нужно было приглашать меня в «Канадского гуся», чтобы я посмотрела твое выступление?

— Потому что, — заявляет Карен, обращая на меня всю силу своих немигающих глаз, таких неестественно синих, что невольно вспоминаешь «химический» взгляд героев комиксов, — я тебе ДОВЕРЯЮ, Кэти. Где-то глубоко внутри тебя живет автор, который до смерти хочет выбраться наружу и который может помочь МНЕ выбраться. Возможно, тебе захочется вложить остатки своих мозгов в это дело. Вместо того чтобы печатать «гав-гав-гав» на компьютерном экране и считать ЭТО серьезной работой.

Уф! Сказать, что я жалею о том, что рассказала ей, что сейчас пишу сценарий для «Удивительной Грейс», значит не сказать ничего. О чем я в самом деле сожалею, так это о собственном признании, сделанном много лет назад, по поводу того, что мне хотелось бы стать более серьезной писательницей.

— Я не считаю это серьезной работой. Я рассматриваю это как серьезный заработок. Тут большая разница.

— Да перестань, — настаивает Карен. — Ты должна мечтать о жизни вне телевизионных собак и подсчетов заработка.

— Сама перестань. Это у тебя творческие задачи, не у меня.

И все же насчет одного она права, хотя я скорее сдохну, чем признаюсь. Я на полном серьезе собираюсь подвести черту и не скатиться окончательно в «собачье» телевидение, а не переходить эту линию в тайне от себя самой.

— Кэти, — говорит она, — я лучше тебя знаю. В глубине души ты прирожденная возмутительница спокойствия, agente provocateuse, одна из последних яйцедробительниц, такая же, как и я.

— Чушь собачья. — И так оно и есть. Я не могу припомнить, когда я в последний раз устраивала скандал или хоть сколько-нибудь приближалась к членовредительству. — Говорю тебе, миссионера из меня не выйдет. Скажу больше. Я согласна с Самуэлем Джексоном, который сказал: «Проповедующая женщина — все равно что собака, ходящая на задних лапах. И дело не в том, как это делается. Вас удивляет, что это делается вообще».

На эти слова Карен улыбается — белозубой сверкающей улыбкой, как в детстве в рекламе зубной пасты «Крест», в которой она наверняка принимала участие.

— Только не говори МНЕ, что хождение на задних лапах не входит в те трюки, которые ты придумываешь в своих собачьих сценариях.

— Карен, давай прекратим. Я серьезно. Я для тебя писать не стану, во всяком случае, в этой вселенной.

На самом деле программа Карен, как она сама прекрасно понимает, только бы выиграла от постороннего вмешательства. Разумеется, не моего. Тут нужен писатель моложе нас обеих, который сможет привести ее в форму. Какой-нибудь аппетитный бездельник, умеющий подсуетиться, из нынешнего поколения, с проникновенными глазами, который сможет убедить Карен отказаться от своего зоба и вообще спрыгнуть с той сцены, где в ее возрасте ей не место.

— Кэти, Кэти… — Карен больше не улыбается, она качает головой. — Я ведь не о своем НОМЕРЕ беспокоюсь. Я о ТЕБЕ!

— Черта с два.

— Я серьезно. Ты слишком УМНА для этого удивительного песика, а при том темпе, с которым ты движешься в этом направлении, твой жирный мозг ЗАРЖАВЕЕТ, прежде чем ИЗНОСИТСЯ. Как и все остальное в этом клятом климате.

Снова уф! Если подумать, возможно, больше всего я сожалею, что вообще когда-то встретилась с Карен. Разрешив ей, таким образом, вцепиться в мое сознание, похоже, навечно, что напоминает мне рыболовный крючок, вонзившийся в мою нежную плоть.

Не то чтобы я могла представить, даже задним числом, как можно было избежать той случайной встречи с ней в «Макгилле» столько лет назад. Это было в начале первого курса. Мы тогда обе с беспечным видом стояли на ступеньках женского общежития под пристальным взором статуи королевы Виктории. Мы ждали парней, которым назначили свидание. Ждали, когда они спустятся с холма из мужского общежития напротив и умчат нас развлекаться на весь субботний вечер.

Насколько я помню, дело было в сентябре. Сыро, туманно, душно, как летом. По Шербук-стрит со скрежетом и гудками проносятся машины, радуясь свободе субботнего вечера. На самом деле на ступеньках нас было трое — я, Карен и еще одна первокурсница, но я забыла, откуда она была и как ее звали. Но я помню, насколько болезненно полной была эта девушка и как она, так же как и мы, решила использовать свою увольнительную до полуночи на мистера Возможно Подходящего, надеясь, что он окажется достойным такой жертвы.

Ни Карен, ни я, ни толстая девушка почти ничего не знали о парнях, с которым каждая из нас по отдельности согласилась встретиться в одну и ту же субботу. Если я правильно помню, каждая из нас видела своего «избранника» только мельком на каком-то сборище на этой же неделе. И вот теперь мы стояли в этот душный сентябрьский вечер, притворяясь друг перед другом, что нам глубоко безразлично, как закончится сегодняшний вечер.

— Я из Скоки, Иллинойс, — сообщила Карен, чтобы убить время. — Возможно, это у черта на куличках в смысле вселенной, но пока что мне представляется, что в сравнении эта Канада далеко внизу по степени изысканности. Разумеется, никто из моего семейства не хотел, чтобы я ехала в этот колледж, и должна признаться, папаша меня ПРЕДУПРЕЖДАЛ. Папаше Ларкину сейчас шестьдесят три года, он задолго до Перл-Харбора пошел добровольцем на войну. Что объясняет, почему ему здорово досталось в Канаде по пути за море в регулярную армию. Так, папаша Ларкин сказал мне, что канадцы едят ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО свеклу и капусту. На «Честерфилде», сказал он, они сидят, а не курят его. Кроме этого, если верить моему папочке, ни черта другого и знать о канадцах не стоит. И пока я с ним вполне согласна. И в этом нет НИЧЕГО удивительного, потому что старина Ларкин, можно сказать, самый умный старик в МИРЕ, даже несмотря на то, что на жизнь он зарабатывает с помощью магазинчика спиртных напитков в забытом Богом Скоки. Не менее забытом, чем страна, где мы сейчас находимся.

Мне кажется, я не обиделась лишь потому, что меня отвлекали мысли о предстоящем свидании. Скорее всего, я бы даже не запомнила эту первую встречу с Карен, если бы ей, мне и третьей девушке, чье имя я забыла, не довелось снова оказаться на тех же самых ступеньках еще раз через пару часов. Как будто сговорились! До двенадцати, то есть до срока, когда мы все с юношеским оптимизмом собирались вернуться, оставалось еще много времени. Толстая девушка, чье имя я забыла, призналась со слезами, что ей пришлось прервать свидание, потому что ее парень весьма негалантно обмолвился по дороге, что его скутер провисает под ее тяжестью. Мой же рыцарь в блестящих доспехах превратился в деревенщину, когда отозвался о волосах на моих руках как о «генетическом отступлении».

— Слишком толстая? Слишком волосатая? — усмехнулась Карен. — Ха! Это ПУСТЯКИ! Урод, на которого я потратила СВОЮ увольнительную, захотел узнать, не является ли моя «худоба» следствием «НАРУШЕНИЯ», о котором его предупреждал его отец-психиатр и которое, по словам папочки, широко распространено между студентками. Этот козел даже написал мне название болезни — на случай, если я захочу полечиться. Это называется… темно, трудно разобрать… anorexia nervosa. Кто-нибудь из вас об этом слышал?

— Разумеется, — отозвалась я. — Если будешь поливать дважды в неделю и не выставлять на солнце, оно будет цвести круглый год.

На эту вялую шутку Карен отреагировала белозубой улыбкой, к которой я вскоре прочно привыкла. Не помню, что стало с опечаленной толстой девушкой. Но помню, как мы с Карен отметили нашу найденную дружбу и потерю дружков, просидев далеко за полночь за бутылкой сладкого вина, которую она стащила из чемодана ее отсутствующей соседки по комнате. Наконец дело дошло до того, что мы представились друг другу.

— Тебя зовут ДАНА? Да будет тебе! — немедленно завелась Карен. — Не говори мне, что ты ВСЕРЬЕЗ готова провести остаток жизни, отзываясь на замороженное и слащавое КАНАДСКОЕ имя Дана. Вот что я тебе скажу. В качестве личного одолжения я над чашей этого вина Моген Дэвида нарекаю тебя Кэти. НАСТОЯЩИМ именем, которое тебе подходит. АМЕРИКАНСКИМ именем.

Она даже не поинтересовалась, что я думаю по поводу «Кэти», что было вполне для нее типично. Я не стала возражать, что было типично для меня. Более того, мне даже льстило, что я завела первую подругу в колледже, которая так ко мне хорошо относилась, что взялась переделать мое имя. Как потом выяснилось, на манер своего — Карен. И дала мне новую национальность, такую же, как у нее.

— Кэти Ягер? — Я хихикнула. — Из Омахи? — Это все случилось еще на первом курсе, когда Карен принялась представлять меня другим под избранным ею для меня именем. — Ты просто так взяла и решила, кто я и откуда?

— Конечно, лапочка, — пожала плечами Карен. — Уверена, что Омаха звучит КУДА симпатичнее, чем Гофер Прери или откуда ты НА САМОМ ДЕЛЕ.

Кто бы сомневался. Но шло время, и я начала иногда слабо жаловаться.

— Знаешь, ты не должна считать, что сделала мне комплимент, превратив в почетную американку. Особенно если вспомнить о событиях в Юго-Восточной Азии.

Но только в последний год, когда мы уже стали аспирантками, я возмутилась.

— Карен, пожалуйста, перестань представлять меня как Кэти, слышишь?

Но она не слышала. Почему-то в тот последний год отношения между нами изменились. У меня был друг, с которым я не познакомила Карен и который знал меня как Дану. И когда Карен в первый раз выступила с номером, основанном на материале покойного Ленни Брюса, она умышленно приняла мои поздравления за кулисами со сдержанной прохладцей.

После окончания колледжа мы разъехались в разные стороны. И только много лет спустя случайно встретились, и не в Монреале, а здесь. В фойе небольшого экспериментального театра, где Карен выступала с материалом, больше смахивающем на Сандру Бернхард, чем на Ленни Брюса.

— Ты стала ПИСАТЕЛЬНИЦЕЙ! — взвизгнула она, после того как я пробормотала что-то насчет работы над сценарием. — Это только доказывает, какая мы с тобой ИДЕАЛЬНАЯ пара, милая Кэти. Ты можешь написать что-нибудь для МЕНЯ, например, насчет тех мудаков, которые нам назначили свидание в день нашей первой встречи. Если это не блестящий пример догмы, догоняющей карму, то тогда что это?

Чем бы это ни было, я вдруг так обрадовалась нашей встрече, что забыла возразить против того, чтобы еще раз превратиться в Кэти. И не удосужилась пояснить, что именно я пишу в качестве литературного негра, чья настоящая карма и не пытается догнать никакой догмы.

— Знаешь, — говорю я ей сейчас спокойно, — я совсем не то, что ты думаешь. И никогда такой не была.

Она смотрит на меня своими васильковыми глазами.

— Ты ИМЕННО то, что я думаю, а я НИКОГДА не ошибаюсь.

Что это, симпатия или упрямство, которое подпитывает ее чувства ко мне? До сегодняшнего дня я так и не могу решить. Ее светлые волосы в сочетании с черной кожаной курткой производят впечатление, которое усиливает ощущение парадокса, каким она вечно является.

Пока я это обдумываю, появляется официант в белой рубашке и нависает над нами, пытаясь помочь.

— Тут написано «цыпленок на свободной плите»? — Я показала ему меню. — Что это значит?

Он пожал плечами.

— Может, они жарят его… сверху, на плите?

— Да нет, здесь про свободную плиту. А, черт, забудьте. Дайте мне яичный салат, хорошо? И я обещаю не спрашивать, где эти яйца провели дни своего формирования.

— Кэти!! Одумайся, милая. Какое тебе ДЕЛО? С какой поры ты превратилась в бывшего ВЕГЕТАРИАНЦА, который мухлюет с цыплятами?

— Да нет, это ты мухлюешь с цыплятами. Вспомни всех маленьких мальчиков, которых ты сбила с пути истинного.

Это не совсем правда, но, с другой стороны, доля истины здесь есть. Из того, что я знаю о ее личной жизни, можно сделать вывод, что Карен никогда не встречалась с мужчинами старше тридцати. И, несмотря на свой возраст, все еще умудрялась разорять семейные гнезда. Хотя все ее романы были непродолжительными. Насколько я знаю, она просто пожирала своего возлюбленного в конце вечера, подобно какому-то насекомому, самка которого немедленно выводит самца из обращения, поедая его сразу после спаривания.

Карен улыбается хищной улыбкой.

— Забудь про МЕНЯ. Мы ведь говорим о твоих приятелях в перьях.

— Ну, я не знаю. Если я не буду их есть, то смогу думать, что жизни, которых они лишились, были стоящими.

— Лапочка, тут ты перегнула. — Она снова качает головой, как будто я привела ее в искреннее отчаяние. — Ты что же, думаешь, что весь смысл этих «цыплят на свободной плите» в том, чтобы ОНИ лучше провели время? Цель — сделать их ВКУСНЕЕ. А не в том, что гуманнее прибивать птичку к насесту, прежде чем отрубить ей ГОЛОВУ.

Смешно, но я готова поклясться, что она на меня злится. Видит бог, ее собственные идиосинкразии так же запутаны, как и мои. Даже больше. Возьмите, к примеру, этот ее дом — идеально вымыт-вычищен, как приемная популярного хирурга-отоларинголога. Посуда и столовые приборы убираются в посудомоечную машину сразу же после еды, иногда — даже во время еды.

Насколько мне известно, Карен стирает каждый день, загружая в свою стиральную машину все предметы одежды и постельного белья, которые вступали в контакт с ее телом за последние сутки. Более того, я точно знаю, что, расставшись со мной, она немедленно рванет домой в своем тщательно вычищенным пылесосом «фольксвагене», чтобы зашвырнуть шмотки, которые были на ней, в стиральную машину. Вместе с посудным полотенцем, которым она, возможно, пользовалась для вытирания стакана еще до ухода из дома, и уже выстиранной ночной рубашкой, которую ей захотелось для пущей надежности простирнуть еще раз, прежде чем лечь в ней спать.

— Мы не могли бы не обсуждать цыплят, прибитых гвоздями к насесту? — взмолилась я. — Во всяком случае, не в тот момент, когда я собираюсь съесть бутерброд с яйцом.

— Я хочу сказать, — продолжает Карен, как будто не слыша моих слов, — что это может быть результат написания текста для какой-то тупой шавки. Например, начать относиться к ним так, будто они ЛЮДИ?

— Ты про что, черт побери? И вообще, не пишу я никакого текста для собак! Если бы ты хоть раз посмотрела передачу, то заметила бы, что удивительная Грейс слишком занята, чтобы пускаться в пустую болтовню.

Хотя теперь, когда я об этом думаю, мне смешно, что личная жизнь цыплят в последнее время начала меня беспокоить. Может, Карен и права и все происходит от указаний, которые я вставляю в свои сценарии. Например: «Грейс чувствует, что Томми в опасности». Или: «Грейс первым делом думает о безопасности детей в школьном автобусе».

К моменту нашего расставания Карен, похоже, забывает о моей неусыпной заботе о цыплятах и моей несостоятельности в качестве творческой личности. Она снова в легкомысленном настроении, чмокает меня в щеку, произносит: «Счастливого пути домой, детка!» — и в последний раз ослепляет меня своей белозубой улыбкой. Все признаки ее раздражения испарились, не оставив никакого следа. Я опять есть то, чем меня считает Карен, и опять же — она никогда не ошибается.

Я поражаюсь: что есть во мне такого, что вызывает подобные предположения? Когда я была ребенком, мой брат Пол, совсем как Карен, постоянно менял свое ко мне отношение. То он на меня безумно злился, то яростно защищал. Он был из тех братьев, кто мог поотрывать головы моим куклам, но на которого можно было рассчитывать, что он отвезет меня домой в коляске во время грозы, тогда как другие дети смеялись надо мной из-за того, что я ее боялась. Как с Полом, так и с Карен я никак не могла понять, что же такое во мне вызывало эти перемены.

Мы близнецы, но почему-то Пол всегда выглядел старше. Надо сказать, что, когда нам исполнилось по одиннадцать лет, я еще не покинула мира фантазий, а Пол уже привык болтаться на углу с приятелями и строить из себя крутого. Что означало, что каждый день по дороге из школы домой я вынуждена была скакать мимо него верхом на воображаемой лошади.

Сначала Пол пытался защитить меня от презрительного свиста своих дружков. Но когда я не высказала ни малейшего намерения отказаться от лошади, он страшно рассвирепел и пожаловался матери. От нее он помощи не дождался, потому что всегда можно было рассчитывать, что она примет сторону воображения и творчества, а не тупой и скучной обыденности.

Наконец приятели достали Пола своими издевательствами над его полоумной сестрой, и он решил взять закон в свои руки. Однажды, вместо того чтобы просто стоять с ребятами и сгорать со стыда, когда я промчалась мимо на своей лошади Хайтейл, он последовал за мной домой. И подступил ко мне в гараже, который служил стойлом для моей воображаемой лошади.

— Где она? — решительно спросил он. — Где эта проклятая лошадь?

Меня слишком напутало слово «проклятая», и я послушно показала в том направлении, где стояла Хайтейл, спокойно жуя невидимый овес.

— Вон там.

Из-за спины брат вытащил духовое ружье, которое подарили ему на Рождество, строжайше предупредив, чтобы он никогда не направлял его в сторону живого существа. Но теперь он не просто направил его на мою лошадь, он нажал на курок. Раздался громкий хлопок, и в следующую секунду моя воображаемая лошадь лежала на цементном полу семейного гаража совсем мертвая, как будто была сделана из плоти и крови.

Даже Пол замер на мгновение, не сводя взгляда с места, в которое выстрелил, как будто и он тоже мог видеть, что натворил. Возможно, то был самый темный, но впечатляющий час фантазии.

Брат отбросил в сторону ружье и выбежал из гаража. К чести его нужно сказать, что он искренне раскаивался. Вплоть до следующего дня, когда я проскакала мимо него и его друзей — на этот раз на новом жеребце, которого я назвала Черная Магия. Бедный Пол! По выражению его лица можно было увидеть, что он понял то, что я знала давно — даже духовое ружье в качестве оружия не идет ни в какое сравнение с необузданной фантазией.

Мое родство с Полом было чисто биологическим. Мы ни тогда, ни сейчас даже отдаленно не похожи друг на друга. Нам нужны разные вещи. Так было всегда. Доказательство — убийство Полом моей лошади.

С другой стороны, родство с Карен — это то, что она мне навязывала. Но в основе своей мы с ней не одинаковые. Не больше похожи друг на друга, чем мы с братом. Наверное, Карен тоже это понимает. Но она не берет примера с Пола и упрямо отказывается с этим согласиться.

Хайтейл мертва, да здравствует Черная Магия! Это примерно все, что я знаю на земле, все, что мне требуется знать. Несмотря на то, что некоторые иногда считают, что во мне кроется нечто большее.

Я не слишком хорошо помню, какая из девушек Джерри вытащила меня из приюта и затем поселилась со мной у Джерри. Если вы сочтете меня неблагодарной свиньей, потому что я не запомнил ее имени, вы должны понять, что ее пребывание в доме Джерри было не слишком продолжительным. Джерри — один из тех парней, у которых отношения просто случаются. А затем так же быстро кончаются. Наверное, это забавно, что из всех его случайных связей я оказался единственным, который до сих пор задержался. Несмотря на то, что эта наша связь — единственная, которую Джерри выбирал не сам.

Да еще как не выбирал. Мое самое яркое впечатление от того дня, когда я впервые появился в его доме — полное ужаса выражение на его лице, когда он открыл дверь квартиры и увидел меня, стоящего на коврике с обрывком веревки вокруг шеи. Не то чтобы я долго простоял на коврике. Прежде чем девушка успела снять веревку, я вырвал ее у нее из рук, проехался по паркету и, не раздумывая, задрал ногу у первого вертикального предмета.

Это оказалась одна из драгоценных музыкальных колонок Джерри. Сначала раздалось приглушенное шипение, затем громкий звук, за которым последовал вопль Джерри и торопливое извинение девушки, которая явно рассчитывала, что я окажусь приятным сюрпризом.

Тот еще сюрприз получился. Вскоре после этого девушка исчезла. Временно. Она со слезами на глазах пообещала, что как только устроится у сестры, вернется за мной и своим барахлом. Не стоит и говорить, что только мы ее и видели. А когда Джерри позвонил по оставленному ею телефону, ему сказали, что телефон отсоединен. Временно.

Все это было довольно давно. Барахло той девушки все еще в квартире, равно как и я. Получилось, что Джерри поручили прибирать за мной, причем уже не временно.

С той поры, как я уже говорил, перебывало у нас много разных девушек. Очевидно, в случае со мной в организме Джерри произошел какой-то сбой, потому что, когда дело касалось других взаимоотношений, он мог похвастать немалым талантом связываться с таким типом женщин, с которыми так же легко было развязываться. И, в общем, его можно понять, разве нет?

Или «девушек», так было бы вернее. За исключением Марты, женщины в жизни Джерри должны были отвечать следующим требованиям: во-первых, выглядеть так молодо, что у них спрашивают удостоверение личности; во-вторых, интересоваться карьерой в области современного танца, истории искусств или переводами с французского, и, в третьих, быть исключительно временными.

Вот только что девушка стоит на кухне, опускает пакетик в зеленым чаем в чашку Джерри и мажет тост обезжиренным маслом. И тут же — бам! Джерри тихонько отводит ее в сторонку, что-то шепчет, и она почему-то вдруг начинает рыдать и складывать свои трико для танцев, большие книги по искусству или магнитофонные ленты в помощь изучающим язык в свои туристские чемоданы. В то время Джерри, которого при стрессе всегда достает аллергия, одной рукой тянется за вентолином, а другой набирает номер службы такси.

— Я тебе сегодня позвоню, — обещает он девице, помогая ей вытащить из квартиры свои чемоданы и донести их до лифта. И он сдерживает обещание, звонит ей в тот же вечер. Растянувшись на кровати с трубкой в одной руке и телевизионным пультом в другой.

Не прерывая потока успокоительных слов, он непрерывно переключает каналы, вызывая на экране череду различных образов. Новехонькая машина на вращающейся платформе под лучом прожектора; два боксера, осторожно обходящие друг друга. Затем, нажав кнопку, Джерри может превратить их в двух маленьких человечков на маленькой лодочке в прибое на краю огромного унитаза.

Из уважения к девушке на другом конце провода он приглушает звук. Но один вид картинок, сменяющих друг друга на экране, по-видимому, вдохновляет его и подсказывает, что говорить, чтобы облегчить страдания девицы, с которой он разговаривает низким полушепотом. Я никогда не могу разобрать, что такое он говорит, но так или иначе, он своего добивается.

Когда на следующий день девушка появляется в квартире, чтобы забрать оставшиеся вещи, не влезшие в ее чемоданы, она всегда храбро улыбается. И если она и испытывает обиду на Джерри, ей удается это скрыть, по крайней мере, до того момента, как она наклоняется надо мной и показательно целует меня на прощание.

— Мерфи, дуралей, — скорее всего шепнет она мне в ухо — значительно громче, чем хотелось бы. — Сам знаешь, что я больше всего буду скучать по тебе.

Если Джерри это и слышит, он не подает вида. Он просто стоит, массируя виски, чтобы избавиться от головной боли, и вежливо ждет, когда девушка уйдет.

И она уходит, на этот раз навсегда. Освободив палубу для той, которая появится следующей с надеждой в сердце, пакетом термобигудей подмышкой и спрятанным в сумочке бандажным поясом. Через пару дней за ней обязательно последуют ее туристские чемоданы. И через короткий период, так же обязательно, эти чемоданы последуют за ней из квартиры.

Среди всего этого единственная константа — я. Хотя сильно подозреваю, что, будь у меня саквояж и место, куда уехать, Джерри давно бы меня туда отправил. Мигом. Поверьте мне, что все мои иллюзии относительно священных уз между мною и человечеством остались в приюте. Я вовсе не хочу бросить тень на Джерри, сами понимаете, он не из тех, кто будет меня бить или морить голодом. Но одно знаю наверняка: если он когда-нибудь решит навсегда от меня избавиться, он сделает это так, что никто не сможет призвать его к ответу. И если вы живете так, как живу я, то есть в постоянной зависимости от того, кто изначально не хотел с тобой жить, вы невольно держите все эти факты в памяти.

Пока все в порядке, Джерри делает для меня все, что требуется, почти всегда. В ответ я стараюсь по мере моих возможностей вести себя прилично. Разумеется, тут трудно говорить о союзе, заключенном на небесах. Но мы придерживаемся такого распорядка день за днем.

Например, по вечерам, когда Джерри возвращается домой, мы идем с ним гулять в парк. Каждый раз я пытаюсь оживить прогулку, делая попытку за попыткой выдернуть его руку из сустава, прежде чем он умудрится удержать меня.

— Мерфи, пожалуйста, — каждый раз жалуется он, как будто у него есть занятие поинтереснее. — У тебя есть пять минут на все дела, так что поторопись.

Все дела, которые он имеет в виду — это найти место поср…, хотя Джерри никогда не опустится до такой лексики. Вместо этого он говорит «делать все дела», от чего мероприятие больше напоминает выбор карьеры, а не физическое отправление.

Затем, когда я, наконец, делаю свои дела, он критически осматривает результаты моих трудов, прежде чем набросить на них пакет и выбросить все вместе в ближайший мусорный ящик.

Что бы я ни наложил, мне всегда кажется, что ожидал он чего-то другого. Но, как я уже говорил, жизнь со мной никогда не была пределом мечтаний Джерри.

Дзинь!

Это телефон, но ничего страшного, пусть этим займется автоответчик. Иначе зачем вообще его заводить, если работаешь дома? Чтобы держать внешний мир на привязи, где ему и место.

Дзинь!

Во всяком случае, я уверяла в этом ребят из налоговой инспекции, когда включала автоответчик в список деловых покупок. Мое время — деньги, и все такое. Потому что мой дом — это мой офис, и я ненавижу, когда меня прерывают.

Дзинь!

Ну, «ненавижу», пожалуй, слишком сильно сказано. Если честно, то я обожаю, когда меня прерывают, особенно если я работаю. И я подозреваю, что милые люди из налоговой инспекции тоже не против время от времени оторваться от дел на несколько минут.

Дз…

А, пусть все идет к черту. Кому я пудрю мозги? Девушки обожают получать удовольствие с налоговой скидкой.

— Алло?

— И тебе алло, — послышался знакомый рокочущий бас.

Это Дерек Мэттьюз, который представляет собой именно такую помеху в работе, ради предотвращения которой я и купила автоответчик.

— Дерек! Как я рада тебя слышать. — И это так, черт побери. До такой степени, что я не сдерживаю улыбки и не позволяю этой улыбке отразиться в моем тоне.

— Я только что приехал. Так когда, черт возьми, ты заскочишь?

— Заскочу? Обычно ты звонишь мне с ближайшего угла, чтобы спросить, можно ли ко мне зайти.

— Не будь дурочкой, Ягершницель. Я в «Арлингтоне».

— Не называй меня Ягершницелем.

— А дурочкой можно?

— Против этого не возражаю. Это такое ласковое выражение, для которого я делаю исключение.

— Слушай, дело в том, что у меня угловой номер. Мой издатель платит.

— А, понятно. И предполагается, что я все бросаю и мчусь к тебе?

— Нет. Предполагается, что ты мчишься сюда и уже потом все сбрасываешь.

— Ну надо же! Когда мне прийти? И если ты скажешь: «Десять минут назад», — я швырну трубку.

Печально, но вот так мы с Дереком обычно разговариваем. Немного Трейси, немного Хепберн и навалом дружеских шуток. И все же, если бы мне пришлось выбирать среди своих Женатиков, я бы выбрала Дерека. Особенно сегодня, когда он может предложить мне номер в гостинице вместо перспективы еще одного гостя мужского пола, за которым придется потом убирать и ощущать одиночество, когда он снова пустится в путь.

— Послушай, — продолжал рокотать Дерек мне прямо в ухо, — я звоню тебе из бара гостиницы. Давай подгребай сюда, мы выпьем, а дальше посмотрим.

Я точно знаю, на что Дерек намеревается смотреть. Хотя, с другой стороны, если я четко дам ему понять, что выпивка — это все, на что он может рассчитывать, он не станет из-за этого скандалить. Из всех женатых гулен, с которыми сводила меня судьба, Дерек больше всех и искренне любил женщин ради них самих, вне зависимости от того, обломится ему что-нибудь или нет. Особенно если с самого начала ясно, что он предпочитает, чтобы ему все же обламывалось.

— Ладно, давай встретимся в шесть. Ты можешь задействовать каких-нибудь еще крошек на более позднее время, если я вдруг решу покинуть тебя рано.

— Ягершницель! Не надо так плохо обо мне думать!

— Ты прав. Тебе и на секунду не придет в голову, что имеется хоть какой-то шанс, что я тебя кину. Кстати, разве недавно я тебе не говорила, что я терпеть не могу, когда меня называют всякими идиотскими прозвищами?

Ладно, теперь я вешаю трубку, и у меня останется время, чтобы решить, оставаться мне в «Арлингтоне» или нет. Хотя зачем я себя обманываю — разве я в этом хоть на минуту сомневалась? В постели с Дереком всегда было приятно, причем вне зависимости от месторасположения этой постели. Как говорится, Дерек знает все правильные движения, от невинной возни до продолжительных поцелуев, от более интересных поз до явного неприличия. Еще он умеет сделать так, чтобы эти движения не казались искусственными. Кроме того, он щедр на комплементы.

— Эти ноги, — как-то пробормотал он, наблюдая, как я одеваюсь к ужину. — Эта задница. И как эти ноги встречаются с этой задницей!

— Чушь собачья, — ответила я. Но все равно я попыталась изобразить для него некое сексуальное верчение, когда влезала в колготки, одновременно проклиная себя за то, что снова забыла надеть чулки и пояс.

Эти ноги. Эта задница. Все так. Тогда почему я чувствую себя так чертовски… неуверенно на этот раз, разглядывая свои достоинства в зеркале в полный рост, прежде чем начать одеваться? В конечном итоге, ноги все еще встречаются с задницей — до известной степени. И хотя впечатление, несомненно, уже не такое, как было когда-то, что же, Дерек ведь тоже не становится моложе.

Ладно, хватит. При полном параде и с накрашенными губами отражение в зеркале вполне презентабельно, чтобы вызвать прилив симпатии у женщины, улыбающейся мне из зеркала, так ведь? Мы через многое прошли вместе, я и мое улыбающееся отражение. Наверняка хватит, чтобы заработать себя право поздравить друг друга с тем, что мы обе еще не выглядим так, как будто действительно прошли сквозь огонь, воду и медные трубы. Я хочу сказать, что я действительно старею, и видит бог, я не претендую на то, чтобы выглядеть лучше. Но на этом этапе разве нельзя считать маленькой победой, что я вроде бы еще не делаюсь хуже?

Кроме того, у меня сегодня преимущество перед Дереком. Просто потому, что на этот раз мне решать — оставаться или уходить. И другой человек останется один, когда я уйду.

В розово-желтом интерьере номера 1911 в гостинице «Арлингтон» я лежу, пристроив голову на густой поросли на груди Дерека, а он сидит, облокотившись на подушки, покуривая сигару и потягивая виски.

— Ну разве не мило? — замечает он рокочущим басом мне в ухо.

— Очень мило, — соглашаюсь я. И это в самом деле так. Каждый раз, когда Дерек шевелится, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу, я ощущаю крахмальный поцелуй чистого белья. На свежевыкрашенном столике рядом с кроватью с моей стороны стоит гостиничный стакан с моей порцией виски, рядом с которым валяется скомканный пакет с надписью «Продезинфицировано для вашей защиты», из которого этот стакан достали. Через плотно закрытое окно гостиницы до меня доносятся звуки вечернего города — достаточно близко, чтобы ощутить себя в центре изысканных вещей, но все же достаточно далеко, чтобы избежать близости к надоедливой толпе.

Я рада, что решила, после весьма непродолжительных сомнений, остаться на ночь. Нет ничего полезней ровной бесстрастности приличной гостиницы, чтобы восстановить мое утерянное было ощущение светской женщины, которая все еще востребована для такого рода ночных приключений. Я поднимаю свой стакан, чокаюсь с Дереком и отпиваю глоток, совершенно не по-светски поморщившись.

— Господи, как же я ненавижу вкус виски.

— А все ненавидят, — просвещает меня Дерек. — Каким образом производители богатеют вне зависимости от этого — одна из самых загадочных тайн бытия. Я даже собираюсь написать об этом следующую книгу. Видит бог, исследований у меня на этот счет в избытке.

— А что насчет той книги, которую ты пишешь сейчас? Как идет дела?

— Эта книга, — заявляет Дерек, — меня убивает.

Из чего становится ясно, что, впрочем, и подразумевалось, что книга на редкость хороша. Чего нельзя сказать об ее авторе, который на этот раз выглядит ужасно даже в комплиментарном розовом свете лампы на прикроватном столике. Разве что он действительно выдохся после нескольких месяцев работы. Не говоря уже о длительном перелете с побережья и один бог ведает, насколько тщательных исследованиях виски на борту.

— Дерек, — мягко говорю я, — уже очень поздно. Не считаешь, что нужно выключить свет и попытаться поспать?

Но он назло мне тянется за бутылкой, чтобы долить стакан.

— Вот что мне надо сократить, так это трижды клятые сигары. — Матрас немного колышется, когда он приподнимается, чтобы усесться поудобнее.

— Или, — не успокаиваюсь я, — пить поменьше виски.

— Нет, нет, тут все дело в сигарах. От них у меня… вроде как сжимается в груди. — Он трет соответствующее место, почти полностью погрузив пальцы в густую светлую растительность.

Я тоже села, немного забеспокоившись.

— Ты о чем? — Дерек невелик ростом, но он всегда казался мне крупным мужчиной. И крепким. Шумный, с громким смехом, широкой мясистой грудью и, похоже, безграничной способностью ко всякого рода излишествам. Уязвимый Дерек в моих глазах переставал быть Дереком. Я не слишком этим горжусь, но такая мысль возникает в моей голове. Я поспешно пытаюсь спрятать ее под приторной материнской заботой.

— Послушай, возможно, у тебя сердце побаливает. Ты ведь…

— Не напрягайся, Ягершницель, — ворчит он, — тебе ведь плевать. — С этими словами он поворачивается ко мне и одаривает благоухающим виски поцелуем. — Мы оба знаем, зачем ты здесь, а по этому поводу тебе не о чем беспокоиться. Старина Мэттью еще вполне работоспособен. — В виде доказательства он сует руку под одеяло и ласкает мое голое бедро.

— Я серьезно, — говорю я и возвращаю его руку на край кровати. — Ты меня уже вымотал, и мне обязательно надо поспать. Всегда ведь есть утро, если все будет в ажуре со вторым дыханием.

Хотя Дерек делает слабые попытки показать свое нежелание прекратить банкет, я чувствую, что втайне он рад, что может положить голову на подушку, выключить лампу, закрыть глаза и провалиться в небытие. Я выполнила свой долг, уверив его, что он уже вполне пристойно меня поимел, поэтому тоже могу спокойно заснуть.

В следующее мгновение, которое я осознаю, я снова в знакомом сне. Я машу Дереку рукой из своего окна, а он садится на заднее сиденье в такси. Подожди минутку, думаю я во сне. Разве на это раз все не должно быть по-другому? Разве на этот раз не он останется в заранее оплаченном номере в гостинице «Арлингтон»?

Но во сне я ничего не могу сделать, кроме того, что я делаю обычно наяву после того, как меня покинут: сесть на велосипед, отъехать от дома и помчаться прочь, чувствуя, как с каждым поворотом переднего колеса рассасывается ощущение потери. Ощущаю себя всадником, припавшим к седлу, чья лошадь несется по пересеченной местности. А в следующий момент — лошадью, уверенно несущейся по склону. Кентавр на велосипеде, смутно удивляюсь я. Некое существо, в котором человек смешался с животным. Связанным и с тем, и с другим, но одновременно ощущающим такую свободу, что…

Я резко, толчком просыпаюсь в темноте. Что напоминает мне о шутке, которую любит повторять Карен: «Я проснулась толчком, но это оказался незнакомый толчок». Ну, полагаю, это надо испытать на себе…

Но сейчас я это все испытываю, и хотя еще не совсем проснулась, ощущаю, что что-то давит на мою руку. Как будто она попала в тиски. Как будто кто-то внезапно схватил меня, пытаясь стащить с велосипеда. Затем, вздрогнув, я сажусь в постели, окончательно пробившись сквозь сон в реальность, и сон рассыпался вокруг меня, как мелкий лед на поверхности замерзшего пруда.

Теперь я окончательно проснулась — в постели с Дереком в номере гостиницы «Арлингтон». Рядом со мной в темноте лежит Дерек, громко и хрипло дышит и сжимает мое запястье, как в конвульсиях. Я стараюсь убедить себя, что ему тоже что-то снится, но, разумеется, понимаю, что дело не в этом. Дерека, который хрипит рядом со мной, мучает не сон, а что-то более страшное. Вполне возможно, что Дерек умирает. И никого нет, кроме меня, чтобы помочь.

Я вырываю руку и скатываюсь с кровати. Теряю несколько драгоценных секунд, чтобы в темноте найти выключатель. Вместо него мне под руку попадается все еще влажная от пота рубашка Дерека, лежащая на спинке кресла. Я надеваю ее и вслепую иду к двери, нахожу ручку, поворачиваю и морщусь от яркого света в коридоре, бьющего мне в глаза.

Уже когда я, спотыкаясь, выхожу в ярко освещенный коридор, мне приходит в голову, что я не соображаю, что делаю. Если Дерек и не умирает, он наверняка серьезно болен. Тогда что я делаю здесь, когда должна быть в номере и вызывать «скорую помощь»?

Я стою, глупо глядя на длинный, ярко освещенный коридор с бесконечной чередой дверей, каждая из которых плотно закрыта перед моим отчаянием. Затем я бросаю взор на дверь в номер Дерека и внезапно пугаюсь, что захлопнула ее, оставшись в коридоре в одной мужской рубашке.

Но нет. Слава богу, дверь приоткрыта, табличка «Не беспокоить» все еще качается на ручке, демонстрируя, с какой силой я распахнула дверь, когда выбегала в коридор. Я должна туда вернуться и вызвать кого-нибудь. Позвонить кому-нибудь и сказать…

Что сказать? Что я случайно, среди ночи, проходила мимо номера 1911, одетая в мужскую рубашку на голое тело, и услышала из-за двери путающие хрипы? Ведь Дерек, плюс к тому, что он основательно женат, еще и знаменитость. Тогда как я не только вызывающе одинока, но и никому не известна, хотя имею к происшествию некоторое отношение, поскольку именно моя одежда разбросана по всему номеру Дерека, а на одном из стаканов с виски у его кровати пятно моей губной помады. Ладно, мы не занимались любовью в тот момент, когда Дерека хватил удар. Ну и что? Ведь никто — и я прежде всего думаю о жене Дерека — ни на секунду не усомнится, что моя роль в этой битой молью мини-драме ничем не отличается от роли красотки по вызову. На кого, в соответствии с худшими комедийными клише, Дерек и свалился в процессе траханья.

В течение тех наносекунд, которых мне хватило, чтобы сформулировать эти мысли, дверь в комнату напротив широко распахивается. Оттуда выходит мужчина в повседневной одежде, причем, несмотря на середину ночи, выглядит он свежим, как пресловутая маргаритка. И на лице написано такое нетерпеливое любопытство, что можно подумать, что он караулил за дверью часами в ожидании какого-то трагического происшествия.

— Что-то случилось? — спрашивает он у меня вежливо. Как будто он думает, что может быть куча причин, по которым практически голая женщина может оказаться в гостиничном коридоре среди ночи и выглядеть так, будто в нее попала молния.

— Я… да! — умудряюсь я пробормотать. — Тут мой… друг. — Я показываю рукой через плечо. — Ему вдруг стало очень плохо.

Не став дальше слушать, незнакомец проходит мимо меня в комнату Дерека, где находит выключатель настольной лампы с удивительной быстротой. Дерек все еще хватает ртом воздух, но дышит уже не так хрипло, а когда ему в лицо ударяет свет, он плотно сжимает веки, как ребенок, и инстинктивно стонет, протестуя.

— Он в сознании? — спрашиваю я незнакомца, решив, что он почему-то должен знать.

Он пожимает плечами и берет Дерека за руку, чтобы пощупать пульс. Для этого он откидывает одеяло, выставляя напоказ наготу Дерека и заставляя меня, как соучастницу, густо покраснеть.

— Как его зовут? — спрашивает у меня мужчина.

— Дерек Мэ… — Но тут я вспоминаю об известности Дерека и быстро поправляюсь. — Его зовут Дерек, Дерек его имя.

— Дерек? Вы меня слышите? — Мужчина громко и ясно обращается к Дереку, как будто оба они находятся под водой. Он говорит с легким акцентом, я невольно это замечаю. Возможно, что-то основательно британское. Но смутное, как будто сглаженное годами. — Дерек, с вами будет все в порядке.

В самом деле?

— Вы не можете определить, что с ним такое? — шепчу я доброму незнакомцу.

Он еще раз скромно пожимает плечами.

— Полагаю, сердце. Но вам потребуется более квалифицированное мнение. Полагаю, вы не успели позвонить вниз, дежурному? — Догадываясь, каким будет ответ, он уже протягивает руку к телефону.

— Нет, подождите! — Отчаяние в моем голосе останавливает мужчину. — Я… послушайте, я не его жена, ясно? У него есть жена, но я — не она.

— Понятно. — Мужчина кивает. Он явно не удивился. — Ну, я сомневаюсь, что вы обе останетесь вдовами. Но ему нужна помощь. Тогда мы уже разберемся с вами, верно?

Верно? Я далеко не уверена, что у меня есть желание в чем-то разбираться. С другой стороны, какой у меня выбор? Пока незнакомец звонит дежурному, я глупо стою на месте. Мне хочется взять Дерека за руку, прошептать что-то утешительное, неважно, услышит он меня или нет. Но меня сковывает незаконность моего здесь пребывания. До такой степени, что я боюсь сделать хоть одно самостоятельное движение, например, собрать свои вещи и отправиться в ванную комнату, чтобы одеться.

— Хорошо. Спасибо. — Мужчина заканчивает разговор, кладет трубку и поворачивается ко мне. — Итак, дорогуша, у вас, как я считаю, есть целых девяносто семь секунд, чтобы убраться отсюда. — Он скупыми движениями обходит номер, собирая мои шмотки и все, что ко мне относится. Он скатывает все в комок и вкладывает мне в руки. — Пальто, юбка, блузка, белье, сумка. Еще забирайте вот это, это и это. — Он добавляет к куче мои туфли, часы и измазанный помадой стакан. — И бегите в мой номер. Закройте дверь, оденьтесь, и как только все успокоится, уходите. И даже не вздумайте оглядываться. Поняли? Что вы стоите с отвисшей челюстью? Он же не ваш муж, забыли?

И все равно я продолжаю стоять с открытым ртом, не в состоянии объяснить свое нежелание бросить Дерека вот так, беспомощным, без сознания, под присмотром этого сомнительного незнакомца.

— Но если я уйду, как я узнаю, что с ним все в порядке?

— A! — На этот раз в кивке мужчины проскальзывает легкая тень одобрения, очевидно, по поводу неожиданного проявления заботы с моей стороны. — Ладно, сделаем так: оставайтесь в моем номере. Но не смейте даже выглянуть в дверь, даже тогда, когда с грохотом примчатся санитары со своим оборудованием. Я поеду с вашим другом — Дереком, так? — в больницу. Когда я что-нибудь узнаю, я позвоню вам в свой номер. Я больше ничего не могу предложить, так ведь? Оживайте, дорогуша, и выметайтесь. Если и самом деле не хотите в это впутываться.

Мне так хочется немного задержаться и объяснить этому мужчине, что все не так, как он думает. Что я пытаюсь спасти не свою собственную шкуру, а Дерека. Но времени на объяснения нет. Да и какая разница, что будет думать этот самодовольный тип, который называет меня «дорогушей» и хитро подмигивает, передавая мне мое белье.

Я молча прижимаю к груди скомканные вещи и поспешно направляюсь к номеру 1912. И захлопываю дверь всего за несколько секунд — или мне показалось? — до того, как раздается жизнерадостный звонок прибывшего на этаж лифта.

В соответствии с полученными указаниями, я противлюсь желанию выглянуть в коридор даже тогда, когда понимаю, что прибыла бригада «скорой помощи». И потом, когда я слышу, как они удаляются в завидном темпе, унося с собой Дерека, которого, надеюсь, еще можно спасти. Только когда лифт идет вниз, я рискую приоткрыть дверь и выглянуть в коридор.

Все двери закрыты, все постояльцы спят, на девятнадцатом этаже гостиницы «Арлингтон» тихо. Как будто санитары, анонимный добрый самаритянин, который их вызвал, да и сам Дерек растворились в воздухе, подобно незначительным элементам моего сна. Только ощущение запоздалого шока подтверждает, что этой ночью произошло что-то нехорошее.

Я стараюсь сосредоточиться, унять дрожь в руках и начать одеваться. Рука все еще красная и болит там, где в нее в отчаянии вцепились пальцы Дерека. Бедный Дерек! Покажется ли ему все происшедшее диким кошмаром, когда он придет в сознание? Разумеется, если он придет в сознание.

Теперь дрожь захватывает уже коленки. Я особенно чувствую это, когда подхожу к окну, чтобы полюбоваться контурами города, который ранняя утренняя заря делает почти прекрасным. Небо, не ночное, не утреннее, раскинулось подобно большому пурпурному покрывалу. Темные окна офисов служебных зданий отсвечивают самодовольной пустотой. Далеко внизу мелькают такси с надписями «Занято». И где-то там, среди всего этого, находится Дерек.

Я стараюсь усилием воли отогнать видение: его тело под одеялом — умирающее или мертвое, привязанное ремнями к каталке, в каком-нибудь богом забытом больничном коридоре. Наверное, мне следовало поехать с ним в машине «скорой помощи», чтобы проследить, чтобы о нем позаботились.

— Разве вы не знаете, кто это такой? — могла бы спросить я у равнодушной медсестры в приемном покое. — Это Дерек Мэттьюз, знаменитый журналист-исследователь. Автор многих бестселлеров, включая его последний блокбастер о плохом руководстве больницами. Разумеется, лично я с ним не знакома….

Но нет. Я поступила правильно, предпочтя остаться и не ввязываться в это дело. И даже если он в эту минуту уже мертв, я уверена, что он бы со мной согласился. И сейчас он смотрит на меня — эдакий волосатый благословенный красавчик, любитель сигар — откуда-то сверху из места на небесах, отведенного неверным мужьям, которые тем не менее стараются, чтобы их жены ничего не узнали. Надо идти вперед, может сказать мне благословенный Дерек с ангельской улыбкой и короной из звезд на седых, светлых волосах и с пучком лилий в руке вместо привычного стакана в виски. Надо выстоять в огне, Ягершницель. Ведь если мужик борется со своим кризисом среднего возраста, трахая свою длинноногую любовницу (любовниц) в любом месте, куда издателю вздумается его послать, это не означает, что…

Не то чтобы я хотя бы на секунду верю, что Дерек мертв. С другой стороны, я понятия не имею, когда этот добрый, свежий как цветок незнакомец соизволит позвонить мне из больницы. Не знаю я также, что мне делать, если он не позвонит никогда и оставит меня болтаться здесь часами — в чужом номере гостиницы в ожидании звонка от анонима, чью общую надежность у меня не было возможности оценить.

Я нервно оглядываю комнату, надеясь найти какое-нибудь видимое подтверждение земного существования ее обитателя. Но ничего не вижу. Ничего в стенном шкафу, кроме нескольких плечиков для одежды. Никаких саквояжей или чемоданов на соответствующей подставке. На свежевыкрашенном столике, точно таком же, как в номере Дерека, как я грустно замечаю, полупустая банка диетической кока-колы — единственное подтверждение чьего-то пребывания.

Когда я заглядываю в ванную комнату, я не нахожу ничего похожего на зубную щетку, прибора для бритья или развернутого куска мыла. Даже все полотенца на вешалке висят ровно, будто их не касалась рука человека.

Так кто он такой? Я задумываюсь всерьез, закончив свои пустые поиски. Чем он занимается, если живет как скваттер в угловом номере гостиница «Арлингтон»? Очень удобно расположенном, как раз напротив номера Дерека. К тому же он оказывается на удивление вовремя среди ночи при всем параде за дверью, ожидая от меня какого-то сигнала, хотя я не припоминаю, что издала хотя бы звук.

Когда я это все вот так рассортировала, ситуация начала казаться мне зловещей. Примерно так происходило в одной из книг Дерека про шпионов, хотя мне так и не удалось пробиться дальше пятнадцатой страницы, запутавшись в чаще доносчиков, шпионов, контрагентов и подозрительных родинок, обилие которых превосходило количество, которое можно увидеть на клиентуре знаменитого дерматолога. Если бы все происходило в книге Дерека, то человек без багажа, снявший номер напротив, обязательно оказался бы платным киллером, работающим на какой-то картель, торгующий наркотиками, или на мафию, или что-нибудь похуже.

Совсем разволновавшись, я поспешно отхожу от окна, дабы не попасть в прицел снайпера в соседнем доме. Ведь внезапная «болезнь» Дерека могла быть вызвана чем-то, подмешанным ему в виски? Нет, не в виски, я ведь его тоже пила. Давайте лучше допустим, что ему что-то подсунули в самолете. Затем он теряет сознание в гостинице — и привет! Внезапно показывается этот добрый незнакомец, звонит дежурному, и не успеваешь оглянуться, как бесшумные колумбийцы, переодевшись в санитаров, показываются у дверей номера и увозят Дерека. Но не в больницу. Нет, нет. Куда-то в тайное место, высоко в Андах, где он…

Господи! При звуке поворачивающегося ключа я подскочила и повернулась к двери, отчасти боясь получить в грудь заряд из полуавтоматического пистолета. Но в дверях стоял добрый незнакомец — улыбающийся, с порозовевшими от утреннего морозца щеками. Ничего смертоносного в его руках не было, только пластмассовый стаканчик с кофе.

— Кофе? — Он протягивает мне стаканчик. — Вы на взводе. Кофеин благотворно подействует на ваши нервы.

— Нет, спасибо. — Тем временем я стараюсь наладить нормальное дыхание. — С нервами у меня все в порядке. Только ведь вы обещали позвонить мне из больницы.

— Я бы и позвонил. Только мне подумалось, что вы будете довольны, если я доложу вам обо всем лично. К тому же есть еще одна маленькая деталь, о которой мне следует позаботиться.

— Что за деталь? — В моем голосе сквозит раздражение, но я полагаю, что в данных обстоятельствах это извинительно.

— А вот это. — Мужчина поднимает с кровати мятую рубашку Дерека и машет ею перед моим лицом, как прокурор уликой на суде. — Неплохо было бы мне попытаться вернуть ее в номер, не так ли? Прежде чем его жена явится собирать вещи.

— Его жена? — У меня ощущение, что мною крутят и вертят, как захотят, подкидывая время от времени огрызки информации. — Бет уже летит сюда? Зачем? Ему что, очень плохо? Вы так и не сказали.

— Дерек «спокойно отдыхает», как они выражаются. Везет поганцу. — Мужчина опускается в кресло рядом с кроватью и закрывает глаза. Мне впервые приходит в голову, что он, должно быть, очень устал. И насколько он привлекателен. Мне стыдно, что я в такой момент обращаю на это внимание, но я обращаю. Он не слишком высок, но очень хорош собой, несмотря на темные круги под глазами и темную щетину, свидетельствующую о необходимости побриться. В данных обстоятельствах мне бы вовсе не хотелось, чтобы он мне нравился. Но он мне нравится. И, учитывая его явную усталость, я позволяю себе слегка смягчиться.

— Вот, возьмите. — Я подталкиваю стаканчик с кофе по столику поближе к нему. — Уверена, он вам нужен больше, чем мне. У вас выдалась на редкость суматошная ночь.

Он открывает глаза, явно удивленный моим неожиданным сочувствием.

— Это точно. Но он выкарабкается, ваш толстый любитель сигар. Мистер Дерек Мэттьюз, знаменитый ткач прочных и правдивых полотен. Знаете, он показался мне знакомым, когда я впервые вошел в номер. Но я докумекал, кто он такой, только когда санитары выудили из его карманов удостоверение личности. Бог ты мой! Я даже единожды купил его книгу, причем, имейте в виду, в жесткой обложке, ни больше, ни меньше. Между нами говоря, я в ней застрял. Увяз где-то на пятнадцатой странице. Но, так или иначе, когда я сообразил, кто он такой, я понял, почему вам так не хотелось самой поднимать тревогу.

Есть в его тоне, во взгляде искоса, который он бросает на меня, что-то такое, что снова меня настороживает. Может быть, это такой особый подход, который в старых фильмах называли, кажется, «вымогательством». Ведь если учесть, что Дерек знаменитость, а этот улыбающийся незнакомец явно дает мне понять, что он об этом знает…

— Да, — согласилась я, — Дерек в своей области далеко пошел. К тому же, не надо забывать, что он женат. — Пошло оно все. Выложу сразу все карты на стол и посмотрю, кто их возьмет. — Итак, вы говорите мне, что его жена едет сюда с Востока?

— Да, но вам не стоит беспокоиться. Всем известно только, что я — добрый самаритянин, который услышал стоны из коридора и обнаружил, что самым чудесным образом дверь оказалась открытой. Ни слова в моем повествовании о сильфиде, оказавшейся в коридоре гостиницы в одной только рубашке мистера Мэттьюза, которую, как я уже сказал, я собираюсь вернуть на место, в его комнату, прежде чем ее отсутствие будет замечено.

— Спасибо. — Я сжимаю зубы, снова еле сдерживаюсь.

— Не стоит благодарности. Так сказать, обычная ночная смена.

Обычная ночная… Ого!

— И какой работой вы занимаетесь?

— Ну, давайте скажем так: я несколько удручен тем, что не узнал вашего друга сразу по фотографии на суперобложке его книги. Никогда не забывайте лиц, «магнум» за поясом, и вся эта остальная брехня относительно частных детективов.

— Частный детектив? Вы хотите сказать, что вы… — Я пытаюсь найти слово, хотя и не уверена, какое именно слово я пытаюсь найти.

— Да, так уж вышло. — Он достает из внутреннего кармана визитку и протягивает ее мне.

— «Карл Харт и помощники», — читаю я вслух. — «Результативность. Опыт. Конфиденциальность». — Я сажусь на кровать, держа визитку в руке. — Вы хотите сказать, что вы своего рода… частный детектив? — Тон мой несколько обвиняющий. Как будто меня некоторым образом обхитрили, хотя, если подумать, возможно, так оно и есть. — И вы следили за Дереком… по какой-то причине?

— Прошу прощения? — Мужчина высоко поднял брови. — Вы пришли к такому выводу, ознакомившись с моей визиткой? — Он вынул карточку из моих пальцев, взглянул на нее и сунул в карман.

— Послушайте, мистер Харт, если вы, конечно, мистер Харт, а не один из «помощников». — Я вдруг почувствовала себя крайне уязвимой. Понимаете, этот добрый незнакомец, который случайно вышел в коридор среди ночи, поселился напротив Дерека и на самом деле следит, кто входит и выходит… — Знаете что, мистер Харт? Вы мне нравились больше, когда я считала вас колумбийским бандитом. — Я встаю и с отвращением отхожу от него подальше.

— Я… простите?

— Слушайте, что вы заладили? Я должна была сразу сообразить. Вот вы так удобно расположились в номере 1912, без всякого багажа, где на кровати никто даже не сидел, кроме меня. Кто нанял вас шпионить? Жена Дерека? Не то чтобы я ее осуждала. Бет уже давно пора очнуться.

— Это надо же! — Брови мужчины поднимаются еще выше. — Выходит, вы тщательно обыскали мою комнату. Что же, наверное, в каждом из нас живет детектив. Даже в тех, кто приходит к ошибочным выводам.

— Но должна же быть какая-то причина для вашего здесь пребывания?

— Правильно. Но она не имеет никакого отношения к мистеру Мэттьюзу.

— Да? Тогда почему вы вызвались поехать с ним в больницу? И почему вернулись, хотя спокойно могли позвонить? Давайте кончайте темнить и выкладывайте, что вы хотите.

— Чего я хочу? — Он поднялся с кресла и устало вытянулся на кровати. — Я хочу лечь и заснуть. На этой проклятой кровати, на которой, как вы совершенно правильно заметили, никто, кроме вас, даже не сидел. Я хочу закрыть глаза. Разумеется, если нет больше никакой неблагодарной миссии, которую я обязан выполнить для вас или для досточтимого мистера Мэттьюза. Пробегав полночи ради такой неблагодарной особы, как вы, и вашего любвеобильного приятеля. Чья жена, кстати, вовсе меня не нанимала. Поскольку подглядывание в замочную скважину я оставляю новичкам и менее успешным в этой области работникам.

О господи! Я чувствую, как мое лицо заливает горячая краска смущения.

— Извините меня. Наверное, то, что вы делаете в этом номере, прежде всего — абсолютно не мое дело. Просто… мне сегодня ночью тоже довольно сильно досталось.

Впервые за время нашего короткого знакомства Карл Харт смотрит на меня с оценивающим выражением, в котором нет насмешки.

— Да, полагаю, вам туго пришлось. Но, как я уже сказал, вам беспокоиться не о чем. Дерек поправится. И если он хоть наполовину так умен, как кажется из его книг, он уже сообразил, что ваше имя вообще не должно всплывать. Считайте, что вы не существуете.

Я не существую. Эпитафия, посвященная Другой женщине. Разумеется, большего я не заслуживаю.

— А вы справлялись о его состоянии у врача?

— Да. Он будет в порядке, если станет себя хорошо вести. Думается, его болезнь они определили как «грудная жаба». Предупреждение о том, что может случиться, если он не сократит употребление крепких напитков и сигар, наряду с другими вольностями, которые… — Карл Харт резко замолкает, очевидно, сообразив, что он разговаривает с одной из «других вольностей» Дерека.

— Послушайте, — говорю я, — не то, чтобы это было важно, но мы с Дереком не занимались… Я спала, когда это случилось.

— А. — Детектив кивает. — Замечательно. Хотя, как вы правильно заметили, значения это не имеет.

Неожиданно между нами возникла неловкость. Мы оба стоим у кровати, лицом друг к другу, и нам обоим вроде как не хочется расходится.

— Кстати, — говорю я, — интересно, когда именно прибудет Бет? Потому что мне бы хотелось навестить Дерека в больнице. Но только если… — Я многозначительно пожимаю плечами.

— Разумеется, если. Я понимаю. Ну, у меня создалось впечатление, что она собралась прилететь первым же возможным рейсом. Поэтому я сомневаюсь, что вам стоит показываться в больнице. Даже если будете звонить ему в палату, убедитесь, что она еще не приехала. Поскольку теоретически вы никак не можете знать, что он болен.

— Да, конечно. — Снова осознание нелегальности моего положения ощущается как пощечина. Вот вам и бездумные отношения с Женатиками! Дело в том, что как только на сцене появляется жена, для меня становятся недоступными даже самые поверхностные сантименты. Я становлюсь персоной нон грата, вот и все.

Карл Харт деликатно кашляет.

— Послушайте, вот что я скажу. Если хотите, я попозже позвоню в больницу, узнаю, как там Дерек, снова изображу доброго самаритянина. Затем я позвоню вам и расскажу, как у него дела.

С совершенно невинным выражением лица он достает из кармана ручку, готовясь записать номер моего телефона. Так просто — взять и продиктовать. Куда проще, чем взять и уйти. Но то, что этот парень — частный детектив, заставляет меня сомневаться. К тому же он необыкновенно привлекателен, что заставляет меня еще сильнее сомневаться.

— Да нет, не стоит. Я рискну позвонить Дереку в больницу до приезда жены.

Карл Харт кивает.

— Поступайте, как знаете. — Но ручку не убирает. — Но если вы вообще не возражаете дать мне номер своего телефона, я бы с удовольствием вам когда-нибудь позвонил.

Больше всего меня злит, что мне самой хочется дать ему номер.

— Да ладно, — шучу я, — мы ведь договорились, что меня не существует.

— Ну, это можно исправить… — Он продолжает стоять с ручкой в руке и с таким ясным и светлым выражением на лице, как начинающийся день за окном. Мне в первый раз приходит в голову, что именно поэтому он решил вернуться в гостиницу, а не звонить. Он хотел узнать, не мог бы он встретиться со мной в более благоприятных обстоятельствах. — Так или иначе, я верну вам свою визитку. Вдруг вы вздумаете мне позвонить когда-нибудь.

Господи, но как же он мне нравится! Такой привлекательный. На мгновение моя решимость поколебалась.

— Возможно, я…

Но он роется в кармане в поисках визитки и выкладывает на стол прямоугольный предмет, размером не больше калькулятора.

Я с подозрением спрашиваю:

— Что это?

— Это? Всего лишь магнитофон.

— Я вижу, что это такое. Но зачем?

Карл Харт безразлично пожимает плечами.

— Да ничего особенного. Иногда я кое-что записываю. Вам это кажется странным?

Я даже сообразить не в состоянии, чем мне это кажется. Но я вдруг снова начинаю сомневаться.

— Я подумала и решила, что мне не нужна ваша визитка.

— Почему? Что случилось?

Скорее всего, абсолютно ничего. Он смотрит на меня, как на сумасшедшую, и я не могу его за это винить. И все равно, с какой бы целью он им ни пользовался, магнитофон опять делает меня подозрительной.

— Я просто пойду, ладно? Спасибо, что спасли мою репутацию.

— Уверен, она стоила того, чтобы ее спасать. Послушайте… — Он сделал шаг вперед. — Даже если вы не существуете, у вас должно быть имя. Что может случиться плохого, если вы мне его назовете? Никаких магнитофонов, обещаю.

Ничего не случится плохого? Этот парень явно не слишком тщательно контролирует мои эмоции.

— Ничего плохого? Но зачем?..

— Не знаю. Давайте выясним. Как вас зовут?

— Меня… Грейс.

— Грейс? — Карл Харт видит мое колебание, затем замечает, что я обратила на это внимание, и улыбается: — И вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Грейс, а дальше?

— Просто Грейс. Вы же знаете нас, девочек по вызову. Обычно простого имени нам достаточно.

— Будет вам. Вы знаете, что я так о вас не думаю. Обещаю, больше никаких шуток на ваш счет.

— Господи, Карл… А это ваше настоящее имя? Вы очень настойчивы, не находите?

— А вы — очень любопытная женщина. Вы об этом знаете, Грейс?

Мгновение я выдерживаю его слишком идеальную улыбку. Затем протягиваю руку, надеюсь, элегантно.

— До свидания. Еще раз спасибо.

— Всегда рад помочь. До свидания, Грейс.

Я иду к двери и замечаю, что он не делает ни малейшего движения, чтобы последовать за мной. Я закрываю за собой дверь и умудряюсь дойти до самого лифта, даже ни разу не оглянувшись. Только нажав кнопку вызова, я рискую быстро взглянуть назад. Увы. Дверь в номер 1912, как и все остальные двери на девятнадцатом этаже, в этот ранний час плотно закрыта. Карл Харт, частный детектив, похоже, вернулся к тому делу, ради раскрытия которого был нанят. И бросил мое, раз и навсегда.

В целом я испытываю от всего происшедшего куда меньше удовлетворения, чем должна была бы. Ловлю себя на том, что сожалею, что не назвала своего имени. Но тут же прихожу в себя и вспоминаю беднягу Дерека. Лежит он, беспомощный, в одинокой больничной постели… Так неудачно закончившееся приключение позади и только приезд жены впереди.

Учтите, я вовсе ничего не должна Дереку, кроме своего постоянного благоразумия. Но мне кажется, что хотя бы думать о нем я обязана, причем только о нем. А не спрашивать себя, не зря ли я так резво отказалась от еще одного приключения в «Арлингтоне», в номере, расположенном как раз напротив того люкса, где Дерек захворал.

Лифт доставляет меня в вестибюль, где я прохожу мимо бара, в котором мы с Дереком выпивали сто лет назад. Затем я выхожу на солнечный свет, сверкающий по другую сторону вращающихся дверей в гостиницу. В царство, где я вольна думать о чем захочу и испытывать те сожаления, какие предпочту. Теперь, когда опасность действительно осталась позади.

Когда Марта возвестила, что собирается перевезти к Джерри кой-какие вещи, я почему-то сразу сообразил, что на сей раз дело пакетом с термобигудями не ограничится. Или второй зубной щеткой, которая скромно пристроится в ванной комнате рядом со щеткой Джерри. Или свежим плакатом с изображением рок-группы, наклеенном на стене в ванной, подобно флагу, знаменующему временное пребывание очередной пассии. Ведь Марта не имеет ничего общего с предыдущими девушками Джерри, так что можно было догадаться, что ее понятие «кой-какие вещи» разительно отличается от других.

Так и вышло. После этого объявления она каждый раз, приезжая с ночевкой, обязательно привозит с собой коробку, которая добавляется к шеренге таких же, выстроившихся вдоль стены в холле, подобно грузовому составу, ожидающему разгрузки.

Она-таки их разгружает в те вечера, когда остается ночевать. И их содержимое, надо признаться, просто потрясающее. Коробки эти прибывают в квартиру Джерри по одной, но если вы суммируете то, что теперь складируется в его доме, у вас получится список, равный перечню находок нескольких пропавших цивилизаций. Фарфор, серебро, стекло, кухонные принадлежности расставляются по буфетам и полкам. Вместе со сковородой для омлета и несколькими смесителями, а также кофеваркой, при виде которой Джерри немедленно потянулся за своим вентолином, поскольку из его аллергенов самый жестокий — кофе.

Там, где раньше была гостевая комната. Марта установила галогеновую лампу, зубоврачебное кресло, свой личный компьютер и ящики с досье. Там, где раньше была гостиная, она тоже все портит, отодвигая диван (мой диван!), чтобы освободить место для большой восточной вазы с засушенными цветами. Это заставило Джерри снова шмыгать носом, не дав ему времени оправится после встречи с кофеваркой.

В спальне, вопреки предсказаниям Мела насчет тяжелых бархатных гардин, Марта повесила жалюзи и кружевные занавески. Ее власть распространилась даже на ванную комнату, где она повесила на душе нечто под названием «люфа» и поставила «резиновое растение» на подоконник. Короче, трудно себе представить, что осталось в ее квартире, кроме основных предметов мебели, которые, весьма вероятно, тоже скоро появятся здесь.

Никак не могу понять, почему Джерри не беспокоится всерьез. Разве что он просто в шоке, поэтому и лежит в своей обычной позе на кровати, говорит по телефону и гуляет по телевизионным каналам. Марта находится в конце холла, довольно близко от него, и вполне может слышать, что он говорит. Она складывает освободившиеся коробки. Как будто не предполагает, что они снова могут ей понадобиться, после того как послужили ей, перевезли всю ее жизнь сюда и навязали ее мне и Джерри.

Хотя, если послушать, что Джерри говорит, вернее, бормочет, то ситуация под контролем.

— Серьезно, Мел, тут ничего похожего на глобальный переезд. Просто Марта привезла сюда некоторые свои личные вещи. Ну и что? Она ведь бывает здесь пару раз в неделю, ей нужны какие-то вещи. Кроме того, ее собственная квартира больше напоминает чулан для швабр. Да и по правде говоря, довольно мило видеть ее вещи вокруг себя. Вроде как способ узнать ее лучше.

Угу. Или, вернее, способ для Джерри поближе познакомиться с целой кучей самых различных предметов, на которое, как выясняется, у него дикая аллергия.

Тем временем Мел, также как и я, не склонен покупаться на доводы Джерри, по крайней мере, если судить по тому, с каким трудом Джерри приходится отбиваться от возражений с другого конца телефонной линии.

— Нет, нет, Арлен, разумеется, нет. Марта все так же вовсе не склонна сосуществовать с Мерфи, равно как ей не хочется жить на окраине. Уверяю тебя, никакого вторжения не происходит.

Да, конечно, наверняка говорит Мел. А старина Мерфи — не иначе как принц Нородом Сианук в странном облачении.

Тем временем, пока Джерри уверяет Мела, что все под контролем, его беспокойные пальцы на короткое время останавливаются на передаче о природе, в которой как раз рассказывается о различных способах ухаживания, принятых среди разных животных. Насколько я могу судить, нет ни одного вида, который метит свою территорию, вешая «люфу», или пытается завлечь самца с помощью блестящего предмета вроде сковородки для омлета. Однако есть одна деловая птичка, которая, когда вила гнездо, напомнила мне Марту. Тот же решительный блеск в глазах, те же четкие, резкие движения…

Еще немного, и эта птичка начнет давить коробки низким каблуком своих скандинавских туфель.

Джерри на программу внимания не обращает. А зря! Из телевизора можно много почерпнуть. Для моего развития он бесценен.

Особенно если учесть, что я мало выхожу и не имею доступа к книгам. Разумеется, даже в случае телепередач имеются ограничения, поскольку я вынужден смотреть то, что смотрит Джерри, и только тогда, когда он включает телевизор. Но даже в этих стесненных условиях мне совершенно ясно, что в данный момент я узнаю из телевизора куда больше, чем Джерри. Например, информацию, которая в данном случае могла бы помочь ему сохранить независимость.

Но, увы, он тут же переключает телевизор на другой канал. И одновременно продолжает уверять Мела, что нет никаких причин для беспокойства.

— Господи, Арлен! Ну как еще тебя убедить? Не надо драматизировать. Если и есть какие-то изменения в наших отношениях, так это всего лишь наша возможная, повторяю, возможная поездка в Норвегию, чтобы познакомиться с ее родителями. Но это… Слушай, будь добр, помолчи. Возможно, познакомиться с семьей. Вот и все. И это вовсе не первые аккорды марша Мендельсона. К тому же, пока я не избавлюсь от Мерфи, разве я могу куда-нибудь поехать? Вряд ли я смогу взять его с собой в Европу. Я с трудом обвожу его вокруг квартала. И ни один здравомыслящий человек не возьмется за ним присматривать.

Бог ты мой! Чем дальше в лес, тем больше дров. Из холла я все еще могу слышать, как Марта топает по картону. Бам, бам! Каждый удар кожаного каблука о картон отдается в моем сердце, как выстрел. Не мытьем, так катаньем Марта влезет сюда, а меня отсюда вытеснит. Поездка домой с женихом или постепенное вторжение в дом Джерри… Тактика, которую изберет Марта, будет, в конечном итоге, случайной. Главное в том, что она перешла в наступление — неотвратимая, как судьба, уверенная, как пуля.

Пока же Джерри, еще не понявший, что происходит, продолжает уверять Мела и, может, самого себя, что ничего не происходит такого, с чем он не может справиться. И продолжает щелкать кнопками на пульте, переходя с канала на канал и не обращая на картинку никакого внимания, тем временем монотонно объясняя Мелу, какие имеются преимущества в отношениях со зрелой женщиной. Она де может внести в эти отношения очень много в виде предметов длительного пользования и очень мало — в смысле навязчивости и зависимости.

Разумеется, есть причина, по которой я назвалась Грейс, когда Карл Харт пристал ко мне. Конечно, я имела в виду Грейс Голдберг. Мою подружку в одно давнее лето в Лондоне. Интересно, что с ней случилось? Почему-то мне всегда казалось, что, если я узнаю ответ на этот вопрос, я узнаю многое.

Мы с Грейс делили спальню в одной из переполненных квартир на Ерлз Корт, где жили приезжие из колоний в те времена, когда высадка британских поп-певцов на наших берегах компенсировалась нашествием молодежи из Северной Америки на улицы Лондона. Мы с Грейс сразу заметили, что очень похожи. Более того, как утверждала Грейс, мы с ней были «родственными душами, трансцендентальными близнецами, последними оставшимися в живых членами Банды Доппел».

Возможно, не совсем. Но мне забавно вспоминать, насколько легко я на все это купилась. Несмотря на то, что быть близнецом для меня не было новинкой. Кроме того, я только что отбилась от попыток другой подруги, Карен, переделать меня в соответствии с ее представлениями.

Но с Грейс Голдберг все было иначе. Действительно, если мы одинаково одевались, носили одинаковые серьги и сходные прически, мы могли сойти друг за друга, во всяком случае, в полумраке.

Грейс ловила от всего этого потрясающий кайф. Она назначала свидание парню, которого очаровывала в местном пабе, потом посылала меня открывать дверь, когда парень приходил в нашу квартиру, чтобы встретиться с ней. Удивительно, но такая подмена срабатывала. Если этот конкретный парень никогда не видел нас с Грейс вместе, ему и в голову не приходило, что он стал жертвой старого трюка.

Для меня романтические приключения в результате сходства с Грейс были только частью награды. Главной наградой для меня была безусловная правильность того, чтобы быть Грейс хотя бы временно. Не только в то лето я значительно чаще бегала на свидания, пусть и вторичного пользования, — я стала совершенно новой личностью, которую я при желании могла сбросить, как новый модный пиджак.

Было забавно имитировать акцент Грейс, привезенный с Лонг Айленда, — полный гортанных гласных и сливающихся согласных. Более того, она обладала пикантностью, бравадой и своего рода ослепительностью, которые я могла позаимствовать, но только для тех моментов, когда я действительно подменяла ее. Как будто, очутившись в шкуре Грейс, я оказывалась в заслуженном отпуске от своей собственной скучной персоны.

Эту скучную персону я оставила дома вместе со своим бойфрендом Марком. За кого я всерьез собиралась выйти замуж сразу по возвращении из Старого Света. Это вовсе не означало, что я собиралась погулять вволю до замужества. Разве я могла предполагать, что я встречу такую девушку, как Грейс, и вместе с ней начну заводить многочисленные, бессмысленные и стремительные романы?

Эта идиллия внезапно завершилась в конце лета, когда Грейс вдруг влюбилась в одного из наших общих и лучших поклонников — хорошенького француза по имени Жюль. Вдруг выяснилось, что наше положение в Банде Доппел совсем не равное.

Я поняла, что мой отпуск в «Грейсленде» официально завершен, когда однажды вечером она объявила, что они с Жюлем отправляются на континент, смутно планируя добраться до Пиренеев автостопом. Как было типично для Грейс, посоветоваться со мной она даже и не подумала. Как было типично для меня, я сочла, что Жюль принадлежит ей по праву. Хотя претендовать на него я могла в такой же степени, что и она.

По каким-то мазохистским причинам я отправилась на вокзал провожать влюбленных, уезжающих в Дувр. Теперь, когда тайна раскрылась и Жюлю было позволено лицезреть нас вместе, понятие какого-то сходства вообще стало казаться смешным. Жюль был явно без ума от нее, а на меня смотрел, если вообще смотрел, как на некую разновидность Не-Грейс, не выдерживающую с ней никакого сравнения, как и любая другая девушка на платформе в тот вечер, которая не была его возлюбленной.

С другой стороны, меня удивила Грейс, которая жалостливо прижималась ко мне и плакала, как котенок. Она значительно экстравагантнее демонстрировала свою печаль, хотя это она двигалась вперед и вверх, а я оставалась позади.

— Это было здорово, — промолвила она сквозь слезы, — быть твоей лучшей половинкой.

Насчет лучшей половинки она оказалась права. После ее отъезда мне не удалось удержать ни одного из мужчин, которых она сгребала для меня, а энергии заполнить «пруд» заново у меня не имелось. Разумеется, если я всерьез принималась за свое лицо перед зеркалом, я все еще могла быть на нее похожей. Но почему-то, скорее всего, потому, что рядом не было Грейс для сравнения, я потеряла навык производить особое впечатление легкости и легкомысленности, которое помогало нам (помогало мне!) завоевывать мужчин.

Тем временем место Грейс в спальне заняла старшая сестра одной из девушек, живущих в квартире, которая явно была в шоке от недавнего внезапного развода. Бедная женщина! Ей уже было лет двадцать шесть, что в моем тогдашнем представлении являлось глубокой старостью. Мы жили все в той же спальне, где я жила с Грейс, и ночами я просыпалась от сдавленных рыданий, доносящихся с кровати, которую я все еще считала принадлежащей Грейс.

Я беспомощно лежала в темноте, не в состоянии заснуть и не зная, как утешить эту одинокую стоическую англичанку, чья жизнь, казалось, завершилась. В то же время я всю ночь беспокоилась, что горе моей соседки по комнате может быть заразным, как была заразной joie de vivre Грейс. Предположим, вдруг я брошу попытки хотя бы отдаленно напоминать Грейс и стану походить на эту презренную разведенку?

Тем временем я ни слова не слышала от Грейс. Мне хотелось вернуться домой, к моему бойфренду Марку. И все же, не получив санкции от Грейс, я продолжала болтаться в Лондоне, подобно нерешительному призраку.

Только теперь, вместо того чтобы флиртовать в местной пивной, я оставалась дома. Таращилась в телевизор вместе с младшей сестрой разведенки, которая никогда не ходила на свидания, сосала большой палец, хотя ей уже было за двадцать, и всегда держала в своей комнате свежие цветы рядом с портретом Грегори Пека в рамке.

Когда лето перешло в осень и я стала подумывать, а не завести ли мне фотографию Грегори Пека на комоде в качестве возлюбленного, я поняла, что я совсем распустилась. Марк теперь звонил почти каждый вечер, требуя ответить, заказала ли я обратный билет на самолет. А я все сидела на месте в апатии.

«Грейс, где ты? — написала я на открытке и отправила ее по тому адресу во Франции, который она мне оставила. — Я-то думала, что ты поспешишь написать мне (ха-ха!). Собираюсь вернуться домой, если, конечно, вы с Жюлем не пришлете мне обратной почтой письмо, в котором напишете, что жить без меня не можете (снова ха-ха!)».

Ответа я так и не получила. Почему-то отсутствие контакта с ней было для меня равносильно потери части себя. Моей лучшей половинки, как пошутила Грейс перед тем, как навсегда исчезнуть из моей жизни вместе с милым блондином с забавным акцентом и брезентовым рюкзаком.

Что, если бы с Жюлем уехала я, а не Грейс? Я иногда задумываюсь об этом: как бы сложилась моя жизнь, не вернись я домой в Канаду, чтобы выйти замуж за Марка. И еще я думала о том, что случилось с Грейс и Жюлем после того как они печально помахали мне на платформе.

Может быть, где-нибудь в параллельной галактике Грейс Голдберг проживает мою жизнь? Попадает в такие же неловкие ситуации, испытывает такие же удачи, живет той же жизнью с ее взлетами и падениями? Подразумевая конечно же, что мы с ней «трансцендентальные» близнецы, как она однажды возвестила.

Или, что более вероятно, Грейс живет альтернативной жизнью? Той самой, от которой я отказалась, не сумев побороться за Жюля? Предположим, что Грейс где-то там срывает плоды моего вдохновения. И значительно лучше справляется с ролью Даны Ягер, чем я когда-то справлялась с ролью Грейс Голдберг.

Если это представляется абсурдным, то стоит задуматься вот о чем: разве не более абсурдно, что две молодые девушки из разных стран встретились в третьей стране и обнаружили, что они похожи? Настолько похожи, что сумели почти целое лето дурить череду мужиков, как в постели, так и вне ее.

В последующие годы я делала внезапные попытки разыскать Грейс. До такой степени, что однажды оказалась на Лонг Айленде, где проверила всех Голдбергов, имеющихся в телефонной книге, в надежде найти ее родственников. Но — не повезло.

Теперь мне ясно, что я не окончательно отказалась от этих попыток. Иначе почему столько лет спустя я приняла инстинктивное решение снова стать Грейс еще один раз, причем с мужчиной, который мне понравился? Да, мне до сих пор любопытно узнать, что произошло с Грейс Голдберг. Поверьте мне, если бы я знала ответ на этот вопрос, я бы знала ужасно много.

Дзинь!

— Алло?

— Дана? Привет, это Мел Арлен.

— Мел! Какая неожиданность! — И в самом деле. Мел — лучший друг Джерри Гласса. Но сколько времени я уже не видела Джерри и даже не вспоминала о нем по-настоящему? — Ты в городе?

— Нет, я в Сити. — Подразумевается Манхэттен. Для него, типичного нью-йоркского геоцентриста, все остальные городские районы — просто незначительные скопления хижин. — Гласс даже не знает, что я тебе звоню.

— Да? А что такое с Джерри? — Меня внезапно охватывает паника, начавшись спазмом в желудке, затем захватывая сердце и заодно руку. Господи, пусть с Джерри ничего не случится! Не сейчас, никогда, аминь! Хотя мы с ним уже долгое время просто знакомые, живущие в разных городах.

— Да нет, с Глассом все в порядке, во всяком случае, не хуже, чем обычно. Вообще он бы должен позвонить тебе сам, но ты ведь знаешь, какой он: ну просто не может, ни в какую, попросить об одолжении. Ненавидит быть в долгу, даже больше, чем он ненавидит тесные шорты. Я ведь прав, Дана? Ведь он такой, Джерри Гласс, которого мы оба знаем и любим?

Разделавшись с паникой, я начинаю испытывать некоторое подозрение в связи со слишком уж дружеским тоном Мела.

— Одолжение? — спрашиваю я, понимая, что зря это делаю. — О каком конкретном одолжении идет речь?

— Ничего особенного. По правде, когда Гласс признался, что он не решился обратиться к тебе сам, я просто прибалдел. Учитывая, какое прекрасное взаимопонимание сложилось у тебя с песом.

Я не сразу соображаю, что он имеет в виду под «песом». Затем я внезапно прозреваю, и мое неясное подозрение выкристаллизовывается в нечто холодное и жесткое.

— Ты имеешь в виду этого, как там его зовут, Мерфи? Это с этим песом — псом — у меня предположительно отличное взаимопонимание? Мел, я эту зверюгу видела всего один раз, во время моего последнего приезда, и, насколько я помню, он сожрал мои модельные босоножки и заел их солнцезащитными очками. Это твое представление об отличном взаимопонимании с дворнягой, не уважающей редкие модельные вещи в скудном гардеробе обнищавшей журналистки без постоянной работы?

— Да будет тебе, уже не без постоянной работы, и я уверен, что не такая уж ты обнищавшая. Разве не Гласс говорил мне, что ты теперь регулярно пишешь для какого-то телевизионного песового шоу?

Чтоб меня украли, ну никак я не могла сообразить, почему друг Джерри Мел звонит мне по междугороднему телефону, причем в дневное время, по повышенным тарифам и обсуждает со мной мой вклад в «Удивительную Грейс».

— Что тут скажешь, Мел? Жить-то как-то надо.

— Слушай, раз ты пишешь для песов, то ты наверняка должна уметь глубже проникать в… песовую психологию. Кроме того, Мерфи не так уж плох, когда его получше узнаешь, да и вообще, это всего на пару недель.

— Пару… — Угу. Наконец-то мы добрались до дела. — Сбавь обороты, Мел. Давай изложи все своими словами. — Хотя, будь оно все неладно, я понятия не имею, зачем мне это надо. — Ты случайно не собираешься попросить меня присмотреть за собакой Джерри?

— Вот именно! Ты просто сняла эти слова с моих губ.

— Ну, можешь засунуть их обратно, потому что, невзирая на мое особое проникновение в собачью психологию, в моей жизни нет места для собаки. Если Джерри нужна нянька, почему бы ему не отдать Мерфи на передержку? Где он сможет от души объедаться своим любимым собачьим кормом.

— Отдать на псарню? Ни за что! Ты же знаешь Гласса.

Да, я знаю Гласса. Он и до аллергии отрицательно относится ко всякого рода обязательствам. С другой стороны, как ни парадоксально, до абсурда привержен тем немногим обязательством, которые он на себя взял.

— Мел, если это всего на две недели, то почему бы тебе самому не взять Мерфи?

— Я бы хотел иметь такую возможность. — Мел тяжело вздыхает в трубку, чтобы все кругом знали, что он действительно бы этого хотел. — Уже тридцать лет я лучший друг Гласса. Почему бы мне не взять этого мохнатого поганца, чтобы выручить Гласса? Только в моем доме запрещено держать собак.

— Да? Повезло тебе. Соскочил с крючка.

— Я смотрю на это иначе, Дана. — Да уж! — Но прежде чем ты произнесешь решительное «нет», задай себе один вопрос. Если бы вы поменялись местами, разве Гласс не взял бы на себя столь тяжкое бремя ради тебя?

Ух! Мелу с его риторическими способностями быть бы налоговым адвокатом. Криминальный суд по нему плачет. Могу представить себе, как он убедительно выступает в течение нескольких часов перед жюри, доказывая, что несколько часов общественных работ — достаточное наказание для его клиента, безжалостного серийного убийцы. Дело в том, что Джерри все еще в меня влюблен, хотя прошло уже немало времени с той поры, как я испытывала к нему такие же чувства. Он бы действительно помог мне, не задавая вопросов, если бы у меня была в нем нужда, и Мел знает это так же хорошо, как и я.

— Если бы я была на месте Гласса, Мерфи давно бы сжевал всю мою обувь, — пытаюсь я слабо возразить. Но уже понимаю, что проиграла сражение.

— А! Это согласие, или я ошибаюсь? — Загнав меня в угол, Мел окончательно теряет совесть.

— Не гони лошадей. Мне надо подумать. Ведь это не за Бостонским папоротником присматривать.

— Да ладно, подумаешь, большое дело, раз в день положить какой-нибудь муры в миску.

— Не только это, Мел. Еще гулять с ним надо, например.

— Ладно, согласен. Но если гулять дважды в день, то сколько раз получится за три-четыре недели? Не больше, чем…

— Что? Ты говоришь, три или четыре недели? Готова поклясться, что сначала речь шла о двух неделях.

— Две, три, четыре, пять… какая разница? Не успеешь оглянуться, как Гласс уже вернется.

— Вернется? Надо же. Ты даже не сподобился сказать мне, куда он уезжает.

Пауза, причем первая со стороны Мела. По-видимому, он прикидывает, как много можно мне рассказать о предстоящем отъезде Джерри. И как раз из-за молчания Мела я чувствую комок в горле. Я думаю о возможности появления грозной конкурентки в моих притязаниях на симпатию Джерри.

— Мел, куда едет Джерри? И с кем?

— Да никуда. И ни с кем. В Европу, на конференцию, которую устраивает какой-то радиопродюсер… в Барселону. Мне кажется, он так сказал. Откуда мне знать? В любом случае, Глассу срочно требуется песовая нянька. И если я не ошибаюсь, Гласс говорил мне, что за твоим домом в твоей Канаде есть большой двор.

— Да, конечно. Тут у нас, в Канаде, сплошной большой двор.

— Будет тебе, Дана. Я всего лишь хотел сказать, что с этим песом тебе будет значительно веселее. Ты ведь все еще живешь одна?

Ох и еще раз ох! С его точки зрения, человек, живущий один, должен быть рад любой компании и в любой ее форме. Еще минута, и он скажет, что, поскольку я работаю дома, то для меня нет более подходящего занятия, чем открывать банки с собачьим кормом и собирать пылесосом шерсть с мебели.

— Мел, я совсем не люблю собак. — Даже для моих собственных ушей это звучит слишком категорично. И, возможно, является правдой. Хотя бы на время этого разговора.

— Господи, Дана! Всего на пару недель? Чего тут не любить? Ради Гласса…

Ну вот, он снова за свое.

— Раз ты вспомнил про Джерри… Почему он не позвонил мне сам?

— Я же сказал, почему. Господи, да он даже не знает, что я тебе звоню.

— Да, ты и это мне уже говорил. — Но даже моя подозрительность мне не помогает, сдаваясь перед моей привязанностью к Джерри. — Слушай, по крайней мере, дай мне время все обдумать, договорились?

— О чем тут думать? Я же сказал тебе, Дана, это все ерунда. Два раза в день ты бросаешь какую-то жратву в миску, может быть, выпускаешь его…

Мел продолжает болтать, но я знаю, что он уже сам себя не слышит. Зачем ему, раз он сознает, что он загнал меня в угол моей собственной конструкции? И мы оба знаем, что я буду подбираться к своему дурацкому решению постепенно, осторожно, мелкими шажками. Буду делать вид, что все тщательно обдумываю, прежде чем не наступлю прямехонько на пехотную мину.

Наша первая встреча с Джерри была несколько забавной. Он подошел ко мне на каком-то коллоквиуме для писателей из средств массовой информации, который проводился в Нью-Йорке. Ничего амурного он в виду не имел, во всяком случае, изначально. По его словам, Джерри хотел пригласить меня на интервью в свою программу на радио «Американское общественное радиовещание». Не потому что я была знаменитостью, объяснил он, сделав на этом особое ударение, возможно, даже перестаравшись. По сути, он хотел побеседовать со мной именно по той причине, что я никакая не знаменитость.

— Типичный рабочий слова, — так он описал мне меня саму. — Безликий пехотинец, прозябающий в траншеях и живущий по принципу: пишите-перепишите, я вам перезвоню. Полностью невостребованный и часто безработный.

Когда я призналась ему, что являюсь безликим канадским пехотинцем, он решил, что это даже лучше.

— Поскольку, как я себе представляю, условия там еще хуже, чем здесь. Эти постоянные американские программы, в которых задействованы американские таланты. Я хочу сказать, вашему брату везет, если удается найти работу литературного негра, верно?

— Не стоит представлять все таким гламурным, — сказала я. — У меня и так эго раздуто до невозможности.

Разумеется, это случилось задолго до моего участия в программе «Удивительная Грейс». Тем не менее, имелось много тем, на которые можно было поговорить в эфире, и так вышло, что интервью с Джерри доставило мне куда больше удовольствия, чем можно было ожидать, судя по его начальным высказываниям.

У меня где-то до сих пор валяется запись этого интервью. Джерри вскоре переслал ее мне. Но, как выяснилось, он не слишком торопился. Потому что к тому времени, как пакет с этой пленкой попал в мой почтовый ящик, наиболее бурная часть наших взаимоотношений была уже в прошлом.

— Тебе следовало послать ее в тот же вечер, — пошутила я во время междугороднего разговора с ним в тот вечер, когда нашла пленку в почтовом ящике, — если ты хотел, чтобы я получила ее тогда, когда между нами все еще пылало.

Я не хочу этим сказать, что наши взаимоотношения начались и закончились в первые же выходные в Нью-Йорке. Дело в том, что пик этих отношений пришелся на нашу первую встречу, а оттуда началось постепенное затухание.

Но, господи, когда я слушала нас на пленке… Как же замечательно я звучала в тот день: была полна уверенности в том, что все у меня получается здорово, забавно, но без перебора, что я способна очаровать всех слушателей Джерри. Одновременно еще больше очаровывая Джерри, если судить по тому, что его страстное желание назначить мне свидание ясно прослушивалось уже в его первом: «Привет!»

Пленка, как водится, закончилась обменом благодарностями. На манер вежливого разговора в больнице Красного Креста между донором пинты крови и техником, которому удалось извлечь эту пинту почти безболезненно.

— Вы здорово справляетесь со своим делом, — помнится, сказала я Джерри, вставая с кресла, в котором сидела во время интервью, и чувствуя некоторую легкость в голове, как будто я действительно сдала кровь и теперь ощущаю некоторую неуверенность с равновесием.

— Не желаете чая или еще чего-нибудь? — спросил Джерри, не успев выйти из роли сознательного профессионала на страже здоровья.

Оказалось, это предложение сводилось к приглашению задержаться. Задержка в кафетерии привела к тому, что я задержалась в Нью-Йорке, только уже не в гостинице, где все еще проходил коллоквиум, а в квартире Джерри в Уестчестере.

Несмотря на стремительность наших взаимоотношений, я не могла не заметить с самого начала, что по нескольким основным параметрам мы с Джерри абсолютно разные. Джерри с религиозным фанатизмом каждый день поливает цветы на подоконнике. Он с гордостью сообщил мне, что меняет местами шины на своей «хонде» через каждые пять тысяч миль. Он освоил сложное искусство складывать простыню в идеальный прямоугольник, может определить спелость дыни по запаху и умеет починить часы «ролекс» с помощью маленькой пилочки, имеющейся на его швейцарском армейском ноже. Кроме того, у него имеются точные списки всех его дисков, кинофильмов, которые он записывал с телевизора, и записей всех интервью, которые он когда-либо брал во время своей двадцатилетней картеры.

Я не могла не думать, какое невыгодное сравнение с этим представляла моя беспорядочная жизнь. Поинсеттия, оставшаяся еще с Рождества, стала длинной, ногастой и желтой под слоем паутины. Холодильник, где не было ничего, кроме лампочки и полупустой банки йогурта. Мой бедный велосипед, стоявший на улице в любую погоду у крыльца, заржавел, а смеситель с пятью скоростями, подаренный мне родителями на день рождения четыре года назад, все еще стоял нераспакованным в коробке.

Не то чтобы я беспокоилась, что Джерри перейдет северную границу и обнаружит, что связался со свиньей. На самом деле меня не слишком волновало, что он подумает о полузасохших многолетних растениях на моем подоконнике, которые я, по небрежности, очень быстро превращаю в однолетние. Не то чтобы мне не хотелось продемонстрировать ему, что я женщина, вся аудиосистема которой состоит из восьми допотопных усилителей, прислоненных к динамикам и покореженным от времени, которые я купила в разорившемся магазине электронных товаров в начале восьмидесятых, где мне пообещали показать, как эти чертовы штуки подвешивать.

Нет, что больше всего меня беспокоило с самого начала в наших с Джерри различиях, так это глубокая пропасть, которую они символизировали. Я была уверена, что мы движемся по дороге жизни на двух совершенно разных передачах. Джерри двигался медленно, но уверено, с пылесосом наготове и с органайзером на сиденье рядом. Я же постоянно меняла скорости, все время ошибалась, с трудом пытаясь разглядеть верную дорогу сквозь потеки на лобовом стекле.

Как именно мы с Джерри разбежались, я точно сказать не могу. Казалось, что наши только еще расцветающие отношения умерли от какого-то странного синдрома, вроде внезапной смерти младенцев. Просто удивительно! Но теперь, оглядываясь назад, наверное, еще более удивительным кажется то, как вообще мы себя вели, пока не разбежались. Клянусь, что в те выходные мы были готовы жениться или предпринять любые другие экстремальные меры, чтобы упросить наш до смешного невероятный союз. Трудно сейчас представить, но тогда так и было: я уже собралась разогнать всех своих Женатиков ради того, чтобы стать «Женатиком» самой. Джерри же, любвеобильный холостяк, готов был, по меньшей мере, задуматься о перспективе отказаться от бесконечной череды своих девиц с кроткими глазами, чьи глянцевые фотографии сыпались из всех возможных ящиков или бесстыже взирали на меня со всех книжных полок.

Но тут… мы оба пришли в себя. Или, если точнее, я пришла в себя, а Джерри сделал вид, что тоже одумался. Не хочу зря себе льстить, но, по-моему, именно так все и было. Именно потому я каждый раз испытываю смешанное чувство симпатии и вины, когда…

Бог ты мой, почему я все еще говорю об этом, будто это имеет значение? Потому что — да, имеет. Как будто мы с Джерри тайком придерживаем друг друга в резерве. Будто каждый из нас может в любой момент залатать тот первый, беспечный разрыв и призвать партнера на романтическую вахту.

Сомневаюсь, что в этом есть резон. В смысле, мы с Джерри редко видимся, разве что раз в год, и от силы пару раз в месяц говорим по телефону. Я знаю, что он продолжает встречаться с девушками, придерживаясь своего привычного принципа ротации. (Ведь этот ужасный пес, этот Мерфи, наверняка четвероногий плод любви очередного неудачного союза.) Что касается Джерри, то его подозрения относительно моей достойной осуждения любовной жизни, скорее всего, близки к истине.

Но даже в этом случае наше абсурдное родство не умирает. Дело даже дошло до того, что его друг Мел считает само собой разумеющимся, что он внезапно может позвонить мне и уговаривать сделать Джерри одолжение.

Конечно, я еще не согласилась взять Мерфи. Дело все в том, что если я соглашусь… то пса, скорее всего, привезет Джерри. И почему-то идея увидеть Джерри здесь, на моей замусоренной территории, внезапно кажется мне привлекательной. Особенно когда я представлю себе, что я вот так склоню голову, прищурюсь, посмотрю на него сквозь ресницы особым образом, и псу в этой картинке уже не будет места.

По всей видимости, есть существенная разница между откровенной ложью и искусно вывернутой правдой. По крайней мере, именно так это объяснял Джерри Мел во время наших привычных прогулок по парку. С заднего сидения мне затруднительно было оценить достоинство изощренных аргументов Мела — мешал шум движения и все эти отвлекающие запахи из моего окна. Но я все же попытаюсь изложить то, что мне удалось понять.

— Кроме того, — с большой убедительностью говорил Мел, — ведь ты же, по сути, не отправляешься в путешествие. Так что чисто с внешней точки зрения правда не нарушена, если можно так выразиться.

— Если можно так выразиться? Господи, Арлен! — Это говорит, разумеется, Джерри, качая головой, скорее всего, с отвращением, хотя, поскольку лица его я не вижу, мне трудно сказать точно. — С внешней точки зрения, с внутренней точки зрения… целая куча дерьма! А правда в том, что ты соврал Дане в телефонном разговоре. Нет в Барселоне никакой конференции радиопродюсеров. А есть на самом деле шайка близких родственников Марты, которые ждут на окраине Осло возможности оценить меня по достоинству.

Мел фыркает.

— И я должен был это сказать твоей дражайшей подруге Дане? Здорово придумал, Гласс! Поневоле начнешь удивляться, почему ты не позвонил ей сам и открытым текстом не попросил ее помочь разобраться в твоих амурных делах, нанявшись к тебе в собачьи няньки.

— Слушай, не передергивай, — внезапно сдает назад Джерри. — Я не хочу сказать, что не ценю твои усилия. Лично я даже не представляю, как бы я об этом заговорил.

— Точно. — Даже соглашаясь, Мел все еще умудряется выглядеть обиженным. — Разумеется, ты не имеешь ни малейшего представления. Полагаю, по-твоему, старушка Дана придет в восторг от известия, что ты нашел счастье в объятиях новой женщины? Ну, скорее в тисках… и счастлив так, как может быть счастлив кролик в животе удава. Что же касается твоей… новой, то Марту весьма затруднительно принять за последнюю модель, сошедшую с подиума…

— Ладно, остынь немного. Разумеется, Дана не придет в восторг от новостей о Марте… Что же касается меня и Даны… Верно, какой-то статус все же наличествует. Чтоб меня украли, не могу сказать, что именно, но что-то есть.

— Да, конечно. Ты все еще к ней неровно дышишь. Не так уж трудно догадаться: девушка, которая сама тебя бросила, и все такое.

Джерри неловко ерзает в кресле водителя.

— Арлен, ну пожалуйста! Удивительно, как ты умеешь все опошлить. Дана не просто «девушка», и она меня не бросала.

— Ладно, согласен. Но не станешь же ты возражать, что Дана к тебе неровно дышит?

— Я знаю, что это так, — печально признает Джерри. — Вот почему мне так не нравится, что ты ей врешь. Хотя в таком случае сказать правду — еще хуже.

— Вот именно, — подтверждает Мел. — Поэтому я и есть тот поц, который взял на себя этот разговор. И между делом, по своей собственной инициативе исключил любые сноски на Исландский Айсберг, который вдохновил тебя на это внезапное путешествие за границу. Однако если уж тебя так замучила совесть, то ты всегда можешь позвонить мисс Канаде и все прояснить, рискуя шансом получить согласие на очень большое одолжение.

— Еще то одолжение. — С каждой минутой Джерри становился все печальнее. — Осень в Осло, какой-нибудь замерзший фиорд, окруженный толпой норвежцев, помешанных на браке.

— Прости, приятель. Эту могилу ты вырыл себе сам. Я сделал все возможное, чтобы спрятать под замок лопаты. Кроме того, никогда не поздно дать задний ход.

— Это если деньги за билеты вернут. Но, так или иначе, я еду. В противном случае Марта меня убьет.

— Я бы тебя сам убил, — ворчит Мел, — после всех тех усилий уговорить няньку.

Джерри молчит и сосредотачивается на машине, которую ведет в плотном потоке машин, постоянно меняя рядность.

Что такое происходит? Что было решено и какое значение это решение будет иметь для меня? Жаль, что я не знаю. А Джерри и Мел, каждый молча уставившись в свое окно, не проявляют не малейшей склонности продолжить разговор.

В результате, когда мы возвращаемся домой, я знаю меньше, чем знал, когда наша троица собиралась на прогулку. Такое нередко случается во время наших регулярных поездок отсюда туда и обратно.

Иногда меня приглашают на ужин к Марку и Теду, и сегодня как раз такой случай. Это объясняет, почему я оказываюсь сидящей на вместительной цветастой софе в углу гостиной в их пентхаузе, который меблирован с роскошью, достойной пары испанских грандов.

На полах — дорогие персидские ковры с хитроумным орнаментом, на огромных зеркальных окнах — тяжелые портьеры. Вдоль одной стены гостиной протянулся аквариум, в котором, как мне кажется, плавают и ныряют на несколько тысяч долларов блестящие рыбки, раскрашенные во все цвета радуги. В кованой железной клетке восседает орущее и верещащее семейство столь же ярких птиц, которые хватают куски папайи своими когтистыми лапами и сплевывают гранатовые косточки вниз, на подставку для газет, с небрежной грацией вдовствующих герцогинь.

Стены гостиной увешаны дорогими предметами искусства, некоторые из них взяты в аренду в местной галерее, тогда как другие приобретены Марком и Тедом на суммы, которые мне кажутся невероятными. Если честно, я понятия не имею, как эта парочка умудряется жить так шикарно. Марк вырос в обеспеченной семье, но после смерти родителей его доля в наследстве испарилась в мерзких семейных дрязгах прямиком из «Лисичек». А Тед, поздно поступивший в медицинскую школу, все еще работает интерном в больнице. Ну да, конечно, когда-нибудь он будет купаться в деньгах, но пока не ясно, как им это удается. Особенно сейчас, когда Марк работает не полный рабочий день.

Когда я впервые с ним познакомилась, Марк чувствовал себя вполне комфортно среди наклеенных на стены плакатов, кусков уродливого ковра, приобретенного за гроши у «Салли Энн», и странной шатающейся мебели, которая все еще украшает мою квартиру, хотя сам он переселился в более комфортабельные условия. Но такой уж он, Марк. Всегда умеет свернуться уютным калачиком, как кот, на любых коленях, которые подвернутся ему по жизни. Он вроде бы никогда не жалеет об оставленном позади. Хотя, разумеется, он все еще, по своим собственным резонам, продолжает приглашать меня раз в пару месяцев на один из ужинов, которые мастерски готовит Тед. И я — по своим собственным резонам — продолжаю принимать эти приглашения. Вот так и вышло, что я снова оказалась здесь.

Напротив меня на агрессивно цветастом диване сидит Герти, мать Теда, которую на старости лет поразила болезнь, заставляющая ее голову постоянно трястись. Мне Герти нравится. Все еще просматриваются контуры румяной английской розы, которая приехала в эту страну невестой солдата более чем полвека назад. Возможно, уже тогда она отдавала себе отчет, что вся ее квота положительной кармы пойдет на потрясающее везение: она встретила отца Тома, солдата, возвращающегося в Новый Свет после перемирия, и затем, после нескольких выкидышей, родила здорового и веселого сына.

Когда умер отец Теда, Герти могло прийти в голову, что ее запас удачи вот-вот будет исчерпан. Хотя, возможно, и нет. Я сильно сомневаюсь в способности Герти осознать гомосексуальность ее единственного ребенка. Думаю, что она искренне верит, что Марк — просто старый друг Теда, который живет с ним вместе, а я — столь же давняя подруга Марка, терпеливо ожидающая за кулисами, подобно мисс Брукс, которая задерживалась после уроков, надеясь, что мистер Бойнтон наконец уступит ее чарам.

Иначе как объяснить спокойствие, с которым Герти восседала, как императрица, за обеденным столом, слушая, как ее сын и Марк мирно спорили, куда им ехать следующим летом — в Ки-Уэст или на Файер Айленд и кто забыл или не забыл сегодня налить в графин вина? Я не знала, замечает она или нет, каким болезненным выглядит Марк, особенно сегодня. Его итальянский цвет лица с постоянным загаром уступил место восковой желтизне, его волосы, которые он все еще стрижет по моде Берген-Белзена, что до сих в фаворе у многих геев, значительно поседели с того дня, когда я в последний раз его видела, его короткая бородка, теперь тоже почти седая, делала его похожим на героев Эль Греко — честолюбивого святого, который ненадолго задержался в этим мире.

— Герти знает? — спрашиваю я Марка.

Ужин закончен. Том и его мать настояли на том, что сами уберут со стола. Марк, который практически ничего не ел, ведет меня на один из четырех потрясающих балконов пентхауза. Для этого времени года стоит теплый вечер, такой невероятно теплый, что огоньки города, рассыпавшиеся под нами, кажется, не столько мигают, сколько пульсируют сквозь легкий туман.

— Знает что? — Марк потягивает коньяк и делает вид, что не понимает.

— Так… все. Начнем с сегодняшнего вечера. Мы вчетвером собираемся на наш ритуальный воскресный ужин, представляя собой по составу самую невероятную семью во все времена. Неужели она никогда всерьез об этом не задумывалась?

Марк пожимает плечами.

— Если и задумывается, то держит это при себе. И вообще, Уиппет, на этой стадии — кому какая разница? — Марк стал называть меня Уиппет с начала нашего знакомства, а тогда я была куда быстрее и откормленней, чем сейчас.

— Мне. Особенно сейчас в связи с том, что… Как ты в последнее время себя чувствуешь?

— А, так для этого ты с невинными глазами уговорила меня привести тебя сюда? Спросить, как я держусь?

— Ты предпочел бы, чтобы я это сделала в присутствии Герти?

— Нет. — Он отводит от меня глаза и смотрит вниз на призрачные улицы. — Раз уж ты спросила, то я понятия не имею, как у меня дела. Я могу так тянуть годами, а могу умереть через несколько месяцев. Вот как обстоят дела. Тед объяснил мне все очень доходчиво.

Так обстоят дела. В полумраке балкона, где спрятанное в тени лицо Марка кажется лицом незнакомца, я только усилием воли могу увидеть в нем того здорового парня, которого когда-то знала. Не вина Теда в том, что Марк подхватил СПИД. Это произошло в один из его глупых загулов. Тед уехал из города на какое-то медицинское мероприятие, насколько я знаю, посвященное защите от СПИДа. Назло ему Марк переспал с каким-то незнакомцем, которого звали Майлз. Марк рассказал мне об этом позже и добавил:

— А теперь Майлз спит вечным сном, а мой анализ восемь месяцев тому назад оказался положительным.

Через короткое время после этого разговора вирус проявил себя в полную силу и возвестил прибытие Марка в прекрасную страну настоящего СПИДа. И теперь на своем балконе передо мной сидит истощенный аскет, глядя в пустоту, ни на что конкретно, и я не могу разобрать выражения на его когда-то красивом лице.

— И как вы с Тедом объясняете это матери… как постоянную простуду?

— Уиппет, я же уже сказал, Герти знает то, что хочет знать, да и вообще, какая разница?

Наверное, никакой, разве что для меня. Ведь отношения между Тедом и Марком — их личное дело. Они сами решают, скрывать это от матери или нет. Что я хочу услышать, так это — кто я Марку, вернее, кем была, особенно сейчас, когда его жизнь заметно близится к концу.

Я бы хотела сказать об этом вслух, но не могу. Возможно, частично то, что нас объединяло, несмотря ни на что, и было наше нежелание играть совместно какую-то другую роль, кроме роли влюбленных студентов. Испытывающих вежливую ностальгию по прошедшим временам, не запятнанным ни чумой 20-го века, ни какими-то воспоминаниями, кроме приятных.

Хотя далеко не все те времена были такими уж приятными. Например, на первом курсе я жила вместе с другими девушками не в общежитии, а в одной из длинных, как трамвай, квартирах, каких было немало в гетто «Макджилла». Мне нравились мои соседки, мне даже нравилась квартира. Проблема заключалась в том, что я была влюблена — по уши — в широкоплечего парня по имени Марк Бэннерман, который, по слухам, был помолвлен с прекрасной второкурсницей, живущей где-то у горы Холиок. И одновременно открыто флиртовал в колледже «Макджилл» с другой девушкой — Глорией Геллер.

То, что Марк был более чем занят, ничуть не остудило мой энтузиазм прибрать его к рукам. Однажды, в приступе девичьего мазохизма, я пригласила его и Глорию в нашу квартиру на ужин. Я хотела, чтобы мои сожительницы поближе познакомились с таким чудом, как Марк Бэннерман, и по достоинству его оценили. Я хотела, чтобы они уверили меня, пусть неискренне, что у меня есть шансы. Наверное, я хотела возвести своего рода публичный алтарь, на котором намеревалась принести в жертву свою вечную, неразделенную любовь. И для достижения этой печальной и безнадежной цели я провела полдня в кухне, готовя такое великолепное чили, какое Марк и Глория никогда не пробовали.

Выдался один из таких вечеров в гетто, какой я помню как абсолютно мечтательно-грустный. На деревья уже опускались густые сумерки, и из открытого окна еще одной страдающей души доносились кастрированные завывания Донована. За рынком студенческого городка слышался колокольчик велосипеда разносчика, отъезжающего от магазина с корзинкой, наполненной сигаретами, банками с пивом, бутылками со средством против тараканов и другими вещами, столь необходимыми для жителей гетто — пестрого сборища студентов, пенсионеров-англофобов и недавно приехавших иммигрантов из Греции и Азии.

В те дни этот микрорайон казался благословенным. Благопристойная человеческая мозаика, маленькое сказочное царство. Те, кто там жил в заносчивое время после эры «Экспо-67», понимали, насколько им повезло, что они живут в таком районе, в таком городе. Даже если некоторым из нас приходилось иногда выполнять послушание, стоя по полдня в кухне над сковородкой с горячим оливковым маслом и луком и занимаясь приготовлением ужина.

Именно в этот момент, когда я слушала Донована, колокольчик разносчика и шипение жарящегося лука, в кухню тихо вошел Марк и остановился за моей спиной. Я еще не заметила его появления, как вдруг он схватил меня за плечи и повернул к себе лицом. Я от испуга прижала ладони ко рту и ощутила запах сырого лука. До сих пор запах сырого лука заставляет меня вспоминать тот день. За окном, у края облака, ярко горела звезда, напоминая брошь, приколотую к шали. Снова раздался стон Донована, его одинокая жалоба, которая донеслась до нас через аллею подобно страдающему воплю одинокого кота. И тут же стоял Марк Бэннерман, сероглазое воплощение студенческой романтики, смотрел на меня и улыбался с таким видом, как будто ему я была небезразлична.

— Глория не придет ужинать, — сообщил он. — Полагаю, ты не станешь возражать, если я буду один, без дамы?

Без дамы? Никаких проблем!

Позднее в этот вечер — значительно позднее — все мои сожительницы с дружками, Марк и я в том числе, расположились на полу в нашей гостиной, отличительной чертой которой была непременная гора пустых бутылок в углу за диваном. Я припоминаю пакет из-под бутербродов, полный грубоватой на вид марихуаны, который пустили по кругу, и атмосферу страстного томления, во всяком случае, в том конце комнаты, где находилась я. Я не смела взглянуть ни на одну из моих товарок, которые все ждали, как я буду себя вести с Марком и когда сделаю первый шаг. Внезапно зазвонил телефон. Мы все подскочили, хотя и несколько замедленно, как обычно бывает с обкуренными людьми. Наконец, одна из девушек медленно протянула руку и взяла трубку.

Потом, избегая встречаться со мной глазами, она протянула трубку Марку и сказала:

— Это Глория.

Марк тоже не взглянул на меня ни разу, пока сердито разговаривал с Глорией.

— В чем дело, Гло? Да, замечательный ужин. Мы все сейчас просто сидим и… Что? Да будет тебе. Конечно. Ты же знаешь.

Ну вот, молча произнесла я про себя, ты его слышала. Он говорит, что любит Глорию, и даже если эти слова не звучат искренне, не стоит забывать о его настоящей подружке где-то в Массачусетсе, на ком он пообещал жениться после окончания колледжа. Итак, если ты влюблена в Марка Бэннермана, тебе придется встать в очередь.

— О господи! — Похоже, телефонный разговор принял плохую окраску. — Послушай, Глория, — бормотал Марк, — не могли бы мы не обсуждать это прямо сейчас, когда… Алло? — Он отодвинул трубку от уха, удивленно взглянул на нее, потом повесил. — Черт возьми, — сказал он, обращаясь к комнате в целом. — Мне кажется, что это дело стоит перекурить. Эй, Уиппет, ты не возражаешь? Мои сигареты в пиджаке в столовой.

Я не сразу сообразила, что он обращается со мной, как с девочкой на побегушках. Не глядя ни на кого из девушек, я встала на ноги и поспешила в столовую, где на спинке стула висел дорогой кожаный пиджак Марка. Рядом с пачкой сигарет я нашла тяжелую серебряную зажигалку с гравировкой: «М.Б. от С.С. с любовью». Я знала, что С.С. — это Салли Стайлз, возлюбленная Марка под горой Холиок. Внезапно меня охватила ярость. Я чувствовала, как горели мои щеки, когда я читала надпись, меня душили эмоции, на которые я не имела никакого права.

Я сунула зажигалку внутрь сигаретной пачки и прошагала по длинному коридору к гостиной, где Марк в ленивой кошачьей позе вытянулся на ковре. Он поднял на меня глаза и улыбнулся ласковой, тоже какой-то кошачьей улыбкой.

— Ты нашла мое курево?

— Да, — ответила я хрипло, — и зажигалку.

— Умница. Бросай сюда, Уиппет.

— Можешь не сомневаться, брошу, — сказала я и с силой швырнула пачку ему в лицо. Я успела на секунду увидеть улыбку ожидания на его лице, прежде чем сигаретная пачка вместе с зажигалкой не просвистела в воздухе и не попала ему прямо в переносицу. В следующее мгновение его лицо залила кровь.

Мои подруги и их дружки тем временем смотрели, вытаращив глаза, сначала на меня, потом на Марка, потом снова на меня. Марк, как в тумане, схватился за лоб рукой, и кровь принялась сочиться сквозь его пальцы.

— Дана! Господи! Что ты наделала?

Я только открывала и закрывала рот, пытаясь что-то произнести, но слоги не складывались, как будто я — иностранка, не умеющая говорить ни на каком знакомом языке. Наконец, я обрела свой язык и сумела выговорить:

— Что такого необыкновенного в этой Глории?

Разумеется, после этих слов комната быстро опустела. Мои товарки и их парни быстро ретировались. Марк же с трудом поднялся на ноги, напомнив мне боксера, сомневающегося, сможет ли он провести следующий раунд.

— Господи, Марк, прости меня… — Я кинулась к нему и приложила свою руку к его лбу. Острый угол сигаретной пачки оставил глубокую ранку, и алые капли крови продолжали капать на пол, напоминая покерные фишки. Он все еще немного покачивался, и я не могла сказать, что поразило его больше — мое нападение или фраза, которую я выкрикнула.

Откуда-то издалека до меня донесся звук открываемой двери. Потом дверь захлопнулась. Это мои подруги с дружками оставили нас одних. Да благословит их Господь, подумала я. Я у них у всех в долгу.

— Простить? — Марк взял меня за запястье и заглянул в глаза, не обращая внимания на кровь, все еще текущую по его лицу. — За что? За то, что ты меня любишь? Ты ведь меня любишь, верно?

— Ох, Марк, твоя бедная голова…

— Тихо. — Он наклонился ко мне и поцеловал. Поцелуй имел легкий привкус крови. — Каждый человек убивает то, что он любит, разве ты не слышала? Мечом, поцелуем или, как вариант некоторых женщин, утяжеленной пачкой сигарет.

Марк на удивление решительно и быстро освободился от всяких обязательств, связывавших его с Глорией Геллер. Салли я так никогда и не видела, а что касается Глории, то… удивительно, но она стала моей хорошей подругой. Более того, когда мы с Марком на следующий год поженились, она прислала нам фондю — одну из семи, полученных нами в подарок на свадьбу. Когда через полгода я узнала, что Глория выходит замуж, я завернула фондю в новую бумагу и отправила ей с запиской: «Желаю вам со Стюартом быть такими же счастливыми в браке, как мы с Марком».

Несмотря на все, что случилось позже, я все еще могу сказать, что мы с ним были счастливы. Просто мы не успели вовремя избавиться от брачных уз, когда перестали быть счастливыми. Но даже сегодня, сидя на балконе квартиры, в которой он живет вместе с Тедом, я ощущаю огромную симпатию к нему и благодарность за тот короткий счастливый период, когда мы были вместе.

В тусклом свете его лицо, несмотря на ввалившиеся щеки, все еще очень красиво. Между его идеально изогнутыми бровями — гладкая кожа, никаких следов острого угла той пачки сигарет с зажигалкой внутри, от которой он не успел увернуться. С другой стороны, Марк из тех, на ком трудно оставить шрам.

— Марк… — Я кладу руку ему на запястье и неожиданно спрашиваю: — У тебя все еще сохранилась та зажигалка? С инициалами Салли? Которую я бросила тебе в лицо?

Он улыбается.

— Господи! Зажигалка! Откуда мне знать, где она? Разумеется, я бросил курить много лет назад, когда Тед объяснил мне, что сигареты могут меня убить. — Он неожиданно перестал улыбаться и уставился на оранжевый светящийся круг уличного фонаря внизу. — Наверное, стоит разыскать эту старую зажигалку и начать курить снова. Если бы сигаретам суждено было прикончить меня, та пачка, которую ты в меня швырнула, должна была с этим справиться.

— Не говори так. Ты еще нас всех переживешь. — Странно, настраивая Марка на более открытый разговор о его болезни, я вдруг обнаруживаю, что перед этой открытостью теряюсь и начинаю говорить банальности.

— Черта с два. — Но он говорит спокойно, как будто согласившись с моим возражением. — Я уже у выхода. Но… можешь мне не поверить, я не так уж от этого страдаю. Я прожил хорошую жизнь. Мне бы только хотелось, Уиппет, увидеть тебя счастливой. Счастье будет тебе к лицу.

Ух! Трудно объяснить, что чувствуешь, когда обнаруживаешь, что твоя пропащая жизнь составляет часть незаконченного дела кого-то другого, кто явно не успокоится в могиле, пока не убедится, что с тобой все в порядке.

— Ты обо мне не беспокойся, Марк. Я вполне счастлива.

— Как бы не так. Ты что, все еще тратишь свое время на женатых мужчин?

— Только на тебя, миленький. — После всех этих лет мы с Марком так и не удосужились развестись.

Марк усмехается и на мгновение напоминает мне молодого Марка.

— Мне повезло. Будь я холост, ты бы на меня и не взглянула.

Мы оба смеемся, но негромко, чтобы не привлечь на балкон Теда и его мать. Мы, не сговариваясь, решили с Марком не злоупотреблять теми привилегиями, которые Тед нам предоставляет. Разумеется, гетеросексуальный партнер никогда бы не позволил мне принимать участие в жизни Марка даже в той небольшой степени, в которой я это делаю.

— Серьезно. — Марк внезапно перестал смеяться. — Я вот думаю, не надо ли нам развестись? Лучше поздно, чем никогда.

— О чем таком ты говоришь, черт побери? — Я чувствую, как жарко становится щекам, будто меня в чем-то обвиняют.

— Ты знаешь, о чем, Уиппет. Тебе надо двигаться вперед.

— Двигаться? — Теперь я злюсь, еле сдерживаюсь, чтобы не повысить голос. — Уж кто мне не мешает, так это ты.

— Надеюсь, что так, — просто сказал он. — Только… Дана, после всех этих лет, когда ты найдешь себе настоящего человека…

Настоящего? Я стараюсь выкинуть из головы внезапно возникший образ того детектива, Карла Харта, растянувшегося в кресле в гостинице «Арлингтон». Глаза закрыты, лицо привлекательное и уязвимое…

— Между прочим, у меня есть на примете один холостой парень.

— Правда? — спросил Марк заинтересовано, даже с надеждой. — И кто это?

— Ну, это мой друг Джерри из Нью-Йорка. Возможно, мы с ним снова затеем роман.

— С чего бы это вдруг?

— Ну… возможно, он приедет сюда ко мне. Со своей… собакой.

— Со своей?..

Ох, да заткнись ты, Дана, думаю я.

— Джерри уезжает по делам, — поясняю я, чувствуя себя все более и более неловко. — Мне кажется, будет занятно присмотреть за собакой, пока он в отъезде.

— Занятно? — Марк был явно рассержен. — Мне, например, кажется, что этот тип тебя просто использует.

Я не сдержалась и огрызнулась:

— Не тебе об этом говорить.

На лице Марка появляется выражение удивления, обиды и недоумения, как будто я снова засадила ему между бровей сигаретной пачкой.

— Ты полагаешь, я просил, чтобы мне сдали именно такие карты?

— Нет, ты не просил. Но и я не просила. И я изо всех сил стараюсь, будь оно все неладно. Джерри может быть как раз тем, кто мне нужен. — Я вовсе не собиралась этого говорить. Я даже думаю, что я так не считаю. Но есть что-то в восковой прозрачности кожи Марка, что внезапно напоминает мне о Дереке Мэттьюзе, который казался серым даже в розовом свете гостиницы. Конечно, Дерек из своего приключения выбрался почти без царапин, даже позвонил мне из больницы, чтобы сообщить об этом. Несмотря на это, мне почему-то кажется, что я цепляюсь за жизнь посреди смерти. Пытаюсь ухватиться за что-то, чтобы удержаться, все равно за что, и тут подворачивается Джерри, который все еще значит для меня больше, чем я готова признать. К тому же это менее опасное направление, чем все остальные.

— Только не говори все это, — просит Марк, — чтобы меня утешить.

— Утешить? — Я ухмыляюсь, стараюсь, чтобы получилось весело. — Черт, я все это говорю, чтобы ты меня приревновал!

— И я ревную. — Марк наклоняется и целует меня в щеку. — Полагаю, ты это знаешь.

В дверях балкона появляется Тед, как раз вовремя, чтобы уловить последнюю фразу. Но если он недоволен, он ничем этого не показывает.

— Ну, с мытьем посуды покончено. Теперь так: мама предлагает поиграть в карты, а еще есть лазерный диск в «Травиатой», можно послушать.

Кашлять в такт с героиней оперы. Очень кстати.

— Я предпочитаю карты. Хочу показать Марку, что все же есть игры, в которых я выигрываю. — И я продолжаю хитро улыбаться Марку, но улыбка, которой он мне отвечает, механическая, абстрактная, как будто он уже забыл, о чем мы толковали. Момент, который мы с ним разделили, остался в прошлом, и это его вполне устраивает. Он может отпустить его, как и все остальное, и не потому, что ему безразлично: просто он движется вперед, уходит…

В такие времена, как эти, невольно начинаешь сомневаться в человечестве. Во время прогулок Джерри теперь еще более деловой, чем раньше, и иногда я ловлю на себе такой взгляд, который подсказывает мне, что следует ожидать плохих новостей.

Может статься, что, невзирая на мои самые лучшие намерения, я уже довел его до ручки. В последнее время даже сущие пустяки вызывают у него приступы гнева, как будто он ищет повода рассердиться и даже не пытается посмотреть подальше.

— Ты хочешь, чтобы тебя вырвало? — заорал он на меня недавно, в самом деле заорал, аж до визга, после того как я проглотил какую-то резинку, валявшуюся на асфальте. — Ты хочешь попасть к ветеринару? Этого ты хочешь?

Да уж, именно этого я и хочу. Обожаю ветеринаров, кто же их не любит? Особенно нетерпеливо я жду, когда мне начнут стричь ногти, иногда с мясом, или когда какой-нибудь психопат с бумажкой от государства примется по непонятной причине лазить ко мне в уши. Ему даже не нужно быть лично со мной знакомым, чтобы хотеть сделать мне больно. Теперь вы видите, каким раздраженным стал Джерри. Но это еще не все.

— Допустим, — продолжал он разоряться прямо при людях, — я положу тебе в миску резинки, дохлую мышь, обертки от конфет, сломанные мелки и прочую мерзость, которую ты подбираешь на улице. Станешь ты это есть только потому, что все — перед глазами?

Нет, конечно, я не стану все это есть из своей миски. Не в этом ведь дело. Дело в том, что с мусором, как и с квартирой, все сводится к трем главным требованиям: месторасположение, месторасположение и месторасположение. Джерри никак не хочет этого понять. Еда, съеденная на улице, значительно вкуснее. Не спрашивайте меня, почему. Тогда как в помещении многое даже не кажется едой. Ну, так уж я устроен.

Нет смысла объяснять все это Джерри, который заинтересован вовсе не в том, чтобы разобраться, а в том, чтобы все чаще и чаще устраивать мне разносы за провинности. Возможно, он стремится успокоить свою совесть, когда придет время дать мне пинка.

— Видите, как я старался? — жалобно спросит он. — К сожалению, животное стало невыносимым…

Нет, серьезно. Происходит что-то плохое, я это чувствую. И если бы это был телевизор, а не реальная жизнь, я бы мог выступить с протестом по поводу моего тяжелого положения. Организовал бы Собачий марш на Вашингтон или объявил бы с бортика бассейна о создании Дня щенячьей гордости. К сожалению, все, что выглядит таким простым по телевидению, совершенно невыполнимо в реальной жизни. Как, черт возьми, я буду что-то организовывать, если я до сих пор не могу разобраться, как сдвинуть щеколду на двери квартиры?

У нас в доме замки закрывает Джерри. Он может, возможно, с помощью Марты, плотно задвинуть болт, оставив меня с другой стороны двери. Навсегда. В конце концов, из Приюта для животных я появился, в Приют для животных можно меня снова сбагрить. Прах к праху, вся эта мура насчет круговорота жизни.

Я уверен, что не зря беспокоюсь, потому что в последнее время даже Марта стала вести себя со мной по-другому — почти мило. Как будто она знает, что ей недолго придется так напрягаться. Так что, с какой стороны ни посмотри, все сводится к одному: билет в один конец — назад, в Приют.

Насколько я помню, нельзя сказать, что Приют так уж ужасен. Свежие газеты ежедневно, регулярная кормежка и, разумеется, вечная надежда переместиться в лучшее место. Именно поэтому на все прочее не слишком обращаешь внимание, если, конечно, вас не ожидает длинный-длинный путь по темному коридору, заканчивающемуся дверью с надписью «Только для персонала».

Я узнал, что скрывается за этой дверью, от кота, сидевшего в клетке с другой стороны прохода. Который, похоже, заключал пари со всеми в Отделе по усыновлению, что мое везенье кончится раньше, чем я отсюда вырвусь. Я вскоре понял, почему кот считал пари беспроигрышным: я был крупнее других, много гадил, и мои манеры, как тогда, так и сейчас, оставляли желать лучшего.

Я понимал, что на рынке усыновления с его конкурентной борьбой я могу рассчитывать лишь на свалку, где проведу всю свою оставшуюся жизнь на цепи. Не слишком завидная перспектива, но все же лучше, чем альтернатива. Надо сказать, что каждый раз, когда кот говорил об этой альтернативе, на его морде появлялась злорадное выражение. Он получал огромное удовольствие от того, что среди ночи шипел на меня, причем звук напоминал шум, издаваемый выходящим паром.

— Пссс, пссс… Слышишь, парнишка? Не спрашивай, для кого струится газ, он струится для тебя.

Господи, как же мне хотелось оттуда выбраться! Я помню эти дни, часы, в которые приходили посетители, чтобы выбрать себе домашнее животное. Это было время действовать: кататься на спине по клетке, махать лапами в воздухе, высовывать язык, как последний идиот. Черт, да я бы на голову встал и промурлыкал бы любой мотив, только чтобы произвести хорошее впечатление.

Когда это не срабатывало, я стал придумывать нечто более изысканное, чем изображение слюнявого придурка, дрыгающего лапами, как при езде на велосипеде. Что-нибудь вроде… ну, допустим:

— Привет, меня зовут Мерфи, и я из тех, кто больше слушает, чем говорит. Мое любимое занятие — спасать маленьких детей из бурных рек. Последняя книга, которую я поглотил — вместе с обложкой — «Война и мир», и мой…

Нет, серьезно. Я практически был в отчаянии. Постоянно пытался произвести достаточно хорошее впечатление для того, чтобы меня взял человек, ищущий именно то, что я якобы предлагаю. Забудьте о родстве душ. Забудьте об общих мечтах. Сейчас я рассчитывал на сходные потребности. Если бы я мог повесить объявление, то написал бы: «Вы ищете кого-нибудь, кто будет ждать вас, когда вы возвращаетесь домой? Вы любите гулять с утра пораньше под дождем? Вам не надоедает кидать скользкий теннисный мячик сорок раз подряд? Вы умеете пользоваться ножом для открывания банок и у вас есть в бумажнике двадцать пять долларов, чтобы выкупить меня из этого концлагеря? Обо мне: рослый, добрый, веселый. Все зубы собственные. Возьмите меня. Это судьба!»

Или что-то вроде этого. В конечном итоге я понятия не имею, какой выгодной комбинацией я воспользовался, чтобы убедить ныне давно забытую подружку Джерри, имени которой я даже не запомнил, взять меня. Но какой бы ни была эта магическая формула, сомневаюсь, чтобы я смог повторить ее еще раз.

Разумеется, возможно, желание Джерри избавиться от меня пройдет. Возможно, он перестанет смотреть на меня так, будто примеривает мое тело к бетонному гробу. Возможно, он откажется продать меня куда-нибудь ниже по реке по требованию Марты. Если же он все это сделает, то что я могу вам сказать? И это тоже будет судьба. Но я бы не стал на это закладываться. Даже если какой-нибудь кот предложит мне ставку пятнадцать к одному.

Я еще не успеваю рассмотреть нью-йоркские номера, но уже узнаю «хонду» Джерри, которую он медленно ведет по моей улице, разыскивая место для парковки. Добрый старина Джерри! Я чувствую прилив симпатии к этой его подозрительности жителя Большого Яблока[1] — заметно даже из окна моей гостиной, как явно ему не хочется доверять покою канадской улицы в жилом районе. Он, вне сомнения, думает, что стоит ему отвернуться, как тут же налетит армия воришек колпаков с колес, любителей прокалывать шины и украсть радио, которая до этого пряталась за знаком «Осторожно, дети!».

Наконец, он выбрал место. Затем, должна признаться, я с тяжелым сердцем наблюдаю, как он выгружает из машины Мерфи. Скорее, они воюют друг с другом, потому что Джерри хочет, чтобы собака покинула машину через заднюю дверь, тогда как Мерфи предпочитает лобовое стекло.

Господи, во что это я вляпалась, согласившись посидеть с этим животным, которое предпочтительнее было бы держать в морозильной камере? Я с тоской вспоминаю целую роту послушных, одинаковых собак, всех по имени Мейджор, которых я мельком видела, когда меня вызывали на студию во время съемок «Удивительной Грейс». Разумеется, все Мейджоры — существа из мира шоу-бизнеса. В них не больше общего с настоящими собаками, чем у телевизора с реальной жизнью. И все же мне очень не нравится, как Мерфи, вытаращив глаза, рвется с поводка, волоча за собой Джерри, словно запоздалую мысль, по дорожке, ведущей к моей двери. Может, еще не поздно, думаю я, запереть дверь и сделать вид, что я уехала?

Но, разумеется, сделать этого я не могу. Ведь я сама согласилась на эту пытку. Согласилась по многим причинам, большинство из которых я сейчас и вспомнить не могу, кроме того, что они имели какое-то отношение к моим остаточным чувствам к Джерри. Которого сейчас волочет, тяжело дыша, по ступенькам моего крыльца существо, чьи вытаращенные глаза и высунутый язык заставляют меня почему-то вспомнить о примитивном собачьем тотеме.

Нацепив на физиономию приветливую улыбку, я открываю дверь.

— Привет! Как ты…

Мерфи, который, по-видимому, признал во мне своего давно потерянного друга, с радостным лаем бросается ко мне. Вопреки здравому смыслу, я умиляюсь. Кто знает, вдруг Мел был прав? Может быть, между мной и Мерфи существует взаимопонимание и… Но Мерфи, сжав меня передними лапами, одновременно пускает струю мочи прямо мне на джинсы. И я сразу перестаю умиляться.

— Я заплачу за чистку, — предлагает Джерри, продемонстрировав отменную реакцию человека, привыкшего мгновенно обещать компенсацию за ущерб.

— Ладно. — Все еще улыбаясь, я подставляю ему щеку для поцелуя. — Пойду брошу брюки в грязное белье. Входи и располагайся.

Вот Мерфи никакого приглашения не требуется. Он врывается в открытую дверь, как моряк, вернувшийся домой после нескольких лет плаванья. В некотором смысле его паясничание кстати. Оно на мгновение помогает разрядить неловкую ситуацию: столько месяцев не видеть Джерри, а теперь наконец приглашать его в хаос своего дома…

— Очень мило, — замечает Джерри, стараясь, чтобы его слова прозвучали правдоподобно.

— Спасибо. Пойду сменю джинсы. Очень приятно тебя видеть, Джерри.

Так оно и есть. Джерри, хоть и уставший после длинного пути, в моих глазах выглядит хорошо. Те же круто вьющиеся волосы и очки в роговой оправе. Симпатичный мужчина и хороший человек. Слишком хороший, чтобы снова позволить ему случайно улизнуть…

Наплыв чувств заставил меня растеряться настолько, что я радуюсь поводу скрыться в спальне, закрыть дверь и взять себя в руки, одновременно занимаясь поисками чистых джинсов.

Отсюда мне слышно постукивание когтей Мерфи по голому деревянному полу — это он осматривает свои новые владения. Возможно, Джерри тоже кое-что проверяет, разглядывая мою квартиру — комнату за комнатой, будто еще надеясь обнаружить улики, которые объяснили бы наше поразительное расставание много лет назад. Я прикидываю, как я выгляжу в его глазах на фоне моей неряшливой обители. «Во глубине Канады», — сказал бы Мел, как будто речь шла о унылом, ничем не приукрашенном поселке, граничащим с бескрайними просторами тундры.

Разумеется, я знаю, что это всего лишь небольшая остановка перед тем, как Джерри снова сядет за руль, на это раз не отягощенный присутствием Мерфи, прелюдия перед его более длинным путешествием в Испанию. Кем мы являемся друг для друга на этом временном участке, еще не обсуждалось, и я поставила раскладушку в своем кабинете на случай, если мы остановимся на платонических отношениях. В этом варианте я — всего лишь собачья нянька, и вполне вероятно, что, когда Джерри на меня смотрит, он видит всего лишь лицо дурочки, которую удалось обвести вокруг пальца. С другой стороны… Ну, как я намекнула Марку, кто знает, что может случиться, с другой стороны?

Натянув чистые джинсы, я выхожу из спальни и обнаруживаю Джерри в кухне, где он пытается помешать Мерфи облизать все имеющиеся там поверхности. Уф! Нельзя сказать, что на этих поверхностях нет в избытке крошек, пригодных для слизывания, но… Внезапно перспектива сожительства с кем-то, чьи гигиенические навыки еще более «приблизительны», чем мои собственные, заставляет меня с ужасом осознать реальное положение вещей. Как я умудрилась в это вляпаться?

— Гм, Джерри, давай выпустим Мерфи во двор, ладно? Я набросала туда игрушек, пусть позабавится.

— Ты считаешь, двор — хорошая мысль? — Джерри с беспокойством следует за мной до кухонной двери. — Я хочу сказать, ты уверена, что никто не зайдет и не украдет его?

— Нет, не думаю, но надежда умирает последней. — Я открываю дверь и мягко подталкиваю пса. — Расслабься, с ним все будет в порядке. Это же Канада, забыл? Послушай, не выпить ли нам кофе?

— Кофе? — У Джерри расширенные глаза и выражение ужаса на лице. — Кофе для меня — сущий яд! Ты же знаешь.

Да, конечно, знаю. Но почему-то забыла. Или я просто без всякой логики решила, что аллергия Джерри осталась по ту сторону границы.

— Прости. Тогда как насчет зеленого чая?

Ладно, ладно. Выходит, я ошибся насчет Приюта для животных. Через пять минут после того, как мы тронулись в путь, я понял, что мы с Джерри едем совсем в другом направлении. Но поездка все тянулась и тянулась, миля за милей, час за часом, и я снова начал беспокоиться — куда это, к чертям собачьим, меня занесло? Затем, когда мы, наконец, прибыли и я вылез из машины и увидел эту женщину… я смутно узнал… Ну, что я могу вам сказать? Меня охватило такое чувство облегчения, что я сам и не заметил, как снова обмишурился. Причем прямиком ей на брюки, если быть точным.

Верно, она немного рассердилась, так что меня теперь выставили во двор. Но только подумайте, в настоящий двор! И весь — мне одному. С травой, деревьями и целым комком воска. И что бы я здесь ни делал — кстати, где бы это «здесь» ни было — это не идет ни в какое сравнение с клеткой в Приюте три на пять футов с ковром из вчерашних испражнений. Может быть, я не совсем дома, но я, по крайней мере, совершенно сухой.

Пока грелся чайник, я сидела за обеденным столом напротив Джерри и приказывала себе не думать о том, что может делать Мерфи во дворе. Краем глаза я увидела сквозь окно, что одно из деревьев как-то странно трясется. Я подавила желание взглянуть, что там происходит. Нет смысла заставлять Джерри нервничать еще больше насчет тех ужасов, которые могут поджидать пса во дворе.

— Итак, — сказала я, чтобы начать разговор, — наконец-то ты на моей территории. Тебе это не кажется диким?

— Не слишком. Дана, я очень ценю то, что ты для меня делаешь.

— Делаю? Что я такого делаю? Ничего серьезного. Оп! — Свисток чайника заставляет меня резко вскочить, как будто кто-то дергает за веревочки. — Пойду заварю чай.

Меньше всего мне хочется в данный момент слушать, какое большое одолжение я оказываю Джерри. Он так нервничает, практически ведет себя так, будто в чем-то виноват, а мне это не по душе. Чего мне хочется, так это вообще закрыть собачью тему и поговорить о нем и себе.

Оставшись в кухне в одиночестве, я принимаюсь наливать горячую воду в чайник и разрешаю себе повнимательней посмотреть во двор. Там моим глазам предстает Мерфи, который с закрытыми, по-видимому, от блаженства глазами, жует отличную ветку сирени. Я очень люблю это дерево. Все же я заставляю себя не бежать во двор, чтобы втащить пса в дом, где он может натворить еще больших бед. Я ожесточаю свое сердце, пытаясь забыть о чувствительности деревьев, и разрешаю временное существование мира, где собаки грызут деревья. Лучше пусть грызет сирень, чем меня.

— Как там Мерфи? — интересуется Джерри, стоило мне вернуться с чайником и парой кружек.

— Прекрасно, — уверяю я его тем же бодрым голосом, который взяла на вооружение с момента его прибытия.

— Хорошо. — Джерри с благодарным вздохом принимает из моих рук кружку с чаем «Усмиритель напряжения». — Сказать не могу, какую великую ты оказываешь мне услугу.

— Джерри! Кончай делать из моего поступка подвиг. Я как раз сейчас пишу сценарии для сериалов про собак. Так что можно считать, что на Мерфи я наберусь опыта.

— Это здорово. — Но произносит он это как-то не слишком уверенно.

— Кроме того… — С чего это я так стараюсь заставить Джерри чувствовать радость, эксплуатируя меня? — Ты же ничего не мог сделать, раз тебя послали… куда Мел сказал? В Барселону?

В ответ на мой вопрос Джерри только болезненно морщится, как будто я зацепила какой-то нерв. Из-за этого я тоже начинаю нервничать, но все равно не могу остановиться и не лезть туда, куда, как я точно знаю, мне лезть не следует. По крайней мере, пока не выпью еще несколько кружек чая.

— Разве что есть что-то, чего ты мне не говоришь? Мне кажется, нужно сказать. Зачем тогда старые друзья-женщины в других городах, как не затем, чтобы поплакаться им в жилетку, чтобы они могли оказаться in loco sororis, все выслушать и не судить строго?

— In loco sororis? Это что, настоящая латынь?

— Джерри, дело в том, что у тебя не должно быть от меня секретов.

Хотя, может, и должны быть. Потому что мне не нравится складка у его губ, когда он пьет чай.

— У меня их и нет, — говорит он все еще без особой уверенности. — Но это, понимаешь, нелегко. Встретиться лицом к лицу впервые за несколько месяцев… И к тому же я еще навязываю тебе свою собаку, а завтра утром уже уезжаю.

Мерфи, чувствую я, не глядя в окно, уже отломал ветку сирени и бросил ее лежать на земле, подобно грубо сломанной руке.

Теперь он принимается за ветки потоньше, за пальцы, так сказать. Думаете, мне легко на это смотреть? Какие тут шутки! Мой дворик уничтожается! А Джерри в это время изливает на меня свою безмерную благодарность, между делом стараясь не сказать мне что-нибудь приятное.

— Джерри… ты с кем-нибудь встречаешься?

Еще одна гримаса.

— Ну, ты же знаешь, я встречаюсь с… людьми. Как и ты, верно?

— Забудь про меня. Ты конкретно с кем-нибудь встречаешься?

— Ну, в последнее время я часто встречаюсь с одной женщиной, ее зовут Марта. Она дантист. Из Норвегии.

— А! — Надеюсь, что этим коротким звуком я не выдаю ничего из того, что почувствовала, услышав эти новости. Тем временем даже через плотно закрытые окна я смутно слышу звук, напоминающий пилу, что может означать только то, что челюсти Мерфи снова в работе. — Это серьезно? С Мартой? — Почему-то мне представляется, что со скандинавской леди-дантистом все может быть только очень серьезно.

— Я не уверен. Пока. Дана, не могли бы мы просто…

— Нет. Пожалуйста. Расскажи мне про Марту. Какая она?

Джерри задумывается, склонив голову, очевидно, пораженный безмерной оригинальностью моего вопроса.

— Какая она? Ну, значит, она блондинка. Стройная. Немного холодноватая. Очень аккуратная, разумеется.

Разумеется. Я тайком оглядываю столовую, которая, несмотря на мои усилия, приложенные до приезда Джерри, все еще сохраняет выцветшие обои и комочки пыли по углам.

— А что, — продолжаю я с настойчивостью, достойной лучшего применения, — думает Марта по поводу твоего приезда ко мне?

Джерри смотрит на меня, видимо, пытаясь нащупать правильный курс, каким стоит следовать.

— Ну, она знает, что ты присмотришь за Мерфи в мое отсутствие. Пока я, гм, в отъезде.

— Понятно. — И разве это не так? Я встаю и подхожу к окну, чтобы взглянуть, чем там занимается Мерфи. Зрелище, предстающее перед моими глазами, отрезвит кого угодно. Мерфи растянулся на траве и, обняв обеими передними лапами металлическую ручку косилки, сосредоточенно грызет резиновые насадки на рукоятках.

Хозяин моей квартиры, который заезжает каждое воскресенье, чтобы посмотреть, как в этом сезоне растет трава, обожает эту самую косилку так, как другой мужчина может обожать ребенка. Я в ужасе продолжаю стоять у окна, пытаясь безуспешно представить себе, как я ему расскажу о горькой судьбе, выпавшей на долю его любимицы. Почему собака, которой представлен выбор между только что приобретенными высушенными костями и старыми теннисными мячиками, аппетитно разбросанными по траве, предпочла грызть косилку, работающую на бензине? На мгновение я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, пытаясь припомнить, чувствовала ли я себя когда-нибудь так погано, как в этот момент.

Марта, норвежская леди-дантист, спокойная, стройная и аккуратная блондинка, знает обо мне всего лишь как о бывшей подружке, не представляющей угрозы, которая согласилась присмотреть за собакой Джерри, пока он не пройдется в танце по всему Иберийскому полуострову, по пути наверняка изменяя нам обеим. То, что Марта сама не предложила Джерри присмотреть за собакой, я отнесла за счет того, что она умнее меня, равно как и блондинистее.

— Дана?.. — Джерри осторожно подходит ко мне сзади. — С Мерфи там все в порядке?

— В полном. Почему нет? — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Вскипячу чай, идет?

Не дожидаясь ответа, я хватаю чайник и иду на кухню.

— Дана… — Джерри следует за мной. Он протягивает руку, чтобы заботливо коснуться меня. — Послушай, если я случайно тебя расстроил, ты меня прости. Для меня это все непросто.

— А для меня — просто пикник, слушать о женщине, которая отняла тебя у меня.

Джерри от неожиданности делает шаг назад.

— Ведь ты же сама от меня отказалась! — К выражению удивления на его лице примешивается и другое выражение — замешательства. — А что касается того, кто кого у кого отнял, то должен сказать, как бы смешно это в данных обстоятельствах ни прозвучало, что я до сих пор по тебе скучаю, Дана. Все еще пытаюсь понять, почему у нас с тобой все пошло не так, как мы сначала думали?

Я резко ставлю чайник на конфорку, как судья, который ударом молотка отметает предъявленные показания.

— Да будет тебе. Должна сказать, у тебя все сложилось гладко. Какого черта тебе хотеть начать все с начала со мной?

Новое выражение, на этот раз более осторожное, появляется на его лице.

— Я ничего не говорил о том, чтобы начать все сначала.

— Нет, не говорил. — И все же где-то глубоко внутри я чувствую, как слабо зашевелилась надежда на то, что моему нынешнему бедственному положению придет конец. — Думаю, ты имел в виду, что у нас ничего не может получиться, и мне это не нравится.

— Да ладно, я и этого не говорил. И вообще, что такого ужасного в том, как завершились наши отношения? Смотри, вот я здесь. И мне все еще позволено по тебе скучать, так?

— Не знаю. По-твоему, Марте понравится, что ты будешь по мне скучать? — Я понятия не имела, к чему я веду. Но в этот момент мне, похоже, требовалось услышать прямиком от Джерри, что между нами все еще есть что-то нерушимое. И будь она проклята, эта Марта!

— Не знаю, — осторожно отвечает Джерри, — как в конечном итоге сложатся мои отношения с Мартой. Я даже не могу объяснить, какие у нас взаимоотношения. Просто… ну, дело не столько в том, что я хочу этих отношений, сколько в том, что я чувствую, будто я должен. Ты когда-нибудь что-нибудь подобное ощущала?

Весьма неожиданно и без особой причины я вдруг вспоминаю еще раз ту ночь в гостинице «Арлингтон» и Карла Харта, вкладывающего мои скомканные одежки мне в руки. У вас, дорогуша, как я считаю, есть целых девяносто семь секунд…

— Нет! — с излишним пылом заявляю я. — Я никогда не испытывала такого чувства.

— А, — Джерри добивается своего и кивает.

— Разве что, — быстро поправляюсь я, — в тот первый раз в Нью-Йорке, когда мы с тобой познакомились.

— Со мной? Да брось, ты тормозила прямо со старта.

— Ну и что? Позволь мне сказать тебе как опытному велосипедисту, что это вовсе не означает невозможность продвижения вперед.

— Господи! — Джерри трет то место на переносице, где остался след от дужки очков, таким характерным для него жестом, что мне хочется обнять его и прижать к своему сердцу.

— Джерри, насчет Марты… Разве это хорошо — вступать в отношения потому, что должен?

То, что в данном случае счет в мою пользу, видно по тому, как Джерри продолжает массировать переносицу и упорно избегает встречаться со мной взглядом. Когда он, наконец, начинает говорить, его голос сдавлен эмоциями.

— Дана, пожалуйста. Давай не будем вешать друг другу лапшу на уши во имя ностальгии. Ты же знаешь, что никогда не была в меня влюблена.

Разве я это знаю? В уголках глаз начинают накапливаться слезы, и когда я отрываю кусок бумажного полотенца, чтобы вытереть их таким неэлегантным способом, мне все больше кажется, что я влюблена в Джерри и всегда была влюблена. Не только из-за того, что любить его и быть любимой в ответ значительно облегчило бы мою жизнь. Но это также объяснило бы, что мы с ним делаем у меня на кухне, тогда как с другой стороны стены, в моем дворике, собака Джерри систематически пожирает все, что попадается на ее неизбежном пути к дому.

— Но я люблю тебя, Джерри. — Произнесенные вслух слова звучат убедительно. Настолько убедительно, что я решаюсь разнообразить их, чтобы просто послушать, как они звучат. — Я всегда тебя любила. — И я с огромным облегчением слышу, что и эти слова звучат убедительно, насколько же они близки к правде, значения не имеет.

— Да? — В голосе Джерри все еще чувствуется сомнение, но он, по крайней мере, задумывается над моими словами. Он смотрит на меня с выражением, которое я запомнила еще с нашей первой встречи — немигающим взглядом интервьюера.

— И что именно во мне ты любишь? Хотелось бы услышать.

О господи! Он немного сбил меня с панталыку, поэтому я глубоко вздыхаю и готовлюсь к ответу. Что мне нравится в Джерри? Вопрос гудит у меня в мозгу, крутится и так, и эдак, как муха, попавшая с пустую банку. Я вдруг снова превращаюсь в студентку, завалившую диктант, к которому мне не хватило ума подготовиться. Перечислите все причины, по которым вы любите Джерри Гласса, где нужно, приведите примеры. Не забудьте сравнить свои чувства к Джерри Глассу с чувствами, которые вызывали в вас другие мужчины, — до встречи с ним и после…

Милостивый Боже, молча умоляю я, ну почему, почему я не занималась как следует? Ведь могла же попросить записи у кого-нибудь из класса или пойти в библиотеку…

— Ну? — торопит меня Джерри после некоторой паузы. — Разве так трудно дать ответ? — Между тем я заметила, что он внезапно расслабился, более того, ему явно полегчало. Как будто в последний момент удалось избежать опасности.

— Разумеется, это тяжело! Никто не может запросто ответить на такой вопрос. Мне бы и в голову не пришло спросить, за что ты меня любишь.

— А я могу сказать, — твердо отвечает он. — Если ты вздумаешь меня об этом спросить, я смогу абсолютно точно, не задумываясь ни на секунду, перечислить, что мне в тебе нравится.

— Ну да, — киваю я. — Но ведь это не потому, что ты должен так ко мне относиться?

Джерри смотрит в упор на меня уже без всякой душевной легкости. Смотрит прямо в сердце опасности.

— Нет, — отвечает он, — я не должен, но я так чувствую.

Единственным ответом на эти слова был бы крепкий-крепкий поцелуй. Я обвиваю одной рукой его шею — худую, с завитками темных волос, мальчишескую и уязвимую.

— Давай не будем друг друга ни о чем спрашивать, — выдыхаю я. — Давай будем просто продолжать так чувствовать. — И я целую его.

Несмотря на трогательность момента, я не могу удержаться и украдкой взглядываю в окно. Покончив с газонокосилкой и большинством деревьев, Мерфи пробует на зуб конец пожарной лестницы. Делает он это не слишком уверенно, так как съедобной она не выглядит. Что дальше? Бетонный фундамент сарая?

— Джерри… — Я немного поворачиваюсь в его объятиях.

— Что случилось?

— Насчет Марты…

— Я думал, мы договорились. — Джерри нежно, но крепко берет меня за плечо. — Больше никаких вопросов. Пока. Мы потом все обговорим, обещаю.

Он действительно собирается это сделать? Трудно сказать, слишком затуманен его взгляд. Еще труднее мне оценить свои предпочтения и приоритеты в ситуации, которая стремительно переходит из статичной и стабильной на четвертую скорость. Почему у нас с Джерри так получается: каждый раз, когда мы решаем влюбиться друг в друга, все должно происходить со скоростью света?

— Вот что я скажу, — говорю я довольно бодро. — Все немного запуталось. Я бы прогулялась, чтобы в голове прояснилось, и что-то мне подсказывает, что Мерфи тоже бы не возражал.

Надо признать, мы с Джерри на дорожке в парке представляем собой забавную пару. Да еще с лопоухим псом. Картинка идеальной домашней гармонии, изредка нарушаемая опасной тенденцией Мерфи сорваться с поводка и вволю пробежаться. Мне трудно винить его за это, поскольку в парке полным-полно детей и собак, которые свободно бегают и всячески веселятся. Поскольку мне был доверен поводок, я чувствую себя вправе задать вопрос:

— Джерри, почему бы не отпустить его на минутку? Ты только взгляни, ему ведь до смерти хочется завести новых друзей.

Джерри останавливается и смотрит на меня так, будто я предложила сбросить Мерфи с вертолета, чтобы определить, умеет ли он летать.

— Правило номер один, Дана. Ты не должна никогда, слышишь, никогда спускать его с поводка вне дома! Я категорически на этом настаиваю.

Ладно, это правило номер один. И все же, в сгущающихся сумерках все другие собаки в парке весело бегают и играют, напоминая детей, которые стремятся получше нагуляться перед ужином.

— Я серьезно, — зловеще добавляет Джерри. — Ты представления не имеешь, какой ошибкой будет спустить Мерфи с поводка.

— Я понимаю, — уверяю я его. — Хотя я ничего не понимаю. То нежное, уязвимое лицо, которое Джерри показал мне всего несколько минут назад в кухне, стало жестким и холодным. И пока я стараюсь справиться с Мерфи, я не могу не думать: «Какой смысл? Какой смысл быть собакой, если ты никогда не можешь побегать?»

Эта мысль явно бунтарская и совсем не согласуется с моим безразличным отношением к собаке. И вдруг Мерфи каким-то чудом улавливает эту мысль. Или просто пользуется моментом, когда мое внимание ослабевает, дергает и вырывает поводок из моей руки. Так или иначе, но это происходит, и вот он уже летит по парку, а поводок развевается за ним, как пресловутый шарф Айседоры Дункан.

— Мерфи! — Джерри задерживается только для того, чтобы испепелить меня возмущенным взглядом. — Я же говорил, чтобы ты его не отпускала! — И бросается вслед за собакой, успевшей убежать уже довольно далеко.

Я присоединяюсь к погоне, но, странно, без особого энтузиазма. Бегуны, няньки, работники парка, дети, даже белки, кажется, смотрят на меня откуда-то издалека, подобно застывшим зрителям, выстроившимся вдоль дорожки в Эскоте во время забега и рассматривающим мчащихся мимо победителей и проигравших с одинаковым равнодушием. Когда я свернула за угол клуба, они все исчезли из поля моего зрения, превратившись в неясные точки на пуантиллистском пейзаже.

Мерфи, кстати, тоже уже превратился в точку, но более четкую — маленький черно-белый мячик, мечущийся в разных направлениях по зеленой траве. Издалека я наблюдаю с беспомощным ужасом, как эта далекая точка прыгает — игриво, вне сомнения — на ребенка и срывает с его головы шапочку. Затем, с шапочкой в пасти, изображает из себя клоуна на потеху собравшимся зрителям.

Джерри нигде не видно, во всяком случае, мне. Тем временем я усердно пыхчу, пытаясь догнать черно-белого клоуна. Который, как я ни стараюсь, продолжает оставаться на том же ужасно далеком от меня расстоянии. Он уже бросил шапочку и устремился к детской площадке. Где он каким-то странным образом умудрился опутать поводком маленького ребенка и вместе с ним, одной кучей, скатиться с деревянной горки.

Сгорбившись и хватая ртом воздух, я даже боюсь взглянуть на всю эту заваруху впереди. Когда я в следующий раз рискую поднять голову, выясняется, что Мерфи каким-то образом освободил ребенка, к счастью, целого и невредимого, и снова рванул вперед. Теперь я разглядела преследующего его Джерри. Мне, остановившейся на краю дорожки, кажется, что прошло уже несколько часов с того момента, когда Мерфи начал свой зигзагообразный тур по парку.

Затем я разглядела его в процессе знакомства с другими собаками. Которые посмотрели на него внимательно и затем сразу, все скопом, решили присоединиться к нему в его сумасшедшем виде спорта. Как будто сидели в оковах бесчисленные столетия, ожидая подобного мессию, который бы возник среди них и взял под личную ответственность дело их освобождения.

Тем временем Джерри быстро приближается и исхитряется прижать Мерфи к загородке теннисного корта. Затем он подтягивает его за поводок, как большую рыбину, к вящему удовольствию все увеличивающейся толпы зевак.

Я же, как последняя трусиха, все еще держусь в сторонке и стараюсь не обращать внимания на замечания зрителей, как насмешливые, так и раздраженные. И когда Джерри, слишком уставший и слишком злой, чтобы разговаривать со мной, выходит из парка, волоча за собой Мерфи, я просто иду следом за ним на почтительном расстоянии.

Проходит несколько минут, прежде чем Джерри, все еще целенаправленно шагающий по траве, соизволяет бросить мне несколько слов через плечо:

— Я не хочу из-за этого ссориться, — хрипло заявляет он, все еще прерывисто дыша, — иначе мне не отдышаться.

А, естественно, — бронхиальная астма Джерри, сопутствующая ему всегда, во всяком случае, сколько я его знаю. Я иногда задумываюсь: если бы не легион разновидностей его аллергии, стал бы Джерри более воинственным? Не раз во время наших странных отношений я ловила себя на том, что хочу, чтобы Джерри заорал в ответ на провокацию, а не начал очень быстро поливать свои цветы, обречено шмыгая носом. Может быть, если бы он ругался со мной с самого начала — и плевать на дыхание — мы бы с ним так быстро не свалились в анемичную пустоту. Может быть, мы в данную конкретную минуту не занимались бы попыткой снова завести наши прошлые амурные отношения, особенно если учесть, что мы были обременены собачьим производным одной из его прошлых связей, которая последовала после нашего романтического расставания.

— Нам не нужно ссориться, — замечаю я жалобно. — Мне очень жаль, что Мерфи удалось вырваться. Этого больше не случится.

— Надеюсь.

Но только когда мы подходим к моей двери, Джерри благосклонно заглядывает мне в глаза.

— Знаешь… — Он останавливается на крыльце, чтобы половчее придать своему лицу любимое им выражение интервьюера: «кончай с этим дерьмом». — Ты застала меня врасплох, заявив совершенно неожиданно, что скучаешь по мне.

— Нет, это ты скучаешь по мне. Сам же первый сказал, забыл? — Обретя некоторую уверенность после продолжительного поцелуя и его страстного уверения, что мы все уладим, я теперь… почувствовала… нет, не то чтобы давала задний ход… Просто я колеблюсь, прежде чем ринуться очертя голову в дверь, которую сама же открыла. Поэтому я отвожу взгляд, разыскивая ключ в кармане, чтобы открыть настоящую, а не фигуральную дверь в мою квартиру.

— Да, хорошо, я сказал это первый. Но ведь это ты заговорила о любви.

— Джерри, ты идешь на попятный? Ты можешь сказать об этом прямо. — И мне почти хочется, чтобы он это сделал. Хотя бы для того, чтобы еще раз притушить мой энтузиазм.

— Нет, нет, я только… Послушай, я думаю, мне все равно нужно поехать.

— Ну конечно. — Я не могу не взглянуть на него с изумлением. — Я понимаю, это же деловая поездка. Ты же не можешь взять и отказаться.

— Конечно, — соглашается он, но как-то очень неуверенно. — Итак, мы повременим до моего возвращения из Мадрида.

— Мне казалось, речь шла о Барселоне.

— Да, верно, но я поменял билеты на Мадрид или еще куда-то. И вообще, какая разница? — Он нежно взял меня за руку. — Главное в том, что мне все равно надо ехать. Мне очень жаль.

Если ему жаль, что он навязал мне Мерфи, то мне жаль еще больше. С другой стороны, я должна признать, что чувствую облегчение от предложения повременить. Хотя бы для того, чтобы замедлить ход событий. Да и Марта не будет представлять реальной угрозы, раз он уедет в Испанию подальше от нас обеих.

— Все в порядке, — говорю я ему. Удивительно приятно целовать Джерри здесь, на крыльце, целовать по-настоящему в сгущающихся сумерках, несмотря на костлявую голову Мерфи, тыкающуюся в наши колени. В качестве прелюдии к обмену более интимными ласками, после того как мы войдем в дом и…

— Замечательно. — Джерри резко отодвигается и несколько смущенно смотрит на меня с безопасного расстояния. — Мы не будем об этом больше говорить, пока я не вернусь. Или делать что-нибудь. Если ты меня верно понимаешь.

Я его верно понимаю. Еще пара поцелуев здесь, на крыльце, вот и все, что он имеет в виду. А после… никоим образом Джерри не собирается расположиться на ночь в каком-либо другом месте, кроме раскладушки в моем кабинете. Что является, как я догадываюсь, галантной уступкой с его стороны в связи с двусмысленностью его текущих обстоятельств. С моей точки зрения, давно пора было с такой галантностью завязать.

Я хотел бы описать это ощущение, но не могу. Каково это — быть опьяненным сознанием, что впервые в жизни я мог свободно бежать! Разумеется, я понимал, что мое освобождение было случайным. В смысле, я вырвался, а не меня отпустили. Разумеется, еще слишком рано считать эту женщину своего рода союзницей. Хотя очень мило было с ее стороны дать мне возможность погрызть все эти деревья и газонокосилку, я точно знаю, что Джерри интересует ее куда больше, чем я.

Что вполне справедливо, если учесть, что я снова смогу воспользоваться ее невниманием и вырваться еще раз. Есть в этом что-то завораживающее. Почти внушающее благоговение. Мчаться через парк, куда несут лапы! Быть собакой среди собак, так сказать. Нет, еще лучше: быть своего рода богом среди собак. Я заставил всю остальную стаю следовать за мной — даже прямиком в челюсти ада, как мне кажется, выбери я такой путь.

Теперь, когда я испытал свободу на таком уровне, возникает вопрос: смогу ли я впредь удовлетворяться спокойными небольшими прогулками под строгим наблюдением и смириться? Разумеется, вы можете возразить, что мне было лучше, пока я ничего этого не знал. Возражайте, сколько хотите, я не стану слушать.

Вместо этого я просто буду лежать здесь и снова в уме повторять мое недавнее замечательное приключение. Со скромной улыбочкой на морде и мятежными мечтами в сердце. Мечты, в которых я могу ждать следующего шанса подняться и побежать, снова стать богом среди собак.

Когда я на следующее утро проснулась, было уже светло. Рядом с собой на подушке я вижу темную взлохмаченную голову. Я улыбаюсь. Милый, сентиментальный Джерри с его галантными порывами, по-видимому, глубокой ночью не смог держаться данных самому себе обетов, предпочтя держаться за меня.

— Джерри? — Я осторожно трогаю его за плечо, прикрытое одеялом. — Джерри, я так рада…

Ко мне поворачивается уродливая ухмыляющаяся морда с черными деснами и одним вытаращенным глазом.

— Мерфи! — Это надо же!

Но когда собака спрыгивает с кровати, я начинаю смеяться.

— Ну что, Мерфи? Понравилось? Не могу сказать того же про себя. Видно, я крепко спала. Давай не будем ничего говорить Джерри, ладно? Он ведь думает, что я вернулась к нему.

Когда Джерри выходит из моего кабинета, он, похоже, очень радуется тому, что Мерфи по собственной инициативе расположился рядом со мной.

— Вау, он и правда от тебя в восторге. Здорово!

Угу. Я ставлю перед ним кружку с чаем и противоаллергические лепешки, которые я специально купила и которые, на мой вкус, казались сделанными из старых дождевиков.

— Это означает, — продолжает болтать Джерри, с удовольствием уплетая лепешки, — что я могу уехать со спокойной совестью.

Мне же кажется, что Джерри готовится удалиться не только со спокойной совестью, но и быстрым шагом. Сегодня утром я уже не замечаю ищущих взглядов, не слышу никаких намеков на то, что может произойти между нами после его возвращения.

Только когда он уже стоит в дверях, перекладывая свой саквояж из одной руки в другую, я замечаю признаки некоторого колебания.

— Ты же знаешь, я глубоко ценю то, что ты для меня делаешь…

— Джерри! Кончай со своей благодарностью раз и навсегда. Я согласилась взять Мерфи, и я его взяла. Не надо чувствовать себя виноватым.

Он снова ведет себя так, будто сильно в чем-то передо мной провинился, черт побери, будто собирается провернуть какую-то большую авантюру. На одно ужасное мгновение мне приходит в голову шальная мысль: что если он собирается оставить у меня собаку навсегда?

— Ты ведь собираешься вернуться, так? Ты ведь отправляешься в Барселону вовсе не по Программе защиты свидетелей, верно?

— Разумеется, я вернусь, — уверяет он меня. — Дана, я… О черт! — Он мгновение колеблется, как будто стоит на краю и хочет что-то сказать, затем снова отодвигается от пропасти. — Ничего, подождем до моего возвращения.

— Джерри, ты что-то хочешь мне сказать?

— Нет. Давай будем придерживаться первоначального плана, хорошо? Отложим разговор на пару недель.

Я раздумываю, не начать ли спорить. Но так же быстро отказываюсь от этой идеи. Ведь нельзя сказать, что я сама полностью готова посмотреть ему в глаза и подтвердить то, что наговорила накануне. Непостоянство — имя твое, Ягер!

— Ладно, — соглашаюсь я, — чем раньше ты уедешь, тем скорее вернешься. — Это вовсе не значит, что я хотя бы на секунду поверила в эту его прикидку насчет «двух недель». По меньшей мере месяц пройдет до того момента, когда Джерри сможет заставить себя приехать и забрать собаку, как забытый багаж.

Когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, довольно поспешно, на прощание, в его глазах стоят слезы. Затем он отводит Мерфи в сторону, а я деликатно отворачиваюсь. Как бы Джерри в душе не относился к псу, на поверхности он сентиментален.

— Пока, старина, — шепчет он в мохнатую шею Мерфи, напомнив мне мальчика из старого детского фильма, которому пришлось расстаться со своим любимцем по дороге во взрослую жизнь. — Веди себя хорошо. Для разнообразия.

— С ним все будет в порядке, — уверяю я с душевностью, которой вовсе не испытываю.

Джерри молча согласно кивает, поднимает свой саквояж и выходит за дверь.

Я иду к окну в гостиной — моему привычному посту, с которого я наблюдаю за уезжающими мужчинами. Мерфи бредет за мной. Он встает на задние лапы, передние ставит на подоконник и смотрит на улицу, причем его нос оставляет дополнительные пятна на оконном стекле.

Ему уже, очевидно, ясно, что Джерри уезжает. Разве что у него запоздалая реакция. Я представляю себе, как он выбивает головой стекло и мчится по улице, хотя Джерри уже давно и след простыл. Или страдает днями напролет у нетронутой миски, положив на ее край мокрый нос.

Но пока что он с олимпийским спокойствием наблюдает, как Джерри ставит саквояж на заднее сиденье «хонды». Даже когда машина отъезжает, Мерфи продолжает спокойно таращиться в окно, и в его странно бледных желтых глазах так же невозможно что-то разобрать, как и в волчьих.

— Ты не очень переживаешь, Мерфи? Справишься?

Услышав свое имя, Мерфи поворачивает свою клоунскую морду ко мне, и мне кажется, что в его желтых глазах я читаю: «Справлюсь? Разумеется. И не тешь себя надеждой, что здесь ты единственная, кто справляется».

— Прекрасно. Потому что теперь мы вместе, Мерфи. Связаны друг с другом… И никто не может сказать, надолго ли?

Я произношу эти слова вслух, и в моем животе тошнотворная действительность начинает оседать в комок и устраиваться в недрах организма, подобно тонущей наковальне.

Связаны друг с другом? Я вполне переживу. Я могу жить с кем угодно, кроме, пожалуй, Марты, но я сомневаюсь, что она явится сюда с визитом. А пока это место вполне мне подходит, оно, разумеется, не идет ни в какое сравнение с узкой клеткой в Приюте.

Что касается Джерри, то я уверен, что он вернется, чтобы уничтожить все то приятное, что произойдет в его отсутствие. Если я собираюсь еще раз пробежаться по парку, прежде чем он объявится, мне надо начинать обхаживать эту женщину прямо сейчас.

Я продолжаю смотреть на собаку, которая тоже не сводит с меня взгляда. Я глотаю комок в горле и представляю себе воздушный шар над головой — с единственным словом «SOS», что вкратце характеризует ситуацию.

Как теперь выясняется, Джерри возвращаться не собирается. Я не знаю сам, как к этому отношусь. С одной стороны, столь весомое подтверждение победы Марты оставляет дурной привкус во рту. С другой стороны, я вынужден признать, что отчасти мое желание сорваться и побежать вызывалось самим Джерри, так что пусть так оно и будет. Ведь если честно, то наш союз с Джерри никогда не был скреплен на небесах.

Конечно, мое затянувшееся пребывание здесь — далеко не медовый месяц. Дана делает это только для того, чтобы выслужиться перед Джерри и, похоже, даже не догадываясь, что зря теряет время. Ведь где бы сейчас Джерри ни находился, можно не сомневаться, что Марта рядом. Или, правильнее будет сказать, сверху — ее любимая поза, так проще командовать. Сидит на Джерри, как будто он чемодан, который требуется закрыть. И где же в результате Дана, собачья нянька? Где-то далеко — с поводком в одной руке и пакетом для моих отходов в другой.

Жаль, но больше мне пока не пришлось вторично пережить той свободы, которая выпала на мою долю во время нашей первой прогулки в парке. С тех пор она всегда держит меня на коротком поводке и выводит по такому строгому расписанию, которое сделало бы честь самому Джерри, этому радже репрессий. Однако, в отличие от Джерри, я чувствую в Дане слабый проблеск сочувствия к моему положению. Позавчера, например, когда она опаздывала и выставила меня на двор, чтобы я мог сделать свои дела за пять секунд или быстрее… По крайней мере, у нее хватило порядочности признать, насколько это было непорядочно. Внезапно, как гром среди ясного неба, она начала вслух говорить о каком-то пленнике, которого надсмотрщики каждое утро выводили из камеры и приказывали испражняться по расписанию.

Не то что бы собака была тем, с кем, как я чувствую, я могу разговаривать. Но в нем что-то есть, что заставляет меня говорить с самой собой. Например, позавчера, когда я выпустила его во двор, отдав строгий приказ выполнить единственный трюк в его репертуаре — сходить по-большому более или менее по команде, я внезапно вспомнила историю, которую слышала много лет назад, еще в моем детстве в прериях: про Луи Риля, которого захватили горцы и держали в тесной хижине, превращенной в тюрьму, откуда охранники каждое утро выводили его во двор. Он каждый раз должен был пройти через это унижение: снять штаны и слушать громкий голос, орущий прямо в ухо: «На позицию, присесть, срать!» Как будто это можно делать по команде.

Вот что владение собакой, даже на временной основе, творит с моей психикой: мне приходится играть роль горца, тогда как я всю свою жизнь больше казалась самой себе Рилем. В этих отношениях я являюсь властным взрослым человеком. Ограниченным, мрачным представителем закона и порядка, номинально повелевающим этим мохнатым четвероногим ребенком.

Должна сказать, что в «Удивительной Грейс» очень мало экранного времени уделено тому, как собачьи герои накладывают кучи во дворе, выкусывают блох или вылизывают свои яйца. Нет, собаки в сериале — все деловые, целеустремленные, с пушистыми хвостами, которые укрепляют репутацию «Мэри Кей Косметикс». И для любого сценариста в поисках идей для будущих эпизодов куда полезнее по-быстрому прочитать «Отважного Боба», чем тратить драгоценное время, гуляя со стариной Мерфи.

Хотя иногда он смотрит на меня так торжественно и печально, что я невольно вспоминаю о благородных предках. Вроде Черного Лося, оценивающего потенциал белого человека в качестве стенографиста теперь, когда от его собственной культуры уже ничего не осталось, кроме рассказов, которые так и не были записаны. Или путешественника во времени, который уже проходил через этот пункт в своей предыдущей жизни.

Большую часть того, что я знаю, я вызнал через телевизор. Но поскольку я никогда не имел возможности пользоваться пультом управления, многое из того, о чем я для себя составил представление, не всегда попадает в точку. Я знаю, что существовал период до нашей эры, или, как я его называю, «До завоевания», когда мои предки сами руководили своими делами. Затем пришел период одомашнивания, принесший с собой не только плен, но и своего рода собачью диаспору, которую люди раздробили на стаи в соответствии со своим главным действующим принципом — разделяй и властвуй.

Мне хотелось бы думать, что эта женщина, с которой мне приходится жить вместе, ощущает некоторое сочувствие к моему положению, но, если не считать ее отдельных вспышек проницательности, у меня нет тому доказательств. Пока единственное, что мы вместе смотрим по телевизору, это «Францисканец Бобби». Она принесла это на видео и заставила меня смотреть вместе с ней. Причем она постоянно тараторила, удивляясь, как они умудрились заставить собаку выполнять трюки во дворе церкви, и не удастся ли ей незаметно украсть сюжет.

Тем временем я, впитывая всю эту согревающую сердцу ерунду, спрашиваю себя: что такого особенного в этих чудо-собаках? Тем более как она может получить материал от кого-нибудь вроде меня? Я что хочу сказать: моя жизнь полна чудес, перед которыми бледнеет францисканец Бобби. Возьмите, к примеру, парадокс моего поводка. Почему, когда она снимает мой поводок с полки, я весь исхожу потом от возбуждения? Несмотря на то, что поводок призван обуздать меня, хотя он может и отпустить меня на свободу. Вот такая тайна содержится в поводке: одновременно мое освобождение и мое угнетение, он мой верный спутник и строгий наставник.

Как же так получается, что я могу радоваться и тому и другому одновременно? Необходимо осознать, что без поводка не будет такой вещи, как прогулка. Но прогулка на поводке подразумевает невозможность дикой свободы, это исключено навсегда. И я никогда не устану удивляться таинству этого противоречия.

Это не Скотт Фицджеральд сказал, что признаком настоящего интеллектуала является его способность держать в уме две противоположные идеи одновременно? Не будучи интеллектуалкой, я понятия не имею, что он имел в виду. Я начинаю подозревать, что Мерфи знает.

Возьмем, например, его реакцию на поводок. Я четко заметила, что она двойственная. Сначала он ведет себя так, будто выиграл Гран-При — прыгает, лает, распускает слюни и подвывает. Но почти сразу же он опускает уши, покорно сгибается, чтобы я могла пристегнуть поводок к ошейнику, как будто вспоминает, что этот кожаный ремень длиной в два фута, по сути дела, обоюдоострый клинок.

Возможно, Фицджеральд ошибся в своем определении интеллектуалов, как ошибся, к примеру, и насчет комического потенциала таких действий, как отрезание галстуков у людей на званых обедах или попытки есть суп вилкой.

Возможно, способность одновременно держать в голове две противоположных мысли равносильна умению сидеть на корточках. Трюк для гостей, который способен выполнить любой недоумок, например Мерфи. Который, возможно, настолько глуп, что не понимает, что поводок, символизирующий прогулку, — это тот же самый поводок, который не дает ему возможности убежать. Было бы немного странно думать, что каждая прогулка, как бы туго ни был натянут поводок, еще один шаг к тому, чтобы вырваться и убежать, раз и навсегда.

— Как мне представляется, — делится Карен с аудиторией, — у среднего возраста одно настоящее преимущества. Вернее, ДВА. Эй, вы только гляньте на этих прелестных близнецов! Груди, верно? Впервые в жизни у меня начитают появляться сиськи, достойные своего название. Титьки. Буфера. Вымя. Да что угодно. Одна беда, если эта радость появляется у вас на склоне лет, они свисают до СЕРЕДИНЫ ТУЛОВИЩА. Видите? Интересно, может, этот возраст потому и называется СРЕДНИМ?

Господи, как может Карен нести всю эту чушь? Стоять на сцене и трясти своими сиськами перед незнакомым молодняком? Что это, реакция своего рода, парадоксальное отрицание факта путем громогласного о нем сообщения? Нет, я в это не верю. Даже в резком свете прожектора Карен выглядит моложе, чем она есть на самом деле. Ее грудь, хоть и не слишком большого размера, все еще высокая, как у девушки. И тем не менее мне никогда еще не встречался человек, так помешанный на идее старения, как она.

— Нет, серьезно, теперь у меня ЕСТЬ бюст, самый настоящий БЮСТ! Мое тело так СЕРЬЕЗНО обвисает, что мне пора начать носить на груди предупредительную табличку: «Возможно оседание содержимого в результате неправильного обращения». Бог мой! Разве вы не думаете, что мне ПОЛОЖЕН небольшой перерыв, скажем, на ЧАС, во время которого мои новые груди поведут себя порядочно и встанут ТОРЧКОМ? Ну, понимаете, перед этим длинным путешествием на ЮГ? Подобно престарелой паре пенсионеров, обвешанных багажом, которые медленно тащатся, очень МЕДЛЕННО, к выходу на посадку на самолет в Майами?

Хотелось бы мне делать то, что делает Карен — взять микрофон и откровенно признаться во всех страхах, настоящих и придуманных, в надежде получить отпущение грехов в виде волны смеха? Нет, я этого не хочу, совсем не хочу. Особенно если цунами восторженного хохота на самом деле, как в случае с Карен, — всего лишь отдельные смешки.

Чему я завидую, так это тому явному беспристрастию, которое она вносит в свою «работу». В сравнении со мной, послушно кующей слова в своей остывшей кузнице, Карен говорит то, что она действительно имеет в виду, и (очевидно) имеет в виду то, что говорит.

— Ладно, ладно, допустим мне отпущен всего лишь короткий час торчащих сисек. Нет, вы сечете? Представьте, как я свожу С УМА всех своих старых дружков с моей новой парой холмиков? Я имею в виду каждого мужика, с кем я КОГДА-ЛИБО встречалась, ясно? В мои более молодые и менее щедро ОДАРЕННЫЕ годы. Тех самых мужиков, которые всегда отвергали меня с помощью шести самых ЖЕСТОКИХ слов в английском языке: «Прости, детка, я любитель сисястых телок». Впрочем, ладно, ПРОЕХАЛИ. Потому что теперь я ОБОРУДОВАНА, верно? Я теперь звоню всем этим козлам, одному за другим, и ДРАЗНЮ их по телефону, рассказывая им о том, что они упустили. «О, привет, Дейв. Это Конни. Конни Запеканка. Совершенно верно — „доска — два соска“. Ты ведь так меня называл, радость моя? Только вот что я тебе скажу, Дейви. Теперь у меня не сиськи, а настоящие МЕДОВЫЕ ДЫНИ, понял? И они так весело топорщатся, что я ПОВЕРХ НИХ почти ничего не вижу, едва твой номер набрала. О да, Дейв, эти мои сиськи — настоящие. Никакой синтетики. Только пососи, и будешь жить долго-долго, понял, козел?»

Нет, беру свои слова назад. Ее беспристрастию, если это можно так назвать, совсем не стоит завидовать. Пока Карен в образе Конни Запеканки раскланивается и пытается исчезнуть со сцены, пока жидкие аплодисменты еще не смолкли, я сижу на своем стуле и недоумеваю, что мне ей сказать.

Любопытно, она хотя бы догадывается, насколько обнажена эта ее фантазия мести? Это может быть фантазией, но питающая ее мстительность — вещь вполне реальная.

Может ли Карен в действительности вот так позвонить кому-либо? Мне неловко даже думать, что может. И что я в качестве ее старой подруги Кэти могу сделать: похвалить ее за творческий успех или посмеяться вместе с ней над любителем сисястых телок по имени Дейв?

Как выясняется, Карен слишком зла на свою аудиторию, чтобы спрашивать, что я думаю об ее выступлении.

— Пошли они все, — заявляет она, гоня «фольксваген» по Версити-авеню и вжав в пол педаль газа. — Пусть они провалятся, все эти канадцы, если они не способны понять шутку, а? Уж если мне суждено всю жизнь метать бисер перед несовершеннолетними СВИНЬЯМИ, то путь это будут ЗАГОРЕЛЫЕ свиньи.

Разумеется, я уже слышала эту песню «Встречай, Калифорния» раньше. Несколько лет назад Карен даже выполнила свою угрозу, отправившись в Лос-Анджелес в новеньком «фольксвагене», собираясь пробиться на сцену — в комики. Судя по всему, она не понимала, что сцена очень сильно изменилась.

Тем не менее Южная Калифорния предоставила ей возможность провести обильное свободное время за рулем своей машины, наматывая долгие, бодрящие мили. Поскольку вождение для Карен является неким способом того духовного обновления, которое Эйб Линкольн обретал с помощью колки дров.

«Угу» — это все, чем я могу откликнуться на тираду Карен и ее угрозу оставить город. Тем временем я, вжавшись в пассажирское сидение, беспокоюсь, что могу остаться без ужина. А она рвется вперед, непрерывно меняя рядность. Карен водит машину хорошо, напоминаю я себе, почти так же естественно, как другие люди дышат. Вот только, черт возьми, чересчур быстро. Стерео надрывается — «Не рыдай по мне, Аргентина», на ее лице — выражение камикадзе, и естественность моего дыхания под угрозой, как всегда в тех редких случаях, когда я делаю глупость и соглашаюсь на ее предложение подвезти меня домой.

— В чем дело? — Она отрывает глаза от дороги и пристально смотрит на меня, слишком долго для безопасности, с моей точки зрения. — Ты что, не считаешь, что переезд в Лос-Анджелес — неверный шаг в моей карьере?

— Пожалуйста, смотри на дорогу, Карен. А о Калифорнии мы с тобой уже сто раз говорили.

— Лапочка, на этой стадии уже не существует такой темы, которую бы мы не обкашляли миллион раз. Именно это и делает нас НАМИ. И именно поэтому на этот раз ты должна поехать СО МНОЙ.

— В Лос-Анджелес? Как же, представляю себе! Спорю, я сразу же получу работу в качестве ведущего сценариста в «Друзьях». И, разумеется, Голливуд ждет не дождется безвестных девушек за сорок, чтобы дать им заработать на многомиллионном проекте. Тем более что сценаристка не имеет ничего против того, чтобы переспать с Харрисоном Фордом, дабы лучше проникнуть в сущность его героя.

— Кэти, я не шучу. В Калифорнии мы будем ЛУЧШИМИ. И самыми БОГАТЫМИ. Климат там хорошо сохраняет вещи, особенно машины. В тот раз, на бульваре Санта-Моника, знаешь, что я видела? Тупорылый «студебеккер-седан» пятьдесят второго года выпуска. Точного двойника старой машины моего папаши в Скоки.

Да, я знаю про старый «студебеккер» в Скоки. И про его точную копию на бульваре Санта-Моника. Карен, вероятно, забыла, но я была с ней в тот вечер, когда она вернулась из Калифорнии и решила позвонить своему отцу.

Конечно, в то время папа Ларкин был уже очень старым. Так что, наверное, можно понять, что он никак не мог сообразить, зачем Карен звонит. И все равно, даже в роли молчаливого свидетеля мне было больно слушать, как обычно болтливая Карен пытается перекрыть пропасть между ней и отцом, которая, очевидно, куда шире, чем все мили, отделяющие наш город от Иллинойса.

— Папа? Привет, это я. Это Карен. Как ты поживаешь, милый? Я… Нет, Карен. КАРЕН! Я в Канаде. Но знаешь, я только что вернулась из Калифорнии, и я… из КАЛИФОРНИИ! Из Лос-Анджелеса. Помнишь, где все клубы, ставящие комедии? Я получила замечательные предложения. Папа, и я… Нет, не ЗАМУЖ, а выступить. Я не пишу книг. Я пишу юморески, так что… Пап, давай сейчас об этом не будем. Догадайся, что я видела в Лос-Анджелесе? Я именно поэтому тебе позвонила, чтобы рассказать. Я видела старый «студи»! Нет, «СТУДИ»! «Сту-де-бек-кер»! Твой тупорылый, папа. Помнишь?

Это был единственный раз, когда я видела Карен такой: брошенной, отчаявшейся, со вздувшимися на тощей шее венами. Ей так хотелось быть узнанной, любимой тем запутавшимся человеком на другом конце провода. Старик, очевидно, вскоре передал трубку матери Карен, потому что не успела я оглянуться, как Карен швырнула трубку и в ярости повернулась ко мне.

— Я НЕНАВИЖУ эту женщину! Я чувствую ее ЗАПАХ даже через трубку. Этот затхлый, заплесневелый, ЦЕРКОВНЫЙ запах. Черт, я должна принять ванну.

Я не могла придумать, что сказать, все казалось глупым. Однако впервые постоянная потребность Карен мыться и наводить чистоту показалась мне осмысленной.

Сегодня совершенно ясно, что Карен забыла, что этот печальный телефонный разговор проходил при свидетеле — при мне. Ее отец прошлой весной умер. В те месяцы, в промежутке между этим разговором и его смертью, его дочь укрыла его позолоченной мантией воспоминаний, которые были ему больше к лицу, чем правда.

— Точная копия, — в восторге повторяет она сейчас. — Знаешь, я даже однажды позвонила папаше Ларкину, чтобы рассказать, что видела «студебеккер» пятьдесят второго года в Лос-Анджелесе? Он ТАК обрадовался, Кэти! Его маленькая Карен звонит своему папочке, чтобы рассказать, что видела его МАШИНУ.

Я выглядываю в окно и вижу стремительно проносящееся мимо здание местного магистрата.

— Лапочка, я серьезно. Поедем со мной на побережье. У нас там будет ТАКОЙ выбор бунгало на пляже, которые сдаются в аренду, и ты сможешь брать мою машину, когда захочешь.

Карен забывает, что я не умею водить машину. Забывает она и о том, что бунгало на пляже никогда не фигурировали в ее жизни в Лос-Анджелесе, для которого она оказалась безнадежно устаревшей. То, чем она занималось, было, как и она сама, устаревшим занятием, расцвет остался далеко позади.

— Вот что я тебе скажу. Если ты в самом деле туда поедешь, я приеду навестить тебя в домик на пляже. Ну как? — спрашиваю я.

— Блеск! Если ты серьезно. Так ведь нет.

Нет, но и она не имеет в виду того, что говорит.

— Карен, ты проехала мимо моей улицы уже три раза. В такой ситуации я пообещаю тебе все, что угодно.

Когда она высаживает меня на углу, я выбираюсь из машины, веря, что я наконец-то дома. Зря надеюсь!

— Кэти, не так быстро. Ты еще не сказала, что ты думаешь о моем номере.

— Номере?

— Не притворяйся. О номере про грудь.

— О, ну, мне кажется… тут надо иметь настоящее мужество.

— Прости? МУЖЕСТВО?

Я нерешительно стою на тротуаре, держась за открытую дверцу машины, а Карен смотрит на меня как таксист, разглядывающий грошовые чаевые.

— Какое отношение МУЖЕСТВО имеет ко всему этому, а?! Получается или нет? Видит бог, я не могу положиться на реакцию ЗАЛА, чтобы знать.

— Ну, как я уже сказала, довольно смело. Так… распорядиться своей злостью.

— Злостью?! — Глаза Карен так же широко открыты и такие же синие, как врата рая. — Лапочка, да на кого же мне злиться?

О господи!

— Ну… на мужчин.

— Мужчин! Кэти, мужчины — это просто класс. Кто еще может одновременно быть таким глупым и таким МИЛЫМ?

— Конечно, — киваю я, надеясь, что никому из нас не придется вдаваться в подробности.

— Я хочу сказать, это же все ШУТКА, лапочка. Уж ты-то должна была понять.

Даже сейчас в ее тоне не чувствуется ничего шутливого. Возможно, все дело в этом.

— Карен, уже поздно. Давай поговорим об этом завтра, хорошо? Слушай, не надо смотреть на меня так!

Но даже когда я захлопываю дверцу и отворачиваюсь, она все еще смотрит на меня «так». Как будто я одна из слушателей — таращусь на нее без всякого понимания, подобно свинье, разглядывающей бисер.

Идя по дорожке к крыльцу, я могу видеть Мерфи с поднятыми торчком ушами за стеклом плохо освещенной гостиной. Настолько привычным стало это зрелище, что я невольно удивляюсь: ведь я теперь воспринимаю его как нечто само собой разумеющееся.

— Привет, Мерфи! Соскучился?

Он никогда не показывает, что соскучился. Просто смотрит на меня ровным взглядом желтых глаз. Я никогда не спрашиваю его, скучает ли он по Джерри. Я также замечаю, что и себе я не задаю такого вопроса. И не то чтобы я врала, когда уверяла Джерри, что люблю его. Получается, что человек, который говорил, что любит его, в данный момент временно отсутствует. Заморожен во времени, подобно кандидату на последующее размораживание.

Наверняка где-то глубоко внутри у Мерфи есть чувства. Обида за то, что Джерри его бросил? Раздражение в отношении меня, потому что не сумела восполнить этот пробел? Кажется, что Мерфи никогда не злится, он даже не раздражается. Он даже не возбуждается, разве что только при виде поводка или при звуке насыпаемого в миску корма. Или совсем изредка, когда впадает в экстаз около мешка с моим грязным бельем, in flagrante delicto, так сказать. Но о чем он думает?

Тем временем Мерфи продолжает рассматривать меня — серьезно, склонив голову набок: как же — Голос Хозяина! Но делает он это ровно, спокойно, без малейшего заискивания. И я чувствую себя открытой этому его взгляду, как будто стою на сцене. А из-за кулис меня молча манит садист — ясновидящий в меховой шубе.

Разумеется, даже те сукины дети, которые регулярно свободно бегают в парке, редко могут воспользоваться тем, что я называю настоящей свободой собраний. Не надо быть гением, чтобы сообразить, какая стратегия лежит в основе этого. Разделяй и властвуй, как я уже говорил. Держи их в подчинении, не давая возможности объединиться. Более того, укрепляй их верность, постоянно держа перед их глазами приз: одобрение человека, окончательная акколада.

Нет, чтобы это все понять, не нужно быть гением. К сожалению, каждый день в парке я наблюдаю неумех, которые сильно бы выиграли от трансплантации интеллекта. Самые покорные — ловящие слово хозяина лабрадоры или спаниели. «Говорите, прыгнуть, босс? На какую высоту?», «Принести ту штуку с перьями? Без проблем!» Я что хочу сказать: некоторые из этих ребятишек настолько примитивны, что им впору носить табличку с надписью: «Пускаю слюни за еду».

Но, тем не менее, я глубоко убежден, что не существует животного настолько тупого, что до него нельзя было бы достучаться или хоть немного его развить. Беда в том, что весьма трудно достучаться, если его, как меня, держат на коротком поводке.

Сначала, не имея опыта, я думал, что с женщиной куда легче справиться, чем с мужчиной. Наверное, так и должно быть, но только не в этом случае. Напряженная, обязательная, жесткая, еду мне отмеряет чашками, а прогулку — шагами.

Кто знает? Возможно, у нее есть свои на то причины. Тут на днях я слышал, как она жаловалась кому-то, что у мужчины, который регулярно появляется в ее жизни, на кармане вышито: «Каллиган». Поэтому я и говорю: надо найти этой женщине ухажера. Все, что угодно, только чтобы она не вымещала свое разочарование на мне.

Честно говоря, проблема может заключаться в ее внешнем виде. Похоже, она большую часть времени проводит в футболках, джинсах и кроссовках, а вместо сумки носит этот дурацкий рюкзачок. И еще этот велосипед. Когда я впервые увидел ее, направляющуюся к двери в прикиде маленькой девочки, моей первой мыслью было, что у нее где-то есть дети и она пытается отвести от них опасность. Я что-то такое однажды видел по каналу «Природа»: про ящериц, которые защищают свою молодежь, принимая их подростковую окраску, чтобы отвлечь возможных хищников.

Но в случае с Даной скоро выяснилось, что никакой молодежи нет. Если не считать ее саму — о чем она явно мечтает. Если по справедливости, то все люди в парке ее возраста — такие же незрелые. Единственный способ, как я могу отличить мужчин-«футболистов» от подростков-«футболистов» — это разобравшись, где лысина настоящая, а где просто дань моде. А женщины средних лет бегают в костюмах, смахивающих на детские пижамы, тогда как зеленые девчонки рассаживаются по краю фонтана все в черном и, увы, непрерывно дымят сигаретами. Что же удивляться, если Дана не знает, к какому поколению ей присоединиться?

Что до меня, то у меня нет возможности приобщиться вообще ни к какой группе. Ночью я лежу без сна — ну, по крайней мере, минуту — проворачивая эту проблему в своей голове. Но все ровно засыпаю, так и не решив этой проблемы. Разве что в своих снах, где я всегда нахожу возможность собрать своих приятелей вокруг себя, как подкаблучников, так и чудо-собак, и призвать их подняться и сбросить душащие их цепи.

Не хочу обращать на это особое внимание, но я ненавижу и презираю мои долгие поездки в офисы «Дог-Стар Продакшнз». Конторы эти расположены в студийном комплексе в Винзигдорфе, показушном поселке арийского типа, примерно в двадцати милях к северу от центра города. Что ужасно неудобно для меня, потому что на велосипеде туда не доберешься, водить машину я не умею и у меня слишком плохой характер, чтобы проявлять энтузиазм по поводу месторасположения любой работы, до которого можно добраться только муниципальным транспортом.

Надо признаться, мне не слишком часто доводится добираться до этого места работы. Более того, «Дог-Стар Продакшнз» очень не любит, когда авторы эпизодов для «Удивительной Грейс» появляются на съемочной площадке, так как, по их утверждению, их присутствие может нарушить график съемок. Что означает, что студия старается не дать нам, сценаристам, возможность хоть одним глазком увидеть, что они позволяют себе делать с нашими текстами, когда снимают, так как в этом случае мы можем нарушить график весьма существенно — снять скальпы со всей съемочной группы.

Лично мне почти безразлично, что они там творят с моими сценариями. У меня даже нет особого желания, чтобы по ним что-нибудь снимали. Именно поэтому в тех редких случаях, когда требуется мое присутствие, мне ужасно «поперек» тратить прекрасный день на поездку поездом до Винзигдорфа, а затем тащиться с четверть мили до студии и потом еще восхищаться результатами вивисекции той птички, которую я им отдала на растерзание.

Во время предыдущих, тоже подневольных визитов, мне пришлось обойти звукозаписывающие студии, побывать на съемочной площадке и посетить еще несколько стационарных съемочных площадок на свежем воздухе, разбросанных по деревне. Я торжественно жала лапы всем Мейджорам, исполняющим различные роли в «Удивительной Грейс». Я обменялась банальностями с менее важными личностями, которые играют в шоу людей. Но совершенно очевидно, что подобные приятности мне сегодня не грозят. Сегодня от меня потребуют безоговорочного согласия на предлагаемые изменения в тексте вплоть до полной переделки, прежде чем мне будет позволено сесть в поезд и отправиться домой, опечаленной, но помудревшей.

К концу сценарного совещания я сделала почти все, что от меня требовалось: я каталась на спине и показывала брюшко, совсем как делают собаки в «Удивительной Грейс», когда от них требуется продемонстрировать готовность подчиниться своей мохнатой героине.

Потом главный автор, руководители сценарного отдела, сценарные координаторы, консультанты по сценариям, редакторы сценариев и разнообразные помощники режиссеров по очереди говорили мне, насколько невозможен для работы мой сценарий в том виде, в каком я его сдала. Но для того чтобы убедиться, что я действительно встала на путь исправления, мой сценарий показали на экране, подвешенном над головой, где ясно и крупно выделялись синие пометки карандашом, сделанные разными почерками.

На этом этапе мне уже стало казаться, что вот-вот принесут ружье, прикажут мне положить руку, которой я пишу, на стол, и разобьют мне пальцы прикладом. Однако экзекуции мне удалось избежать, очевидно, она припасалась для строптивых авторов, которых надо было усмирить. Я же, по-видимому, уже была достаточно укрощенной — делай со мной что хочешь.

В награду за мое послушное сотрудничество меня лично провожает в приемную менеджер по сценариям — или она просто консультант по сценариям? Кем бы она ни была, зовут ее Гленда, и она предлагает мне сходить на съемочную площадку и взглянуть, как снимается сюжет (не мой), прежде чем отправиться домой.

— Замечательная история, — уверяет меня Гленда. — Захватывает дух. Грейс помогает маленькому мальчику, которого похитил его собственный отец, лишенный родительских прав.

Вау! Действительно, потрясающая история. Что же до захватывания духа, мне бы хотелось знать, чем все закончится. Что-то подсказывает мне, что конец будет счастливым.

— Ой, нет, спасибо. У меня встреча назначена в городе…

Но мне не пришлось врать дальше, потому что в данный момент в приемную внезапно вошли двое мужчин.

— Гленда! — воскликнул один из них, в ком я узнала режиссера по имени Уэсли, обращаясь к моей спутнице. — Ты знакома с нашим специальным консультантом по этому эпизоду? Он эксперт по похищению детей. Знакомься: Карл Харт.

Это действительно Карл Харт! Он выглядит почти так же, как тогда, в гостинице, только лучше выбрит. Его улыбка, и так широкая и белозубая, становится еще шире, когда он встречается со мной взглядом.

— Грейс! — восклицает он. — Приятно снова с вами встретиться.

— Грейс? — Гленда удивленно смотрит сначала на меня, потом на Карла. — Ужасно рада с вами познакомиться, мистер Харт. А это Дана Ягер, одна из наших замечательных сценаристок. Уэсли, мы только что провели замечательное совещание по поводу замечательного сценария Даны.

— Дана? — Брови Карла Харта ползут вверх. Но не выше моих, когда я слышу, что мой сценарий, об который до этого не вытер ноги только ленивый, теперь стал замечательным.

— Да, — угрюмо подтверждаю я.

— Дана, так ведь? — продолжает настаивать он. — Не Грейс? — Разумеется, он чертовски хорошо знает, что зовут меня не Грейс, и никогда так не звали, но он не может отказать себе в удовольствии протащить эту шутку еще разочек по арене.

— Грейс — имя одной из собак в этом шоу. Возможно, вы путаете меня с ней. Уверена, у вас выдался тяжелый день на съемочной площадке в вашей роли… как это? Эксперта по похищению детей? Забавно, но я не припомню, чтобы вы занимались этим, когда мы в первый раз встречались.

— Равно как и я не припоминаю вас в роли сценаристки. Разумеется, обстоятельства были слегка… натянутыми, — парирует он.

Тем временем Гленда и Уэсли слушают нашу перепалку с Карлом с такой жадностью, что можно предположить, что она ляжет в основу самого замечательного шоу всех времен и народов.

— Послушайте, — говорю я Карлу, — мне надо еще успеть на поезд. Гленда, я пошлю вам все правки факсом. Рада была тебя видеть, Уэсли. Всего хорошего, мистер Харт. — Махнув рукой всем собравшимся в целом, я торопливо выхожу из приемной на дорожку, которая рано или поздно выведет меня из студийного комплекса на путь, ведущий к железнодорожному вокзалу. Который, в соответствии с прянично-готической архитектурой всего Винзигдорфа, напоминает нечто, около чего сказочные персонажи Гензель и Гретель остановились, чтобы перекусить.

Но я не прошла еще и полдороги до вокзала, как ко мне подкрадывается неприметная машина и вежливо гудит.

— Дана! Не хотите, чтобы я подвез вас до города?

Разумеется, это Карл Харт, который улыбается мне с сердечностью старого дорогого друга. В это время интервал между поездами по меньшей мере полтора часа, и я догадываюсь, что очередной поезд только что ушел. Да ладно, что со мной может случиться?

— Я удивлен, — говорит он, — что такая знаменитая сценаристка, работающая на телевидении, не имеет собственной машины.

— Верно. Наверное, мне следовало оставаться девушкой по вызову.

Он смеется.

— Если честно, то я никогда не принимал вас за девушку по вызову, что бы это ни означало. Еще меньше я верил в то, что вас действительно зовут Грейс.

— Ладно, все в порядке. Я ведь тоже не поверила, что вы — частный сыщик.

— Пожалуйста: детектив! Частные сыщики канули в Лету вместе с девушками по вызову.

— Что вы говорите? И как они канули, с удовольствием?

— С большим удовольствием, чем то, которое мы с вами испытываем в данную минуту.

Но на самом деле мы с Карлом испытываем удовольствие, проезжая милю за милей по серому шоссе, которое вьется в южном направлении — в сторону города. Теперь, когда он покончил с насмешками и подмигиванием (по-видимому, это его любимое занятие), он снова становится очень привлекательным. Примерно таким же, как тогда, в «Арлингтоне», когда я не приняла его приглашение звонить ему. Но поскольку он все равно снова возник, я могу расслабиться и получить удовольствие от поездки.

— Нет, серьезно. Частный детектив или эксперт по похищению детей? Что из этого вранье? Или и то, и другое?

— Ни то, ни другое. Я действительно детектив, но так получается, что в наши дни большинство дел связаны с поиском родителей, которые не соглашаются с решением об опеке и крадут своих детей. Например, той ночью, когда я вас встретил, я получил наводку из «надежного источника», что мужик, за которым я гонялся, остановился в «Арлингтоне» с парой своих близнецов.

— Просто близнецов, — поправляю я, не зная, верить ему или нет, но не желая расставаться с тем, что я точно знаю.

— Простите?

— Пара близнецов — это масло масляное. Я сама из близнецов, так что должна знать.

— У вас есть близнец? Правда? — Карл отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня так, как будто ждет, что я раздвоюсь прямо у него на глазах. — Так в гостинице тогда была ваша сестра-близняшка Грейс?

— Все верно. Грейс, милая и добрая сестричка. Тогда как я — та самая, кто творит все ужасы, убивает топором и вешает эти убийства на сестру.

Он кивает.

— И что же вы сделали с Грейс? Убили ее и спрятали где-то в своей квартире?

— Если вы вот здесь остановитесь, то сможете все узнать сами. Вон тот дом справа. Нижний этаж — мой. Можете зайти, если хотите, тогда сами и посмотрите, где спрятаны трупы.

— Это может быть интересным.

— Да, мне надо вас предупредить. У меня большая собака. Одно неловкое движение — и останетесь без ноги.

— Извини! — Карл явно запыхался, прибыв на час позже объявленного срока. Как будто он всю дорогу сюда бежал, а не ехал. — Я должен был тебя предупредить, что опаздываю.

— Без проблем, — уверяю я. Наверное, это и в самом деле так. Поскольку то, что он рекламировал как «спокойная поездка за город», действительно не требует хронометража. — Что-то случилось на работе?

— Все уже утряслось. А где Мерфи? Ты же хочешь взять этот блошиный мотель с собой? Пусть от души побегает на природе, мы же можем найти что-нибудь посимпатичнее, чем обочина дороги.

Я пристегиваю поводок к ошейнику и вывожу пса из дома вслед за Карлом. Тут я замираю с открытым ртом при виде большого, довольно потрепанного фургона, который стоит напротив моего дома.

— Где твоя машина?

— Я отогнал ее. Потому и задержался. — Карл открывает пассажирскую дверь, жестом приглашает меня садиться и открывает заднюю дверцу для Мерфи.

— И откуда взялся этот бегемот? — спрашиваю я, с сомнением оглядывая изрядно потрепанное нутро фургона.

— Взял на время.

— Да уж, так я и поверила! Угнал от какого-нибудь магазина в предместье?

— Ничего подобного. — Он трясет ключами передо мной, дабы устыдить меня за подозрительность. — По сути, он мой. Или был моим. Вив оставила его себе, чтобы возить детей.

— Вот как. — Я ерзаю на сиденье, вдруг чувствуя себя значительно ближе к жене Карла, чем я когда-либо ожидала или хотела оказаться. Значит, это машина из мира балетных классов, футбольных тренировок и закупок продуктов на неделю в больших магазинах. Мир, который, как божится Карл, он оставил позади, совсем чужой для меня мир. И, тем не менее, мы сидим здесь, Карл и я, направляясь на прогулку в самом что ни на есть семейном транспортном средстве. Я уж не смею спросить, получил ли он разрешение жены или нет.

— Мы договорились, что я могу его брать, когда моя машина отказывает или находится в ремонте.

Своим мысленным взором я вижу Карла Харта, частного детектива, преследующего зловещего вида подозреваемого в темном переулке на этом большом автомобиле, на котором большими буквами написано «Семья» и где только не хватает игрушки на присоске на заднем стекле.

— Вау, — отзываюсь я, — вы действительно расстались цивилизованно.

Карл пожимает плечами, заводит мотор и отъезжает от тротуара.

— Мы с Вив договорились, насчет машины, во всяком случае. Слушай, я понятия не имею, куда мы с тобой едем. Так что если ты не возражаешь, давай съедем с основного шоссе при первой же возможности и посмотрим, куда нас эта дорога приведет. Согласна?

Я еще раз оглядываю салон фургона бывшей жены Карла, затем принимаю решение на остаток дня игнорировать происхождение машины.

— Я полагаю, что смотреть, куда нас приведет боковая дорога, — приятная основа для создания жизненной философии.

Он одобрительно кивает.

— Молодец.

И Карл тоже молодец. Из всех мужчин, которых мне довелось знать, только Карл водит машину так, как хотела бы водить я, разумеется, будь у меня машина и водительские права. Он вроде бы позволяет фургону самому выбирать путь, поворачивать туда, куда ему захочется. Как будто он и машина заключили соглашение: какой бы путь они ни выбрали, он в конечном итоге приведет их домой или в местечко получше.

Я виновато вспоминаю о Джерри. Приверженце четырехрядных шоссе и кратчайшего расстояния между двумя точками. Еще есть О’Райан, который всегда борется с машиной, стремясь подчинить ее себе. И, разумеется, Дерек и даже Марк — любители ездить, разложив на коленях карту дорог. Как будто определение их точного местонахождения важнее прибытия в пункт назначения целым и невредимым.

Я протягиваю руку и пристраиваю ее между подголовником и теплой ямкой на шее Карла. Не отводя глаз от дороги, он просовывает руку между моими коленками и сжимает мне бедро.

— Значит, счастлива? — спрашивает он, уставившись на дорогу впереди.

— Счастлива, — подтверждаю я, изучая его скульптурный профиль и на мгновение веря, что я действительно счастлива.

Сегодня стоит один из тех матовых, слабо освещенных солнцем дней, на которые иногда расщедривается осень.

Я наблюдаю за проносящимися мимо полями, которые уже прихватил морозец, и полностью отдаюсь простоте сегодняшнего приключения. Как объявил Карл, у нас нет никакого маршрута, никакой повестки дня, никакого пункта назначения. Только кусок дороги, который в каждый конкретный момент можно видеть впереди через лобовое стекло.

Он пытается обогнать подпрыгивающий грузовик, который едет по какой-то странной траектории, напоминающей кривую борозду, проложенную между двумя полями стерни. Грузовик внезапно виляет, и Карлу ничего не остается, как остановиться.

— Что же, — совершенно спокойно произносит он, — теперь мы знаем: проезд на восток закрыт.

— Ты совсем заблудился, Карл. Почему бы тебе это не признать?

Он поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

— Точно, заблудился. Совсем, безнадежно, полностью. А ты?

Мы занимаемся любовью прямо там, где сидим, на переднем сиденье фургона, под громкое пыхтение Мерфи на заднем сиденье. В этом есть что-то странно дикое, даже нелепое. Но и что-то возбуждающее. Заниматься тем, чем мы занимаемся в центре фермерского поля, где мы не имеем права находиться. В машине, выпрошенной для этого случая у жены Карла, под внимательным взглядом навязанной мне собаки.

— Я тебя люблю.

Эти слова, почти неслышные, долетают до моего уха вместе с шумным выдохом. И когда они до меня доходят, их эффект равносилен взрыву гранаты, разрывающей на мелкие кусочки все иллюзии насчет моей способности отстраниться. Причем я ощущаю только собственные руки, обнимающие его за шею, его слова, застрявшие у меня в ухе, и запах свежевыжженной земли, который мне, вероятно, мерещится. Итак, Карл говорит, что любит меня. Что теперь? Что вообще может произойти теперь? В моем плане этого нет. Во всяком случае, такой ситуации не было бы в плане, если бы он существовал. Сейчас же, не зная ни маршрута, ни пункта назначения, меня так и подмывает сказать ему, что я тоже его люблю. Но почему-то я не могу заставить себя это произнести, во всяком случае, вслух. И изо всех сил надеюсь, что он не спросит об этом. Не спрашивать, ничего не говорить, ни на чем не настаивать. Наверняка именно такой политике и нужно следовать.

Тут с заднего сиденья доносится поскуливание. Мерфи тактично напоминает, что любой аппетит к подсматриванию, даже его, имеет свои границы. Карл тянет руку, чтобы открыть дверцу.

— Пойди побегай, приятель.

— Нет! — Я сажусь и хватаю Карла за руку прежде, чем он успевает открыть дверцу. — Не делай этого!

— Почему? Мы свое удовольствие получили, почему же бедняге тоже не развлечься?

— Потому что я пообещала не спускать его с поводка.

— Пообещала? Впервые за время нашего короткого знакомства Карл, похоже, начинает раздражаться. — Кому пообещала?

— Моему другу. Хозяину Мерфи.

— Вот как. Так ведь твоего друга здесь нет? Или подруги?

— Нет. — И слава богу. Я на секунду представила себе Джерри, запихнутого на заднее сиденье вместе с Мерфи и наблюдающего, как мы с Карлом трахаемся. — Карл, я не имею права пустить его бегать.

— Господи, да ведь мы в средине неизвестно чего. На мили вокруг ни одной машины, и я сомневаюсь, что в последние сто лет здесь хоть единожды видели медведя. Чего, черт возьми, ты боишься?

Я чувствую, как краснею до корней волос, попав в ситуацию, более абсурдную, чем Карл способен себе представить. Вот я тут сижу и цепляюсь за свое обещание не спускать Мерфи с поводка, как будто это какой-то жалкий обрывок чести, плавающий в море моего вероломства. Ведь еще совсем недавно я считала, что люблю Джерри. Разумеется, без всяких обязательств. И, конечно, никаких клятв, о которых Джерри мог бы мне напомнить. И все же, вот здесь, в середине неизвестно чего, как выразился Карл, в глубинке и по уши в любви, я ощущаю потребность придерживаться того, что осталось от моей честности, даже на самом низшем уровне. Хотя, возможно, на более высоком уровне мое слова ничего не значат.

Я начинаю приводить в порядок свою одежду.

— Послушай, я выйду и немного погуляю с Мерфи. Раз уж, как ты говоришь, он тоже имеет право на прогулку. — Избегая взгляда Карла, я наклоняюсь назад, чтобы прицепить поводок к ошейнику. — Просто подожди меня в машине. Я недолго.

Когда через несколько минут мы с Мерфи возвращаемся, я застаю Карла, повалившегося на руль в припадке хохота.

— Что такого смешного?

— Ничего. Ты. Твоя одежда наполовину расстегнута, а ты топаешь по стерне с собакой на поводке в виде украшения.

Я сажусь рядом с Карлом и тоже начинаю смеяться. Первый маленький ухаб на дороге любви вроде бы преодолен. В машине стоит явный запах секса, пряный и солоноватый, и я прикидываю, примет ли Карл какие-нибудь меры, чтобы избавиться от него, прежде чем вернет машину жене.

Затем я наклоняюсь назад, чтобы отстегнуть поводок. И мне в глаза бросается нечто, чего я раньше не заметила: детская коляска, сложенная и засунутая в угол багажника, как какое-то дохлое насекомое. Ее вид действует мне на нервы. Как будто я повернулась и увидела одного из отпрысков Карла, уставившегося на меня с заднего сидения.

— Карл… там сзади детская коляска.

Ничуть не удивившись, он оборачивается.

— Черт, ведь я же говорил Вив, чтобы она спрятала эту проклятую штуку в погребе или отдала кому-нибудь. Тоби все равно уже слишком для нее большой.

— Тоби?

Карл укоризненно качает головой, хотя ко мне это никакого отношения не имеет.

— Ему иногда все еще нравится, чтобы его повозили. И Вивьен не может отказать. Он же самый младший.

Младший? Я понятия не имела, просто ли я повторила это слово или задала вопрос. Ответ совершенно очевиден. Тоби — еще один ребенок Карла. Насчет существования которого я до последнего момента находилась в счастливом неведении.

— И сколько лет сейчас Тоби?

— Дай подумать… около четырех? Неужели столько? Да, скоро четыре года будет. Ну и ну!

Действительно — ну и ну! Мимоходом я отмечаю, как сильнее проступает британская «принадлежность» Карла каждый раз, стоит нам коснуться темы, которая представляется ему опасной. Спокойнее, не надо волноваться.

— Карл, ты хочешь сказать мне, что у тебя трехлетний ребенок?

— Да, как я уже сказал, ему скоро будет четыре. — Кажется, Карл вовсе не смущен тем, что его поймали, когда он попытался тайком протащить еще одного отпрыска на корабль наших взаимоотношений.

— Но ведь когда ты впервые говорил о детях, ты сказал, что у тебя две дочери. Двенадцати и девяти лет от роду.

— Так оно и есть. В смысле, две девочки. Тоби… я тогда о нем как-то не подумал.

Как-то!

— Карл, дело в том… что ты мне не сказал.

Он разыграл полное неверие.

— Не может быть, чтобы я тебе не говорил про Тоби. Зачем мне это? — Он взял меня за руку. — Ты помнишь то утро после первой ночи, проведенной вместе?

— Конечно, помню. — Господи, разве могла я забыть? Любовь, которой мы занимались в ту ночь, самый первый раз, когда мы… — Ты сказал, что у тебя двое детей. У одной в тот день было в школе представление. — Я не отдернула руки, но она была безжизненной, как чья-то выброшенная перчатка.

— Две дочери, я сказал. Солнышко, если ты забыла про маленького Тоби, или я забыл, так это вполне естественно. Мы ведь только узнавали друг друга. И вообще, совершенно не из-за чего расстраиваться, верно?

Верно то, что, когда пальцы Карла ласкают мою ладонь, мне трудно точно вспомнить, что такое говорил он мне о своих детях бессчетное количество веков назад, после нашей горячей совместной ночи, когда он сидел в моей столовой с видом человека, который находится у себя дома, и никакого другого дома у него нет. Верно и то, что говорить о своей семье Карл не любит. Да я его на это и не толкаю. Как ветеран многочисленных отношений с Женатиками, я уяснила одно: всегда напоминай им проверить перед уходом, на месте ли семейные фотографии.

С другой стороны, Карл стремится изобразить из себя кого угодно, но только не Женатика. Как могло воспоминание о трехлетием ребенке вылететь из его памяти, да и из моей тоже?

— Карл, скажи мне, когда вы с Вивьен разошлись?

Коротенькая пауза, или мне показалось?

— Я же говорил. Довольно давно.

— Но если Тоби всего три года…

— Мы с Вивьен разбежались как раз незадолго до того, как он появился. Бедняжка. Не его вина, что он родился так не вовремя. Но ведь он все равно родился. И теперь я делаю для него, что могу. Кроме того, что развалилось несколько лет назад. Этого я сделать не в состоянии.

Разумеется, нет. И все же, как это все далеко от двух жизнерадостных, цивилизованных взрослых, каковыми мне представлялись Карл и его бывшая жена, якобы распростившиеся со своим браком без малейшего сожаления.

Наступила тишина, как будто свинцовый груз каждого неудачного брака опустился на меня и Карла. Потому что вот он здесь, как раз отпускает мою руку. И я здесь, тупо смотрю в окно фургона. Мерфи, который стал причиной более раннего и более мелкого спора, давно забыт и спокойно спит, положив морду на неподвижное колесо коляски, положившей начало новому противостоянию.

Я чувствую себя опустошенной, никак не могу себе представить, что всего полчаса назад я лежала на сиденье машины в объятиях Карла и его губы шептали мне в ухо, что он меня любит. С того момента все между нами пошло наперекосяк. Хуже всего, что даже сейчас я не в состоянии объяснить себе, что конкретно он сделал, что оказалось настолько безнадежно неправильным. В смысле, в чем я его обвиняю? В том, что он приставал ко мне в машине, где полно вещей, повествующих о его тайной жизни? Разумеется, если бы Карл меня обманывал, он бы сумел вести себя значительно умнее.

— Дана… — На это раз, когда он снова берет мою руку, я позволяю себе сжать в ответ его пальцы. Если ты хочешь меня о чем-то спросить, валяй, спрашивай, договорились? Потому что мне представляется, что каким-то чудом нам с тобой удалось наткнуться на нечто совершенно великолепное. И я не хочу этого терять. По крайней мере, не узнав сначала, в чем дело.

За окном, как раз с моей стороны, взлетает вверх вспугнутая стайка птиц — без всякого предупреждения, без видимой причины, просто поднимается резко вверх из стерни. Как дробь из дула ружья.

— Ты заметил этих птиц? Правда, они похожи на дробь…

— Дана, ответь мне.

Когда я, наконец, поворачиваюсь к нему, я с удивлением вижу в его глазах слезы, настоящие слезы, отчего глаза кажутся скорее зелеными, чем светло-коричневыми.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

Разумеется, я вовсе не собиралась этого делать в данную минуту. И говорить ему эти слова в ближайшем будущем я тоже не собиралась. И все же… почему я должна скрывать, что люблю его? Как будто это с самого начала — тайна для нас обоих.

— В самом деле? Должен признаться, тебе потребовалось много времени, чтобы решиться это сказать.

Уже темнеет, внезапно в машине становится прохладно, и я обнимаю себя руками, чтобы согреться.

— Что ты хотел сделать? Держать меня здесь, в середине неизвестно чего, пока я не замерзну до смерти, сломаюсь и признаюсь, что люблю тебя? В этом смысл нашей сегодняшней экскурсии?

— Это все сопутствующие обстоятельства. На самом деле я затеял эту экскурсию, чтобы научить тебя водить.

— Шутить изволишь? — Это выражение я не употребляла, наверное, лет тридцать. Но это показатель того, насколько я удивилась, что не нашла лучшего ответа, чем полузабытое выражение из далекой молодости.

— Научить. Тебя. Водить машину. Разве ты мне не говорила, что никогда не пыталась научиться?

— Возможно, но я также не припоминаю, чтобы я выражала желание научиться. У меня есть велосипед, в городе мне больше ничего и не нужно. Наверняка я тебе это говорила.

— Я просто счел само собой разумеющимся, что этот твой тяни-толкай всего лишь… забота об охране природы. И вот мы сегодня здесь, вокруг никого, условия оптимальные, по крайней мере, пока не стемнеет. Именно поэтому мне пришло в голову…

— Пришло ему в голову! Ты только что сказал мне, что урок вождения является настоящей целью этой поездки, а вовсе не секс на переднем сиденье, это все притворство.

Карл ухмыляется.

— Совершенно точно. Мне все это дико поперек. Но согласись, я здорово сыграл, сжал зубы, еле дождался, когда все закончится, так ведь? Теперь же мы можем перейти к приятной части поездки. — Несмотря на его ерничанье, я видела, что он вполне серьезен.

— Карл, но почему все помешались на машинах? У тебя, что, акции «Дженерал Моторз»?

— Нет, солнышко. У меня твои акции. Ты будешь в большей безопасности за рулем, чем на велосипеде.

С одной стороны, меня трогает его забота о моем благополучии. С другой стороны, в его тоне есть отзвук ответственности, который мне не нравится. Как будто я еще одна иждивенка, о которой он забыл упомянуть.

— Послушай, если бы я в самом деле захотела научиться водить машину… А, чего там, я выросла в прериях, не стоит об этом забывать. Кстати, там все получают права в шестнадцать лет.

То есть все, кроме меня. Если говорить правду, то это небритое фермерское поле, тянущееся во всех направлениях, слишком ярко напомнило мне плоский кусок пастбища, растрескавшийся, как старая тарелка, где отец по очереди учил своих детей водить машину. Сначала мою старшую сестру. Затем моего брата-близнеца Пола и меня. Ну нет, не меня! Потому что я нарушила семейный распорядок, отказавшись учиться. Что-то в этом деле отталкивало меня. Возможно, я подозревала, что та свобода, которую дает машина на больших пространствах, на самом деле дутая, потому что там везде пусто. Или же я просто искала еще один, новый способ позлить нашу семейку.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал настаивать Карл. — От тебя всего-то и требуется скользнуть сюда, за руль, и позволить мне вкратце объяснить, что мне нужно. Все невероятно просто, можешь мне поверить.

Даже странно, что он никак не может отказаться от своей идеи. Для него это так же трудно, как и мне не сопротивляться и позволить относиться к себе так, будто я в какой-то мере от него завишу.

— Послушай, что скажу тебе я: когда мы сюда приедем в следующий раз, займись со мной любовью так, как ты это делал сегодня, и обещаю тебе, я скользну на водительское сидение. Ну, как?

Карл, похоже, начинает сдаваться.

— Ты ставишь довольно жесткие условия.

— Хоть что-то я могу поставить?

— Ладно. — Он вздохнул. — В следующий раз. Держи слово.

— Нет, это я держу тебя. Прямо сейчас. Прямо здесь. Ты… не заметил?

— Не могу сказать, что это не привлекло мое внимание. — Он подвинулся ближе и прижался губами к моей шее. — Ты готова на все, лишь бы сменить тему, так?

— Для меня это главная тема.

Когда мы наконец отпустили друг друга, то увидели, что на окружающий пейзаж уже опустилась тьма, легкая, как вздох.

— Черт, — пробормотал Карл, — здорово бы было просто нажать на педаль газа и поехать вперед, к горизонту, раз и навсегда?

Такое меланхоличное настроение для него совершенно нехарактерно. И именно поэтому я не хочу, чтобы он сразу забыл об этой своей мысли.

— Тогда чего же ты ждешь? Давай, жми на газ, и вытри эту слезу.

Но он качает головой, и становится ясно, что минутный порыв прошел.

— Вот что я тебе скажу: мы с этим планом подождем. Пока твоя нога не окажется на педали газа.

— И тогда?.. Мы уедем вместе? Ты действительно так поступишь, честно?

— Честно. — Он поднимает правую руку. — Нет больше никого, с кем бы я с такой радостью уехал в закат.

Неужели он может это сделать? Пока фургон выезжает с поля на гравийную дорогу, а затем сворачивает на шоссе, которое приведет нас в город, я держу руку на колене Карла и всматриваюсь в фары встречных машин. Пытаюсь представить себе, как это будет выглядеть — убежать с ним. Прямо сейчас. Взять и убежать. Потому что я нутром чувствую, что это может произойти сейчас — или никогда. В фургоне его бывшей жены, с коляской его сына в багажнике и с моим временным псом. Без всякой определенной цели, без всякого багажа, за исключением того немногого, что мы к этому моменту уже знаем друг о друге.

Я могу сравнить это ощущение только со слабым звоночком в голове, предупреждающим об опасности. Берегись, говорит звоночек. Берегись мужчин, которые способны уйти из семьи с такой же легкостью, как из парикмахерской: быстро, не обернувшись, лишь на секунду задержавшись в дверях, чтобы стряхнуть с воротничка волоски, прилипшие после стрижки.

Должен же быть кто-нибудь, с кем бы я могла обсудить свои сомнения насчет Карла. Должен быть, но… давайте посмотрим, что мы имеем. О’Райан? Замечательный парень, но… Карен? Ну уж нет! Даже если мои дикие сны с ее участием — всего лишь сны… Короче, то, что Карен не знает о Карле, не может повредить ни ей, ни ему.

Когда-то проще всего было поплакаться в жилетку Марку. Я до сих пор живо помню, как в давние времена, когда мой текущий мужчина меня как-то огорчал, я обливала слезами любимый смокинг Марка и слушала его абстрактные утешительные слова. Но то, как я уже отметила, был старый Марк. Сегодня, когда его стало настолько меньше, мне совсем не хочется грузить его информацией о моей жизни. Даже если я действительно влюблена в Карла и перепугана до смерти… Что это может значить для Марка, который до смерти перепуган самой смертью?

Я вдруг почувствовала, что очень хочу, каким бы абсурдным это ни казалось, дотянуться через слои времени до своей старой подруги Грейс Голдберг. Грейс выделяется из всех знакомых мне людей своей уникальной способностью заглянуть мне в сердце, мне, своему двойнику, которую она когда-то бросила.

Я легко могу себе ее представить — вечно двадцатидвухлетнюю: длинные болтающиеся серьги, узкая юбка длиною «по причинное место» и белые сапоги. Она развалилась передо мной в кресле-качалке, перекинув длинные ноги в сетчатых чулках через подлокотник кресла, от чего ее юбчонка бесстыдно задралась почти до талии.

— Твоя проблема в том… — Вот так она начнет. Как будто продолжит разговор, начатый четверть века назад, без всякой скидки на прошедшее время. — Твоя проблема в том, что ты все время ведешь себя так, будто боишься, что тебя вот-вот поймают. Черт, как будто ты хочешь, чтобы тебя поймали.

Да, это похоже на Грейс — те же особые гласные, грассирующее «р» и вымученные дифтонги в стиле Лонг Айленда, которые я когда-то умела так блестяще имитировать.

— Неправда, — отвечаю я на чистом канадском, готовая бросить ей вызов, что не часто случалось раньше. Она не только не изменилась за двадцать с лишним лет, она, похоже, не замечает, что некоторые из нас не остались стоять на месте. — Это уже не детские забавы, Грейс. Меняться одеждой и изображать друг друга, чтобы дурачить мальчишек. Не знаю, как яснее выразиться, но с Карлом я уже перешла тот рубеж, когда я могу относиться к нему, как к какому-то случайному ухажеру.

Грейс широко улыбается.

— Да ну? Не мне тебе напоминать, но ты никогда не была особо легкомысленной даже со случайными ухажерами. Даже в те давние времена.

— Помолчала бы! — Я чувствую себя уязвленной, как будто Грейс и в самом деле здесь, в моем кабинете, и позволяет себе говорить такие вещи мне в лицо. — Не я ведь влюбилась в того французского мальчика Жюля. И затем исчезла с ним непонятно куда.

— Сама помолчала бы! — Я могу представить себе, как она ухмыляется и качает головой, звеня сережками. — Ты была куда сильнее влюблена в Жюля, чем я, если уж говорить правду. Нет, ты была не легкомысленной. Только не ты, ни тогда, ни сейчас. Просто у тебя штаны полны от страха, что тебя могут обидеть.

Господи, подумать только, я прождала более двадцати лет, чтобы эта несносная всезнайка снова вернулась в мою жизнь!

— Ты даже ни разу не написала мне, Грейс, — напомнила я. — А ведь клялась, что будешь писать.

— Я собиралась, и, кроме того, я думала, что сегодня мы говорим об этом Карле. Если меня спросить — это горячая тема.

— Да кто тебя спрашивает? Ты его даже ни разу не видела.

— А мне и не нужно. — Грейс похотливо облизывает губы и напоминает мне Карен, от чего мне делается неуютно. — Я видела мужика. Боже, но до чего же аппетитный! Особенно утром, когда спит.

Я поражена, даже взбешена.

— Где это ты видела его спящим?

— Где же еще? В твоей постели, детка. Когда ты ходишь в парк гулять со своим псом, как последняя дурочка. А тем временем забавный маленький Карлуша уютно свернулся в калачик в твоей постели, волосы взлохмачены, ресницы… черт, что я могу сказать про эти ресницы? Они такие длинные, что тоже почти спутываются, и…

— Хватит, Грейс. Я видела его ресницы. И видела, как Карл спит.

— Ага, и ты его там оставила. Вот этого я понять не могу.

Господи, неужели никто из моих мужчин не в безопасности?

— Грейс, зачем ты все это говоришь?

— Зачем? — Грейс наклоняется вперед и внезапно понижает голос, начинает говорить почти ласково: — Затем, что ты разбазариваешь отведенное тебе прайм-тайм с Карлом, а задумываешься над ерундой. Хотя я должна сказать, что это было всегда тебе свойственно. Упускать все, пытаясь казаться не тем, что ты есть на самом деле. Господи, насколько я помню, даже в ту ночь, когда ты встретила этого парня, ты не смогла позволить себе быть самой собой и ухватиться за него. Нет, только не ты! «Меня зовут Грейс», — сказала ты ему. — Она отбрасывает прочь ласковость, как тактический прием, и в голосе ее снова звучит презрение. — Грейс! Это надо же! Тебе должно сильно повезти, чтобы ты могла быть мною.

— Ну, теперь с Карлом я есть я. Даже, наверное, чересчур «я». Рискуя пустить все под откос…

— Послушай… — Грейс снова возвращается к ласковому тону, — не надо говорить об этом, как о работе. Разве ты не можешь с этим парнем просто развлекаться?

— Я с этим парнем развлекаюсь.

— Да? Это когда же?

— В постели. Когда я возвращаюсь из парка.

— В самом деле? — Грейс паскудно хихикает, как, собственно, я и ожидала.

— В самом деле. — Мой язык распух от похотливых воспоминаний. — В постели… я просто как-то умудряюсь пустить все на самотек.

— Молодец. Так и нужно — и в постели, и в любом другом месте. — Затем резко, как будто выполнив свою задачу, Грейс скидывает свои длинные ноги с подлокотника кресла и встает, лениво потягиваясь. — Нет никакого повода думать, что все не закончится благополучно. Карл уж слишком аппетитен, чтобы вдруг измениться. Разве только ты все испоганишь.

— Ну, я постараюсь. В смысле, не делать этого. И пока мы говорим на эту тему… — Мне приходит в голову, что есть вопрос, который ждет ответа в сторонке уже четверть века. — Что приключилось с Жюлем?

Но кресло-качалка в моем кабинете уже пуста, какой и была все это время. Только слегка покачивается взад-вперед — во всяком случае, мне так кажется — как будто в ней кто-то только что сидел. Разумеется, никаких следов Грейс. Даже звук ее рокочущих «р» замирает в моих ушах, испаряется в воздухе, как улыбка чеширского кота.

Я сижу за столом, уставившись в широкое пространство столешницы, тянущейся передо мной подобно арктическому пейзажу, на который смотришь сверху. Интересно, что это будет значить, если упадешь с огромной высоты на этот широкий, нетронутый простор, растянувшийся так маняще? Почувствую ли я хрупкость костей человека среднего возраста при резком контакте с твердой землей? И ничего, ничего, абсолютно ничего на пути, чтобы задержать мое падение! И ни единого звука в голове, за исключением бесконечного эха от моего удара о землю.

Всегда есть дно — встреча с твердой землей. Рано или поздно. Но что может об этом знать Грейс Голдберг? Воображаемая Грейс, невесомое привидение, каким и должно быть воспоминание, которому уже четверть века. Которая если и сможет упасть, наверняка отскочит при ударе с беспечной гибкостью героя мультфильма.

Я же, с другой стороны, не отскачу. Во всяком случае, не на этот раз. Легкомысленная? Ни тогда, ни сейчас. И не стоило Грейс Голдберг забираться так далеко, чтобы сказать мне то, что я уже знаю.

Не сомневаюсь, вам до смерти хочется услышать, что я думаю о Карле. Дело в том, что он мне нравится. От него пахнет правдой, в которой еще не исповедывались. Говорите что хотите по поводу этого «аромата», но он завораживает.

У Карла есть еще один плюс: он не из тех визитеров на одну ночь, которые ни с того ни с сего начинают свистеть в душе или изъясняться на ломаном французском. С другой стороны, он не Джерри. Наверное, будь я особо преданным псом, я бы выразил свое возмущение по поводу того, что Дана впустила Карла в свое сердце и разрешила чувствовать себя как дома в ее квартире.

Возьмите, к примеру, прошлое утро, когда она решила дать ему свой ключ. Как она нарочито безразлично шла за ним к входной двери, чтобы проводить на работу. И сделала вид, что вдруг заметила запасной ключ, лежащий на столике в холл, там, где он и лежал испокон веку.

— Ой! — Было довольно забавно смотреть, как она импровизирует. Она даже сделала вид, что зевает. — Ой, взгляни, что тут. Запасной ключ. Думаю, ты можешь его взять, если хочешь.

— Что это? — Учтите, Карл сам готовый актер. Видели бы вы, как он посмотрел на предмет, который она вложила ему в руку — как будто на самом деле он не догадывался, что это такое.

— Только не заставляй меня говорить «Ключ от моего сердца», — говорит она. — Послушай, Карл, ты совсем не обязан его брать, наверное… я поторопилась.

— Я его возьму в качестве комплимента, которые я так редко от тебя получаю.

— Это правда. Вообще-то у меня нет такой привычки — раздавать ключи. Поверь мне.

— Да? Я рад. — Карл протягивает руку и касается ее щеки. — Рад — это еще очень слабо сказано.

Это был знаменательный момент в их отношениях. Но одновременно и комичный. Уж очень оба они старались сделать вид, что не происходит ничего особенного.

— Таким образом, — продолжает Дана все еще как бы между прочим, — со своим ключом ты можешь заехать без предупреждения и застать меня на месте преступления.

— Готов ловить тебя на месте преступления в любой момент, только скажи. — С этими словами Карл подбрасывает ключи, как монетку — на счастье, затем сует их в карман. Потом выходит за дверь и спускается с крыльца, как обычно, перепрыгивая через ступеньку.

Теперь о более серьезных событиях. После его ухода Дана просто стоит, слабо улыбаясь и глядя на закрывшуюся дверь. Затем улыбка исчезает, она падает в ближайшее кресло и закрывает лицо руками.

— Господи, — бормочет она сквозь пальцы, — Боже милостивый, что я такое творю?

Что такое она творит? Полностью теряет чувство юмора вместе со своим сердцем. Разом. А лично я здесь — единственный, кто хорошо проводит время.

Чувство юмора ведь такой хрупкий цветок, он полностью зависит от того, в чей глаз попала струя из фальшивой бутоньерки. Я вот что хочу сказать: мне встречались люди, которые считали забавным дать мне резинового почтальона пожевать. А настоящие почтальоны, с которыми мне приходилось встречаться, всегда были добрыми ребятами, вроде Дуга, почтальона Даны. Он ходит в парике, запахом напоминающим мускусную крысу, и всегда носит в кармане печенье для собак на его участке.

Уверяю вас, ни одной собаке не покажется забавным жевать Дуга, даже в виде куклы. Хотя был один денек, когда с него свалился парик, прямо на крыльцо. И я шутливо принялся на него рычать. Но я сразу же это дело прекратил, когда заметил, что Дуг расстроен, что, кстати, как раз подтверждает мою точку зрения.

А моя точка зрения заключается в том, что юмор может быть особой характеристикой вида. Это означает, что пропасть между тем, что заставляет вас смеяться, а меня — подавить улыбку, настолько же велика, как и расстояние, которое разделяет наши разные мнения насчет удовольствия поваляться в свежем навозе.

Короче, к тому времени, как Дана перестает спрашивать свои собственные ладони, что она такое делает (хотя она прекрасно знает, что именно), я успеваю начать составлять список наиболее существенных различий между вашими представлениями о хорошей шутке и моими. Посмотрите, может быть, вы и согласитесь с моим списком.

Как правило, я не готовлю. Это еще слабо сказано! Как правило, мой холодильник пуст, а в морозильнике нет ничего, кроме пакета на молнии с чем-то, подозрительно напоминающим останки Джимми Хоффа.

Сегодня же, без всякого предупреждения, меня охватило атавистическое желание приготовить Карлу ужин. Действительно атавистическое, потому что в последний раз оно меня охватывало в те далекие годы в студенческом гетто, когда я решила найти путь к сердцу Марка Баннермана с помощью горячего чили.

Не то чтобы я рассчитывала с помощью такого ужина добиться столь же убедительных результатов. Просто… Вопрос ставится таким образом: смогу ли я? Учитывая, что прошли долгие годы с той поры, когда я затрудняла себя более изощренным кулинарным изыском, чем мюсли с творогом. Я даже вспомнить не могу, что же я вообще когда-то пыталась приготовить, равно как и не могу сходу сказать, газовая у меня плита или электрическая.

Нет никакого смысла звонить маме и просить рецепт какого-нибудь блюда. Поскольку единственное, что готовила мама, были финиковые коржики, которые весьма успешно выжили из кухни меня и мою сестру еще до достижения нами подросткового возраста.

Ах да, эти коржики с финиками… Хоть они и не являются кратчайшим путем от желудка мужчины к его сердцу, ими в моем воображении была выложена дорога в мое же подсознание, которую я представляю себе как мозаику из фирменных коржиков Айрин Ягер.

Они прекрасно пахли, когда их вытаскивали из духовки. Но стоило им остыть, и они становились жесткими и несъедобными, напоминая полимерные отходы ракетных исследований. Даже мой отец, который, по моему убеждению, спокойно закусил бы плутонием, попадись он ему в холодильнике, вынужден был заключить отдельное специальное перемирие с материнскими коржиками.

Одно из самых моих ярких детских воспоминаний, в точности которого я не сомневаюсь, это мой отец, тайком сующий в карман стопку каменных коржиков, которые он позднее переправит в гараж. Насколько я помню, там он их хранил в деревянном ящике из-под персиков, под грудой измазанных краской тряпок. Этот ящик стал пристанищем для всех коржиков, которые он якобы съел в течение многих лет.

Еще я помню, как он вытаскивал коржики из ящика и подкладывал их под колесо машины, которая забуксовала на дороге.

— Трение, — насколько я помню, объяснил он мне и заговорщически подмигнул. — Ни слова матери, поняла?

Учтите, вполне возможно, что я все это придумала. Но материнские коржики действительно существовали. Наверное, они сыграли немалую роль в отсутствии у меня кулинарных талантов, с чем я должна была либо смириться, либо сделать последнюю мужественную попытку восстать против моей генетической конструкции. Именно в таком решительном настроении — сделай или умри — я шагаю к телефону и набираю номер Карла.

— Харт, — слышу я.

— Привет, Харт. Так ты сегодня приходишь или как? Я готовлю ужин.

— Ты… Бог мой, во имя чего?!

— Не бери в голову. Это своего рода соревнование между моей матерью, мной и группой поддержки кулинарных «чайников», которую я собираюсь организовать в ее честь. Ты только скажи, во сколько придешь?

— Ну, тут такое дело… Точно сказать не могу. Кстати, одна черта, которая мне в тебе очень нравится, так это то, что ты никогда не заставляешь меня назвать точное время.

— Это то, что тебе во мне больше всего нравится? Ты что хочешь этим сказать? Допустим, я умру сегодня днем, а тебя попросят прийти и сказать несколько слов на похоронах, тогда все, чем ты сможешь поделиться с опечаленной толпой, будут воспоминания о том, что главным достоинством покойной был ее низкий уровень самооценки?

— Вроде того. Разве что ты предпочтешь в этот грустный день быть помянутой как женщина, способная издавать горлом милый слабый звук в момент оргазма? Хотя, если подумать, этот трогательный факт может быть знаком слишком многим из оплакивающей тебя толпы.

— Я собираюсь приготовить ужин, черт побери, придешь ты или нет! Так что будь здесь ровно в семь.

Я только начинаю возиться с украшением моей столовой свечами, настоящими тканевыми салфетками и раскладывать приборы, которые, как ни странно, мне удалось подобрать в комплекте, как звонит телефон.

— Алло?

— Приветик, солнышко.

— Угу. Ты опаздываешь.

— Немного. Я как раз выхожу из офиса, и…

— Значит, ты будешь здесь когда? Через двадцать минут?

— Не совсем. Я должен заехать к себе… к Вивьен по дороге. Там какая-то заварушка… с одной из девочек. Не знаю точно, что именно, она слегка в истерике. В смысле, Вив. И все же я буду у тебя где-нибудь в половине… ну, скоро. Годится?

Годится? Не совсем совпадает с моим любимым представлением о жене Карла, якобы не способной на истерики. Особенно сегодня, в этот выдающийся день, когда в моей духовке уже идеально подрумянилось хрустящее печенье.

— Ладно, я попытаюсь все отложить на час. Но через час ужин будет на столе, независимо от того, появишься ты или нет.

В двадцать минут девятого булочки к ужину, давно вынутые из духовки, остыли и превратились в булыжники, а я пытаюсь отмести прочь все крепнущую уверенность, что проклятие моей матери передалось мне по наследству. Вместо того чтобы впасть в отчаяние, я стараюсь направить свою положительную энергию на приготовление идеального суфле, тем более что за эту неделю у меня было много шансов это дело тщательно отрепетировать. Поскольку это уже третий вечер, когда я пытаюсь накормить Карла ужином, и третий вечер, когда я вынуждена смириться с обстоятельствами и выкинуть это «произведение искусства» в помойное ведро нетронутым, но определенно — осевшим и потерявшим всю «взбитость» и воздушность.

Да, мои кулинарные способности, надо признаться, явно ниже среднего.

Уже без двенадцати минут десять, и мое пятое суфле почти за столько же дней превращается в бесформенную «дрызгу», когда звонит телефон. Только не Карл, господи!

— Алло?

— Черт, солнышко, я так виноват! Тут небольшая проблема с Андреа. — Голос у Карла низкий и тихий, как будто он боится, что телефонная линия ненадежна и прослушивается. — Но я сделаю все, чтобы приехать через час.

— Что? Карл, я тебя едва слышу! Где ты, внутри стиральной машины?

— Слушай, чем скорее я повешу трубку, тем быстрее я приеду. Я только надеюсь, что ты там не слишком перетрудилась.

В одиннадцать ноль шесть, плюс-минус минута, начал звонить телефон. Я как раз заворачивала в фольгу то, что удалось спасти от шашлыка из курицы, и пыталась засунуть в морозилку контейнер с рыбой, тушенной в белом вине. Морозилку давно пора было разморозить, она забита теми ужинами, которые я всю неделю готовила и к которым никто так и не прикоснулся. Салат, который, слава богу, мне так и не пришлось заправить на этой неделе неудавшихся кулинарных дебютов, еще достаточно свежий и, возможно, продержится еще пару дней. Однако мое очередное суфле (я действительно научилась его здорово готовить) снова последует в помойное ведро, где оно обвиснет по краям, смахивая на мутанта, выведенного психом-ученым, который так и не может отказаться от своей мечты стать «формой жизни, способной сожрать Толедо».

— Алло?

— Дана, если ты решишь бросить трубку и никогда со мной больше не разговаривать, я тебя пойму.

— Я не буду этого делать, если, конечно, ты звонишь, чтобы сказать, что едешь.

— Еще один момент, солнышко. Я понимаю, все это звучит… Но на этот раз дело в Джемме. У нее трудное домашнее задание и, разумеется, только папочка…

— Домашнее задание? В это время? Разве она не должна уже спать? Кстати, и мы тоже?

— Я приеду, как только смогу. Если только… Послушай, может быть, ты уже предпочитаешь, чтобы я вообще не появлялся?

Я устало оглядываю свою кухню, заваленную несъеденной едой, и раковину, полную грязной посуды, в которой я ее готовила.

— Нет, я предпочитаю, чтобы ты приехал, когда сможешь.

Было уже далеко за полночь, когда я в очередной раз (я уже здорово навострилась) убираю со стола так и не зажженные свечи, все еще сложенные салфетки и сверкающие чистотой столовые приборы. Затем выключаю свет на крыльце, запираю входную дверь и направляюсь в спальню.

Будит меня скрежет ключа в замочной скважине и приветственное «гав» Мерфи. Затем Карл осторожно прокрадывается в постель и обнимает меня.

— Прости меня, — шепчет он мне в шею. — Как приятно наконец-то здесь оказаться.

— Карл… Я не могу сейчас заниматься любовью. Я очень устала, ужасно устала…

— Да, я знаю. Я тоже.

И все же в полусне я ощущаю, что мы занимаемся любовью, хотя и несколько сомнамбулическим образом. Я просыпаюсь окончательно, только сообразив, что кончила. Голова сонного Карла лежит на моем плече. Пожалев его, я не спрашиваю, который час. Но он все же проснулся.

— Ты очень здорово перетрудилась, верно? — спрашивает он в темноте.

— Да нет, не особенно. Думаю, что я всего лишь… раздвинула ноги, а остальное сделал ты.

— Я имею в виду готовку и все остальное. Я заглядывал на кухню. Еще одно погибшее суфле! Послушай, тебе не надо всем этим заниматься, честное слово.

Внезапно сон окончательно слетает с меня.

— Почему? Почему не надо? Было бы приятно, в порядке разнообразия, разумеется, если мне удастся заманить тебя сюда, сесть и поужинать дома, как все нормальные люди.

Карл пошевелился, и хотя я не вижу его лица, тут же понимаю инстинктивно, что я сказала что-то не то. «Нормальные» — он именно от этого бежит, причем не вполне успешно. «Нормальные» — это то, чего ему от меня совсем не нужно, и что он меньше всего рассчитывал встретить в «девушке по вызову», которая представилась, как «просто Грейс».

— Не волнуйся. — Я пытаюсь сгладить оплошность. — Я знаю, когда проигрываю. С этой поры продолжаем питаться любовью. Не знаю, поверьте, что такое на меня нашло.

Хотя я довольно ясно представляю, что на меня нашло, и, если честно, это пугает меня до смерти: та степень, до которой я позволила себе окунуться в тоскливую фантазию о доме, где я была бы хозяйкой. Степень, в которой я, такая, как я есть, и на такой жизненной стадии, позволила себе захотеть окунуться в фантазию с участием Карла или кого-то другого.

— Нет, это я виноват. — Карл откатывается от меня, садится и приглаживает пальцами волосы. Даже не зажигая света, я могу сказать, что он полностью вымотан и ближе к поражению, чем я вообще могу себе представить.

— Карл… ты не хочешь об этом поговорить? — И я бессмысленно надеюсь, что он не захочет, по крайней мере, в эту минуту.

— Нет, пожалуй, нет, — говорит он. — Не больше, чем ты хочешь об этом слушать.

На этот раз, когда Карл на цыпочках проходит в спальню, как обычно, значительно позже, чем обещал, я сажусь и включаю свет. Он застывает на полдороге, держа в одной руке туфли, подобно первокурснику, которого декан застукал после отбоя.

— Черт. — Он смущается и бросает туфли на пол. Они падают с громким стуком. — Похоже, ты получаешь больше, чем рассчитывала, не так ли, старушка?

Я предчувствую столкновение, и мое сердце начинает колотиться. Но я заставляю себя пожать плечами. Такая легкомысленная, бесчувственная, совсем не истеричная бывшая жена, на которую я все еще хочу походить.

— В последнее время значительно меньше, чем рассчитывала. Кстати, ты бы бросил эту привычку называть меня старушкой. Насколько я помню, я на два года, восемь месяцев и шестнадцать дней тебя моложе, старичок!

Я держусь бодро, как будто ожидаю плохих медицинских новостей. Но, похоже, Карла не проведешь. Он садится и протягивает руку, чтобы сжать мою ладонь.

— Так ты хочешь все услышать, так?

— Я… полагаю, что дело в твоей жене, Вивьен, верно? Которая не хочет смириться с ситуацией, что бы ты по этому поводу раньше ни говорил. — Я стараюсь говорить спокойно, не осуждающе. Или, может быть, я стараюсь говорить спокойно, потому что хочу утихомирить биение своего сердца. Карл, с одной стороны, прав, с другой — нет. Я хочу услышать. Но одновременно я самым решительным образом не хочу ничего слушать. Еще больше мне хочется, чтобы меня это не трогало.

Он не смотрит на меня, как будто обращается к дальнему углу, где стоит шкаф и куда не доходит свет настольной лампы. Как будто надеется найти там, в темноте, решение для будничной, тоскливой скуки жизни, от которой он никак не может отделаться.

— «Послушай, — сказал я ей, когда стало ясно, что мне следует уйти… — Мне нужно мое собственное место, где бы я мог жить. Где я бы мог раздумывать над своими собственными мыслями, почитать книгу, или не читать, если мне так заблагорассудится. Место, где бы я мог искать чистую рубашку, не дав этим повод для очередной ссоры». Сначала она вроде бы с этим согласилась. Но шло время, наше раздельное житье становилось все более постоянным… Короче, теперь она боится, что потеряла меня навсегда, понимаешь? И этот страх делает ее в данный момент совершенно невозможной.

Я понятия не имею, как мне реагировать на это признание. Но мне приходит в голову, правда, немного смутно, что если покой и возможность побыть одному и есть то, чего добивается Карл, то зачем ему, с трудом освободившись от одних обязательств, тут же впутываться в другие, со мной?

— Разумеется, такого я не ожидал. — По-видимому, «прочитав» мое молчание и соответствующие мысли, он поворачивается ко мне, без улыбки, но очень нежно. — Ты должна понять, что под тем, что я сказал, никоим образом не подразумевается, что я хоть немного жалею о том, что случилось. Во всяком случае, между тобой и мной.

Пусть так, но никто и не предполагает, что он готов в моем лице заиметь еще один вариант своей жены. То плаксивую, то скандальную, находящуюся в постоянной борьбе за нормальную жизнь с человеком, которого она, вне всякого сомнения, любит.

Что же остается в этой ситуации мне? Столь знакомая роль «другой женщины»? Опять предлагать себя, хотя меня очень тянет в этом смысле уйти на пенсию? Снова связаться с человеком, которому от меня нужно только отсутствие всяких сложностей. Служить жизнерадостным противовесом долгосрочной домашней жизни. Единственная разница между Карлом и Женатиками — в Карла я влюблена. Это, с одной стороны, делает меня требовательной. А с другой стороны, не позволяет мне просто пожать плечами, повернуться и уйти, если мои требования оказываются невыполнимыми.

— Карл, так больше не может продолжаться. Ты не можешь метаться между ее домом и моим. Ты и так вымотался. Надо от чего-то отказаться.

— Я знаю. Но только не это! — Он злится, но не на меня. — Не имею ни малейшего намерения отказываться от тебя. Не понимаю, почему я должен?..

— Я тоже не понимаю, — говорю я. И потом, не зная, что еще сказать, я позволяю ему обнять себя. Как будто мы нашли решение этой проблемы и заработали право скрепить его поцелуем.

Итак, вы хотите показать вашему псу, кто хозяин! Так называется книжка, которая недавно неожиданно и без приглашения вторглась в мою жизнь. Я знаю, как она называется, потому что Дана специально читает заглавие каждый раз, когда зовет меня во двор на быстрый урок послушания.

«Итак, вы хотите показать своему псу, кто хозяин?» Снова! Знаете, на случай, если я не расслышал — в первые четыреста раз. Тем временем она полностью обходит вопрос, с какой радости я вдруг стал «ее» собакой и что в ней есть такое, что позволяет ей претендовать на роль «хозяйки».

— Начинать дрессировку, — продолжает она читать, — можно в любом возрасте. Даже несмотря на плохое раннее воспитание и решимость взрослого объекта придерживаться устоявшихся вредных привычек.

Фу, какое облегчение! Я хочу сказать, было бы обидно обнаружить, что ее преклонный возраст, плохое воспитание и ослиное упрямство лишат ее той пользы, которую она может получить от моего обучения.

Это вовсе не так смешно, как кажется. В смысле, ведь было бы очень приятно, не правда ли, выпустить его из машины за городом, рассчитывая, в пределах разумного, что он вернется назад? Ладно, пусть Мерфи — не Фидо Каппа, как Удивительная Грейс. Он даже не Белый Клык. На самом деле, Мерфи собака совсем другого плана. Вовсе не мудрый и не желающий поумнеть, он — просто хитрец. Наверняка уже по этой причине ему пойдет на пользу, если некоторые неровные грани его характера будут сглажены, верно ведь?

Смотрим дальше. «Парфорсный ошейник станет вашим лучшим помощником. Он даст вам возможность вносить исправления и заставлять собаку выполнять вашу команду путем резкого рывка за поводок».

Быстрый, резкий?.. Дергает и дергает меня за шею, будто я — подвесной лодочный мотор, который отказывается заводиться. Наверное, это наказание за то, что я заснул во время показа видеофильмов про дрессировку, которые она понатащила домой. Например, эти жуткие фильмы, кажется, они называются «Удивительная Грейс», во время которых она пытается заставить меня сидеть смирно и не дремать.

Господи, как же я ненавижу эту хорошую-прехорошую собаку, к тому же любой дурак сразу поймет, что это кобель! Во всяком случае, большую часть экранного времени. На самом деле там целая шайка этих ребят, и каждый — еще более послушный и замечательный, чем предыдущий. Еще раз доказывая — если нужны эти доказательства — что существует очень немногое, чего бы мы не сделали за подачку.

Но если серьезно… неужели эта изящная Грейс и есть то, что кажется Дане очень хорошей собакой? Не ради ли этого идеала мы паримся здесь, во дворе, ни с того ни с сего пытаясь выяснить с помощью насилия, кто же все же хозяин?

Наверное, в таком тяжелом случае, как Мерфи, разумнее было бы отдать его на обучение специалисту. Кому-нибудь вроде О’Райана, которому нравится играть Пигмалиона в отношении Пэлов нашего мира, любителей полизать яйца. Но в последнее время я его почти не вижу. Во всяком случае, с той поры, как на сцене появилась ненасытная Карен, чтобы сбить его с ног (четырнадцатого размера).

Кроме того, Мерфи, хоть и, слава богу, не мой пес, но живет под моей крышей. Я ни в коем случае не хочу делать из него возвращающуюся домой Лесси, но … неужели так сложно выжать из него хоть какую-нибудь положительную реакцию? Я ведь на бумаге делаю это постоянно с Удивительной Грейс. Почему я не могу сделать того же здесь у себя, на заднем дворе? «Мерфи, сидеть! Сидеть! Слушай, Мерфи, когда я говорю „Сидеть“, надо садиться, понял? Не заставляй меня поправлять тебя каждую секунду!»

Заставляю ее? Давайте выясним, кто кого заставляет: это Я заставляю ее дергать цепь, впивающуюся мне в горло? И как мне это удается? Что это, игра света, которая создает впечатление, что я подмигиваю ей, будто бы подавая сигнал — валяй, делай мне больно?

Кстати, с чего это она так зациклилась на этом «Сидеть!»? Я самостоятельно, много лет назад разобрался, что нужно делать, чтобы сесть. Однако теперь я часами слышу «сидеть, сидеть, сидеть», и при этом она сильно дергает за цепь. И еще ладонью давит мне на зад, чтобы я лучше понял.

«Мерфи, сидеть!» — все более отчаявшимся тоном, который предполагает, что мы можем добиться мира во всем мире, если я опущу свой зад на траву. И если я этого не делаю… «Мерфи, это для твоей же пользы, — говорит она и даже честно смотрит мне в глаза. — Может, сейчас тебе так и не кажется, но ведь я пытаюсь дать тебе немного свободы».

Да уж! Конечно! Именно это она и делает! Смешно, с того места, где я сижу (наконец-то), мне совершенно так не кажется. Мне представляется, что, скорее, она пытается дать что-то самой себе. Ощущение, что есть такое место, где она в самом деле босс.

С другой стороны, разве выражение «дать свободу» не противоречиво по своей сути? Инструмент. Вот что, скорее всего, я пытаюсь ему дать, чтобы он сам мог выковать свою свободу.

«Свою собственную свободу». Только послушайте меня! Как будто я, как добрая фея, могу ее всем раздавать. Как будто я в состоянии помочь кому-либо, включая себя…

— Нет, Мерфи, вернись, не ходи туда. — И ты не ходи туда, Дана. Это опасный образ мыслей. — Мерфи, давай пойдем в дом, ладно? Хватит на сегодня.

Да, на сегодня хватит. Хватит учить собаку, кто хозяин. Прежде чем один из нас поймет наверняка, что тот, кто учит, обычно боссом быть не может.

Карен внезапно охватило желание погулять со мной. Во всяком случае, так она объяснила Дане, когда вдруг появилась у нас и выступила с этим предложением.

— Ты шутишь, — сказала Дана, которая так удивилась, что забыла пригласить ее войти. — С каких это пор ты гуляешь? Да еще с собакой, которая тебе даже не нравится.

— Вполне он мне нравится, — возразила Карен. — И я гуляю ПОСТОЯННО. Помогает размышлять, когда я придумываю номер.

И все же Дана сомневалась. Затем прищурилась и перевела взгляд с Карен на меня и обратно.

— Это внезапное желание потратить драгоценное время на Мерфи… Не связано ли оно, часом, со столь же внезапным желанием захороводить моего приятеля О’Райана?

Карен взглянула на меня пустыми округлившимися глазами.

— Ты о чем?

— Да ладно. Пусть сам о себе заботится.

— Я не имею НИ МАЛЕЙШЕГО понятия, о чем ты толкуешь, — прощебетала Карен. — Теперь скажи, его ведь нельзя спускать с ПОВОДКА?

— Нельзя. Представь себе, что это О’Райан.

— Ты ЗАБАВНАЯ, лапочка. Никогда не хотела стать КОМИКОМ?

Тащиться через овраг с Карен — совсем не то, что гулять с Даной. Во-первых, Карен несет с собой магнитофон и репетирует, повторяя одни и те же фразы снова и снова, причем очень громко. Во-вторых, у ее наряда одна цель — чтобы нас заметили.

На ней свитер с блестками, обтягивающие блестящие брюки и серьги в форме бананов. Люди, которые нам встречаются — разные бегуны, собачники, любители птиц и редкие старики — все вопросительно на нее смотрят и поднимают брови, заслышав ее речи, произносимые в микрофон.

Но Карен словно ничего не замечает. Она не замечает даже меня, пока ей на глаза не попадается мужчина, идущий нам навстречу. Явно из клерков, в плаще и начищенных ботинках, идет медленно, глядя себе под ноги. Симпатичный. Мне это становится ясным, когда Карен притормаживает и выключает свой магнитофон.

— Ну, привет, лапочка. Что-то далековато тебя занесло от ЗАЛА заседаний, верно?

— Простите? — Незнакомец останавливается и поднимает глаза от земли. Затем он поднимает и брови, разглядев серьги, блестки, собаку и магнитофон.

— Потерялся в лесах по дороге на собрание акционеров? — улыбается она. — Ну-ка быстренько признавайся, что ты тут делаешь…

Внезапно мужчина решает ей улыбнуться — видимо, хочет показать, что у него есть чувство юмора и шутки на свой счет он понимает.

— Похоже на то, да? На самом деле я недавно потерял здесь ключи. Вот и вернулся, пытаюсь вспомнить, где я тогда шел. Мог бы добавить, что выгваздал в грязи новую пару туфель, но не стану.

— Ты потерял свои КЛЮЧИ? Какой ПОЗОР! — Карен говорит это так, будто действительно произошла катастрофа. Укоризненным тоном, под стать ее сверкающему наряду и улыбке.

— Да, и дело в том… что это ключи жены. На брелке в форме рыбки. Она жутко разозлится, когда узнает, что я их посеял.

— Вот как! — Она кивает, как будто изначально знала, что мужик женат. — Значит, твоей жены с тобой не было, когда ты потерял ключи?

— Ну, вообще-то нет. — Он почему-то смутился. — Я просто вышел подышать свежим воздухом.

— Да ну? — Карен улыбается еще шире, и, кажется, что зубов у нее больше, чем у других людей. — Значит, ты гулял САМ ПО СЕБЕ? Одинок, как облако, и что там еще Клифф Ноутс поет?

— Вроде того.

Вот с этого момента я, видно, перестаю понимать, что происходит. Хотя две вещи очевидны даже мне: Карен не только нравится этот парень, ей к тому же глубоко наплевать, что он женат. Мужик тоже начинает проявлять к ней интерес и, по-видимому, тоже забывает, что он женат. Так они и стоят, улыбаясь и демонстрируя больше эмали, чем реклама чистящих средств для ванных комнат.

— Ну, если мы с собакой набредем на твои ключи, мы их ОБЯЗАТЕЛЬНО поднимем.

— Увы, я тут все основательно прочесал.

— Да? Когда нужно что-то найти, ЛУЧШЕ меня никого нет.

— Правда? И откуда такие таланты? Я хочу сказать, кто вы, какая-нибудь знаменитая сыщица с рацией? — Он кивком показывает на магнитофон.

— Нет, лапочка. Я — комическая актриса.

— Нет, без трепа? Как «Леттермен»?

— Нет, лапочка. — Карен немного разозлилась. — Я живьем выступаю. В КЛУБЕ. Тебе стоит зайти как-нибудь вечерком и послушать меня. Я оставлю пропуска на входе.

— Господи! Настоящая комическая актриса!

— Ну да, так уж тебе подфартило. Нет, серьезно, будет здорово, если ты зайдешь.

— Серьезно — я бы с радостью. Послушайте, возьмите мою визитку.

Карен берет карточку и разглядывает ее.

— «Ричард Кэнмор, патенты и разрешения, Малти-Трон Системз Инк.». Надо же! Хватит шутить, Ричард, я с тобой СВЯЖУСЬ. — Она сует карточку за ворот свитера. — Буду держать ее поближе к СЕРДЦУ.

— Замечательно. — Но мне кажется, что он слегка занервничал.

— Плюс к этому, я могу позвонить тебе, когда найду КЛЮЧИ.

— Да, конечно.

— Они ОБЯЗАТЕЛЬНО найдутся. ПОВЕРЬ мне.

Какое-то время она стоит, внимательно уставившись на него. В следующее мгновение Ричард Кэнмор практически физическим усилием отрывает самого себя от взгляда Карен, напомнив мне человека, вылезающего из бассейна, где он «закупался».

— Черт, сколько времени? Послушайте, я…

— Конечно, лапочка. Тебе пора назад. Я ПОНИМАЮ.

— Послушайте. — Он шумно вдыхает воздух. — Я в самом деле хотел бы посмотреть ваше представление, но я…

— Я же уже сказала — я ПОНИМАЮ. Кстати, ТВОЕ представление тоже может быть достойно внимания. — На прощание Карен взмахивает своим «хвостиком» и идет за мной по дорожке, уверенная, — и ей даже оглядываться не надо, — что его взгляд прикован к ее уходящему блестящему заду.

Не могу сказать, сколько раз Карен таскала меня взад-вперед по дорожке, пока все-таки не нашла ключи, застрявшие в подмерзшем папоротнике. Она деловито поднимает их, затем вытаскивает меня из оврага и тащит к своей машине.

Но вместо того чтобы вернуться домой, к Дане, она направляет свой «фольксваген» на огромной скорости на окраину города, мимо скучных пригородных строений. Наконец она жмет на тормоз и резко поворачивает на парковку за низким невзрачным зданием. Затем выключает мотор и приготавливается ждать.

Ричард Кэнмор выходит из здания только поздним вечером. Дана уже, наверное, волнуется — куда это мы с Карен запропастились? Но Карен, похоже, об этом совсем не думает. Она прячется за рулевое колесо и смотрит, как Ричард пересекает плохо освещенную парковочную стоянку с кейсом в одной руке. Пальцы его другой руки переплетены с пальцами красивой молодой женщины, едва поспевающей за ним на своих высоких каблуках.

Улыбка застывает на лице Карен, ее собственные пальцы сжимаются вокруг кольца с ключами. Мы с ней продолжаем наблюдать, как Ричард подходит к машине и открывает дверцу. Затем он поворачивается к женщине и одаривает ее продолжительным поцелуем, садится в машину и выезжает с парковки.

Когда его фары освещают нашу машину, Карен еще больше съеживается на сиденье. Затем, когда он скрывается из вида, она снова выпрямляется, чтобы лучше разглядеть женщину. Та стоит на парковочной площадке, уставившись на то место, где только что стояла машина Ричарда. Затем поворачивается и, как в счастливом трансе, направляется к своей машине, которая тоже стоит на парковке.

— ЧЕРТ бы побрал этого мерзавца! — Карен резко нажимает на педаль газа, как будто Ричард находится под педалью, мы срываемся с места и почти вылетаем с площадки.

— Значит, таков ДОГОВОР? — Она свирепствует всю дорогу до Даны. — ВОТ с кем ты ходишь прогуляться, мерзкий ТИП! «ВОЗДУХ» ему понадобился! Я ПОКАЖУ тебе воздух, жалкий козел, побольше воздуха, чем в твоей пустой ГОЛОВЕ!

Едва я слышу чахоточные вздохи машины Карен, как выскакиваю на улицу, будто мною выстрелили из пушки.

— Где ты шлялась, черт побери?! Ты что, не понимала, как я беспокоюсь?

Карен, все еще сидя в машине, оглядывает меня с искренним изумлением.

— Беспокоилась? Кэти, ПОЧЕМУ? Мы ДИВНО провели время. Скажи ей, Мерфи.

Мерфи тем временем просто смотрит на меня с заднего сидения и дышит на стекло. Беспокоилась? Почему? Возможно, Карен права. Я излишне пылко реагирую. Особенно если учесть, что Мерфи для меня ничего не значит, а я для него — явно еще меньше.

— Ты могла хотя бы позвонить, — говорю я, все еще пытаясь что-то доказать. — Я что хочу сказать… Кто это гуляет с собакой семь часов подряд? Или семь часов катает ее на машине?

— Извини, — с удивительной покорностью произносит Карен, открывает дверцу и передает мне конец поводка Мерфи. — Я потеряла ощущение времени.

— Где же вы были? — Не то чтобы мне хотелось это знать…

Она зевает, прикрывая рот узкой ладонью.

— Повсюду. Я валюсь с ног от усталости.

— Надеюсь, ты не настолько устала, чтобы соизволить позвонить О’Райану? Он названивал мне каждый час, все удивлялся, куда ты подевалась. Естественно, я не могла ничего сказать, кроме того, что ты пошла гулять с Мерфи. На него это произвело должное впечатление.

— Да? — Но Карен, похоже, вовсе не интересуют эти сведения, равно как и все остальное. Она вяло машет мне рукой и уезжает.

Эта не та Карен, которую я знаю. У этой — отсутствующий вид, понурый и какой-то побитый. С другой стороны, как я могу требовать, чтобы она от меня ничего не скрывала? В конечном итоге собака дома, живая и невредимая. Вернулась с тех чертовых куличек, куда Карен ее таскала.

Если я опять вижу этот сон, то я понятия не имею, где я нахожусь. В одном я могу быть уверена: стоит ночь, и Карен снова гоняет свою машину по городу. Я откуда-то вижу, как она ведет машину по на редкость безобразному пригороду — как всегда, целенаправленно, как всегда, слишком быстро. Затем останавливается на большой парковочной стоянке, которая в этот поздний час почти совсем пуста.

Карен выбирается из своего «жука» и торопливо идет к одной из оставшихся машин — к дорогому на вид «седану». Из кармана она достает ключи с брелком в виде рыбки, находит на кольце ключ от машины, открывает дверцу со стороны водителя и залезает внутрь.

Сначала мне кажется, что она решает угнать машину. Наверное, эта же мысль приходит в голову и ей. Я почти слышу, как она думает: «Вот будет здорово, полный КАЙФ, если Ричард выйдет под ручку со своей подружкой и на месте своей „камри“ обнаружит только масляное пятно!»

Ричард? Кто такой Ричард? Но у меня нет времени над этим задумываться, потому что Карен начинает копаться в спортивной сумке, лежащей на заднем сиденье. «Ничего другого и нельзя было ожидать», — бормочет она. Она находит там бейсбольную перчатку, футболку, гимнастические трусы, кроссовки и полотенце. Карен нюхает полотенце своим чувствительным носом. Слишком свежее, решает она. Она подозревает, что оно и близко к спортзалу не приближалось в последние недели. Равно как и сам Ричард. С той поры, как он занялся совсем другим видом спорта.

Порывшись еще, она находит кассету с музыкальной записью, бритву и пачку презервативов.

— Как же тебе не СТЫДНО, Ричард? — вопрошает она воздух. — Всегда готов, как бойскаут-переросток, ПОДОНОК!

Внезапно я слышу цоканье высоких каблуков по асфальту парковочной площадки. Карен тоже все слышит. Быстро, но довольно спокойно она застегивает молнию на сумке, ставит ее назад на сиденье и прячется за рулем, наблюдая за любопытной парой, приближающейся к машине.

Мужчина, по-видимому, Ричард, вполне симпатичен, эдакий типичный представитель среднего менеджмента. Довольно молодой, без особых примет. Девушка еще моложе, хорошенькая. Когда мужчина начинает открывать машину, Карен выпрямляется и одаривает его ослепительной улыбкой.

— Эй, привет, лапочка! Попался?

— Господи! — Он отскакивает от машины, и на лице его такое выражение, на какое Карен только могла надеяться.

— Будет тебе, Рики, не делай вид, что ты ШОКИРОВАН! Я тут ходила по магазинам, вот и решила устроить тебе СЮРПРИЗ. Подождать тебя, чтобы поехать домой вместе.

Хорошенькая девушка стоит с отвисшей челюстью. Ричард же пытается каким-то образом контролировать ситуацию.

— Ну, знаешь… Черт, действительно устроила СЮРПРИЗ!

Тут любой бы рассмеялся, что уж говорить о Карен. Она не может скрыть своего ликования. Ясно, Ричард, как и я, не может понять, что происходит. Тем временем его подружка переводит взгляд с него на Карен и обратно. Она наверняка пытается понять, кто же эта женщина, которая, с одной стороны, называет Ричарда лапочкой, а с другой — избегает говорить, кто она такая.

— Веселей глядите, ребятки! — Карен от души пользуется своим преимуществом: ведь она единственная, кто получает от происходящего удовольствие. — Что ты стоишь, как пень, РИКИ? Поехали ДОМОЙ! Как насчет твоей маленькой, кто там она тебе, стенографистки? Завезти вас куда-нибудь, МИЛОЧКА?

— Нет, спасибо. У меня здесь машина. — Она с достоинством протягивает Карен руку через окно. — Меня зовут Лиз Коннолли. Приятно было познакомиться, миссис Кэнмор.

Миссис Кэнмор! Разве это не КЛАСС? Карен одаривает Ричарда радостной улыбкой супруги и пожимает руку другой женщины.

— Приятно было познакомиться, Лин.

— Лиз. Я служу у Рич… в фирме, юристом.

Юрист! Карен и это в кайф.

— Да? В самом деле, лапочка?

Что касается Ричарда, то ему остается только стоять, подобно актеру, который вынужден обходиться без сценария, стараясь сообразить, какую сцену сейчас разыгрывают. С точки зрения Карен, это выражение растерянности очень ему идет.

— Что же, Рики, лапочка… — Она передвигается на пассажирское сидение. — Ты же ЗНАЕШЬ, как детки ждут своего папочку.

Ричард знает. Видит бог, уж это он знает! Поэтому у него нет другого выбора, как сесть в машину и слегка пожать плечами, извиняясь перед Лиз.

Лиз, наконец, неохотно направляется к своей собственной машине. Карен и Ричард молча смотрят, как она уезжает. Затем он поворачивается к Карен и взрывается:

— Какого черта? Что все это значит?!

— Что ты ИМЕЕШЬ В ВИДУ? — Карен умудряется сделать одновременно удивленный и обиженный вид. — Я нашла КЛЮЧИ. Помнишь меня? И была настолько любезна, что доставила их ЛИЧНО.

— Ты была любезна?.. — Он старается подавить ярость и говорить более спокойным тоном. — Ладно, ты нашла ключи моей жены. Я… это ценю. Правда. Но ведь ты могла мне позвонить, а не приезжать в такую даль… А, мать твою, проехали! Только уходи, слышишь?

— Уйти? — Лицо Карен начинает заливаться краской. — Слушай, это ведь ТЫ хотел посмотреть мое представление! Ты же дал мне ВИЗИТКУ, чтобы…

— Послушайте, леди. Я вовсе не имел в виду…

— Нет, это ты ПОСЛУШАЙ! Ричард — КУСОК ДЕРЬМА!

— Господи! — Он уже пугается и пытается отодвинуться от нее подальше, прижимается к дверце. — Ладно, пошутили — и будет. Ты ведь с приветом, так? Почему бы тебе просто не отдать мне мои ключи и…

— Ты хочешь сказать, ключи твоей жены?

— …и не убраться на хрен из моей машины, с глаз долой?

Карен поднимает вверх ключи с брелком в виде рыбы и маняще звенит ими перед носом Ричарда.

— Вот они, парниша. Не парься! Я не сделала ДУБЛИКАТЫ. Но на твоем месте я бы проверила свои гимнастические трусы, нет ли там порошка, от которого все так ЧЕШЕТСЯ! А резинки — на предмет мелких дырочек. Да, кстати, лучше бы ты выбросил эту вшивую музыку, под которую трахаешься. Уверена, что Лизка-юристка слишком современна, чтобы кончать под ЭТО дерьмо!

С этими словами она швыряет ключи ему в лицо, выходит из машины и шагает к своему «фольксвагену». Включая зажигание и фары, она даже не оглядывается на машину Ричарда. Она знает, что он пялится на нее через лобовое стекло — смотрит, как она уезжает с парковки.

С такой же уверенностью она знает, что сегодня вечером она их всех убьет в «Канадском гусе». Убьет мягко и наверняка, причем справедливо, точно так же, как она убила Ричарда-Кусок дерьма. У которого хватило наглости ее подцепить, а затем отрицать, что он это сделал!

Идет дождь, и, вопреки опасениям Карла, я вовсе не такая упертая велосипедистка, чтобы свалиться на твердый асфальт прямо под колеса машины. Это означает, что мне придется ехать на ленч к Марку на общественном транспорте, поскольку мне жалко тратить деньги на такси. Он пригласил меня в один из тех навороченных ресторанчиков, которых так много в этом «голубом» районе.

Учитывая плохую погоду и состояние Марка, я порадовалась, что он выбрал ресторан поблизости от своего дома. Особенно когда увидела, как он, исхудавший, еле передвигающийся, напоминающий Пиноккио на ниточках, с трудом пробирается между столиками туда, где сижу я, в самый конец зала ресторана. Мне кажется, или он уже достиг стадии стремительного ухудшения, когда это заметно от одной встречи до другой?

— Уиппет! — Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и я слышу его свистящее дыхание. — Знаю, что мог рассчитывать на то, что ты спрячешь нас где-нибудь в тени.

Прежде чем я успеваю объяснить, что за этот столик меня посадил метрдотель, появляется официант и спрашивает, что мы будем пить.

— А, привет, Мэтт, — приветствует его Марк.

— Простите? — Официант вежливо улыбается, держа в руке список вин. — Извиняюсь, но разве…

— Марк Бэннерман. Я заходил в «Гуантонамо Мариз» до того, как сменился хозяин. Когда вы оттуда ушли?

— Ой, Марк! Я не уз… Вы сами знаете, как бывает, когда встречаешь знакомого человека… в другой обстановке.

Бедняга. Он так старается не показать, как он потрясен! Только ему это плохо удается. Да и Марк никак ему не помогает, только смотрит на него, как будто не может взять в толк, в чем проблема Мэтта.

— Ладно, — вздыхает Мэтт, — вы изменились, но вы прекрасно выглядите, Марк, только…

— Я имел в виду, — перебивает его Марк, — перемены в вашей работе. Со мной ничего нового, кроме того, что я промок, замерз и умираю… так хочу выпить. Принесите нам пол-литра «Пино Гриджио», хорошо?

Что-то в его манере отрицать очевидные факты меня беспокоит. С другой стороны, как бы я вела себя на его месте? Возможно, точно так же, как и он: как будто ничего не случилось.

— Значит, ты можешь выпить? — как бы между прочим спрашиваю я Марка, когда Мэтт уходит. — Ты ведь пьешь таблетки. Не мешает?

— Вроде нет. Во всяком случае, один-два бокала. — И он бросает на меня такой же взгляд, как и на официанта. — И вообще, я справляюсь.

— Разумеется, — соглашаюсь я с излишней готовностью. — Ты выглядишь вполне… прилично.

— Я знаю. С нашей последней встречи я подстригся, вот меня официант и не признал. К тому же я промок до нитки. — Он закашлялся.

Наверное, для Марка это еще тяжелее, чем я думаю, ведь он был таким красивым! Как и прекрасным женщинам (мне так говорили) тяжелее переносить возрастные изменения, потому что они значительно больше полагались на свою внешность, чем остальные.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось выйти из дома в дождь.

— Почему? — огрызается он. — Думаешь, я растаю, как злая ведьма?

— Марк! Остынь! Я сейчас чувствую себя официантом Мэттом. Не знаю, что сказать.

— Прости. — Он морщится, разглядывая доску, на которой мелом написаны фирменные блюда на сегодня. — Просто в последнее время… Понимаешь, прибавились еще грибковые инфекции, боли в желудке, головокружение — в основном от тех таблеток, которые Тед мне тайком подсовывает. Черт, когда одно налезает на другое, жизнь превращается в «Ад Хатло». Ты помнишь эти воскресные комиксы?

— Когда мы росли, воскресные газеты выходили по субботам, и мы называли эти субботние комиксы цветными картинками. Но, конечно, я помню «Ад Хатло». Там каждый грешник попадает в ад в соответствии со своим преступлением, так?

— Именно. Вот я и спрашиваю себя: какое наказание больше всего сгодится для самонадеянного гомика, который боится постареть? И вот пожалуйста: болезнь, которая убивает тебя молодым, хотя к тому времени, когда ты умираешь, ты уже становишься старым-престарым. Выпадают зубы, глаза не видят, исчезает осязание, исчезает все.

— Ох, Марк! Это не наказание. Ведь мы оба знаем множество голубых — здоровее некуда.

— Спасибо. Ты действительно знаешь, как утешить человека.

Нет никакого резона ждать, что он будет вести себя по-другому: уныние — и тут же резкий сарказм, в зависимости от того, что берет верх в данный момент — страх или полное пренебрежение к ситуации. Исчез, скорее всего, навсегда, тот Марк, с которым я сидела на балконе в ту ночь — смирившийся с неизбежностью смерти и не слишком по этому поводу убивающийся, потому что получил от жизни то, что хотел. Но, думаю я, это было тогда, а сейчас — это сейчас. Возможно, тут дело не в неизбежности смерти, а в расстоянии до последнего занавеса.

Принесенное вино немного его смягчает.

— Теперь расскажи мне, как твои дела с… Знаешь, я все сбиваюсь насчет твоих мужчин. Ты вроде упоминала о каком-то полицейском?

— Он не полицейский, он… — Я пожимаю плечами. — А, неважно. Карл — он для удовольствия. Ничего такого, из-за чего стоило бы разогнать всех остальных. Мне все еще требуется, как бы это сказать, страховка в смысле постели.

Марк пожимает плечами.

— Господи! А еще говорят, что мужчины бесчувственны.

— А что ты хочешь? Чтобы я сказала тебе, что безумно влюблена в Карла и жду, когда он разобьет мне сердце?

— Нет, не это. Ты же лучше, чем все эти клоуны, Уиппет. И тебе надо с ними расстаться.

Господи, думаю я. Он что — собирается снова читать мне мораль? Он, как я заметила, почти не ест, только возит еду вилкой по тарелке.

— А как насчет того парня… как там его зовут?… из Нью-Йорка? Я думал, он у тебя на первом месте. Опять.

— Джерри? — Я чувствую, что краснею, как будто в чем-то виновата. — Ну, разумеется, он все еще в Европе и его собака до сих пор у меня. Это, конечно, неудобно, но…

— Да, ладно, не придуривайся. Что-то между вами происходит, так? Мне показалось, я что-то заметил в тот вечер, когда ты приходила к нам с этим псом. Если честно, он очень славный. Когда ты представляла его мне, Теду и Герти, я чувствовал в нем серьезного соперника.

— Тоже придумал! Никакой он не соперник. Он даже не очень серьезная собака. Или — не очень милая.

— Хочешь, скажу, что я думаю? Я думаю, что тебе нужно послать подальше и Карла и Джерри, вместе со всей остальной грудой женатых клоунов, и придерживаться старины Мерфи. Он по крайней мере никогда тебя не бросит. Во всяком случае, по своей воле.

— Марк… Я ненавижу, когда ты так поступаешь. Ты знаешь, как я это ненавижу!

— Что именно?

— Когда ты пытаешься присмотреть за мной, устроить мою жизнь, после того как… — Но я недостаточно рассержена, чтобы суметь складно все изложить. Вместо этого я решаю утопить конец фразы в глотке холодной воды. — И вообще, — продолжаю я уже более спокойно, — это оскорбительно — считать, что я не смогу найти себе в компаньоны никого, лучше собаки. Особенно собаки, которая, похоже, меня даже не любит.

Марк смеется.

— Тогда и его пошли к черту. Ты заслуживаешь гораздо большего. — Затем он резко трезвеет. — Всегда заслуживала.

Интересно, думаю я, себя он включает в тот список вещей из серии — «я заслуживаю больше»?

— Я рада, что ты так считаешь. — Я сжимаю его руку, уже не крепкую мясистую лапу, какой она когда-то была, и на мои глаза невольно наворачиваются слезы.

— Ох, Уиппет. — Марк сидит и качает когда-то красивой головой. — Дело не в том, что думаю я или кто-то еще. Дело в том, о чем думаешь ты, когда… А, черт, какой смысл? Только Бог видит, откуда ты взяла это изуродованное представление о самой себе, но это никуда не годится. Потому что на самом деле у тебя масса прекрасных черт!

Разумеется, те годы замужества много лет назад никак не сказались на моем изуродованном представлении о самой себе. Играть роль серой курочки рядом с великолепным петухом. А затем, когда мои опасения насчет него начали принимать четкую форму, пытаться решить, какой из всех непривлекательных вариантов выбрать: ничего не подозревающей женушки, делающий вид, что в окружающих ее мужа мужчинах нет ничего особенного? Или изображать из себя детектива, обшаривать его карманы, разыскивая красноречивые спичечные коробки из известных «голубых» баров? Стать злобной сукой, стремящейся отомстить той же монетой и трахаться с кем ни попадя?

Когда я после ленча возвращалась домой, дождь все еще шел, монотонно колотил по крыше автобуса и устало стекал по стеклам. Если честно, мне было трудно спорить с Марком во время этого последнего свидания. Особенно если учесть, как он правильно указал, что именно я сопротивляюсь разводу или какому-то другому шагу, который бы разрушил ту хрупкую связь, которая все еще существует между нами и заставляет меня снова и снова возвращаться и выслушивать его нравоучения.

Что же касается нынешнего состояния моих разнообразных, но неудовлетворительных эмоциональных дел, разумеется, я не могу валить вину за них на Марка. Ведь именно он утверждает, что я заслуживаю большего. А я только неуверенно пожимаю плечами.

Автобус со скрипом останавливается, и в него входит стайка подростков в форме и с рюкзаками. Вероятно, мой ленч с Марком затянулся дольше, чем я думала, потому что уроки в школах кончилось.

Одна из школьниц, показывая свой проездной, ловит мой взгляд. Серенькая, маленькая девушка со спутанными волосами, она старается не встречаться взглядом ни с водителем, ни с другим школьниками, пока идет по проходу в поисках свободного места.

Ей нужно одиночное место. Откуда я это знаю? Но я знаю. С такой же уверенностью, с какой я «знаю» эту худенькую девочку с белым лицом и все беды, спрятанные в ее плоской груди.

В моем горле возникает горечь, я резко отворачиваюсь от девушки, когда она проходит мимо, и смотрю в свое залитое водой окно. Но слишком поздно. Она мимоходом задевает меня рукавом куртки. Меня бросает в дрожь от этого прикосновения страдания, которое делает нас родными. Теперь, сама того не желая, я начинаю вспоминать.

Когда я училась в средней школе, мне иногда приходилось садиться на автобус, останавливающийся у «Редимер Акедеми», где мы с сестрой учились. Если я могу, я никогда не вспоминаю об этих поездках. По большей части вспоминания о них погребены глубоко в памяти, как труп в подвале. Как скелеты, о которых мы шутили с Карлом. Якобы они спрятаны в моей квартире. И вообще, не так уж часто я ездила на том автобусе. Только если мать просила меня приехать после занятий туда, где она работала. Только в этих случаях мне приходилось переживать эту омерзительную поездку.

К тому моменту, как я садилась в автобус на своей остановке, в нем уже было полным-полно мальчишек из школы Святого Игнатия, где заправляли иезуиты. Мой брат там учился. Хотя, к счастью, его никогда не было в автобусе, когда я в него садилась. Не было и моей сестры — она уже была достаточно взрослой, чтобы водить машину, так что они оба не были свидетелями издевательств мальчишек из школы Святого Игнатия надо мной.

Эти мальчишки… Почти тридцать лет я прилагаю огромные усилия, чтобы не вспоминать о них. А когда мне это не удается, я пытаюсь получить удовольствие, представляя себе, какими они стали сейчас — такими же пожилыми, как и я. Но, если есть справедливость на свете, они не такие, как я: они все до единого толстые и лысые. У них не сложилась карьера, дома ими помыкают. Это еще малая расплата за то, какими они были тогда — наглыми, шумными и склонными к жестокости без всякого на то повода.

Мучения начинались сразу же, как только я бросала монетку в кассу и направлялась, слегка покачиваясь при движении автобуса, к ближайшему свободному месту. Которое всегда было далеко.

— Эй! — кричал один из парней так, будто радовался, заметив знакомое лицо. — Гляньте-ка, кто только что возник! Разве это не знаменитая красотка?

— Красотка? Парень, да ты никак шутить изволишь? Первая премия на собачьей выставке. Гав, гав!

— Эй, будет тебе, поимей уважение к такой большой знаменитости, а? Разве ты не узнаешь, кто это? Это же Рин Тин Тин!

— Эй, отзынь! Ничего подобного. Это сестричка Пола Ягера. Близнец, понял? Поверить невозможно!

— Чушь собачья! Я те говорю, это Рин Тин Тин. Эй, Ринни! Тебя спрашивают, Ринни! Скажи этим придуркам, как тебя звать!

— Не, в самом деле. Бедняга Ягер — ее брат. И знаешь, кто у нее сестра? Ее сестра — Карла!

Дальше следовали выкрики наигранного удивления.

— Что? Карла Милашка? Ты, видно, прикалываешься. Тогда что же случилось с нашей Ринни? В больнице подменили?

— В больнице для животных! Эй, скажи что-нибудь, Ринни! В чем дело? Язык проглотила?

Сгорая со стыда, я упорно продолжаю смотреть в окно автобуса. Делаю вид, что разглядываю деревья в парке, которые еле видны сквозь мутное стекло. Хотя я точно знала, что последует дальше, мне всегда было больно, как в первый раз, когда знакомый хор голосов окружал меня подобно обозленным осам, в котором отдельные писклявые мальчишеские голоса было невозможно различить.

— Эй, парни, давайте помиримся с Даной и пожмем ей лапу. Давай лапу, Дана-уродка. Гав, гав, гав!

В этом моем унижении мне никто ни разу не помог. Ни водитель, притворявшийся глухим, ни другие пассажиры. По большей части — старые дамы, которые в лучшем случае качали головами с робким неодобрением. А я продолжала прижимать горящий лоб к холодному оконному стеклу и тупо удивляться, как можно выжить после такого унижения. Разумеется, говорила я себе, никто не умирает со стыда. Даже не заболевает — ничего, кроме небольшой лихорадки от смущения и болезненно сжавшегося горла.

Так или иначе, я знала, что выдержу до конца поездки. До остановки на Одиннадцатой авеню, перед магазином Хартона. Где я выйду под прощальный свист и выкрики оставшихся мальчишек, пока, наконец, двери автобуса со вздохом не закроются за мной.

Разумеется, моя мать и представления не имела, через какие мучения мне приходилось проходить, чтобы приехать к ней, в отдел женской одежды универмага, после школы. У моей матери вообще имелась только одна идея-фикс — спасти меня доступными ей способами от ада моей подростковой некрасивости. С этой целью она выбирала платья, которые должны были помочь.

Очень дорогие платья, абсурдно дорогие, даже с учетом положенной ей скидки, как работнику магазина, и слишком для меня взрослые. Матери не приходило в голову отложить такие платья для моей старшей и более симпатичной сестры или даже для себя. Но это было показателем ее неусыпного оптимизма, того, что она продолжала верить, невзирая на очевидность, в силу подкладных плечиков, оригинально кроя подола и пуговиц, расположенных так, чтобы скрыть то, о чем забыла позаботиться природа.

Сразу же после пытки в автобусе я подвергалась новым унижениям в магазине, выходя из примерочной в очередном слишком взрослом платье причудливого фасона, которое, по мнению матери, идеально мне подходило. Выходя на открытое место, я не могла заставить себя взглянуть в зеркало. Еще труднее было мне смотреть на мать, рядом с которой в этих случаях обязательно стояли еще несколько продавщиц. И все ждали, какое чудесное превращение сейчас произойдет с Гадким утенком с помощью Прелестного платья.

Надо сказать, я видела, что верит в эту возможность только мама. Другие женщины просто присутствовали — за компанию. Как те крестьяне в фильмах про Богородицу и ее чудесное появление, которые в весьма скептическом настроении тащились в грот Лурдес или в поле в Фатиму.

Разумеется, в моем случае смотреть было даже отдаленно не на что. Только я, стоящая перед занавеской, закрывающей вход в примерочную, в моих школьных ботинках, неуклюже выглядывающих из-под неровного подола, с покорно склоненной головой и сложенными на животе руками, и с ценником этого невероятно дорогого платья, болтающимся у запястья, как наручники. И с извиняющимся выражением на лице.

— Правда, ей это ужасно идет? — Мама сжимала руки на груди в приступе радости, одновременно взывая к присутствующим за подтверждением. — С ее стройной фигурой она вполне может носить платье с такими прямыми, узкими линиями, как вы считаете?

По лицам других продавщиц было ясно: они считают, что я не смогу носить даже воду в ведре — пролью. Тем не менее ради моей матери — такой хорошенькой, такой стильной, такой трепетно переживающей за свою дочь-дурнушку — эти милые женщины из магазина женской одежды были готовы уверять Айрин, что я выгляжу «очень мило» в этом платье.

— А ты что думаешь, милая? Тебе нравится? — Моя мать — веки подведены ярко-синим, ярко-синие глаза сверкают — поднимает пальцем с идеальным маникюром мой подбородок и внимательно смотрит на меня. — Мне его завернуть, чтобы все дома могли сказать, что они думают?

Я очень ясно могла себе представить, что они подумают. Карла была почти так же красива, как и мать, но далеко не такая милая по характеру. Брат же мой в наши подростковые годы считал меня безнадежной из принципа. И был ведь еще отец, жесткий реалист, который задал бы один-единственный вопрос: «Сколько?», если бы ему показали младшую и некрасивую дочь в платье, явно слишком дорогом даже для других двух женщин в семье, куда более симпатичных.

— Нет, не надо, — пытаюсь я уговорить мать. — Я не хочу. Позволь мне его снять, и поехали домой.

На мгновение в глазах матери вспыхивает гнев. Не сдавайся, говорит мне выражение ее лица. Не опускай руки. Или борись с фактами, или отрицай их. Иначе не бывает.

Затем, так же внезапно, она справится с собой и улыбнется мне ослепительной улыбкой.

— Хорошо, милая, конечно, если тебе платье не нравится, не стоит его брать.

Бедная Айрин! Как это ни дико, но я была ее любимицей. И в душе она порицала меня за то, что я сдаюсь. Ее «творческий» ребенок, способный когда-то изобретать и вызывать к жизни бесконечную вереницу воображаемых лошадей, теперь не может переступить через самую печальную и самую ужасную реальность. Я неуклюже стою, глядя, как мать вешает платье на место, и слушаю ее жизнерадостные объяснения другим женщинам, что платье не выглядит «шикарно» на ее дочери. И уже тогда я удивлялась: как могла моя мать простить меня за то, за что я сама себя не могла простить? За мое неумение быть смелее, счастливее, симпатичнее и, прежде всего, стать другим человеком.

Звон автобусного колокольчика напоминает мне о сегодняшнем дне. Я оглядываюсь и вижу, что маленькая школьница стоит у задней двери, готовясь к выходу. Если повезет, вместе с ней уйдет и тоскливая грусть. Мертвецы снова разлягутся по своим могилам. И я снова стану веселее и лучше. Любимой дочкой моей матери, которая легко скользит по поверхности земли, едва ее касаясь.

Мы с Карлом возвращаемся на материк на последнем пароме. Мы — единственные пассажиры на верхней палубе, не боящиеся сырого ветра, колышущего маслянистые волны залива. Зато взамен нам дарована роскошь уединения — вместе с несколькими едва видимыми на небе звездами.

Ни один из нас не одет достаточно тепло для этого экспромта — поездки на остров. Как сиротки в шторм, мы сидим, прижавшись друг к другу, на крашеной скамейке, моя голова лежит на плече Карла, а его рука греет мою в кармане его куртки.

Последние два часа мы провели, гуляя по мосткам, окружающим остров, иногда останавливаясь, чтобы пообниматься, как подростки, которым некуда податься. В конце нашего променада мы останавливались у платных телефонов-автоматов, чтобы Карл, который забыл свой мобильный в машине, мог сделать, по-видимому, необходимые звонки и внести изменения в свое расписание на остаток дня. Теперь мы сидим на последнем пароме, я едва удерживаюсь, чтобы не заснуть, но одновременно ощущаю через доски скамейки, на которой мы сидим, глухой гул машины внизу. С полузакрытыми глазами я мысленно очерчиваю, как делаю довольно часто, идеальный профиль Карла, который четко выделяется на фоне неба. Невозможно сказать, в каком месте был сломан его нос много лет назад в военном училище.

— Они тогда отменно тебя лицо поправили, — сонно бормочу я.

Карл зашевелился.

— Прости? Ты о чем?

— Когда ты был в Сэндхерсте, или где там ты напился и свалился с башни танка, и сломал…

— Кто, я? — Он хмыкнул. — На меня это не похоже. Вспомни, у меня был друг, Тони Форрест, я тебе о нем наверняка рассказывал, который действительно опозорился подобным образом в своей бурной молодости. Но чтобы я? Как бы не так! Разве я похож на курсанта Королевской военной академии?

— Но это был ты, — настаиваю я, чувствуя себя глупо, но при этом вполне уверенная в фактах. — Ты после этого бросил пить, помнишь? Потому что ты наклюкался и упал с танка и…

Все еще посмеиваясь, он изумленно качает головой.

— Прости, солнышко. Ты перепутала меня с одним из твоих других мужчин. Ну, знаешь, из той роты мужиков с ключами от твоей квартиры, которые приходят по вечерам, когда ты говоришь мне, что занята.

Надоевшая шутка, особенно она раздражает меня сегодня.

— Карл, ради бога! Я помню, что ты мне говорил!

Но так ли это? Смешно, что я могу перепутать «героя» такой простой истории. В то же время глупо со стороны Карла изобретать такую ложь без всякой надобности. В любом случае, я излишне бурно реагирую. Мой привычный рефлекс, который, как я уже успела заметить, вступает в действие каждый раз, когда пахнет враньем. Вне всякого сомнения, еще одно эхо того болезненного периода в конце моего брака.

— Будет тебе, — уговаривает меня Карл, покрепче обнимая меня. — Есть о чем спорить? Я полагал, что мы договорились: не имеет значения, воевали ли наши отцы, и так далее.

— Когда это мы договорились? — Я, как капризный ребенок, как, возможно, одна из его дочерей в дурном расположении духа, сопротивляюсь его попыткам вернуть меня к сонному миру и согласию. — Мой отец не воевал, а что касается твоего отца… Кто может знать? Раз ты сирота… Хотя подожди, помолчи, я что, и здесь что-то спутала?

Разумеется, частично то, что меня расстраивает, если я в этом признаюсь, — не военная карьера Карла или отсутствие его генеалогического древа. Просто подпольные вечера вроде сегодняшнего начинают действовать мне на нервы. Его внезапная настойчивость на поездке на остров, чтобы прогуляться там по мосткам, дрожа на осеннем ветру, подобно участникам какой-то незаконной авантюры, а не отправиться в кино или поужинать, как все порядочные пары с кредитными карточками.

Затем — эти бесконечные звонки весь вечер, как будто он постоянно меняет сценарий. Было время, когда и мне, так же, как и ему, нравились интриги и импровизация. Но теперь я обнаруживаю, что устала от постоянного волнения, без которого он, похоже, не мыслит своего существования. Как будто раскрытие вселенной, и вместе с ней — наших взаимоотношений, не завораживают сами по себе. А сегодня, в довершение всех неприятностей, он даже не собирается ехать со мной ко мне домой.

— Послушай, я ведь предупредил тебя с самого начала, — говорит он, правильно воспринимая мою стервозность, что случается довольно часто. Как будто я — книга, напечатанная крупным шрифтом. — Я же сказал, что для того, чтобы сегодня увидеться с тобой хотя бы на несколько часов, мне придется перелопатить весь свой график. Дело не в том, что ты у меня сегодня в «укороченной смене». Просто сегодня я должен уехать.

— Не надо, — тихо шепчу я ему в ухо. — Не возвращайся на работу. Поедем лучше ко мне домой. Поверь, ты не пожалеешь.

— Невозможно, — бормочет он в ответ. — Не сегодня. Я тебя предупреждал.

Деловые здания, окаймляющие набережную, внезапно нависают над нами, подобно чьим-то гигантским зубам. Освещенный циферблат часов на здании Портовой комиссии плывет в небе, укоризненно указывая, какой уже поздний час. Затем — последний толчок, и паром причаливает к пристани. И в следующий момент я вижу, как Карл ведет меня вниз по мосткам к забору, где я оставила свой велосипед.

— Желаю тебе благополучно добраться до дома, слышишь? — Никаких сегодня глупых шуток по поводу велосипеда, замечаю я. Вместо этого он еще недолго держит мои холодные руки, пытаясь их согреть, прежде чем позволяет мне сесть на велосипед и начать крутить педали на привычной трассе в сторону города. Могу определенно сказать, что все его мысли уже на берегу, отданы лежащим перед ним задачам.

— А ты? — спрашиваю я. — Куда ты двинешься в этот час?

— Куда же еще? К машине. — Он рукой показывает на парковочную стоянку рядом с паромной станцией. Затем разворачивается и без лишних слов поспешно направляется к машине, оставляя меня смотреть, как он петляет между припаркованными авто, даже ни разу не оглядываясь при этом.

Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. По крайней мере, сегодня это касается Карла. А я все дорогу до дома думаю: куда он мог направиться? И чем таким, черт возьми, он там будет заниматься настолько более важным, чем тихий вечер со мной у меня дома?

Мне снится, что звонит телефон, стоящий около кровати. Надо же, какое совпадение, потому что наяву телефон около кровати тоже звонит. И продолжает звонить и звонить, пока я просыпаюсь. Сон становится явью.

— Алло?

В трубке, которую я приложила к уху, слышится резкий звук. Междугородний. Нет, даже скорее этот, как он там называется, из-за океана.

— Алло? Дана? Привет, это Джерри. Ты меня слышишь? Алло?

Джерри! Бог ты мой! Я машинально шарю рукой, разыскивая выключатель, как будто мне стыдно, что меня застали спящей в такое время. Который все же час? Какой день недели? Высоко ли стоит луна?

— Джерри, господи! Где ты? — Лучше бы определиться, где я и с кем. А, разумеется, я начинаю припоминать. Я рассталась с Карлом на паромной пристани. Со мной рядом — только мирно спящий Мерфи.

Я протягиваю руку и касаюсь собачьего уха, убеждаясь, что хотя бы он на месте. Или нет? Может быть, Мерфи видит сон, как хотелось бы и мне?

— Я здесь, — подсказывает мне Джерри. — В смысле, я звоню с континента.

С континента. А как же! Что я там такое говорила? Разве я с самого начала не определила, что звонок откуда-то издалека?

— В чем дело? Что случилось, Джерри? Ты в порядке?

В порядке, в порядке… Это эхо моего же голоса, доносящееся до моих ушей через бесконечные мили… чего? Черного межгалактического пространства, наверное, где электронные импульсы от наших с Джерри голосов отскакивают от звезд. Если именно так в наши дни все и происходит. Лично я предпочитаю думать о надежном старом трансатлантическом кабеле, протянувшемся по дну океана. Я все еще верю в чудо того кабеля, я могу очень легко его себе представить: толстый, длинный и черный, похожий на удлинительный шнур. Покрытый кораллами, погрызенный рыбами и наполовину засыпанный песком. Для меня куда симпатичнее этот кабель в виде образа, нежели чем какой-то там невидимый сигнал, отлетающий от тарелки спутниковой антенны, плавающей в гиперпространстве. Или где-то еще.

— Разумеется, я в порядке, — уверяет меня Джерри. Но по голосу не скажешь. Голос у него неуверенный, туманный и далекий. — Похоже, связь сегодня никуда не годная. Так как ты там? Все нормально?

— Конечно! — Я кричу, стараясь перекричать расстояние. Мерфи, уже полностью проснувшийся, положил подбородок мне на колено и смотрит на меня вопросительно своими желтыми глазами. Ну да, все нормально, черт побери. По крайней мере, сейчас мне не приходится считаться с лежащим рядом Карлом, пока я вру Джерри. — А у тебя как дела?

— Я же сказал, хорошо. — Он уже начал слегка раздражаться. Его нетерпение понятно и свойственно всем, для кого время — деньги, причем в буквальном смысле. — Я просто решил, что давно пора позвонить тебе, чтобы убедиться, что у тебя и Мерфи все в порядке.

— В абсолютном. — Господи, этот разговор напоминает непрерывное эхо. — Мерфи тут, рядом. Говорит тебе: «Привет». — Если честно, я не уверена, что «привет» — это все, что Мерфи хочет сказать. Поэтому я радуюсь, что трубка в моих руках, и именно я могу рассказать обо всем Джерри.

— Я соскучился по тебе, Дана, — кричит Джерри. — Ты меня слышишь?

— Я тоже скучаю. Повторяю! Я тоже скучаю! Ты меня слышишь? — И в данный момент я действительно по нему скучаю. Это чистая правда. Я тоскую по Джерри, по той прямоте, с которой он признается, что скучает, в отличие от… ну, в отличие от всего, что произошло со мной после его отъезда. — Ты хоть приблизительно можешь сказать, когда собираешься вернуться?

— Не совсем. В том смысле что… не совсем. Я… Знаешь, все так сложно.

— Сложно? Разве у твоих курсов или конференции, или что там у тебя, нет начала, середины и конца?

— Ну, все это более расплывчато, если так можно сказать.

Расплывчато? Он действительно сказал «расплывчато»?

— Ладно, верю на слово.

— Дана, разве… Разве тебе нужна точная дата? В смысле, у тебя есть проблемы, о которых ты мне не рассказываешь?

Есть ли у меня проблемы, о которых я не рассказываю Джерри? Не-а. Ничего, кроме того, что я безнадежно запуталась с Карлом и не имею ни малейшего представления о том, что я собираюсь делать — вне зависимости от того, вернется ко мне Джерри или нет.

— Нет, какие могут быть проблемы! Как там ты? У тебя появились проблемы, о которых я не знаю? — Например, с Мартой. Которая, как мне представляется, вполне вероятно, по телефону из Нью-Йорка тоже требует от Джерри назвать точную дату его прибытия домой. Не то что я, девушка, с которой всегда можно договориться.

— Нет, никаких проблем, — уверяет меня Джерри. — С тобой правда все нормально?

Уф! Разве мы эту тему уже не обговорили, и не единожды? Кроме того, как я могу ему ответить? Джерри ведь, по сути, спрашивает, хорошо ли мне живется. А у меня слишком много разных противоречивых факторов, чтобы уложить их в одно предложение.

— Слушай, Джерри, я ужасно рада, что ты позвонил. Но тебе правда не стоит беспокоиться ни о чем. И собака, и собачья нянька — в порядке.

— Приятно слышать… — Но он все никак не положит трубку. Я могу себе его представить парящим где-нибудь над… что там у них есть, в Европе? — Средиземным океаном? Джерри подвешен на длинном-длинном тросе, подпрыгивает в космосе, как шарик на бесконечном шнурке. — Было приятно с тобой поболтать, Дана. Прости, что разбудил.

— Нет, ничего подобного, я еще не спала. — Почему я всегда так говорю, даже если это заведомая ложь? Когда доказать это ничего не стоит? Возможно, это рефлекторное прикрытие для других, более существенных неправд? — Я тоже рада возможности поговорить с тобой. Не стану спрашивать тебя о расплывчатости твоего… расплывчатого существования там!

— Да будет тебе. — Даже на таком расстоянии чувствуется, что Джерри смутило мое двусмысленное замечание. — Я рад, что позвонил. И я сообщу тебе, когда буду более точно знать конкретную дату моего возвращения. Мне этот разговор очень помог. Погладь Мерфи за меня. Пока.

Раздался пинг разъединения, когда он повесил трубку. А я остаюсь сидеть, глядя на трубку в руке с таким видом, с каким в старых фильмах люди таращились на трубку, полагая, что их разъединили. Хотя я прекрасно знаю, почему разговор закончился. Потому что нам не о чем разговаривать, вот почему. Во всяком случае, не по международным тарифам и в ситуации, когда ни Джерри, ни я, правда, по разным причинам, не смогли откровенно поговорить друг с другом. Причем до такой степени, что я даже не представляю себе, каким образом этот звонок «помог» Джерри. Он ведь сам так сказал.

— Это Джерри звонил, — говорю я Мерфи и вешаю трубку. Как будто он уже сам не догадался. — Что ты об этом думаешь?

Мерфи снова поднимает уши при слове «Джерри» и смотрит на меня с выражением либо сверхъестественной проницательности, либо просто не может полностью открыть глаза, так ему спать хочется.

— А вообще, Мерфи, я тебе соврала. Это Роберт Редфорд звонил. — Ага! Как я и подозревала, «Роберт Редфорд» вызывает более выразительную реакцию, чем «Джерри». Что означает, что я должна самостоятельно решать, какова моя эмоциональная реакция на звонок Джерри. Ведь я вовсе не надеюсь, что он все бросит и примчится прямиком сюда. Не в состоянии я также на основании одного трансатлантического разговора решить — не отправится ли он, скорее всего, к себе домой, чтобы жениться на Марте? И оставить мне Мерфи навсегда, потому что побоится встретиться лицом к лицу с разъяренной женщиной, которой он пренебрег.

— Что ты думаешь, Мерфи? Как ты прореагируешь, если Джерри тебя бросит? И останемся мы с тобой вдвоем… и, разумеется, с Карлом. Иногда.

«Карл», как выясняется, вызывает самую бурную реакцию, если судить по собачьим ушам, более бурную, чем «Джерри» и «Роберт Редфорд» вместе взятые. Это говорит о том… Хотя я не могу сказать, о чем именно это говорит. Я не в самой лучшей форме, если учесть, что сперва меня бросают вместе с велосипедом на пристани, а потом будят среди ночи телефонным звонком.

По сути, когда все так смешалось, мне затруднительно сообразить, что я должна чувствовать по поводу того, что произошло за этот период — за те много-много дней и недель, прошедшие с того раннего утра, когда Джерри помахал нам с Мерфи на прощание, и в эту ночь, когда он пробудил меня от глубокого сна, чтобы напомнить, хоть и неумышленно, сколько воды утекло за этот промежуток.

У бессонницы одна хорошая черта — никаких тебе нежелательных снов. Зато ее отвратительная черта заключается в том, что она никоим образом не мешает нежелательным мыслям. Более того, она их зачастую поощряет.

Не может быть, то есть абсолютно невероятно, чтобы я начала привязываться к собаке. Если меня и касается перспектива возвращения Джерри, то, безусловно, у меня есть более серьезные причины для беспокойства, чем потеря Мерфи. И вообще, как я могу начать привязываться к существу, неважно, собака это или мужчина, если он не сделал ни малейшего движения мне навстречу?

Клянусь, бывают моменты, когда Мерфи понимает каждое сказанное мною слово, равно как и мысли, которые я намеренно не озвучиваю. А в другое время… ну, мои неудачи в дрессировке говорят сами за себя. Ведь бывают моменты, когда создается впечатление, что он не в состоянии понять даже такие простые команды, как «Стоять!», «Сидеть!», «Лежать!» или «Фу!».

Как так получается, что Мерфи, который так внимательно и критично смотрит прямой эфир из Центра Линкольна, может пятнадцать минут забавляться катанием по ковру, при этом хрюкая, как поросенок? Почему он так легко, без особых усилий приспособился к поездкам в машине, к распорядку дня и к необходимости вести себя тихо, когда я разговариваю по телефону, но не может, хоть умри, побороть свою атавистическую страсть к копанию в помойке и не может не лаять при звуках «Сержанта Пеппера», не отучится жевать мои трусы и не мочиться на лист газеты, который случайно забыли на полу?

Я что хочу сказать: какой из них настоящий Мерфи? С одной стороны, умный и все понимающий, с другой… вообще полный отстой! Только две пары неловких лап, не способных открыть дверь, вызвать лифт или даже вызволить теннисный мяч из-под дивана.

Хотя, если вспомнить, в детстве я тоже иногда не спала ночью, размышляя над похожим противоречием. Каким образом и Плуто и Гуфи — оба — собаки? С одной стороны, Плуто — мышиный раб, черт возьми: всегда на четвереньках, нечленораздельно изъясняющийся, голый, если не считать ошейника, и полностью неспособный на любую деятельность, кроме как идти, опустив нос, по следу жука.

С другой стороны, Гуфи, у которого были руки, хотя Дисней дал ему всего по три пальца в своих мультфильмах, и ошейник с галстуком. К тому же он обладал невероятным числом всяких умений, не свойственных Canis erectus et habilis, включая игру в гольф, работу в огороде и уплату налогов.

Когда я была маленькой, эта дурацкая непоследовательность сводила меня с ума. Оставалось только думать, что Уолт Дисней, богоподобный дядюшка Уолт, мог временно помешаться и в этот сложный период не заметить такого несоответствия.

Но теперь, когда я выросла и когда у меня есть Мерфи, я вижу: дядюшка Уолт был прав изначально. Потому что Мерфи — и Плуто, и Гуфи по очереди. И мир не только достаточно велик, чтобы вместить обоих, он способен совместить их в одном виде. Вернее, в одном животном.

Ну, думаю, я теперь буду спать лучше. Ведь я уверена, что дядюшка Уолт, который нетерпеливо вышагивает по своей криогенной клетке в ожидании Великого дня размораживания, может простить меня за то, что я в те далекие годы ставила под сомнение его умственные способности.

Не могу сказать, чтобы я не чувствовал себя здесь дома, как у Джерри. Но, в общем и целом, здесь не так комфортно, как бы мне хотелось. Я что хочу сказать? Меня мучит вопрос: «К какому виду я отношусь?» Одной лапой, а может, несколькими я в лагере «Только для животных», а остальная моя часть пытается сойти, как можно менее навязчиво, за гуманоида.

Иногда ночью, когда я не могу уснуть, я хожу и хожу. Или сворачиваюсь в клубок в темном закутке между тумбами письменного стола Даны, представляя себе — только не смейтесь — что это мое логово. Как будто у меня есть шанс оказаться в диком краю, на свободе, и бегать с волками!

Вообще-то, демонстрация звериной ярости в отношении тапочки вряд ли делает меня достойным избрания вожаком стаи. Равно как и нападение на пластмассовую Барби на участке соседа никак не может научить меня охотиться. Да, и еще, если уж меня совсем заносит в дикость… я способен напиться воды из унитаза!

Разумеется, все это слишком далеко от зова предков. И все же… разве где-то давным-давно мы не бегали вместе, волки и я? На каком-то этапе в туманном прошлом, прежде чем мы расстались на развилке давно затерянной реки? Волки пошли в одну сторону, я — в другую.

Пока, в конце концов, не оказалось, что я иду уже совсем не вдоль реки, а за каким-то двуногим существом впереди меня.

Разумеется, я не могу заставить Мерфи смотреть «Удивительную Грейс», если он не хочет. Тем более что он явно предпочитает простоту канала о природе. Даже среди ночи, лежа в кабинете, под письменным столом, клянусь — он по щелчку пульта определяет, что я смотрю в спальне — «Удивительную Грейс» или передачу про волков. Серьезно! Нельзя ошибиться. Он знает это наверняка.

Он с таким энтузиазмом прибегает, чтобы посмотреть все, что имеет отношение к волкам! Пусть это забавные щенки, мило кувыркающиеся в логове, или докладчик, сухо рассказывающий о программе выпуска волков на свободу в Национальном парке.

Хотя некоторые передачи тяжело смотреть даже Мерфи. Например, об этих вооруженных до зубов уродах, которые стреляют в волков с вертолетов. Или гобелены, изображающие средневековых крестьян, преследующих волков, с факелами. Или милые развлечения на Диком Западе, когда по волкам стреляют из окон идущего поезда.

И, пожалуй, самыми отрезвляющими являются сцены, изображающие охоту на волков со сворами собак. Собаки убивают своих двоюродных братьев. Они ведь и в самом деле кузены. Вот мне и интересно, что думает Мерфи по поводу такого предательства существ, во многом подобных ему?

Вспомните, ведь именно индейская полиция в резервации сдала Сидящего Быка. Его собственные соплеменники Лакота, в одеждах белых людей, послушные приказам белых, встали перед старым вождем, держа казенные ружья наготове. Так почему собаки должны поступать по-другому, когда…

Когда они засыпают перед телевизором, как сейчас сделал Мерфи. Крепко спит. Только посмотрите на него! Может быть, он спал с самого начала? Оставив меня в одиночку решать, что у него в натуре от предков, а что — нет.

Кстати, это может сгодиться в сценарии для сериала. Я ведь не хочу спать, мне никто не мешает. Возможно, это хорошая мысль для сценария. Скажем, Удивительная Грейс каким-то образом заблудилась в глуши и встретилась со стаей волков, и в конечном итоге пришла к соглашению с… как бы это назвать? Со своим внутренним волком?

Верно, можно так назвать, или еще поглупее. Раз уж Мерфи спит и здесь нет никого, кто мог бы надо мной похихикать.

Для меня весьма необычно — оказаться в квартире наедине с Карлом. Но, насколько я понимаю, по задумке сегодня все должно быть необычным. Например, Карл впервые должен оставаться в постели, пока Дана ходит в булочную. Затем, как сказала она, они, в порядке разнообразия, будут вести себя в выходные так, как и положено себя вести в выходные. Валяться все утро в постели с газетами и свежими круассанами до того времени, сказала она, пока они не начитаются, или с ног до головы не измазюкаются маслом, или и то и другое вместе.

Карл со всем был согласен. Он поклялся, что не будет одеваться, вот те крест, не будет! Он даже ногу с кровати не спустит, а уж если она намеревается держать его в постели, то он докажет ей серьезность своих намерений и немедленно снова заснет и будет спать, пока она не вернется и не погребет его под лавиной круассанов с маслом.

Пока, после ухода Даны, Карл слово держит. Телефонный аппарат Даны стоит рядом с кроватью, так что он вполне смог дотянуться до него и позвонить, чтобы узнать, нет ли для него почты. Он вдруг сообразил, что ему нечем записать, поэтому свесился с кровати и через комнату дотянулся до своей сумки, притянув ее к себе за ремень. И достал оттуда блокнот и ручку. В буквальном смысле слова — не вставая с кровати.

Затем, записав какие-то цифры, он снова набрал номер.

— Стэна Людвига, пожалуйста. Привет, Стэн. Это Харт. Снова работаете в выходные? Ну да, я тоже. Короче, я получил ваше послание. Нет, вы были абсолютно правы, что позвонили. Я же сказал, что вы можете звонить в любое время дня и ночи, если дело касается Дорис и детей даже в мелочах. Так что случилось?

Должен вам доложить, Карл хорош в своем деле. Доброжелателен, сострадателен, но крайне деловит. Более того, мне ясно, что он сам все это про себя знает.

— Да, разумеется, я ее помню, — продолжает он говорить в трубку. — Мона Фредерикс, ваша соседка. Разведена, не так ли? Большая подруга вашей жены до того, как она скрылась с детьми, верно? — Он говорит так, будто в его жизни нет ничего важнее, чем дела абонента на другом конце трубки. — А после исчезновения Дорис она очень мила с вами, эта ваша Мона, не так ли?.. Послушайте, Стэн, давайте посмотрим на это… — Все еще сочувственный голос Карла становится настойчивее. — Вы не думаете, что Мона может знать чуть больше насчет местонахождения Дорис и детей, чем она говорит? Я что хочу сказать: вдруг Дорис ей звонила или?.. Нет, серьезно, Стэн. Вы ведь платите мне за мой опыт и знания, верно? И поверьте мне, я видел такое много раз раньше. Одинокая подруга, коллега по работе или соседка начинает обращать внимание на мужчину, чья жена неожиданно исчезает. Ну, это до известной степени можно понять, верно? И этой одинокой женщине все меньше и меньше хочется добровольно делиться своей информацией по поводу, скажем, местонахождения его жены. Знаете, из боязни, причем я не утверждаю, что это сознательная боязнь, что примирение супругов снова оставит ее ни с чем.

Из трубки до меня еле слышно доносится звук, напоминающий гудение обеспокоенного комара.

— Ну, будет вам, будет, — успокаивает Карл. — Никто не спешит с выводами, и никто не собирается этого делать. Мы поступим так, Стэн. Дайте мне номер телефона Моны, а я уж посмотрю, что можно придумать.

Еще один протестующий комариный писк, но Карл настойчив:

— Я понимаю, — уверяет он с твердой убежденности человека, который действительно понимает. — Слушайте, я сразу же перезвоню вам, как только поговорю с Моной, идет? А пока скажите секретарше, что, если кто-то позвонит, вас нет ни для кого, кроме меня. Вы поняли, Стэн? Потому что если наша миссис Фредерикс доберется до вас раньше меня, все может сильно осложниться. Я перезвоню вам через десять минут. Или раньше. Обещаю.

Карл повесил трубку и принялся насвистывать, как человек, довольный своей работой. Он снова залез в свою сумку и выудил оттуда маленький магнитофон, даже меньше, чем у Карен, и пленку, которую тут же вставил в машинку.

Когда пленка начала проигрываться, мне удается разобрать пронзительные телефонные звонки, гул голосов, по большей части женских, и еще один женский голос, громче остальных, который бубнит: «Доктор Демчук вызывается в реанимацию. Доктор Демчук, срочно…»

Когда Карл замечает, что я за ним наблюдаю, он заговорщически мне подмигивает:

— Ну, как тебе? Слушай дальше. Это еще не все.

Запись на пленке продолжает звучать, а Карл тем временем набирает номер телефона.

— Да, — говорит он тусклым, почти гнусавым голосом, совершенно не похожим на его собственный. — Миссис Мону Фредерикс, пожалуйста. — Помимо воли я им восторгаюсь. Как, думаю, и он сам, потому что он откидывается на спинку кровати, закрывает глаза и вроде бы решительно намеривается убедить себя, что все, что он говорит — истинная правда.

— Миссис Фредерикс, я не хочу вас волновать, но меня зовут Джил Притчард, и я звоню вам из регистратуры Центральной больницы в Истбруке. Вы знакомы с неким мистером Стэнли Джеймсом Людвигом?

Писк в трубке.

— Мне очень жаль, миссис Фредерикс, но я имею право сказать вам только, что мистер Людвиг поступил в больницу после несчастного случая… Простите, я не могу вдаваться в детали, пока не свяжусь с его семьей. Миссис Фредерикс, нам срочно надо разыскать жену мистера Людвига. Вы не знаете, где она сейчас может быть?

Карл улыбается сам себе, и мне кажется, что я догадываюсь, о чем он сейчас думает. До чего же поразительно, думает он, а с другой стороны, вполне объяснимо, что Моне Фредерикс даже не пришло в голову задуматься, откуда в больнице узнали ее имя и почему они считают, что она может знать, где находится жена Стэна!

— Нет, я не врач, — тем временем говорит Карл чистую правду. — Я могу лишь подчеркнуть, насколько важно для нас связаться с миссис Людвиг. Итак, вы можете нам помочь? — Он берет ручку и быстро что-то записывает. — Мотель «Римрок»… Тандер Бей… Вы случайно не знаете, под каким именем она и дети там зарегистрировались? Хаген? Через «а»? Прекрасно. Миссис Фредерикс, вы нам очень помогли. Спасибо. Всего хорошего.

Карл не тратит время на поздравления в собственный адрес. Он выключает магнитофон, снова набирает номер и на этот раз говорит собственным голосом.

— Да, Стэна Людвига, пожалуйста. Это Карл Харт. Стэн? Я кое-что выяснил, но нет времени на долгие объяснения. Я же сказал, это неважно. Слушайте, ваша подруга Мона сейчас спешно набирает ваш номер. Я это гарантирую. Вы можете с ней поговорить, если хотите, но обещаю вам, что она будет в истерике. Я вам советую сказать ей, что некая грязная фирма, скорее всего, только что ей звонила и воспользовалась одним из своих трюков, чтобы добраться до вас. Ясно? Подробности позже. Чао, Стэн!

Только повесив трубку, Карл позволяет себе усесться поудобнее и самодовольно улыбнуться.

— Надо же, у меня недурно получается! — Он качает головой, словно удивляясь свежести этого открытия. Затем почти смущенно смотрит на меня. — Знаешь, сынок, сам себя не похвалишь, считай, что день прошел даром… — Он смотрит на часы и спрыгивает с постели. — Пусть выходные будут выходными — в порядке разнообразия. Ничего не выйдет, правда, старина?

Я не старый, и я ему не сын, но у меня создается впечатление, что Карл пытается передо мной оправдаться. А пока он торопливо собирает одежду и напяливает ее на себя.

— Куй железо, пока горячо. В этом весь секрет. Не дожидаясь, пока миссис Фредерикс придет в голову позвонить в мотель и поднять тревогу. В панике, сам понимаешь… Такое полезное чувство, такое очищающее! Оно помогает проникнуть через здравый смысл и бюрократию, чтобы добраться до правды. Но эффект непродолжительный. И когда она сложит два и два…

У меня ощущение, что он, скорее, разговаривает сам с собой, чем со мной, когда сует свой магнитофон в сумку вместе с блокнотом и ручкой. Он уже закрывает молнию на сумке и готовится надеть ремень на плечо, когда в спальню входит Дана, все еще в пальто, с промасленным пакетом из булочной в руке.

— Карл! Зачем ты оделся?

— Прости, солнышко. — Карл все еще застегивает рубашку и только на секунду задерживается в дверях, чтобы поцеловать ее. — Мне нужно уходить. Ничего нельзя поделать.

— Но… я принесла круассаны. Мне достались два последних. — Она идет за ним к входным дверям и показывает вкусно пахнущий пакет. — Карл, меня не было всего какие-то двадцать минут. Что могло случиться за это время, чтобы все наши выходные полетели к черту?

— Я тебе позвоню, когда туда приеду. Обещаю.

— Куда приедешь? В чем…

— В Тандер Бей. — Карл снова ее целует. Затем запускает руку в пакет, вытаскивает один круассан и сбегает по ступенькам крыльца с кожаной сумкой на плече.

Не знаю почему, но сегодняшняя прогулка по парку внушает мне ощущение… окончательности. Как будто вместе с сезоном завершается что-то еще. Что-то, не в пример сезону, исчезает навсегда. Сегодня даже сама прогулка, этот ритуал, совершаемый дважды в день, неизбежный и предсказуемый, кажется необычным. Прибавляется какая-то пикантность, как будто, в порядке исключения — это не только прогулка Мерфи, но и моя собственная. Каждый день один и тот же маршрут, но Мерфи, как Гераклит, никогда не входит в одну и ту же воду дважды. Он обязательно находит новое значение для старых посланий на тех же самых стволах деревьев. Он всегда относится к каждому новому дню, как к действительно новому.

И сегодня я чувствую, почти так же близко, как и Мерфи, свое родство с каждой травинкой. Могу представить себе контуры местности так, как это делает он — в буквальном смысле на уровне земли.

Хотя мне все еще не хватает жизнерадостной неразборчивости Мерфи. Он своим объективным носом прочесывает как хорошее, так и плохое и безобразное. Тогда как я вижу все: выброшенную обертку от жвачки в траве, крышку от бутылки сбоку на дорожке, портящую общее впечатление, противные окурки или смятые банки из-под кока-колы среди астр. И замечаю, что начинаю думать: а не хочется ли мне, чтобы весь этот мусор биоинтегрировал и стал частью земли вместе с камнями и деревьями?

Сегодня сам воздух меланхоличен, напоминающий о скором приходе зимы. В парке идут подготовительные работы к холодам, его готовят и «убирают», как труп для загробной жизни. Перекапываются клумбы, бригада рабочих в серых комбинезонах, напоминающих похоронных дел мастеров, обрезает деревья. Питьевые фонтанчики закрыты до весны. С теннисных кортов давно сняли сетки. Детские качели закреплены цепями, напоминающими черный похоронный креп.

— Извини меня, — высказывается Мел, обнаружив, что я вернулся, — поправь меня, если я ошибаюсь, но разве у тебя не было реального шанса избавиться от этого мохнатого урода раз и навсегда?

— Я не хочу об этом говорить, — заявляет Джерри.

— Я что хочу сказать, если Дана действительно хочет оставить его у себя, то, черт возьми, какая разница, что она «параллельно» не хочет тебя? Нет, правда, какое тебе до этого дело? Раз в итоге она остается с собакой, а ты дома, свободный, как ветер?

— Ты что, глухой, Арлен? Я не хочу об этом говорить!

— Разве что тут припутывается своего рода мщение. Например, ты по какой-то идиотской причине думаешь, что наказываешь ее, забрав у нее собаку?

— Ты что, английского языка не понимаешь?! — возмущается Джерри.

— Или… а как насчет вот такой мысли? Пожалуй, она ближе к сути! Тебе был предложен выбор: с одной стороны — полная свобода, с другой — вечное иго. К сожалению, ты оказываешься козлом, который по одному тебе ведомой причине стремится к сделанным на заказ цепям. Учти, и козел делает при этом вид, что упирается. Но все равно протягивает руки, чтобы на него надели наручники. Точно, именно это здесь и происходит! Но все равно, должен сказать, я тебя не понимаю.

— Я и сам себя не понимаю, — признается Джерри, тяжело вздыхая.

Тут уж нас трое. Поскольку я, в основном, вроде бы сделал тот же выбор, что и Джерри, и по тем же одинаково таинственным мотивам. Ведь мог же я там, в парке, выбирать: убежать куда глаза глядят или вернуться по команде. И что я выбрал? Вы ведь помните, я уверен, и я тоже помню.

Чего я не понимаю — особенно сейчас — так это почему я выбрал такой путь. Почему я предпочел вести себя, как хорошая собака, хотя от этого мне никакой пользы? Я снова у Джерри, став печальнее, но явно не мудрее. На том же коврике, на той же веревке, которую за другой конец держит мрачный Джерри. А что касается Даны… где же она, когда мне так нужно, чтобы она меня позвала?

— Хотя… — Даже когда мы с Джерри уже идем за Мелом на парковочную стоянку, где стоит его машина, Мел продолжает придумывать теории для объяснения непонятного поведения Джерри. — Мне даже думается, в конечном итоге это и может быть теми неуловимыми «зрелыми» взаимоотношениями, которых ты якобы жаждешь. Нет, ты подумай, Гласс! Ты и Мерфи! Почему бы и нет? Если верить дневным передачам, случаются и более странные вещи. Давай прикинем — какие у тебя заботы с собакой: постоянные перебранки, никаких выходных, никакой надежды на то, что тебя отпустят под залог, никакого обязательного секса — во всяком случае, будем на это надеяться. Бог мой, да это же в точности — брак. Во всяком случае, не хуже. Разумеется, когда вы с собакой решите узаконить свои отношения, у вас возникнут сложности с поисками человека, кто бы согласился провести церемонию. Хотя я слышал, что кое-кто из унитариев вполне гибок.

— Это, — заявляет Джерри, закрывая дверцу за Мелом, — самая глупейшая вещь, какую я когда-либо слышал. Даже от тебя.

— Что вовсе не означает, — говорит Мел, устраиваясь за рулем поудобнее, — что это обязательно неправда. — С этими словами и прощальным жестом в сторону Джерри и меня он выезжает со стоянки.

— Самая глупейшая, — повторяет Джерри сам себе. Затем смотрит на часы, что он делает всегда, когда ведет меня на короткую прогулку по травяной полянке, расположенной напротив его квартиры.

— Ладно, Мерфи, у тебя одиннадцать минут до начала игры, а я поставил двадцать баксов на «Патриотов». Так что чем скорее ты примешься за дело, тем лучше.

Действительно, почему бы мне не заняться делом? Порыться у нее в голове, когда мы оба крепко спим, В моих снах я всегда ищу вход. Обнюхиваю пороги всех закрытых дверей и случайно обнаруживаю, что одна дверь не закрыта и может привести меня туда, где Дана от меня спряталась. И спросить ее взглядом: почему, почему, почему?

Пока мне не везло, я не мог ее найти. И во сне и наяву она постоянно спешит немного впереди меня. И не оставляет мне свой запах, чтобы я мог идти за ней, никакого аромата вины, чтобы можно было предположить, что она понимает, что наделала.

«Ко мне!» — приказала она. Что же, я послушался. И теперь, хотя она больше не зовет меня, мне трудно расстаться с этой привычкой.

Как правило, я ненавижу семейные рестораны ровно настолько же, насколько О’Райан их обожает. Там всегда стоит жирный запах гамбургеров и жареных куриных крылышек, а детеныш, который сидит в соседней кабинке, обязательно будет ритмично стучать ногой в стенку в течение всего обеда.

Но сегодня все другое лучше, чем моя квартира. Столь заметное отсутствие Мерфи наверняка вызовет массу вопросов у О’Райана. Вопросов, которые я в данный момент не желаю слышать. Возможно, потому, что ответы мне самой не понравятся.

— Надо же, — говорит О’Райан, заталкивая огромные кольца лука в свою булку с гамбургером. — А ведь сперва у нас все было на мази.

Он говорит о Карен, разумеется. Он меня об этом уже предупредил. Одно можно сказать про О’Райана — он обычно заранее возвещает о «повестке дня» и затем свято придерживается ее. Еще можно сказать о нем следующее: ничто, включая любовную катастрофу, не способно отрицательно подействовать на его аппетит.

— Ну, я же тебя пыталась предупредить насчет Карен. Просто она не такая, как другие люди.

— Тут уж точно не станешь спорить. Я ведь о чем толкую, Дана, каким бы диким тебе это ни показалось: мне стало мерещиться, что чем я к ней лучше, тем она ко мне хуже.

— Такая уж она, Карен, — соглашаюсь я. — То, что Уинстон Черчилль назвал тайной внутри ребуса, завернутого в загадку, или как он там выразился.

— Ага. — Похоже, О’Райан вполне готов согласиться, что Карен — столь же интересная тема для разговора, как и Уинстон Черчилль. — Она с приветом.

Да еще с каким! Но, несмотря на все мои заявления относительно того, что Карен не такая, как все, я начинаю испытывать дискомфорт и ерзать. Такой женщине, как Карен, хорошие мужики — без надобности.

— С настоящим приветом, — продолжает О’Райан, облапывая гигантский бутерброд своими огромными руками. — Большинство баб, с которыми я хороводился, жаловались, что они мало меня видят. У Карен же — все наоборот.

И он впивается зубами в бутерброд. Я вижу, как на его тарелку стекают ручейки разнообразных соков и соусов, образуя на ней разноцветную лужицу.

— Ну, тогда ясно, что надо делать. Притворись, что тебе некогда. Некоторые женщины предпочитают трудноуловимых мужчин. — Надо же, какой я кладезь полезной информации, не правда ли? Хотя и несколько противоречивой. Ведь я только что утверждала, что у Карен очень мало общего с другими женщинами. Включая, кстати, и меня.

— Угу, — мычит О’Райан, пережевывая булку. — Трудноуловимый. — Как будто он не знает точного значения этого слова, но готов догадаться. — Вот что я скажу, Дана. Что бы там ее ни свихивало, я лучше куплю себе бутыль этого зелья и употреблю. Иначе — я ее теряю.

— Мне очень жаль. — И мне действительно очень жаль. Я забываю на минуту, что, поскольку дело касается Карен, то О’Райану бы крупно повезло, если бы она исчезла из его жизни. — Но ты уверен, что у вас все разваливается?

— Так я думаю. Ну, вроде… может, она еще кого-то себе завела? В кого-нибудь втюрилась, только… без ответа?

По его обветренному лицу видно, как ему трудно все это выговорить. И я снова дивлюсь, как в первый раз, тому, сколько горя нам способны принести те, кого мы обожаем и кто отказывается обожать нас.

— Какой-нибудь мужчина? — Я роюсь в его ране так нежно, как могу. — Почему ты так думаешь?

Он пожимает плечами.

— Иногда такое случается… Дана, слышь, ты должна пообещать остановить меня, ладно? Если меня занесет? Просто иногда у меня такое чувство, что, когда она от меня уходит, она собирается подцепить кого-нибудь еще. Даже не подцепить… Скорее, таскаться за ним.

— Таскаться?! — Я все больше начинаю чувствовать себя некомфортно. — Ты хочешь сказать, преследовать? Ты это имеешь в виду? — Во всяком случае, я-то имею в виду именно это. Перед моими глазами плывут мутные, разрозненные картинки из моих снов, и я начинаю ощущать потребность в свежем воздухе.

— Ну, да, наверное, — подтверждает О’Райан. — Я не говорю, что у нее есть очки ночного видения или она маскируется, и все такое прочее дерьмо, но… Господи, да ты взгляни на себя! Ты думаешь, у меня крыша поехала, да?

Нет, дело не в нем. Я начинаю сомневаться, в здравом ли я сама уме. Все то, что я напридумывала во сне… Ничего пророческого, просто плохие сны — и все. Но почему-то сама мысль, что я знаю Карен куда лучше, чем я хочу себе признаться…

— Послушай, О’Райан, — быстро говорю я, — тебе, скорее всего, надо поверить этим подозрениям. Ты слишком хороший парень, чтобы… ну, ты слишком хороший парень. Точка!

— Ну да? В этом-то, похоже, вся и проблема. — Он грустно улыбается мне и принимается за жареную картошку. — Все равно, — продолжает он, энергично жуя, — спасибо за совет.

— Совет? — удивляюсь я.

— Да будет тебе, ты ведь здорово кумекаешь. Потому я и хотел с тобой поговорить.

О’Райан берет меню, чтобы выбрать десерт, и разглядывает его с такой сосредоточенностью, будто пытается перевести описания на бумаге в гастрономические ощущения, которые он надеется испытать. Я легко могу представить, как он лежит один ночью, хмурится в пространство и пытается — невзирая на мой совет — разгадать: почему все пошло наперекосяк и как все вернуть на место? Почему до Карен нельзя достучаться по-доброму, с любовью, смирением?..

Почему, удивляюсь далеко не в первый раз, я не могу удовлетвориться таким мужчиной, как он? Мои воспоминания о нашем коротком романе не помогают мне разгадать эту загадку. Помнится, я тогда считала О’Райана представителем вида добрых гигантов. Совершенно слепом в своем простодушии, как и его тезка из мифологии.

Давным-давно от нечего делать я начала читать легенду об Орионе, собираясь поделиться ею с О’Райаном, которого я тогда знала. Но когда я прочла эту историю, я раздумала делиться. Было что-то необыкновенно печальное в слепом гиганте, которого случайно убила его же любовница, богиня Диана. Которую подговорил на это Аполлон, ее хитрый брат-близнец…

Нет, я никогда не делала больно О’Райану намеренно или как-то еще. Но, наверное, я всегда подозревала, что вполне могу. И, возможно, именно поэтому я и закончила этот роман. Если и в самом деле я была его инициатором.

Странно, что я не могу вспомнить — как так вышло, что мы с О’Райаном перестали спать друг с другом? Хотя я до сих пор отчетливо помню, как закончился роман Ориона и Дианы. Диана, преисполненная сожаления, разрезала своего убитого любовника на звезды и поместила их на небесах, вместе с его плащом и дубинкой. И, разумеется, вместе с его верным псом, который сам по себе стал яркой звездой, собачьей звездой под названием…

— …«Удивительная Грейс»?

— Прости? — Я очнулась и заметила, что О’Райан выжидательно смотрит на меня и, похоже, он это делает уже некоторое время.

— Сценарий к «Удивительной Грейс»? — повторяет он. — Я спросил, как он движется?

Я знаю, что спрашивает он исключительно из вежливости, чтобы поддержать разговор. И понятия не имеет, что сегодня мне меньше всего хочется говорить о себе.

— А, да, продвигается.

— Это тот, который с волками, так?

Я устало провожу рукой по глазам и пытаюсь вспомнить, над чем я работала. Или что вообще в последние пару дней я делала, кроме того, что постоянно ждала, что пестрая морда Мерфи выглянет из самых различных углов в моей квартире.

— Да, с волками. Один Господь ведает — с чего это мне пришло в голову?

— А я знаю! — О’Райан довольно ухмыляется на манер врача, сломавшего сопротивление особо упрямого пациента. — Тебя теперь зацепило!

— Что, «Удивительная Грейс»? — усмехаюсь я и начинаю рыться в бумажнике, чтобы внести свою долю за обед. — Меня зацепила необходимость вовремя платить за квартиру и пропитание. Вот и все, что это шоу для меня значит. Спроси Карен, если мне не веришь.

— У тебя одна проблема, Дана: ты всегда боишься показать, что тебе кто-то дорог. Вроде твоей большой старой псины, на которую тебе как бы наплевать.

Он имеет в виду ту старую, большую псину, от права плевать на которую я отказалась. По своей вине, по своей вине, только по своей вине! Я не стала поправлять О’Райана насчет того, кому принадлежит Мерфи, пока он совал деньги под блюдце в качестве чаевых и шел за мной к кассе.

На улице я молча жду, пока он возится с ключами от своей ужасной старой машины. Большой, потрепанный фургон, по громоздкости вполне сравнимый с «Понтиаком» О’Райана, как раз трогается с парковки через несколько машин от нас. Замечаю я его только потому, что он кажется мне знакомым.

Я мельком вижу нескольких ребятишек, светловолосую женщину и брюнета за рулем. Наверняка это Карл. Но… наверняка — нет. Карла внезапно вызвали из города. Во всяком случае, если верить посланию на моем автоответчике.

Теперь же, когда машина исчезает в конце улицы, я не могу с уверенностью сказать даже, что за рулем сидит мужчина, тем более — знакомый мне мужчина. И действительно ли эта машина так уж похожа на ту, которая принадлежит жене Карла?..

Все, что остается в моей памяти, когда я забираюсь на сиденье рядом с О’Райаном, это картинка старого семейного фургона с несколькими детьми и парой взрослых. Наверное, возвращающихся с обеда в том же самом ресторане, где сидели мы с О’Райаном. Если так, то это никак не мог быть Карл. Потому что я обязательно заметила бы его по дороге туда или обратно.

— …туда или обратно?

Опять я запоздало спохватываюсь, что ко мне обращаются.

— Прости, О’Райан. Что ты сказал?

— Я сказал, что, может, пришла пора поставить вопрос ребром. Взять и спросить Карен, куда она хочет, — туда или обратно. Что скажешь?

— Я скажу, — без колебаний заявляю я, — что именно так ты и должен поступить. Расскажи ей о своих подозрениях, потребуй, чтобы она сказала, как к тебе относится. Все лучше, чем постоянно мучиться этими подозрениями.

Моя ярость удивляет меня саму так же, как и О’Райана, даже еще больше.

— Я хочу сказать, — даю я задний ход, — что знакомый ад обычно предпочтительней незнакомого.

В самом деле? И если я так в этом уверена, то почему не последую своему собственному совету? Потому, что Карл уехал в Галифакс, вот почему. И воображать что-то еще — настоящее безумие.

— Наверное. — О’Райан грустно кивает, выводя машину со стоянки. — Наверное, так и надо сделать. Ведь поздновато мне разыгрывать из себя недоступного, верно?

У меня такое ощущение, что я должна внимательнее отнестись в проблеме О’Райана. Ввиду моего статуса «здорово кумекающей» женщины в его жизни. Все дело в том, что именно в данный момент моя голова занята Карлом. Который уже наверняка прибыл в Галифакс и вскоре мне позвонит, чтобы сообщить, что он нормально добрался. И все, больше мне не о чем думать.

— Не надо тебе ничего разыгрывать, О’Райан. Ты сам по себе вполне хорош. И на такой стадии во взаимоотношениях лучше быть честным.

— Верно. — Он все еще кивает, включая сигнал поворота, чтобы свернуть на мою улицу.

— Не надо, не сворачивай. Я выйду на углу.

— Да ладно. Я домчу тебя до двери, может, даже загляну, чтобы сказать «привет» старине Мерфи.

— Здесь будет нормально, — повторяю я и с неприятным ощущением готовлюсь соврать своему старому другу. — Поздороваешься с Мерфи в другой раз.

— Дана, что-нибудь стряслось?

— Абсолютно ничего. Спасибо, что подвез.

Но он наверняка замечает, что я не встречаюсь с ним глазами, закрывая тяжелую дверцу. Затем с непонятной торопливостью удаляюсь.

Дзинь!

Я не сплю. Почти не сплю. Жду звонка от Карла. Он обещал позвонить, когда доберется до Галифакса, где, несмотря на час разницы во времени, он тоже не может заснуть, пока…

Дзинь!

…он не позвонит мне: ведь даже будучи на одну временную зону впереди меня… А секунды без меня тянутся так медленно, что…

Дзинь!

— Алло?

— И тебе алло. Извини, что разбудил.

— Нет, нет, не разбудил. Я читала. — Уже привычная ложь. Свет выключен, книга уже больше часа лежит на моей груди. Но вместо того чтобы в этом признаться, я включаю лампу рядом с кроватью, почему-то намереваясь показать Карлу, даже по междугородному телефону, что я вся такая из себя деловая, сколько бы времени ни было.

— Ты ведь получила мое послание, так?

— То самое, в котором ты говорил, что тебя срочно вызвали по делу в Галифакс? Да, получила.

— Извини, так уж вышло. Я бы предпочел побыть с тобой. В тепле и уюте под одеялом. — Его голос звучит прямо в моем ухе. Как всегда — многозначительный, хрипловатый, со знакомой легкой грубоватостью колючего шерстяного одеяла.

— Тебя так хорошо слышно, будто ты рядом. Где-то за углом. Ты уверен, что ты действительно в Галифаксе?

— Уверен ли? — Он хмыкает прямо мне в ухо. — Так, давай посмотрим. Туман простирается на мили, непрерывный дождь… Да, полагаю, я действительно в Галифаксе.

Да и я тоже могу слышать звуки туманного горна в отдалении, стонущего в тоске подобно какому-то доисторическому животному, попавшему в яму со смолой.

— Мне чертовски жаль, что ты не взял меня с собой, Карл. А не оставил меня всего лишь с короткой запиской на автоответчике: «Еду в Галифакс ненадолго. Позвоню. Не беспокойся. Чао». И все.

— Да ладно, я не так сказал, ты придумываешь.

— Нет, так. Все равно, дело в том, что если бы я была там, то мы вели бы этот разговор в теплой постели, слушали бы эти туманные горны и не испытывали бы боли. Скверно, что ты и не подумал взять меня с собой.

— Я думал об этом. Всего пару минут назад я думал, какие отговорки ты изобретешь, чтобы не ехать. Во-первых, Мерфи и невозможность найти мазохиста, который согласится присмотреть за этим старым блошиным мотелем.

Я все еще не могу заставить себя признаться, что старый блошиный мотель больше не является частью моей жизни. Не то чтобы Карл ужасно расстроится. Я просто опасаюсь, что не смогу изложить эти новости и не зареветь при этом. Как будто Карла следует защищать от проявления любых моих эмоций, включая те, которые непосредственно связаны с ним.

— И все же, — настаиваю я, — если бы я была там, нам бы было хорошо!

— Хорошо! Даже не говори об этом, солнышко. Особенно когда все сводится к тому, что мне придется пробыть здесь еще несколько дней.

— Еще несколько дней? — Мой стон соревнуется с туманным горном. — Почему? Над каким делом ты там работаешь?

— Ой, да дело довольно простое. Еще один обиженный папаша. Обычная история.

— Что за история?

— Ну, знаешь, бедный мужик, которого не понимают, не способный быть мужчиной и взять на себя ответственность за своих детей или за неразбериху, которую он устроил из своей жизни… Не стоит об этом.

— Нет, подожди. Ты сказал, «которого не понимают». Это как? Похоже, ты уже все продумал?

— Точно, — засмеялся Карл немного резко. — Я его прищучил, бедолагу.

Внезапно я ощущаю неловкость. Как будто мы оба, Карл и я, знаем этого бедолагу, о котором он говорит, причем очень близко.

— Замечательно, — быстро говорю я. — Значит, если все уже кончено, ты возвращаешься?

— Да, должен был. Только теперь в аэропорту густой туман. А это в здешних местах дело серьезное, тут не до смеха..

— Уверяю тебя, я и не думаю смеяться.

— Нельзя точно сказать, когда мне удастся выбраться. Говорят, туман рассеется к середине недели. Лично я очень на это надеюсь.

Я же тем временем сжимаю трубку, пытаясь почувствовать тепло, исходящее от Карла.

— Но ты… твой голос звучит так, будто ты совсем рядом. — Я выключаю свет, чтобы ничего не отвлекало меня от тех слов, которые мне удастся из него вытянуть. — Поговори со мной, Карл. Расскажи мне, что бы ты сейчас делал, если бы я была с тобой в твоей гостинице.

— О господи! — Он тяжело вздыхает. — Об этом даже не стоит думать верно?

Тем не менее, я только об этом и думаю. Я свертываюсь в клубочек в постели и прошу его поговорить со мной, чтобы даже на таком расстоянии почувствовать, что мы вместе.

— Говори со мной. Я так по тебе скучаю. Расскажи мне, какой у тебя номер?

— Номер? Довольно симпатичный. Более старомодный, чем в «Арлингтоне». Здесь, к примеру, есть такая огромная старая ванна на лапах, размерами примерно с велодром. Знаешь, чем мне всегда хотелось заняться в такой ванне? Я тебе скажу: заказать в номер, даже не знаю… штук пятьдесят пирожных с банановым кремом. Полагаю, пятидесяти хватит, как ты думаешь?

— Ну, — отвечаю я, — все зависит от обстоятельств. — И я поглубже зарываюсь в одеяло, прижимая трубку к щеке. — От того, что ты собираешься делать с пятидесятью пирожными с банановым кремом в большой старой ванне.

— Не знаю. Ты мне сама скажи.

— Ну, возможно — учти, это всего лишь идея — тебе захочется залезть в эту ванну вместе со мной и этими пирожными и… не знаю… и слизать с меня крем, дюйм за дюймом?

— Господи, женщина! Ну, у тебя и язычок.

— Я как-то больше о твоем язычке думала…

— Вот как? И о чем ты конкретно думала?

— Брось, я полагала, это твоя фантазия. Залезть в ванну со всеми этими пирожными с кокосовым кремом.

— С банановым кремом, сказал я! Будь внимательнее. Сначала я заказываю, ну, не знаю — пятьдесят пирожных с банановым кремом. Пятидесяти, я думаю, хватит, как ты считаешь?

— Подожди-ка, а я когда появляюсь?

— Не знаю, солнышко, главное, чтобы ты появилась.

— Господи, Карл, кончай эти глупости. Когда ты будешь дома?

— Я же сказал — как только смогу. Как только смогу передвигаться с такой эрекцией. Как только рассеется этот проклятый туман!

Внезапно я снова ощущаю тревогу, меня пробирает дрожь. Как будто я — в ванне в гостинице, одна, голая и замерзшая в туманную ночь в Галифаксе, под холодной горой желеобразной кремовой начинки.

— Послушай, насчет этого бедолаги папаши, которого ты призвал к ответу. Почему он не может нести ответственность за своих детей и неразбериху, которую устроил?

— Да я толком не знаю. Солнышко, зачем тебе это?

Я тоже толком не знаю. Как это ни глупо, но меня вдруг охватывает нелепое желание — рассказать Карлу про фургон, который я видела у ресторана, и про человека за рулем, которого приняла за него.

— Карл, — говорю я, все еще борясь я этим порывом, — ты в самом деле… скучаешь без меня в Галифаксе?

Я почти слышу, какое раздражение вызывает у него мой вопрос.

— Что это за вопрос?

Один из тех, за который я бы охотно дала себе пинка под зад. Но в данный момент никакая тема не кажется мне безопасной, так что я вполне могу нырять дальше.

— Слушай, у меня есть идея. Когда ты вернешься…

— У меня тоже. Ты же не думаешь, что я шутил насчет этих пирожных?

— Дополнительная идея. Я… слушай, не пора ли мне познакомиться с твоими детьми?

Слышно, как Карл резко втянул в себя воздух.

— Прости, не понял?

Однако я с уверенностью могу сказать, что он прекрасно услышал меня с первого раза.

— С твоими детьми. Они много для тебя значат, и тем не менее… Я ведь их даже не узнаю, если встречу на улице.

— Послушай, — говорит он очень осторожно, — не знаю, что ты там задумала, но подожди, когда я вернусь. Тогда и обсудим.

Разумеется, он прав. К тому же я не лучше его представляю, что же я такое задумала. Или почему — именно сегодня…

— Когда ты вернешься. Когда бы это ни случилось.

— Я ведь уже сказал, когда туман рассеется, и…

— Господи, только не повторяй все с начала!

— Ладно, не будем. Думаю, нам пора закругляться. Я, пожалуй, совершу ночной заплыв в бассейне гостиницы.

— В вашей старой гостинице есть бассейн? И он открыт в такое время?

— Представь себе. И вообще, кроме этих ванн на когтистых лапах, здесь все довольно современное.

— Замечательно. Если бы я не была уверена в тебе, я бы решила, что ты придумал всю эту гостиницу в Галифаксе и обставил ее на свой вкус.

— Разумеется. Если бы я придумывал гостиницу, я бы поместил ее на Ривьере в лучший сезон и не вспоминал бы про дождь и туманный горн.

Я подумала, что тут он прав.

— И ты собираешься плавать среди ночи?

— Недолго. Несколько раз, быстренько, взад-вперед.

В полном одиночестве.

Пока он это говорит, я представляю себе его гибкое, стремительное тело, разрезающее голубую воду. Я представляю себе, как он ныряет и ныряет, скрываясь под водой, куда не доходит мой голос. И куда не доходят голоса других людей, зовущих его с края бассейна. Я вижу, как он становится все меньше и меньше, удаляясь все дальше и дальше, как точка на экране, как маленький пушистый комочек… как Мерфи в тот день, в парке, когда он помелькал на горизонте и исчез.

— Карл… — Я пытаюсь сдержать панику, не дать ей прорваться к телефонным проводам, соединяющим меня с ним. — Приезжай домой поскорее. Я буду ждать — в ванне, под грудой пирожных с банановым кремом.

— Да? Ловлю тебя на слове, солнышко. Обнимаю.

— Я тебя люблю.

— И я тебя. Будь уверена. Спокойной ночи.

Как раз перед тем как положить трубку, я слышу прощальный вопль туманных горнов со стороны Карла, мрачно обещающих, по крайней мере, еще один день, а может, и больше, туманного одиночества. Я залезаю поглубже под одеяло. Дальше и дальше, как морской ныряльщик, туда, где Карл, теплый и надежный, ждет, чтобы заключить меня в свои объятия.

Во сне я каким-то образом умудрилась, без усилий и объяснений, последовать за фургоном с детьми Карла от того места, где я его впервые заметила, до огромного ресторана на шоссе.

Наяву я ничего не знаю о заведениях такого типа, но во сне я его сразу узнаю. Нужно иметь с собой хотя бы одного ребенка, чтобы вас впустили в этот чудо-мир пластиковых столов и стульев, привинченных к полу, и улыбающихся динозавров на стенах. Кругом мечутся дети в широких шортах и бейсболках, повернутых козырьком назад. Папы все — в футболках, мамы — в джинсовых куртках, а затесавшиеся сюда бабушки — в брючных костюмах пастельных цветов.

Самое поразительное, что меня, взрослую женщину без детского «сопровождения», пропускают в зал и позволяют сесть, где мне заблагорассудится.

Когда я выбираю себе столик, то оказываюсь рядом с семейством Карла. Они сидят около большого панорамного окна, через которое струится тусклый дневной солнечный свет и падает прямо на яркие волосы дочерей Карла. Что бы я там ни говорила Карлу по телефону, я узнала бы этих детей повсюду. Включая маленького Тоби, такого же темненького, как Карл, который восторженными глазенками смотрит на доброго старого папу.

Добрый старый Карл выступает здесь в роли, которую, как мне кажется, он предпочитает всем остальным. Он смотрит в мою сторону, и я замираю. Но его взгляд бежит дальше, и я с облегчением вспоминаю, что здесь я невидима. «Другая женщина», которая, по сути, не существует.

Карл улыбается стандартной улыбкой человека, делающего это из вежливости. Он, как я инстинктивно понимаю, закаленный ветеран подобного рода мероприятий. Путешествий в Страну чудес, в Морскую страну, в Страну сафари и во все остальные страны, которые находятся в пределах досягаемости. Он пережил посещения многочисленных царств, в которых от доброго родителя ждут, что он позволит дельфинам тыкаться ему в лицо, попугаю — сесть на плечо, обезьяне — ущипнуть себя, и который согласен вымокнуть до нитки, спускаясь вместе со своими чадами по Самому Дикому Водопаду Мира.

И все это, как правило, Карлу нравится. Но сегодня, похоже, он не может полностью отдаться всем этим забавам. Как будто в его голове нашелся неуловимый уголочек (и я так к нему близко, что могу в точности указать его местонахождение), куда его мысли постоянно убегают, несмотря на все усилия сосредоточиться.

Пока он еще ни разу не взглянул на свою жену. Хорошенькая, лучше, чем я ее себя представляла, но с виду капризная и определенно апатичная, какими часто бывают нервные женщины.

— Послушайте, детки, — неожиданно говорит Вивьен. Я даже подскакиваю. — Почему бы вам не поиграть немного? Джемма, будь хорошей девочкой, своди их в игровую комнату, там полно этих мячиков, с которыми можно попрыгать. Тебе ведь хочется, правда, Тоби? Все, пошли быстро!

Дети переглядываются, затем послушно исчезают в другой комнате. Жена широко улыбается Карлу.

— Ну, наконец-то мы одни. Разумеется, для меня это почти что внове, не то что для тебя — избавиться от детей.

— Слушай, — говорит Карл, — прежде чем ты начнешь…

— Кто начинает?

— Я серьезно. Ты же обещала: никаких скандалов, если я вернусь домой на несколько дней. Я это сделал, причем на большее число дней, чем собирался, и теперь…

— И теперь ты снова возвращаешься к развеселой холостяцкой жизни.

— Не совсем так.

— Ну конечно. А то я не знаю!

— Господи, Вивьен, какой смысл начинать все с начала?

— Абсолютно никакого. Пока ты не перестанешь врать, что не водишь женщин в свое логово, где «вытрахиваешь» им мозги. Что, судя по тому сорту женщин, который ты предпочитаешь, не такое уж и достижение.

Она уже повысила голос, что заставляет Карла говорить тише, в надежде, что она последует его примеру.

— Не слишком ли большой комплимент тебе самой, старушка? — мягко замечает он.

Кстати, и мне тоже. Хотя в этих обстоятельствах трудно надеяться, что он начнет спорить по поводу калибра женщин, с которыми он спит.

Вивьен замолкает и начинает ковырять ногтем кусочек отставшего пластика. Карл, я чувствую, по-настоящему ее жалеет. Но в то же самое время я вижу, что он начинает злиться. Перестань ковырять эту краску, слышишь? — хочется ему рявкнуть. И на мгновение в нем поднимается желание протянуть руку, встряхнуть ее и потребовать, чтобы она хоть иногда бралась за утюг, ради разнообразия готовила детям ленч, включала пылесос — время от времени. И тогда — только тогда! — наваливалась на него со своими обвинениями.

Я все это вижу во сне, но одновременно понимаю, что он не из тех мужчин, кто когда-нибудь сможет поднять руку на женщину. Вместо этого он проглотит свой гнев и примется ее уговаривать и утешать. Только когда из этого ничего путного не выйдет, он позволит себе удалиться в свою личную жизнь, в себя самого. Подобно сбежавшему ребенку, который прячется под лестницей в надежде, что его никто не найдет.

— Пошел ты, — наконец очень тихо, почти без злобы заявляет Вивьен.

— Боже мой, как ты выражаешься! Ты так разговариваешь и при детях?

— Если бы ты бывал дома побольше, черт побери, ты бы лучше знал, как я разговариваю с детьми!

Она, наконец, перестает ковырять пластик, на лице ее уже нет гневного выражения, но тон остается злым. Карл, глядя на женщину, которую он любил и, возможно, все еще любит, раздумывает над тем, в какой степени он сам виноват в том, что произошло между ними. Особенно если, по всеобщему мнению, при расставании ему повезло больше. У него есть свое жилье, своя собственная жизнь, пусть и фрагментарная, и работа, которая регулярно обеспечивает его новыми приключениями.

С другой стороны, Вив. Застрявшая, как она часто жалуется, в грубой, неуютной стране, к которой она так и не смогла привыкнуть. В районе, который она считает убогим, весь день в доме с маленьким ребенком, зачатым, как всегда подозревал Карл, в отчаянной попытке сохранить брак.

— Вив, — говорит он с чувством, удивившим их обоих, — мне очень жаль. Правда. Прости меня за все.

В ответ на эти слова она внезапно протягивает руку под столом и кладет ее ему на бедро привычным жестом. Затем двигает ее выше, ближе к паху. Что удивляет его еще больше.

Его собственная реакция тоже довольно странная. Поскольку он, несмотря на свою решимость, ощущает мощную эрекцию. Он все еще доступен для нее в этой единственной области, хотя и недоступен во всех остальных. Я же, сидя за соседним столом и наблюдая за тем, чего предпочла бы не видеть, не могу решить, кому обиднее — Карлу или мне, что его страсть к жене все еще сохранилась, несмотря ни на что.

— Очень жаль, не так ли? — шепчет она, наклоняясь к нему через стол. — Насколько жаль, хотелось бы знать? Я бы хотела иметь подтверждение этим словам…

— Что? — Карл невольно смеется. — Здесь и сейчас, ты хочешь сказать? На пластиковом столе, среди ребятишек, и клоунов, и разбросанных чипсов? Знаешь, солнышко, ты совсем рехнулась.

— Не обращай внимания на меня, — отвечает она, а пальцы движутся все дальше. — Как насчет тебя, эгоист ты эдакий? Ты за или против?

Кажется, Карл не в состоянии сопротивляться. Он наклоняется через заставленный тарелками стол и почти касается губами ее губ.

— За, — хрипло шепчет он. — Как ты себе это представляешь?

— Да? — Внезапно она холодно отталкивает его, приглаживает юбку и спокойно замечает: — Есть о чем помнить, не так ли? А взгляни… — Даже не оборачиваясь, она предвидит возвращение двух девочек и Тоби, раскрасневшегося и запыхавшегося. — Вот и дети, прямиком из комнаты, полной разноцветных шариков. Интересно, а какой сейчас у твоих цвет, а, Карл? Любопытного синего оттенка, скорее всего.

Больше злясь на себя, чем на нее, Карл усилием воли старается погасить эрекцию, которую она у него вызвала, просто чтобы посмеяться над ним, и заставляет себя улыбнуться Джемме, Андреа и Тоби, усаживающимся на свои пластиковые стулья. Слава Богу за их появление!

Ему хочется пожелать, и не в первый раз, чтобы любви этих троих было для него достаточно. Хотя он давно убедился, что это невозможно. Даже в этот конкретный момент, когда он сидит в семейной забегаловке на шоссе, согретый открытым обожанием своих детей, а солнце неуверенно заглядывает в окна, покрытые тонкой пленкой пыли. А он уже начинает мечтать о том, чтобы быть где-то еще, чтобы поскорее уйти. Если не прямиком в постель к своей жене, то в постель к кому-нибудь другому.

Возможно, ко мне. Возможно, он мечтает, как устроится в моих объятиях, греясь в лучах моей страстной привязанности. Найдет себе тихую гавань, останется там до тех пор, пока его снова не охватит зуд оказаться в другом месте, который вырвет его из моей постели и вернет к детям, причем у него всегда будет наготове алиби.

Как только дети усаживаются, Вивьен поднимается и направляется в дамскую комнату. Она бросает быстрый взгляд на Джемму, как будто между ними существует тайный уговор. И точно, не успевает мать скрыться из вида, как Карл обнаруживает, что все три его отпрыска неотрывно смотрят на него.

— Ну? — весело спрашивает он. — Знаменитый Билл Е! Би уже собирается нюхать табак? Или…

— Папа… — Джемма откашливается, беря на себя роль старшей, навечно призванной играть роль плохого полицейского во всем, что касается папы, отбившегося от рук. — Ты долго еще собираешься снимать свой номер? Может быть, тебе стоит подумать о возвращении домой?

Карл морщится, настолько точно она выражается. «Номер», как я подозреваю — на самом деле всего лишь прибежище где-то поблизости, откуда Карла можно вытащить почти мгновенно, если его присутствие требуется для решения семейных проблем.

— Я не знаю, — честно отвечает он своей дочери.

Все троица продолжает не сводить с него глаз, явно не удовлетворенная таким ответом, даже Тоби, который, скорее всего, еще так мал, что может лишь только копировать сестер.

— Но разве последние два дня нам не было очень хорошо? — спрашивает Джемма. — Когда ты был каждый вечер дома с мамой и с нами. Совсем как когда-то.

Совсем как когда-то? Господи, думает он! Это же Вив говорит голосом дочери! Он совсем не винит Джемму. Наоборот, его сердце начинает ныть от жалости к ней. Его старшая дочка, его любимица, с круглыми глазками, которые делают ее похожей на Мадонну в миниатюре. Для нее рухнувший мир ее родителей должен навсегда остаться печальной тайной.

— Послушай, — слышит он свой голос, — я приглашу вас в свой номер, вы сможете остаться там на ночь, когда захотите.

— Но нам придется спать в спальных мешках на полу, — с обидой говорит Андреа. — Мама говорит, что мы можем простудиться и умереть.

Джемма ерзает на стуле, явно стремясь вернуть разговор в нужное русло.

— Дело в том, папа, что мы бы хотели, чтобы ты жил с нами все время.

— Я знаю, чего бы вы хотели, — говорит он, чувствуя себя древним папашей из старой мелодрамы, чьим детям приходится вытаскивать его вечерами из баров. — И я стараюсь проводить с вами как можно больше времени. Но дело в том…

В чем же дело? Как он может объяснить им, что не способен понять сам себя: как ему до сих пор хочется самому снова стать ребенком! Таким, как они.

Детки, готов он умолять всех троих, детки, не отправляйте меня по другую сторону барьера вместе со взрослыми. Или, если уж вы решаете отправить меня туда, то, ради меня, оставайтесь и сами на детской стороне навечно. Пусть вашей целью будет преуспеть там, где я потерпел поражение: оставайтесь навсегда молодыми!

— Ладно, папа, — резким тоном продолжает Джемма. — Как насчет того, чтобы растянуть этот визит еще на несколько дней? Потому что, знаешь ли, мама плачет. Она всегда плачет, когда тебя нет дома.

Все разыграла как по нотам, думает Карл, всю эту проклятую мелодраму!

— Солнышко, это… мама велела сказать мне, что она плачет? — По сути, никакого выхода нет, думает он тем временем. И вместе с этой мыслью сердце его охватывает тоска. Тоска закоренелого беглеца, в очередной раз вытащенного из своего укромного места.

— Разумеется, я ей ничего такого не говорила. — Вивьен незаметно вернулась из дамской комнаты. — Она ведь достаточно взрослая, чтобы заметить, что мы живем не так, как должны жить люди.

— Послушай, — говорит Карл, и по его голосу чувствуется, что он изо всех сил сдерживается. — Не лучше ли нам с тобой поговорить обо всем этом наедине?

— Когда? — Она натужно улыбается, как будто ей, а не ему приходится притворяться перед детьми. — Хоть примерно скажи, когда, и мы поговорим.

Когда? Единственное, о чем он сейчас может думать, это о том, как сильно ему нужно время для самого себя, чтобы ни с кем не надо было разговаривать. Вдали от всех его женщин — высоких и низеньких, молодых и не очень, обиженных или страстно преданных.

— Карл, — обращается к нему Вивьен, — заплати по чеку, и поехали домой. Там посадим детей смотреть видео и поговорим. Годится?

Карл, я это ясно вижу, изо всех сил держится за идею пространства — или хотя бы иллюзию пространства — где бы он мог дышать.

— Ладно, — соглашается он, — но на ночь я не останусь. У меня полно срочной работы. Не в городе, а я еще даже вещи не собрал.

— Да? Впервые об этом слышу.

— Тем не менее. — Он сосредоточенно вынимает банкноты из бумажника. — Я уезжаю из города. В Галифакс.

— А после Галифакса? — Это говорит Джемма, настоящий детектив, ее с пути не собьешь. — Когда ты вернешься, ты будешь жить с нами дома?

— Ох, солнышко… — Карл протягивает руку и с бесконечной нежностью гладит по щеке этого ребенка, чьи темные глаза всегда грозят утопить его в своих печальных глубинах. — Сначала надо съездить и вернуться. Затем задумаемся, что делать дальше.

Вивьен торопливо надевает на Тоби куртку и выходит вместе со своим выводком из ресторана. Я не могу не заметить, что, проходя мимо моего столика, Карл бросает на него беглый взгляд и вроде бы удивляется, что он пуст. Затем он спешит к кассе и дальше, вслед за своей семьей.

Последнее, что я вижу, — это Карл в дверях ресторана. Затем он исчезает. Так и не зная, что я последовала за ним во сне в такое место, куда нам обоим даже в голову бы не пришло отправиться.

В спальне, где мы недавно лежали с Карлом, неторопливо занимаясь любовью, все еще стоит пряный запах секса. Он висит в воздухе, как запах пороха, и кажется, будто все комната в шоке от недавно случившегося преступления.

Любопытная мысль! Я позволяю себе мысленно очертить мелом матрас, на котором недавно лежали два тела, и натянуть по периметру кровати ленту, чтобы сохранить место преступления для будущих расследований. И в любую минуту могут появиться мальчики из лаборатории, чтобы снять отпечатки и сделать фотографии.

Мысль о фотографиях почему-то пришлась мне по душе. Пусть останутся образы, проявленные в темной комнате памяти и навсегда сосланные в альбом забытья под названием: «Прошлое».

Разумеется, это смешно. Потому что Карл только что отправился в свой офис, он вовсе не ушел навсегда. Через час он наверняка позвонит мне, чтобы сказать, как приятно было вчера оказаться дома. Еще через несколько часов я услышу, как он поднимается по ступенькам крыльца. А еще через час или около того мы снова окажемся в постели.

И все же странное чувство беды не оставляет меня. Я медлю, мне не хочется заниматься делами, не хочется расставаться со следами нашей недавней любви. Я стою и смотрю на постель, прижав к груди скомканное покрывало.

Прошлым вечером, когда Карл неожиданно возник в дверях с саквояжем, увешанным бирками авиакомпаний, и выражением триумфа на лице, мне одновременно показалось, что его не было целую вечность и что он вообще никуда не уезжал.

— Удивил тебя, верно? Так и собирался. Я прямо из аэропорта, даже не побрился, уж извини. Ужасно хотелось тебя видеть. Еще, разумеется, стремился поймать тебя на месте преступления.

Он не отказывает себе в удовольствии продолжить игру, заглянув во все шкафы в поисках мужчин, которых я там припрятала в его отсутствие. Хотя на самом деле после появления Карла для Женатиков меня уже нет дома. Женатики немного разочарованы таким положением вещей, но все как-то выжили. Что касается меня, то об этой неожиданной страсти к верности, обуявшей меня, мне даже думать не хочется. Вчера — тоже, когда я стояла и делала вид, что меня забавляют подозрения Карла.

— Я несколько часов проторчал в этом проклятом аэропорту в Галифаксе, — продолжает он объяснять, копаясь в саквояже в поисках привезенных подарков. — Ждал, когда рассеется туман, решив не возвращаться в гостиницу. Затем, когда он вдруг исчез, у меня осталось всего несколько минут, чтобы схватить то, что попалось под руку по дороге на посадку.

Он сует мне пакет с надписью «Воздушный бутик, Инк.».

— Это всего лишь туалетная вода. Прости. Понимаю — не слишком оригинально. Но сейчас такой плохой выбор подарков. И все же мне удалось купить кое-что для Мерфи. Посмотри, пластиковый Плуто с гелем для душа. Кстати, где он, этот старый блошиный мотель?

— Нету, — говорю я. — Приехал его хозяин и забрал пса.

— Вот как! — Я вижу, что Карл пытается сохранить нейтральное выражение на лице, сначала стараясь определить, какое впечатление произвело это событие на меня. — Так все в порядке?

Я так же равнодушно пожимаю плечами.

— Я же говорила, мне давали его только на время. Как бы то ни было, я рада, что ты здесь!

Карл обнимает меня, и я ощущаю тепло его тела через пальто. И еще чувствую легкий, совсем не противный, запах пота. В отличие от моих других знакомых, которые считают, что мужчина не должен пользоваться дезодорантом, Карл никогда не дожидается, чтобы кто-то отвел его в сторону и откровенно с ним поговорил. На мой взгляд, от него всегда хорошо пахнет, вне зависимости от обстоятельств. Особенно вчера вечером, когда я стояла, прижавшись к нему так, будто я своими руками вытащила его из тумана.

И теперь, на следующее утро, я стою перед постелью, все еще полной воспоминаний о вчерашнем, и мечтательно улыбаюсь в пространство. И все-таки никак не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Не то чтобы были улики, подтверждающие преступление, но… есть какая-то маленькая деталь, какое-то несоответствие с общей картиной…

Поэтому когда я замечаю сумку в углу комнаты, мне кажется, что я чувствовала ее присутствие раньше. Это кожаная сумка, которую Карл носит через плечо. Я ее узнаю. Я почти вижу ее на его плече, когда он входил вчера в дверь. Наверное, он сегодня утром забыл ее, когда укладывал саквояж в багажник и уезжал на работу.

Или он оставил ее намеренно. Поскольку он ведь собирается вечером сюда приехать. Насколько мне известно, в сумке лежат его бритвенный прибор, зубная щетка и смена белья. Стандартный набор любовника на одну ночь, которого вдруг охватило желание утвердиться посолиднее, оставив в квартире дамы какие-то вещи.

От этой мысли я улыбаюсь еще шире. Это и не похоже на Карла, и похоже: оставить сумку случайно-намеренно и тем самым сообщить нам обоим, что наши отношения поднялись на новую ступень.

Довольно приятный вывод, и мне разумнее было бы на нем остановиться. Оставить сумку в углу, куда поставил ее Карл, и подождать, что он скажет по этому поводу сегодня. И все же…

Даже когда я подхожу к ней, сажусь на пол и начинаю рыться в содержимом, я и самой себе не в состоянии объяснить, что я делаю. Или почему мне кажется, что это нужно сделать. Оправдания такому поступку нет. Никто не давал мне роли Пандоры и не разрешал обращаться с личной собственностью Карла так, будто это улики, которые я собираю, имея на то ордер. Тем не менее я продолжаю копаться в сумке.

В сумке я обнаруживаю связку багажных бирок разных авиакомпаний, а также сложенные пакеты, точно такие же, как и тот, в котором Карл принес мне туалетную воду, а Мерфи — гель для душа. Кроме этого, там оказался лишь маленький магнитофон, который я помню еще по гостинице «Арлингтон», и небольшой набор пленок с этикетками, на которых мелкими буквами написано: «Приемное отделение больницы», «Бар» и еще «Туман. горн».

«Туман. горн». Что бы это могло значить? Мне ничего не приходит в голову, пока я задумчиво держу кассету в руке. Но ощущение мне болезненно знакомо. Так я чувствовала себя много лет назад, когда хотела, но боялась узнать правду о своем браке. И тогда, и сейчас меня охватывает неловкость, будто кто-то наблюдает, как я колеблюсь между преступлением и трусостью.

Слава богу, что, по крайней мере, нет Мерфи и он не смотрит на меня с презрительным осуждением. Или, скорее, он бы поощрительно пыхтел, как бы говоря: «Ну? Чего ты ждешь? Давай, сделай это».

— Одну минуту, — обещаю я вслух. Как будто он рядом и может меня слышать.

Одну минуту? Если бы Мерфи и в самом деле был рядом, он бы не купился на этот древний трюк. Вместо этого он бы сидел и с безмолвным красноречием интересовался, что именно я пытаюсь выяснить по поводу кассеты, просто держа ее в руке? Разве что определить ее вес?

Ладно, Мерфи, ты победил. Давай сделаем это! Я вставляю кассету с надписью «Туман. горн» и нажимаю кнопку «Пуск». Через несколько секунд раздается звук, который я немедленно узнаю. Долгий, прерывистый стон туманного горна. Та же самая печальная какофония, на фоне которой проходил наш разговор с Карлом, когда он звонил из укутанного туманом Галифакса. А слышно было его так, будто он звонил из соседнего дома.

Я мгновенно прихожу к очевидному выводу, но тут же шарахаюсь от него, подобно лошади, отказывающейся взять барьер. Как же это возможно — любить Карла так, как люблю его я, и не знать о нем абсолютно ничего? Или не хотеть знать. В панике я начинаю собирать все улики, вытаскиваю кассету из магнитофона, засовываю магнитофон и кассеты в сумку и снова ставлю ее в угол.

— Это все ты виноват, — возмущенно и без всяких оснований обращаюсь я к невидимому Мерфи. — Теперь смотри, что ты заставил меня сделать!

Но Мерфи, от которого осталось только воспоминание о его все понимающих глазах, продолжает молча смотреть на меня. С типичным для него выражением, говорящим, что в последние несколько минут он не видел ничего такого, чего бы он не видел десятки раз раньше.

Я не сразу соображаю, что слышу шаги на крыльце и затем звон ключей. Я понятия не имею, сколько времени я просидела на краю так и не застеленной постели, по-дурацки сложив руки на коленях.

— Привет! — Карл врывается в комнату, слегка запыхавшись. — Я уже почти до центра доехал, представь себе, как вспомнил, что кое-что забыл.

— Да, верно. — Мне остается только удивляться, насколько спокойно звучит мой голос. Я беру сумку и протягиваю ее ему. Хотя, наверное, что-то в моем поведении есть странное, потому что Карл не торопится брать ее. Как будто он вдруг заподозрил, что там — бомба.

— Что-нибудь не так? — спрашивает он.

— Я… Карл, я заглянула в твою сумку.

— Да? — Он улыбается, слегка удивленно, но без малейшей тревоги. — Зачем?

— Я сама удивляюсь. Зачем?

— Ну, я всегда говорил, что в каждом из нас живет детектив. — Он подходит ко мне, намереваясь поцеловать в знак прощения за любопытство.

— Карл… — Я уворачиваюсь от него. — Я прослушала одну пленку. «Туманные горны».

Если это подразумевалось как обвинение, Карл, безусловно, мои слова так не воспринимает. Я слишком поздно соображаю, что делаю все неправильно, точно так же, как я всегда вела себя с Марком, сумбурно высказывая все свои подозрения и одновременно глазами умоляя объяснить все так, чтобы снять нас обоих с крючка.

— А, верно, туманные горны. Я записал их в Галифаксе, в гавани. Разве я тебе не говорил, что иногда так делаю? Это все равно что сделать снимок или купить сувенирную открытку. — И Карл закрывает вопрос, задергивая молнию на сумке и набрасывая ремень на плечо.

— А эти багажные бирки и пластиковые пакеты из магазинов в аэропортах? Тоже сувениры от поездки?

Карл продолжает легкомысленно относиться к этой мини-инквизиции.

— Да, именно так, если хочешь. Прихватываю все, что плохо лежит… Еще один мой недостаток. Остался, видимо, после службы в полиции. Ну, знаешь, эта привычка копов прихватить яблоко с тележки уличного торговца. — Внезапно он осознает, что говорит слишком много, и все не по существу.

— Но ты вернулся в такую даль, только чтобы забрать сумку. Почему?

— Дана… — Карл ставит сумку на кровать. Он уже не улыбается. — О чем речь, черт побери?

— Я… не знаю. — Мой голос дрожит, как у ребенка. — Только я думаю, Карл… что ты обманываешь меня со своей женой. — И я, как бы желая защититься от абсурдности собственного обвинения, закрываю лицо руками и принимаюсь рыдать.

— Бог ты мой! — Карл садится рядом со мной на кровать и обнимает меня. На мгновение я позволяю ему эту вольность. На мгновение я разрешаю себе почувствовать щекой знакомую грубоватую ласку лацкана его кожаного пиджака, вдохнуть знакомый запах и найти знакомое убежище в его объятиях. Как будто хочу покрепче и навсегда запомнить, каково это — быть любимой Карлом Хартом.

— Знаешь, солнышко, в чем только меня в жизни не обвиняли! Но только не в том, что я слишком примерный муж.

— И все же… это же совсем нетрудно? Убедить меня, или, скажем, свою жену, что тебя нет в городе. Как только тебе понадобится, чтобы тебя не нашли.

— Да, полагаю, что нетрудно. Но меня действительно не было в городе. Смотри сюда. — Карл уже, похоже, справился с первоначальным изумлением и теперь просек, что от него требуется. Он продолжает сидеть на моей кровати, обнимать меня и говорить со мной нежным голосом, не поверить которому ну просто невозможно. — Ты не должна так думать. Я застрял в этом клятом Галифаксе на несколько дней дольше, чем рассчитывал, и все время ужасно по тебе скучал. Ты не должна ничего придумывать.

Я только теперь начинаю понимать, что полезла в сумку, надеясь найти там какое-нибудь спрятанное оружие. Какое-то противоядие против паники, охватившей меня от сознания, что я строю свою любовь на зыбучем песке в такой переменчивой среде, где Карл может быть с кем угодно и сам может быть кем угодно, несмотря на его уверения в обратном.

Увы, вместе с паникой приходит тоска по нему, вызванная — наверняка — его неуловимостью. Есть что-то возбуждающее в этом нырянии на большую глубину и в неумении достичь дна. Сегодня же становится ясно, насколько сильно мне требуется неопределенность в этих отношениях, которая, в свою очередь, придает мне своеобразную уверенность. Что у меня есть с Карлом — все, что у меня есть с Карлом — это знание того, что я могу любить его, сколько мне заблагорассудится. И знать, что, каким бы сильным ни было мое чувство, этого всегда будет недостаточно.

Имея дело с Женатиками, я давно завела такую привычку — знать, что я могу себе позволить. Даже с Марком, как я сейчас понимаю, я очень рассчитывала на неуловимость, как на часть его привлекательности. Но Карл? Я не хотела, чтобы он был таким. Или не хотела верить в это сама. Но вся истина в том, что как Мерфи, который вроде бы здесь, хотя на самом деле его нет, так и Карла здесь нет — даже когда он сидит на моей кровати.

— Карл, мне бы очень хотелось тебе верить, но твои истории постоянно меняются. Теперь выясняется, что ты служил в полиции. Ты никогда мне об этом не рассказывал.

— Наверняка рассказывал. Я служил в полиции в Шотландии. Разве ты забыла?

— Нет, не забыла. Когда это было, до того, как ты упал с танка и тебя выгнали из училища, или после?

— Нет, ты все перепутала, меня выгнали из полиции. Это было в Лейте. Ты вспомни, я тебе говорил.

Когда меня охватывает паника, даже тогда я понимаю, что это происходит из-за того, что мое рефлекторное желание узнать его полностью, владеть им целиком наталкивается на осознание, от которого темнеет в глазах: чем больше оговорок с его стороны, тем меньше я о нем узнаю. Да и надо ли мне это вообще? Что бы Карл ни хотел мне дать, он не может подарить мне себя. Он не может сложить правду в пакет из бутика и торжественно вручить его мне.

— Нет, — говорю я ему. — Я такого не помню.

— Дана, ради бога, я никак не могу понять, чего ты хочешь?

Зачем он все время это повторяет, хотя прекрасно знает, так же как и я, чего я хочу.

— Я больше не хочу, чтобы ты мне врал, Карл. По крайней мере, я уже подошла к такой стадии, когда я думаю, что я этого не хочу. Но ты лучше уйди поскорее, прежде чем я передумаю и решу, что я все же предпочитаю, чтобы мне врали.

Теперь на его лице выражение полного изумления и обиды.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? Навсегда?

— Да.

— Послушай, я вижу, что, похоже, расстроил тебя, и я хотел бы загладить свою вину, в чем бы ты ее ни видела. Потому что меньше всего на свете я хочу сделать тебе больно.

Я печально киваю.

— Я и сама не в восторге от этой мысли. — Сегодня впервые Карл выглядит на свой возраст. В темных волосах — проблески седины, которую я раньше не замечала, морщинки вокруг глаз. Скорее всего, они всегда там были.

— Я не лгал тебе и сейчас не лгу. Но, возможно, тебе просто понадобилось немного больше… пространства. Несколько дней без меня. Видит бог, я могу провести несколько дней дома, с детьми.

Он всегда называл это место «домом»? Или сегодня я наконец замечаю, что он нигде больше и не живет? Что вполне могло меня устраивать, как его готовую на все сообщницу. Не спрашивай, не говори, не вдумывайся… и все такое прочее.

— У меня есть идея получше. Почему бы тебе попросту не вернуться домой раз и навсегда? Вместо того чтобы бегать кругами и прикрываться. — Но что бы я ни говорила, я продолжаю плакать, тихо, без показухи, как прохудившаяся труба.

— Не плачь, солнышко. Христа ради, не плачь! Я не стою всего этого Sturm und Grang[4]. И вовсе я не такой хитроумный преступник, каким тебе кажусь. Если честно, я совсем… обыкновенный.

Да, мне очень хочется в это верить. По большей части, самый обыкновенный человек, чьи порывы к свободе строго ограничены и проявляются в мелких кражах, в скромном приукрашивании фактов и во вранье без серьезных последствий. Мне также очень хочется думать, что он просто невысокий, темноволосый, сексуальный парень с хрипловатым голосом, в которого я влюбилась за неимением лучшего. И это тоже может быть правдой. Но что это меняет?

— Чувства, которые я к тебе испытываю, нельзя назвать обыкновенными.

— Конечно. — Карл смотрит из окна моей спальни, откуда не на что смотреть, кроме двора с мусорными баками, сараем и обгрызенными Мерфи деревьями. — Я с этим согласен. И я не хочу тебя терять. Если только тебе без меня будет лучше.

— Нет! — отвечаю я. — Я много от тебя терпела, но всему есть предел. Ты не уйдешь отсюда, утверждая, что делаешь это для моей же пользы.

— Ладно. — Он уже явно устал, готов на любой договор, и его рука уже не лежит на моем плече. — Но я уйду, если ты этого хочешь.

— Это не то, что я хочу. Просто так вышло.

Карл выдерживает паузу, прежде чем подняться.

— Но это не конец. Увидишь.

Если я не смирюсь с тем, что происходит, думаю я, пока Карл выходит из спальни и идет по коридору к входной двери, этого и не произойдет. Даже сейчас я еще могу позвать его, и он вернется с каким-нибудь вполне логичным объяснением.

Тем временем я прислушиваюсь к эху его шагов по деревянному полу. Точные, четкие, вымеренные, совсем не похожие на веселые шаги с прискоком, которые всегда возвещали его приход в мою жизнь и уход из нее.

Через несколько секунд я слышу металлический звук, напоминающий звук монеты, падающей на тарелку для подаяний, который меня на мгновение озадачивает. Но ненадолго. Это мой запасной ключ, упавший в керамическую посудину, что стоит на столике в холле. Подношение Карла богам. Надежда, что красивый уход повысит его шансы на веселое возвращение завтра. Или, несмотря на собственные возражения, он знает, что это конец.

Затем я уже еле слышу его шаги по крыльцу. На этот раз он через ступеньки не прыгает. И после этого — ничего.

Получается, что я освободила себя от необходимости смотреть, как он уходит. Это означает, что моя связь с Карлом все же немного пошла мне на пользу. По крайней мере, теперь я знаю, что лучше не смотреть в окно.

Я никогда не считала технологию своим близким другом. Я сделала одну единственную уступку Электронному веку — купила автоответчик. Только он, с моей точки зрения, представляет действительный прогресс в области улучшения человеческой жизни. Ведь почему бы даже такому «чайнику», как я, не воспользоваться бесчувственной машиной, чтобы избавиться от телефонных звонков, на которые у меня нет сил отвечать? Особенно теперь, когда не существует абсолютно никого, чей голос я бы хотела услышать.

Дзинь!

— Привет. Вы дозвонились до «Дома посланий» Даны. Пожалуйста, оставьте ваше послание после сигнала. — Биип.

— Солнышко, послушай, это снова я. Ты точно знаешь, что тебя нет дома? Я тут подумал, не заехать ли, но… раз уж ты не отвечаешь на мои послания, не думаю, что ты придешь в восторг при моем появлении. Слушай, сними трубку… один раз, а? Или перезвони. Просто, чтобы не терять связи, вроде того. Ведь мы вовсе…

Зачастую, когда звонит Карл, я выключаю машину на середине его предложения — пусть говорит в пустоту. Дело не в том, что мне хочется быть особо вредной, но ведь всему же есть предел — даже в моем случае, как есть предел тому количеству боли, которое я могу взвалить на себя во имя Карла. Однако время идет, и теперь я снова включаю машину из чистого любопытства, чтобы узнать, кто еще может мне позвонить.

Дзинь!

— Привет. Вы дозвонились до «Дома посланий» Даны. Пожалуйста, оставьте ваше послание после сигнала. — Биип.

Дана, это Мел Арлен, друг Джерри. Послушай, Гласс убьет меня, если узнает, что я звоню, но… Давай все по порядку. Если бы я изначально не позвонил тебе и не навязал тебе этого песа… Из-за которого, как я понимаю, все и произошло. Но несмотря на это… Если бы я тебе тогда не позвонил… Послушай, Дана, я что хочу сказать: это просто позор, черт побери, что происходит между тобой и Глассом! Потому что, судя по всему, вы с Глассом даже больше не друзья.

Пауза.

Если ты меня спросишь, я скажу, что это стыд и позор. Хотя я понимаю, спрашивать ты не собираешься. То есть меня. Зачем тебе спрашивать? Что я могу обо всем знать? Но если подумать… может быть, самую малость. Потому что даже если ты думаешь, что тебе легче стало после того, как ты одним махом избавилась и от Гласса, и от песа, так знаешь, что я тебе скажу? Почему-то я думаю, что нет. Не стало тебе легче!

Снова небольшая пауза.

— Также я не верю, что Гласс «в порядке» и всем доволен. Лично я считаю, что он по тебе скучает. И псина тоже, насколько мне известно. Хотя, если честно, то о Мерфи трудно сказать, что там с ним происходит. — Сопение. — Вообще-то, никто ничего точно сказать не может, верно? Короче, я все же надеюсь, что вы с Глассом разберетесь. А пока могу сказать, что было приятно поболтать с твоим автоответчиком. Я иссякаю, а то кончится пленка или тема для разговора — что раньше? Пока, Дана. Я просто… ну, что я могу сказать? Мне чертовски жаль.

И что я, Мел, могу сказать? Мне тоже жаль.

Дзинь!

— Привет. Вы дозвонились до «Дома посланий» Даны. Пожалуйста, оставьте ваше послание после сигнала. — Биип.

— О, салют, Кейт. Слушай, если я услышу еще РАЗ это ДУРАЦКОЕ «послание» от «Дома Даны», я… сколько раз я должна ЗВОНИТЬ, чтобы ты сняла трубку? Мы ведь с тобой не ССОРИЛИСЬ, верно? Разве что из-за твоего старого приятеля О’Райана, который наверняка прибежал ПЛАКАТЬСЯ к ТЕБЕ в жилетку, стоило мне его кинуть.

Пауза.

— Ну, я ДОЛЖНА была его кинуть, Кэти. Он не оставил мне выбора. Надо было либо связываться всерьез, либо исчезнуть в темноте.

Молчание.

— Ничего, он это переживет. О’Райан — большой мальчик. На САМОМ ДЕЛЕ большой там, где это имеет значение. Уверена, ТЫ еще помнишь эту деталь из своего туманного прошлого. Только вот что мне скажи: он и в семидесятые был таким же невероятным ПРИДУРКОМ?

Сдавленное хихиканье.

— Хотя — какая РАЗНИЦА? Мужики — они мужики и есть, верно? Тогда как наша с тобой дружба нерушима, причем с давних пор. Так ПОЗВОНИ мне, хорошо? Потому что я ВСЕРЬЕЗ собираюсь рвануть на побережье. На этот раз НАВЕРНЯКА. Ты позвони мне, Кэти, пока можно воспользоваться МЕСТНОЙ линией.

Значит, О’Райан прислушался к моему совету, причем с большим рвением, чем я это сделала сама. По-видимому, он напрямую поговорил с Карен и в процессе разговора потерял и то малое, что имел. Но кто может сказать, что ему, так же как и мне, стало лучше? А что касается Карен… пожалуй, я ей позвоню и пожелаю счастливого пути. Если я поверю хоть на секунду, что она более серьезна насчет Калифорнии, чем насчет О’Райана.

Дзинь!

— Привет. Вы дозвонились до «Дома посланий» Даны. Пожалуйста, оставьте ваше послание после сигнала. — Биип.

— Дана, привет. Это Лайл. Лайл Трумбо, это на случай, если я действительно очень уж давно тебе не звонил. Похоже, я буду в городе, в твоем городе, который, надеюсь, станет нашим, когда я туда приеду. Это будет примерно в следующий четверг. Слушай, я понятия не имею, какое у тебя расписание, но не могла бы ты мне позвонить в офис? Мы бы сверили наши календари и другие вопросы — какие встанут, ха-ха! Извини, плохая шутка, хотя я, собственно, и собирался сказать пошлость. Ладно, просто позвони мне. Я буду…

Разумеется, в определенный момент мне приходит в голову, что идея выключить автоответчик надолго — не такая уж и плохая идея! Оставить телефон звонить и звонить, пока тот, кто пытается дозвониться, наконец не решит, что он ошибся номером и попал в государственное учреждение.

Да, однажды я так и поступаю, зато потом, не имея посланий для прослушивания, но имея навалом времени, я буду вяло бродить по дому и «мигать», подобно невыключенной рождественской иллюминации в июле. День за днем я хожу все в той же рубашке, немытые волосы слипшимися прядями падают на лицо, шторы в гостиной задернуты, телевизор постоянно включен, хотя звук приглушен, так что он бормочет что-то про себя в уголке. Я сижу в точно в той позе, которую полагается принимать женщинам в такой ситуации. Когда они потеряли все и решили соответствовать.

Вот если бы я была Грейс Голдберг, я, естественно, иначе бы отреагировала на подобные обстоятельства. Видит бог, Грейс никогда бы не стала пожирать чипсы, как делаю я, и упиваться собственными горестями. Вместо этого она бы пустилась бегать по магазинам и тратить деньги, чтобы покончить с депрессией, как обычно советуют экономисты. Или же она повеселилась бы, расставив фотографии своего бывшего любимого на холодильнике и открыв по ним пальбу из ружья с резиновыми пулями. В любом случае, можно быть уверенным, что к ужину Грейс будет чувствовать себя превосходно.

Но я не Грейс, это и она, и я отлично знаем. Мое собственное отношение к той ситуации, в которую я попала, сводится к необходимости прикончить чипсы. Затем приняться за заусеницы и одновременно раздумывать — не слишком ли мне поздно начать курить? Единственное, что я себя позволяю, чтобы отвлечься от отчаяния, это быстро перебрать в уме все те ужасные взаимоотношения, в которые я ввязывалась. Мужчин, которые чинили свою собственную садовую мебель, хвастались колпаками на колесах или брали с собой мобильные телефоны, когда выезжали на природу. Мужчин, которые хрюкали, когда смеялись, и смеялись, когда хрюкали. Мужчин, которые во сне звали какую-то Анну Николь Смит. Мужчин, которые матерились, когда кончали, или которые кончали, когда матерились. Мужчин, которые вообще не кончали.

Разве Карл, Джерри и Марк, и даже разношерстные Женатики, были лучше, чем эти рядовые из рядовых? Или Мерфи был лучшим из того, что мне когда-либо достанется? По крайней мере, Мерфи всегда лаял, когда хотел выйти. А не оставлял записку и не крал деньги из сумки. По крайней мере, Мерфи, при всей его…

Нет. Думать о Мерфи я сейчас не стану. Не стану надеяться, что он по мне скучает, хотя я и не стою, чтобы по мне скучали.

Не буду думать о том, как он живет снова у Джерри, топя свои печали в замороженном йогурте, вылизывая миску до такой степени, что надпись «Хорошая собака», когда-то украшавшая дно, исчезла с последней белой каплей. Также я не хочу думать, что Мерфи без меня счастлив. Вообще не хочу о нем думать.

Я всегда хотела думать о себе как о женщине, которая в экстремальной ситуации просто выдернет вилку телефона из розетки — и сразу же почувствует себя лучше. На самом же деле я оказываюсь женщиной, которая чувствует себя обязанной не отключать телефон, потому что может позвонить мать и, не получив ответа на три звонка, захочет тут же сесть на ближайший восточный рейс. Именно по этой причине, и только по этой причине я вынуждена снова включать автоответчик.

Дзинь!

— Вы дозвонились до «Дома посланий» Даны. Пожалуйста, оставьте ваше послание после сигнала. — Биип.

— Солнышко, это опять я. Я знаю, что ты дома, потому что ты то и дело отключаешь автоответчик в середине послания. Послушай, я прошу только об одном. Перезвони мне, оставь послание, пришли факс… Только не прерывай меня на середине…

С другой стороны, для тех женщин, которые неспособны отключить телефон, есть другой простой выход: оставить автоответчик включенным, убрать звук, каждый час проверять, нет ли посланий от матери, а все остальное безжалостно стирать.

Неким странным образом я потеряла ощущение времени и не могу сказать, сколько его прошло — месяцы или минуты, с той поры, как я начала прятаться. Единственное постоянное зрелище — мои коленки в грязных тренировочных штанах. Судя по ним, времени прошло достаточно. Кроме того, можно было только догадываться, как я вообще выгляжу.

— Я такая безобразная! — громко заявляю я и удивляюсь, что мои голосовые связки все еще более или менее действуют.

— Ну, тут без вопросов.

Я не ожидаю ответа. Но в голосе звучит что-то знакомое, напомнившее мне о прериях моего детства. Что-то вроде резкого, безрадостного звука пластмассовой игрушки, упавшей и затем прокатившейся по каменному полу патио.

Я вздрагиваю, смотрю на кресло-качалку, стоящую в кабинете, и обнаруживаю, что там кто-то сидит. Но на этот раз — не Грейс Голдберг. Сегодня передо мной — девочка-подросток, тощая и настороженная. С капризным пятнистым лицом и сальными патлами, свисающими на глаза. На ней мятая футболка и выношенные велосипедные трусы, каких теперь дети не носят.

Моя первая реакция — возмущение.

— Простите меня, полагаю, не ваше дело, как я выгляжу! Кстати, как вы сюда попали? И почему бы вам не удалиться?

Девочка ничего не отвечает. Лишь продолжает рассматривать меня из-под свисающих волос, как будто ждет, когда я задам стоящий вопрос, достойный ответа.

— Кроме того, я не всегда так распускаюсь, — продолжаю я оправдываться. — Но дело в том, что сейчас у меня… трудный период. Хотя, естественно, это вовсе не ваше дело.

Девочка поднимает голову, и я в первый раз получаю возможность посмотреть ей в лицо.

— Че ты все время талдычишь, что это не мое дело? Еще как мое. Ведь мы практически близнецы!

Я быстро поднимаюсь со стула и начинаю ходить по комнате.

— Ничего подобного! У меня уже есть близнец. Его зовут Пол, и он совершенно не похож на вас. Кстати, и на меня тоже.

— Знаю. У меня тоже есть близнец по имени Пол. И он очень даже симпатичный.

— Послушайте… — Я все больше возбуждаюсь и начинаю подозревать, что появление этой девочки — симптом нервного срыва, который я переживаю. — Мне уже начинает надоедать постоянно встречаться с особами женского пола, утверждающими, что они — мои двойники!

— Твои?.. Эй, нечестно употреблять слова, которые я еще не выучила.

— Откуда мне знать, какие слова вы выучили?

— Да ладно, все ты знаешь. Посмотри на меня. Ты же знаешь, кто я.

Посмотреть ей в лицо, назвать по имени, признать собой… у меня на это нет сил. Однако дверь распахнута, крышка гроба открыта, тело, столько лет скрытое от глаз, выставлено на обозрение.

— Я полагаю, гм, что ты станешь утверждать, что ты — это я.

— Да нет, это ты я. Только много, много старше.

— Я же сказала, — пробую я защититься, — я не всегда так плохо выгляжу. Просто у меня сейчас…

— Трудный период. Ну, по правде говоря, и мне здорово досталось в последнее время.

Боль, которую я читаю в ее глазах, заставляет мое сердце сжаться.

— Я знаю, — шепчу я, — я знаю.

— Да ну? — Она смотрит на меня и саркастически закатывает глаза, как я всегда делала в ее возрасте. — Так теперь ты знаешь все? Вспомнила все, и не стоит тебе напоминать?

— Нет, — просто говорю я. — Так вышло, что я очень давно про тебя не вспоминала. — Или, точнее, старалась не вспоминать. Но как я могу исповедоваться перед прошлой собой в том, в чем я никогда не признавалась ни одному человеку? Да и вообще, что есть такого, что я могу себе разрешить сказать этой тощей девчонке? Я могу утверждать, что она значительно милее, чем я помню. Но на самом деле это не так. А что касается острого язычка… что же, если память мне не изменяет, на это тоже не стоит обращать внимания.

— Значит, ты была слишком занята, чтобы подумать обо мне, да? Чем занята-то? — Тем временем она оглядывает мой кабинет с тем же отсутствием энтузиазма, как и все остальное во мне. — Вау, а мама еще называет мою комнату зверинцем! Теперь я вижу, что она неправа. Что бы она сказала сейчас?

— Не преувеличивай. Если тут немного прибраться… Будет очень мило. Так же и со мной. И с тобой тоже. Потом, это мое место.

— И что ты здесь делаешь?

— В хороший день, не сегодня, довольно много чего. Я… — Но я смотрю на нее, скрючившуюся в моем кресле-качалке, и не могу заставить себя признаться, что я пишу всякую муру для телевидения. Я довольно смутно припоминаю, что это не совсем то, чем она собирается заниматься в будущем. — Ну, а ты что хочешь делать, когда вырастешь?

— Чего бы я хотела? Я вроде как мечтаю стать каскадером. Или всемирно известным ветеринаром. Или любовницей гангстера, и чтобы у нас была ферма арабских скакунов. Ты что-нибудь такое сделала?

— Нет. — Я смущаюсь. — Но я старалась. — Я убеждена, что в хороший день я бы смогла защитить свою биографию с большей убедительностью. Однако в хороший день я-подросток не покажусь в моем кабинете.

— Ты хоть замужем?

— Нет. — Я понимаю, что сейчас не время рассказывать о Марке и все никак не оформленном разводе. — Так ведь брак не является твоей целью, не правда ли?

— Ну, а бойфренд? Страстные романы без брачных привилегий… к этому ведь ты стремилась? Помнишь?

Да, я помню. Но не думаю, что череда усталых Женатиков — как раз то, что эта девочка имеет в виду.

— Ну, разумеется, у меня были всякие взаимоотношения, но я…

— Сейчас одна, — нетерпеливо заканчивает за меня девочка. — Я уже догадалась. А как тогда насчет собаки? — И она снова оглядывается, как будто ждет, что в комнату вот-вот вбежит собака.

— Была собака, но… А, проехали. — Внезапно я чувствую, что сыта по горло этой Маленькой мисс Призрак из Рождественского прошлого, которая появилась здесь в своих велосипедных штанах, чтобы облить меня, взрослую, дерьмом с ног до головы. — Кроме того, мне казалось, что ты сходила с ума по лошадям. Извини, все лошади недавно кончились, даже воображаемые.

Девочка смотрит на меня вытаращенными глазами.

— Ты не помнишь? Ты не помнишь про собак?!

Что я помню — так это как я сижу в автобусе, едущем по 11-й авеню, а мальчишки из школы Святого Игнатия издеваются надо мной: «Гав! Гав! Поговори с нами, замухрышка Дана!» Вот что я вспоминаю, но только в тех редких случаях, когда я даю слабину в моих постоянных стараниях все забыть. И даже сейчас, когда я все это вспоминаю, скажу ли я что-нибудь молодой Дане? Кто, как я со страхом предвижу, скоро испытает все это на собственной шкуре, если уже не испытала.

— Нет, извини, я не помню.

— Поверить невозможно. — Она качает головой. — Они же ходят за мной! В парке, целая стая!

Смутное воспоминание становится ярче. Я вспоминаю, как в ее возрасте заманивала соседских собак в парк. Чем же я их соблазняла… молочным печеньем, верно? Бог мой! Она права! Просто не верится, что я могла это забыть. Такое счастливое воспоминание. Если не вспоминать, чем все кончилось.

— Карла зовет меня оборотнем! — рассказывает юная Дана с истинным удовольствием. — А Пол, он, что бы я не делала… умирает со стыда. «Мам, она бегает со стаей собак!» Господи, говорю я ему, я могла бы найти себе компанию и похуже. Бог мой, как я хочу быть собакой!

Нет, думаю я. Нет, ты ничего подобного не хочешь!

Но ее внезапное веселье заражает и меня. Теперь я сама все ясно вижу: я шагаю в футболке и велосипедных штанах к парку, а за мной бежит целая стая дружелюбно настроенных собак, штук двенадцать или больше. Маленькие собачки крутятся вокруг моих ног, собаки средней величины тыкаются носами мне под колени, большие собаки, такие, как Мерфи, задевают своими костлявыми головами мои костлявые локти. А я трясу коробку с печеньем, заменяющую мне дудочку Гаммельского крысолова.

— Да, я помню, — уверяю я ее. — Только… когда ты приходишь в парк с этими собаками, что ты делаешь?

Она уже устала удивляться моему невежеству и странным вопросам и просто пожимает плечами.

— Что же еще? Изучаю свои породы.

— Породы? Ты хочешь сказать, собак?

Она протягивает руку к школьной сумке, стоящей около кресла, и достает книгу в тряпичном переплете, которую протягивает мне вместо ответа.

— Я беру это на время в библиотеке, когда мне захочется. Ее больше почти никто не берет. Это полное издание Американского собачьего клуба.

Ну, конечно. Я узнаю книгу — в основном, по запаху. Страницы пахнут пылью и овсянкой, переплет — клеем.

— Ты хочешь сказать, что ты… я… беру это книгу в парк? Вместе с печеньем и собаками?

Но даже ее кивок уже не нужен мне для подтверждения. Я нахожусь там, на берегу ручья, в парке, и разглядываю принесенную с собой книгу, а пришедшие со мной собаки лежат рядом на солнышке и дремлют, напоминая прайд разномастных львов.

Молодая Дана нетерпеливо протягивает руку и открывает книгу на случайной странице.

— Я уже здорово изучила все породы. Я тебе покажу. Назови мне номер страницы, а я скажу, что на ней написано. — Энтузиазм сделал ее личико почти привлекательным.

— Ладно, попробуем… Страница двадцать вторая.

— Ну, это совсем легко. «Ретривер, шерсть волнистая. Скорее всего, произошел от ирландского водяного спаниеля, поздние подвиды — от лабрадора. Голова: длинная, пропорциональная…»

— Милостивый боже! — Она в самом деле меня поразила. Тем, сколько она помнила из того, что я начисто забыла.

— Попробуй еще. — Она почти умоляет. — Назови любую страницу.

— Ладно. Страница сорок семь.

— Басенджи, — быстро говорит она. — Африканская собака, которая не лает. Рост: семнадцать дюймов в холке. Вес: в идеале между…

— Хватит, хватит, ты все доказала! — Впервые, как мне кажется, за несколько месяцев, я смеюсь. Но это смех на грани слез. И не потому, что этот ребенок кажется мне таким печальным, просто я обнаруживаю, довольно неожиданно, что она куда симпатичнее, чем я могла ожидать. Господи, где же она была, когда я рылась в фильмах про собак в поисках новых идей, изучала учебники по дрессировке и вглядывалась в равнодушную морду Мерфи, надеясь догадаться, о чем он думает? — Возможно ли, что тебе живется значительно лучше, чем я помню? — удивленно спрашиваю я.

— Иногда, — шепчет она. Я смотрю на нее, и она отворачивается. — А иногда — нет.

Значит, это уже началось. Трудности подросткового возраста, с которыми никакими фантазиями не справиться.

— Дана… — Меня захлестывает жалость, и я протягиваю руку, чтобы дотронуться до ее костлявого плеча. — Поверь мне, иногда потом все приходит в норму. И даже чаще, чем иногда, и не просто в норму: все становится хорошо. Даже если именно сегодня я — не слишком убедительное тому доказательство.

Она так и не поворачивает головы и сбрасывает с плеча мою руку.

— Просто… ну, я вроде как надеялась, что… стану покрасивше.

Даже через пропасть десятилетий у самого понятия «красивее» есть сила, чтобы ранить нас обеих. Почему-то осознание этого обстоятельства заставляет меня жалеть ее больше, чем себя.

— Послушай… когда ты подрастешь, в твоей натуре появятся качества, которые стоят значительно больше, чем внешность. Например, ум и… характер и… ну что еще? — душевная щедрость. Ты не думай, я не хочу сказать, что у меня всего этого в избытке, но… Я хочу сказать, что внешность — не самое главное.

По виду юной Даны ясно, что я ее не убедила. Да и зачем ей мне верить? В ее возрасте внешность имеет огромное значение, черт бы ее побрал! Особенно если приходится выслушивать утешения от взрослых вроде меня, которая изо всех сил старается забыть, каково это — быть в ее возрасте и иметь невзрачную внешность.

— Слушай, — продолжаю я, — я могла бы тебе соврать и сказать, что ты преуспеешь в жизни больше, чем я. Но ты слишком умна — уж в это ты можешь поверить — чтобы понять, что это нелогично. Ты привязана ко мне, точно так же, как я привязана к тебе. Но, пожалуйста, поверь, не все так ужасно. Иногда получаешь удовлетворение. Иногда добиваешься успеха. И иногда — весьма редко — любви.

— Но не мужа.

— В данный момент — нет.

— И не бойфренда?

— Больше нет и бойфренда.

— И даже не собаки?

— Нет, — признаю я, глядя ей прямо в глаза. — Никого нет, кроме меня.

Произнося эти слова, я слышу, насколько гулко в пустоте звучит мой собственный голос. Все так. Никого нет, кроме меня. И неважно, как сильно я хочу — в данный момент — чтобы из угла мне хищно улыбалась четырнадцатилетняя замарашка в вытянутой футболке.

На дорогах сегодня машин мало, и я медленно кручу педали, проезжая мимо магазинов, разукрашенных к Рождеству. Рождество! Не может быть, вроде и Хеллоуина еще не было? С другой стороны, разве можно сказать точно, сколько сезонов я пропустила за время моего «растительного» периода?

Однако сегодня я уже ничего больше не хочу пропускать в мире. Сегодня даже усталые позолоченные ангелы и ветки искусственного остролиста кажутся мне натуральными. Улыбающиеся Санта-Клаусы напоминают старых друзей, и пройдет еще как минимум час, пока постоянно звучащая мелодия «Силвер беллз» доведет меня до ручки.

Удивительно, как быстро и внезапно вернулась воля к жизни! Дело не в том, что я забыла, почему я изначально забаррикадировалась в доме, издалека подслушивая свой автоответчик и устраивая интервью с самой собой в своем кабинете. Скорее, мне надоело рыдать по собственной загубленной жизни. По крайней мере, до такой степени, что я сегодня утром проснулась, испытывая потребность принять душ, наконец, сменить одежду и выйти за дверь в виде допустимой пародии на нормальную женщину.

Наконец мне надоедает разглядывать витрины с сиденья моего велосипеда. Я слезаю и веду велосипед по тротуару, чтобы лучше оценить то, что выставлено в витринах, мимо которых я прохожу. Уголком глаза я замечаю отражение женщины, идущей в моем направлении. То, что называется «кошелка». Хотя в данном случае — это кошелка без кошелки. Одна из тех, кто предпочитает надеть на себя сразу весь свой гардероб — несколько свитеров, брюк, юбок, разных шарфов и шляп, вместо того чтобы нести все это барахло в сумке.

Меня передергивает. Даже не знаю, почему. Наверное, это то странное ощущение, обычное для женщин, когда они встречают кого-то, кто им кажется собственным, слегка искаженным отражением в зеркале. То, что пока не случилось. Или то, что еще не случилось.

О господи! Эта кошелка без кошелки разговаривает сама с собой. Но, по крайней мере, она при этом улыбается и качает головой. Она не старая. Возможно, она даже не лишена привлекательности, только если убрать все эти «культурные» одежные слои. В самом деле: если убрать все эти свитеры и юбки, не говоря уже о стопке шляпок, в ней не будет ничего такого не от мира сего. Ничего, что отличало бы ее от женщины сорока лет с хвостиком, включая, разумеется, меня.

Как бы там ни было, мне не хочется, чтобы кто-нибудь заметил, что я сравниваю свое отражение в витрине магазина с ее отражением. Прежде чем она настигнет меня, я затеряюсь со своим велосипедом среди машин.

Эй, что это такое? Я проехала, наверное, два или три квартала, прежде чем остановиться на красный свет. Нет, не может быть! Господи, только взгляните, это опять та же кошелка! Она сумела угнаться за мной. Все так же медленно идет, что-то бормоча и кивая головой… Как это ей удается передвигаться с такой же скоростью, как и мой велосипед? И теперь она смотрит прямо на меня, как будто меня знает.

Но знаете что? Мне тоже кажется, что я видела ее раньше. И всегда — в этой части города.

Зеленый свет! Слава богу! Если я прибавлю скорость… А, прекрасно, я действительно быстро еду, со светофорами мне везет, квартал мелькает за кварталом… Черт! Снова красный свет. Ничего, я, по крайней мере, смогу перевести дыхание. А, твою мать!.. Поверить невозможно. Это она! Снова меня догнала. И сейчас она действительно смотрит на меня. И улыбается прямо мне в лицо. Как старый, старый друг.

— Приветик! Так как ты провела все эти годы?

— Хм, прекрасно. — Все эти годы? Черт. Интересно, отчего по моему телу бегут мурашки? От ее фамильярности или от ее невероятной способности одним прыжком преодолевать целые кварталы? Давай же, свет, меняйся!

— Прекрасно? Это все, что ты можешь сказать? Ведь столько времени прошло.

Когда она улыбается, я замечаю, что у нее на удивление хорошие зубы.

— Простите, разве мы…

— Слушай, не притворяйся, что ты меня не узнала. Это же я, понимаешь?

Она говорит уверенно, даже стучит по груди на манер Кинг-Конга. Этот голос… Этот акцент?.. Нет, точно не Джерри. Тогда Мел? Уже ближе. Наверняка что-то очень нью-йоркское, плюс что-то еще…

— Послушайте, я уверена, что вы — это вы, вот только я не совсем ясно себе представляю, кто именно. Но если вы считаете, что знаете меня, тогда…

— Если я считаю, что тебя знаю? Поверить невозможно!

Господи, ну и смех у нее, просто грубый хохот, даже на шумной улице, где полно прохожих, головы в ее сторону поворачиваются. Этот смех… разве мне не знаком этот смех? Разве… А, ладно, перестань, вот уже зеленый свет, а ты все стоишь, будто приросла к месту.

— Нет, поверить не могу! Ты собираешься вот так стоять и притворяться, что ты меня не узнала? Свою старую лучшую подругу, свою гребаную духовную родню, черт побери!

«Бог ты мой, эти раскатистые „р“, это странное произношение звука „г“…»

— Вы случайно родом не с Лонг Айленда?

— Откуда еще, черт возьми, я могу быть? Говорю же, ты меня знаешь. Черт, да мы же практически близнецы.

Овал лица, разрез глаз, изгиб век… Я все придумываю или действительно вижу сходство? За этими слоями одежды, стопкой шляп и грубым хохотом… неужели за всем этим есть сходство? Ведь я же не сижу сейчас в своем кабинете одна-одинешенька, пытаясь представить себе, как она может выглядеть после всех этих лет…

— Грейс?! — Я произнесла это вслух? Она меня слышит? Разве она… Нет, этого не может быть. Потому что, если она выглядит, как Грейс Голдберг, то она выглядит, как я, а если она выглядит, как я, тогда…

— Грейс! Наконец-то! Ну ты и тормоз! Впрочем, ты всегда была тормозом.

— Но вы не можете быть Грейс Голдберг. Она…

— Грейс Голдберг. Разумеется. Кем еще я могу быть, хотела бы я знать?

— Но… этого не может быть.

— Разве? — Она говорит так, будто я ее обидела. — Дай мне хоть один довод, почему нет?

Потому что Грейс никогда бы не превратилась в такое чучело, вот почему. Потому что, если такое могло произойти с Грейс, то то же самое может произойти и со мной, а я никоим образом не могу допустить, чтобы такое произошло со мной… или с Грейс.

— Послушайте, наверняка мы обе обознались, поэтому…

— Что поэтому? Забыть все, что между нами произошло? Мне чертовски жаль, знаешь ли. Жаль, что я даже не написала тебе, чтобы попросить прощения.

Она сильная. Ее рука крепко сжимает мою руку… Но по-дружески. Неужели возможно, что я ошибаюсь?

— Вы сказали — «написать»? О чем вы могли мне написать и о чем вы сожалеете?

— Ты знаешь. Этот парень. Как там его звали…

— Жюль? Француз? — Нет, нет, Дана. Не так. Ничего не говори сама, пусть она говорит. Надо выудить из нее как можно больше информации.

— Да, тот самый.

— Ладно, и что случилось с Жюлем, Грейс? Если вы и в самом деле Грейс… Куда вы с ним уехали?

— Черт! А ты как думаешь? На Лонг Айленд!

Чушь! Она называет Лонг Айленд, потому что я назвала его первой. Грейс никогда не увезла бы Жюля в Штаты. Я знаю, она бы так не поступила. Я… Мне надо убежать от нее. От этой сумасшедшей. Потому что она точно сумасшедшая, вот и все. И эти пальцы, так сильно сжимающие мою руку…

— Послушай, Грейс, было приятно с тобой повидаться, но…

— Что «но»? Ты бы предпочла видеть меня, чем быть на меня похожей? Как пурпурная корова?

О господи, ну что я говорила? Сумасшедшая!

— Пожалуйста, отпусти мою руку, потому что мне…

— Ага, ты лучше бы только смотрела, чем быть такой же, так? Так не будь так уверена, сестричка, что ты сама выбираешь.

Видите? Теперь она решила, что я — ее сестра. Но, по крайней мере, она отпустила мою руку.

— Я тебе не сестра!

— Это я знаю. Что с тобой такое? Я же твоя сестра по духу, трансцендентальный близнец. Мы последние из оставшихся в живых из Банды близнецов, черт побери!

Нет. Нет! Она не могла это сказать. Это все мое воображение. Она всего лишь из этих… уличных типов. Пристают к незнакомым людям… одна-две удачных догадки, основанных на том, что эти люди сами скажут, сами того не сознавая.

— Простите, мне нужно идти.

— И это все, что ты можешь мне сказать после всех этих лет? Мне надо идти?!

Я не хочу больше слушать, я представления не имею, как ей это удается, но никто не может заставить меня слушать. Я уеду как можно дальше и как можно быстрее. Потому что она — не Грейс Голдберг, и чем быстрее я отсюда уберусь, тем уверенней буду себя чувствовать.

— Не я порвала нашу связь. Не я уехала с драгоценным Жюлем!

— Драгоценности? Ты это о чем? Ведь это ты смылась с моими драгоценностями!

Ну, вот опять, сами видите. Она теперь считает, что я говорю о драгоценностях. Если даже она подразумевает Жюля, так это она уехала с ним, а не я. А я вернулась домой, чтобы выйти замуж за Марка.

— Ты вернулась сюда! Ты вернулась сюда, черт бы тебя побрал, и теперь ты отказываешься от своей старой подруги Грейс!

Я все еще слышу ее визгливый голос в своих ушах, хотя изо всех сил кручу педали. Я все еще чувствую то место, где ее пальцы сжимали мою руку, даже думаю, что останутся синяки. Что-нибудь, из чего можно было бы потом сделать вывод, что я действительно встретила… Уф! Нет, если подумать, я совсем не хочу считать, что на самом деле встретила это женщину на улице.

Надо просто уехать подальше, сейчас это главное. Я привстала на сиденье, чтобы еще быстрее крутить педали, как когда-то делала в детстве. Попробуй, догони меня, если сможешь!

Черт! Что он такое делает? Какой-то придурковатый водитель грузовика пытается прижаться ко мне. Хотя свет все еще зеленый. Я все еще могу ускользнуть от него, если только…

Если только он не свернет. Он… Сворачивает? Сукин сын, ни сигнала поворота, ничего. Сворачивает направо, как будто меня нет и в помине.

— Эй, ты, там, наверху! Разуй глаза…

Но он не слышит. Рядом с ним, на пассажирском сиденье никого нет. Окно плотно закрыто, вовсю надрывается музыка. Мне почти не видно водителя, который подпрыгивает на сиденье в такт ритмам музыки и крутит руль, сворачивая прямо на меня.

— Эй, эй! Посмотри вниз и вправо! Посмотри вправо, козел!

Я чувствую горячее дыхание двигателя даже через джинсы. Надо спрыгнуть с велосипеда, спрыгнуть направо, на тротуар…

А, мать твою! Чувствую, как сдирается кожа на локтях от соприкосновения с асфальтом. Ничего, пустяки, я от него увернулась.

И тут… этот металлический скрежет. Что это? Мой велик, мой любимый велик! Я не хочу смотреть, но посмотреть необходимо, чтобы убедиться, что пострадал только велосипед…

Моя нога. Мне больно? Наверное, болит где-то в самой глубине, где у меня уже нет нервов. Туфля содрана с меня аккуратнейшим образом, как шкурка банана. А огромное бугристое колесо грузовика прижимает мою ногу к краю тротуара. И этот звук… Что это за звук? Как будто кто-то крошит хрящ.

Как будто кто-то попал под грузовик. Люди постоянно используют это выражение. «У меня было такое впечатление, будто я попала под грузовик». Как будто они знают, что при этом чувствуешь! Теперь я знаю. Знаю точно, что при этом чувствуешь. Если честно, то не чувствуешь практически ничего.

Грузовик с ревом удаляется в облаке синего выхлопного газа. Водитель даже ничего не заметил. Я все еще слышу — я думаю, что слышу — слабый звук его радио, который становится все тише и тише, по мере того как грузовик исчезает из вида. Тем временем вокруг меня образуется кружок обеспокоенных лиц, который все разрастается и разрастается. Чужие люди. Смотрят на меня так, как будто я на экране телевизора. И с явным ужасом глядят на мою ногу, хотя могли бы быть и потактичнее, ведь я все же не на экране и еще не успела потерять сознание.

Старая кошелка без кошелки… Слава богу, ее я нигде не вижу, ее нет в кружке окруживших меня людей. Разумеется, то, что ее сейчас нет, не доказывает, что ее и не было. Даже не доказывает, что она не Грейс. Поскольку Грейс часто отсутствовала, когда…

Господи, как я устала! Если бы я могла устроиться тут поудобнее, положить голову на тротуар, закрыть глаза… А, вот это очень мило. Кто-то поднимает мою голову, снова опускает ее на… что? Вероятно, на сложенное пальто, которое заменяет мне подушку.

— Я в порядке. Мне даже не очень больно. Не так, как вы думаете. — Хочется их убедить. Они так добры. И я даже не очень лгу. Мне и в самом деле не очень больно.

Разумеется, теперь, когда у меня появилась минутка, чтобы подумать, я понимаю, что та женщина никак не могла быть Грейс Голдберг, даже на одну секунду. Во-первых, Грейс всего двадцать два года. И столько ей будет всегда. Она навсегда застыла во времени в своих белых сапогах и мини-юбке, купленной на Карнаби-стрит. Застыла где-то в Пиренеях вместе с Жюлем. Две маленькие фигурки в снегу. Стоящие на склоне миниатюрной горы среди крутящихся хлопьев снега…

— Привет. Вы не могли бы назвать свое имя?

— Кто хочет это знать? — Все правильно. Придуривайся. Даже глаз не открывай.

— Мэм? Мне нужно знать ваше имя и где вы живете.

Черта с два!

— Я знаю, почему вы спрашиваете. Хотите узнать, не в шоке ли я. Говорю вам, нет. Просто слегка… удивлена.

— Мэм. — Голос звучит уже устало. — Я спрашиваю вас, как полицейский, и я хочу вам помочь.

Полицейский? Ну как же! Теперь, когда я открыла глаза, я вижу синюю форму и бляху.

— Полагаю, вы из полиции Лейта?

— Мэм, «скорая» скоро приедет, ясно? — Он выговаривает слова тщательно и четко, в чем я вовсе не вижу необходимости. — Если вы назовете свое имя, я могу известить, кого пожелаете, что вас отвезли в главный госпиталь.

Самое важное — ничего не говорить, ничего не выдать. Даже имя. Особенно полицейскому из Лейта.

— Ладно, мэм, подождем «скорую».

Прекрасно, он уходит.

— Привет. Не хотите мне улыбнуться?

Господи, это еще кто? Меня же только что переехали, черт побери! И кто это? Какой-то телевизионный репортер с видеокамерой. Он наклонился надо мной, улыбается и нацеливается объективом прямо мне в лицо!

— Эй, мне ваше лицо вроде бы знакомо. — Он разворачивается к моему раздавленному велосипеду, потом снова наставляет объектив на меня. И улыбается. — Вы случайно не в шоу-бизнесе трудитесь?

— Точно. Я — Удивительная Грейс.

— Эй! Бог ты мой! — Это снова полицейский, который прогоняет репортера. — Это вам не премьера кинофильма, черт возьми!

— Послушайте, — говорит репортер, — она заявила, что ее зовут Грейс или что-то в этом роде.

— Мэм? — Улыбайся, Дана, это всего лишь коп. Снова сидит около меня на корточках, по-детски голубые глаза обеспокоены. Он совсем ребенок, этот мой полицейский из Лейта. Больше по вкусу Карен, чем мне, из тех, кто выбирает еду по детскому меню. — Мэм, мы сейчас перенесем вас в машину «скорой помощи», ладно? Вы не волнуйтесь. Но сначала скажите… вас зовут Грейс?

Почему бы и нет? Кто-то ведь должен быть Грейс, так? Кто-нибудь в трезвом уме и светлой памяти, кто сможет достойно проявить себя в этой роли.

— Да.

— Ладно. — Он записывает что-то в блокнот, как тот настоящий полицейский в телевизоре. — Грейс, а дальше?

Ох, нет, только не все с начала!

— Просто Грейс. Вы же знаете, как у нас, девушек по вызову. Кроме имени, нам ничего не требуется.

Ну вот, он захлопывает блокнот. Я его доконала. Я знала, что так и будет. Беспроигрышный ход!

Мерфи, что ты здесь делаешь? Собакам нельзя заходить в церковь, даже на похороны своих близких. Даже если служба идет здесь, далеко внизу, в маленькой часовне под озером. Где набегающие волны органной музыки являются настоящими волнами.

Только теперь, когда мне разрешено вставать и передвигаться, я могу полностью осознать, насколько мне лучше, чем другим выздоравливающим, с которыми мне доводится сталкиваться. Люди с ожогами, рассказывающие леденящие кровь истории о неисправной проводке, взорвавшемся сосуде с жиром, несчастьях, связанных со сковородой. Поскольку моей поврежденной ноге потребуются услуги пластического хирурга, я — частый гость в ожоговой палате. В сравнении с этими перебинтованными и измазанными вазелином пациентами моя травма — сущие пустяки.

Об этом мне напоминают все, кому не лень. Например, поздно вечером, когда все ходячие больные собираются в общей комнате, чтобы поиграть в карты или покурить вместе с теми, кто решил играть с огнем до конца.

— Мне бы эту твою ногу, — говорит один из моих любимых обожженных пациентов. Он — молодой электрик, уже в третий раз в больнице для очередной пересадки кожи на пораженное место, которое, как мне представляется, занимает всю верхнюю часть его туловища. К тому же лицо его замотано бинтами так же, как и руки, совсем как у боксера. — Ездишь тут в энтой твоей коляске, как гребаный всадник… Даже опосля, когда они тебя домой пошлют, ты станешь вмазываться в стены, не сможешь помыться или даже в сортир на коляске протиснуться… Ну и что? Тебе неча волноваться, сестренка. Потому что, блин, это всего лишь нога, понятно?

Я думаю, насколько он прав, пока свободно езжу по коридорам больницы в выданной мне коляске. По сути, я как раз об этом думаю, когда практически наезжаю на дружка Марка, стоящего у лифта.

— Дана? Дана! Ради бога!

— Я… привет, Тед! Я совсем забыла, что ты здесь работаешь. — Тед настолько похож на всех тех врачей, с которыми мне приходилось общаться за последнее время, что я не сразу соображаю, что знаю его совсем в другой жизни, в той, где я могла ходить. И еще мне понадобилось время, чтобы выкопать его имя из моей ушибленной демеролом памяти.

— Дана, что случилось? Господи, а мы с Марком беспокоились, куда ты пропала!

Пока я вкратце излагаю ему свои приключения, я успеваю удивиться тому, как странно встретить Теда, причем впервые, в другой роли: не в роли важной половинки моего бывшего мужа. Из его кармана свисает обязательный стетоскоп, а выражение на его лице, когда я рассказываю о своем прогнозе, ничем не отличается от выражения на лицах тех пластических хирургов, которые нависают над моей кроватью и обсуждают мою конечность так, будто она — не часть моего тела.

— Понятно, — говорит он, когда я завершаю рассказ. — Что же, если тебе суждено было упасть с велосипеда, то ты выбрала подходящий район города для этого. Эта больница славится по всей стране своим восстановительным лечением.

Так. Именно это и вертелось у меня в голове, когда я решила, что стоит проверить правильность диагноза врачей больницы относительно моей ноги.

— Ты извини, что я не позвонила тебе и Марку, но… По правде говоря, до самого последнего времени они держат меня в довольно одурманенном состоянии, пичкая болеутоляющими таблетками. Все мое пребывание в больнице кажется мне больше всего похожим на уход от реальности, нежели чем-то другим.

— Я понимаю, — говорит Тед. — К сожалению, реальность все равно наступит, ее ничем не остановить. — Выражение его лица внезапно становится печальным и не таким официальным. — Марк тоже здесь лежит. Вот почему мы пытались с тобой связаться.

— Марк! И где он?

— На седьмом этаже, — коротко отвечает Тед.

Прожив в больнице довольно продолжительное время, я уже в курсе того, что означает пребывание на седьмом этаже.

— Ох, Тед! Что случилось?

Он пожимает плечами.

— Обычное дело. Марк простудился, а сил бороться с болезнью у него не осталось. И затем это перешло…. — Он снова пожимает плечами. — Или он переборет болезнь, или нет.

Что это такое с врачами, тупо думаю я, заставляющее их выдавать плохие новости с подтекстом: «чему быть, того не миновать». Даже если, как в случае с Тедом, речь идет о близком и любимом человеке.

— Марк справится, — уверяю я его. — Когда я его в последний раз видела, он выглядел…

— Дана, — перебивает меня Тед, — когда ты видела Марка в последний раз, он выглядел ужасно, и это было несколько недель тому назад. Теперь он выглядит куда хуже, чем тогда. Я все это уже не раз видел, можешь мне поверить, и иногда они тянут месяцами, даже годами, и кажутся вполне нормальными. Затем — внезапный спад. Есть шансы, что Марк и на этот раз выкарабкается, что он пройдет еще через пару циклов: сначала хорошо, потом снова плохо. Но здесь нет никакой закономерности. В данный момент я могу сказать тебе одно: наш Марк очень плох. И уж поскольку ты все равно здесь, причем рядом с нужными лифтами, не навестить ли тебе его в палате номер 786, чтобы просто сказать: «Привет»?

Коридор седьмого этажа, по которому я качусь в коляске, немного напоминает мне особо унылый участок дороги в Манхэттене, по которому мы когда-то ехали. Я проезжаю мимо расположившихся то здесь, то там больных с прикрепленными к их ходункам капельницами, и меня провожают безнадежными взглядами. Они напоминают мне брошенные вдоль дороги машины, ждущие, когда их отбуксируют и разберут на части.

Вдоль этого коридора — только отдельные палаты, возле каждой из которой стоит большой мусорный бак. Он представляется мне таким же знаком, какие рисовали когда-то на домах больных чумой, что-то вроде черепа и скрещенных костей, которые иногда можно увидеть на хозяйственных товарах.

До меня слишком поздно дошло, что я могла бы остановиться сначала у киоска с подарками и купить цветы. Но, будучи сама пациентом, я не думаю привычными для посетителя категориями. Когда я вкатываюсь в палату Марка, я с облегчением вижу, что там масса цветов. Кроме этого, на подоконнике веселенькие шарики и шеренга плюшевых медведей с наилучшими пожеланиями. Прежнего Марка бы вырвало, вздумай кто-нибудь подарить ему плюшевого мишку. Почему осознание им своей гомосексуальности превратило его в Себастьяна Флайта в глазах его друзей?

Марк лежит в постели такой легкий, как будто он — кучка сухих веток. Его волосы, подросшие со времен той жуткой прически, как в концлагере, которую он в последнее время предпочитал, кажутся редкими и спутанными, как у цыпленка. За те несколько недель после нашей последней встречи он изменился неузнаваемо.

Я останавливаю коляску у кровати и тут замечаю двух молодых людей, сидящих вдвоем в одном виниловом кресле с противоположной стороны кровати. Двое кудрявых юношей, одетых в одинаковые серые рубашки, на которых написано «Бобровое каноэ», и в черных брюках, на которых не написано ни слова.

Ни слова не говорят и молодые люди, сидящие практически на коленях друг у друга, сплетясь руками на манер сиамских близнецов. Они неотрывно смотрят на Марка, как будто ждут от него какого-то важного высказывания, как от оракула. Меня они встретили мимолетной улыбкой, как подругу их общего друга.

— Марк? — Я наклоняюсь к нему и говорю осторожным шепотом.

Он с трудом отрывает голову от подушки, плечи выдаются вперед, как костлявые крылья. Он пытается разглядеть меня, щурится, затем хмурится.

— Кто ты такая? — спрашивает он недовольно. — Ты в инвалидной коляске. Нет, не говори мне… Дебора Керр после того, как она посмотрела на Эмпайр Стейт Билдинг с середины улицы. — И он хрипло смеется своей собственной шутке, молодые люди присоединяются к его смеху.

Господи! Может быть, все дело в лекарствах? Или…

Но теперь он с еще большим трудом грозит мне пальцем и подзывает поближе.

— Ты в порядке? — выдыхает он, когда я наклоняюсь к его лицу. От него слегка пахнет лекарствами.

— Конечно, — отвечаю я, тронутая его заботой. — Это о тебе мы должны…

— Потому что, — хрипит он, — если тебе что-нибудь нужно, дай знать. Понимаешь, мир поделен на сегменты, как апельсин. А поскольку земной шар постоянно вращается на своей оси, то если ты пошлешь заказное письмо, оно попадет к адресату до того, как ты его отправишь.

Тут дело не только в медикаментах, тупо думаю я. Марк потерял разум, а Тед ничего мне не сказал! Я бросаю вопросительный взгляд на двух юношей в кресле. Оба кивают и удовлетворенно смотрят на Марка, как будто он только что сделал необыкновенно умное замечание. Так что, возможно, сумасшедшая здесь я. Что, кстати, предпочтительнее.

— Ох, Марк! — Я не могу справиться с собой, закрываю лицо руками и начинаю бессвязно и тихо бормотать: — Мне так жаль, так жаль!

Жаль? Я говорю это так, будто сама в чем-то виновата. Но в чем? Тут дело вовсе не в том, кто кого бросил десятки лет назад, и даже не в том, кто упал, а кто — подтолкнул.

С технической точки зрения, пожалуй, именно я ушла первой. Но именно Марк из чувства вины хотел, чтобы его бросили. Так или иначе, когда я ушла, я вырвалась из наших отношений с прытью камикадзе и попала прямиком в объятия кого-то, кто, по моему разумению, был полной противоположностью Марка. Он таким и был, этот кто-то, только и всего.

Если бы я тогда вернулась к Марку, смогла бы я предотвратить то, что случилось позже? Не по этой ли причине я сегодня пытаюсь чувствовать себя виноватой? Марк, вернее, то, что от него осталось, снова засыпает. А я сижу в коляске, уставившись на впалую маску смерти, бывшую когда-то его лицом, и размышляю, впервые за долгое время, не могли ли отношения между нами сложиться иначе.

Милостивый Боже, не успела я сбежать в Ванкувер со своим новым дружком, как мне захотелось от него избавиться. Но я держалась, задумав устроить свою жизнь без Марка. Мой дружок был тоже настроен решительно, заявив мне, что, если я попробую его бросить, он меня убьет. Что изначально мне даже льстило, вплоть до того дня, когда я все же решила уехать.

Он застал меня за сбором вещей и пинком отправил мой чемодан через комнату. Это был крепкий чемодан, который родители подарили мне, когда я окончила школу, способный выдержать трудности пути по бездорожью. Но при соприкосновении со стеной он лопнул.

Я помню, как стояла, изумленно глядя на свою одежду, торчащую из чемодана подобно чьим-то внутренностям. Мой — в перспективе — бывший дружок тоже таращился на него. Затем он вспомнил про свою миссию и повернулся ко мне с почти извиняющимся видом. Он должен был выполнить свое обещание.

На самом деле, он недостаточно хорошо ко мне относился, чтобы убить меня или даже попытаться это сделать.

Все, что он хотел, это спустить меня с лестницы и бросить мне вслед то, что осталось от моего чемодана. К тому времени, как я сумела подняться и вытащить мой истерзанный чемодан на улицу, я почувствовала, что на щеке наливается фингал, а голова моя гудела, как пожарный колокол.

Я доехала на такси до дешевой гостиницы, сняла номер, заперла на все замки дверь своей комнаты и сразу же позвонила по междугороднему телефону Марку, чтобы попросить его на следующий день встретить самолет из Ванкувера. К моей радости, он немного удивился, но отреагировал положительно.

Воодушевленная его реакцией, я придумывала варианты воссоединения не только во время полета, но и когда стояла в ожидании своего растерзанного багажа. Затем что-то заставило меня обернуться и сообразить, что ко мне направляется красивый молодой человек и заключает меня в свои объятия.

— Уиппет! — сказал Марк. — Ты выглядишь ужасно. Но все равно мне приятно тебя видеть.

Разумеется, мы не видели друг друга несколько месяцев. И теперь здесь, в аэропорту, я смотрела на него, как на незнакомца. Милый мальчик, с которым я встречалась, молодой человек, за которого я вышла замуж, неверный муж, которого я бросила буквально за несколько минут до того, как он бросил бы меня… ничего этого больше не существовало. Передо мной стоял тепло улыбающийся гей, один из тех, про которых женщины говорят: «Такое добро пропадает!»

Мне казалось — я хорошо помню, что подумала об этом, высвобождаясь из его объятий — что Марк умер. По крайней мере, тот Марк, которого знала я, был мертв.

И сегодня, сидя у его постели, которая вполне может стать для него смертным одром, я точно знаю, что я ничего не могу сделать, равно как и не могла ничего сделать в прошлом. Марку просто суждено быть одним из тех, кто умирает дважды. Однажды — в тот день в аэропорту. И снова — в любой день, в любую неделю, в любой месяц… Только теперь на месте красивого незнакомца лежит кучка высохших костей. Тогда почему, пройдя через все эти смерти, возрождения и трансформации, я сама остаюсь все тем же человеком, все еще цепляюсь за свою роль его студенческой подружки?

— Не плачьте.

Двое одинаковых юношей провожают меня и мою инвалидную коляску до лифта и по очереди произносят слова утешения, переплетенные друг с другом, как в симбиозе.

— На самом деле, сегодня один из его хороших дней.

— Некоторым из наших друзей было значительно хуже.

— Мы уже потеряли, наверное, около тридцати человек…

— Больше. Скорее, пятидесяти…

— …из числа наших ближайших друзей за последние несколько лет, так что…

— Мы знаем, что вы чувствуете.

— Правда, мы чувствуем то же самое.

Нет, думаю я. Вы — не чувствуете. Не по поводу Марка.

Но я благодарю их и говорю, что мы увидимся в следующий раз. Только много позже, когда Тед заходит в мою палату, я позволяю себе отыграться на нем.

— Это несправедливо! Ты же знаешь. Марк — один из самых умных людей из всех, кого я знаю. Это невозможно — видеть его таким… таким съежившимся. Умственно еще больше, чем физически.

— Да, это несправедливо, — устало соглашается Тед. — Но какой, по-твоему, должна быть правильная медицинская реакция? Есть хорошие дни, есть дни похуже. Очевидно, сегодняшний день из тех, что похуже. Видишь ли, его мозг начинает разбухать, тогда как все остальное тело усыхает. И теперь он…

— И теперь он несет околесицу! Марк бы это возненавидел, если бы знал. Если он знает. Боже, кто может утверждать, что он не знает?

От усталости у Теда мешки под глазами.

— Ты что хочешь мне сказать, а, Дана? Что это я — или ты — должны решить, когда наступит подходящий момент, чтобы дать ему уйти?

Разумеется, когда он об этом говорит, я прихожу в отчаяние.

— Просто… когда я смотрю, каким он стал, я… скучаю по Марку.

На лице Теда появляется редкое для него непроницаемое выражение.

— Я тоже.

Тед моложе меня и Марка. Но он так жаждет стать взрослым, что для меня это настоящий шок — вдруг вспомнить, насколько же он моложе. Особенно сегодня, когда работа и личное горе старят его прямо у меня на глазах.

— Ну конечно. Мне так жаль, Тед!

Это первый и, возможно, единственный, обмен чувствами между нами. Надо отдать нам обоим должное, обниматься мы не стали.

— Я скучаю по Марку, — повторяет Тед. — Но вот что ты мне скажи… Какого черта должен я делать с тем, что осталось лежать в кровати на седьмом этаже?

Ну что можно на это ответить?

Когда люди говорят, что я должна радоваться тому, что больница уже позади, я признаюсь, что еще больше я рада, что позади осталась утка. Думаю, Мерфи бы меня понял. Он знает, как это ужасно — выполнять физиологические функции по команде.

Сначала, когда я вернулась домой, я была привязана к инвалидной коляске. Возможно, мой приятель-электрик из ожоговой палаты прав и у меня нет настоящих забот. Зато у меня есть куча свободного времени. Он бы посмеялся, во всяком случае, я так думаю, если бы увидел, как я кружусь в своей коляске по гостиной, описывая все меньшие и меньшие круги и от скуки представляя себя Джоан Кроуфорд в «Что случилось с малышкой Джейн?» в сцене, следующей за тем, как сестра подала ей зажаренную канарейку. Или то была крыса?

Теперь, когда я перешла на костыли, жизнь стала и легче, и труднее. Легче потому, что я теперь могу, в основном, сама себя обслуживать. Но и труднее, поскольку мне приходится приспосабливаться все это делать без помощи рук.

Передвигаться — не проблема. Я вполне способна дойти на костылях до продовольственного магазина. Но когда я туда прибываю, сам процесс покупки оказывается чрезвычайно затруднительным. Я с трудом прыгаю по рядам, останавливаясь, чтобы положить нужный мне предмет в сумку, повешенную на шею. Затем, оплатив покупку, я должна изловчиться и переложить покупки в рюкзак, и уж потом ковылять на костылях домой.

И обнаружить по дороге, что начался дождь. Это означает, что мне приходится прыгать по ступенькам автобуса с бьющим по спине рюкзаком и с билетом, зажатым в зубах, откуда его должен достать водитель, как единственную розу на длинном стебле.

Учтите, у инвалидов есть свои преимущества. Теперь я могу прихромать в самый фешенебельный магазин. При этом впервые в жизни не испытывая унижения.

Ушли в небытие мои страхи перед продавщицами в магазинах Пьера Кардена или Ива Сен-Лорана, или даже чего покруче, терзавшие меня всю жизнь. Перед всеми этими женщинами, чьи волосы так туго затянуты наверх, что у них даже глаза слезятся. И чьи замороженные манеры предполагают, что, возможно, они не уходят домой вечерами, а висят вверх ногами в специальном холодном помещении вместе с мехами, где поддерживают температуру на должном низком уровне. Но, как я сейчас выяснила, даже такие женщины не осмеливаются обидеть инвалида.

Вместо этого они стоят в сторонке и скупо улыбаются, пока я ковыляю вдоль прилавков, с удовольствием щупая шарфы. Или пробираюсь к примерочной с платьем за пятнадцать тысяч долларов, держа его зубами за вешалку. Естественно, я не собираюсь его покупать, просто мне хочется увидеть, посмеют ли эти фифы-продавщицы хотя бы бровь поднять в осуждение.

Разумеется, очень неприятно на улице столкнуться с каким-нибудь знакомым. Тем более, если этот человек не сразу меня узнает. Я также смущаюсь, когда я замечаю знакомого и решаю обойти его, чтобы с ним не столкнуться. Все это для того, чтобы избежать объяснений, которые мне уже до смерти надоели.

Один раз мне показалось, что я видела Карла. Или подумала, что видела, что тоже плохо. На этот раз не в семейном фургоне. Он шел пешком к своему офису. Так что ничего удивительного, что он вообще оказался на улице. Я опустила голову и зашустрила костылями, стараясь поскорее уйти. Меня ужаснула сама возможность того, что он увидит меня инвалидом.

И только в тот момент меня осенило, что именно потому, что я — инвалид, меня никто не замечает. Скорее всего, даже если бы Карл столкнулся со мной, если это, конечно, был он, он бы меня не узнал. Он лишь бы увидел женщину средних лет на костылях. Инвалид по возрасту, такая же незаметная и незначительная, как бродячая собака.

Иными словами, идеальный маскарад! Одновременно бросается в глаза — и абсолютно незаметен. Как раз то, что надо, вздумай я за кем-нибудь следить во время прогулок, чем я, естественно, не занимаюсь. Нет, нет, даже если это Карл, бодро шагающий к своему офису.

Три раза в неделю я посещаю поликлинику при больнице, где занимаюсь лечебной физкультурой. Там я час лежу на полу на мате, поднимая и опуская свою загипсованную ногу, для того чтобы предотвратить (так они говорят) атрофию мышц. А тем временем медсестра, больше интересующаяся лежащим перед ней журналом «Дайджест мыльных опер», за что я ее не виню, монотонно бубнит:

— Вверх и вниз, вверх и вниз… — И так без конца.

Мерфи, ты ведь можешь такое оценить, верно? Ты же помнишь бесконечные: «сидеть, рядом, стоять»? Как будто такое можно забыть! Так представь себе меня, Мерфи: я поднимаю ногу в гипсе как можно выше и затем медленно опускаю ее вниз. Вверх, вниз, вверх, вниз, снова и снова — и все по команде. И удивляюсь, почему за все то время, что я тебя учила, мне ни разу не пришло в голову, что чему-то я могу научиться и у тебя. Например, как двигать каждым ухом по очереди, что у тебя здорово получается. Или что, когда у тебя где-то чешется, иногда это местечко лучше покусать, чем почесать. И какая это торжественная процедура — перепрятывать закопанную кость.

Постепенно моя нога становится тяжелее, и мне все труднее ее поднять, но я все равно продолжаю размышлять, труднее ли это, чем научиться двигать ушами или чесать собственный подбородок пальцами ноги. «Вверх, вниз, вверх, вниз… Хорошая Дана. Хороший, хороший пес. Вверх и вниз, вниз и вниз…» Что-то в этом ритме вводит меня в ступор. Я лежу на спине и наблюдаю, как моя загипсованная нога поднимается и опускается перед моим лицом. Снова и снова. Как Сизиф, безостановочно вкатывающий свой камень в гору, я не чувствую досады. Странно, но я даже ощущаю благодарность к этому камню и счастье быть на холме.

По верхнему краю гипса я вижу клочки небритых волос, которые тревожно топорщатся. Еще я чувствую, как растут волосы по нижнему краю тоже, врастают в гипс, покрывают мою ногу под ним, подобно плесени, покрывающей лежащее в тени бревно.

Похоже, я чувствую, как по всему телу растет шерсть. Не успею я оглянуться, как из рукавов моего свитера высунутся лапы. Я пыхчу, Мерфи. Скажи мне, это потому, что я вспотела? Или эти приливы предупреждают о грядущей Перемене в жизни? Нет, никаких пустяков, вроде климакса. Я имею в виду более значительную и зловещую термостатическую перемену: от нормальной температуры человеческого тела в девяносто восемь и шесть десятых градуса по Фаренгейту — до ста двух? Это ведь твоя температура, Мерфи?

О господи! Я боюсь взглянуть в зеркало, которое протянулось по всей длине стены кабинета физиотерапии. А также привлечь внимание монотонно бубнящей медсестры. Я боюсь обнаружить, что превращаюсь в нечто еще более невероятное, чем то, о чем рассказывается в ее «Дайджесте мыльных опер».

Я что хочу сказать: в свое время меня принимали за кучу разных вещей — за кладезь нереализованных творческих потенциалов, за подругу по духу или за вполне свою в доску бабу, и за сравнительно приличную любовницу. Иногда меня принимали не за то, что я есть на самом деле. Но никогда, за всю мою жизнь до сегодняшнего дня, меня не принимали за собаку. Разве что в том автобусе, много лет назад, когда…

Мерфи, если я все меньше остаюсь человеком, тогда именно ты должен научить меня, как отказаться от этого вовсе и попасть в дружелюбную среду, где прошлое и настоящее живут рядом, смешавшись в уютном сосуществовании, без всяких различий между тем, что уже ушло, и тем, что еще придет.

Сегодня, Мерфи, передо мной гора. Завтра меня ждет бесконечный, незащищенный ужас Времени и Пространства, который и составляют единственное различие между Здесь и Там, между тобой и мной…

Бог мой, если нечто подобное произойдет со мной, мне хочется думать, что я способна отнестись к этому спокойно. В смысле: в определенных кругах люди, пишущие для сериалов про животных, сочтут необыкновенным везением мое чудесное превращение в собаку в кабинете физиотерапии.

Дело в том, что, лежа на спине на мате в кабинете физиотерапии в Главной больнице, поднимая ногу и опуская ее снова и снова, я действительно способна отказаться от своей человеческой сущности во имя чего-то более примитивного, стоящего ниже по уровню. Но где гарантия, что это что-то действительно существует?

Так же очевидно, что я отказалась не только от своей способности ходить вертикально без посторонней помощи на своих двух ногах. Я потеряла свои притязания на Мерфи. Который не слышит меня, как бы громко я его ни звала в своем воображении. Мерфи, которому наплевать на то, как я обо всем сожалею и насколько глубоко я ощутила, чему он мог меня научить. Если бы только у меня хватило ума к нему прислушаться!

Мерфи больше нет, даже в моих снах. Все, что у меня остается во сне и наяву, всего лишь мохнатая фантазия — Удивительная Грейс. Шесть собак в одной, самая яркая звезда в созвездии в любой галактике, которую вы выберете. Сверкающая на небесном своде, подобно отшлифованному бриллианту, с времен появления забытого колли по имени Пэл.

И если Удивительная Грейс — все, что мне осталось, значит, я должна трудиться для нее и ее дублеров. Для этого я должна избежать атрофии моей ноги. Как сказал О’Райан, меня зацепило. И дело не в оплате, а в том, что мне это дает. Я должна лезть из кожи вон, как хорошая, очень хорошая собака. Не потому, что есть Мерфи, который может это оценить, он вообще вряд ли это ценил. Но потому, что я все еще здесь и для меня теперь это важно.

Это была идея О’Райана — привезти меня в студию в день, когда начинаются съемки по моему сценарию. Он не стал завязывать мне глаза, но, безусловно, это соответствовало бы той торжественности, носящей старомодный оттенок, с которой он привел меня на съемочную площадку.

Никто, кроме него, из работающих над «Удивительной Грейс» не слышал о моем несчастном случае. Соответственно, когда я ковыляю через площадку на костылях, по рядам батальонов редакторов, помощников сценаристов, помощников режиссеров и разномастных членов команды проходит гул. Пока что все они раздумывают, чьи именно последние исправления привели к появлению в сценарии персонажа на костылях и как зовут актрису, очевидно, приглашенную на эту роль.

— Дана! — Гленда, руководитель сценарного отдела или редактор, или кем она тут числится, оказывается первой, кто узнает меня. Она плывет ко мне со стопкой листков в одной руке и выражением лица, как у общественного организатора на круизном пароходе, славящимся идеальным порядком. — Надо же, какая неожиданность! — Она небрежным взмахом руки указывает на мои костыли, что предполагает, что я умудрилась проявить себя самым удивительным образом. — Я все удивлялась, куда это ты запропала. Знаешь, все с таким восторгом работают над твоим сценарием!

Да уж, наверняка. Особенно те, которые занимаются переписыванием.

— Надеюсь, ничего страшного, что я тут объявилась, — говорю я. — Это все Мик О’Райан, он уговорил меня приехать и взглянуть на сцены с волками.

— Ну, конечно! — Гленда кивает с таким энтузиазмом, будто эта затея пришла в голову ей, а не О’Райану. — Ты как раз вовремя, потому что волки сейчас… Ну, ты сама увидишь. Я уверена, что О’Райан или кто-нибудь из дрессировщиков будет счастлив тебя им представить.

День стоит холодный, с низкими тяжелыми облаками и временами даже со снегом. В большом загоне, похожем на собачью площадку, уныло бродят несколько волков. Их вид меня ужасает. Эти убогие создания не имеют ничего общего с тем, что я имела в виду! В большинстве случаев мне глубоко плевать, имеет ли то, что я написала, какое-либо сходство с тем, что снимается. Но сейчас мне не все равно. Прежде всего именно из-за того, что я написала, эти несчастные волки находятся здесь. Но еще печальнее делается мне из-за контраста между тем, что я писала в сценарии — большой, смелый волк «спасает» Удивительную Грейс в диком лесу — и этими несчастными, унылыми зверями, с виду неспособными спасти даже самих себя.

— Господи, О’Райан! — Я с трудом приближаюсь к загону и обнаруживаю, что мое лицо рассматривают несколько пар желтых глаз, странно похожих на глаза Мерфи. — Этих бедняг нужно отпустить, пусть бегают в каком-нибудь большом заповеднике.

— Не, не пойдет. Эти ребятки — работяги. Обожают работать, почти как собаки. Вот почему они все так возбудились от твоего сценария. Не только мы дали этим ребяткам работу, но, как Брэди говорит, это «волкоположительно», хорошо для бизнеса.

— Но они выглядят такими… несчастными. Господи, зачем только я написала этот сценарий!

— Дана! Черт! — О’Райан явно ничего не понимает и обижается. — О чем ты толкуешь, черт побери?

Меня спасает от дальнейших объяснений появление коротенького пузатого человечка с блеклыми глазами и бакенбардами ржавого цвета.

— Эй! — говорит О’Райан. — Это мой босс. Спроси его, он тебе скажет, что эти вот твари тут — счастливее некуда. Брэди! Поприветствуй Дану Ягер. Она этот сценарий написала, про волков, и я тут знакомлю ее с актерами. Рассказываю ей, как этим парнишкам тут здорово.

— Точно, — соглашается Брэди. Но когда он останавливает на мне бледный взгляд опытного оценщика живого товара, я чувствую, что он выделил меня как потенциального возмутителя спокойствия.

— Я добыл шестерых псов, ясно? Вам стоит как-нибудь посмотреть на Мейджоров. И я достал четырех волков. И если вы увидите, как они вместе работают на площадке, собака и волк, гарантирую, что вы не сможете сказать, дамочка, кто из них получает большее удовольствие.

Я тускло улыбаюсь Брэди, затем снова смотрю на волков. И дивлюсь, каким образом по их виду можно определить, что они получают хоть какое-нибудь удовольствие.

— Ты меня прости, — говорю я, вытирая глаза. О’Райан со свойственным ему тактом завел меня в тихое местечко за трейлером, чтобы я могла спокойно выплакаться. — Я не думала, что так прореагирую. Как будто это я виновата. Хотя, наверное, так оно и есть.

О’Райан сочувственно хлопает меня по спине.

— Я понимаю, бывает, что некоторые уж очень переживают. Я же тебя предупреждал во время нашего последнего разговора, помнишь?

— Ты хочешь сказать — когда предупреждал меня, ты имел в виду, что мне может понравиться писать этот мусор? Нет, мне припоминается, что ты считал, будто это здорово. Увы, только не сегодня, это уж точно. Господи, если что и может заставить меня все это бросить, так…

— Ты и мне кое-что тогда говорила там, где мы ели гамбургеры. Помнишь? Про Карен?

С прерывистым последним вздохом я отказываюсь от всех надежд заставить О’Райана понять, что так огорчило меня на той площадке с волками и какова моя собственная вина в этом. Он явно предпочитает поговорить о Карен. Вполне даже можно предположить, что он притащил меня сюда в основном затем, чтобы на свободе поговорить о Карен.

— А что Карен? После своего несчастного случая я ее не видела, даже ничего не слышала после того послания, в котором она говорила, что уезжает из города. В этом вся наша Карен. Постоянно уезжает из города.

О’Райан, прищурившись, смотрит вдаль, напоминая мне героя Старого Запада, кем он, собственно, и является.

— По правде говоря, ее нет. Уехала.

— Да? В Лос-Анджелес? Кроме шуток?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты так говоришь, будто в это не веришь.

— Ну, она ведь постоянно грозит Лос-Анджелесом. Обычно она даже приглашает меня к ней присоединиться, но всегда так выходит, что мы обе никуда не едем. Разумеется, раз я ей не перезвонила, она могла разозлиться и уехать одна. То есть, если она вообще куда-то уехала.

— Она уехала, точно, — говорит О’Райан и болезненно морщится. — Говорит, она собирается учить… комедии в какой-то школе… для шоферов?

— Ты хочешь сказать, в «Школе правил уличного движения»?

— Ага, верно. Она говорит, что и раньше там работала.

— Работала. В Калифорнии, очевидно, есть обязательные курсы для переподготовки тех водителей, у которых отобрали права. Но Калифорния есть Калифорния, вот они и пытаются разнообразить занятия с помощью всяких приемов вроде кулинарных уроков или комиков в качестве инструкторов по правилам уличного движения. Уверена, у Карен это здорово получается. Но она уже там работала. Меня настораживает, что она туда вернулась. Она тебе объяснила?

Он тяжело потряс головой, как бизон.

— Не слишком подробно.

Он не смотрит мне в глаза, и я чувствую, что теперь, когда он затеял этот разговор, он жалеет, что эта идея пришла ему в голову.

— Но… ты говорил с ней перед отъездом?

— Угу, только перед тем как уехать, она стала плоховато ко мне относиться.

Плоховато! Узнаю Карен.

— Хуже, чем обычно?

О’Райан облизывает губы, как будто пытается пуститься в откровения, глубину и широту которых мне еще предстоит определить.

— Ну, — произносит он наконец, — дело-то в том, что я сделал то, что ты мне советовала… попытался поговорить с ней.

— Я не совсем то тебе советовала, О’Райан. Я лишь согласилась с тобой, что пора…

— Неважно. Я попытался, и… вышло так, что получил пинка под зад.

Да, я припоминаю, что насчет «пинка» Карен говорила в своем послании, записанном на моем автоответчике.

— Мне очень жаль. И все же, разве не лучше знать все самое худшее?

— Наверное. — Он неуверенно пожимает плечами, и я вдруг осознаю, что впервые вижу О’Райана таким несчастным. Побитым: брюхо волочится по земле, как у волка, покоренного и засаженного в клетку. — Только… мне все хужее и хужее. Понимаешь, Дана, тут как вышло… Когда я ей сказал, что мы с ней или вместе ловим рыбку, или выбрасываем напрочь наживку, она и заявила, что собирается рвануть на побережье. Только вот я что-то не очень в это поверил.

— Ты думаешь, она так сказала, чтобы порвать с тобой окончательно?

— Вроде того. — И он морщится, будто рана еще кровоточит. — Только я никак не мог смириться, я ведь так к ней отношусь… Ну, и начал я за ней следить.

— Следить?! Ты хочешь сказать, ты за ней… шпионил? Я правильно поняла?

— Да нет, не так. Не с ночными очками или с мордой, вымазанной черным, или еще что.

Может быть, но все равно он за ней следил. Сама эта мысль и интриговала, и ужасала меня, поэтому я осторожно пристроила на свою физиономию равнодушное выражение.

— Ладно, — ободряюще киваю я. — Значит, ты за ней следил.

— Ага. — Он снова смущенно облизывает губы. — И все вышло, как я и думал. Никуда она не уезжала. По крайней мере, пару недель. Похоже, дел у нее было навалом — таскаться за мужиками, которых она почти и не знает. Богом клянусь, Дана, это был просто какой-то кошмар! Помнишь, я сказал тебе в ресторане, что у меня всегда было впечатление, что от меня она ехала куда-то еще?

— Я помню. Но что ты имел в виду под мужиками, которых она почти не знает?

О’Райан судорожно сглатывает, и я понимаю, что он сомневается, стоит ли рассказывать дальше. И все же, зайдя так далеко, он решается идти до конца.

— Понимаешь, она с ними даже не разговаривает. Это больше смахивает на… У нее есть такой список, в нем все эти мужики, и у нее уже прям-таки система их проверки. Поздно ночью она в своей машине едет к дому, паркуется, выключает фары…

Меня охватывает дрожь при мысли о Карен, чьи поступки так неприятно схожи с тем, что я себе навоображала в своих снах, а также об О’Райане, который следит за ней, пока она сама выслеживает смутные объекты своего еще более смутного желания.

— И эти мужчины… они те, в кого она влюблена «на расстоянии», как ты думаешь? Или те, кто ее обидел?

— Точно не берусь сказать. Может, и так, и эдак. Знаю только, что мне она сказала, что рванет из города, а на самом деле никуда не уезжала.

Что поделаешь, устало думаю я. Такое случается сплошь и рядом. Особенно если сравнивать происходящее с более странными поступками Карен.

— Но я припоминаю, ты сказал, что она действительно уехала из города.

— Да, в конечном итоге. Сказала — чтобы быть подальше от меня. — Он снова морщится, как от боли. Ему явно неприятно об этом говорить.

— Тогда, — говорю я как можно мягче, — возможно, она заметила, что ты за ней следишь?

— Ага. И она озверела. Только знаешь что, Дана? Не думаю я, что уехала она из-за меня. Скорее, один из этих мужиков рванул на побережье, так она и там хочет его прищучить.

Зная Карен, я полагаю, что О’Райан прав. Если кто и понимает действительную природу этих бесполезных метаний, то это, скорее всего, О’Райан. Однако признание его правоты вряд ли послужит для него большим утешением.

— Ну, поездка в Калифорнию по любой причине — не такая уж и плохая идея, — осторожно говорю я. — Я хочу сказать, что тебе не повредит побыть от нее на расстоянии, а тем временем, возможно, она переборет эту свою… одержимость, или как там еще можно назвать ее поведение. И вернется более собранной. Она вернется, потому что ей быстро надоест преподавать в этой школе и работать официанткой или продавщицей в винном магазине.

Хотя в самой мысли о том, что Карен в Лос-Анджелесе помогает тем, кто лишился водительских прав, есть определенная ирония. Ведь это единственный случай, когда она могла бы принести пользу здесь, помогая мне получить эти самые права.

— Возможно, — говорит О’Райан. — Но я не хотел бы ждать, чтобы это выяснить.

— Я тебя не виню. Ты достаточно пострадал от Карен. Просто возьми и забудь ее.

— Нет, я про другое, — говорит он смущенно. — Как только съемки закончатся, я тоже уеду.

— Ты? Куда? — Но, увы, я уже догадываюсь.

— Возможно, я на машине двинусь в сторону Калифорнии, — говорит он, густо покраснев. И я знаю, что ввело его в краску.

— Господи, О’Райан! Ты поедешь искать Карен?

Он пожимает плечами и умудряется улыбнуться.

— Псих, верно? Ты ведь так думаешь?

Я же думаю о том, что даже при моем богатом воображении я с трудом могу представить, как Карен едет за своей жертвой в желтом «жуке», а за ней, на приличном расстоянии, тащится О’Райан в побитом «понтиаке». И вся эта торжественная процессия из трех машин движется вдоль побережья Тихого океана.

— Ну, мне будет тебя не хватать, — говорю я то, что первым пришло в голову. О’Райан, разумеется, не знает и о половине моих сожалений. Когда (и если) я решу, что пришла пора научиться водить машину, чтобы устремиться вдогонку собственной судьбе, я, увы, не смогу рассчитывать на него как на учителя.

О’Райан долго и пристально смотрит на меня.

— Но ты же не отговариваешь меня?

— Нет. Кто знает? Иногда из самой плохой заварушки может выйти что-то приличное.

Черт, ну что я должна сказать этому простофиле? Что самые плохие заварушки чаще приводят к чему-то еще более ужасному? А так мужик, по крайней мере, впервые за день улыбнулся.

— Ты прости меня, — говорит он, — я уж вижу, что не стоило мне тебя сюда тащить.

— Ничего страшного. Ты хотел как лучше. Ты всегда хочешь как лучше.

Видите? С таким талантом убеждения мне бы писать душещипательные семейные драмы для телевидения. Создать где-нибудь положительную параллельную галактику, где все всегда кончается хорошо. Для всех — людей и зверей. Черт, даже для волков!

Не знаю, какие свои грехи я пыталась замолить, навещая Марка с религиозной регулярностью после каждого своего занятия в кабинете физиотерапии. Я лишь твердо знаю, что получаю некоторое утешение, просто сидя рядом с кроватью, на которой он лежит, как труп, в полной тишине, прерываемой только шипением кислородной маски.

Если верить Теду, то Марк сейчас перешел в состояние, обычное для затяжных больных, которые уже не помнят, что с ними было раньше. Поверх маски виднеются только круглые серые глаза, выступающие из его черепа, на котором почти не осталось плоти. Его взгляд меня поражает, напоминает глаза людей с плакатов по борьбе с голодом. Очень редко мои посещения совпадают с тем, что Тед называет «хорошим» днем. Тогда Марк вроде бы меня узнает. Но, понимает он что-то или нет, его глаза всегда находят меня, когда я с костылей перебираюсь в виниловое кресло рядом с его кроватью.

Сегодня, как обычно, в своем любимом углу палаты сидит Герти, мать Теда, и быстро вяжет. Я терпеть не могу сухой стук ее спиц, но не могу решиться попросить ее перестать. Тед теперь практически живет в больнице. После обходов он спит несколько часов на раскладушке, которую поставили в палате Марка. Так что если Герти хочет видеть сына, ей тоже нужно приходить сюда. И чем бедняжке еще заняться, кроме вязания?

Даже сейчас я не знаю, в курсе ли Герти о специфическом характере этой трагедии. Возможно, ей все еще безразлично, что происходит. Возможно, она готова, как всегда, принимать нас всех, включая ее саму, как действующих лиц реальной жизненной драмы, не задумываясь, каким образом переплетены наши биографии. Всегда готовая помочь, защитить, быть рядом вне зависимости от обстоятельств. Любой враг ее сына Теда — ее враг. Что означает, что болезнь Марка — ее враг, несмотря на то, что Марк всегда был для Герти чем-то случайным.

На руке Марка закреплен особый прибор. По нему постоянно поступают разные лекарства, исключая необходимость каждый раз колоть их в вену. Он все хуже и хуже видит, поэтому, когда я прихожу, я читаю ему вслух газеты. Если раньше Марк был фанатом новостей, то теперь он иногда засыпает во время моего прочувственного чтения. Но я все равно продолжаю читать, причем с выражением. И не столько в надежде достучаться до него, сколько чтобы перестать обращать внимание на клик-клик-клик спиц Герти.

Однако сегодня Герти рано сворачивает свое вязание и заявляет, что слегка проголодалась.

— Пожалуй, я спущусь в кафетерий, дорогая. Тебе не принести бутерброд или что-нибудь еще?

Я благодарю и отказываюсь, но предлагаю проводить ее до лифта, поскольку сама собралась в туалет.

— Тед, наверное, совсем вымотался, — замечаю я, передвигаясь на костылях по коридору рядом с ней. — Для врача особенно тяжело, вы не считаете, оставаться спокойным, когда дело касается… его близкого друга?

— Ну, Тед всегда был разумным мальчиком, — говорит Герти с удовлетворением.

Я жду, не скажет ли она что-нибудь еще, но — увы.

— А как вы? — не могу я остановиться. — Вы здесь почти каждый день, Герти. Как вы это все переносите?

— О, как вам сказать… — Пока мы ждем лифт, голова у Герти трясется, как у тех игрушечных зверей, которых люди прикрепляют на заднее стекло своего автомобиля. — Палата довольно приятная. Медсестры забегают, чтобы поболтать, потом у меня есть мое вязание. И, конечно, заходит Тед, когда у него освободится минутка.

Разумеется, именно Тед делает ее присутствие здесь целесообразным. И вообще Герти не считает, что ей досталась суровая судьба. Ведь в ее мире вдовы с сыновьями зачастую вынуждены прозябать на задворках, подчиняясь властной невестке. А Герти до самого последнего времени устраивала регулярные ужины с «мальчиками», проводила выходные в их загородном коттедже, даже иногда сопровождала их во время отпусков, если, конечно, Марк и Тед не отправлялись в какое-нибудь слишком уж явно «голубое» место. Если все это учесть, то ей крупно повезло, и еще один скучный ленч в больничном кафе она не считает слишком высокой платой за свое участие в жизни Теда, а теперь еще — и кончине Марка.

Хотя она упорно не собирается упоминать Марка. Это подстегивает и мое упорное желание достучаться до нее.

— Марк быстро сдает. Каждый раз, как я прихожу, ему все хуже и хуже.

— Возможно. Но очень мило в твоей стороны, что ты так часто заходишь, несмотря на твое собственное, гм, состояние.

— Ничего особенного. Ведь я все равно сюда прихожу, да и состояние мое — временное. Тогда как Марк…

— Все равно ты делаешь, что можешь, верно? Все так должны поступать.

Прибыл лифт и широко разинул свою пасть перед Герти. Я уже понимаю, что никогда у нас с Герти не наступит минута откровения, как это случилось с Тедом. Если Герти осознает, что я когда-то была для Марка не просто подружкой, а куда больше, если она поймет, хотя бы приблизительно, что между Марком и Тедом существуют более близкие отношения, чем между простыми соседями по комнате, и если она что-нибудь слышала или читала о СПИДе за последние пятнадцать лет, тогда все эти секреты она наверняка решила унести с собой в могилу. А я не знаю, как заставить ее признаться, что она все знает и когда она узнала, разве что взять ее за тощее горло и хорошенько встряхнуть. Хотя, собственно, чего уж мне так беспокоиться?

— Я не уверена, что вы застанете меня, когда снова подниметесь наверх, — говорю я ей вместо прощания, когда двери лифта начинают закрываться. — Если нет, то увидимся в следующий раз. — И последнее, что я вижу, когда двери съезжаются, это трясущаяся голова Герти и ее спокойное, как у Будды, лицо.

Я вхожу в палату Марка и поражаюсь, застав его сидящим и относительно бодрым, причем кислородная маска лихо сдвинута на лоб.

— Марк, немедленно надень маску! Ты не должен…

— Иди сюда, Дана, — говорит он свистящим, но твердым голосом.

Я послушно приближаюсь к кровати, где он сидит, поддерживаемый подушками, и кажется полупрозрачным, как святой на пути в рай. От жалости к нему у меня перехватывает горло.

— Что я могу для тебя сделать? — Я благодарна за возможность побыть с ним наедине и за его явно ясное сознание.

— Дана, ты знаешь, что я о тебе беспокоюсь. Мне не нравится, что ты тратишь свою жизнь на этих клоунов. Что ты никак не определишься в жизни.

— Да. — Я потрясена его внезапным чудесным превращением в старого Марка с его нравоучениями. Меня как громом ударило. Причем настолько основательно, что я даже не пытаюсь ему возразить. — Но не стоит сейчас обо мне беспокоиться. Ты должен думать только о том, чтобы поправиться. И, видит бог, сейчас ты выглядишь значительно лучше!

Он морщится и усаживается поудобней.

— Слушай, ты помнишь сумасшедшего дядю Фреда? У которого хижина в Маритаймз?

— Ну разумеется, я помню твоего дядю Фреда. Он подарил нам на свадьбу бильярдный стол, как раз для нашей однокомнатной квартиры. Я всегда его за это любила. Но я не помню ничего про хижину.

— Так вот, она у него была. И когда он в прошлом году умер, он завещал ее мне. Я там пока еще не был, но слышал, что там совсем неплохо.

— Вот как. — Значит, вот она, последняя воля умирающего. Он желает каким-то образом увидеть эту хижину, а я должна сделать вид, что это возможно. — Ну, в это время года там наверняка довольно уныло…

— Ничего подобного. Домик хорошо утеплен.

— Вот как? — Я все еще никак не могу поверить в то, что я говорю с Марком и обсуждаю с ним хижину его дяди. Что я вообще могу говорить с Марком! — Наверное, когда ты отсюда выпишешься, вы с Тедом сможете съездить на Восток и все увидеть собственными глазами.

— Уиппет! — Несмотря на его глаза навыкате, которые он не сводит с меня, видно, что он почти усмехается. — Я отсюда не выйду, и ты это знаешь, так что кончай с этим дерьмом. Я хочу, чтобы в домик дяди Фреда поехала ты.

— Я? С какой стати…

— Не спорь со мной. Мне трудно дышать. Просто сделай то, о чем я тебя прошу. Возьми ключ, он на столике, на общем кольце, такой старый. Пусть он будет у тебя. Пока ты не будешь готова туда поехать. Я серьезно, Уиппет. Больше всего на свете тебе нужно место, куда бы ты могла просто… поехать. Я не знаю, как еще тебе помочь.

Я понятия не имею, о чем он толкует, но я твердо знаю, что он в ясном сознании. Наверное, в более ясном, чем я.

— Марк, мне очень приятно, что ты мне это предлагаешь, но тебе лучше оставить ключ у себя. Знаешь, вроде как… знак надежды.

— Дана! — С огромным усилием он усаживается прямее. Дыхание со свистом вырывается из его груди. — Давай не будем дурачить друг друга. Просто возьми ключ. Если я буду знать, что он у тебя, это вселит в меня надежду. Ведь мы же с тобой когда-то любили друг друга!

Мы любили друг друга! Почти ослепнув от слез, я ковыляю к столику и снимаю ключ с кольца. В то же самое время я заставляю себя не смотреть на него — на высохшую жертву концентрационного лагеря, у которого едва хватает сил сидеть даже с помощью всех этих подушек. Хотя бы на мгновение я хочу представить себе юношу, которого я когда-то увидела. Который подошел ко мне сзади в тот день, когда я стояла над сковородкой с жарящимся луком, и так испугал меня, что я прижала пахнущие луком руки ко рту.

— Я все еще люблю тебя, Марк.

— Я тоже все еще тебя люблю. — Его голос уже упал до шепота. — Но тебе обязательно нужно двигаться дальше.

— Я знаю. — И я действительно теперь это знаю, так же хорошо, как и он. Я тащу себя на костылях назад к кровати, целую его в лоб и опускаю кислородную маску.

— Марк, я пойду, хорошо? Герти вернется через минуту. Я скоро приду опять.

Я спускаюсь на лифте в вестибюль, слезы все еще жгут глаза, но в кармане моего пальто лежит, подобно тяжелому куску надежды, ключ от хижины дяди Фреда.

Зажав костыли в одной руке, я другой хватаюсь за перила и с трудом, прыжками, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Затем, чтобы отдышаться, прислоняюсь лбом к двери и ищу в кармане ключи. Затем я снова встаю на костыли, толкаю дверь и перекидываю себя через порог. Когда я закрываю дверь, я уже снова еле перевожу дыхание.

Начинает звонить телефон, и я охотно двигаюсь к нему, радуясь этому жизнерадостному звуку. После посещения Марка я рада любому доказательству, что планета все еще вертится. Я жажду возможности услышать чей-нибудь голос, который поможет мне не зацикливаться на том ужасном зрелище, которое все еще стоит перед моими глазами.

— Алло?

— Привет, Дана. Это Леонард.

— Леонард! — Леонард, разумеется, один из Женатиков. Хотя с его последнего визита в город прошло так много времени, что мне требуется сделать паузу, чтобы перебрать мою мысленную картотеку. — Где ты сейчас?

— Дома. Вернее, в машине, недалеко от дома. Слушай, я сразу перейду к делу. — Голос звучит странно, нечетко, возможно, потому, что он звонит из машины. — Я слышал, что тебе… пришлось полежать в больнице. Я очень беспокоюсь.

— О! — Меня поражает, что даже такой человек, как Леонард, не живущий в нашем городе, слышал о моем приключении с велосипедом. — Ты не волнуйся. Все было не так страшно, как…

— Дана, я не собираюсь притворяться, что меня это НЕ беспокоит. Вернее будет сказать — я получил настоящий шок. Я ведь понятия не имел, что ты была замужем, тем более… Ну, меня это потрясло.

— Я… прости, я не понимаю? — Разумеется, я прекрасно его слышу, несмотря на статические помехи. Более того, мне кажется, я начинаю понимать, что он пытается сказать. Но мой первый порыв — защититься от этого.

— Ты же не станешь отрицать того факта, что была замужем?

Нет, но в данный момент, как ни стыдно мне признаться, мне очень хочется это отрицать. Не для того, чтобы доказать Марку, что я иду дальше. Скорее, чтобы доказать себя, что жизнь, в которой я никогда не выходила за него замуж, так же вероятна, как и альтернатива.

— Я ничего не собираюсь ни подтверждать, ни отрицать, — говорю я. — Пока ты не зачитаешь мне мои права.

— Ты еще и шутишь на эту тему? Надеюсь, нет!

Нет, я не собираюсь шутить, решаю я. Может быть, Леонарду бы поделом, но Марк заслуживает лучшего.

— Леонард, мы с Марком расстались за много лет до того, как я встретила тебя. И, если честно, я вовсе не считаю, что должна была об этом всем тебе докладывать.

— Не остри, Дана, умоляю тебя. Мне и так нелегко было тебе позвонить.

— Думаю, что это так. Особенно если учесть, что тебе приходится в одной руке держать трубку, а другой рулить.

— Слушай, дело вот в чем. Он ведь умирает от СПИДа?

— Откуда ты вообще?..

— Неважно. Знаю, и все. Самое главное — это полный кошмар!

— Ты мне это говоришь?

— И хотя я очень тебе сочувствую, боюсь, я должен спросить: а как у тебя со здоровьем?

— У меня?.. Леонард, давай говорить открытым текстом. Ты хочешь знать, не подхватила ли я СПИД?

— Да ладно. Ты же светская женщина. Наверняка я не единственный из твоих недавних партнеров, которому пришло в голову этим поинтересоваться. Ведь не зная, когда распался ваш брак, и учитывая, какому риску ты подвергаешься при твоем образе жизни…

— Леонард, немедленно замолчи, слышишь?! Давай я тебя кое о чем спрошу. Неужели ты думаешь, что если бы я подвергалась риску, я не предупредила бы каждого, кому могла угрожать та же опасность?

— Ну, я очень на это надеюсь. С другой стороны…

— С другой стороны, ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы быть в этом уверенным?

— Дана, да ладно тебе. — И Леонард даже пробует рассмеяться, но смех его по мобильному звучит нервно и визгливо. — Я полагаю, что достаточно хорошо тебя знаю. И верю в то, что ты мне говоришь. Но я счел разумным спросить. Ты же знаешь, я ведь человек женатый.

— Да, я знаю. — Хотя, если честно, я не понимаю, какое это в данном случае имеет значение. Поскольку Леонард перестал спать со своей женой примерно тогда же, когда я перестала спать с Марком. Единственная разница — они продолжали жить вместе. Внезапно оторопь, в которую вогнал меня этот разговор, переходит в раздражение. — Хочешь знать, что еще я о тебе знаю, Леонард? Ты настоящее дерьмо, потому что позвонил мне в такое время и не произнес ни одного сочувственного слова в адрес умирающего человека! Как так вышло, что я раньше не замечала, какое ты дерьмо? — Хотя, разумеется, я знала, что представляет собой Леонард и что представляю собой я — по ассоциации. И единственная разница между нами — я теперь начинаю хотеть измениться.

— Слушай, нет никакого резона разговаривать таким тоном. Ведь у меня есть полное право…

— Разумеется, у тебя есть полное право, Леонард! И не позволяй мне задерживать тебя хотя бы на минуту. Поскольку тебе, вероятно, предстоит сделать то, что Оскар Уайльд назвал множеством сходных звонков в округе. Полагаю, я не единственная твоя подруга по койке вне города, у которой умирает любимый человек и кому у тебя есть шанс потрепать нервы.

Повесив трубку, я долго сижу, не думая абсолютно ни о чем. Пока мне не приходит в голову, что о чем-то я все-таки думаю. Размышляю над альтернативами. Самым серьезным образом.

Во-первых, я могу продолжать жить, как живу. Сидеть в одиночестве, в унынии, рядом с парой костылей, прислоненных к стулу, без всяких планов, кроме моральной подготовки к подобным звонкам, когда слух о болезни Марка достигнет ушей других Женатиков.

Другой вариант: послушаться Марка и наконец все резко поменять. Не когда-нибудь в будущем, когда заживет нога, а прямо сейчас, когда она все еще болит.

Ведь если подумать — чего я жду? Марк может протянуть еще много недель, даже месяцев. В любом случае, он четко заявил, что хочет, чтобы я уехала. О’Райан в любой день может податься на побережье, искать Карен, или, не найдя ее в Лос-Анджелесе, уехать на край земли. Я отказалась от всех тех Женатиков, которые не успели отказаться от меня первыми. И похоронила свою настоящую любовь, как звезду, слишком далекую даже для того, чтобы фигурировать в моем гороскопе. Даже мое будущее в качестве литературного негра сейчас под угрозой, потому что я виновна в смертном грехе — я показала, что мне не безразлично, что происходит, пусть хоть самую малость.

Когда я излагаю все это самой себе, то понимаю: есть все показания к тому, чтобы уехать, и никаких — чтобы остаться. И все же, куда мне ехать? По какой дороге?

Это длинная извилистая дорога, которая ведет к дверям квартиры Джерри. И на другом конце меня ждет… Ну, возможно, не то чтобы ждет. И все же: столько времени спустя я готова поспорить, что есть одна вещь, о которой у нас с Мерфи общее мнение: теперь моя очередь вернуться, и неважно, позвали меня или нет.

Это будет нечто, согласны? Сжечь все мои сомнения, сожаления, ошибки и мосты! Все — в один короткий опьяняющий момент. А потом я давлю на газ и смахиваю слезу.

Даже когда я начинаю подниматься вверх по узкой лестнице Португальской академии вождения Луиса да Сильва, я, как это ни парадоксально, ощущаю, что спускаюсь вниз, прямо на дно огромной бочки. Наверное, это имели в виду все инструкторы школ вождения, которые на данный момент отказали мне.

— Попытайтесь обратиться к да Сильва, — говорили они, и мужчины и женщины, — Луис берет почти всех.

Как выяснилось, действительно почти.

— Конешно, конешно, — сразу же соглашается Луис, когда я и мои костыли добираемся до офиса, выглядящего временным и расположенного над бакалейной лавкой. — Я вас учить, как вы пожелать. Конечно, афтоматичная трансмиссия или палка в пол на четыре сторона. Как вы пожелать, так я и учить.

Пока все выглядит идеально.

— Если у меня есть выбор, я предпочитаю стандартную трансмиссию. — Я просто сияю. — Я пока еще не купила машину, но я полагаю, что ради экономии бензина и в целях охраны окружающей среды… — Я не успеваю закончить фразу.

— Конешно, конешно, только… Простить… Вас я тогда не учить. — И с этими словами Луис вырывает бланк заявления на английском и португальском из моей руки.

— Ну, тогда ладно. Если вы думаете, что моя травма может представлять проблему, тогда я согласна на автоматическую. А систему ручного переключения передач я всегда смогу изучить позже. — Я вырываю бланк заявления из руки Луиса и решительно пристраиваюсь к его столу, чтобы его заполнить.

— Нет, нет. — Он еще раз вытаскивает листок бумаги из-под моего носа. — Вы, как я сказать, я не учить. Потому что у вас есть этот нога, так? Вся колечена, так?

— Ну да, немного. Я собираюсь еще раз потянуться за бумажкой, потом передумываю. — Именно поэтому сейчас идеальный момент для меня, чтобы научиться водить машину. Потому что я больше не могу ездить на велосипеде, Луис. Я и ходить пока толком не могу, мне даже сесть в общественный транспорт затруднительно. Я что хочу сказать: ведь у каждого есть право как-то передвигаться, верно?

— Конешно, конешно. — Глаза Луиса аж потемнели от сочувствия. Но одновременно он пожимает плечами. — Только вы видеть… Вы возвращаться позже, ладно? Вы возвращаться позже, когда вы мочь водить. О’кей?

— Но я именно это и пытаюсь вам объяснить: когда я смогу водить, я смогу без этого обойтись. Я именно сейчас должна научиться! Как я уже сказала, для этого мне левая нога не понадобится, ведь мне придется нажимать только на газ и на тормоз, так? Так почему бы вам не принять меня и не попытаться научить? Тогда и видно будет, смогу я или нет.

Даже споря с Луисом, я не могу не подивиться иронии всей ситуации. Я, которая как скала противостояла всем многочисленным попыткам научить меня водить машину, теперь умоляю дать мне возможность сесть за руль и понажимать на эти педали, причем под руководством человека, которому явно зря доверили это занятие.

Причем умоляю я впустую, потому что Луис печально качает головой.

— Нет. Не пойдет. Забывать все, что вам говорить… Даже в академия да Сильва ты должен ходить, прежде чем водить. Понятно?

Единственное, что мне понятно, когда я с трудом спускаюсь с лестницы, так это что я должна научиться водить, и неважно, буду я когда-нибудь ходить или нет. Поэтому мне придется принять экстраординарные меры, куда более рисковые, чем уроки вождения под сомнительным руководством да Сильвы, даже если бы он на это согласился.

Я решительно возвращаюсь в свою квартиру, где сразу же, не оставив себя времени на раздумья, направляюсь к телефону и набираю номер.

— Харт.

Помимо собственной воли, я испытываю прилив радости при звуке его голоса, делового и такого знакомого, что мне кажется, будто я слышала его вчера.

— Привет, Харт. Я отвечаю на твой звонок. Или, скорее, звонки.

Пауза. Затем:

— Господи! Не может быть! Разве что… Подожди. Сегодня, часом, не первое апреля? О-хо-хо, до чего же быстро бежит время, когда ждешь телефонного звонка! — Я замечаю, что он старается подделаться под мой тон, говорит спокойно, тепло, но без эмоций. Разве что легкая небрежность Карла вполне может быть искренней.

— Ладно, признаюсь, я несколько задержалась с ответом на твой звонок.

— Совсем немного, солнышко. Я… слушай, как ты там? Столько времени прошло.

Совершенно ясно, что Карл ничего не знает о моем несчастном случае или о других невзгодах, которые выпали на мою долю с той поры, как я с ним рассталась.

— Я в порядке. — Я глубоко вздыхаю, чтобы сама себя в этом убедить. — Карл, я не буду ходить вокруг да около. Я позвонила тебе потому, что мне нужно тебя кое о чем попросить.

— Выкладывай, — говорит он. Причем с такой искренней готовностью, что я едва не влюбляюсь в него снова.

— Мне нужно… Я хочу, чтобы ты выполнил свое обещание, помнишь? Научил меня водить машину.

— Я буду у тебя через полчаса, — говорит он. — Это тебя устраивает?

На этот раз Карл свое слово сдержал. Точно через тридцать минут после того как я повесила трубку, я услышала знакомые шаги на крыльце, затем звонок в дверь. Я протащилась на костылях по коридору и, перед тем как открыть дверь, остановилась лишь на секунду, чтобы изобразить на лице подобие улыбки.

— Ну надо же! — Карл, стоящий с другой стороны двери тоже улыбается. — Вот уж неожиданность, так… — Улыбка исчезает с его лица, когда он видит мои костыли и загипсованную левую ногу. — Бог мой, что это?!

— Несчастный случай. Но сейчас мне лучше.

— Какой несчастный случай? — Карл, стоящий на моем крыльце, выглядит все таким же, и это меня беспокоит. Мне представляется невозможным, прямо-таки неприличным, что он ничуть не изменился за эти полные событий недели, прошедшие после нашего расставания. Все та же проседь на висках, которую я заметила во время последней встречи, морщинки вокруг глаз. Да и пальто из твида, которое он сегодня надел, кажется мне слегка поношенным и более подходящим для бесцветного агента из английского шпионского романа. Но, в общем и целом, он тот же самый Карл, который однажды дождливым днем появился на этом крыльце и заставил меня в себя влюбиться. Вопреки разуму и моим инстинктам.

— Наверное, мне следовало предупредить тебя по телефону, — извиняюсь я. — С виду страшнее, чем на самом деле.

— Да? — Он скептически поднимает бровь. — По мне, это выглядит довольно серьезно. Что произошло, черт побери?

— Об этом потом. Ты обещал научить меня водить машину, помнишь? Надеюсь, ты не собираешься отказываться от своего обещания?

— Ну… это надо обговорить.

Карл берет мои костыли и помогает мне спуститься по ступенькам. Даже в такой бесславной ситуации его прикосновение к моей руке заставляет мой пульс биться чаще. С одной стороны, хорошо, что моя травма более или менее снимает вопрос о сексе с повестки дня. С другой стороны, мне обидно, что я лишена даже роскоши решать, заниматься мне с ним любовью или нет.

Он помогает мне дойти до стоящей у тротуара машины. Затем открывает дверцу со стороны пассажира и помогает мне сесть. Костыли он забрасывает на заднее сиденье, а сам садится за руль.

— Ну, куда теперь?

— Предлагаю, — говорю я, — посмотреть, куда нас приведут проселочные дороги. Как тебе мое предложение?

Уголок его рта слегка дернулся, но он сделал вид, что сосредоточен на том, чтобы правильно повернуть зеркало заднего вида.

— Мне кажется, что это приятная основа для создания жизненной философии. — Затем, упорно не глядя на меня, он завел мотор и двинул машину с места.

Сидя так близко друг от друга, мы оба старательно избегаем прикосновений. Почему-то, хотя прошло так много времени, нам не о чем говорить. Не то чтобы мы ощущали неловкость. Просто создается впечатление, что мы оба приготовились ждать, и не только чтобы выяснить, куда ведут эти дороги, но и чтобы продумать условия, на каких мы эту поездку предпринимаем.

Когда он сворачивает на второстепенную дорогу, а затем и на проселочную, которая идет по пересеченной местности, я не могу с уверенностью сказать, что это та же самая дорога, по которой мы ехали раньше, или просто случайная импровизация. Вскоре, как и можно было ожидать, мощенная гравием дорога сужается и переходит в грунтовую. Карл останавливает машину, откашливается и поворачивается ко мне.

— Так насчет твоего несчастного случая. Что произошло?

— Я ехала на велосипеде. Теперь можешь смеяться.

Но он смеяться не стал.

— Не повезло.

— Да будет тебе. Ты же имеешь полное право позлорадствовать: а что я тебе говорил?

— Не собираюсь. — Он протягивает руку и берет мою ладонь. — Мне очень жаль, солнышко. И здорово ты покалечилась?

— Мне еще некоторое время придется походить на костылях, затем с тростью. А потом… ну, тут уж как получится. Но я верю, что все обойдется.

— Такая красивая нога. — Он продолжает держать мою руку, сжимая ее все сильнее.

— Через минуту ты сломаешь мне руку, — шучу я и убираю руку. Смешно, но моя мать тоже посчитала эпизод с моей ногой настоящей трагедией. — Карл, со мной все будет в порядке. Правда. — А пока я делаю все от меня зависящее, чтобы не купиться на его заботу. Даже пытаюсь вспомнить тот день, когда он послушно ушел из моей жизни, бросив ключ в посудину на столе, после того как долго убеждал меня, что не собирается от меня отказываться. И даже не пообещал, что перестанет врать мне — и моим красивым ногам.

— Почему ты мне ничего не сказала? — спрашивает он. — Почему ты не ответила ни на одно мое послание?

На этот вопрос у меня нет готового ответа. Разве что спросить, почему он меня обманывал? Но в данную минуту я не собираюсь его об этом спрашивать. Поэтому я просто пожимаю плечами и смотрю в окно, пытаясь определить, куда же нас занесло.

Здесь, за городом, куда больше видимых примет скорого приближения зимы. Между пучками стерни лежат небольшие островки пушистого снега. Насколько я могу судить, именно здесь мы занимались любовью на переднем сиденье фургона его жены. Как же давно это было!

— Карл, я вполне серьезно хочу, чтобы ты выполнил свое обещание.

— Ты о чем? О том, чтобы научиться водить? Прелестно, но… ведь не сегодня же?

— Почему не сегодня? Когда я позвонила и попросила об одолжении, ты сказал: «Выкладывай», — что я и сделала.

— Но ты в таком состоянии… Видишь ли, ты…. — Он не может найти приличное слово, чтобы описать мое состояние, и жестом указывает на ногу в гипсе.

— Я что, калека? Ну, конечно, сегодня никто это слово не употребляет. Даже инвалидом никто никого не называет. Считается, что я сейчас в «физическом затруднении». Кроме того, все пройдет со временем. К тому моменту, как я буду готова сдавать экзамен по вождению. Я смогу убедить инструктора, что костыль на заднем сиденье принадлежит не мне и что я вполне способна на все, на что способен любой новичок-женщина.

— Ладно, давай пофантазируем и предположим, что… Слушай, с чего это ты вдруг решила в срочном порядке научиться водить машину?

— Ну, в моем «состоянии», как ты деликатно выразился, разве не проще ездить на машине, чем на велосипеде или ходить пешком?

— Да, но я тебя знаю, солнышко. Тут есть что-то еще. С тобой всегда можно рассчитывать на какую-то подоплеку.

Я мило ему улыбаюсь.

— Ты хочешь сказать, в отличие от тебя?

Несколько секунд кажется, что он готов ответить, и я жду ехидного высказывания.

Но напрасно. Карл продолжает изучать меня, как будто раздумывает, стоит ли дальше меня расспрашивать. Затем резко открывает дверцу и выходит из машины.

— Ладно, тогда начнем, — говорит он. — Переползай за руль, и рванем. Хотя лучше не надо. Не обижайся, но… больше всего я рассчитываю на то, что здесь, в середине неизвестно чего, существует определенный предел вреда, который ты можешь причинить, сидя у руля даже с одной ногой.

Карл прав. Даже с одной ногой вести машину здесь, за городом, совсем не рискованно. Никаких белых линий разметки, никаких светофоров, которым следует подчиняться, никаких парковочных стоянок, куда следует заезжать, никаких других машин, чтобы лишить меня уверенности. Вне сомнения, именно такой стратегии придерживался мой отец, когда много лет назад учил сестру и брата водить машину в голой прерии.

Но в сравнении с перспективой занятий с отцом учиться у Карла мне нравится. В нашем взаимодействии есть что-то очень простое, так что я жалею, что наши личные отношения не развивались таким же образом. Карл говорит мне, что делать, и я пытаюсь выполнить его указание. Если у меня получается, он не жалеет похвал. Если же мне что-то не удается, он милостиво меня прощает. Что касается меня, то я полна энтузиазма, возбуждена, послушна и безмерно благодарна, чем сильно отличаюсь от присущей мне привычной противоречивости. Самое главное: ни разу во время всего занятия мне не пришло в голову спросить: «Куда мы едем? Что дальше? Почему ты устанавливаешь все правила?»

По сути, все отношения между женщиной и мужчиной должны быть такими же незатейливыми. Может быть, Карл и раньше, когда пытался меня уговорить поучиться водить машину, чувствовал это. Именно этим мы с ним и должны были заниматься, вместо того чтобы делать мучительные повороты, касающиеся конфликтующих сторон, личных жизненных историй и других скрытых опасностей на дороге.

Когда он отдает мне команду остановиться и выключить мотор, я обнаруживаю, что мы подъехали к крутому обрыву над озером.

— Вау! Вершина мира, не иначе. А что это за мутное пятно там впереди? Случайно, не другой берег?

День серенький, озеро — тоже. Такое большое и неподвижное, что кажется отражением неба, которое стремится к встрече с самим собой на дальнем горизонте. Карл критически смотрит на дальнюю полоску, на которую я ему показываю, и подтверждает.

— Да, там Америка.

— Бог мой! — Почему-то меня удивляет, что смутный иностранный горизонт совсем рядом со мной, рукой подать. — У меня такое ощущение, что я могу нажать на газ и проехать прямо по воде.

Карл смеется.

— На твоем месте я бы рисковать не стал. Не в твой первый день за рулем.

Нет, не в мой первый день за рулем. Но когда-нибудь, причем скоро.

— Но начинаешь понимать, что можно взять и поехать… почти куда захочешь.

— Ты сможешь, — говорит он. — Во всяком случае, я надеюсь, что со временем ты так и сделаешь.

Я круто поворачиваюсь к нему.

— У тебя был твой шанс, забыл? Когда мы в прошлый раз здесь были. Мы говорили о том, чтобы уехать. По сути, ты пообещал выполнить то, что требуется от тебя, как только моя нога окажется на педали газа.

— Разве? — Внезапно он начинает выглядеть побитым.

— Да, именно так. У тебя был шанс. Но ты решил им не пользоваться.

— Я не мог, солнышко.

— Это почему?

— О господи, Дана! — Он нетерпеливо дергается. — Какой смысл сейчас это обсуждать? К чему, черт возьми, это может привести?

— Послушай, какого тогда лешего ты оставлял эти бесконечные послания на моем автоответчике, умоляя меня с тобой поговорить? Каким ты себе этот разговор представлял?

— Я надеялся, что мы будем говорить о том, что впереди, а не о том, что в прошлом.

— Ладно. О том, что впереди. Я надеюсь, что ты, наконец, признаешься, что врал мне. Так ты мне врал?

— Когда именно я тебе врал?

Помимо собственной воли я смеюсь, коротко и резко. Ведь его ответ говорит сам за себя до такой степени, что спрашивать уже больше ни о чем не надо, остается только смеяться. Но я продолжаю:

— Хорошо, допустим, когда ты говорил, что ездишь в командировки, а на самом деле жил дома у своей жены?

— Послушай, солнышко… — Я чувствую, как тщательно он подбирает слова. — Это у тебя просто навязчивая идея.

— Но после того как она у меня появилась, ты не смог ее опровергнуть.

— Дана, если настоящий вопрос в том, люблю я тебя или нет…

— Нет! — Я поднимаю руку. — Я хочу знать. Ты был в Галифаксе?

— Когда… вообще?

— Не придуривайся. Карл, сейчас ты уже можешь сказать мне правду. Ведь терять больше нечего.

— Верно. — Карл откидывает голову на подголовник и закрывает глаза. — С другой стороны…

— С другой стороны, нет никакой другой стороны, черт бы тебя побрал! — Мне обидно, что я все еще чувствую к нему привязанность, и мне приходится сдерживать слезы. — Я относилась к тебе серьезно, а в конце концов у меня осталось чувство, что мною просто попользовались.

— Нет, это не так. Ничего подобного. — Он поворачивается ко мне, чтобы вытереть большим пальцем невольную слезу на моей щеке. — Но, видишь ли, с моей точки зрения, ты не давала мне никакой возможности защититься. Даже сейчас. Ты решила, что между нами все кончено… и я не смог до тебя достучаться.

Неужели он прав? Разве я решила с ним расстаться в тот момент, когда расстегнула молнию на его сумке и порылась в ней?

— Я вовсе не хочу, чтобы ты до меня «достучался», Карл. Я хочу услышать от тебя правду.

— Что автоматически означает, что до сих пор я тебе врал.

Ну, тут он точно прав. Я внезапно смущаюсь и поворачиваю голову к окну.

— Видишь? — говорит Карл, почувствовав некоторое преимущество. — Ты не можешь этого отрицать. Ты приняла такое решение, один Бог ведает, почему. То, что между нами было… ты больше таких отношений не хотела. Но ты не рискнула сказать это прямо.

Вполне вероятно, и здесь он прав. С другой стороны, вполне может быть, он случайно наткнулся на нечто, что только звучит верно и потому позволяет ему выглядеть прилично.

— Мне нужна правда, Карл. Только правда, и больше ничего. — Я заставила себя взглянуть ему прямо в лицо. — Вне зависимости от того, совпадает это или нет с тем, что я слышала раньше.

— Вот тебе правда. Единственная правда, другой нет. — И он протягивает руки, чтобы мягко притянуть меня к себе.

Я позволяю ему поцеловать себя и удивляюсь, что губы его так же приятны на вкус, как и раньше. В то же самое время я остро ощущаю, что его не слишком беспокоит тот факт, что обрыв, на котором мы стоим и откуда виден берег Нью-Йорка — предел, до которого мы с ним когда-либо сможем добраться.

— Я думаю, — говорю я, ответив на его поцелуй, — что я готова отвезти нас туда, откуда мы начали. Причем целыми и невредимыми. Ведь в этом все дело, верно?

— Да. — Он печально кивает. — В этом все дело.

Пока я веду машину к дороге из гравия, как стрела пронизывающей скошенное поле, я чувствую, что Карл положил руку на колено моей здоровой ноги и не собирается ее оттуда убирать. Но только до того момента, пока мы не доберемся до асфальтированной дороги. Там, я знаю, он поменяется со мной местами и сам поведет машину, пока мы не доедем до места, откуда тронулись в путь, до моего дома. Там он меня высадит, а сам поедет дальше, в следующий пункт назначения.

«Привет! Я на некоторое время уехала из города, оставив за себя автоответчик. Если вы собираетесь в мое отсутствие меня обокрасть, на столе в холле лежит список моих ценных вещей. Берите, что хотите, но не забудьте вычеркнуть взятое из списка, чтобы я сразу знала, чего не хватает. Спасибо. Приятного вам дня». Биип.

Эй, Мерфи, только взгляни на меня! Я веду машину! Совершенно самостоятельно, на шоссе, причем свою собственную машину. Если тебе интересно, это «Мазда-323», она всегда мне нравилась. Совершенно новая, заплачено наличными — пожалуй, самый взрослый поступок в моей жизни. И самый дорогостоящий. Особенно если учесть стоимость страховки, которая для водителя-новичка легко превышает проценты с национального долга.

Но кто жалуется? Она стоит каждого пенни, каждого мучительного шага в медленном процессе, который привел меня туда, где я нахожусь сейчас — на открытое шоссе, по которому я еду в той скоростью, какую сама выбрала.

Нет никого, кроме голов без тел, выглядывающих из окон наших машин.

Мы обгоняем друг друга, на секунду встречаясь глазами. И исчезаем, мчимся вперед, неизвестные и непознаваемые. Наши тайны сдерживаются ремнями безопасности, наши личности скрыты каждая в своей индивидуальной капсуле из металла и стекла, а наши души совершают бесконечные орбиты вокруг континента.

Чернила едва успели высохнуть на моем водительском удостоверении, как я отправилась в свой первый путь. По тщательно выбранным заранее второстепенным дорогам, которые соответствуют моему принципу: две полосы — хорошо, четыре полосы — плохо. В уме я держу паутину пересекающихся шоссе, которые должны привести меня от моей собственной входной двери через широкую незащищенную границу — к твоей.

Не обращай внимания на мой маршрут. Достаточно и того, что я уже в пути. Следует учесть необходимые остановки, чтобы пописать, с чем у меня в последнее время проблемы. Никак не могу понять, почему костыли заставляют мою мочевую систему работать в усиленном режиме? Или это привычка, которую я подхватила у тебя — постоянное желание, путешествуя по дороге жизни, остановиться и окропить цветы?

Что ожидает меня в конце именно этой дороги — об этом я стараюсь не задумываться. Вдруг Джерри неожиданно окажется дома, когда я появлюсь со своими костылями? Что я скажу? Не следует ли мне предотвратить такую вероятность и заранее позвонить? И повесить трубку, если он ответит. Он сможет догадаться, кто звонит и зачем?

Что, если эти мои так тщательно продуманные планы станут жертвой твоего закона, того самого, в соответствии с которым все, что может пойти наперекосяк, обязательно пойдет наперекосяк? Об этом даже думать не хочется, и я не буду, по крайней мере, сейчас.

Теперь же, подвешенная между временем и пространством, на этой дороге без швов, начала, середины и конца, легко представить себе, что я могу ехать так бесконечно. Мимо дорожных знаков, которые возвещают: «Впереди придорожный стол для пикника», «До Литтл Баррел ½ мили», «Справа красивый вид», «Скользко в плохую погоду». Мимо оборванных кустарных плакатов с любительскими рисунками гамбургеров, которые напоминают мозги на булке, или рекламы лучшего в мире мороженого. Мимо афиш цирков, которые давным-давно уже нет, и объявления о Дне ирландского наследия, который уже давно прошел. Мимо объявления о грядущем Фестивале снежинки и Музее окаменевших животных, открытом круглогодично.

Вы удивитесь, если я признаюсь, что я все еще скучаю по своим велосипедным дням? Вы поразитесь, если я скажу, что несколько запоздало заняла свое место в этом анонимном взрослом царстве? В еще одном пожирателе бензина, свинье на дороге, и в смертельном отравителе верхних слоев земной атмосферы. За рулем этой дымящей, огнедышащей, поднимающей пыль и рискованной машины. Чья единственная положительная черта кроется в каждом обороте ее четырех новеньких колес, которые приближают меня к тебе.

Эй, Мерфи, взгляни на меня: я веду машину! Заключена в свой собственный отдельный пузырь. Потребляю свою собственную пайку нефтепродуктов, съедаю свой собственный отрезок серого шоссе, которое исчезает, миля за милей, под моими колесами. И пропадает в мареве выхлопного газа.

Даже во сне я сознаю, что это сон, который я видел уже десяток раз. Во сне Дана въезжает на парковочную стоянку для гостей, что за домом. Потом на костылях идет на стоянку для машин жильцов, дабы убедиться, что машины Джерри там нет.

Ее и в самом деле там нет. Пока все идет хорошо. И все же, чтобы убедиться, она нажимает кнопку звонка. Разумеется, никто не отвечает. Никого нет дома, кроме нас, цыплят, а мы крепко спим. Нам звонок всего лишь снится.

В своем воображении Дана много раз представляла себе, как все будет, по сути, столько же раз, сколько я видел этот сон. Так часто, что ей даже стало казаться, что когда она будет совершать это преступление, оно покажется ей нереальным. Так наверняка должны себя чувствовать грабители банков в момент преступления, которое репетировалось изрядное количество раз. Как будто реальное событие — всего лишь еще один сон, от которого просыпаешься весь в поту и осознаешь правду, которая, как ни смешно, менее яркая, чем модель.

Даже после того как она с трудом спускается в подвал здания, чтобы взять запасные ключи, которые, как ей известно, Джерри хранит под перевернутым цветочным горшком, она, вполне вероятно, путает реальность с иллюзией. Может быть, так что только когда она поднимается наверх, различие становится четким. Только когда она оказывается у дверей квартиры Джерри, поворачивает ключ в реальном замке, открывая вполне ощутимую дверь и хватаясь за косяк, чтобы удержаться на ногах, когда я кидаюсь на нее всем своим увесистым телом. Возможно, только тогда она поймет: никто уже больше не видит сон.

Наконец-то она здесь! Вконец вымотанная после долгих часов за рулем, не уверенная, что следует делать теперь, когда она успешно преодолела все трудности, отделявшие ее от настоящего момента. Постепенно она сообразит, что есть детали, о которых она не подумала. Например: каким образом усталая, растерянная женщина на костылях, незаконно проникшая в квартиру своего бывшего любовника, сможет незаметно протащить большого, перевозбужденного пса вниз, затем на парковочную площадку для гостей и далее — в свою машину, Чтобы отправиться бог весть куда.

Она решает отложить решение этой проблемы, ненадолго задержавшись в ванной комнате Джерри. Может быть, она надеется найти какие-нибудь очевидные следы пребывания женщины в этом доме? Это может ей помочь не чувствовать себя такой виноватой перед ним. Бутылочка крема на краю раковины, несколько волосиков на ее дне, целлофановый пакет с женскими одноразовыми бритвами, выстиранные колготки, свисающие с душевого крепителя… Любое из вышеперечисленного, думает она, убедит ее в том, что жизнь Джерри продолжается и будет продолжаться и дальше. Даже после того, как она лишит его единственного компаньона, который, по его неоднократному утверждению, ему совершенно не нужен, но все же…

Да, все же. В этот момент я всегда просыпаюсь. Как раз перед тем, как она зажигает свет в ванной комнате Джерри. Сон кончается, и я снова один, лежу на диване в гостиной, и только темнота служит утешением.

Кроме… На этот раз… Неужели это возможно? Может сон на этот раз иметь другой конец? Или, что еще удивительнее, вообще не кончаться?

Потому что на этот раз, когда я просыпаюсь, кто-то нажимает кнопку дверного звонка. Кто-то звонит и звонит, хотя я уже давно проснулся.

Разумеется, если бы я отнеслась всерьез к подобной операции, я бы взяла с собой накладные усы и маскарадный костюм для Мерфи, пистолет для себя и пачку латиноамериканских денег на случай, если я вдруг взгляну на карту и обнаружу, что сделала неверный поворот и теперь приближаюсь к мексиканской границе.

Но никакие мои меры предосторожности, конечно, не помешают Джерри по возвращении домой сразу же обнаружить, что Мерфи исчез. Он быстро придет в себя и тут же позвонит Мелу. Скорее всего, он именно это и делает в данную минуту. И я легко могу себе представить разговор, который состоится, когда Мел приедет к Джерри и нальет ему порцию виски, чтобы успокоить его нервы.

— Согласен, — слышу я голос Мела, — что это-таки я виноват, что упросил ее взять этого клятого песа. Но то было тогда, когда ты хотел, чтобы она взяла песа, причем на время. А что вышло? Теперь она не может с ним расстаться. Но ей это с рук не сойдет! Можешь мне поверить, похищение собаки — точно уголовное преступление во всех штатах, не говоря уже о Гавайях, Аляске и Канаде. Прибавь сюда проникновение в жилище без разрешения с дурными намерениями и прочие бла-бла-бла. Так что взбодрись, Гласс, допивай свое виски, и пойдем заявлять в полицию. Если, разумеется, ты вполне уверен, что хочешь получить назад этого косматого урода и засадить женщину, которая его стащила, лет эдак на десять-двадцать.

В ответ Джерри только громко чихает в свое виски.

— Ты же знаешь, я не могу это пить, Арлен. Перебродивший овес для меня — яд! Пожалуйста, передай мне мой ингалятор.

Сейчас весьма разумно с моей стороны было бы попытаться дозвониться до Джерри первой. Чтобы избежать осложнений и заверить его, что Мерфи в полном порядке. Может быть, даже намекнуть, что я с удовольствием бы обсудила вопрос, с кем из нас Мерфи будет лучше.

Но пока я представляю себе, как съезжаю с шоссе, чтобы найти автомат, меня парализует мысль, что я опоздала, Мел уже у Джерри и готов схватить трубку уже на втором звонке.

— Центр по координированию похищения собак.

— Мел, ради всего святого! Это Дана! Джерри дома?

— Надо же, вот и пропащая нашлась. Что это, первое требование выкупа?

— Послушай, не мог бы ты просто позвать Джерри?

— Прости, Дана, ничего не выйдет. У Гласса как раз в разгаре аллергический приступ в результате твоего необдуманного поведения.

— Ты уверен, что это не от виски, которое ты ему поднес?

— Послушай, в качестве официального юридического представителя Гласса, а также его старого друга я предупреждаю тебя, что мы собираемся затеять уголовное дело по полной программе, затем обратиться в гражданский суд и вытрясти из тебя все касательно твоих телевизионных контрактов. Тем временем этот бедолага может засморкать себя до смерти.

— Не говоря уже о антигистаминах, которые он наверняка принял вместе с виски. Мел, я слышу, как он где-то за твоей спиной занимается самолечением. Ты в курсе, что я просила Джерри оставить мне Мерфи? Он тебе сказал, что даже думать об этом отказался? Несмотря на то, что я самый подходящий кандидат! Помнишь, как когда-то ты сам утверждал, что, как писатель с особым проникновением в собачью психологию…

— Нет, нет, Дана, не надо об этом. Поскольку ты профессионально обогатилась от общения с песом, может получиться славное дельце насчет нарушения творческих авторских прав. Включая несанкционированное использование для собственного обогащения песовых взглядов, мнений…

— Да будет тебе, Мел. Когда я тебе говорю, что Мерфи абсолютно ничем не напоминает ту чудо-собаку, о которой я пишу, то, поверь мне, «ничем» — это еще слабо сказано. — Но разве я сама так уж теперь в этом уверена? Разве я не полагаюсь на Мерфи — пусть не для вдохновения, но, по крайней мере, ради проникновения в самую суть? — К тому же, готова поспорить, что нет такой вещи, как творческие авторские права.

— Это ты скажешь судье.

— Обязательно, если вы меня поймаете.

— Можешь мне поверить, полиция уже идет по твоему следу, а если они обмишурятся, то у нас в запасе есть еще вариант.

— Какой вариант?

— А ты догадайся! Похоже, там вокруг тебя крутится один маленький детективчик. Специалист по похищению детей недовольными родителями. Когда я изложил ему все факты, он пришел к выводу, что это как раз его стезя. И самое смешное, узнав, что речь идет о тебе, парень даже добровольно отказался от гонорара, будет работать за одно удовольствие посмотреть, как тебя призовут к ответу…

Нет, это уж чересчур! Даже для меня. Представить, что Карл присоединится к моим преследователям — явный перебор. Хотя где-то глубоко в душе я, возможно, и хочу, чтобы Карл любил меня настолько сильно, чтобы последовать за мной на край земли. Что же касается Мела… Осуждающее лицо Мела, круглое и эластичное, как шарик, качалось передо мной в длинном белом луче фары, уходящем в темноту.

— Тащила бы свою задницу сюда, — зловеще советует он, а его освещенная физиономия танцует перед моими глазами. — Предупреждаю, когда мы встретимся в следующий раз, это уже будет не твоя дикая фантазия. Мы будем общаться через адвоката, которого назначит тебе суд.

В своем воображении я перерезаю веревочку от шарика, и он летит вверх, вверх и прочь, далеко за круг искусственного света, который нависает над дорогой подобно радиоактивному сиянию. Я пытаюсь уговорить себя, что мне не придется иметь дело ни с Мелом, ни с Джерри, ни с полицией…

Сейчас я сама за себя, и путешествие меня подстегивает. Ничего удивительного, что после стольких часов сидения за рулем я начинаю чувствовать, будто ускользаю назад во времени с такой же скоростью, с какой продвигаюсь вперед.

Наверное, только сейчас мне приходит в голову подумать, что я буду делать, если у меня не получится реализовать планы. Не говоря уже о том, чтобы прикинуть, что я буду делать, если у меня все получится, со спокойно сидящим на заднем сиденье «мазды» Мерфи и со всей нашей оставшейся жизнью, растянувшейся на много миль впереди.

Я пристраиваю костыли к плексигласовой стенке телефонной будки и, балансируя на одной, здоровой ноге, набираю номер Джерри и оплачиваю разговор с помощью кредитной карты.

Когда начинают звучать гудки, мне кажется, что сердце вот-вот выскочит из груди. Я даже подумываю, не повесить ли трубку, прежде чем он ответит. Уже поздно, и в кричащем свете автозаправочной станции я ощущаю себя забытой фигурой, воспетой в картине Эдуарда Хоппера. Совсем одна на шоссе, с прижатой к уху телефонной трубкой, напряженно старающаяся услышать что-то, кроме бесконечного шипящего свиста колес проносящихся мимо машин.

— Привет, вы позвонили в квартиру Джерри Гласса. Меня нет дома, но, пожалуйста, оставьте короткое послание после сигнала.

Шок от голоса Джерри быстро сменился огромным облегчением — это всего лишь автоответчик. Так мне легче будет выговориться — все равно, что каяться в грехах в темноте исповедальни.

— Джерри, это Дана. Когда ты будешь слушать это послание, ты уже будешь знать, почему я звоню и что я сделала. Наверное, ты считаешь, что я не имела на это права, но дело уже сделано и, поверь мне, Мерфи в полном порядке.

Я перевожу дыхание.

— Мы с ним… Пожалуй, я точно не знаю, где мы сейчас. Давай скажем так: я звоню тебе из неизвестного места. Чтобы попросить тебя не беспокоиться и не устраивать себе тяжелый приступ аллергии по этому поводу. Повторяю, Мерфи в полном порядке. Обещаю, что снова позвоню тебе. А пока…

А пока, однако, предупредительный сигнал автоответчика дает мне знать, что положенный мне отрезок пленки закончился. Я было тянусь перезвонить, чтобы купить себе еще — сколько там было — тридцать секунд записи? Но потом решаю, что даже при избытке пленки и времени я вряд ли смогу сказать что-то полезное, кроме того, что уже сказала.

Завтра, когда я буду думать более четко, я снова позвоню ему. А на данный момент у меня нет больше сил. Но думается, что я могу похромать прочь от телефонной будки с ощущением, что я выполнила все требования, предъявляемые к человеческой порядочности, пусть самые минимальные. Ведь я могу повторить то, что говорят мужчины в подобных случаях — по крайней мере, я позвонила, верно?

Пока я плетусь через стоянку к своей машине, я могу разглядеть Мерфи на заднем сиденье, силуэт с поднятыми торчком ушами. Теперь мы вдвоем, только я и он, как я и задумывала. К сожалению, где-то рядом идет настоящая жизнь, и я понимаю, что взяла на себя большую ответственность, чем рассчитывала. Ответственность постоянно делать выбор за нас обоих.

Наверное, все дело в том, что я ужасно устала и в четырех местах нам уже отказали, поскольку они не пускают жильцов с домашними животными, но мотель «Тенистые вязы» кажется мне тем, что надо, и он совсем рядом с шоссе. Никаких спутниковых антенн на виду и объявлений о водяных матрасах, видеомагнитофонах, фильмах для взрослых в каждом номере, магическом массаже или завтраке по принципу шведского стола. Никаких других признаков удобств, которые могли бы дать мотелю право быть придирчивым к филогенетическим чертам своей клиентуры.

Я въезжаю, руководствуясь стрелкой с надписью: «Офис». Чем ближе я к мотелю, тем идеальнее он мне кажется.

Ясно, что «Тенистые вязы» представляет собой такой тип мотеля, в которых находил прибежище герой пятидесятых годов во второразрядных фильмах. В потрепанной шляпе и в такой же потрепанной машине, которую он паркует у своего номера. Затем, пока мы наблюдаем, как он распаковывает свои вещи, состоящие из портативной пишущей машинки и четвертинки бурбона, он объясняет усталым от всего мира голосом, каким образом его занесло в это Богом забытое место.

Женщина за конторкой, кажется, тоже вышла из зернистого малобюджетного черно-белого фильма. Изможденное лицо без всякого выражения, севший от стирки кардиган поверх ночной рубашки, пара старомодных локонов под сеткой для волос, свившихся, как маленькие змейки. Не уверена, промелькнула ли в ее глазах искра сочувствия, когда она заметила мои костыли. Искра, которая быстро угасла, стоило мне признаться, что в машине у меня сидит собака.

— Извините. — Женщина пожимает плечами. — Видите, в объявлении сказано: «Никаких домашних животных».

Я воздерживаюсь от того, чтобы бесцеремонно указать ей, что в объявлении упоминаются тенистые вязы, которых здесь нет и в помине, равно как и другой растительности.

— Он очень воспитанный пес, — вместо этого говорю я. — Тихий, спокойный, ничего не ломает. Кроме того, мы всего на одну ночь.

Женщина поджимает губы и бросает еще один взгляд на мои костыли и ногу в гипсе. Я предпочитаю увидеть в этом взгляде возрождение сочувствия. Кроме того, в это время года мотель наверняка открыт только по инерции, так что любых клиентов должны встречать с распростертыми объятиями.

— Как ногу-то поломали? — спрашивает женщина, прежде чем провозгласить свой вердикт по поводу меня и Мерфи.

— С велосипеда упала. Но я уже поправляюсь. А сейчас… просто очень устала.

Ее ответный кивок предполагает, что она может себе представить хотя бы, каково это — быть очень усталой. Из-за прикрытой двери за ее спиной, ведущей, очевидно, в жилое помещение, доносится аромат тушеного мяса и приглушенное завывание радио или телевизора, транслирующего, по-видимому, какую-то религиозную музыку. Я на мгновение задумываюсь, не поможет ли мне какое-нибудь упоминание, будто невзначай, о христианских заповедях. Например, сравнение меня и Мерфи с теми двумя усталыми путниками, которым так много лет назад отказали в приюте примерно в то же время года…

Хозяйка мотеля не дает мне возможности попытаться воззвать к ее христианскому милосердию.

— Ладно, — говорит она наконец, — я могу сделать исключение, тем паче уже ночь. Только пусть пес ведет себя тихо, как вы и обещали, и не позволяйте ему ничего сожрать.

На фоне нарастающего гимна, звучащего в моей душе, я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Аллилуйя!» Но ограничиваюсь бормотанием слов благодарности.

— За комнату сорок три сорок восемь с налогом.

Я уже лезу в сумку за «Визой», но тут же слышу голос Карла Харта, причем так ясно, будто он стоит за моей спиной. Будь осторожней, солнышко. Ты оставляешь бумажный след, и кто-то может найти тебя по этим хлебным крошкам, так сказать…

Да ладно, молча спорю я с ним. Давай забудем все эти шпионские игры. Я знаю, тебе безразлично, куда я уехала. И всем остальным тоже наплевать, кроме разве что Джерри. И даже Джерри не станет никого нанимать, чтобы сложить воедино все те улики, которые я оставляю за собой.

Может быть, и нет. Но вдруг Карл, будь он действительно здесь, был прав? Зачем рисковать?

— Если не возражаете, я заплачу наличными, — говорю я вслух. — Сорок три с чем?

— Сорок три сорок восемь с налогом.

Не знаю почему, но мои пальцы дрожат, когда я вытаскиваю две банкноты по двадцать американских долларов и одну десятку и протягиваю их через конторку женщине. Вся моя паранойя насчет преследования, разумеется, всего лишь паранойя. Кто я такая в реальном мире, где я живу? Похитительница собаки? Это даже не тянет на уголовное преступление.

— Получите. — Женщина отсчитывает сдачу мне в ладошку. — А теперь заполните эту регистрационную карточку…

Я беру ручку с конторки и задумываюсь, глядя на карточку, которую дала мне женщина. Значит, так: даже если Джерри не терпится выследить меня, как он приступит к делу, черт возьми? Поскольку он понятия не имеет, что у меня теперь есть машина и все необходимое, чтобы вести ее? Он также понятия не имеет о моем несчастном случае. А это означает, что ничего из того, что Джерри знает обо мне, не подскажет ему: следует искать в придорожных мотелях женщину на костылях.

С другой стороны, как, вне сомнения, сказал бы Карл, какой смысл говорить правду, если в этом нет необходимости?

— Чем быстрее вы закончите с этой картой, — замечает женщина, — тем скорее я смогу вернуться в постель.

— Да, конечно. Простите. — Я деловито взмахиваю ручкой. Что у нас здесь? Имя, адрес, модель машины, номер, название компании… Дело не в том, что я боюсь выдать всю эту информацию. Возможно, я внезапно чувствую, что все эти вопросы ко мне не относятся. По сути, чем дольше я стою здесь и думаю, тем больше мне представляется, что все, что сегодня случилось, да и не только сегодня — за все последние недели, приведшие меня в сегодня, не имеют отношения ко мне — такой, какой я когда-то была.

У меня ощущение, что «мазда», стоящая напротив офиса, точная карта дорог в ее бардачке, новенькие документы на машину в том же бардачке и даже Мерфи, терпеливо ждущий моего возвращения, принадлежат какому-то другому человеку, живущему в альтернативной галактике, чья жизнь протекает параллельно моей. Но что это за человек? Что за галактика? Чья жизнь? Чье имя должно появиться на регистрационной карточке здесь, в мотеле «Тенистые вязы»?

Из-за двери хозяйки продолжают доноситься тоскливые звуки негритянского духовного гимна. Плохо соображая, что я делаю, я начинаю отбивать такт, стуча ручкой по конторке. «Однажды потерялась, но теперь нашлась…»

— «Удивительная Грейс», — неизвестно откуда доносится голос женщины.

— Простите? — Я вздрагиваю и поднимаю глаза, на секунду подумав, что она узнала меня как литературного негра, работающего над телевизионными сериалами.

Но она показывает большим пальцем в сторону двери, откуда продолжает доноситься музыка.

— Мой самый любимый, «Удивительная Грейс».

— А, да, действительно, гимн! — Я бодро киваю и тем временем думаю: правильно, гимн. «Однажды я была слепа, но теперь я вижу». Но что именно? Что я вижу?

Возможно, я вижу Мерфи, который несется ко мне прыжками по парку в тот день, когда я звала его и звала. Или себя саму в четырнадцать лет, уставившуюся в грязное окно автобуса, забитого веселящимися мальчишками.

Или длинную, ногастую девушку в слишком короткой юбке, похожую на меня, которая на мгновение выворачивается из объятий красивого французского мальчика, чтобы иметь возможность помахать мне на прощание рукой в то мгновение, когда поезд медленно трогается.

Однажды я была слепа. Теперь я знаю, что я вижу. Без малейших колебаний и заполняю строчку в карточке, где требуется указать мое имя: Грейс.

Хозяйка мотеля косится на карточку.

— Грейс?

— Правильно. Как в гимне. — С уверенной улыбкой я протягиваю ей карточку. — Разумеется, я не претендую на эпитет.

— Грейс, а дальше? — Она предпочитает не обращать внимания на шутку и настойчиво подталкивает карточку ко мне. — Знаете, нужно полное имя, таковы уж правила.

Разумеется, я знаю. Просто имени недостаточно даже для нас, девушек по вызову.

— Да, конечно. Простите меня. — Я снова беру ручку и рядом со словом «Грейс» пишу печатными буквами «Голдберг». И ставлю вместо подписи невнятную закорючку.

Затем, когда вполне удовлетворенная женщина берет у меня карточку, а церковная музыка продолжает доноситься до меня из-за двери из невидимого радиоприемника или телевизора, я думаю: «Аминь!» Кто-то же должен сказать «аминь» всему этому?

Кто-то должен…

В конце дня единственное, что можно сказать о бесконечной поездке на заднем сиденье час за часом, так это что она напоминает длинный сплошной сон. Сон с несколькими возможными окончаниями или вообще без конца, в зависимости от того, как долго еще Дана собирается ехать.

В одном варианте моего сна мы проводим ночь в мотеле, который называется «Тенистые вязы», где никаких вязов нет, а утром снова едем на запад в соответствии с какой-то ностальгической причудой Даны — гнать машину через голую, голую прерию ее прошлого. Она собирается ехать столько, на сколько хватит имеющихся у нее денег. Затем застрять в каком-нибудь зачуханном городке в Айове, Альберте или даже в Юте по воле властей, которые, наконец, нас выследят и окружат с таким количеством оружия, которого достаточно, как они объяснят нам через прорезь прицела, чтобы разнести нас в клочки. По закоулочкам, таким как Техас, Монтана или даже Армагеддон, — что окажется ближе.

Затем — секунды не проходит, и в менее занимательной части сна мы уже уезжаем из мотеля «Тенистые вязы» и к полудню снова оказываемся на границе. Там канадские таможенники пропускают нас взмахом руки, несмотря на полное отсутствие у Даны справки о сделанной мне прививке от бешенства или разумного объяснения, что она делала сутки в такой Мекке для потребителя, как Соединенные Штаты, и почему по возвращении ей абсолютно нечего предъявить на таможне. К середине дня мы уже добираемся до ее квартиры. Оттуда она снова сразу же звонит Джерри, собирается договориться с ним, как они могут поделить меня и составить соответствующее расписание.

А еще в одном варианте сна мы, Дана и я, оказываемся далеко на востоке, на маленьком острове, о котором она где-то слышала. На острове есть домик, от которого у нее почему-то имеется ключ, и практически больше ничего. Но, несмотря на изолированность, это замечательное место, и в этом варианте сна, который лично я предпочитаю всем остальным, мы вместе проводим долгие часы на пляже. Я и Дана. И она согласна нагибаться со своими костылями, чтобы поднять палку и бросить ее, и повторять это до тех пор, пока мне не надоест, что, честно сказать, происходит не скоро.

Я как раз бегу за палкой, когда вдруг вижу что-то или кого-то на вершине холма, который поднимается за домиком. День ясный, и, несмотря на мою близорукость, даже во сне я могу различить темное пятно, которое начинает обретать форму по мере приближения к нам. Тем временем Дана, которая видит лучше меня, тоже замечает это пятно и раньше меня понимает, что это приближающийся человек. Еще через несколько секунд она по походке понимает, что это мужчина.

Но поскольку я, причем не только во сне, но и наяву, обладаю превосходным обонянием, наверняка раньше нее смогу определить, кто именно приближается к нам. Это может быть опытный сыщик Карл, сумевший выследить нас. И теперь он неожиданно появляется, чтобы снова завоевать ее. Или это Марк, чудесным образом ставший таким же красивым юношей, каким был многие годы назад и за которого она вышла замуж. Даже Дерек может случайно здесь оказаться. Просто заехал, чтобы рассказать, что здоровье его поправилось и у него угловой номер в гостинице, еще лучше, чем в «Арлингтоне». Или… это может быть озабоченный Леонард, или свистун из душевой, или симпатичный Мик О’Райан, или даже какой-то француз-блондинчик с брезентовым рюкзаком на спине?

Или… это, часом, не Джерри? Что вовсе не исключается, потому что ничто не исключается в этом царстве, где я живу во сне. Все эти альтернативы, равно как и многие другие, вполне возможны… или невозможны.

Для меня нет больших различий между «тогда» и «сейчас», между «мог» и «сделал», между тем, что случилось, и тем, чего не произошло, между тем, что должно произойти, и тем, что вполне может скоро случиться. По сути, когда я крепко сплю, когда бегу на месте на своем коврике, для меня вообще почти нет различий. В мирах, где я колеблюсь между Сном и Явью, между Человеком и Зверем, между Временем и Пространством, все или ничего из вышеперечисленного в равной степени заслуживает доверия — и в равной степени является подозрительным.

Вполне может быть, что я все еще крепко сплю в квартире Джерри, ожидая звонка снизу. И просто вижу в цвете будущие приключения черно-белого пса без определенного хозяина. Пса, который однажды бегал без удержу в парке и который может сделать это сейчас, если привычный голос не позовет его назад.

И тогда пес, которого я вижу во сне, может заколебаться, задуматься, не продолжать ли ему бежать так же дико, как бегают волки. Или — повернуться и потрусить домой, подрагивая усами и быстро шевеля лапами. Потому что даже во сне я не могу не выполнить команду.

Большое Яблоко — прозвище Нью-Йорка. — Здесь и далее прим. ред.

Fed Ex — международная курьерская служба.

MGM — американская киностудия.

«Буря и натиск» — литературное движение в Германии в 1770-х годах. Характеризуется изображением ярких, сильных страстей и персонажей.