Для тех, кто не спит всю ночь, плачет и кричит песни Тейлор Свифт, чтобы остановить вращение мира.

Тебя любят, даже если сейчас тебе так не кажется.

«Я думаю, что я оказалась в беде» — Soap by Melanie Martinez

Майлз

Блять.

— Я клянусь, Майлз, если ты не заберешь Бруклин через десять минут, я оставлю её здесь навсегда. — Сказав это, Мейв положила трубку, не давая мне возможности ответить ей.

Если и есть что-то, чего я никогда бы не стал ожидать, так это то, что я проснусь от звонка сводной сестры, которая угрожает мне (не в первый раз), о том, что заберет мою дочь, если я не заберу её в течении десяти минут.

Я живу в часе езды от Мейв.

Моя машина сломалась. Потому что прошлой ночью я был совершенно пьян и мог случайно задеть какое-нибудь дерево… а моя резервная машина находится в Нью-Йорке.

Вообще, я обычно не вожу машину, когда пьян, но это был экстренный случай.

Но это беспокоит меня сейчас меньше всего.

Вспоминая небольшую автомобильную аварию, произошедшую прошлой ночью, меня охватывает новая волна страха. Эмори.

Я вскакиваю с кровати и оглядываю спальню, проверяя в последнюю очередь место рядом со мной.

Её здесь нет. Хотя бы что-то.

Сан — лучшая подруга Эмори и младшая сестра моего лучшего друга — Грея, позвонила мне в слезах и умоляла меня приехать и забрать их с вечеринки братства. Сан всю ночь пробыла с Греем, а я застрял с Эмори.

Она была пьяна. Я тоже.

Что происходит, когда два человека, которые ненавидят друг друга до смерти, в конце концов пьянеют и вынуждены делить постель? Вещи, которыми они, блять, не должны заниматься. Например, заниматься сексом. Исключительный секс, который все-таки закончился плохо, и поэтому я молюсь, что я больше никогда не увижу Эмори.

Но мне придется, поскольку Эмори является тётей моей дочери. И также моей бывшей девушкой. И главное, она также является сестрой-близнецом моей покойной девушки, матери моего ребенка.

Я облажался.

Схватив случайную рубашку и шорты цвета хаки, я побежал вниз по лестнице, зовя своего друга.

— Грей!

На случай, если он не сможет отвезти меня в Манхеттен, мне придется разбудить Аарона или Колина, других двоих моих близких приятелей, которые живут по соседству. Впрочем, неважно. Только Колин дома, потому что Аарон поехал за своей любовью в Германию.

Грей — ранняя пташка, поэтому он уже должен встать. Надеюсь.

Спускаясь по лестнице, я резко остановился. На кухне не Грей, а Сан. И как бы там ни было, Эмори стоит рядом с ней и ворует нарезанные фрукты, которые ей удалось найти. Ну, тем не менее, я первый раз вижу, как эта дама ест.

Если бы не мой четырехлетний ребенок, живущий на данный момент со мной и Греем, у нас не было бы ничего съедобного. Обычно мы с Греем кушаем у Колина и Аарона, хотя готовлю я. Всегда.

Нет, я научился готовить не потому, что у меня есть дочь, а потому, что мой отец был владельцем ресторана и учил меня готовить с малых лет. Увы, он умер почти год назад, и теперь этот ресторан принадлежит мне. Я никогда там не был, но, насколько я знаю, он справляется прекрасно и без моего участия. И это, безусловно, держит мой банковский счет в хорошем состоянии.

Несмотря на то, что Сан разговаривает со мной, мой взгляд был устремлен на Эмори. И её на меня тоже. Я не знаю, жалко ли ей меня, что, вероятно так и есть, ну или же она планирует мою смерть, опять-таки, вероятно, что все так и есть.

И только когда Эмори закатила глаза и вернулась к краже фруктов, я начал слушать что говорит Сан.

Как бы я хотел не делать этого.

— Серьёзно, Майлз. Я рада что Грей запретил мне лишиться девственности с тобой. Ну, я хотела, но после того, что рассказала мне Эмори, я чертовски рада что не сделала этого. Для того, кто известен как шлюха кампуса, ты разочаровываешь.

Ну конечно, Эмори не стала бы держать язык за зубами. Умеет ли она вообще? Сомневаюсь.

Что ж, она должна быть в отчаянии, ведь одна маленькая оплошность может разрушить её имидж, и, соответственно, её карьеру.

Когда я пристально взглянул на неё, она беззаботно пожала плечами, даже не делая вид что сожалеет.

И, честно, я не могу злиться на неё. Я сильно облажался, трахнув её. Но после я заплакал.

Мне стоило подождать, пока я не перемещусь в ванну, но мой мозг полностью отключился, когда я понял, кого я только что трахнул. Честно, дело даже не в том, что она моя бывшая и сестра Милли, или в том, что она меня ненавидит. Я видел её лицо. В особые дни, мне достаточно трудно смотреть на лицо Эмори, потому что её лицо идентично лицу Милли. Например, их день рождения, или другие праздники. Те дни, которые вы бы действительно хотели провести со своим любимым человеком. Обычно я не плакал, когда смотрел на Эмори. Прошло 4 года, почти пять, с тех пор, как Милли умерла, но это… Это было для меня слишком.

Уже в уязвимом состоянии, во время секса, успокоившись после кайфа, можно обнаружить чувства, о существовании которых вы даже не подозревали. Не всякое любовное дерьмо, хотя, полагаю, это тоже возможно. Я имею в виду осознание интенсивности такого чувства, как неспособность смотреть на глупо красивое лицо твоей бывшей девушки, без желания плакать.

Это звучит так отвратительно. Да, это так. Тем не менее, иногда я не уверен, что смотреть на Эмори — тяжко для меня в целом или это из-за Милли. Я могу смотреть на свою дочь без желания плакать. Уверяю вас, у Брук точно такое же лицо, как у ее матери.

— Клянусь Богом, Сан, если я ещё раз услышу, что ты говоришь про Майлза в этом ключе, я позвоню маме с папой, и скажу, что ты, блять, не можешь учиться здесь! — голос Грея донёсся прямо позади меня.

Настолько сердитого и сварливого голоса я ещё не слышал. Он не повышает голос, даже во время просмотра или игры в хоккей. Неважно. Грей никогда не повышает голос. Никогда.

— Да? А что если я расскажу им обо всех людях, с которыми ты трахаешься вместо учебы?

— Мне двадцать один год, Сан. Вот в чем разница. А тебе исполнилось восемнадцать всего пять месяцев назад!

Внезапно я почувствовал благодарность за то, что вырос единственным ребёнком в семье. Сводные братья и сестры появлялись в моей жизни в том возрасте, когда мне было плевать на то, чтобы познакомиться с кем-то из них. А Мейв не очень хорошо ко мне относится.

Блять, точно, Мейв.

— Извините что мешаю этому, э-э, разговору, — сказал я и развернулся к Грею. — Можешь отвезти меня к Мейв? Это важно. И я должен был быть там, — я посмотрел на часы, висящие на стене в нашей гостиной, — десять минут назад.

— Конечно, дай мне взять куртку. А тебе, мой дорогой, стоит надеть штаны подлиннее.

Я посмотрел на ноги, а затем в окно. Было между серединой и концом декабря. Наш последний день в универе был два дня назад. Повсюду лежал снег. Поэтому Грей, Бруклин — моя дочь — и я хотели отправиться в зимнее путешествие в Лос-Анджелес. Я ненавижу этот чертов снег.

Однако, у меня не было времени поменять мои шорты на что-то другое.

«Я видела знаки и проигнорировала их» — Lose you To Love Me by Selene Gomez

Эмори

— Окей, Грей сказал, что мы можем остаться здесь ещё на чуть-чуть — сказала Сан, усаживаясь рядом со мной на диван.

Она — моя лучшая подруга во всем мире. И единственная. У меня есть друзья. Наверное. Я не какой-то аутсайдер или люди ненавидят меня. Просто…

С тех пор как я потеряла свою сестру, я вычеркнула всех людей из своей жизни, чтобы предотвратить потери тех, кого я люблю.

А также потому, что я не могу точно сказать, кто действительно хочет быть моим другом, а кто хочет заслужить признание благодаря моим социальным сетям. Я подрабатываю моделью. Не то чтобы я модель с подиумов, просто часто снимаюсь в рекламе на вывесках и веб-сайтах. И, конечно, мои социальные сети хороши.

Как бы то ни было, моя мама однажды сказала, что ей кажется странным то, что моя лучшая подруга — первокурсница, а я вот-вот закончу колледж. На самом деле мне плевать. Она такой же человек, как и остальные мои ровесники.

Сан и я встретились в коридоре Сент-Тревери. Она нервничала, пытаясь найти свой кабинет. Комок беспокойства, идущий на маленьких ножках. Она на три года младше меня, то есть ей всего восемнадцать лет. После того, как я помогла найти ей найти кабинет, я решила забрать её себе. Теперь она моя. Тем не менее, я буду скучать по этому маленькому, милому лицу, когда не смогу видеть её каждый день из-за её школы, а я закончу университет через пару месяцев.

Ну, для этого же существует FaceTime, верно?

Единственным недостатком в нашей дружбе был её брат. Грей Дэвис.

Он не плохой, нет, я так не думаю. Но его друзья, точнее один из них. Я просто терпеть не могу Майлза. Он надоедливый, сердцеед, и, к сожалению, прекрасный отец.

Нет, это конечно хорошо, что он замечательно справляется с ролью отца. Просто раздражает, потому что я не хочу видеть ни одного хорошего качества в этом парне.

Он бросил меня и начал встречаться с моей сестрой-близнецом за моей спиной. Конечно, он не изменял мне, или что-то в этом роде, просто он расстался со мной через смс и через пару недель начал встречаться с Милли. Ничего страшного. Но я до сих пор зла на него. Я прекрасно знаю о том, что нельзя говорить плохо о покойниках, но все-таки я хотела бы узнать: Что, черт возьми, такого было у Милли, чего не было у меня?

Мы близнецы. Выглядим одинаково, у нас практически один и тот же голос, все тоже самое. И все же он предпочел её мне. Может быть, ему не нравилось то, что я постоянно крашу волосу в рыжий цвет, чтобы хоть как-то отличаться от Милли.

Впрочем, это уже не имеет значения. Прошло шесть лет с тех пор, как мы встречались.

Но я до сих пор держу на него обиду.

— Почему ты не можешь вернуться домой?

Сан ненавидит женское общежитие, в котором она вынуждена жить, я это знаю. Члены «Alpha Phi» не совсем милы с ней, не понимаю почему. Но знаете, большинство из них — королевы драмы, всего лишь с парочкой исключений.

Когда она не хочет оставаться в общежитии, она остается у Грея и Майлза, потому что это ближе, чем мой дом. Мои родители заставили меня переехать к ним по соседству, что я сделала только потому, что они пообещали оплатить все мои расходы и сам дом, так что, для меня это было победой.

Я зарабатываю достаточно денег в социальных сетях, чтобы жить на них, но кто откажется от бесплатного дома? Это единственная хорошая вещь, которую они когда-либо делали для меня.

Не знаю, как они смогли себе это позволить, но их расходы меня не волнуют.

— Мария сказала, что у неё будет парень, и, если вдруг я появлюсь, она спрячет змею в мою постель.

— Другие девушки тоже ушли? — Сан покачала головой.

— Не думаю. Но с тех пор, как глупый парень Марии поцеловал меня, прямо перед тем, как я выбила из него все дерьмо, она держит его на расстоянии от меня.

Ну да, как я и сказала, драматично. Это была даже не вина Сан, не говоря уже о том, что она бы никогда не сделала этого. Целоваться со случайными людьми? Уверена, что, если бы она действительно была такой, Грей бы вбил ей в голову что-нибудь. Как будто для этого было место.

Несмотря на то, что я не хочу оставаться в этом доме, если Сан захочет остаться, я пожертвую собой ради нее. Я бы предложила ей пойти ко мне, но я сейчас устанавливаю новую кухню и пол, так что последнюю неделю я живу с Сан. И я не смогу вернуться домой до следующей недели.

Похоже, что я застряла здесь.

— А сейчас расскажи мне все! — она вскочила на ноги, скрепив пальцы вместе, ожидая краткого изложения событий прошлой ночи.

События, о которых я, прошу заметить, почти не помню.

Единственное, что действительно запало мне в душу — слезы Майлза. Я знаю, что была удовлетворена одной ночью с ним больше, чем с годичными отношениями с Уильямом, моим бывшим парнем. И осознание этого бесит меня больше, чем просто сам факт того, что я оказалась в одной постели с Майлзом Кингом, делая то, за что я хотела бы покончить с собой.

Но эти проклятые слезы все испортили. Я знаю, почему он плакал, и хотела бы сказать, что была зла на него за это. Но нет. Я не злюсь, потому что осознание того, что только что произошло, должно быть, было для него кошмаром. Я, конечно, даже не могла себе представить секс с парнем, который выглядит точно так же, как тот, которого я потеряла из-за смерти, который также является отцом моего ребенка.

Так что да, я знаю, что он был в ужасе, и, вероятно, чувствовал себя виноватым и испытывал множество смешанных чувств на этот счет… И всё же, это меня беспокоит. Это все потому, что голос в моей голове говорит мне, что он, вероятнее всего думал о Милли все это время. В его голове была не я, а моя сестра. И эта мысль заставляет мою кровь кипеть.

— Что тебе рассказать? — Сан закатила глаза.

— Он. Плакал.

— Да, он плакал. И ты не хуже меня знаешь почему.

Сан никогда не виделась с моей сестрой, но я говорила ей, как сильно ненавижу Майлза, когда она впервые сказала, что он сексуальный, и могла случайно упомянуть о Милли. Милли играет значительную роль в моей ненависти.

Я сжала кулаки, пытаясь совладать с гневом, который угрожает овладеть мной. Мне становиться значительно хуже, когда Сан заговорила снова:

— Думаешь, он думал о твоей сестре? Блять, если да, то ты должна сказать об этом Грею. Или я сделаю это. Я уверена, что Грей поговорит с Майлзом и объяснит ему, что это не так круто.

— Без обид, дорогая, но Грей не станет. Он хлопал Майлза по спине и смеялся.

Сан пожала плечами.

— Наверное, ты права. Насколько нам известно, они могли быть женаты. Они общаются? Грей называет Майлза «Любовь моя». Как ты думаешь, они бы могут быть вместе?

— Нет. Это было бы здорово для всех женщин, потому что они были бы в безопасности от Майлза, но нет.

Сан вздохнула.

— Я тоже так не думаю, — она упала обратно на диван, свесив ноги. — Просто я хочу, чтобы Грей нашел кого-то, кто будет любить его так же сильно, как он любит их в ответ. Майлз действительно любит моего брата. Бог знает почему.

Это то, что я либо люблю, либо ненавижу в Сан. Она так любит любовь и так глубоко заботится о тех, кого любит. Это почти как получить вторую мать.

— Грей хорош.

— Для тебя. Для меня он просто Грей. Старший брат, который сдает меня родителям, когда я посещаю тусовки, а не учебные занятия.

— Он просто присматривает за тобой, Солнышко, — я пытаюсь подбодрить её, но у меня не получается. Она только смотрит на меня еще более хмурым взглядом.

— У меня пока что отличные оценки. Я бы поняла его поведение, если бы плохо училась в школе, но он слишком остро реагирует.

Возможно Сан права. Я не знаю, у меня нет старшего брата, который бы хотел защитить меня от всего мира.

Она меняет тему.

— Знаешь, ты тоже заслуживаешь любви.

Она толкает мою ногу своей, смеясь, когда я отбиваю её.

— Ты заслуживаешь кого-то больше, чем Уильям. Он ничего не сделал, но ты больна им, Эм.

Я смотрю на нее угрюмым взглядом, прежде чем оставить её.

— Уильям не просто сделал меня больной. Он любил меня.

А теперь он переехал и у него новая девушка. Тоже модель.

— Ага, очень. Он говорил тебе о том, что ты толстая, как минимум пять раз на день. А ты, между прочим, никогда ею не была.

Уильям не единственный, кто говорил мне это, но Сан этого не знает. Мои родители, а точнее моя мама, пытались убедить в меня в том, что я толстею, как минимум два раза в день. И каждый раз, когда я ела что-то слегка вредное.

— Можем ли мы перестать говорить о Уильяме?

«Я сделаю все, что угодно, чтобы видеть, как ты улыбаешься» — Mockingbird by Eminem

Майлз

— Мейв, клянусь всем святым, если ты не впустишь меня через две секунды, я вызову полицию!

Я продолжаю стучать в дверь сводной сестры. Снова и снова.

Она не слушает. Старшие сестры никогда не слушают. По крайней мере, я знаю, что Мейв не делает этого. Как и другие мои братья и сестры. Точнее, двоюродные. Ни один из них не связан со мной биологически.

— Ты не сделаешь этим лучше себе, Майлз, — сказала она с другой стороны двери. На заднем плане я слышу, как Лекс, её муж, что-то говорит, но я могу разобрать, что именно.

— Бруклин здесь лучше.

Нихрена подобного.

Брук моя четырехлетняя дочь, а не Мейв.

Я не был тем, кто предлагал Брук остаться с Мейв. Это была ужасная женщина, которая якобы является моей мачехой. Впрочем, уже нет. На самом деле, я мог бы разорвать отношения со всеми ними, потому что ни один из них не является моей настоящей семьей. Учитывая то, что мой отец скончался год назад, больше нет ничего, что связывало бы меня с ними.

Видимо, кроме Мейв.

Мейв и я даже не любим друг друга. Я согласился только потому, что мне было немного легче оставаться в колледже и найти место, куда можно пристроить Брук, в то время как я буду на занятиях. Это также было лучшим решением и для моей дочери. Каждое решение, которое я принимал с тех пор как она родилась, было сделано в её пользу.

На тот момент, когда я соглашался оставить Брук с Мейв пока я не закончу колледж, мой отец был жив. Я не хотел устраивать сцен. Он любил свою жену и её детей. Я так и не понял почему. Но не в моих силах было помешать ему быть с ними счастливыми.

Откровенно говоря, первую неделю после рождения Брук, я почти не обращал на неё внимание. Я понятия не имел как воспитывать ребенка в возрасте восемнадцати лет, да и не особо хотел. Я винил собственную дочь в смерти своей девушки. Я даже думал отдать её на удочерение, но все изменилось. Тем не менее, я даже не думал, что смогу закончить колледж. Я научился любить свою дочь и принял факт того, что Милли умерла не по её вине.

Сейчас она самый важный человек в моей жизни. Но четыре года назад все выглядело так, будто моя жизнь рушится. Так что, помощь от того, что тогда было моей семьей, было для меня удачей.

Ну, это до тех пор, пока мы не перенесемся на четыре года вперед, и теперь я не буду стучать в дверь своей сводной сестры, умоляя её позволить мне увидеть своего собственного ребенка.

Сейчас я на последнем курсе колледжа, и полагаю, что в двадцать два года я вполне способен позаботиться о собственной дочери.

Это будет сложно, но я справлюсь.

У Мейв нет права опеки над Брук, они, очевидно, полностью принадлежат мне. Обычно в будние дни Брук оставалась с Мейв, и поэтому мне не приходилось брать её с собой на занятия. И знаете, жить недалеко от кампуса в одной комнате с моим лучшим другом — явно неидеальная ситуация для моей дочери. Она заслуживает гораздо большего, и я дам ей это, как только смогу. У Брук есть своя комната, просто она недостаточно большая для всех её любимых игрушек. Но мы доберемся и до этого, как только я выпущусь.

Последние два месяца я уже держал Брук при себе. Примерно с середины сентября Мейв пригрозила мне попытаться получить опеку над моей дочерью, поскольку Брук жила с ней.

Я сначала подумал, что она не станет делать этого, но через две недели, уже в начале октября, она снова сказала это.

За считанные часы моя дочь переехала ко мне и Грею. Ладно, ладно, Аарону и Грею понадобилось несколько навыков убеждения и обещаний, что они помогут мне, чем смогут, пока я в конце концов не сдался и не переселил её к себе.

В тот день я уже забрал Брук у Мейв, но отдал её бабушке с дедушкой, умоляя позволить ей остаться у них на некоторое время. Естественно они согласились. И Слава Богу. Иначе бы единственным человеком, к которому я мог бы обратиться была бы Эмори Скотт. Думаю, мы все уже знаем, как сильно я люблю Эмори.

Просто… Милли была самым милым человеком на земле. Она была сплошь солнечным светом и цветами, светом в моей темной, несчастной жизни. Она любила танцевать под дождем и во всем видела позитив.

Один лишь взгляд на Милли заставлял меня улыбаться. Более того, когда она подбегала ко мне с чем-нибудь новым: она пекла и говорила мне попробовать. Она всегда была такой улыбчивой, когда я хвалил её кулинарные способности. Это была одна из наших общих черт: быть на кухне. Нам обоим это нравилось.

Эмори, однако, полная противоположность Милли. Она притягивает грозы и питается всем плохим. Какое-то время я был уверен, что Эмори сможет призвать молнию, если попытается. И в довершение всего, эта женщина не умеет готовить.

Так было не всегда. Когда мы встречались, я думал, что она будет женщиной, с которой я проведу всю свою оставшуюся жизнь. Конечно, мне было около четырнадцати-семнадцати лет, поэтому я не уверен, что эти мысли были серьезными.

— Я говорила тебе, что, если мне придется присматривать за ней еще хоть один день, я оставлю её здесь! — кричит Мейв, когда я еще пару раз стучу в дверь.

— Ты знаешь, что это считается похищением?

— Кроме того, ты хотел, чтобы она была здесь на день рождения Майи!

Майе сейчас шесть лет. Очевидно, я не мог отказаться от этого чертового дня рождения.

— Папочка? — Я слышу испуганный и плаксивый голос своей дочери с другой стороны двери.

— Иди ненадолго в свою комнату, хорошо, милая? — говорит Мейв. Но держу пари, Брук качает головой, потому что дальше следует:

— Бруклин, милая, почему бы тебе не взять свою любимую игрушку, а потом мы поиграем вместе?

— Бога ради, Мейв! — тут я медленно теряю терпение.

— Если ты сейчас не откроешь эту маленькую, хрупкую, деревянную дверь…

Я не шутил, когда сказал, что вызову полицию, потому что так и будет. Я вызову полицию на свою сводную сестру, если это означает, что я верну свою дочь. Она моя дочь, а не Мейв. И, честно говоря, я очень сомневаюсь, что она как моя сводная сестра имеет право видеться с Брук.

Мейв даже не крестная Брук. Эмори — да, и единственные другие её крестные отцы — это те трое идиотов, которых я называю своими лучшими друзьями.

— Я хочу домой! — Брук плачет.

Затем раздаётся стук. Не похоже, что её кто-то ударил, а если ударили, то моей сестре и её мужу следует начать копить деньги, потому что я подам на них в суд за то, что они наложили руки на мою дочь. И клянусь вам, я буду судиться с ними до последнего цента.

— Это твой дом, Брук.

Грей кладет руку мне на плечо, заставляя мою голову резко повернуться в его сторону. Я совсем забыл, что он здесь, со мной.

— Хочешь, я снесу эту дверь бульдозером?

Да, очень хочу. И я бы позволил ему это, если бы не знал, что Брук находится по ту сторону двери и может испугаться. Блять, она уже испугана.

Я знаю свою дочь, и люди, которые повышают голос, пугают её. Она также боится самолетов и вентиляторов. Да, вентиляторов. Но сейчас это не имеет значения.

— Ты умеешь взламывать замки? — спрашиваю я, одаривая Грея довольно неуверенной улыбкой.

Он стонет, проводя обоими руками по лицу.

— Клянусь Богом, если я окажусь в тюрьме из-за тебя…

— Ты предложил взломать эту дверь.

— Да, но это я предлагал, а не ты просил, любовь моя.

Этот парень, клянусь, самый противный лучший друг на всем свете. Во всяком случае, через две минуты дверь была открыта, и я снова держу свою дочь на руках. Еще через две минуты я и Брук уже далеко от жилого комплекса.

Брук все еще плачет. Ненавижу видеть и слышать её плач больше всего на свете. Я не люблю, когда она расстраивается. И если бы я только мог, я бы защитил свою дочь от всего, что может когда-либо причинить ей боль. К сожалению, это невозможно.

— Я не уверен, что это все, но… — сказал Грей, выходя из дома Мейв. Он остался чтобы забрать вещи Брук. Мне уже плевать на эти игрушки. Так что, мне придется пойти по магазинам с Брук. Большое дело.

Я не смотрю на Грея, но я не думаю, что он обиделся, потому что он даже не закончил фразу. Он тоже не смотрит на меня, даже когда подходит и кладет руку мне на плечо.

Брук поднимает глаза, все еще икая, по её пухлым щекам все еще текут слезы.

Я провожу рукой по её волосам, внезапно пожалев, что не собрал их в пучок раньше, чтобы они не запутались.

— Все в порядке, Брук. — Пытаюсь я её успокоить. Работает только наполовину.

— Я боюсь, — всхлипывает она мне в плечо.

— Я знаю, детка.

Блять. Блять. Блять.

За последние четыре года я имел дело со многими капризами своей дочери. Неважно, плакала ли она от счастья, от печали, или из-за того, что её любимая игрушка упала с кровати, или, когда мистер Пушистик был в стиральной машине. Черт, я даже сидел с ней напротив этой штуки и ждал, пока она, наконец, не смогла вернуть себе этого кролика. Я вытирал её слезы, когда она злилась, или, когда была гроза, и она пряталась под одеялом, плача, или всякий раз, когда она только прольет одну-единственную слезинку. Я всегда знал, как их предотвратить. Но сейчас… прямо сейчас я понятия не имею, как её успокоить.

Мои глаза находят взгляд Грея, он выглядит таким же побежденным, как и я. Я знаю, что он ненавидит видеть Брук расстроенной так же, как и я. Ладно, может чуть меньше. Но тем не менее, он тоже ненавидит это.

Что бы он ни увидел в моих глазах, это, должно быть, было достаточно ужасно, чтобы Грей внезапно переключился на режим клоуна, потому что то, что он сказал дальше, заставило меня захихикать.

— Бруки, что полицейский сказал пупку?

Я чувствую, как Брук пожимает плечами, а затем всхлипывает:

— Ты под жилетом.

И здесь, я подумал, что я отец, с самыми худшими шутками.

Брук смотрит наверх. Слезы еще катятся по её лицу, но есть намек и на улыбку.

Грей мычит, чтобы придумать очередную шутку, хотя его распахнутые глаза говорят мне, что он больше ничего не знает. Тут я пригодился.

— Что вы называете фальшивой лапшой?

Брук уже знает ответ, потому что я говорю это каждый раз, когда мы вместе едим макароны. Поэтому она ухмыляется, вскидывает руки наверх и кричит:

— Импаста!

Я резко открываю рот, делая вид, что шокирован.

— Так ты уже знаешь это?

Она с энтузиазмом кивает, хихикая.

— Ах, жаль.

«Я лишь старалась изо всех сил/и вот какую благодарность я получаю в ответ» — brutal by Olivia Rodrigo

Майлз

После того, что сказала Мейв, когда мы уходили, у меня нет другого выбора, кроме как взять все в свои руки.

Я пообещал себе, что никогда не пойду против семьи, даже если технически она больше не моя. Мейв выручала меня, когда я нуждался в ком-то, но ещё одна угроза получить опеку над моей дочерью официально заставила меня нарушить свое обещание. Её первую угрозу я воспринял как предупреждение даже не воспринял это слишком серьезно. Разумеется, она все равно не получит опеку над Брук, учитывая, что она даже не член семьи. Во второй раз я принял меры, но все еще не принимал мысли, что она на самом деле это сделает. Теперь это… нет, это соломинка, которая сломает хребет верблюду.

Я не рискую, когда дело касается моей чёртовой дочери.

Через пару часов после того, как я забрал Брук, я сидел в офисе своего адвоката, держа спящую Брук на руках, и объяснял ему все, что произошло за последние сутки.

Начиная с сообщений, которые Мейв прислала мне, затем звонок, в котором она сказала, что, если я не приеду за игрушками Брук, она их выбросит, что она оставит мою дочь у себя, если я не заберу её в течение десяти минут, зная, что я живу как минимум в часе езды. И закончил тем, как Грей взломал их замок, чтобы вытащить Брук оттуда.

Однако, все это время я сдерживал оскорбления, которые Мейв бросала в мой адрес. Я не ругаюсь перед ребенком, даже когда он крепко спит. Может быть когда-нибудь и буду, но точно не в её возрасте.

Как только мой быстрый, но тщательный разговор закончен, Мистер Беркли глубоко вздыхает и откидывается на спинку стула. Я никогда не видел его таким поражённым. И, откровенно говоря, мне это не нравится.

Вскоре после того, как умер мой отец, и я впервые пришел к нему, рассказав ему что моя «великая» бывшая мачеха отказывается предоставлять мне доступ к моему наследству, он был оптимистичен, потому что у нее не было шансов выиграть. Он был прав, в конце концов мне заплатили каждую гребанную копейку, которая по праву принадлежит мне, ещё и половину того, что она должна была заплатить мне за беспокойство, а также ключи и документы от ресторанов, которыми владел мой отец.

Итак, я знаю, что мистер Беркли — хороший адвокат, но, когда он вздыхает и откидывается назад, кровь начинает течь по моим венам намного быстрее.

— Звучит плохо, — говорю я, мой голос трясется из-за нервов.

Он качает головой.

— Позвольте задать вам вопрос, Мистер Кинг, — говорит он, глядя на меня более расслабленно, чем десять секунд назад. — Если с вами что-то случится, кто первым из родственников свяжется с социальной службой, чтобы забрать вашу дочь?

Мой рот открывается, слова хотят выйти из моего рта, но просто не получается. Если что-нибудь со мной случится…?

Я даже не хочу думать об этом, ради моего ребенка. Она уже потеряла свою мать. У вселенной нет нужды забирать у нее и отца.

— Эмори Скотт, — наконец отвечаю я. — Она тетя Брук, сестра её матери.

— Вот именно. Если она откажется взять Брук, то кто будет следующим в списке?

Почему мы вообще говорим об этом?

— Грей Дэвис.

Ещё один кивок.

— И держу пари, что у вас есть по крайней мере ещё один человек, с которым они смогут связаться до того, как миссис Ремингтон будет уведомлена. Я прав?

Ещё двое, Аарон и Колин. Мой отец должен был быть до Эмори, но после его смерти, это было вне списка. Митч и Холли — родители Эмори, тоже должны идти раньше Эмори в этом списке, но я решил назначить Эмори опекуном, потому что посчитал, что это то, чего хотела бы Милли. А потом мои лучшие друзья, потому что члены моей семьи либо мертвы, либо вообще не фигурируют в кадре, либо вообще не связаны со мной. Я никогда не думал о том, чтобы оставить моего ребенка с Мейв, поэтому я позаботился о Брук, на случай если со мной что-нибудь случиться…

Мистер Беркли наконец решает объяснить свой вопрос

— Прежде всего, миссис Ремингтон не имеет абсолютно никакого права даже подавать заявление об опеке, — говорит он. — Она кто? Четыре человека после тех, кого вы назначили заботиться о Бруклин, если вы неожиданно скончаетесь или что-нибудь случится с вами.

Звучит отвратительно.

— Тем не менее…

Неважно. Это не может быть чем-то хорошим. По крайней мере, в большинстве случаев. И в данном случае точно нет.

— Она вполне может сказать социальной службе, что у вас не было намерений по уходу за вашей дочерью после её рождения. Им, очевидно, придется проверить ситуацию чтобы выяснить, правда это или нет. Имея определенные факты, миссис Ремингтон может забрать у вас Бруклин, если предоставит доказательства своих обвинений. Как и то, что Бруклин была с ней на протяжении всей своей жизни, и даже так, это не достаточная причина, чтобы отобрать её. Если органы опеки обнаружат, что вы бросили своего ребенка, то да, они заберут её, но и для этого им нужно найти доказательства. Тем не менее, ваш ребенок будет сначала передан мисс Скотт, после этого вашему второму варианту, если она скажет «нет», и так дальше по списку.

— Но это неправда.

Жизненная ситуация была такова: Брук жила со мной, пока ей не исполнился год, я ломался больше, чем действительно жил, но в любом случае это не главное. Я был с ней. В конце концов, я смирился с тем, что, хотя я и потерял Милли, я должен быть рядом со своей дочерью. Тем более, когда у Брук нет шансов встретиться со своей матерью, мне нужно научиться быть и матерью, и отцом одновременно.

Только после того, как я вернулся в колледж, потому что мне сказали, что Мейв поможет мне с Брук, я согласился, чтоб она осталась с моей двоюродной сестрой.

Я по-прежнему ходил к Брук каждый день и каждые выходные я приводил ее к себе домой, за исключением тех случаев, когда я был в отъезде из-за хоккея или нуждался в перерыве от обязанностей хотя бы на одну ночь.

— Возможно и нет, но это правда, что Бруклин была с вашей сестрой в течение многих лет, и поэтому она может преподнести это так, будто вы бросили свою дочь, чтобы поступить в колледж.

— Она сказала сделать мне это! — я лишь слегка повышаю голос, сдерживаясь, потому что Брук крепко спит на моих руках. Даже если бы я закричал, Брук бы не проснулась. Она спит как убитая. Она могла бы уснуть в комнате с взрывной музыкой, которую можно услышать в другом городе. Но я все равно не хочу рисковать.

— Кроме того, — добавляю я, — я видел ее. Каждый день.

— Люди постоянно лгут социальным службам, — говорит мне мистер Беркли. — Я не говорю, что это может произойти с большей вероятностью, но есть шанс, что, если ваша сестра поговорит с социальными работниками и дело будет передано в суд, присяжные вынесут решение в пользу ребенка, что во многих случаях — остаться с кем угодно, кроме отца.

— И почему, черт возьми, это так?

— Что ж, если миссис Ремингтон выставит вас таким отцом, который бросил своего ребенка, это плохо отразиться на вас. Кроме того, вы — родитель одиночка, у вас в приоритете хоккей и колледж. Вам всего двадцать два года, вполне возможно, что они увидят в вас парня из колледжа, который не хочет остепениться, несмотря на то, что у вас уже есть дочь. Но это наихудший сценарий, мистер Кинг.

Он, должно быть, шутит надо мной.

— Я все время пропускаю хоккейные тренировки или игры ради Брук. С тех пор, как она появилась у меня, я даже больше не ходил ни на какие вечеринки. И чего они от меня ожидают? Что я женюсь на какой-нибудь другой женщине после того, как мать Брук умерла при родах? Как бы ни было, я лучше буду один, чем перенесу ещё одну возможную смерть кого-то, кого я предположительно люблю, — я смотрю в потолок, пытаясь избавиться от жжения в глазах, которое появляется каждый раз, когда я думаю о Милли.

— Почему этот фактор на первом месте? — говорю я, оглядываясь на адвоката, — отца не должны судить по тому, является он одиноким или нет.

— Я на вашей стороне, мистер Кинг. Я просто показываю вам юридическую сторону дела. Если бы вы спросили мое мнение, я бы сказал, что вы правы. Вы убиты горем, даже после стольких лет смерти вашей девушки. Одиночество не должно создавать проблем в коммуникации с людьми, и не это не должно быть фактором в этом случае. Но к сожалению, это так. Особенно для мужчин. Мир относится к женщинам с сексизмом во всех мыслимых аспектах. Но если речь идет о семейных делах, например, об опеке над ребенком, есть шанс, что победит женщина. Присяжные, как правильно, строже относятся к мужчинам, когда дело доходит до опеки. Но опять же, это наихудший сценарий.

Нелепость. Это все чертовски смешно.

У меня кипит кровь, и, если бы это было возможно, из моих ушей шел бы пар, как в мультиках.

— А что если я женюсь?

Я знал, что пожалею об этом, потому что после у меня будет каша в голове, но все же я не могу удержаться от этого вопроса.

Я не знал, на ком и как, но я бы сделал все для своей дочери. Блять, я бы тут же женился на самом противном человеке в мире, если бы это увеличило мои шансы удержать Брук рядом со мной.

— По юридическим причинам, у меня есть девушка на данный момент. Что будет, если к тому времени, когда начнется суд по этому делу или социальные работники свяжутся со мной, я женюсь на ней? — быстро добавляю я, хотя это не имеет большого значения.

Мысленно я уже просматриваю свои контакты, выискивая потенциальную жену, которой я могу доверять достаточно, чтобы не облажаться.

А что касается юридической стороны, я не уверен, что суд был бы рад узнать, что я женюсь только чтобы оставить свою дочь со мной.

Я имею ввиду, какой больной стал бы это делать? Видимо я.

Брови мистера Беркли приподнялись, потрясенное выражение осталось на его лице, пока он наконец не встряхнул его.

— Это не даёт гарантию того, что присяжные примут решение в вашу пользу. Но это покажет, что вы находитесь в серьезных отношениях и работаете над тем, чтобы стать семьей, или, скорее, что она у вас есть. Вполне возможно, что ваши шансы на победу в суде увеличатся.

Это все, что мне нужно было услышать, чтобы принять решение. Повышенные шансы. Думаю, тогда я женюсь. Но на ком? Я ещё не знаю, но мне придется разобраться с этим дерьмом как можно раньше.

— Но прежде чем начнется какое-либо судебное разбирательство, к вам приедет сотрудник социальной службы и поговорит с вами и вашим ребенком, проверит всю ситуацию. Если у них возникнут какие-то сомнения относительно вас, то будут предприняты и другие шаги, но до этого….

Я почти не слушаю его, что, вероятно, является плохой идеей. Я пришел сюда в воскресенье за помощью, а не для того чтобы сидеть здесь и дезориентироваться, потому что я занят, думая о том, как мне найти жену, хотя я даже не в Нью-Сити, потому что я вроде как запланировал поезду с Брук и Греем в Диснейленд на каникулы.

«Это как ловушка / ты уже в ней» — Dear Reader by Taylor Swift

Эмори

Возможно вечеринка, по случаю второго дня Нового Года, на которую я ходила вчера, была перебором. Если бы какой-то парень из братства не напоил меня вчера, я бы так не думала.

Обычно, когда я пью, я не напиваюсь до похмелья, так почему же сейчас у меня болит голова? И почему я не помню, чтобы я приглашала кого-то переночевать у меня и почему этот кто-то сейчас готовит завтрак на моей кухне?

Я никогда не пользуюсь своей кухней, и даже если бы я готовила прошлой ночью — чего я, черт возьми, точно не делала, — все равно не должно пахнуть беконом во всем моем доме.

Когда я перевернулась, чтобы посмотреть на другую сторону кровати, пытаясь выяснить, не спал ли там кто-нибудь, потому что, может быть, прошлой ночью я привела кого-то домой, и это просто вылетело из моей головы, я немного удивилась, обнаружив не парня, а маленькую блондинку, сидящую там. Я протёрла глаза, чтобы убедиться, что это не галлюцинации. И когда я снова смотрю на нее, ее лицо оказывается так близко к моему, что я чуть не вскрикиваю от удивления.

— Мэмори!

Брук до сих пор не научилась произносить мое имя правильно, и я не совсем понимаю почему, потому что она произносит мое имя, просто добавляя лишнюю М в начале. Но мне это нравится.

— Привет, маленькая принцесса!

Брук хихикает. Я открываю ей свои объятия, и она тут же наклоняется ко мне, чтобы обнять. Я не видела её целых две недели и начала по ней скучать. Слава Богу она вернулась! Но даже в этом случае, какого черта здесь делает Майлз?

Должно быть, она пришла с ним, потому что мои родители не приходят сюда по утрам, и тем более не готовят завтрак. Особенно с Брук.

Когда она вырывается из моих объятий, я замечаю, что Брук держит что-то круглое в руках. Это похоже на бальзам для губ, но единственный бальзам, который есть у меня в доме, находится вне зоны досягаемости для Брук.

— Что у тебя в руках?

Брук открывает ладонь, показывая мне красный бальзам для губ. Это не мое, значит, Сан оставила его здесь вчера.

— Можно я его возьму? — спрашивает она, бросая на меня полный надежды взгляд.

Если бы он был моим, она бы могла оставить его себе. Однако, поскольку этот бальзам не принадлежит мне, я не могу просто так отдать его Брук.

Прежде чем какое-то извинение сорвалось с моих губ, я заметила маленькую клубнику на крыше бальзама. Всего за несколько секунд, я выхватываю бальзам из крошечных рук Бруклин, и мое сердце бьётся чаще, чем после марафона.

У Брук сильная аллергия на клубнику. И под «сильной» я имею в виду то, что она реагирует на все. На поедание клубники, её запах, попадание клубники на её кожу. Даже искусственный запах. Поэтому я никогда не ем её дома, даже если мне очень хочется клубники.

Справедливости ради следует отметить, что искусственный аромат клубники в любом случае противен, поэтому я не возражаю против того, чтобы не покупать что-либо с ароматом клубники.

— Нет? — Брук дуется на меня, мгновенно заставляя меня чувствовать вину за то, что я так поспешно забрала бальзам из её рук. — Хорошо.

— Бруки, ты помнишь, что твой отец говорил о клубнике? — спрашиваю я.

Она кивает. Честно говоря, я бы удивилась, если бы она этого не сделала. Майлз еженедельно рассказывает ей про её аллергию. Бедняжка, должно быть, устала это слушать. Но, честно говоря, она продолжает настаивать на том, что у неё нет аллергии, так что я понимаю, почему Майлз продолжает ей напоминать об этом.

— Это «но-но» для меня.

Она качает головой, не открывая глаз. Потом они снова открываются, и её лицо озаряет яркая улыбка.

— Папочка всегда говорит, что от квубники меня тошнит.

— Именно так.

— О нет, — её маленькие кусочки белых бровей опускаются с беспокойством.

— Бруки, мне нужно, чтобы ты была со мной откровенна. Ты нюхала его или наносила на губы? — я, конечно, сомневаюсь в этом. Если бы она это сделала, она бы хватала ртом воздух. Запах клубники обычно не так быстро даёт реакцию, как если бы она её съела, так что на всякий случай…

Брук кивает головой. Я протягиваю ей свой мизинец.

— Обещаешь? Мизинец?

Брук передразнивает меня, с трудом удерживая мизинец поднятым.

— Квянусь на павчике, Мэмори!

Мы сцепили наши мизинцы, ну, я цепляю его, веря ей на слово. Я занимаюсь с ней этим с тех пор, как ей исполнилось три года, и ни разу её обещания не оказались ложью, поэтому я верю ей. Но тем не менее, мне стоит рассказать об этом Майлзу.

С тех пор, как мы с Уильямом начали встречаться, и он периодически давал мне знать, что я должна есть меньше, чтобы не набрать вес, я пропускаю завтрак. Справедливости ради скажу, что мои родители в свое время тоже говорили мне, что я толстая, хоть я и не толстая, так что я не уверена, кто из них на самом деле был причиной этому.

Теперь только от одного запаха еды по утрам у меня выворачивает желудок.

Как только мы спускаемся вниз, и я отпускаю Брук, она бежит к отцу, умоляя его разрешить ей попробовать еду. Он, безусловно, соглашается.

Мои глаза останавливаются на его теле, сканируя его. Он одет совершенно повседневно: спортивные штаны и свободная толстовка. Я никогда не видела его ни в чем другому кроме джинсов, штанов-карго или хоккейной одежды. Это определенно новый взгляд на него.

— Мэмори тоже здесь, — говорит Брук, и секундой позже Майлз оборачивается и смотрит на меня. Судя по тому, как его взгляд задерживается на мне, он думает над тем, чтобы пожелать мне доброго утра, я прерываю его перед тем, как он пытается что-то сказать.

— Тебе стоит лучше наблюдать за Брук. Сан оставила свой бальзам для губ здесь, а Брук держала его в руках. Это был клубничный бальзам. — Я так же добавляю, что она клялась, что не открывала крышку.

Возможно, первое, что я должна сделать, это спросить про его присутствие в моем доме в восемь утра, но это может подождать, по крайней мере, пока я полностью не проснусь.

Через несколько секунд Майлз усаживает Брук на мой кухонный стол, проверяя её кожу на наличие красных пятен, которые появляются как раз перед тем, как её дыхательные пути забиваются. Однажды я была свидетелем этой реакции, и я не могу сказать, что хотела бы, чтобы это случилось снова.

Это было на второй её день рождения, когда никто ещё даже не знал, что у нее аллергия. Мои родители подарили ей на день рождения торт с клубникой. Майлз скормил ей лишь крошечный кусочек, но несколько мгновений спустя её тело покрылось большими красными пятнами, лицо побледнело, и она начала задыхаться.

Если бы у моей кузины не было EpiPen Jr^[1] для ее сына, я не уверена, что Майлз успел бы вовремя добраться до больницы, чтобы спасти жизнь Брук.

Страх на его лице и то, как его трясло даже через несколько часов после того, как они вернулись из отделения неотложной помощи, почти заставили меня нарушить свое обещание больше никогда с ним не разговаривать. Я знаю, что он мысленно корил себя за то, что не знал, что у его дочери аллергия, но он не мог знать.

Он все время держал рядом с ней клубнику, но она ни на что не реагировала. Пока однажды это не началось.

Я просто хотела утешить его, как это сделала бы Милли, но я все ещё была расстроена из-за него.

Весь остаток дня Майлз не сводил глаз с Брук. Каждые десять минут он проверял, есть ли у неё красное пятно на коже, и когда он находил его, то сходил с ума, даже если это был простой отпечаток от её куртки или что-то в этом роде.

Только когда мои родители сказали ему успокоиться, и пообещали ему, что с ней все в порядке, он немного расслабился.

Я уверена, что если для меня тот день был ужасом, то для Майлза, должно быть, это было как пройти через ад и вернуться обратно. Он снова возвращался в ад, каждый раз, когда видел отпечаток на руках или ногах своей дочери.

— Майлз, с ней все в порядке, — уверяю его я, хотя и понимаю, почему он скорее дважды проверит, чем ничего не сделает.

Он игнорирует меня до тех пор, пока Брук не начинает хихикать:

— Папочка, я в порядке.

Дыхания, вырывающегося из его лёгких, вполне достаточно, чтобы разбудить мертвого. Затем он немного поворачивается. Ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, все ещё удерживая Брук на месте, чтобы она снова не упала.

— Спасибо что сказала мне.

Я киваю ему, а затем иду усаживаться на один из барных стульев. Усевшись, я упираюсь локтями в стол, держась руками за голову.

Некоторое время он молчит, размышляя, стоит ему говорить мне или нет. Но я думаю, он понял, что раз уже он здесь, он может рассказать мне.

— Мне действительно нужно поговорить с тобой.

— Хорошо. Поговори со мной.

Я ненавижу, когда люди ходят вокруг да около. И я не могу ожидать, что все будут такими же как я. Но это не значит, что я не ненавижу, когда они часами не могут попросить стакан воды или чего-то в этом роде.

«У меня снова кружится голова» — Mr Loverman by Ricky Montgomery

Эмори

Всего две минуты назад Брук убежала играть в маленькую игровую комнату, которую я приготовила для нее в своем доме, оставив меня наедине с Майлзом. И он до сих пор не сказал, о чем он пришел сюда поговорить. Это уже действительно начинает меня бесить.

Но пока он молчит, я полагаю, что могу спросить его хотя бы о том, что занимало мою голову последние две недели. Мысль, которая постоянно возвращается, продолжая разрушать мои дни.

— Ты думал о Милли?

Майлз ставит тарелку с блинами и беконом прямо передо мной на стол. Я тут же морщу нос, желая оттолкнуть еду.

Он сердито смотрит на меня:

— Ешь.

— Я не голодна, Майлз.

— Да, Сан говорит то же самое. Тебе нужно поесть. Ты не готовишь для себя, и я почти уверен, что не видел тебя с едой в руках уже много лет. Особенно с тех пор, как ты начала встречаться с этим прилипалой гольфистом, — он пододвигает тарелку ближе ко мне и протягивает вилку. — Так что, ешь.

И я ем. Маленькими кусочками и очень медленно. Но ем. И делаю это только потому что я хочу, чтобы Майлз ушел, и я сомневаюсь, что он уйдет прежде чем я поем. Я уже говорила, что ненавижу Майлза Кинга? Если нет, то говорю это сейчас

— Ответь на мой вопрос.

Он всегда избегает тему Милли. Но все же он должен мне ответить, так что я не позволю ему ускользнуть молчанием. Не в этот раз.

— Думал ли я о ней сегодня? Что уж говорить, когда я смотрю на лицо своей дочери и вижу лицо Милли.

Он не сказал, что видит её, когда смотрит на меня.

— Я не об этом. В тот момент, когда мы занимались сексом, ты думал о ней?

Брови Майлза удивлённо взлетают вверх, глаза расширяются, прежде чем выражение его лица немного расслабляется.

— У меня конечно с головой не все в порядке. Но я не настолько запутался, Эм.

— То есть ты не хотел, чтобы вместо меня была она, или что-то в этом роде?

Он хватается за край моей столешницы и его пальцы белеют от напряжения.

— Нет, я всегда видел тебя как тебя, Эм. Я знаю, что многие, особенно твоя семья, говорят тебе, чтобы ты была больше похожа на Милли. Но я никогда этого не делал. Для меня она всегда была Милли, а ты всегда была моей Эм.

— Твоей Эм, — фыркаю я. — Я всегда чувствовала, что ты ненавидишь меня. Даже когда мы были вместе.

Это не совсем так. Это началось только тогда, когда моя сестра указала мне на те вещи, которые я видела.

— Я… может быть. — Он пожимает плечами, но сохраняет слабую улыбку на лице. — Я никогда не ненавидел тебя, иначе бы я не встречался с тобой.

— Мне было четырнадцать. Это не считается.

— Пятнадцать. Тебе исполнилось шестнадцать буквально через неделю после того, как мы расстались. И все же, Эм, я бы не поддерживал с тобой отношения в течение трёх лет, если бы ненавидел тебя.

— Ты думал о том, чтобы расстаться со мной до того, как мы это сделали?

Я никогда не спрашивала о причине нашего расставания. Я просто полагала, что он устал от меня и гораздо больше интересовался моей сестрой. Нетрудно было догадаться, если принять во внимание то, что вскоре после нашего разрыва, он оказался с Милли. Ну а в его сообщении было только «расстаемся». Меня это больше не волнует. Я просто хочу знать, когда он «разлюбил» меня, потому что если это было в то же время, когда он начал общаться с моей сестрой…

Он немного смеётся, затем делает большой глоток воды.

— Не совсем. Просто, я подумал, что ты стала какая-то странная за последние пару месяцев. Ты не думала об этом раньше?

Я?

— Нет, спасибо, не думала.

— Нет, все не так, Эм. Ты стала такой странной после нашего первого секса. Это навело меня на мысли, что я сделал что-то не так. Или, я не знаю, будто ты никогда даже не хотела этого.

Ой. Да, ладно. После этого я стала вести себя странно, это я могу признать. Но это вина Милли. Я бы никогда не посчитала это странным, если бы она не рассказала мне, что Майлз говорил об этом за моей спиной каждый раз, когда мы делали это.

— Твой возраст испугал меня, — солгала я.

Не то, чтобы это могло что-то изменить, просто я не хочу, чтобы он знал, что Милли играет большую роль в нашем разрыве, ну, или в моих странностях, которые, по-видимому привели к нашему расставанию.

Но его возраст действительно пугал меня. Или люди его возраста. Он ненамного старше меня, меньше чем на год. Тем не менее, в моей школе ребята на класс старше меня были… пугающими. Они были из тех парней, которые смеются над тобой совершенно ни за что, и Майлз дружил с большинством из них.

Эти парни — единственная причина, по которой мы с Майлзом вообще встретились. Если бы они не пытались придираться ко мне из-за моего цвета волос, Майлз даже не посмотрел бы в мою сторону. Благодаря моей сестре, я поверила в то, что он говорил с теми парнями о том, что он лишил меня девственности. Но тогда я была не совсем уверена.

Если бы не я, Майлз никогда бы не встретил Милли, потому что она училась в другой школе.

— Как это тебя испугало? — его руки разжимаются, пальцы уже не белые, а снова розоватые.

У него большие руки, я только заметила. Ладно, какого хрена?

— Я думала ты издеваешься надо мной со своими друзьями.

— Издеваюсь из-за чего?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Наш первый раз был не совсем лучшим. Так что, может быть, ты сказал им, какая я ужасная, или что-то в этом роде. Эта мысль беспокоила меня, поэтому я стала странной, — или что-то вроде того.

Майлз делает ещё глоток воды, на этот раз слегка ухмыляясь.

— Эм, это был мой первый раз тоже, понимаешь? Это было отстойно, потому что ни один из нас никогда этого не делал. Зачем мне рассказывать об этом своим друзьям? И знаешь, если бы я сделал это, я бы рассказал им как про самую лучшую ночь в моей жизни, какой она, вероятно, была тогда.

Я и в самом деле не знала этого. Даже не рассматривала такой вариант. Правда, раньше я слишком много слушала свою сестру. Если она сказала, что Майлз говорил обо мне, значит так и было. Я верила ей. Хотя, когда она предложила мне расстаться с ним, я просто не смогла. Я любила Майлза. По крайней мере, той любовью, какой может любить подросток.

— Ну, в любом случае, Милли подходила тебе больше, — небрежно говорю я, надеясь уйти от этой темы.

Тем не менее, это правда. Майлз никогда не был со мной по-настоящему счастлив, возможно, потому, что я не очень любила людей, которые постоянно сравнивали меня с моей сестрой-близнецом каждый день. Это делало меня неуверенной в себе, и он знал это. Хотя он никогда не раздражался, когда я плакалась ему об этом. Он просто обнимал меня и говорил, что мне можно грустить.

Я все ещё думаю, что его это раздражало.

И даже в пятнадцать лет я боялась, что Майлз втайне хочет, чтобы я была своей сестрой.

Ну или я просто была тупым, закомплексованным подростком и ещё не вполне осознавала факт того, что у Майлза и так полно других проблем, которые нужно решить.

— Я тоже так думал. Не тогда, когда мы были вместе, а после, — он качает головой, — но потом она умерла.

— Ты думала выходить замуж в будущем?

Какого черта наш разговор пришел к этому? Майлз и я не разговариваем. Во всяком случае мы не так с ним близки. Мы не делимся грязными секретами, не ведём серьезных разговоров, особенно о жизни других людей. Это не про нас.

Всего десять минут назад мне хотелось взять его за горло и крепко сжать, просто чтобы избавиться от него. Но, я полагаю, что вернуться к старым привычкам легко. Нахуй тебя за такие привычки.

Майлз проводит рукой по лицу, испуская смесь из стона из вздоха, как будто он не знает, кричать ему или плакать. Его голубые глаза встречаются с моими, и я немного удивлена обнаружив, что он покраснел и вот-вот заплачет.

Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Утешать людей — не мое, а утешать Майлза — тем более. Если он начнет плакать по Милли, я присоединюсь к нему, потому что она все ещё моя сестра, и я все ещё грущу по ней. Но не плачу. Я никогда не плачу. Уже нет.

— Я… ээ, — он прочищает горло, выталкивая из лёгких ещё одну волну воздуха. Это похоже на дуновение воздуха, которое люди выпускают, когда они начинают плакать и пытаются подавить слезы. — Я всегда думал, что женюсь на Милли. Я никогда не позволял себе думать дальше этого, представлять свою жизнь без нее. И даже после её смерти я никогда не думал об этом. Но две недели назад все изменилось.

— Почему?

Странно упоминать об этом. Он мог бы легко сказать что-то вроде того, что не думал об этом годами и только недавно понял, что, возможно, ему действительно придется двигаться дальше. Или солгать мне и сказать, что он не думает об этом. Но «две недели»? Это уже что-то конкретное.

— Знаешь, за пару дней до рождения Брук, у Милли было такое чувство, что вот-вот произойдет что-то плохое. Она продолжала настаивать на том, чтобы я пообещал ей не потерять себя, если вдруг она умрет при родах. Я отверг ее опасения, и говорил, что все будет хорошо, смотреться — говорит он вместо ответа на мой вопрос. Как обычно.

Он никогда не говорил мне об этом, и я не уверена, что мои родители вообще знали, что Милли чувствовала, что умрет. Какого хрена она ничего мне не сказала?

Что-то в том, что голос Майлза остаётся серьезным и не колеблется до грусти, позволяет мне поверить, что в этой истории есть нечто большее, чем просто рассказ. Но я до сих пор не понимаю, почему он говорит все это сейчас. Спустя четыре года после её смерти.

— Ты всё-таки потерял себя, но ненадолго. Только в первые три месяца, насколько я знаю.

Он смотрит мимо, в гостиную сзади меня, чтобы не смотреть на меня.

— Она сказала, чтобы я двигался дальше и нашел того, кто первым влюбится в Брук, а не в меня. Таким образом, я был бы уверен, что тот, с кем я останусь, всегда будет хорошо обращаться с нашей дочерью. Примерно за час до того, как у нее начались схватки, Милли сказала, что предпочла бы, чтобы я встречался с тобой, чем с кем-либо ещё, потому что тогда она, по крайне мере, знала бы, что о Брук позаботятся. И ещё кое-что, если вдруг мы вместе решим закончить отношения, то так тому и быть, потому что больше у нас не будет возможности стать ближе.

Милли любила всегда. Она верила в судьбу, и в то, что все происходит не просто так. Но она провела жирную линию, когда дело касалось её дочери.

Даже во время беременности — ну… в любом случае, это был единственный раз, когда она была с Брук, — она уже её защищала. Милли написала списки того, как они с Майлзом будут вести себя первые пару месяцев, кому разрешено видеться с Брук, и так далее. С той секунды, как она узнала, что беременна, Майлз больше не был для неё приоритетом, а Брук была

Конечно, Милли любила Майлза всем своим сердцем, все видели и знали это, но я думаю, как только появляется ребенок, вторая половинка отходит на второй план.

Майлз ещё раз прочищает горло, глядя на меня.

— Одна из последних вещей, которые я обещал Милли заключалась в том, чтобы я никогда не позволил, чтобы с тобой или Брук что-нибудь случилось.

— Со мной?

— Я собираюсь нарушить все обещания, которые дал ей, Эм.

Мои брови смущённо хмурятся, особенно когда я замечаю слезы, накапливающиеся в глазах Майлза.

— Мейв угрожала, что отнимет у меня Брук. Я говорил об этом со своим адвокатом две недели назад, и, по-видимому отцу-одиночке немного сложнее выиграть семейные дела. А это значит, что мне нужно жениться. Правда, я не знаю на ком, но знаю, что она выйдет за меня не потому что влюбится — не так уж и странно — в Брук и захочет помочь мне удержать её. Она выйдет за меня замуж по любой причине. Возможно, чтобы использовать меня, а возможно, чтобы получить известность, используя мою фамилию. Не знаю.

Я не понимаю, зачем он все это мне рассказывает? Но у меня в сердце есть одна идея.

— Но какое отношение это имеет ко мне?

Если Майлз не должен допустить, чтобы со мной что-то случилось, как эта ситуация нарушает данное им обещание?

— Потому что, если все это не сработает, и я потеряю Брук, тебя попросят забрать её к себе. Я не уверен, что мне будет позволено видеть ее дома. Если да, вам лучше поверить, что вы не сможете переселить меня. Если нет, я не могу быть рядом, и когда я уйду, у меня не будет возможности убедиться, что с тобой все в порядке.

Это приводит к тому, что он нарушит свое обещание. И то, что он просит какую-то случайную девушку выйти за него замуж, также нарушает данное им обещание. Все понятно.

И тут над моей головой загорается лампочка.

Для того, чтобы Майлзу избежать нарушения обещаний понадоблюсь я, ведь я уже люблю Брук гораздо больше чем его.

И, наконец, я понимаю, почему он вообще здесь. Он здесь не потому, что хотел, чтобы я что-нибудь съела или рассказала ему случайные вещи о моей жизни четырёхлетней давности. Он здесь совсем по другой причине.

— Что ты хочешь от меня, Майлз? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он облизывает губы.

— Я не собираюсь просить тебя выйти за меня замуж…

— Тогда зачем ты все это мне рассказал?

Я бы могла жить счастливо, не зная того, что моя сестра чувствовала, что умрет.

— Потому что какая-то часть меня надеется, что ты сделаешь это.

«Может быть, остепенюсь, и сделаю тебя своей женой» — Light by Elijan Woods

Майлз

Я такой глупый. Чертовски глупый.

Какой здравомыслящий человек попросит свою бывшую девушку и сестру-близнеца умершей матери своего ребенка выйти за него замуж? Я, конечно, не спрашивал, но я намекнул.

В комнате тихо. Чертовски тихо. Я буквально слышу, как бьётся сердце в моей груди. И как кровь бежит по моим венам. Если бы кто-нибудь уронил иголку на пол, это бы услышали все.

— Надолго? — спрашивает Эмори, ее голос немного дрожит.

Это странно. Её голос давно не дрожал. Она не нервничала с тех пор, как умерла Милли. Ей пришлось научиться жить без сестры, которая могла бы заступиться за неё.

Моя голова резко поворачивается в её сторону. Мой мозг работает в усиленном режиме, пытаясь перемотать её слова назад, чтобы убедиться, что я правильно все услышал.

— Я не знаю. Я думаю, что органы опеки предоставит мне на это пару месяцев. Может пять-шесть месяцев, а может чуть больше года. Думаю, они просто хотят убедиться, что Брук в хороших руках и находится в доверительных отношениях со мной…

— Один год? — прерывает меня она. — Я знаю, как обстоят дела с социальными службами. Я специализируюсь на социальной работе, как и моя мать. Но мне нужно знать, будет ли это всего лишь один год.

Я киваю.

— Может быть год и месяц? Так менее очевидно. Этого должно быть достаточно, не так ли?

— Иногда они наблюдают годами.

— Да, но я не виноват, что мой брак не сложился. Они увидят, что я пытался.

Эмори делает глубокий вдох, вероятно, сожаления обо всех решениях, которые она делала в своей жизни, которые привели её к такому положению.

— Хорошо. Если я скажу «да», когда мы поженимся?

— Через пару недель. В конце января? Может быть, в середине февраля. Никто не должен знать, что это фиктивный брак. Чем больше людей будут знать об этом, тем выше шансы, что социальные работники узнают об этом.

Я качаю головой, пытаясь отогнать глупые мысли.

— Я скажу Грею, Колину и Аарону. Так что, если хочешь, можешь рассказать Сан.

— Я полагаю, что мои родители не должны знать правду?

У меня не очень хорошие отношения с единственными живыми бабушкой и дедушкой Брук. Они до сих пор винят меня в смерти Милли, и это нормально, потому что я тоже. И учитывая то, что я уже встречался с обеими их дочерями, у меня есть ребенок от их мертвой дочери, и, возможно, женюсь на другой. Не думаю, что буду на их стороне долго, даже если я сейчас там только одной прядью волос. Даже эти волосы будут не в порядке.

— Я не знаю, Эмори. Но я точно знаю, что Брук должна думать, что мы, — я чуть не задыхаюсь от этой мысли, — влюблены.

На случай, если эти тупые социальные работники подумают, что было бы неплохо допросить четырехлетнего ребенка, нам нужно уменьшить вероятность того, что Брук случайно раскроет Эмори и меня. Как бы я ненавидел врать своей дочери, это единственный способ. Они допрашивают малышей?

— Конечно, мы можем рассказать им весь наш план, но ты знаешь своих родителей лучше, чем я…

И я не думаю, что это умный ход, говорить Холли Скотт, которая работает в органах опеки, что мы женимся ради этих гребанных органов опеки.

Она закрывает глаза на секунду, пытаясь собраться с мыслями.

— Они разозлятся. Ты знаешь мою маму, она считает, что брак — это волшебство, а развод никогда не возможен, поэтому с ней и так будет трудно. Если мы скажем ей, что мы женимся, заранее планируя развод, она получит сердечный приступ. Кроме того, моя мать много говорит, не думая. Я думаю, безопаснее будет просто солгать. А мой папа? Как только он выпьет, слова льются из него, как водопад.

— Так ты собираешься… — я сглатываю ком в горле, — выйти за меня?

Она тычет в меня пальцем, ее глаза суживаются.

— Я делаю это не для тебя. Брук заслуживает того, чтобы ты оставался в её жизни. Несмотря на мое мнение об одиннадцати месяцах и три четверти года, я действительно считаю тебя отличным отцом. И если я могу помочь в этой ситуации, я сделаю это ради Брук и Милли.

Я ни на секунду не поверил бы, что она когда-нибудь сделает это для меня.

Эмори хлопает себя по бёдрам, прежде чем встать.

— Тогда я лучше пойду соберу чемоданы, потому что мы не можем пожениться через пару недель, никогда не живя вместе, — дрожь отвращения заметно пробегает по её телу. — Знаешь, я думала, что буду одинокой по жизни, но нет, я выхожу замуж за Майлза Кинга.

— Я не так уж и плох.

Должен ли я обидеться? Потому что думаю, что должен. Эмори прекрасно знает, что я неплохой парень. По крайней мере, она должна была осознать это, за три года наших отношений.

— Окей, думаю, я приму долгую ванну, прежде чем примусь собирать чемоданы, — Эмори держится руками за голову, морщась от боли.

— Ты драматизируешь.

Эмори смотрит на меня, медленно поднимая руки, чтобы оттолкнуть меня.

— Если бы я не выходила замуж, я бы вышла и нашла себе какого-нибудь паренька, чтобы проверить теорию о том, что секс решает проблему похмелья и тому подобное.

— Ты выживешь.

— Целый год? Черт, нет. Бедный мой вибратор.

И тут я подумал, что мне плохо. Я уже несколько месяцев не занимался сексом, если не считать той оплошности с Эмори. Моя правая рука может многое. Даже Грей не знает, что с тех пор как умерла Милли, я то и дело соблюдал целомудрие. Все думают, что я трахаюсь каждый час.

— Эмори?

Она кивает головой:

— Майлз?

— Не говори таких вещей.

Эмори поднимает обе руки, ухмыляясь. Это самая искренняя улыбка, которую я получал от нее за последние годы.

— Тебя возбуждает? Мысли о девушках, использующих вибратор, или ты предпочитаешь использовать его на них?

Я молчу, повторяя мантру в голове. Сохраняй спокойствие, Майлз.

Она скрещивает руки на груди, дуется и смотрит на меня чертовски щенячьими глазами, как будто она смеётся надо мной. И зная Эмори, она действительно смеётся надо мной.

— Ой, разве маленькому Майлзу не хватает внимание девушек в капмусе?

Сохраняй спокойствие, Майлз.

Её глаза перебегают с моих на промежность и снова вверх. Затем она делает шаг ко мне.

— Какая у тебя ночная фантазия? Сделать это в джакузи? В душе? Ты похож на парня, который будет трахаться где угодно, кроме спальни.

Ещё один шаг.

— Может быть, на хоккейной арене? В раздевалке, где симпатичная блондинка прижимается к…

Я делаю шаг вперёд и кладу руку на горло Эмори. Я не душил её и не держал крепко. Я бы никогда не обидел Эмори. Никогда. Или кого-нибудь другого. Но мне нужно, чтобы она замолчала, и, если это заставит её замолчать, я сделаю это.

Это не так.

Она задыхается, но не говорит мне убрать руку с её тела. Подняв ее лицо к себе, я слегка сужаю глаза и понижая голос говорю:

— Заткнись.

Эмори кусает губы, как будто ей это нравится. Охуеть.

— Расскажи, Майлз. Держу пари, ты уже делал это публично.

Да, мы делали это публично. Признаюсь, не тот момент, которым стоит гордиться. Быть пойманным во время секса со своей девушкой в кинотеатре в возрасте шестнадцати лет — это не совсем то, что я хотел бы повторить.

— Эмори, — предупреждаю я. — Если бы я был тобой, я бы давно держал рот на замке.

Эмори — последний человек, с которым я бы стал обсуждать свои сексуальные отношения. Эмори и я не обмениваемся больше пяти слов в неделю.

Ради Бога, она сестра-близнец моей покойной девушки, так ещё и моя бывшая девушка. Мы едва терпим друг друга. Ей не нужно знать, что я делаю за закрытыми дверями, с кем и как я это делаю. И я чертовски не хочу слышать о её вещах, касающихся этой темы.

— Должна сказать, что я никогда не думала, что удушье может быть сексуальным, но ты доказал, что я ошибаюсь.

Я убираю руку с её горла всего за миллисекунду, отступая примерно на пять шагов. Только тогда я снова нахожу воздух, чтобы дышать. Проведя рукой по лицу, я позволяю сделать себе три глубоких вздоха, чтобы успокоить нервы.

Что, черт возьми, происходит?

— Эмори, — процедил я, сохраняя нейтральный голос. — Иди прими душ, чтобы мы могли пойти в соседний дом и рассказать обо всем твоим родителям. Лучше сделать это раньше, чем позже.

Она закатывает глаза. Она, черт возьми, снова закатывает глаза.

— Ты такой скучный.

— Ну, если нежелание трахнуть тебя делает меня скучным, то, наверное, да.

Как, черт возьми, мы пришли к этой теме? Клянусь, всего секунду назад мы говорили о браке, которого ни один из нас на самом деле не хочет, а теперь… это.

Её руки упираются в бедра, голова слегка наклоняется набок.

— Тебя так легко разозлить.

И так будет выглядеть следующий год моей жизни? Эмори сделает все возможное, чтобы досадить мне всеми существующими способами? Возможно, мне всё-таки следует жениться на одной из этих «заек с шайбой».

«Займите свои места / натягивайте свои платья и сделайте кукольное лицо» — Dollhouse by Melanie Martinez

Эмори

— Если мой папа что-нибудь выпил, мы не сможем рассказать моим родителям обо всем сегодня, — напоминаю я Майлзу. Он прекрасно знает о проблеме моего отца с алкоголем, но я чувствую, что должна напомнить ему об этом.

— Я знаю.

Мой взгляд падает на маленькую нетерпеливую Брук рядом с Майлзом. Она из-за всех сил держится за руку отца, но продолжает прыгать вверх и вниз, ожидая, пока откроется дверь.

— Постучим? — спрашивает она, подняв кулак, приготовившись стучать в дверь.

— Всего одну секунду, хорошо, Брук? — Брук кивает отцу, но держит руку наготове. Затем он смотрит на меня.

— Ты уверена в этом?

— Да. — На самом деле нет.

Майлз проводит свободной рукой по своим волнистым светлым волосам, быстро и ободряюще вздыхая.

— Святой Летающий Фламинго, нам, наверное, стоило обсудить это получше. Что мы вообще собираемся сказать? — он смотрит на меня. В его глазах нет былой уверенности. — Когда наши отношения изменились? Когда мы решили…

— Поддержать друг друга, — дополняю я.

— Любить друг друга, Эм.

Верно. Я тупая. Конечно, мы должны любить друг друга. Никто не женится, не будучи влюбленным.

— Хорошо… Я полагаю, хорошо, что мои родители никогда не знали об Уильяме, так что мы можем преподнести это так, якобы это произошло где-то на четвертый день рождения Брук.

Уильям никогда не просил о встрече с моими родителями, и, честно говоря, я тоже не была готова рассказать родителям о нем. Моя мать стала бы настаивать на том, чтобы я приводила его на наши воскресные обеды, и я не собиралась позволять ему испортить и их. Он и так достаточно контролировал мое питание. Воскресные обеды было только для моей семьи, он бы точно не вписался.

Я смотрю на Брук и вижу, что она все ещё готова постучать в дверь.

— Мы действительно разговаривали на её четвертый день рождения. Моя мама месяц спустя спросила, когда внезапно ты начал мне нравиться. Так что вполне логично назвать день рождения Брук…

— Теперь я постучу? — Брук прерывает нас, уже стучась в дверь и весело танцуя

Ну, думаю, все решилось.

Хотела бы я сказать, что рассказать родителям о том, что выходишь замуж, так легко. Я бы хотела, чтобы это было больше захватывающим, нежели чем страшным… И, может быть, так бы оно и было, если бы я не выходила замуж за Майлза Кинга. И если бы я была моей сестрой.

Через минуту дверь открывается, моя мать уже готова поздороваться с Брук, потому что она знает, что Брук единственная кто стучится в дверь, а не звонит в звонок. Но она останавливается, когда она видит Майлза и меня. Одновременно.

Увидеть меня и Майлза заходящим вместе куда-либо возможно так же редко, как увидеть рыбу в небе. Даже на день рождения моих родителей мы не появляемся одновременно, даже если родители назначили определенное время. А что насчёт занятий, которые у нас проходят вместе? Я появляюсь намного позже чем он. Просто, мне не нравится, когда меня что-нибудь с ним связывает. Но, я думаю, сейчас это изменится.

— Бруки, почему твой папа здесь с Эмори? Вместе. — Моя мать поднимает Брук на руки, переводя взгляд с Майлза на меня и обратно, подозрительно глядя на нас.

Брук хихикает и пожимает плечами одновременно. Она до сих пор не знает, что мы с Майлзом поженимся. И я не совсем уверена, поймет ли она это, если мы ей расскажем. Но если бы она знала, она бы с лёгкостью выпалила эту новость.

— Можно нам войти? — спрашивает Майлз.

— Честно? Я не знаю. Этого — ее взгляд метается между Майлзом и мной, — никогда не бывает. И это пугает. В последний раз, когда вы двое были так близко, один из вас в конце концов расплакался.

Майлз. Определенно Майлз.

— Мне нужно поговорить с тобой и папой, — говорю я. — Папа пил сегодня? Потому что я не думаю, что нам стоит с ним говорить, если он выпил.

Моя мать качает головой и делает шаг в сторону я чтобы мы могли войти в дом.

— Он все ещё спит. Хочешь, я разбужу его?

Я снимаю обувь, Майлз делает то же самое.

— Нет, нет, все в порядке. Возможно, будет лучше, если он услышит это от тебя. Ты же знаешь, что он злится меньше, когда ты сообщаешь ему новости.

— Мил-Эмори, ты пугаешь меня.

Мне требуется значительная часть моей силы воли, чтобы не закатить глаза.

Мы с Майлзом идем за ней через весь дом в гостиную. Судя по тому, как напряглись её плечи, когда она отпускает Брук и спрашивает, не хочет ли она поиграть немного на заднем дворе, а потом снова смотрит на нас с Майлзом, я знаю, что у нее плохое предчувствие по этому поводу.

Когда Брук не слышно, я немного расслабляюсь, зная, что она ничего не услышит. Я сажусь на диван, а Майлз нет. Но я полагаю, что у него больше причин бояться моих родителей, чем у меня. Ну, или он просто предпочитает постоять, чтобы у него был вид на задний двор и, следовательно, на Брук. В любом случае, я умею сидеть смирно.

«Она — живой шрам, она вся в синяках, она — боль, которую вы причинили» — Broken Home by 5 Seconds of Summer

Майлз

Мы находимся в этой гостиной уже пятнадцать минут. Ни Эмори, ни я не сказали ни слова, а Холли просто переводила взгляд с дочери на меня и обратно, терпеливо ожидая, когда кто-нибудь из нас заговорит.

Если бы две недели назад кто-нибудь сказал мне, что я буду стоять перед Холли Скотт, собираясь сказать ей, что собираюсь жениться на её дочери, я бы рассмеялся им в лицо. Единственный человек, носящий фамилию Скотт, на котором я когда-либо планировал жениться — мертва. Об Эмори я даже не думал. Никогда, черт возьми.

Ладно, я немножко приврал. Я думал, что женюсь на Эмори, когда мне было лет пятнадцать или шестнадцать, так что, это не считается.

Но сейчас мы здесь.

Последние пятнадцать минут я выглядывал на задний двор, наблюдая, как Брук бегает взад-вперед по траве.

Я не всегда радовался тому, что она умеет занять себя, но сейчас я действительно благодарен за это. Я знаю, что со временем придется рассказать дочери об изменениях в нашей жизни, хотя она, наверное, многое не поймет. Я хочу быть с ней максимально откровенным, и так же в том, что я женюсь на её тёте. Но этого не произойдет, пока я все еще изо всех сил пытаюсь сказать об этом ее бабушке.

— Я так не помолодею, детки, — вздыхает Холли, постукивая безымянным пальцем по кофейной чашке. Звук ее обручального кольца, ударяющегося о кружку, был единственным звуком, наполнявшим комнату.

Я смотрю на Эмори, но она продолжает смотреть на свою мать. Я давно не видел Эмори такой нервной, но сейчас даже я могу сказать, что она нервничает. Она продолжает постукивать ногой по полу, царапая кожу вокруг ногтей. По крайней мере, до тех пор, пока она полностью он остановится, не опустит руки на колени и не скажет:

— Мама, я выхожу замуж.

Холли не двигается. Она умная женщина, поэтому я уверен, что она знает, что Эмори не просто так говорит о том, что выходит замуж за кого-то. Она знает, что Эм говорит о том, что выходит замуж за меня.

И я уверен, что, если бы на месте Эмори была Милли, Холли бы прыгала от радости.

— За Майлза? — взгляд Холли переходит на меня. Я хочу отвести взгляд, но я замыкаю наш зрительный контакт.

— За Майлза, — подтверждает Эмори.

— Когда?

— Через пару недель.

— Почему?

Эмори тяжело сглатывает. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё, в этот раз Эмори тоже смотрит на меня.

— Потому что я люблю его, — она снова переводит взгляд на свою мать, я делаю то же самое. — И он тоже любит меня.

Ложь. Она не любит меня. И я не люблю её. Наши отношения никогда не выйдут за рамки дружбы, если у нас получиться подружиться. Быть дружелюбными? Возможно. Но вот быть настоящими друзьями? Не уверен.

После того, как мы расстались, мы терпеть не могли друг друга. Любовь далека от того, что мы чувствуем к другому человеку.

— Ребята, вы в совсем уме? — Холли встаёт и идёт в другой конец гостиной, чтобы между ней и нами появилось пространство. — Майлз, ты не можешь жениться на Эмори.

— А почему я не могу? Я могу признать, что это очень странно, но это не противозаконно.

— Она сестра-близнец Милли! — она прислоняется к половине шкафа, подняв одну руку к лицу, чтобы ущипнуть переносицу. — Ты не можешь просто перейти от одного близнеца к другому, просто потому что тот, с которым ты был, умер, Майлз. Это не так работает. Ты видел Эмори? Они выглядят одинаково. По сути, это один и тот же человек!

— Пожалуйста, прекратите их сравнивать.

Эмори совсем не похожа на Милли. И даже если бы она была, Эмори все ещё самостоятельный человек. Их следует рассматривать как двух отдельных людей, а не как одного.

— А что насчёт Бруклин? Она вырастет, думая, что Эмори — её мать! Она так похожа на Милли, и поэтому так же чертовски похожа на Эмори. Это безумно, ты понимаешь это?

Какое, черт возьми, отношение Брук имеет ко всему этому?

— Брук прекрасно знает, что Эмори — её тетя.

— Мачеха. Если вы всё-таки поженитесь.

— Мама, — говорит Эмори, немного растягивая это слово, и подходит ко мне. Её рука касается моей, незадолго до того, как она переплетает их.

— Я уверена, что Майлз когда-нибудь расскажет Брук о Милли.

Конечно, я расскажу. Кое-что она уже знает.

— И, если у нее все ещё будут вопросы о матери, когда она станет старше, она всегда может спросить меня. Я ни в коем случае не собираюсь заменить Милли. Но я и Майлз были вместе до того, как они встретились. Между нами уже были чувства, Мам, и они легко могут возвратиться.

Легко, если позволяют события. Становится немного сложнее, когда человек, с которым ты хочешь быть, мертв.

Холли жестикулирует между мной и Эмори.

— С вами обоими все непросто.

Дверь на задний двор приоткрывается и Брук забегает внутрь. Она игнорирует Холли и Эмори. Кажется, что Холли не очень это любит, но мне все равно. Когда Брук становится прямо передо мной, ухмыляясь, сжимая одну руку на другой, как будто она что-то в них прячет, я опускаюсь перед ней на колени. Я даже не пытаюсь продолжать этот разговор. Моя дочь для меня важнее любого глупого разговора.

— Что у тебя там, маленькая обезьянка?

Брук начинает хихикать, и это легко хихиканье заставляет меня забыть, зачем я вообще здесь.

Она наклоняется немного ближе ко мне, смотрит на Эмори, словно проверяя, наблюдает она за нами или нет. Когда Брук кажется, что все в порядке, она раскрывает руки и показывает червяка. Все утро шел дождь, поэтому повсюду улитки и дождевые черви.

— Je peux le garder?^[2]

Я немного вздыхаю, качая головой.

— Бруки, ты знаешь, что у этого червяка тоже есть семья? Может быть, его родители уже ищут его. Было бы несправедливо оставлять его, тебе не кажется?

Брук дуется, её глазки наполняются слезами

— У него есть мама? — Я только киваю, не зная, что ещё сказать. — Она скучает по нему? — ещё один кивок.

По щеке Брук скатывается слеза, но я тут же стираю её.

Я ненавижу факт её взросления. Не потому, что она не навсегда останется маленькой девочкой, не обращающей внимания на внешний мир, а потому что я боюсь дня, когда она начнет серьёзно спрашивать о Милли. Она уже начинает понимать, что чего-то, — вернее, кого-то — в её жизни не хватает. И хотя я всегда изо всех сил старался быть для нее лучшим, старался быть всеми, в чем она когда-либо могла нуждаться, и не скучать по тому, кого она никогда не встречала, я знаю, что у Брук будут вопросы о её матери. Или, когда она станет старше, будут вещи, о которых она хотела бы поговорить с матерью. Вот почему я действительно рад, что у неё всегда будет Эмори, даже если мы с ней больше никогда не поговорим.

Думаю, Эмори всегда будет самой близкой для Брук матерью, и я ненавижу это, но в то же время я счастлив, что у Брук есть кто-то, кроме меня.

Я поднимаю её, вставая сам.

— Давай пойдем и вернём его туда, где ты его нашла, хорошо?

— Хорошо, папочка. Тогда его мама будет снова счастлива.

«Я нашла себе увлечение в отбивании парней у молоденьких девчонок» — Because I Liked a Boy by Sabrina Carpenter

Эмори

В ту же секунду, как Майлз и Брук выходят на задний двор, я чувствую, как приближается волна расспросов, которую мать собирается обрушить на меня. И она не собирается сдерживать себя.

— Ты в своем уме, Ми… Эмори?

Я полагаю, что да. Это все для Брук, не для Майлза, поэтому я с удовольствием закатываю истерику.

— Почему? Потому что я люблю Майлза? — я чуть ли не задыхаюсь от слова «люблю».

Подумать только, что я снова оказываюсь в такой ситуации с Майлзом Кингом. Да, я немного запуталась. Не немного, а совсем запуталась. Возможно, я когда-то любила Майлза, но согласитесь, что в возрасте двенадцати лет ты просто автоматически влюбляешься в парня, с которым начинаешь встречаться. Тебе требуется каких-то два часов чтобы произнести эти слова. Так что, можно не считать, что я когда-то говорила ему эти заветные слова.

— Ты же понимаешь, что брак — это на всю жизнь, да? Ты не можешь сказать, что ты якобы любишь его сейчас, а черед неделю у тебя уже нет к нему чувств. Ты не можешь просто развестись с ним, когда тебе станет скучно!

Может не через неделю, но через год точно.

— Когда это вообще началось? Неделю назад, ты говорила мне, как сильно ты хочешь убить его за то, что он поехал в отпуск с Брук без тебя.

Я делаю шаг назад. Мне нужно немного больше расстояния между моей матерью и мной, потому что я боюсь, что она сможет прочитать ложь по моему лицу. Хотя когда я говорю:

— Мам, я скучала по Брук. Мне было тяжело быть вдали от нее целых две недели, — я не вру.

Может, она всего лишь моя племянница, но обычно я вижусь с ней по несколько часов пару раз в неделю. Так что ее отсутствие в течение двух недель заставило меня скучать по ней больше, чем я думала.

— Особенно на Рождество. Мы праздновали каждое рождество вместе, с тех пор как она родилась. Конечно, я скучала по им обоим.

— А что насчёт того случая месяц назад? Ты была готова убить Майлза за то, что он забрал тебя с вечеринки.

Да, хорошо. Я говорила о том, какой он тусовщик.

— Я была зла на него, потому что я веселилась на вечеринке, а он меня забрал.

Или что-то вроде того. Сан, как всегда, позвала его забрать меня, потому что я слишком много выпила. Я всегда чувствую, что я его сестра, за которой он должен бегать и выпутывать из неприятностей. И мне не очень нравится, когда Майлз притворяется моим героем. Помимо этого, месяц назад я все ещё встречалась с Уильямом, и ему никогда не нравилось присутствие Майлза в моей жизни.

— А как насчёт твоего последнего дня рождения? Ты чуть не перепрыгнула через стол, потому что он сказал что-то, что тебе не понравилось.

Блять. Да.

— Мы поссорились, — вру я. — Кроме того, это было примерно в то время, когда мы только начали разговаривать. Какое-то время я все ещё злилась на него.

— Итак, допустим, вы начали встречаться примерно в октябре или ноябре? Сейчас январь. Месяц начался два дня назад. А ты уже говоришь о женитьбе.

— В долгосрочной перспективе это лучше, — пытаюсь я, но очевидно, она на это не ведется.

— Что в долгосрочной перспективе? Та, на которую ты нацелишься, когда купишь себе дюжину бутылок ликера после того, как Майлз поймет, что не хочет быть с тобой в браке? — Она недоверчиво кивает головой. — Или та, которую ты осуществишь, когда вернёшься сюда в слезах через месяц, потому что он все время принимает тебя за твою умершую сестру-близнеца?

— Майлз ни разу не называл меня Милли, и не осмелится.

В отличие от неё. Я уверена. Ну, теперь уверена, после того, как Майлз заверил меня, что никогда не видел меня, как мою сестру.

— Может быть, пока нет. Но когда вы будете жить вместе, он увидит, что у вас с ней гораздо больше общего, чем он думает. Он был безнадежно влюблен в Милли, Эмори. Это было видно по нему пять лет назад. Он на тебя так не смотрит.

Нихрена подобного.

— Он никогда этого не делал, Ма. То, что было у Милли и Майлза, от того, что было и есть у нас. Но она умерла! Так что дай парню двигаться дальше, хорошо? И, кроме того, Брук в любом случае лучше иметь мачеху, которая действительно любит её.

Лицо моей матери мрачнеет, как будто ей каким-то образом удалось прочитать мое скрытое послание сквозь все это.

— Ты выходишь за него замуж не только из-за неё, не так ли?

Я… вроде, как бы, что-то типо того.

— Нет, Ма. Я… люблю его.

Мысль о том, что я когда-нибудь полюблю Майлза, вызывает у меня желание вырвать себе кишки. Теперь представьте, что бы я сказала, если бы это действительно произошло со мной. Правильно. Ничего хорошего.

— Отлично.

— Отлично?

Она пожимает плечами.

— Да, если ты веришь, что это любовь — дерзай. Но не прибегай ко мне, когда ничего из этого не получится, или ты пожалеешь об этом.

Учитывая то, что я не буду грустить, колба мы разведемся, я к ней не прибегу.

Она делает пару шагов вперёд, и, встав прямо передо мной, берет мои руки в свои.

— Ты делаешь это не только потому, что твоя сестра попросила тебя об этом?

Я в замешательстве хмурюсь, глядя на мать.

— Попросила меня выйти замуж за Майлза? — Она кивает. — Ма, Милли никогда не просила меня ни о чем. Зачем ей? Она была уверена, что однажды выйдет за него замуж, особенно после того, как узнала, что она беременна.

Мать тяжело вздыхает с облегчением. Она мне что-то не договаривает. Так, погодите. Погодите. Майлз сказал мне, что у Милли было предчувствие, что она может умереть… а что если она рассказала моей матери…

— Она говорила тебе о том, что у нее предчувствие, будто она умрет?

Она молчит и облизывает губы, избегая смотреть мне в глаза.

— Она говорила, не так ли?

Какого черта мне никто ничего не сказал? Мы с Милли были неразлучны. Ну, только если она не была занята Майлзом. Почему она рассказала об этом предчувствии всем, кроме своей сестры-близнеца?

— Милли говорила тебе, что хочет, чтобы я вышла замуж за него, когда она умрет?

Моя мать просто игнорирует мой вопрос.

— Ты пожалеешь, что выходишь замуж за Майлза.

— И почему же? — Я закатываю глаза, готовясь покинуть этот дом.

— У тебя карьера, Эмори. Как только ты закончишь колледж, ты будешь много путешествовать для фотосессий, верно? Ты говорила, что будешь. Тебя не будет, Майлз тоже будет в разъездах из-за хоккея. У вас совсем не останется места и времени для брака.

«Я делаю то же самое, то, что я обещал тебе никогда не делать» — STAY by The Kid LAROI, Justin Bieber

Майлз

— Пу на палочке!

Более или менее детские ругательства вырываются из меня, когда я читаю сообщение на экране телефона.

Сегодня утром у Колина собрание исследовательской группы. И он был единственным из моих друзей, кто мог присмотреть да Брук, пока я буду на занятиях. У Грея тоже занятия, как и у Аарона, и я уверен, что у его девушки тоже. Но даже если у Софии нет занятий, я все равно пока не совсем доверяю ей Брук, по крайней мере, без Лили, девушки Колина.

— Ох-ох, — слышу я голос Брук позади себя, как раз перед тем, как она начинает хихикать. — Почему ты злишься, папочка?

— Да, почему ты злишься, папочка? — спрашивает Грей с ноткой веселья в голосе.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и пытаюсь заткнуть его взглядом, вместо слов. Он посмеивается над моим выражением лица.

— Серьезно, любовь моя, что случилось?

Я смотрю на Брук в его объятиях и подхожу к ним, чтобы забрать её у него. Как только она оказывается у меня на руках, я целую дочь в щеку и несу её на кухню, где сажаю её на кухонную стойку, чтобы сделать ей прическу. Мне намного проще делать ей прическу, когда мне не нужно вставать на колени или наклоняться на половину своего роста только для того, чтобы дотянуться до её макушки.

Грей уже расчесал её, потому что волосы Брук совсем не выглядят запутанными как обычно.

— Помнишь, я говорил, что дядя Колин поведет тебя сегодня утром в парк? — я спрашиваю Брук, зная, что Грей меня слышит. Я все равно лучше отвечу своей дочери, чем ему, даже если она понимает только половину моих слов.

Брук поспешно кивает.

— Дядя Коин всегда покупает мне больше мармеладных мишек.

Я ненавижу его за это. Вместо того, чтобы дать ей еду, на которую я даю им обоим деньги, он просто покупает ей пакет мармеладных мишек, без мармеладок со вкусом клубники в пакете. Часть меня думает, что это моя дочь заставляет его покупать ей этих мишек, потому что она может быть очень убедительной. Не со мной, конечно, а с моими друзьями. Я тоже поддаюсь под её влияние, но думаю, мне намного проще запретить ей что-то, нежели чем моим друзьям.

Я наклоняю голову Брук к её шее ровно настолько, чтобы хорошо видеть все, пока заплетаю половину её волос.

— Да, детка, но у нас изменились планы.

— Поставили занятия в самый последний момент? — спрашивает Грей, открывая холодильник.

— Групповое занятие, — отвечаю я. — Я зайду к Скоттам домой и спрошу, сможет ли Холли посмотреть за Брук в течение двух часов.

— Бабувка? — Брук поворачивается настолько, насколько может, только так, чтобы она посмотреть на меня, все ещё сидя на кухонной стойке. Но я поворачиваю её голову обратно, чтобы закончить первую косу.

— Да, маленькая обезьянка, твоя бабувка.

— Нет.

— Нет?

Полагаю, Холли все ещё злится на меня за то, что я… женюсь на Эмори. Но почему Брук не хочет видеть свою бабушку? Брук любит Холли.

— Нет, папочка. Пожалуйста, — она прислоняется ко мне спиной, запрокидывая голову так, что её глаза встречаются с моими. И когда я замечаю, что её глаза наливаются слезами, я чуть не говорю «блять» и решаю остаться с ней дома, но мне действительно нужно быть на занятиях сегодня. — Я хочу быть с тобой, папочка.

— О, Брук… — я целую её в лоб, а затем подталкиваю её голову вверх, чтобы она снова села прямо. Я заканчиваю первую косу, и начинаю плести вторую. — Хорошо.

— Хорошо? — выпаливает Грей, немного задыхаясь. — Значит ты останешься дома?

— Нет, — я вздыхаю. — Я беру её с собой на занятия.

Я всегда был против этого. Не потому, что я пытаюсь скрыть свою дочь от всех, опасаясь того, что скажут другие студенты, когда узнают, что у меня есть ребенок, а потому, что я всегда думал, что для неё это будет чистой пыткой. Ей всего четыре года, и сидеть в комнате с сотней людей в тишине — это не её представление о развлечениях.

Хорошо, может и потому, что я немного боюсь реакции людей. Но кто не стал бы бояться?

Я имею ввиду, что я известен как парень, который трахался почти со всеми девушками в кампусе, по крайней мере, почти со всеми, кто моего возраста или старше. Появившись с ребенком, я вызову слухи, с которыми я не готов столкнуться, тем более, когда Брук рядом. Она ведь может их услышать…

Я почти никого не трахал за четыре года, но этого никто не знает. Я пытался трахаться в колледже, потому что таким образом люди меньше думали, что я какой-то странный, связанный безбрачием парень. Или у меня есть семья, и что-то в этом роде. У меня есть семья. Она маленькая, и состоит только из меня и Брук, но она есть.

Опять же, я не стесняюсь своей дочери. В ней вся моя жизнь, и я люблю эту девочку всем, что у меня есть. Но я боюсь реакции людей, и я всегда предполагал, что люди будут сочувствовать мне, и с лёгкостью отстанут от меня, потому что я отец одиночка, и моя жизнь намного тяжелее без женщины рядом. Этого я не хотел. И все ещё не хочу.

Если ты хоккеист колледжа, то люди сразу начинают думать, что у тебя очень активная сексуальная жизнь. Со всеми «зайками с шайбой», девушками из общежития, и фанатками, которые умоляют, чтобы их трахнули. Да, это легко трахнуть одну из них. И я имею ввиду, что благодаря колледжу, это очень легко.

Поддерживать образ парня — шлюхи, было легче, чем заставить моих профессоров и студентов жалеть меня. Люди говорят обо мне таким образом, что во мне невозможно увидеть семейного парня, не говоря уже о том, что у меня может быть ребенок. Эта мысль находится далеко-далеко в сознании людей. Это именно то, чего я хотел.

И есть ещё одна вещь, которой я боялся годами. Брук могла услышать, как люди спорят о том, кто может оказаться её матерью, а затем, взглянув на Эмори и Брук, прийти к выводу, что Эмори и есть её мать. Брук, вероятно, будет подвергать сомнению всю свою жизнь. Или нет… Но у неё были бы вопросы.

— На свои занятия?

— Нет, Грей, на занятия твоей мамы.

— Очень смешно, — Грей ходит по кухне, не в силах стоять на месте. — Я думал, ты никогда не хотел брать Брук с собой на занятия.

— Ну, у меня нет выбора, не так ли? — я заканчиваю вторую косу. — Я не собираюсь заставлять её оставаться с Митчем и Холли, если она не хочет этого, а у меня нет возможности остаться дома.

— А если кто-то не хочет, чтобы она была там?

Я поднимаю Брук и ставлю её обратно на пол.

— Ты не хочешь взять мистера Пушистика? — спрашиваю я у Брук, она быстро кивает и бежит за своей любимой игрушкой.

Как только она поднимается по лестнице, я поворачиваюсь и смотрю на Грея.

— Если кто-то не хочет, чтобы она была там, они могут уйти. Другие люди приводят своих детей все время, когда за ними некому присматривать.

— Да, но Майлз… это огромный шаг. Тебе едва ли нравится присутствие Брук на тренировке, хотя там только команда. Все они уже знают о её существовании, но все же, ты чертовски боишься, что они могут думать о тебе неправильно. Чего они, кстати, не делают. Вдобавок ко всему, ты все ещё боишься, что Аарон, Колин и я плохо о тебе думаем, из-за того, что у тебя есть Брук.

— Я собираюсь забрать Эм, — говорю я, даже не комментируя то, что он только что сказал.

Он прав. Я боюсь своих мыслей. Что люди осудят меня, что они смотрят на меня так, будто я другой человек. Но самое главное, что что-то может случиться с моей дочерью. В наши дни люди часто приходят к необдуманным поступкам.

А что касается Эмори, я знаю, что она должна была переехать ещё неделю назад, но она захотела провести дома ещё несколько дней, и неудивительно, что меня это не устраивает.

— Погоди, Майлз, не убегай сейчас! — Грей хватает меня за плечо, не давая мне уйти. — Ты же знаешь, что мы все тебя любим, верно? Ни Колин, ни Аарон, ни я, никогда не думали, что ты дурак, раз от тебя однажды кто-то залетел в южном возрасте. И мы тебя не жалеем.

Я поднимаю брови, глядя на своего лучшего друга, на что он извиняюще дёргается.

— Ладно, может быть, нам и жаль тебя. Но не потому, что ты отец-одиночка.

Я вздыхаю.

— Я знаю.

— Точно? — спрашивает он. Я продолжаю молчать, и он берет мое лицо обеими руками и заставляет смотреть ему прямо в глаза. — Майлз, мы не жалеем тебя потому, что у тебя есть ребенок.

— Тогда почему?

— Потому что ты потерял любовь всей своей жизни, — без колебаний отвечает он. — Потому что это пиздец, когда ты должен жить без женщины, с которой представлял всю свою жизнь. Нам грустно за тебя.

Теперь это ещё больше удручает.

— Хорошо, — он убирает руки, затем идёт за миской с хлопьями. — Как ты отнесёшься к новостям, когда люди узнают, что ты женишься?

Чертовски хороший вопрос.

— Я не знаю. Должен ли я что-то подтверждать? Не думаю.

— Ну, люди знают тебя, Майлз. Ну или они знали твоего отца. Они определенно знают твою фамилию по этим твоим ресторанам. И ты знаешь, что у Эмори есть несколько подписчиков в её социальных сетях.

Я фыркаю.

— Этот брак может пойти ей на пользу. Пары зачастую хайпятся на отношениях. А люди просто любят любовь.

— Ну, тогда я рад, что хоть в чем-то могу ей помочь.

«Мои ровесники тошнотворные» — Is It Just Me? by Sasha Sloan, Charlie Puth

Майлз

— Ты в порядке? — спрашивает Эмори, когда я паркуюсь на стоянке кампуса.

— Нет, — отвечаю я, со всей правдивостью. — Я уже чувствую их взгляды.

— Никто не смотрит на тебя, Майлз.

— Я смотрю! — визжит Брук с заднего сиденья, прямо за Эмори. — Я смотрю, Папочка!

Я смотрю на нее через обзорное зеркало и улыбаюсь, обнаружив её с поднятыми руками и широкой улыбкой на лице. Она вдруг опускает взгляд. Её Пушистик упал, и она изо всех сил пытается его поднять.

— Ты, как и всегда, собираешься притворяться, что не знаешь меня? — спрашиваю я Эмори.

У нас вместе проходит этика, английский и психология, и на каждом из этих занятий Эмори изо всех сил старается притвориться, что совсем меня не знает. Но, честно говоря, я тоже никогда не возражал против этого. Возможность не пересекаться с ней, было лучшим решением для меня.

Но Эмори меня удивляет, когда она качает головой.

— Я думаю, что сегодня вам мог бы пригодится кто-то рядом. Я могу сделать это на этике, но вам придётся найти кого-нибудь другого на остальных занятиях.

— Спасибо, Эм, серьезно.

Я выхожу из машины, со мной уже поздоровались три мимо проходящих человека. Один их тех людей даже оборачивается, чтобы подойти ко мне, но останавливается, когда выходит Эмори.

— Боже, твой маленький фан-клуб будет занозой в моей заднице, особенно когда они узнают, что ты выходишь замуж.

— Нет никакого фан-клуба.

Я открываю дверь для дочери, и она выпрыгивает наружу. Обычно мне приходится отстёгивать ей ремень безопасности, но похоже, она научилась делать это самостоятельно. Она берет своего кролика, и сама закрывает дверь.

— Qui est cette fille? ^[3] — она указывает на брюнетку с открытым ртом, а затем начинает издеваться над ней. Серьёзно, Брук просто насмехается над выражением лица брюнетки. Она открывает рот и смотрит на неё так же, как она смотрит на меня.

— Я не знаю, детка, — я протягиваю руку Брук, и она тут же берет её. Эмори вручает мне сумку, в которой только один блокнот и ручка, а остальное — это в основном, закуски для Брук, и все, что может ей понадобится пока мы в кампусе. Например, подгузники, игрушки, и два… или пять комплектов вещей.

Брук приручена к горшку, она просто сердится, когда вокруг много людей, а потом забывает сказать мне, что ей нужно в туалет. И чтобы избежать несчастья, я подумал, что ей лучше ходить в подгузнике.

Брюнетка быстро уходит после такого потрясения в её жизни, и я должен сказать, что такой реакции я вполне ожидал. Они будут глазеть на меня, а потом убегать в другую сторону.

Я делаю глубокий вздох и иду к зданию.

Эмори, Брук и я проходим через залы Сент-Тревери, и никто нас не останавливает. Большинство из них просто глазеют на меня. В основном это девушки, которые всегда хотели залезть мне в трусы, другие же полностью игнорируют моё существование.

Брук изо всех сил держится за мою руку, и каждый раз, когда я смотрю на нее сверху вниз, я замечаю, что она смотрит на все вокруг себя. Конечно, она впечатлена, и ей любопытно. Она никогда здесь не была. Все новое, большое, и столько лиц, который она раньше никогда не видела. И даже в четыре года она понимает, что многие из этих новых лиц смотрят на неё.

Но затем она вырывает свою руку из моей и начинает бежать. Если бы я не заметил Аарона издалека, у меня мог бы случится сердечный приступ. Слава Богу я увидел его за минуту до этого.

Брук подбегает к нему и обхватывает его ноги. Аарон немного откидывается назад, не ожидая, что кто-то обнимет его за ноги. Но когда он смотрит вниз, его голова тут же опрокидывается, и он начинает оглядываться, пытаясь найти меня. Когда его глаза останавливаются на моих, он широко раскрывает их от шока.

Я похожу к Аарону вместе с Эмори.

— Какого черта? — говорит он и поднимает Брук с пола, потому что она ждет, пока он сделает это.

— Смотри! — Брук хихикает, держа своего кролика у лица Аарона. — Я привела мистера Пушистика!

— Это замечательно, маленькая принцесса, — его глаза все ещё смотрят в мои, оставляя за собой огромный восклицательный знак.

— У Колина в последнюю минуту поставили групповое занятие, — говорю я. — У меня не было другого выбора.

— А бабушка и дедушка Брук?

Эмори вздыхает. Я не сказал ей, что Брук горячо умоляла меня остаться со мной и не отдавать её бабушке с дедушкой. Единственный ответ, который она получила, когда спросила почему я привел Брук с собой, это подписание плечами.

Поэтому я не сильно удивлен, когда она говорит:

— Они все ещё злятся на нас.

Конечно, она подумала, что я не собираюсь просить её мать позаботиться о моей дочери пару часов.

Я ещё никому не говорил, что мы поженимся…

— На нас?

Я забираю у него Брук, ведь до начала занятий осталось всего пару минут.

— Да, я объясню чуть позже. Это как бы… будет долго. И я должен буду рассказать это вам всем.

Аарон кивает, затем переводит взгляд с меня на Эмори и назад.

— Ах, дерьмо, вы жени…

Я закрываю его рот рукой, не желая, чтобы кто-нибудь вокруг нас услышал, что он говорит это вслух.

— Заткнись, — шиплю я. — Я расскажу об этом вечером, хорошо? Ты же сегодня дома, не так ли?

— Да, я сегодня дома, — он скрещивает руки на груди. — Но у Колина свидание с Лили, а София приедет к тому времени.

— Колин может перенести указанную дату. Это важнее.

— Грей знает?

Я киваю. Я ему не говорил, он сам догадался, потому что, если и есть человек, который знает и понимает все без слов, так это Грей. Я почти уверен, что он догадался, как только я сказал ему что Эмори переедет к нам.

— Ничего не говори Колину.

— А что насчёт Софии? Я не лгу ей.

— Это не будет ложью, если она не спросит.

Аарон протестует.

— Это ложь. Я рассказываю всю свою жизнь этой девушке. Мои мысли — её мысли. Что знаю я, знает и она.

Эмори фыркает. По крайней мере, я не единственный, кто отказался от любви. Она тоже больше не верит в это.

— Это мило.

Аарон прищуривается, зная, что она говорит это не серьёзно.

— Ты мне не нравишься.

Брук в моих руках громко охает, и затем прижимает ладонь ко рту.

— Папа сказал, что нам так нельзя говорить, — шепчет она.

Она права. Я сказал ей, что мы не любим и не ненавидим людей, тем более открыто. Мне пришлось, ясно? Потому что был один раз, когда пытался отдать её в детский сад. Я забрал ее после школы, а потом мне сказали, что моя трехлетняя дочь все время говорила, что ненавидит там всех. Она говорила это все время, пока находилась там. Я едва поверил своим ушам, когда мне об этом сообщили. Брук не из тех, кто случайно ненавидит людей. По крайней мере я так думал до этого момента.

— Мне жаль.

— Все в порядке, дядя Рон, но больше так не говори!

— Скаутская честь, — он поднимает три пальца вверх.

«Никаких игр, никакой лжи» — Do It Better by Felix Jaehn, Zoe Wees

Майлз

Мои нервы начинают зашкаливать, когда мы заходим в класс. Эмори и я, опоздали на целых пять минут благодаря Аарону. Это означает, что, когда мы заходим в комнату, все начинают проверять, кто же опоздал.

Однако не все, потому что многие больше заинтересованы в том, чтобы сдать этику и остальные экзамены, а не в том, чтобы поглазеть, как какой-то идиот опоздал.

И все же, если вы войдёте в комнату и четырехлетний ребенок будет громко говорить, это привлечет намного больше внимания, нежели чем просто опоздавший.

— А потом мы поехали кататься на чайной чашке — Брук в воодушевлении вскакивает и начинает кружиться, чтобы продемонстрировать Эмори, сколько вращений сделала чашка. Между прочим, она говорит об аттракционе с чашкой чая в Диснейленде.

Все поворачивают голову и смотрят на маленькую Брук рядом со мной, а затем, я полагаю, их взгляды скользят по всему моему телу. Мне ничего не остаётся, кроме как стоять там, застыв на месте, глядя на Брук, которая не обращает внимание на то, что происходит вокруг неё. Она просто продолжает болтать о Диснейленде, и обо всех чудесных персонажах, которых ей довелось там встретить, особенно в восторге она была от принцесс.

— Мистер Кинг, — говорит мой профессор этики, чуть более строгим голосом, чем обычно. Должен сказать, что мистер Руни, как правило, отличный спортсмен, забавный, и он не воспринимает вещи слишком серьёзно, поэтому, услышав его строгий голос, мне хочется развернуться и уйти.

— Извините, — извиняюсь я, — я надеюсь, что это нормально, что я привел её…

Я надеюсь, что он мне не услышал. Между нами довольно много лестничных рядов, и я говорил не слишком громко. Кроме того, он ведь не вышвырнет меня из-за моей дочери, верно? Я имею ввиду, он сможет, если она будет мешать его уроку. Но сейчас я прерываю его урок, а не Брук.

— Все в порядке, главное, чтобы твоя сестра не сильно шумела.

Вот он, выход всех моих страхов. Я могу просто кивнуть, приняв это таким образом, и пусть все в этой комнате распространят слухи о том, что я привел сестру на занятия. Это было бы менее напряжено, чем иметь дело со всеми этими слухами, которые в противном случае разлетятся по всему колледжу очень скоро.

Однако, мне кажется это неправильным. Я не хочу, чтобы моя собственная дочь, была моей якобы сестрой. Этот ребенок — половина моей ДНК, и те, у кого будут какие-то проблемы, могут отсосать мой член. Не буквально.

И теперь, когда даже Брук заметила внимание, которое мы получаем, она чуть ли не цепляется за мою ногу, фактически умоляя меня взять её на руки и утешить. И я делаю это. Я поднимаю её на руки, и держу.

— Она моя дочь, — говорю я, слыша тонны потрясенный вздохов моих одногруппников, — но можете быть уверены, она очень спокойная и тихая.

Мы идём садиться на последний ряд, подальше от всех остальных.

«Все они разглядывают меня сверху донизу, будто я тут новенькая, мать вашу» — Hell Nos And Headphones by Hailee Steinfeld

Эмори

Я весь день проверяла «школьные сплетни» в социальных сетях, пытаясь выяснить, писала ли Клара Алари о Майлзе и «внезапном появлении» его дочери. Но то, с чем я столкнулась вместе этого, шокирует меня гораздо больше.

Милли всегда мечтала однажды стать моделью, но, поскольку её больше нет с нами, я решила, что должна воплотить в жизнь её мечту ради неё. Я подумала, что может быть, теперь, когда она ушла, я почувствую себя ближе к ней, но на самом деле, все, что я чувствую, это горе.

Сначала я была новичком и было тяжело, но затем, благодаря одному посту у меня каким-то образом появилось чертовски много подписчиков, и их число продолжало расти. Но чем больше у меня подписчиков, тем больше волнения я ощущала перед публикациями. И я никогда не хотела стать какой-то влиятельной личностью. Я даже не хотела быть моделью и вообще работать в индустрии моды. Я до сих пор не хочу, но ладно.

По крайней мере, мой аккаунт в инстаграме состоит не только из модных фотосессий и моделирования.

У меня хорошее сочетание фотографий, на которых я рисую, эстетических фотографий, где я нахожусь на пляже или на Times Square, — потому что как модель, я вынуждена делать это, — модных ресторанов и так далее. Но они никогда не привлекают столько внимания, как мои истории, когда я публикую Брук.

Я никогда не публикую её лицо, и в моем профиле нет ни одной ее фотографии. Но иногда мои подписчики мельком видят её, когда мы вместе печем печенье или рисуем. Также без лица.

В любом случае, когда я открываю инстаграм и вижу сотни уведомлений, в основном упоминаний, запросов в личные сообщения и новых подписчиков, я чуть не задыхаюсь от воздуха, которым дышу.

С моими двумя миллионами подписчиков я привыкла к тоннам личных сообщений, упоминаний и многого другого, но это… это безумие.

И когда я захожу посмотреть, в каких постах меня отметили, мне хочется выбросить телефон из ближайшего окна.

Это пост реального новостного сайта, что делает ситуацию ещё хуже.

«Сплетница из Сент-Тревери (@St.Trewgossip) подтверждает, что маленькая девочка в историях Эмори Скотт — никто иная, как дочь владельца ресторана Майлза Кинга», — гласит первый пост, на который я нажимаю. На втором слайде мы с Майлзом идем по коридору с Брук на руках. Они даже не размыли её лицо.

Затем они продолжают говорить о ресторане Майлза, о котором я даже не знала, а потом, как ни странно, что Брук никогда раньше не упоминалась, даже когда его отец все ещё владел Rêverie.

— Майлз, — тихо говорю я, не желаю привлекать внимание других.

Мы сидим в середине столовой с его друзьями. Они все прикрывают Брук от посторонних глаз, пока она жует свои крекеры в виде животных. Она сидит на коленях у отца, время от времени пытается дать всем вокруг один из своих крекеров, и весело пританцовывает, когда их никто не берёт.

— Майлз, — повторяю я, и, на этот раз он отрывает взгляд от Брук и смотрит прямо на меня.

Я даю ему свой телефон, не в силах сказать ему об этом всём сама. Он берет мой телефон и просматривает пост, затем глубоко вздыхает и возвращает его мне. Как раз вовремя один из членов хоккейной команды Майлза подошёл к нашему столику. Я не знаю, как его зовут, в любом случае, мне все равно.

— Чувак, — говорит он, протискиваясь между Колином и Греем. — Я только что пришел со спортзала, и я клянусь тебе, пять цыпочек только что стояли там, поджидая, пока кто-нибудь из нас выйдет. Они буквально напали на меня и Эзра.

— Напали? — спрашивает Майлз. — Как?

Черноволосый парень драматично закатывает глаза, мысленно перебирая, что произошло, прежде чем сказать что-то Майлзу.

— В основном, эта девушка Клэр, или как там её зовут, та, которая ведёт школьный блог. В любом случае, она такая:

— «Вау, Зак ты знал, что у Майлза есть ребёнок?»

И когда ни я, ни Эзра не ответили, она просто продолжила забрасывать нас вопросами о Бруклин.

— Я, папочка? — Брук смотрит на отца, указывая пальцем на себя.

— Нет, детка, не ты.

Да, она.

— Ах, блять, извини. Не подумал об этом, — произносит Зак (или я так полагаю), зарабатывая себе до ужаса злые лица Майлза, Колина, Грея и Аарона.

Майлзу не нравится, когда его друзья выражаются в присутствии Брук. Он не собирается запрещать им этого, не то чтобы он смог запретить им это, но трое его лучших друзей в какой-то момент просто согласились с этим. Думаю, его команда никогда не обращала на это внимание.

— Верно, извини, — снова говорит Зак, втягивая немного воздуха сквозь стиснутые губы. — Во всяком случае, я думаю, что Кларриса попытается поговорить с тобой по этому поводу.

— Ты имеешь ввиду Клару Алари? — спрашиваю я, просто чтобы знать, о ком именно он говорит. Он кивает.

— Мы встречались раньше?

— Нет.

Он, наверное, уже пару раз видел мое лицо в интернете. Или на рекламных баннерах.

Зак протягивает руку, готовый представить себя, когда Майлз прерывает его.

— Поцелуй единорога, чувак.

Отдадим должное Майлзу, он действительно знает изрядную долю креативных способов сказать «отвали».

Зак подносит руку к сердцу и открывает рот в притворном шоке.

— Зачем мне это делать? Бедный единорог.

Брук начинает хихикать, затем тянется к руке Майлза и подносит её к своему лицу, чтобы спрятаться за ней. Майлз поворачивает Брук лицом к себе, и она тут же прислоняется к его груди, чтобы спрятаться в более безопасном месте, чем за рукой.

Иногда она немного застенчива. Восхитительно наблюдать, как она использует своего отца в качестве щита в любой возможной ситуации.

— Ты можешь заполучить кого угодно, Зак, но просто оставь Эмори в покое, ладно?

О, так его зовут Зак. Тем не менее, мне все равно.

В течение следующего года моей жизни я могу сказать «прощай» к поиску настоящего партнёра. Зак в любом случае никогда не попал бы в этот список.

Брови Зака поднимаются наверх.

— Хорошо, но почему?

Майлз передает один из крекеров Брук.

— Она моя невеста.

Ой. Ох, ладно. Да, он сказал это. Как это? Без предупреждения? Нет.

Вау, ладно.

Колин, кажется, тоже удивлен, потому что выплёвывает воду и начинает кашлять.

— Ты сказал «невеста»? То есть вы, ребята, помолвлены?

Лили, его девушка, толкает его локтем.

— Тебе нужны слуховые аппараты.

Я смотрю на Аарона, он, кажется, он удивился, услышав это. Правда, он уже понял это сегодня утром, так что, конечно, он не удивлен. А Грей просто ухмыляется мне, пожимает плечами и кусает свой бургер.

— Ну, извини, mi sol^[4], но то, что мой лучший друг помолвлен, меня несколько удивляет, — говорит Колин, по-видимому крепче обнимая свою девушку, потому что она внезапно стонет и ёрзает, как будто пытается ослабить его хватку. Но он игнорирует ее попытки, держит её крепче и отводит взгляд от Майлза.

— И когда ты собирался нам сообщить?

— Ну, я только что сделал это, — он довольно тяжело вздыхает и проводит рукой по волосам. — После уроков мы собираемся купить кольца. Я хотел сказать вам сегодня вечером, но, кажется, сейчас это вырвалось. Случайно.

Сюрприз!

«Я говорю это сегодня, но это лишь слух, над которым мы будем смеяться через год» — Now by The Neighbourhood

Эмори

— Боже мой! — вскрикивает Сан, когда замечает меня по дороге на очередную лекцию.

Буду честна, мое как-то неловко оставлять Майлза одного с ордой людей, задающих вопросы.

По крайней мере, он вроде привык к тому, что люди всё время пялятся на него. Ну, когда на тебя взирают, потому что знают тебя или же когда смотрят потому что осуждают тебя, это две совершенно разные вещи.

— Ты в этом чертовом интернете, мисс супермодель!

Через несколько секунд Сан суёт свой телефон прямо мне в лицо. Я не вижу ничего, кроме размытого экрана телефона, но ставлю ей пятёрку за усилия.

— Теперь, когда ты попадешь в заголовки газет, ты, вероятно, получишь так много предложений о работе.

Я отмахиваюсь от неё.

— Я даже не знаю, чем они так шокированы. Маленькая девочка в моих историях — моя племянница, большое дело. Мало кто знает Майлза, за исключением Сент-Тревери и других хоккейных команд NCAA, возможно.

— Хм, — она поднимает брови, — ты же знаешь, что он унаследовал целую сеть ресторанов, верно? Люди знают его не только по хоккею.

— Я сомневаюсь, что кто-то действительно знает владельцев ресторанов. И даже если так, я все равно не понимаю всей этой суеты.

Челюсть Сан отвисает, но, к счастью, она быстро оправляется от своего шокового состояния.

— Ты шутишь что-ли? Ты, черт возьми, выходишь замуж, Эмори Скотт. Конечно, люди обсуждают это. Не хотелось бы тебе этого произносить, детка, но ты в какой-то степени знаменита. Естественно, люди копаются в твоей личной жизни, а теперь, и в жизни Майлза тоже. А ещё есть видео, где он говорит, что вы, ребята, помолвлены. Это чертовски большое дело!

Видео где он говорит что? Ебать. Люди в наши дни действительно не знают, что означает слово «конфиденциальность», а?

— Ты могла сказать мне, что с встречаешься с Майлзом! Я конечно поняла, что что-то не так, когда однажды услышала, как ты стонешь всю ночь.

Возможно, сейчас самое время сказать ей, что на самом деле я с ним не встречаюсь и мы женимся только для вида… Но мы все ещё на публике, и мне не нужны эти новости. Так что мне приходится прикусить язык.

— Мне, эмм, нужно идти в класс. Но я позвоню тебе позже, хорошо? — Сан кивает с улыбкой, но затем её брови внезапно падают.

— Ты всегда ходишь с листками бумаги, прилипшими к твоему локтю? — она тянется к моей руке и снимает бумагу с моей толстовки. Она смотрит на него немного странно, потом на меня, и снова на бумагу.

— Что это такое?

— Он не тот парень, — говорит она, ещё больше хмурясь.

Я почти не вижу, как она хмурится. Только тогда, когда она пьяна или расстроена своими школьными занятиями. Так что это… это странно.

— О чем ты говоришь?

— Это то, что написано на бумаге. «Он не тот парень».

Я выхватываю у нее бумагу, глядя на не очень аккуратно написанные слова.

— Какого хрена эта штука на моём локте? — Сан пожимает плечами.

— Ты мне скажи. Это твой локоть.

— Но это не моя бумажка. Не мой почерк, и не Майлза, и уж точно не Брук. И все же, что она делает у меня на локте?

— Я не знаю. Эмори Роуз Скотт, возможно, устроила чаепитие. Она, вероятно, пригласила других своих бумажных друзей и испекла торт.

Я смотрю на нее, просто смотрю на Сан целых десять секунд, вообще не говоря ни слова.

— Это глупейшая шутка, которую я когда-либо слышала.

Она несогласно мычит.

— Твой жених пошутил похуже.

— Ребенок, Сан. Он всего лишь пытался пошутить над своим ребёнком.

— Значит, теперь ты его защищаешь, — её глаза сужаются, глядя на меня. — Вы шокируете меня, мисс Скотт. Никогда не думала, что доживу до того дня, когда Эмори Скотт влюбится. Тем более в Майлза.

Я тоже. И слава Богу, этого не произойдет.

«Но за тебя я готова замуж даже с бумажными кольцами» — Paper Rings by Taylor Swift

Майлз

Эмори же не серьезно говорит про это кольцо? Клянусь, она бы выбрала то кольцо, которое я подарил Милли на её семнадцатилетие, если бы оно существовало. Хорошо, возможно не с бабочкой, потому что она их боится, но, возможно, с другим символом. Как сердце, лист, дельфин, или что-нибудь в этом роде.

— Мне очень нравится это кольцо, — говорит Эм, глядя прямо на меня.

— Это просто серебро с бабочкой, Эм. И для меня будет такое же кольцо.

Она поджимает губы.

— Нет, у тебя будет широкое кольцо, с вырезом в виде бабочки, а мое тоньше, с бабочкой сверху.

— Как кольцо для обещаний.

Эмори скрещивает руки и стучит ногой по полу.

— Это кольцо восхитительное, и определенно отличается от всех других колец, которые люди обычно покупают. И если кто-то спросит, почему ты не купил мне кольцо с бриллиантом, ты можешь сказать, что это потому, что у меня их куча, благодаря фотосессиям, после которых мне разрешили оставить их себе, и потому что ты знал, что я люблю бабочек, и предпочла бы его кольцу с бриллиантом.

Я подношу руки к голове, потирая виски.

— Хорошо, я куплю… — я прерываю фразу, когда оборачиваюсь и вижу, что одна из сотрудниц уже стоит прямо позади меня вместе с Брук.

Брук широко улыбается затем протягивает мне обе руки, показывая браслет.

— Papa, je peux, l'avoir?^[5]

Я смотрю на браслет, затем на сотрудницу.

— Сколько он стоит?

— Пятьдесят долларов.

Я киваю.

— Да, Брук, ты можешь взять его, — возможно, я все равно бы сказал да, даже если бы он стоил дороже. — Э-э, и мы бы хотели приобрести несколько колец.

Женщина улыбается мне.

— Уже присмотрели что-нибудь?

— Да, — вмешивается Эмори, делает шаг в сторону, и показывает кольцо женщине. — Мы бы хотели купить эти.

— О, отличный выбор для кольца-обещания, — говорит женщина, все ещё сохраняя на лице клиенториентированную улыбку.

— Видишь, я же тебе говорил.

— Они будут нашими обручальными кольцами, — говорит Эмори женщине, и её улыбка тут же исчезает с её лица, сменяясь шоком. — Всегда приятно выделиться из толпы.

— Действительно.

Да, особенно выделяться с кольцом, которое понравилось бы моему четырёхлетнему ребенку.

Что-ж, думаю, хорошо, что мне не придётся тратить сотни тысяч долларов на кольцо с бриллиантом.

«Я не знаю, как сбежать из этой тюрьмы» — I can’t breathe by Bea Miller

Майлз

— Знаешь, я хочу спросить, с каких пор ты говоришь на иностранных языках? Я сегодня не в первый раз слышу, как Брук говорит с тобой по-французски, а ты отвечаешь ей на английском, — говорит Эмори, когда мы выходим из машины. — Почему ты никогда не отвечаешь ей на французском?

— Да, я учил её французскому. Мне просто не нравится говорить по-французски рядом с людьми, которые ничего не понимают. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я говорю о них.

Я родился в Гаспе, Квебек, поэтому сам вырос, говоря по-французски. Мой отец говорил со мной на английском, так же часто, как на французском, даже когда мы переехали в Калифорнию, сразу как я родился. Но я хотел, чтобы он гордился тем, что я не потратил его французско-канадские гены на свою дочь, не научив её этому языку. Мне не пришлось ее учить. Мы сейчас живём в США, и поскольку у меня нет других живых членов семьи, кроме моей матери, так что Брук не обязательно знать французский язык.

Моя мать даже не говорит по-французски, она родилась в Малибу, прожила там всю свою жизнь, и до сих пор живёт там. Я редко с ней общаюсь, но иногда бывает. Наши пути разошлись после того, как я переехал в Нью-Йорк с отцом в тридцать лет

— Твой отец взял фамилию твоей матери после развода? — спрашивает она.

Я тут же качаю головой. Мой отец скорее бы сгорел заживо, чем взял бы её фамилию.

Как я мог никогда не говорить об этом Эмори?

Я иду открывать дверь заднего сиденья, выпуская Брук из машины.

— У меня две фамилии, и матери, и отца, — говорю я ей. — Но мне легче жить с фамилией Кинг, нежели чем с Дерозье-Кинг.

— Я думала, что Кинг — твоя единственная фамилия.

Брук выпрыгивает из машины, крепко сжимая кролика, чтобы он не упал.

— Папочка, кто это?

Я смотрю в ту сторону, куда она указывает. Я чертовски сбиваюсь с толку, когда понимаю, что она указывает на наш дом. А прямо на крыльце стоит дама, одетая в черный или тёмно-синий костюм, с папкой в руках.

— Merde^[6], — бормочу я себе под нос, понимая, что Мейв действительно сделала то, что хотела. Ей хватило наглости сообщить обо мне в органы опеки.

— Ne dis pas ça, Papa!^[7]

— Прости, детка.

Вау, ладно, я снова начал ругаться перед своим ребёнком. Просто замечательно.

Брук поднимает руки, мистер Пушистик почти падает из её рук, но я ловлю его прежде, чем белый кролик успевает удариться о грязную и мокрую землю.

— Руки, — говорит она, явно делая, чтобы я поднял её, что я и делаю.

— До сих пор я все ещё сомневалась, что ты говорил серьёзно, — признается Эмори, также глядя на работника опеки на моем крыльце. — Почему Грей не открыл дверь?

Да, кстати, почему нет? Он дома в его комнате горит свет.

— Думаю, сейчас то мы и разузнаем.

Я тянусь к руке Эмори, переплетая ее пальцы со своими. Ещё раз ободряюще вздохнув, мы обходим машину и направляемся к дому.

— Мистер Кинг? — говорит женщина, встречая нас на полпути.

— Здравствуйте?

— Меня зовут Айрис Декер, я из Службы Защиты Детей округа Рокленд. Я здесь, потому что в округ Рокленд поступил телефонный звонок, и я обязана расследовать этот вопрос и оценить безопасность вашего ребенка.

Спасибо моей любимой бывшей сводной сестре, теперь округ Рокленд подозревает меня либо в жестоком обращении с моей дочерью, либо в пренебрежении ею. Зная Мейв, возможно и то, и другое.

Как бы мне не хотелось спросить, кто звонил — несмотря на то, что я знаю, кто это сделал, — и спросить, в чем меня обвиняют, я достаточно насмотрелся треш-телевидения, чтобы знать, что Айрис Декер не даст мне ответы на мои вопросы. Хотя я думаю, что она должна сказать мне, в чем меня обвиняют. Не знаю. Во всяком случае, я молчу. Все что мне удается сделать, это кивнуть, давая ей понять, что я все ещё здесь, в том числе и мысленно.

Айрис переводит взгляд с меня на Брук в моих руках, а затем прямо рядом со мной на Эмори. Любопытство на её лице более чем заметно.

— Это Эмори, — объясняю я ей.

— Я невеста Майлза, — говорит Эмори, протягивая руку.

Блять, да. Верно. Не могу поверить, что я забыл упомянуть самую главную вещь: почему Эмори здесь.

— Я не знала, что вы помолвлены, мистер Кинг, — с улыбкой говорит Айрис, пожимая руку Эмори. — Примите мои поздравления за вас двоих.

— Спасибо.

Эм отдергивает руку, а затем лезет в карман моей куртки, чтобы вытащить ключи от моего дома. Пока она идёт открывать дверь, я замечаю, что голова Брук лежит на моем плече. И когда я пытаюсь выяснить, не прячется ли она от незнакомки перед нами, я понимаю, что она крепко спит.

Говорю вам, ребенок может уснуть за считанные секунды. С действительно думаю, что это потому, что я никогда не заставляю её ложиться спать в определенное время, поэтому, когда она устает, она просто… засыпает.

Сама идея заставлять ребенка ложиться спать в восемь или в любое другое время всегда казалось мне не разумной. Конечно, я могу затащить Брук в спальню в восемь и сказать ей ложиться спать, но она все равно ещё какое-то время будет бодрствовать, если не устанет. Так что вместо этого, она может бодрствовать до тех пор, пока она в конце концов не истощится. В любом случае, это всегда между шестью и десятью вечера. В зависимости от уровня её истощения в тот день.

— Извините, вы хотите поговорить с Брук? — спрашиваю я Айрис, но она качает головой.

— Я собиралась, но будить её незачем. Может, в другой раз.

Я вздохнул с облегчением, по крайней мере, внутренне. Я бы мог разбудить Брук, но тогда она была бы капризным малышом, и я сомневаюсь, что Айрис получила бы ответы от моей дочери, когда она пребывает в таком настроении.

Что, черт возьми, она хочет спросить у Брук?

— Хорошо, хотите зайти?

«Тебе не надо ничего доказывать / просто будь собой» — No Judgement by Niall Horan

Майлз

Эмори принимает решение остаться внизу с Айрис, пока я в это время отношу Брук наверх в комнату, чтобы уложить её в постель Она настолько крепко спит, что вряд ли проснётся скоро. Когда я переодеваю её в пижаму, она время от времени вздыхает или скулит, пиная меня ногами и руками, но в этом нет ничего необычного.

Когда я уложил её, я поцеловал её в макушку, и вышел из комнаты. Я всегда оставляю именно эту дверь открытой. Раньше дверь в эту комнату была все время закрыта, но потом она превратилась в её спальню, так что теперь она остаётся открытой. Как и дверь моей спальни, чтобы я мог проснуться, если вдруг она позовет меня посреди ночи. Ну, или для тех случаев, когда она пробирается в мою постель посреди ночи.

Едва я выхожу из её комнаты, я останавливаюсь как вкопанный, моя рука все ещё сжимает дверную ручку.

Из комнаты Грея, доносится странно-подозрительное сексуальное бормотание, которое сразу отвечает на мой вопрос о том, почему Грей не открыл дверь Айрис.

Я смотрю на дверь его спальни, и моя рука плотно сжимает дверную ручку. Я не раз входил в комнату Грея без стука, и я так же много раз видел оголённое тело своего лучшего друга, но я никогда в жизни не думал, что мне придется стучать в его дверь, чтобы попросить его вести себя тише.

Поэтому, сделав последний глубокий вдох, я подхожу к двери его спальни, стучу и приоткрываю дверь, не дожидаясь, пока Грей или тот, кто с ним разрешит мне войти.

— Дэвис? — говорю я, не засовывая голову в комнату.

— Я собрал одежду Эмори.

Я чуть ли не смеюсь.

— Мне всё равно. Мне просто нужно, чтобы ты молчал.

— Извини! — взвизгивает женский голос.

— Как угодно. Брук спит, и у нас как бы гость.

Вскоре после того, как эти слова покидают мои уста, я слышу ту же женщину, и чей-то крик, за которым следует стук. Ещё секундой позже, дверь спальни распахивается настежь.

— Гость?!

Глаза Грея широко раскрыты, когда он смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается и опускается

— Эмори привела кого-то?

Серьёзно?

— Мейв привела.

— Блять, она всё-таки позвонила.

Он замолкает и оглядывается. Мы оба видим черноволосую девушку в его постели. Она избегает моего взгляда, натянув одеяло прямо на голову, пытаясь спрятаться.

— Ага, так… будьте потише, хорошо?

— Сколько лет твоей дочери? — вдруг спрашивает черноволосая девушка, решив, что достаточно долго пряталась под одеялом. Двух секунд, мне кажется, недостаточно.

Я не смотрю на неё, и мне повезло, потому что реакция Грея бесценна. Он закатывает глаза, затем тупо смотрит вперёд, мимо меня.

— Клянусь, я больше не могу трахать даже заек с шайбами.

Она задыхается, явно обиженная.

Мой взгляд скользит по телу Грея, затем останавливается на «Мисс Пак Банни».

— Извините, в этом отделе больше ничего не происходит. Он мягкий, как подушка.

Грей подмигивает мне, затем хватает меня за подбородок одной рукой, притягивает мое лицо к своему, и, блять, целует меня в щеку. Сам того не желая, я снова смотрю на его член, и когда я вижу, что он становится твердым, я спотыкаюсь, и моя спина ударяется о другую сторону коридора.

Этому парню слишком хорошо в его шкуре.

— Хорошо, это мой сигнал уйти. Сохраняйте тишину. Если вы разбудите Брук… я выслежу вас обоих.

Тем не менее, я иду вниз, внутреннее пытаясь найти причины, почему я не мог спуститься вниз. Например, возможно, Брук начала плакать и нуждалась в утешении? Нет, это звучит плохо. Верно? На она маленькая, а малыши плачут.

— Декер ушла, — говорит Эмори, как только я спустился по лестнице. Она стоит на кухне и наливает себе воды.

— Что?

Плохо. она даже не поговорила со мной. Я уверен, что это то, чем она должна заниматься — говорить. А не зайти внутрь, осмотреться, пока меня нет рядом, и уйти.

— Да, она сказала, что теперь, когда Брук спит, это бесполезно. Это означает, что она обязательно придет в другой раз.

Конечно она придет. Чёрт, я облажался.

Я прохожу на кухню и сажусь у стойки, упираюсь в неё руками, и прячу лицо прямо в ладонях.

— Comment ai-je pu être aussi stupide?

— А на английском?

— Просто спрашиваю себя, как можно быть таким чертовски глупым, как я.

Услышав шаги Эмори, я предположил, что она уходит, чтобы оставить меня предаваться жалости к себе, но, когда вместо этого я чувствую, что её рука лежит на моем плече, я тут же поднимаю глаза, потому что Эмори просто не может положить свою руку мне на плечо.

— Я не думаю, что ты глуп, Майлз, — говорит она. — И ты тоже не должен так думать.

— Эта женщина вероятно думает, что я выбивал все плохое из Брук, из-за того, что меня так долго не было.

Эмори цокает.

— Она просто спросила меня, как долго мы знаем друг друга, а затем последовал вопрос:

— Вы когда-нибудь сталкивались с проблемами с гневом при общении с Майлзом?

— Проблемы с гневом? — становится все лучше и лучше. — Что ты сказала?

Эмори слегла улыбается. Она, чёрт возьми, улыбается. Думаю, я не видел её улыбку уже много лет. Разве что на фотографиях, но это были такие… не настоящие улыбки.

Блять, это дерьмо застаёт меня врасплох больше, чем семь куриных наггетсов, когда я заказал всего шесть.

— Правду.

— И это?

— Что ты злишься на льду. За ареной, ты почти никогда не злишься.

Я злюсь, но не настолько, чтобы это казалось всех остальных.

— Я думаю, что ты многого добился с Айрис. Она коллега моей матери.

«Ты расхаживаешь с таким видом, будто на похоронах» — Cake by the Ocean by DNCE

Эмори

Сейчас не самое подходящее время, чтобы переосмыслить свое решение быть здесь.

Буквально сегодня утром мой агент позвонил мне и любезно сообщил, что, если я снова не начну публиковать что-нибудь в свои социальные сети, агентство окажется от меня. Я пряталась в тени с тех пор, как пошла цепь с распространением слухов о Майлзе и моей свадьбе. Что-ж, «слухи» — не совсем правильный термин, поскольку они истинны. Мы женимся. Типа, прямо сейчас.

— Теперь я объявляю вас мужем и женой.

Я почти уверена, что эти слова только что сорвались с губ священника. Слава Богу, мы с Майлзом согласились на маленькую свадьбу. Здесь только мои родители, Сан и друзья Майлза. О, ещё и Мейв с её мужем и ребенком, потому что в ту же секунду, как она узнала, что Майлз женится, она фактически пригласила сама себя. Я предложила Майлзу послать её куда подальше, раз из-за неё он теперь почти не спит по ночам, но, конечно же, он этого не сделал.

Нет, серьезно. Прошло чуть больше двух недель с тех пор, как Айрис Декер впервые зашла к нам, а Майлз продолжает переживать, какое впечатление он на неё произвёл. Если бы она думала о нём так плохо, то объявилась бы на следующий день снова, вероятно, вместе с кем-нибудь из FAR. Или она бы просто сразу забрала с собой Брук.

В первую же ночь после моего переезда, то есть в тот же день, когда появилась Айрис Декер, Майлз вообще не спал. Я бы подумала, что это из-за его ненависти ко мне, или из-за того, что я нахожусь с ним в одной кровати, если бы не знала, как он беспокоится о потере Брук.

Даже после того, как Брук пробралась к нам в постель, он всю ночь держал её только в своих объятиях. Я слышала, как он время от времени разговаривал с ней, а она хихикала или отвечала ему сонным голосом. Но я хочу сказать, что каждый раз, когда я просыпалась, он бодрствовал.

— Вы можете поцеловать свою невесту, — говорит священнослужитель, и вдруг Майлз отпускает мои руки, и кладет их на линию моего подбородка, притягивая меня к себе, пока наши губы не соприкоснуться.

Он целует меня не в первый раз, но этот поцелуй кажется самым странным из всех. Это самый фальшивый поцелуй, который у нас когда-либо был.

В возрасте двенадцати — тринадцати лет, когда мы только начали встречаться, время, которое мы проводили вместе, было заполнено посредственными сеансами поцелуев, небольшими ласками и очень немногими другими вещами. А потом, шесть недель назад, когда мы оказались в постели, эти поцелуи были, ну, полные страсти, движимые к большему чем просто объятия.

Этот поцелуй прямо сейчас имеет значение в больших количествах, хотя он не должен ничего значить. На самом деле, это имеет довольно большое значение, если кто-то женился по любви. Это первый поцелуй, который я разделяю со своим мужем. Это… что-то с чем-то.

— Фу, — визжит Брук, заставляя всех вокруг смеяться.

Мы расходимся, и Майлз тут же поворачивается, чтобы найти Брук. Я делаю то же самое и обнаруживаю, что она сидит на коленях у Грея, прижавшись лицом к его груди. Если честно, я удивлена, что она не сидит с моими родителями.

— Она впервые видит, как ты кого-то целуешь? — спрашиваю я, немного наклоняясь к Майлзу.

— Ага.

— Майлз снова берет меня за руку, немного ведя по проходу, по крайней мере до тех пор, пока мы не дойдем до его друзей. Как только мы доходим до них, он отпускает мою руку и забирает Брук у ухмыляющегося Грея.

— Tu as embrassé Memory!^[8] —говорит Брук, глядя на отца огромными, полными шока глазами.

— Да, теперь мы женаты, детка.

— Как Гремми и Грепмс?

Майлз кивает.

— Да, прямо как и они.

Брук улыбается, и после поворачивает голову ко мне, но все же наклоняется к отцу и шепчет:

— Она теперь моя мама?

— Эмори!

Я отвожу взгляд от своего только что женившегося мужа, и пытаюсь найти того, кто выкрикнул мое имя, но вижу только как Сан бежит ко мне. Грей издает стон, он явно не в восторге от того, что его сестрёнка входит в комнату. Или, может быть, ему не нравится этот крошечный кусок ткани, который она носит как юбку.

— Эмм, привет? — неловко говорю я, как только она достигает меня и внезапно обнимает меня руками.

— О боже мой! Церемония была очень милой! Я аж заплакала! — она вскакивает и обхватывает ногами мои бедра. — Не могу поверить, что ты вышла замуж!

— Воу, воу, Солнышко^[9], — говорит Грей, стаскивая мою лучшую подругу с моего тела. — Нельзя просто прыгать на людей, как обезьяны, — он ставит её на пол, а я расправляю складки на платья, которые только что заставила появиться Сан.

— Я могу и буду. Кроме того, Эмори — моя лучшая подруга. И если я захочу сесть ей на голову, я сделаю это, — Сан выпячивает грудь, поджимая губы.

Грей закрывает лицо Сан рукой, слегка отталкивая её на шаг назад.

— Иногда я удивляюсь, что тебе уже восемнадцать. Потому что ведёшь ты себя, как двенадцатилетняя девочка.

— Можно я поиграю с Майей? — слышу я голос Брук, незадолго до того, как Майлз её подводит.

Она ринулась вперёд, под его пристальным взглядом. Лишь когда она достигает Майи на другой стороне заднего двора, он смеет обернуться и невольно участвует в обсуждении между Греем и Сан.

— Какого это быть единственным одиночкой в компании своих друзей? — спрашивает Сан своего брата, откидывая волосы назад за плечи. — Ты можешь встречаться практически с любой, кого встретишь, и кто тебе симпатичен, и все же, ты ещё одинок.

— Черт, она права, — смеётся Майлз, похлопывая Грея по плечу.

— Оставь его в покое, — вмешивается София, бросая на Майлза убийственный взгляд, которого я ещё никогда не видела. Я ещё не разговаривала с Софией, но она мне уже не нравится. — Грею просто ещё не очень повезло. Я уверена, что нужный человек скоро придет в его жизнь.

Майлз обнимет меня за плечи, притягивая меня к себе, его рука лежит на стыке моего бедра. Я знаю, что это должно быть в любви и счастье, но все же это странно и я бы даже сказала необычно. Прикосновения Майлза для меня были эквивалентны ходьбе босыми ногами по деталям Lego в течение долгих лет. Я никогда не думала, что мне придется заново учиться мириться с этим. По крайней мере, это не навсегда. Примерно через год я снова смогу его ненавидеть.

Аарон кладёт подбородок прямо на голову Софии, его руки скользят по её туловищу.

— Довольно жестоко, что мы не были первыми, кто поженился, Льдинка, — говорит Аарон, после чего очень преувеличенное вздыхает.

— Никто не женится, кроме Майлза и Эмори, — Лили подходит к нам, небрежно отталкивая Майлза от меня.

Я могу сказать, что он собирается поспорить с ней, судя по тому, как поднимаются его брови, но она просто поднимает руку прямо перед его лицом, прежде чем повернуться и посмотреть на меня.

— Во-первых, черт возьми, Эмори, ты выглядишь сногсшибательно!

— Благодарю, — улыбаюсь я ей.

Лили берет мое лицо в свои руки, как будто знает меня всю свою жизнь.

— Во-вторых, мне так жаль, что тебе придется жить с этим парнем, — она кивает Майлзу, но трое его лучший друзей — идиотов начинают смеяться, когда его челюсть отвисает от комментария Лили. — Удачи.

— Мне она понадобится.

Мы с Лили встречаемся не в первый раз, но я никогда не разговаривала с ней искренне. Но я знаю её намного дольше, чем Софию, что на самом деле грустно. Как бы то ни было, я все равно не умею держать друзей или людей рядом с собой.

«Всё может измениться, но сейчас это словно затишье перед бурей» — 13 by LANY

Эмори

Для маленькой свадьбы здесь чертовски большое количество людей, желающих поговорить со мной.

Последний час я провела, разговаривая с кем-то вроде семьи Майлза, знаете ли, с теми, кто любит его меньше, чем я. Если бы София и Лилия не нашли меня и не утащили от Мейв и Лекса, я уверена, что до сих пор стояла там, слушая все «удивительные» вещи, которые они пережили с Брук. Её первые шаги, и все такое. Это все полный бред, потому что свои первые шаги Брук сделала на моем заднем дворе в мой день рождения. Майлз не затыкался об этом всю ночь, говоря, что это Милли вела её или кто-то ещё.

— А потом я подумала, а что, если мы втроём устроим вечер кино. О нет, даже лучше все четверо! — взволнованно говорит Лили, держась за мою и Софию руки.

— Четверо?

В прошлый раз я узнавала, что у Грея нет ни девушки, ни парня. И если она планирует вечер кино с подругами парней, то четвертого человека на картинке нет.

— Да. Бруклин может остаться с нами, так мы сможем дать ребятам время сблизиться, — она почти задыхается. — О, нас может быть даже пятеро! Сан тоже должна прийти!

— Аарону это не понравится, — ухмыляется София.

— Он может отсосать мой член, — говорит Лили, очень драматично закатывая глаза.

— Если он у тебя есть, то я уверена, что Колин будет первым, кто сделает это.

Это то, что означает «иметь друзей»? Потому что если это так, то я не уверена, что мы Сан дружим правильно. Конечно, я знаю о её несуществующей сексуальной жизни, а она знает о моей, но вы никогда не услышите, чтобы кто-то из нас говорил о чём-то, хотя бы отдаленно похожим на это, в присутствии до руги людей.

Кстати, раз уж мы говорим о ней, где, черт возьми, она? Я предполагала, что она будет мой эмоциональной опорой, а не исчезнет, и не оставит меня наедине с моими гостями.

— Почему Аарону не понравится это? — спрашиваю я, надеясь, что это отвлечет меня от странных разговоров о сексе. — Они его лучшие друзья.

— Да, но я уезжаю из Америки в конце февраля, тогда мы будем на большом расстоянии, и он хочет провести со мной как можно больше времени, — она выдавливает очень тонкую улыбку, которая почти достигает её глаз, наполняющиеся слезами. Лили тут же обнимает Софию, снова и снова повторяя слова «не плачь», в результате чего София начинает плакать.

Отлично, я заставила ещё одного из гостей на моей свадьбе плакать. Это, на удивление, не самая приятная вещь, которая произойдёт сегодня.

— Мы ещё увидимся, — говорит мне Лили, волоча Софию внутрь дома.

По крайней мере, у меня сейчас есть минутка для себя. Или нет, потому что мне нужно найти нашего фотографа, и попросить его прислать мне необработанные кадры. Я знаю, что у него есть отличная фотография моего и Майлза обручальных колец, и ещё одна, сделанная сразу после того, как мы сказали «Да». Мне нужно выложить это, поскольку меня заставляют быть активной в социальных сетях, иначе меня выкинут из агентства. Я также могу рассказать своим подписчикам о своей свадьбе и фактически подтвердить это. До сих пор я не опровергала и не подтверждала никаких слухов.

Когда я пытаюсь найти фотографа, спрятавшегося между моей семьёй и друзьями Майлза, меня внезапно охватывает приступ тошноты. Я подношу руку к животу, пытаясь вспомнить, когда я в последний раз ела, или, вернее, что я ела. Этим утром я слишком нервничала, чтобы проглотить хоть что-нибудь, но не то чтобы я сделала это, если бы не нервничала.

Должно быть, я съела половину пончика, потому что вторую половину съела Брук. И… я думаю, это все. Половина пончика за весь день. Конечно, сейчас только три часа дня, но я не сплю с шести утра.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз, подходя ко мне сзади. Он обходит меня, беря одну из моих рук в свою.

Боже, все это невинное дерьмо и публичная привязанность, чертовски раздражает меня. Я прекрасно понимаю, что мы должны вести себя так, будто мы по уши влюблены друг в друга, поэтому я помалкиваю, и не показываю раздражения, но от этого я не чувствую его меньше.

— Просто немного подташнивает, — признаюсь я

— Ты уже поела?

Я киваю, но он тут же поднимает брови.

— Один укус не считается.

— Я бы съела больше, если бы твоя дочь не выпросила у меня оставшуюся часть моего пончика.

— ПОНЧИК! Майлз кричит мне шепотом, его глаза чуть ли не вылезают из орбит. — Ты съела один пончик?

— Вернее, половину. — Это не улучшает ситуацию.

Он отпускает мою руку и вместо этого заключает в них мое лицо. Он приближается, как будто хочет что-то прошептать мне на ухо. Готова поспорить, что со стороны всем кажется, что он льстит мне, но то, что он говорит, далеко не так.

— Прямо сейчас, Эмори, я действительно хотел бы убить тебя.

— Ну, у тебя на это есть целая жизнь. — Его руки скользят вниз, останавливаясь на моей талии.

— Тебе нужна целая жизнь для этого? Я бы сделал эту работу за один день.

— Тебе нужен целый день? — Майлз притягивает мои бедра к своим.

— Обними меня двумя руками.

Я немного отклоняюсь назад, чтобы заглянуть в его глаза.

— Что?

— Просто сделай это, Эм.

Хорошо. Я поднимаю руки вверх, слегка обвивая его шею. Но не настолько, чтобы обнять его достаточно крепко, просто… чтобы обнять.

— Я разговаривал с твоей мамой, — тихо говорит он

— Ты?

Она ещё даже не разговаривала со мной. Даже не сказала простого «Поздравляю» или чего-нибудь в этом роде. Насколько ей известно, её единственная живая дочь только что вышла замуж за человека, который якобы любовь всей её жизни, и она даже не рада за меня.

Я чувствую, как Майлз двигает головой вверх и вниз.

— Она думает, что я проявил неуважение к Милли, женившись на тебе.

— Конечно она так думает.

Мили всегда была любимицей моей матери. Вскоре после смерти Милли, она сказала, что лучше бы я умерла вместо нее. Моя мать сказала, что она скорбела, и это просто вышло из нее импульсивно, она не хотела этого. Но, честно говоря, за каждым словом, сказанным импульсивно, стоит какая-то доля правды.

Если бы наши жизни поменялись местами, если бы я встречалась с Майлзом, родила от него ребенка и вскоре умерла, моя мать была бы так счастлива, узнав, что Милли собирается выйти за него замуж.

Но я не она. Никогда ею не была. И никогда не буду.

— Ты в порядке, Эм? Ты выглядишь…

— Если ты скажешь ужасно, я убью тебя. — Я приложила слишком много усилий, чтобы хорошо выглядеть сегодня, и я не приму ничего, кроме комплиментов.

— Нет, ты прекрасно выглядишь, Эм. Просто ты… немного позеленела.

— Позеленела? — я поворачиваю голову, пытаясь увидеть свое отражение в соседнем окне. Это работает не совсем так, как мне хотелось бы.

— Не буквально, ma colombe.

— На английском?

— Это означает «мой голубь». Я подумал, что я должен дать тебе прозвище.

— Я ненавижу их.

— Хорошо, тогда ma crevette, — он пожимает плечами. — Означает «моя креветка». В любом случае, это подходит тебе гораздо больше

У меня едва хватает времени, чтобы осознать, что происходит, в то время как мои внутренности, кажется… опустошаются. Я сгорбилась и маленькие кусочки еды, которые были у меня внутри, теперь лежат на полу между мной и Майлзом… и на его ботинках.

Я хочу умереть. Прямо в этот момент я думаю, что смерть является отличным выходом.

— О боже, — выдыхаю я. — Майлз, я..

Меня снова тошнит, но я чувствую, как Майлз вместо того, чтобы отойти, собирает мои волосы вместе и держит их. Правда, он отходит в сторону, по крайней мере, немного.

— Мне жаль… — я на грани слез, но я никогда не плачу.

Это так неловко. Я уверена, что все смотрят на нас, смеются надо мной и жалеют Майлза, потому что меня только что вырвало на него. На него. Я блеванула на Майлза.

— Не беспокойся об этом. Буквально вчера Брук сделала тоже самое.

Ох, вау. Теперь я на том же уровне, что и ребенок… отлично. Я рада, что знаю, когда мне нужно блевать, и нахожу туалет раньше, чем меня настигнет рвота, как и все взрослые.

— Грей! — Кричит Майлз и машет ему рукой.

Почему я все ещё стою здесь?

— Ох, дерьмо. Это выглядит ужасно.

Даже когда Грей подходит к нам, я не смею смотреть на него.

— Ты можешь присмотреть за Брук пару минут? И отправить всех домой. Я не думаю, что Эмори чувствует себя хорошо.

— Думаешь? — голос Грея напряжен, будто он пытается подавить смешок. Вероятно, так и есть. — Хорошо, я справлюсь. Иди помоги своей жене прийти в себя.

Никто из его друзей не забудет об этом, не так ли? Как и Сан. Но она не знает, что я вышла за Майлза только для того, чтобы помочь ему, и она, вероятно, не узнает этого.

Я люблю эту девушку, но она не очень хорошо умеет хранить секреты. Не потому что она целуется с кем-то и рассказывает ему об этом, а потому что она небрежно относится к словам. Они просто выскальзывают, как растопленное масло.

— Я приберу это позже, — говорит Майлз, указывая на пол.

— Не беспокойся об этом, — машет Грей рукой. — Я заставлю Колина сделать это. Мы заключили пари, и он проиграл. Теперь он наша горничная на весь день.

Дружба — такое странное понятие, откровенно говоря.

«Очередной вечер пятницы — и ты пытаешься устроить шоу» — A Little Love On Me by Nail Horan

Майлз

Если бы кто-то сказал мне, что мою жену вырвало на меня в день свадьбы, я бы ни на секунду не поверил. Но, кажется, они были бы правы.

Это нормальное явление, когда мою дочь рвёт на меня, если она заболеет или ей что-то не понравится. Да, вместо того, чтобы выплюнуть еду, как любой нормальный ребенок, она вырывает. Это может пригодится, так, как если бы у меня не было опыта быть во рвоте, я бы, наверное, спрятался сразу после того, как это сделала Эмори.

— Ты должна принять ванну, или что-нибудь ещё. По крайней мере, это поможет тебе успокоиться, — предлагаю я, как только мы заходим в ванную. — И ты должна поесть хоть что-нибудь, Эмори.

Она соглашается, начиная раздеваться. Она вообще видит меня, или я просто как горячий воздух для неё?

— Не мог бы ты заказать пасту или что-нибудь такое?

— Тебе не понравилась пицца, которую ты сегодня заказала?

Эмори поворачивается на краю ванны.

— Мне нравится эта пицца, но я просто хочу пасту. Или что-нибудь лёгкое, как суп.

Она закрывает сток, позволяя воде свободно бегать во время наливания в какую-то пузырьковую ванну.

Она смотрит на флакончик, фыркнув.

— Конечно, кто-бы сомневался, что она будет блестящей.

— Скажу в мою защиту, что это был единственный пузырек с пенной для ванны с принцессой на нем. Если бы я купил без принцессы, Брук бы выбросила его в истерике.

Этот ребенок не примет ванну без пузырьков, и, если флакон будет без тематики принцесс. По её словам, это не ванна с пузырьками.

— Что, черт возьми, ты носишь? — спрашиваю я, глядя на полуголую Эмори.

Она все ещё носит свои трусики, и то, что я почти уверен, даже не бюстгальтер или что-то подобное. Всего два кружочка, которые… Подождите, не берите в голову. Я должен знать.

Она смотрит на себя, а затем снова на меня.

— Чехол для сосков?

— Да, не важно.

Когда ванна почти наполнилась, Эмори снимает трусы и бросает их в корзину, затем немедленно заходит в воду.

Я тяну свою руку к ней, ожидая, пока она положит эти чехлы для сосков, потому что, очевидно, она не станет принимать ванну с ними, верно? После того, как она снимает их, неловко укладывает в мою руку, Эмори быстро скрывает себя под всеми этими пузырьками.

Я разворачиваюсь и помещаю эти нюдовые, липкие шутки на туалетный столик.

— Так, я пойду готовить, — говорю я ей, потому что я не собираюсь заказывать что-то, когда я могу приготовить это.

— Ты не обязан.

— А ты оскорбляешь меня тем, что предпочитаешь заказную еду моей.

— Точно, — она брызгает на меня водой.

Я просто выхожу из ванной.

— ОТПУСТИ ЕЁ!

Я слышу крик Грея. Я. Слышу. Крик. Грея. Какого хрена?

Я выбегаю прямиком на задний двор, без рубашки и в шортах, которые взял не глядя. Мне нужно было снять костюм, из-за ранней ситуации со слабым желудком Эмори. Но моя одежда сейчас не имеет значения, потому что крик Грея означает что случилось что-то очень плохое, а значит, мне нужно бежать.

И слава Богу, что я побежал, потому что то, что вижу в ту же секунду, как выхожу из раздвижной двери, почти заставляет меня потерять каждую унцию самообладания, которое у меня есть.

Мейв держит Брук за руку, и, кажется, достаточно крепко, чтобы моя дочь расплакалась. Она покрыта грязью и пятнами зелёной травы, как будто кто-то протащил её по траве. А может она споткнулась, такое бывает. Но судя по тому, как Мейв держит Брук, я сомневаюсь, что Брук была причиной этих пятен.

— Папочка! — вскрикивает Брук, как только замечает меня.

Сделав шаг вперёд, я слышу звонок в дверь, добавляя ещё один фактор, чтобы потерять терпение примерно через наносекунду. Грей кивает мне, а затем, как я полагаю, направляется внутрь, чтобы проверить дверь. Но его уход оставляет меня наедине с Майлзом, Лексом, Майей и Брук. Просто вид лица Мейв заставляет мой желудок выворачиваться наружу. Очень жаль, что Эмори вырвало на меня, а не на Мейв.

— Отпусти её, Мейв, — говорю я, стараясь делать это спокойно.

Хотя я чувствую все что угодно, но только не внутреннее спокойствие. Гнев внутри меня становится больше с каждым моим шагом, и с каждой секундой что Мейв не отпускает мою дочь.

Когда я стою перед своей когда-то двоюродной сестрой, её рука все ещё крепко обхватывает руку Брук. Но я единственный, кто абьюзит своего ребёнка. Я это понял.

— Ты хоть знаешь, что сделал твой непослушный ребенок?

— Меня не волнует, что она сделала. И что бы это ни было, это не повод для тебя проявлять насилие.

Брук задыхается от громкого, болезненного крика. Она пытается вырваться из хватки Мейв, но очевидно, что она слишком слаба, чтобы добиться какого-либо эффекта.

— Она бросила грязь прямо в…

— Мне всё равно, — повторяю я сквозь стиснутые зубы. Мои руки сжимаются в кулаки; я заставляю себя сделать глубокий вдох вместо того, чтобы выйти из себя. — Отпусти её, Мейв.

Мейв качает головой.

— Этот ребенок должен быть….

— Если ты не отпустишь мою дочь в последующие две секунды, спроси меня, что произойдет.

Лекс тянет Мейв назад, как только она отпускает руку Брук. Она тут же подбегает ко мне, и я поднимаю её, глядя её по волосам, прямо на её лице.

— Elle m'a blessé.^[10]

— Je sais, petit singe.^[11]

— Вы не должны никому угрожать, мистер Кинг, — говорит знакомый голос позади меня.

Этот день не может быть ещё хуже, не так ли?

— Уходите, — говорю я Лексу и Мейв, наблюдая за тем, как Лекс провожает Мейв в дом, и Майя следует его примеру.

Затем мои глаза находят глаза Айрис Декер, и поток воздуха покидает меня.

— Айрис.

Грей, должно быть, ушел, потому что его нет рядом, по крайней мере, сейчас нет.

— Вы устроили вечеринку при ребенке? — спрашивает она меня, не имея приличия даже для приветствия. — Судя по вашему заднему двору, это была неплохая вечеринка.

— Если Вы считаете мою свадьбу вечеринкой, то да.

— О, вы поженились? Сегодня?

— Да. Так что, если вы хотите торт, можете просто взять кусочек, или сколько вам захочется, — отвечаю я, указывая на стол, заполненный едой и пирожными.

Айрис только качает головой.

— Так это Бруклин? — она подходит ближе, глядя прямо на мою дочь. Брук поворачивает голову к Айрис, больше не пряча голову в изгибе моей шеи. — Здравствуй, я Айрис.

Брук качает головой, как и всегда, когда знакомится с новыми людьми. Она просто не очень любит незнакомцев. Господи, её нос все ещё красный, а глаза опухли от слез.

Я просто хочу держать её в своих объятиях до конца её жизни, ограждая её от жестокости этого мира. Но я знаю, что не все в моих силах, к сожалению.

Айрис мягко улыбается и просто продолжает говорить о том, какое красивое платье у Брук и тому подобное, пытаясь разговорить мою дочь. Мне действительно это не нравится. Особенно сейчас. Я полуголый. Буквально. Разве эта женщина не должна предложить мне одеться до того, как она войдёт, чтобы поговорить с моей дочерью без моего разрешения?

Думаю, нет.

— Хотите посмотреть мою новую куклу принцессу? — спрашивает Брук через некоторое время, явно располагаясь к Айрис, что мне нравится ещё меньше.

— С удовольствием.

Айрис смотрит на меня так, словно ждёт, когда я отпущу Брук, но я не хочу этого. Я должен, поэтому и делаю это. Брук немедленно убегает за своей новой куклой.

— Это тот момент, где вы вышвыриваете меня из моего собственного двора, чтобы поговорить с Брук?

Эта женщина хихикает, затем кивает.

— Я бы хотела провести с ней несколько минут. Наедине.

Когда я колеблюсь, она добавляет:

— Я понимаю, что страшно оставлять ребенка с незнакомцем, но это ненадолго, обещаю.

«Но у мира, вероятно, есть другой план для нас с тобой» — Say by Ruel

Эмори

Мой желудок, кажется, снова собрался воедино, потому что все признаки того, что я хочу вырвать, испарились, без следа о напоминании недавнего случая.

Вскоре после того, как Майлз сбежал из комнаты, я практически выпрыгнула из ванны, чтобы пойти почистить зубы, потому что, думаю, мы все знаем почему. Теперь я снова в теплой воде и могу немного расслабиться. И мне действительно нужно немного времени, чтобы расслабиться.

Сегодня было много всего. Гораздо больше стресса, чем я думала. И определенно, все гораздо депрессивнее. Я думала, что если мне сегодня будет плохо, то только потому, что я теперь официально связана с Майлзом Кингом, как минимум на год, при этом изменив фамилию и все остальное. Я больше не Эмори Скотт, я теперь Эмори Дерозье-Кинг. Да, от этой мысли мне снова хочется блевать.

В любом случае, причина, по которой я сегодня себя плохо чувствую, совершенно другая: мои родители. Как они могли быть такими бессердечными по отношению ко мне? Ни один из них, мне кажется, даже не посмотрел на меня. Это чудо, что они вроде побеспокоились прийти. Мы не разговаривали. Они даже не пожелали мне удачи в моем будущем или что-то в этом роде. Они просто посмотрели на это все и ушли. Я хотела бы знать, почему.

Но у меня нет возможности подумать об этом хорошенько, потому что у меня едва хватает времени даже на то, чтобы прикрыться, когда дверь в ванную распахивается, и Майлз входит внутрь.

— Привет? — восклицаю я.

Он знает, что я здесь, но игнорирует меня. Он просто залетает внутрь и садится прямо перед ванной, спиной к плитке. По крайней мере, он смотрит в сторону, надеюсь.

— Все в порядке?

Он качает головой. Я слышу, как он делает глубокие вдохи, и каждый раз его вдох становится глубже, чем предыдущий.

— Скажи мне что-нибудь, — умоляет он. — Что угодно. Мне все равно, что это, просто скажи что-нибудь.

— Эммм… — соберись, Эмори, ты сможешь. — Мой агент сказал мне, что вышвырнет меня из агентства, если я не размещу фотографии.

— Почему? — спрашивает он.

Его голос напряжен, но не от гнева. Это что-то другое, но я не совсем понимаю, что это.

— Ну, они зарабатывают деньги на мне, верно? А если я ничего не публикую, они не зарабатывают. Ну, это немного сложнее, и я полагаю, что они теряют терпение. Поэтому я подумала, что мне нужно выследить нашего фотографа и попросить его предоставить необработанные кадры того момента, когда мы обменивались кольцами и прочее.

Он вообще слушает? Если нет, мне все равно, приятно выпустить эти мысли наружу.

— Конечно, я собиралась спросить тебя, могу ли я опубликовать их, но я не нашла фотографа, так что, думаю, мне придется вычеркнуть это из списка ближайших постов.

Теперь мне придется дожидаться отредактированных фотографий и только тогда я смогу их загрузить. В конце концов.

— Я не хочу использовать тебя, но ты привлечешь ко мне больше внимания. Люди сходят с ума от контента парочек и семейного контента. На самом деле, со всего, что выглядит идеально.

Однако семейный контент довольно странный. Я именно ввиду, это нормально, если это просто пара, но показывать своих детей в каждом посте, это не совсем правильно. Особенно, когда они молоды, и даже не знают, почему родители продолжают снимать каждую мелочь их жизни. Они так же не могут осознать тот факт, что миллионы людей увидят, как они делают постыдные вещи. Я имею ввиду, да, когда они маленькие, это мило и все такое, но это перестанет быть милым через несколько лет, когда они станут постарше и дети из школы увидят фотографии и видео, на которых они измазаны арахисовым маслом, или что-то вроде этого. Это повод для буллинга.

Использовать ребенка для славы — ужасно. И ничто не сможет изменить мое мнение насчёт этого.

— Ты можешь публиковать хоть мои обнаженные фотки, мне все равно, — говорит Майлз. — Только, пожалуйста, не публикуй фотографии Брук. Только не её лицо. Я не хочу, чтобы они попали на порносайты.

Да, и такое бывает.

— Я бы никогда не стала.

Это тоже одна из причин, почему ещё до того, как он сказал это, я всегда проверяла, чтобы её лица не было в кадре или, по крайней мере, было прикрыто. Люди нынче отвратительны. Мне даже пришлось дорисовывать ей одежду, для некоторых постов, потому что однажды Брук появилась в платье в моей сторис, и я получила тонну негативных сообщений только потому, что её ножки были открыты и они могли их увидеть. От-вра-ти-тель-но.

— Майлз, что происходит?

Майлз откидывает голову назад, кладя её на край ванны. Слабый вздох вырывается из его лёгких, когда он не решается ответить. Но он все равно отвечает.

— Айрис Декер вернулась. И она слышала, как я угрожал Мейв.

— Что?

Может быть я ослышалась, потому что я, черт возьми, не слышала, чтобы Майлз говорил о том, что эта женщина — социальный работник собирается появиться здесь в день нашей свадьбы. И Майлз никоим образом не угрожал Мейв.

— Ага, она была такая вся: «Нельзя угрожать людям», а затем начала вести себя как судья, когда увидела хаос на заднем дворе. Я сказал ей, что мы только что поженились, но хмурое выражение её лица никуда не ушло. А теперь она внизу разговаривает с Брук. Одна. Мне даже не разрешили быть там. Насколько я знаю, эта женщина похитила Брук, и я не увижу её больше никог…

Я привстаю, положив руку на его плечо.

— Она не заберёт Брук.

— Ты не знаешь наверняка, — он подносит руки к лицу, закрывая его.

Когда его плечи начинают трястись, я, честно говоря, не зная, что ещё делать, кладу подбородок ему на плечо, убирая руку, прислонившись щекой к его голове. Он даже не отстраняется, что говорит мне о том, как он опустошен.

Я даже представить себе не могла, что у меня могут отнять моего ребенка, особенно когда я знаю, что не сделала ничего плохого. И у меня еще нет ребёнка, чтобы точно знать, что он сейчас чувствует. Я могу только предположить.

Майлз, возможно, не самый лучший человек или самый идеальный отец, но он старается, и он точно лучший папаша, о котором Брук могла мечтать. Я имею ввиду, какой отец пойдет и женится на ком-то, только чтобы повысить свои шансы на сохранение ребенка, если всё-таки дело дойдет до суда. И он выбрал меня из всех людей, чтобы жениться. Майлз даже не любит меня.

— Слушай, эта женщина вполне может поговорить с Греем, учитывая то, что он тоже живёт здесь. Возможно, и с моими родителями, если это понадобится, и с другими твоими друзьями. Никто из этих людей не хочет, чтобы у тебя забрали Брук. Даже если бы они хотели, сама Брук уж точно не скажет Айрис, что ты её бьёшь или отталкиваешь от себя. Она может молода и наивна, но она точно знает, что ты любишь её всем сердцем. Она знает, что ты заботишься о ней. И так же, ты никогда не поднимал руку на Брук, так что не стоит об этом беспокоиться, хорошо?

В комнате стало тихо, он не отвечает. По крайней мере, не отвечает на то, что я сейчас сказала.

— Это так странно, — наконец бормочет он себе под нос. — Сегодня все было так чертовски странно, милая.

Милая. Он называл меня так все время, когда мы были помладше. Странно слышать, как он говорит это снова.

— Я согласна, но клянусь, если ты ещё раз назовешь меня так, я блевану на тебя ещё раз

— Ах, хорошо, я смогу жить с этим.

«Страхи, я никогда не могу в них поверить» — Lie To Me by Alessia Cara

Эмори

— Тебе лучше? — спрашивает Майлз, входя в нашу спальню с Брук на руках.

Прошла почти неделя со дня нашей свадьбы, а еда до сих пор не задерживается в моем желудке надолго. Я думаю, что подцепила какой-то вирус, но Майлз со мной не согласен. Он думает, что это что-то другое, потому что у меня все ещё достаточно энергии, чтобы бодрствовать весь день, во всяком случае, большую часть дней. Я сильно устаю, но не до такой степени, чтобы просто вырубаться. И я чувствую себя хорошо, это просто еда не хочет оставаться внутри меня.

Сегодня был один из худших дней. Вскоре после того, как я проснулась и меня попросили съесть хотя бы рогалик, я снова сгорбилась над унитазом. Я даже едва могла держать глаза открытыми. И поэтому я решила остаться дома, пропустив занятия.

— Тебе лучше, Мэмори?

Брук запрыгивает на кровать, подползает и прокрадывается вместе со мной пол одеяло. Она лежит рядом со мной, прислонив свою голову к моей.

— Немного.

Пока я не ем, я не блюю. По крайней мере, так было сегодня. Меня вырвало после завтрака, и теперь, когда я больше ничего не ела, тошнота не накрывала меня. Я расцениваю это как победу.

— Tu veux aller jouer avec Grey?^[12] — спрашивает Майлз, явно не меня.

Я внезапно стала гораздо более благодарна ему за то, что он почти не говорит по-французски с Брук, когда я рядом. Если бы я не услышала имя Грея, я бы подумала, что он сказал что-то плохое обо мне. Это не удивило бы меня.

— Non, je préfère faire des câlins avec Memory ^[13].

— Но я уверен, что Грей тоже будет обниматься с тобой

— Да? — она садится.

— Да, он, наверное, плачет в своей комнате, потому что не видел тебя весь день.

Я высовываюсь из окна. Думаю, что он хочет избавиться от Брук на секунду, чтобы поговорить со мной. Может быть я ошибаюсь, но это мое предположение.

Брук громко вздыхает, хлопая обеими руками по щекам. Затем она оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Прости, Мэмори, но я нужна Грею. Хорошо?

— Конечно, иди. Он, может быть, уже совсем опустошен, — киваю я с улыбкой на лице.

Быстро поцеловав меня в щеку, Брук спрыгивает с кровати и бежит через комнату к двери.

— ДЯДЯ ГРЕЙ, — слышим мы её крик. — Я УЖЕ БЕГУ.

Дверь в его спальню открывается и тут же захлопывается.

Майлз быстро закрывает дверь в нашу комнату, затем подходит к кровати и ставит свою сумку. Он открывает её, вытаскивая папку.

— Я заставил людей с твоего класса отдать мне эти заметки, чтобы, по крайней мере, быстро скопировать их и отдать тебе.

— Ты сделал это?

Он кивает немного растерянно.

— Скоро начнутся выпускные экзамены, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты не выпустилась вместе со мной. Это означало бы, что тебе придется приезжать сюда на час каждое утро.

Верно, потому что мы переезжаем после выпускного.

— Спасибо.

— Не такое уж и большое дело. — Он бросает мне папку.

Я сажусь и открываю её, просто чтобы мельком увидеть, смогу ли я прочитать эти заметки или нет. Но что меня больше всего беспокоит, так это крошечный клочок бумаги, который выливается из папки. Я беру его, и мои брови тут же сближаются.

«Ты не должна была выходить за него замуж.»

Я признаю. Первую записку, которую я прочитала, я восприняла как глупое совпадение, полагая, что мой сосед по парте получил записку, а я каким-то образом подцепила её локтем. Но это… Это не может быть совпадением.

— В чем дело?

Я закрываю папку, опуская руку на колени.

— Там была записка. Я видела такую раньше, но подумала, что это шутка и не была предназначена для меня. А эта, похоже, как раз-таки предназначается мне.

— Что там написано? — Майлз не подходит ближе и не просит показать ему записку.

Не думаю, что он захочет знать, что там написано.

— «Ты не должна была выходить за него замуж», — говорю я ему. — Думаю, это мужской почерк.

Я держу записку, поворачиваясь так, чтобы он смог её увидеть.

— Думаю, это Уильям просто пытается напугать меня. Ему трудно смириться с тем, что я ушла от него.

— Это когда-нибудь случалось раньше?

Я качаю головой. Как бы странно это не звучало, но я за свою жизнь ни разу не сталкивалась со сталкерами. Когда-то я думала, что напоролась на сталкера, но оказалось, что это Уильям разыгрывал меня. После того, как он признался в этом, я пожала плечами, думая, что пары часто разыгрывают друг друга, так что, это не имело большого значения. Конечно, если он сделал это один раз, он сделает это снова. Но в этот раз все очень жутко.

— Я разберусь с ним позже.

— Ага, хорошо.

Ага, хорошо? Что-то не так с Майлзом. Это не похоже на него.

— Ты хотел что-нибудь ещё? — осторожно спрашиваю я, не желая толкать его слишком далеко, хотя и хочется, чтобы он просто сказал это.

Я вижу, как его тело напряглось от моего вопроса. Не зная, почему это так, я как бы хочу спросить, почему его лицо побледнело до оттенка универсальной муки, но я прикусываю язык и позволяю ему сказать все, что он хочет, когда он будет готов.

Майлз начинает ходить взад и вперёд по комнате, засунув руки в карманы джинсов. По крайней мере, пока он совсем не перестает ходить туда-сюда и не повернется, чтобы посмотреть на меня.

— Когда ты в последний раз занималась сексом?

— Почему ты хочешь знать это? — я наклоняю голову.

— Просто спрашиваю.

— Я не изменяла тебе, если ты хочешь это знать.

Майлз пощипывает переносицу, выдыхая так глубоко, что я чувствую это всем телом.

— Нет, я не… Просто ответь, пожалуйста.

— На зимних каникулах, с тобой.

— Хорошо, — выдыхает он. — А до этого?

— Это «Двадцать вопросов»? Потому что именно таких вопросов я ожидаю от парней, когда они предлагают сыграть в эту игру.

Я никогда в неё не играла. Это глупая игра для похотливых подростков.

— Просто ответь мне, Эмори.

Я подтягиваю ноги, обнимая их.

— Не знаю. В августе?

Он фыркает.

— Вау, ладно. Значит Уильям встречался с тобой не только из-за твоего тела.

Это оскорбление или комплимент? Не знаю. В любом случае, думаю, что я должна обидеться.

— Что это значит?

Майлз делает несколько шагов назад, ударяясь спиной о дверь, и прислоняется к ней.

— Ты сексуальная. И ты знаешь об этом. И, учитывая то, что он всегда давал комментарии по поводу твоего тела, я предположил, что он встречался с тобой ради твоего тела

— Сан слишком много болтает, — говорю я вслух, тут же сожалея об этом.

— Да. В любом случае, полагаю, Уильям хотел от тебя чего-то другого.

— Он любил меня.

Я скрещиваю руки на груди, не желая даже думать о том, что Уильям просто использовал меня. Мы встречались довольно давно, и да, возможно он время от времени делал замечания о том, что мне нужно меньше есть или больше тренироваться, или вообще, как я выгляжу. Но даже так, он все ещё любил меня. Я знаю, что он любил. Наши отношения были хорошими, если мы проигнорируем разговоры про тело.

— Хм, уверен в этом.

— К чему все эти вопросы, Майлз?

Он смотрит в окно, избегая моего взгляда.

— Может ли быть такое, что ты беременна?

Я начинаю смеяться. Смеяться во весь живот. Опрокидывающийся вид смеха.

Я?

Беременна?

ХАХ! НЕТ.

— Я принимаю таблетки, — напоминаю я ему.

Он должен был знать. Он спрашивал об этом три раза, прежде чем мы занялись сексом.

— Вдобавок ко всему, мы использовали презервативы, Майлз. Поскольку долгое время кроме тебя у меня никого не было, ответ — нет. Я никак не могу быть беременна.

Он проводит рукой по лицу, затем чешет шею с облегчением. Он успокоился.

— Хорошо.

— Это просто желудочный вирус. Люди иногда болеют, знаешь ли.

— Хорошо.

— Кроме того, у меня все равно месячные. Ну это, как… В общем, тебе не обязательно знать об этом. Просто поверь мне на слово, хорошо?

— Хорошо.

«Под солнцем или под дождем» — Les Champs Elysees by Pomplamoose, Joe Dassi

Майлз

— Папочка, смотри! — Брук тянет мне за рукав свитера, чтобы привлечь внимание, и, естественно, я бросаю разговор с Колином чтобы посмотреть на свою дочь.

Брук держит свой крекер в виде животного, пытаясь имитировать звуки, которые издают лягушки.

— Это лягушка!

— Так и есть, говорю я, притворяясь потрясенным.

Затем я наклоняюсь поближе к ней, как будто стараюсь рассказать ей секрет, и шепчу:

— Ты знаешь кто любит лягушек? — по словам Аарона и Колина чертовски их любит. Брук качает головой.

— Кто?

— Лили, — я указываю через стол прямо на неё.

Я знаю, что не должен показывать пальцем на людей, но да ладно. Брук определенно спросила бы, о какой Лили я говорю, несмотря на то, что она знает только одну.

— Даа? — она поднимает взгляд, её лицо сияет от любопытства. — Ты любишь лягушек, Милли?

Когда мое сердце, кажется, перестаёт биться, все головы моих друзей поворачиваются ко мне, их глаза устремляются на мое лицо, как будто они боятся, что я умру прямо сейчас на этом самом месте. И, честно говоря, я мог бы.

Брук хотела сказать Лили, я знаю. И все же, когда я слышу, как она называет имя её матери, это оказывает на меня воздействие. Ни одно из них не является хорошим.

Если бы Эмори была здесь, я уверен, что на неё тоже посмотрели бы, или она посмотрела на меня. В любом случае, прямо сейчас, я действительно хочу, чтобы Эмори была здесь со мной, потому что тогда я был бы не единственным, на кого смотрят. Но сейчас она дома, все ещё болеет.

— Да, — наконец подтверждает Лили, у которой было больше сил, чтобы оправиться от шока, к которому никто не был готов.

Хотя, возможно, один я пребываю в шоке.

Брук протягивает руку через стол, ну, или, по крайней мере, пытается.

— Держи, это тебе.

— О, нет, Бруклин. Это твой крекер.

— Но я больше люблю слоников.

— Ты в порядке? — спрашивает Колин, наклонившись ко мне ближе, чтобы не вызывать сплетников из столовой.

То, что я привел Брук в Сент-Тревери, до сих пор шокирует людей. Прошло больше месяца с тех пор, как они узнали об этом, и я думал, что они уже забыли об этом. Но нет.

— Ага, — слова выходят мягче, чем я планировал, и звучат лишь наполовину убедительно.

— Она говорила не о…

— Я знаю.

Я провожу рукой по волосам дочери. На данный момент этот жест является моим способом успокоить нервы. Волосы Брук мягкие и, что удивительно, совсем не запутаны.

— Все равно странно слышать это.

— Ладно, ребята, о завтрашнем дне, — Аарон садится рядом с Софией и тут же протягивает ей круассан.

Не знаю, откуда он это взял, но этот круассан не из столовой.

— Red Huts, завтра. Все смотрели записи?

— Чувак, мы живем в одной комнате. Мы смотрели их вместе, — напоминает ему Колин.

Аарон высовывает язык издеваясь над Колином, как будто нам снова по пять лет.

— Я просто хочу убедиться, что вы, ребята, готовы. Найт — отличный вратарь.

— Как и Паркер, — Грей кивает в сторону столовой двери, прямо туда, где стоит Паркер Гриффин, который в настоящее время разговаривает с пятью девушками одновременно.

— Да, неважно. Никому больше не кажется странным то, что тренировку сегодня отменили. Я имею ввиду, за день до игры?

Аарон определенно слишком зациклен на мелочах, которые вообще не имеют значения. Мы готовы к этой игре.

— Тренер занят, — говорит Колин. — Не знаю, что он делает, но он сказал мне, что занят.

Я фыркаю. Если кто-то и должен знать о планах тренера, то это Колин, знаете ли, сын тренера. Однако, мне кажется, что на этот раз я знаю побольше Колина.

— Он ищет места в детском саду для Риса.

Колин таращится на меня.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что он сказал мне, — отвечаю я. — На самом деле он спросил меня, рассматривал ли я какие-нибудь школы для Брук, и когда я сказал «нет», он пригласил меня присоединиться к нему. Но это показалось мне странным, и поэтому я с уважением отклонил его предложение.

— О Боже мой. Брук и Рис должны ходить в одну и ту же школу! По крайней мере, тогда они оба будут кого-нибудь знать.

Я имею ввиду, я думаю, это кажется правдоподобным. Брук застенчива, по крайней мере, поначалу, так что я думаю, иметь рядом кого-то, кого она знает, имеет смысл.

— Папочка? — Брук встаёт на скамейку.

Я немедленно тяну руку, чтобы убедиться, что она не упадет. Она пробирается ко мне на колени и снова садится лицом ко мне.

— Когда мы вернёмся домой, Мэмори будет снова в порядке, верно? — её глаза полны надежды и даже начинают слезиться.

Я знал, что Брук любила Эмори задолго до того, как мы поженились, и задолго до того, как она переехала к нам. Но последние несколько недель показали мне совершенно новую сторону их отношений. Брук подходит к Эмори и просит её о помощи. Она не делает этого ни с кем, кроме меня. Я знаю, что Брук никогда даже не просила Мейв о помощи, и она жила с ней.

— Она будет в порядке.

Надеюсь.

— Если нет, папочка, ты просто поцелуй её, и Мэмори снова будет в порядке, ладно?

Я не думаю, что это так работает.

— Конечно, детка.

Грей открывает дверь в тот момент, когда я спускаю Брук на пол. Она сразу же вбегает в дом, но тут же останавливается.

— МЭМОРИ!

Я смотрю на Эмори и слова просто вылетают из моей головы, когда я смотрю на её волосы.

— Ты подстриглась?

Глупый вопрос, учитывая то, что теперь её волосы длиною по плечи, хотя раньше достигали талии.

— Да, выглядит безобразно.

— Мне нравится! — аплодирует Брук, чуть ли не подпрыгивая на ногах Эмори.

— Классно выглядит, Эм, — говорю я ей.

Это правда, если посмотреть. Немного непривычно для нее, но ей очень идёт.

— Я так понимаю, ты чувствуешь себя лучше?

Если она смогла пойти, подстричься и подкрасить корни, то это вполне нормальный вопрос.

— Ах, да. Немного. Я была у доктора, а мой парикмахер был прямо за углом, так что, я воспользовалась шансом, пока не поздно. Мой агент не хочет, чтобы я стригла волосы, так что, думаю, для него это будет большим сюрпризом.

Я не понимаю, почему она позволяет какому-то агентству контролировать свою жизнь. Я думаю, что она должна придерживаться каких-то правил, чтобы расти как модель, но прическа? Это нормальное человеческое явление — стричь волосы, а ей нельзя этого делать?

Сумасшествие.

Кроме того, я почти уверен, что Эмори даже не хочет быть моделью. Она гораздо больше увлекается искусством, чем модой.

— Папочка? — Брук машет мне рукой и, естественно, я наклоняюсь к ней. — Ты должен поцеловать Мэмори.

— Что? Почему?

Я почти уверен, что с ней все в порядке, так что нет необходимости в «исцеляющем» поцелуе.

Брук наклоняется ближе и шепчет:

— Потому что они делают это по телевизору. Все папочки целуют мамочек, когда они возвращаются домой.

Я поднимаю брови, глядя на дочь:

— А кто разрешил тебе смотреть телевизор?

— Дядя Грей! — она хихикает, падая очень драматично прямо в мои объятия.

Конечно, кто же ещё. «Развлекать Брук» для него означает включить телевизор и молиться, чтобы она не попросила его поиграть вместе с ней с её куклами. Он бы поиграл с ней, потому что Грей сделает для Брук все, что угодно, но он все ещё считает, что это стыдно, особенно если кто-то увидит это во всей красе.

Я встаю и поворачиваюсь к Эмори. Она качает головой, явно услышав, как моя дочь сказала мне поцеловать её. Я пожимаю плечами:

— Приказ дочери.

Положив руки на бедра Эмори, я притягиваю её к себе, и прежде чем она успевает пожаловаться, я прижимаюсь своими губами прямо к её губам.

Этот поцелуй немного глубже, чем тот, который мы разделили в день нашей свадьбы, она даже издаёт тихий звук — смесь самого милого стона, который я когда-либо слышал, и вздоха. И, черт возьми, я впитываю этот звук.

Этого не должно было случиться. Я не должен находить звуки, которые она издаёт, горячими. И они определенно не должны вызывать у меня стояк. Это не хорошо. Это вообще не хорошо.

Прежде чем это может привести к чему-то опасному, нас прерывает хихиканье Брук. Она быстро закрывает рот своими крошечными ладошками, затем бежит к лестнице, когда я смотрю на неё.

— Я люблю тебя, папочка! — кричит она, взбираясь на лестнице на четвереньках, как щенок.

Я даже не успеваю ответить ей, потому что она убегает быстрее, чем мой разум успевает что-нибудь осмыслить.

Я притягиваю Эм ещё ближе к себе, приближая свои губы к её уху, и шепчу:

— Когда ты получишь следующий поцелуй, тебе лучше понимать, что я имею ввиду.

Эмори отходит от меня, нервно заламывая пальцы. Прежде никогда не видел, чтобы она так делала.

— Ты голодна? — я меняю тему, надеясь, что она действительно голодна и захочет чего-нибудь поесть, но, конечно же, это не так.

— Мне нужно поговорить с тобой, Майлз.

Она следует за мной на кухню несмотря на то, что она не голодна, но знаю одну маленькую блондинку, которая хочет есть. Брук может есть круглые сутки. Особенно после дня в университете. Должно быть, это было утомительно сидеть и молчать часами.

— Ну, тогда говори.

Эм выдыхает немного воздуха, затем сразу же делает ободряющий вдох.

Чего? Это странно, правда? Типа… это не просто странно. Не может быть, чтобы глупый поцелуй так сильно на нее повлиял.

— Ты же не хочешь развестись со мной, дорогая? Иначе, клянусь, это будет своего рода рекорд.

Она не смеётся, но это Эмори, так что я не удивлен.

— Я, э-э…

— Просто скажи это. Я не укушу тебя, — по крайней мере, не во время обычного разговора.

Кроме того, это совсем не та Эмори, которую я знаю. Моя Эмори обычно просто выплевывает слова, не задумываясь о том, могут ли они кого-то обидеть.

— Помнишь, я сказала, что была у доктора?

Я киваю. Трудно забыть, когда она упомянула об этом две минуты назад.

— Майлз, это не совсем нормальный врач.

Я смотрю на нее в полнейшем замешательстве.

— Что значит ненормальный врач?

— Я была у акушера-гинеколога.

Ой.

Ой.

Ох, мне не нравится, как и куда это идёт.

«Потому что твои глаза полны вопросов / Но все мои ответы приводят к слезам» — Bad News by Johnny Orlando

Эмори

— Просто расскажи ему все и сохраняй спокойствие, — сказал интернет, — он не воспримет это плохо, — сказали они.

Ну, знаете, дорогие пользователи интернета, если парень, которому вы собираетесь сообщить эту новость, травмирован своим последним опытом, он не очень хорошо воспримет эту новость. Тем более со «спокойствием», чтобы это не значило.

Думаю, Майлз уже подозревает, к чему я веду, потому что лицо его внезапно побледнело, он даже выронил ложку из своих рук.

— Скажи это, — практически умоляет он, его голос тих и полон страха. — Мне нужно чтобы ты сказала это, Эмори.

— Я беременна.

— Нет, — выходит из него с выдохом. — Нет, нет, нет. Нет, — он спускается на пол и проводит рукой по волосам, дёргая их за кончики. — Ты сказала… Мы использовали… Нет…

Честно говоря, я бы хотела сказать, что ожидала от Майлза другой реакции; что он будет более благосклонен или отмахнется от этого, как будто это ничего не значит. Но эта реакция — отрицание этого, нежелание слышать об этом. Это именно то, о чем я думала, что он сделает, когда я расскажу ему об этом.

Это все ещё не очень приятно.

— Я не могу… — он хватает ртом воздух и цепляется двумя пальцами за воротник рубашки, дёргая её. — Эмори, я не могу стать причиной ещё одной смерти.

Я опускаюсь на колени перед Майлзом, обхватывая его лицо своими руками, чтобы он посмотрел на меня, когда я скажу:

— Я не умираю.

— Если ты умрёшь из-за меня, твои родители действительно следом убьют меня. Блять, я сам убью себя.

— Нет, не убьёшь, — выдавливаю я. — И я не умру, Майлз. Смерть Милли была из-за осложнения во время кесарева сечения. Ты знаешь это.

Он качает головой, делая глубокие вдохи, впустить как можно больше воздуха в свои лёгкие.

— Что если и у тебя будут осложнения? Что если ты умрёшь, Эм? — он обхватывает руками мое тело, притягивая меня ближе. — Что ес…

— Не думай об этом, Майлз.

— Я не могу не думать об этом.

Не буду врать, когда этот первый акушер — гинеколог сказал мне, что я беременна, первой моей мыслью было: «Я умру». На какое-то мгновение, я стала считать месяцы до своей смерти, взвешивая, стоит ли моя смерть рождения ребёнка, которого я никогда не увижу.

Я не такая самоотверженная, как моя сестра. Я хочу жить, и мне очень жаль, но если мне придётся выбирать между собственной смертью или смертью моего будущего ребенка, то я выберу свою.

Только когда доктор Мэнсон спросила меня, хочу ли я сделать аборт, я поняла, что на самом деле не хочу его делать, только если в этом нет крайней необходимости. Как если бы от этого зависела моя жизнь. Поэтому я рассказала доктору Мэнсон о том, что случилось с моей сестрой, и она сразу же поняла мои опасения и мою реакцию на эту новость. Она, конечно, не могла гарантировать мне жизнь, но она все же сказала мне несколько ободряющих слов, она так же назвала цифры, которые уменьшили мои опасения вероятности смерти во время родов. Они оказались на много меньше, чем я предполагала. Я имею ввиду, что 700 смертей в год — это все ещё много, но по сравнению со статистикой рождаемости, это… не так уж и плохо. Я полагаю, что в США самый высокий показатель смерти матерей во время родов среди развитых стран — это то, о чём стоит беспокоиться, но я не должна рассматривать смерть как один из наиболее вероятных вариантов.

Я взрослая и здоровая. Это не делает меня автоматически живым человеком, но даёт небольшое преимущество.

— Эм?

Я выворачиваюсь из его объятий ровно настолько, чтобы посмотреть на него.

— Да?

Майлз берёт мою руку и его глаза замирают на моём кольце, а не на моих глазах.

— Пообещай мне, что ты не умрёшь.

Я тихо вздыхаю.

— Я не могу пообещать тебе этого, Майлз.

— Мне нужно чтобы ты сделала это, пожалуйста, — он проводит большим пальцем по костяшкам моих пальцев, затем поправляет моё кольцо, чтобы бабочка была не слишком сильно повернута вбок. — Эм, я не смогу пройти через это снова. Я не могу допустить, чтобы ещё один из вас умер. Я не смогу воспитать ещё одного ребенка без матери. Так что пожалуйста, прошу тебя, не умирай.

— Хорошо, — шепчу я. — Майлз, я не умру. Обещаю.

Я не уверена, что смогу сдержать данное обещание, но я постараюсь. Ради себя. Я хочу жить.

Его свободная рука находят мой живот, его глаза следят за мной.

— Ты не чувствуешь себя беременной, — говорит он.

Я знаю, что он просто пытается отрицать беременность, травмированная часть его мозга не хочет, чтобы это было правдой. Но как, черт возьми, я должна чувствовать себя беременной?

— Я всего на восьмой неделе. Так что…

— Правильно, — вздыхает он. — Ты даже не выглядишь беременной.

— Майлз, опять. Я всего на восьмой неделе.

Он поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— У нас есть… семь месяцев чтобы все исправить.

Мои брови падают.

— Исправить что?

— Мы сделали все наоборот, Эм. Ты не должна забеременеть, выйти замуж и влюбиться. Это неправильный порядок.

— Влюбиться?

Я чуть не задыхаюсь от этого слова. Черт, любовь и я действительно не самые близкие друзья. Единственные люди, которых я действительно люблю — это мои родители, Милли и та крошечная девочка, которая по сути является маленькой копией Милли.

Майлз кивает.

— Это неправильный порядок. Дети заслуживают большего, чем двоих родителей, которым едва удается не убить друг друга.

— Но никто не собирается влюбляться, Майлз.

— Нет, я не имею в виду, что мы должны влюбиться друг в друга, но мы можем попытаться добраться до места, где у нас не будет желания перерезать горло другому, когда он открывает рот.

— Но ты только что сказал…

Он смотрит в потолок, на секунду закрывая глаза, будто собираясь с мыслями. Когда он снова смотрит на меня, он говорит:

— Извини, я не совсем правильно выразился. У меня кружится голова. Но если серьезно, то шансы того, что мы влюбимся друг в друга — минус миллион процентов. Нам не нужно пытаться.

Это то, с чем я могу согласиться.

— Значит, без оружия?

Я фыркаю.

— Означает ли это то, что я должна перестать подмешивать яд в каждый напиток, который я пытаюсь предложить тебе?

Его глаза полны страха, и все же он пытается сделать вид, будто я только что не поделилась с ним ужасными новостями

— Нет, мы должны соблюдать некоторые традиции.

Улыбка растягивает мои губы. Итак, Майлз снова шутит, это… хорошо. Это больше похоже на него. Больше похоже на парня, которого я ненавидела: никогда не быть серьёзным в серьёзной ситуации. Но шутить с Майлзом, кажется, лучше, чем ломать его.

— Мы справимся, хорошо? — он кладет одну руку мне на подбородок, пока другая остаётся на моём животе. Его глаза заглядывают в мои. — Мы… мы сможем сделать это. Как-нибудь.

— Да, Майлз, мы справимся.

Как-то. Мы должны работать над этим, я думаю, мы все это знаем.

Способность к совместному воспитанию очень важна. Нет необходимости подвергать ребенка травме постоянно ругающихся родителей.

«Благодаря тебе ночью я была безопасности» — Butterfly Fly Away by Miley Cyrus, Billy Ray Cyrus

Майлз

Более логично мыслящая часть моего мозга говорит, что мне следует подождать пару дней, прежде чем сообщать новости своей дочери. Другая часть, та, что уже поджарилась, говорит мне, чтобы я просто покончил с этим.

Всю жизнь Брук я говорил ей, что она будет единственным ребёнком, что у неё никогда не будет брата или сестры. Родить для неё братика или сестрёнку никогда не планировалось. Но, очевидно, я уже ничего не могу поделать с этим.

Ну, я держал это в себе до конца дня. За ужином я дал возможность Брук и Грею говорить больше остальных. Я бы сказал, что Эмори и я были довольно тихими. Я уверен, Грей подозревает, что что-то не так, но спрашивать он не стал. Обычно он ждёт, пока один из нас не будет готов поговорить о том, что нас беспокоит, и, честно говоря, я очень ценю это в нём.

Когда я захожу в комнату своей дочери, я нахожу её на полу, играющей с парой кукол, которые Грей подарил ей на рождество. Как только Брук слышит скрип двери, она тут же оборачивается и смотрит на меня.

Брук уже готова ко сну, но, как я уже говорил, я не заставляю её ложиться спать. Так что, если она не попросит меня отнести её, или я не замечу, что она капризничает из-за усталости, я не скажу ей идти спать. Иногда она ждёт, чтобы я спросил её, не устала ли она, когда она слишком поглощена игрой или просмотром фильма. Мне кажется, что такой способ предоставления ей возможности принимать собственные решения даже в юном возрасте учит её быть независимой в будущем. Поэтому ей разрешено принимать решения самостоятельно.

Сегодня из перечисленного, у нас первый вариант: приходится спрашивать мне.

Я поднимаю её с пола, убирая её волосы с лица.

— Ты устала, маленькая обезьянка?

Брук кивает, после чего, зевая, потирает глаз тыльной стороной ладони.

— Могу я пойти споки-споки?

— Конечно.

Я отношу Брук к её кровати, осторожно укладываю её и притягиваю к себе. Она тянется назад, пытаясь найти мистера Пушистика, и крепко прижимает его к себе.

Возможно, это плохая идея. Говорить ей о том, что она станет старшей сестрой через пару месяцев, когда она очень устала…

Я должен усадить её и рассказать, объяснить все подробно. Или, может быть, я слишком много думаю об этом. Есть большая вероятность того, что ей будет все равно, может быть, она просто будет взволнована. Но также есть вероятность, что она начнет плакать и угрожать мне побегом.

Нет. Четырёхлетние дети не угрожают своим родителям побегом, верно? Это что-то подростковое, не так ли? Откуда мне знать, она мой первый ребенок. Я никогда даже не нянчился с ребенком до неё.

— Папочка? Когда у нас будет питомец, может заведем кролика?

— Когда я успел сказать, что ты можешь завести питомца?

Что касается меня, я никогда не произносил ничего подобного. Брук широко улыбается.

— Мэмори разрешила.

— Сейчас? — я поднимаю брови, скрещивая руки на груди, словно это заставит её сказать правду.

Брук не врунишка. Она ни разу не врала мне, по крайней мере, я никогда не ловил её на лжи.

Поэтому, когда Брук кивает и одновременно тянется к моей руке, я ей верю.

— Она говорит, что после школы мы заведем кошку.

Кошку? Почему не собаку? Кошки такие… царапающиеся. Они ломают все, прыгают, и ещё они мяукают.

Собаки намного круче.

Погодите. Я не соглашался на собаку. И на кошку тоже. Тем более на кролика я уж точно не соглашался.

— Посмотрим, хорошо?

Эмори найдет какой-нибудь способ убедить меня, я знаю. Она будет досаждать мне этим, пока я не захочу похоронить себя заживо или сдаться. И, с её помощью, я мог бы сдаться и всё-таки похоронить себя заживо.

Но в любом случае, нам нужно поговорить о более важных вещах.

— Брук, ты помнишь, как просила у меня младшую сестрёнку?

Это было давно, так что она могла забыть об этом.

Она с энтузиазмом кивает. Это… хорошо? Верно? Энтузиазм.

— Тогда я смогу играть с ней. Но она не получит мистера Пушистика, верно, папочка?

Я качаю головой.

— Нет, он весь твой.

Мальчик или девочка, это не имеет значения, они получат свою собственную игрушку.

— У меня будет младшая сестрёнка?

У меня сильное желание вздохнуть, но я сдерживаю себя. Я боюсь, что Брук почувствует смятение внутри меня, если вздох выйдет наружу.

Брук с отвращением морщит нос.

— Нет, только не братика, папа.

— Знаешь, — я беру её маленькую ручку в свою, поглаживая её большим пальцем, — мы с Эмори ещё не знаем, будет это девочка или мальчик.

Брук задыхается, выдергивая свою руку из моей, чтобы прижать её прямо во рту.

— Мэмори мамочка! — Я смеюсь.

— Станет ею. Через пару месяцев.

И тогда случилось то, чего я боялся. Брук опускает руку и её лицо принимает грустное выражение. Однако мне предстоит выяснить, не боится ли она что я её брошу, или что-то в этом роде, что, как я думаю, её расстроит.

— Но почему Мэмори не моя мамочка? — спрашивает она, зевая, едва открыв глаза.

Моя сердце почти перестает биться, убивая меня одним — единственным вопросом. Я ещё не готов рассказать Брук о Милли. Она знает кое-что, но не так уж и много. Брук знает, что Милли умерла, но не думаю, что она понимает, что это значит. В любом случае, она никогда особо не спрашивала о своей матери, так что я не видел причин навязывать Брук разговор о Милли.

Но на этот раз я действительно ценю тот факт, что она легко отвлекается и засыпает в рекордно короткие сроки. Потому что, когда я наклоняюсь целую её в лоб и говорю:

— Засыпай, Бруки, — она ни капли не жалуется.

Я провожу подушечкой большого пальца по её переносице, наблюдая, как Брук закрывает глаза.

— Я люблю тебя, Бруки, — шепчу я, прижимаясь губами к её лбу.

— Я тоже тебя люблю, папочка, — бормочет она в полудрёме.

Я улыбаюсь её словам. Она понятия не имеет, как много они для меня значат, и я уже боюсь того дня, когда она решит, что слишком взрослая для того, чтобы повторять их каждый день. Но все в порядке, я просто посчитаю те слова, которые она говорит сейчас, и запру их в сердце на веки вечные.

— Споки-ноки.

— Спокойной ночи, детка.

«Если она за, тогда и я за» — Grrrls by Lizzo

Эмори

Моя грудь не стала больше.

Можно подумать, теперь, когда я знаю, что беременна, я смогу увидеть изменения в своем теле. Но нет. Может быть, я немножко вздулась, но это все.

Подождите, а грудь растет на восьмой неделе беременности? Возможно, мне стоило уделять больше внимания урокам биологии ещё в средней школе. Нас хоть этому учили? Сомневаюсь.

Я кладу обе руки на грудь, приподнимая её, затем поворачиваюсь боком, чтобы посмотреть на себя в зеркало под другим углом. Я все ещё не вижу разницы.

— Эм, — говорит Майлз, засовывая голову внутрь ванной, и только потом додумывается постучать. Не совсем правильный порядок, я бы сказала.

Я стою, застыв на месте, все ещё глядя на своего мужа. Господи, муж. Это до сих пор звучит странно.

— Знаешь, обычно люди стучат перед тем как войти, а не после.

Он пожимает плечами.

— Твоя солнечная подруга здесь. Ты же не сказала ей, почему мы поженились, не так ли?

Майлз смотрит не в глаза, а на мое тело, и только тогда я понимаю, что все ещё стою здесь полуголая, с руками на груди.

Через несколько секунд я натягиваю рубашку на грудь и прикрываюсь.

— Нет, но мне кажется, что она знает.

Всю неделю она задавала мне самые необычные и неожиданные вопросы о Майлзе, особенно о нашем браке. Например, как мы перешли от ненависти друг к другу к спешной свадьбе и тому подобное.

— Конечно знает. Она сестрёнка Грея. И я клянусь тебе, у всего семейства Дэвисов в крови анализирование людей. Сан, вероятно, узнала о том, что ты беременна ещё до тебя.

Меня бы это не удивило. Несмотря на то, что человек она жизнерадостный, иногда наивный и очень добрый, у неё всё же есть талант прочитывать людей насквозь и понимать их всего за час.

— Эм, можем мы поговорить позже? Я думаю, у нас обоих было достаточно времени, чтобы все обдумать, и у нас должен состояться серьезный разговор.

Серьезный разговор? О чем он хочет поговорить? Как воспитать ребенка, которого никто из нас не ожидал? Где ребенок будет жить после того, как мы разведемся?

Дерьмо. Как, черт возьми, мы собираемся сообщить эту новость моим родителям? Моя мама уж точно не одобрит развод и скажет нам, чтобы мы пошли на семейную терапию, дабы разобраться в наших разногласиях. Или, может быть, она будет не очень расстроена, учитывая, что она вообще не хотела, чтобы я выходила замуж за Майлза. Но ребенок всё меняет. Может быть, тогда она попытается уговорить нас на брак, которого никто из нас не хочет.

Ну, это наша жизнь, верно? В конце концов, мы принимаем решения. Мы решаем, не она. Но даже так, она всегда будет смотреть на меня с большим отвращением, чем сейчас.

— Да, конечно. Может ты выйдешь? — спрашиваю я, глядя на его деловой вид.

Он одет в дорогой костюм, вероятно от Brioni. Он был в таком же на нашей свадьбе. Должна сказать, что в нем он выглядит хорошо. Он немного маловат ему, но не настолько, чтобы это выглядело странно. Я думаю, Майлз просто предпочитает, чтобы его костюмы были обтягивающими, а не свободными, в отличие от его уличной одежды.

Сколько себя помню, я всегда ненавидела прическу Майлза. Мне не нравилось, что у него были белые, длинные волосы, длиннее, чем у обычных мужчин.

Он не умеет нормально укладывать их. Не то чтобы совсем не умеет, но у него бы получилось, если бы он попытался. Его волосы закрывают уши, и мне интересно, какой длины они были бы, если бы у него не было этих кудрей.

Наверное, такой же длины, как у меня теперь, когда я обрезала волосы.

Сегодня он сделал что-то со своими волосами. Они выглядят не настолько неаккуратно, как обычно. Похоже, сегодня он приложил чуть больше усилий к своей внешности, и если бы я не вышла за него замуж, я бы подумала, что он собрался на свидание. Конечно, он все ещё может ходить на свидания, но он не станет изменять мне, даже если в действительности мы не встречаемся.

Он ответил на мой вопрос? Я не уверена, что он ответил. В любом случае, я не спрашиваю снова.

— О, Майлз, я сделала для тебя анкету и хочу, чтобы ты её заполнил, — говорю я, внезапно вспомнив об этом. — Он в ящике моей тумбочки, просто достань его, когда у тебя будет свободная минутка.

Он прочищает горло, моргая и глядя на меня.

— Анкету? — я киваю. — Для чего? Зачем?

— Это анкета для бойфрендов. Все мои потенциальные партнёры заполняют их. Даже фейковые.

Это не так, но выражение его лица стоило тех двух часов, которые я потратила на создание этой штуки.

— Я забыла попросить тебя заполнить её до того, как мы поженились. Так что, тебе придется сделать это сейчас.

Он мычит, все ещё не понимая, шучу я или нет.

— А что если тебе не понравятся мои ответы?

Я неодобрительно пожимаю плечами:

— Тогда нам придётся развестись, извини.

Майлзу не кажется это таким уж смешным.

— Кстати, о разводе, — начинает он, — я не хочу, чтобы мы развелись во время твоей беременности или сразу после родов. Это покажется грубым.

Я уже поняла, если честно.

— Также, я не хочу оставлять вас, пока он или она все ещё будет ребёнком. Я хочу быть частью жизни этого ребенка. Активной частью, а не просто существовать и посылать подарки на день рождения и рождество.

Прислонившись к туалетному столику, я смотрю на пол, разглядывая мрамор, чтобы не смотреть ему в глаза.

— Значит, это будет больше года. Я правильно понимаю?

Я не хочу забирать этого ребенка у Майлза. Я бы никогда этого не сделала.

— Мы не обязаны оставаться в браке дольше, чем мы договаривались. Но я хотел бы попросить тебя, хотя бы продолжать жить со мной и Брук какое-то время. Или, по крайней мере, рядом с нами, где-нибудь поблизости.

Я поднимаю глаза и снова встречаюсь с ним взглядом.

— Ты не хочешь оставить ребенка себе?

Я подумала, что он хотел бы чтобы мы не разлучали детей, ради Брук. Иметь брата или сестру и не расти вместе с ними — отстой.

— Нет, — говорит он. — У меня полно дел с Брук. А потом ещё и с хоккеем. И я действительно не хочу забирать тебя у нашего ребенка. Мать нужна детям гораздо больше, чем отец.

Это неправда. Почему он продолжает так думать? Ребенку нужны оба родителя. Взросление без папы может изменить мышление человека. Они с большей вероятностью вырастут злыми и обратятся к наркотикам. Взросление без матери влияет на чувство безопасности ребенка. И существует ещё очень много причин, по которым ребенку нужны и мать, и отец.

Таким образом, обе потери несут за собой серьезные последствия.

— Мы разберемся с этим, когда придёт время, Майлз. Слишком рано об этом думать, — я прохожу мимо него, покончив с этим разговором.

Спускаясь по лестнице, я уже слышу, как Сан спорит с Греем. Я никогда не знала, о чем они спорят, если говорить откровенно. Иногда мне кажется, что они сами не знают, о чем спорят.

Затем они внезапно замолкают. Либо они услышали, как кто-то спускается по лестнице, либо один из них просто жестоко убил второго.

Когда я сворачиваю за угол, Грей приветственно кивает мне.

— Где твой муж? Он сказал, что заберёт тебя, а потом мы уйдем.

— Куда?

— Глядеть на дома вокруг Манхэттена, — отвечает он. — Знаешь, на тот случай, если мы когда-нибудь переедем туда.

Верно. Переезд. Я планировала провести целое лето, путешествуя по миру, но полагаю, мои планы изменились.

Во-первых: я вышла замуж за Майлза Кинга. Но, это все ещё давало мне шанс путешествовать вместе с Сан.

Во-вторых: я узнала что беременна, и это разбило мои планы на лето между двумя камнями.

Я полагаю, что это лето будет наполнено визитами к врачу, покупками всего, что может понадобиться младенцу и посещениями глупых курсов. Люди действительно посещают это курсы для беременных или это только в фильмах так?

Я не думаю, что Милли когда-то ходила туда. С другой стороны, ей было всего шестнадцать лет, и она вообще не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о её беременности.

— Вы снова будете жить вместе? С Майлзом и его женой? — спрашивает Сан, и её лицо искажается то ли от удивления, то ли от презрения.

Грей тут же качает головой.

— Нет, но мы хотим быть ближе друг к другу, понимаешь? Кроме того, я думаю, Аарону не помешало бы отвлечься. Вместо того, чтобы напиваться до беспамятства, несколько часов просмотра домов пойдут ему на пользу.

Но действительно ли это так? София покинула Америку в прошлую пятницу, снова возвращаясь в Германию. С тех пор как она уехала, Аарон только и делал, что пил. Я говорю вам: сейчас его губы практически привязаны к любой бутылке ликера.

— Ты берешь с собой Брук? — спрашиваю я, на что Грей кивает.

По крайней мере, таким образом, Сан и я останемся дома вдвоём.

— Я просто думаю, что это глупо, что вы не берёте Эмори с собой, ребята. Она тоже должна переезжать, не так ли? Эмори должно понравится место, где она будет жить.

Сан не ошибается. Но Майлз не выберет район, в котором уровень преступности выше, чем в некоторых домах, или самый маленький домик, который только можно вообразить. Почему-то я доверяю его вкусу в домах.

— Извините, мы искали мистера Пушистика, — из угла появляется Майлз, с Брук на руках. — Вы готовы?

— Да, — Грей спрыгивает с барного стула, хватает бумажник с кухонной стойки и мчится к своему лучшему другу.

Глаза Майлза задерживаются на мне немного дольше, но затем он разворачивается и направляется к двери.

С тех пор, как я сказала ему, что беременна, напряжение между нами стало невыносимым. Мы всегда недолюбливали друг друга. Ну, как всегда, последние пару лет. Но в последнее время это даже не ненависть, это просто… мы оба не знаем, что говорить друг другу. Майлз разговаривает со мной только тогда, когда спрашивает, не голодна ли я. Когда я говорю о том, что не хочу ничего есть, он проводит следующие десять минут говоря мне о том, как важно, чтобы я ела.

И это повторилось около пяти минут назад.

О, и вчера, когда я достала свой планшет, чтобы вернуться к рисованию, он, тупица, спросил меня, не слишком ли тяжеловат планшет для меня. Чертов планшет.

Следующее, что я помню, мне больше не разрешают носить оверсайз одежду, потому что она может быть «слишком тяжёлой».

— Я думаю, Элис — милое имя. Или Амелия. Или Бонни!

Сан вдруг начинает говорить. Перед ней лежат несколько листков бумаги, на которых она рисует таблицу, а затем заполняет одну сторону именами, которые только что произнесла.

— Или ещё лучше, Санни!^[14]

— Что?

— Ты беременна, не так ли? Так что, если это будет девочка, Санни будет отличным вариантом!

— Я люблю тебя, Солнышко, но я не собираюсь называть своего ребенка в твою честь.

Сан закатывает глаза и вычёркивает имя из списка.

— Хорошо, что насчёт Вайлет?

— Мне кажется, что я должна обсуждать это с Майлзом, а не с тобой.

Ну, если у нас когда-нибудь состоится нормальный разговор.

Сан машет рукой, отвергая мою косвенную просьбу остановиться.

— Возможно и так, но мы можем найти имена, которые нравятся тебе, а затем предложить их Майлзу.

— Или мы сядем в гостиную и посмотрим фильм, пока я не выплакаю тебе всю душу.

Слезы уже наворачиваются в уголках глаз. Когда я в последний раз по-настоящему плакала? Наверное, в мой день рождения, потому что это был ещё один день, который я не смогла отпраздновать с Милли.

Боже, дурацкие гормоны.

Моя лучшая подруга роняет ручку, смотрит наверх и дуется на меня.

— Я не могу поверить в то, что ты на самом деле беременна. Как думаешь, она будет выглядеть как Бруки?

Я думала об этом всю неделю, и каждый раз, когда я думаю об этом, мне хочется ударять себя по лицу снова и снова. Все это заставляет чувствовать меня, будто я краду жизнь своей сестры. Вернее, жизнь, которую она желала для себя.

Я замужем за парнем, за которого она хотела выйти замуж. Да, у них есть ребёнок, но она мертва, так что, фактически, у него есть ребенок, а у нее… нет. Опять же, с парнем её мечты. И вот я рожаю ребенка от того же парня.

Вдобавок ко всему, ради нее я занялась модельной карьерой. Мне это не очень нравится, но я больше не могу изменить свою жизнь, если я хочу добиться успеха. Конечно, я всегда могу пойти в социальные службы, но то, что время от времени Айрис была рядом, заставило меня понять, что я навряд ли когда-нибудь смогу быть социальным работником.

В любом случае, будет ли мой ребенок похож на Брук?

— Наверное, — говорю я.

По крайней мере то, что они родственники, будет вроде как очевидно. О боже, и они будут кузинами. Мне уже очень жаль их обоих.

— Ну, тогда хорошо. Эта девочка — самый милый ребенок во всем мире, — Сан хлопает руками по столешнице. — В любом случае, значит ли это, что ваш Брак с Майлзом теперь стал настоящим?

— Что?

«Пусть в нас разная кровь, ты мой брат, и я люблю тебя» — Brother by Kodaline

Майлз

Мы не нашли квартиру, которая бы нам понравилась, а тех домов, которые нам приглянулись, нет в продаже поблизости, так что, они были для нас бесполезны. Неужели насколько сложно найти четыре дома на одной улице, доступных в одно и то же время?

Видимо, чертовски сложно.

Аарон, я уверен, оставлял несколько слезинок, в знак своего присутствия там. Все четыре часа, что мы рыскали по квартирам, он бормотал о том, что София должна быть здесь, вместе с нами смотреть на дома, и искать идеальный дом, в котором они проведут остаток своих дней. Только когда Колин напомнил ему, что он получит образование в архитектурном колледже, он в конце концов перестал болтать о том, насколько бесполезна эта охота за домом. Для него она действительно бесполезна, если он планирует сам построить себе жилище в будущем.

Но потом он бормотал о том, что он и София должны планировать внешний вид своего будущего дома вместе. Что сделало в десять раз хуже, потому что «Софии не будет там, чтобы все спланировать».

В какой-то момент даже моя дочь сказала ему смириться. Не словами, но она сунула ему в рот крекер и сказала что-то вроде:

— Теперь тебе больше не нужно грустить.

Это работало целых десять минут.

Сан и Эмори вернулись в наш дом, решив устроить девичник с моей дочерью, а я застрял в доме Колина и Аарона, помогая своим друзьям справиться со взрослым ребенком.

Аарон сосет уже шестую бутылку пива за день и продолжает просить спиртного покрепче. Если он продолжит так пить, боюсь, у него будут серьезные проблемы с алкоголем. Он не понимает этого, я знаю. Но это все равно не здорово.

— Смирись, чувак, — наконец говорю я, усаживаясь рядом с ним.

С него достаточно. Из того, что он нам рассказал было понятно, что София даже не сказала ему, что не прощается, а просто должна уехать и кое-что уладить.

— Она сказала, что это не прощание.

Аарон издает хриплый звук, затем прислоняет голову к моему плечу. С бутылкой, прикрепленной к губам, он спрашивает:

— Ты когда-нибудь был влюблен?

Мое сердце полностью останавливается. Ни один из моих друзей никогда не задавал мне этот вопрос, и я знаю, что, если бы его мозг не был заполнен алкоголем и печалью, ему бы не пришлось спрашивать, просто чтобы узнать ответ. Он не хотел задеть меня своим вопросом, но это жалит меня.

Но так как я не хочу снова видеть, как Аарон плачет, я обнимаю его за плечи, похлопывая по спине в попытке утешить.

— Ты же знаешь, что у меня есть дочь, верно?

— Ммм, — мычит он. — Но Брук не была запланирована, так что это не гарантирует того, что ты был влюблен в Милли. И ты не любишь свою жену.

Мое сердце сжимается при упоминании о ней. До сих пор так же больно, как и почти пять лет назад. Все, что напоминает о ней, просто причиняет мне боль. Как я могу скучать по кому-то так сильно? Я даже не чувствую этого, когда думаю о своем отце, а он определенно был в моей жизни намного дольше, чем она.

Всякий раз, когда я думаю о нем, я чувствую не только грусть, но и большое облегчение, потому что мой отец был болен. Ему было больнее, чем он мог признаться. Поэтому, когда я думаю о своем отце, я вроде как рад, что ему больше не приходится страдать. Я скучаю за ним, очень. И да, это больно, но уже не так сильно.

Когда я думаю о Милли, моё сердце сжимается, я чувствую пустоту в своем сердце, которую она оставила после своей смерти. Просто услышав её имя, я чувствую каждый удар своего сердца, каждую мышцу своего тела. И все они начинают болеть.

Даже спустя четыре с половиной года.

— Ладно, — говори Колин, неловко хихикнув. Он подходит к Аарону, чуть не вырывая бутылку прямо из его рук. — Я думаю, с тебя хватит.

Аарон не соглашается, но быстро забывает, что Колин отобрал у него бутылку, и снова переключает свое внимание на меня.

— Итак, Майлз, как ты смог забыть Милли? — он глотает слова, растягивая некоторые из них дольше, чем необходимо. Я даже не уверен, что он замечает это.

Я не забыл. Не думаю, что когда-нибудь смогу её забыть. Эмори — единственная женщина, которую я смогу вынести в своей жизни дольше, чем просто быстрый секс. И единственная, которая у меня едва есть. Но я не могу сказать это Аарону, во всяком случае не сейчас.

— А, ну, знаешь, — выдыхаю я, — она умерла.

Я щёлкаю пальцем по его лбу, надеясь, что это сделает мой ответ менее… менее что? Менее глупым? Менее шуточным?

Я не знаю. Но из-за того, что я не хочу, чтобы мои друзья думали, что её смерть совсем меня не коснулась, я быстро добавляю:

— Потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Это правда. Потребовалось много времени, чтобы вернуться к жизни и встать на ноги без неё. Все для моей дочери. Но теперь я здесь, верно? Я могу прожить свои дни, не сломавшись.

Я даже не могу флиртовать с девушками, не чувствуя вину. Черт, я даже смог жениться на Эмори, не жалея об этом. Все для Брук.

— Поэтому ты трахнул её сестру-близнеца, — комментирует он, икая. Он хлопает себя ладонью по лицу, словно на самом деле услышал, как сказал то, что только что сорвалось с его губ.

Я не говорю ему, что формально у меня был секс с Эмори до этого, но ни один из моих друзей никогда не спрашивали об этом. Они знают, что я встречался с Эмори раньше, на этом все.

Погодите. Они знают, что Эмори беременна?

Я никому ни слова не сказал и не скажу до тех пор, пока мы не поговорим с Эмори о том, как и когда собираемся сообщить эту новость нашим друзьям. Или моим друзьям и её семье.

— У Майлза есть типаж, — добавляет он. Он почти поет эти проклятые слова.

— Я встречался с Эм ещё до того, как был с Милли, Аарон, — напоминаю я ему.

Боже, наша история такая странная.

— Как я уже сказал, у тебя есть типаж. Блондинки с зелёными глазами.

Это так плохо? Ох. Его рот широко открывается, создавая какое-то странное впечатление, что он слишком боялся спросить об этом.

— У тебя есть что-нибудь с моей сестрой?

Лили? Я?

ХА.

Признаюсь, было весело возиться с Колином. Когда они впервые начали встречаться, я знал, что ему не нравится, когда я находился в одной комнате с ней без него. Моя ситуация явно показывает почему. Но я бы никогда не начал что-нибудь с девушкой моего друга или их потенциальными девушками. Их бывшие тоже запрещены. И особенно их сестры.

Видеть, как вены на его лбу почти лопались каждый раз, когда он видел нас с Лили вместе на кухне, скрашивало мои дни больше, чем мне хотелось бы признать. Даже стыдно, сколько радости это мне принесло.

Теперь он уже не против. Очень жаль.

Я со вздохом качаю головой.

— Тогда со мной?

Серьезно?

— Мне не нравятся члены.

— Хорошо, потому что ты мне действительно не нравишься, чувак. Типа, я люблю тебя, но Софию я определенно люблю гораздо больше. И я…

— Заткнись, Аарон, — смеётся Грей, стоя перед нашим лучшим другом. — Ты пожалеешь обо всем том дерьме, которое сейчас говоришь.

Я не думаю, что он будет. Аарон почти ни о чем не жалеет.

Я рад, что Грей прекратил этот разговор. Единственные люди в моей жизни, которым я когда-либо говорил эти три слова, — это моя дочь, Милли и мои родители, но даже они почти не слышали этого. Ну, и Эмори, во время наших отношений.

— Ты скучаешь по Милли? Потому что…

Я не слышу конца его фразы, застряв на его вопросе.

Скучаю ли я за ней?

Бля, как я могу не скучать?

Я даже не уверен, скучаю ли я за ней из-за своих эгоистичных причин или потому, что она просто умерла слишком молодой и заслуживала встречи со своей дочерью. Определенно из-за своих эгоистичных причин. И из-за других тоже.

Черт, я просто скучаю за ней. Каждый день своей жизни.

Он задаёт ещё вопросы, но Грей достаточно любезен, чтоб ответить за меня. Я даже не признаю те маленькие ответы, которые я которые я даю Аарону. Я даже не уверен, что они имеют смысл.

На самом деле, я почти не замечаю ничего, что происходит вокруг меня. Следующее, что я помню, это то, что Аарона больше нет рядом со мной или вообще в комнате, как и Лили. Но Грей и Колин оба сидят напротив меня и просто смотрят на меня так, словно я должен рассказать им какую-нибудь важную новость.

Я ещё раз спрашиваю себя: они знают?!

— Ты в порядке? — Колин первым нарушает молчание.

— Ага, — звучит не очень убедительно. — Ну, Аарон задавал действительно довольно сложные вопросы, — я беру стакан с водой и делаю глоток. — Ничего нового для меня.

— О, перестань нести чушь, Майлз, — довольно сердито стонет Грей. Если быть честным, то мне даже как-то обидно. — Ты можешь одурачить весь мир своим мужественным притворством. Ты можешь одурачить всех, включая свою семью. Но ты не можешь одурачить ни одного из нас.

Мои глаза переключаются между Греем и Колином, я не уверен, на кого нужно смотреть.

— Что ты имеешь ввиду?

— Серьёзно? Прикидываешься тупицей?

Грея похитили инопланетяне и прислали его клона? Потому что этот человек, стоящий передо мной прямо здесь, не Грей Дэвис, каким я его знаю.

— Ты был замкнут всю эту неделю, любовь моя.

— Нет. Это обычный я.

Колин приподнимает брови, тем самым обвиняя меня во лжи.

— У нас уже есть один, который сходит с ума из-за девушки. Чтобы ни происходило в твоей жизни, обычно со временем становится намного хуже, так что давай мы поможем тебе, пока все не стало только хуже.

Я фыркаю. Помощь? Да и я не думаю, что они чем-то могут помочь.

— Это из-за Эмори? — спрашивает Грей, наклоняясь вперёд и положив руки на колени. — Ты уже влюбился в неё? Поэтому ты игнорировал её практически всю неделю?

Я затыкаюсь.

— Влюбился в Эмори? Я? Да, верно. — Я бы никогда. Или, ну, я никогда больше не влюблюсь в нее.

— Если это не так, тогда что за херня, Майлз?

Я откидываюсь назад и смотрю в потолок. Прежде чем я понимаю, что собираюсь сказать, слова покидают меня.

— Она беременна, — бормочу я, хотя, когда ни один из моих друзей не реагирует, я поднимаю голову чтобы узнать, дышат ли они вообще или нет. Или, может быть, они меня не услышали.

Они смотрят на меня. Их глаза устремлены на мое лицо, а губы слегка приоткрыты. Нужно многое, чтобы шокировать моих друзей, в особенности моей жизнью, и все же, они шокированы

— Беременна? — говорит Колин первым. — То есть в ней целая задница ребенка?

— Теоретически это не…

— Беременна? — выпаливает Грей, кашляя. — То есть сперматозоиды прошли через её матку и оплодотворил яйцеклетку?

— Я бы сказал, что…

— Беременна?! — Колин прерывает меня, на полуслове. — То есть, она собирается стать матерью?

— Да, она бере…

— Беременна! — Грей смотрит на Колина так, словно хочет убедиться, что Колин услышал то же, что и он. — Как и в тот гребанный раз, когда ты трахнул её, вы оба каким-то образом создали гребанную жизнь.

Сколько херни в одном предложении.

— Это твой ребёнок, да? — спрашивают они оба в унисон, поворачивая головы ко мне.

— Да, это мой ребёнок.

Хотя, хотелось бы, чтобы это было не так. Я имею ввиду… Дерьмо. Нет, это звучит неправильно. Как не крути, я все равно буду звучать как мудак.

Дело в том, что я никогда не хотел ещё одного ребенка. Окей, я хотел до того момента, как родилась Брук и умерла её мать, но к настоящему времени я вычеркнул это из списка вещей, которые я хочу в жизни.

Другой ребёнок не был у меня в планах. Особенно с Эмори.

Разумеется, я позабочусь об этом ребёнке. Я знаю, что буду любить его или её, как Брук. Мне просто никогда не приходило в голову, что мне когда-нибудь снова придется растить ребёнка. Я никогда не хотел делать этого снова, только не без Милли. Теперь, когда невозможное стало возможным, я не собираюсь отказываться от своих обязанностей или просто исчезать. Черт, я даже позабочусь об Эмори в бегах, Бог свидетель, ей нужен кто-то, кто позаботится о том, чтобы она осталась жива.

— Извини, — говорит Грей, явно поняв, в каком шоке они были с Колином. — А почему бы тебе тогда не поговорить с Эмори?

Я вздыхаю, снова глядя на белый потолок. Я пришел к выводу, что этот дурацкий потолок сейчас для меня как безопасное место. Он не смотрит на меня осуждающими глазами и не открывает рот. Это просто для меня, чтобы посмотреть, собраться с мыслями и позволить себе почувствовать, что я один на мгновение.

— Наверное, я просто…

— Боишься? — Колин говорит за меня, когда я не продолжаю даже минуту спустя.

Я медленно киваю.

— Да, именно так

Я чувствую, как диван рядом со мной прогибается в обе стороны, но так как я знаю, что ко мне приближаются Грей и Колин, я все ещё не удосуживаюсь отвести взгляд от моего друга — потолка.

— Почему? У тебя уже есть дочь, и ты проделал большую работу, воспитав её. На самом деле, ты до сих пор отлично справляешься.

Я знаю это. Я знаю, что не самый идеальный отец, но мне кажется, что я делаю некоторые вещи правильно.

— Я боюсь не родительской чести, — я сажусь, упираясь локтями в бедра и держа голову руками. — Это… смерть Эмори.

Две руки лежат на моей спине для утешения, и, хотя я думаю, что такое утешение не очень мне помогает, я все же не хочу, чтобы они прекращали эти попытки.

— Я же убил Милли. Я не могу быть причиной смерти ещё одной из них… Я не могу.

Эти дурацкие горячие слёзы, как чуть меньше недели назад, появляются снова, катясь по моему… носу?

— Ты же знаешь, что не убивал Милли, верно? — Колин говорит гораздо более спокойным, сочувствующим голосом, чем я привык слышать. — Это было осложнение.

Почему они все ещё продолжают говорить это?

Это моя вина. Она забеременела из-за меня. Если бы не я, она бы даже не оказалась в положении жизни и смерти… Или… ну, смерти.

— Милли ещё не было и семнадцати. Беременные девушки в возрасте до двадцати лет подвергаются более высокому риску осложнений, включая смерть, — заявляет Грей. Конечно, он знал это.

Каждый раз, когда кто-то спрашивает где мать Брук, я отвечаю, что она умерла. Но я также говорю, что ей было семнадцать. Не прошло и недели, как ей исполнилось семнадцать. Единственные люди, которые знают правду о её возрасте Это Аарон, Грей и Колин. И, очевидно, семья Милли. Но кроме них, для всех остальных ей было семнадцать.

Я даже не знаю, почему я продолжаю об этом говорить. Возможно потому, что Милли никогда не хотела, чтобы люди знали, что ей было всего шестнадцать, когда она забеременела.

— Подумай об этом, Майлз. Эмори может умереть в любой час этого дня. Ты боишься, что она может просто упасть на тебя замертво, пока ты будешь с ней в одной комнате? — спрашивает Грей. Я качаю головой. — Ты боишься, что она может умереть к тому времени, когда ты вернёшься домой?

— Нет, — отрезаю я. — Но это другое.

— Как это отличается? — спрашивает Колин. — У тебя был один плохой и травмирующий опыт, и да, ты многое потерял в тот день. Но это не значит, что это произойдет снова.

— Именно, соглашается Грей.

— Я имею ввиду, не бери мои жизнь в пример, но даже если ты это сделаешь, я все ещё жив, верно? Я выжил. И ты выживешь, если что-нибудь случится с Эмори.

Жизнь Колина как пример? Да нет, спасибо. Он потерял не только одного, но сразу двоих родных.

Одного из-за суицида, другую из-за рака, не так давно.

— С Эмори ничего не случится, — говорит Грей. — Эта женщина надерёт задницу смерти, если ей придётся.

Я очень на это надеюсь.

«Наши часы тикают, пока не расколют твой бокал, / И я снова утону в тебе» — Clarity by Zedd, Foxes

Эмори

Майлз: я знаю, что это очень внезапно, но не хочешь ли ты пойти прогуляться сегодня вечером?

Я почти уверена, что глазела на сообщение Майлза целых двадцать минут и ни разу не ответила.

Майлз только что позвал меня погулять? Типа, на свидание? Это звучит неправильно. Может быть он отправил сообщение не на тот номер, но это тоже было бы странно, ведь мы должны быть счастливы в браке и быть безумно влюблёнными.

Должно быть, я слишком долго отвечаю, поэтому он присылает еще несколько сообщений.

Майлз: Брук осталась в доме родителей Колина. Не на ночь, конечно, но у нее свидание с Рисом, так что я подумал, что мы могли бы провести время вместе.

Майлз: Эм, ты здесь?

Майлз: Я вижу, ты читаешь мои сообщения.

Майлз: Ты дома?

Эмори: Да

Майлз: «Да» к чему, дорогая?

Эмори: Я не знаю. К обоим сообщениям.

Как только я нажимаю «Отправить», дверь на задний двор открывается, и Майлз входит внутрь. Мне всегда было интересно, почему он не пользуется парадной дверью, но, думаю, в этом есть какой-то смысл. Он редко паркуется перед домом, так как дорога от и до Сэнт-Тревери занимает на пять минут больше времени. Так что логично, что он паркуется перед домом Аарона и Колина, проходит прямо через него и, следовательно, входит с общего заднего двора.

— Это не свидание, — говорит он, затем смотрит на свой телефон и возвращается назад. — О. Ну, тогда отлично!

— Куда именно мы идём?

— В гончарную роспись.

Роспись? Типа, у меня есть кисть и краска, и я могу использовать их для рисования? Целый день без необходимости делать случайные снимки в надежде, что они будут достойны публикации? Звучит заманчиво. Даже удивительно.

Блин, я уже не помню, когда в последний раз держала в руках настоящую кисть, не предназначенную для макияжа. Социальные сети и университет крадут все мое время, и если мне хотелось немного поспать, нужно было от чего-то отказаться. И это было рисование.

Рисование — моя страсть, и я знаю, что она никуда не денется. Раньше это успокаивало меня, и позволяло мне забыть о внешнем мире. Это было особенно полезно после смерти моей сестры. Но сейчас это просто… там. Или нет, потому что у меня нет времени порисовать.

— Ты слишком напряжена. А тебе не следует перенапрягаться. Особенно в твоём положении.

— Нам остался месяц до выпуска, Майлз. Безусловно я стрессую.

Майлз обходит стол, хватает меня за обе руки и поднимает на ноги. Затем он кладет руки мне на плечи и проводит по моим рукам, словно проверяя, цела я или нет. И зная его, это именно то, что он делает.

— Я сделана не из стекла, помнишь?

Две руки ложатся по обе стороны от моей челюсти, большие пальцы Майлза касаются моих щёк.

— Я знаю, но я ничего не могу с этим поделать.

Мое тело расслабляется с мягким выдохом, лёгкая улыбка дёргает уголки моих губ. Может быть, мне и следовало себя в чем-то пожалеть, но я этого не делаю. Майлз пытается защитить меня, даже если это немного преувеличено, и он делает слишком много для этой защиты. И все же, я не могу на него злиться. Меня это раздражает, во всяком случае, большую часть времени. Но тем не менее, это… очень мило.

— Иди надень какую-нибудь одежду, которую не жалко будет испортить, — говорит он, делая шаг назад. — О, кстати, мне недавно звонил Диего.

— Что?

С каких это пор у моего агента есть номер телефона моего мужа?

— Да, я был так же сбил с толку. Думаю, он сказал что-то о том, что ты снова притихла в Instagram'е. По сути, он просто сказал мне, что я должен заставить тебя почаще выкладывать посты. Почему ты все ещё держишь его в качестве своего агента, Эм?

Конечно, Диего найдет кого-нибудь ещё, чтобы достать меня именно этим. Я знаю, что была не очень активна на своих платформах. Я знаю, что публиковала что-то реже. И всякий, когда я выкладывала что-нибудь, это было просто селфи в постели или быстрый набросок на моей iPad. За добрых четыре недели не было загружено ни одной фотографии, связанной с модой. Последний пост был в день моей свадьбы, как раз о моём свадебном платье. Я даже не уверена, что это можно считать постом, связанным с модой.

Тем не менее, я публикую истории каждый день. Я общаюсь со своими подписчиками с помощью глупых опросов, или даю им возможность задать мне вопросы, на которые я отвечаю только на следующий день. И должна признать, что в пятидесяти процентах этих историй есть Майлз. Частично потому, что они, как правило, намного лучше, а также потому, что он просто всегда рядом. Его легко сфотографировать во время хоккейной тренировки, игры или, когда мы вместе на учебе. Или фотки любимых блюд моих подписчиков, которые он готовит.

Майлз не возражает. На самом деле, он реагирует на каждую мою историю с ним, давай мне понять, как красиво он выглядит на указанной фотографии, или как здорово я запечатлела его задницу. Я бы никогда не призналась ему в этом, но эти комментарии делают мой день. Может быть, это немного самовлюблённо и дерзко с его стороны, но я знаю, что он просто шутит. В большинстве случаев.

— Ну, мне нужен агент. И, честно говоря, я боюсь, что, если я найду новое агентство, это плохо отразится на мне. Ну, или что мое новое агентство попытается испортить мою репутацию.

— Ты даже не хочешь делать ничего из этого, Эм, — он следует за мной наверх, всегда оставаясь рядом, на случай, если я споткнусь, чтобы поймать меня своими отцовскими рефлексами.

— Нет, но и ничего другого я тоже не умею. А быть социальным работником, это явно не для меня. И искусство меня никуда не приведёт. У меня есть модельное агентство и моя аудитория. Это тоже хорошо оплачиваемая работа. Зачем рисковать всем этим, когда это надежная работа?

Я иду к шкафу, который мы делим. Майлз был достаточно любезен, чтобы разрешить мне использовать большую часть его вещей, учитывая, что я ношу более разнообразную одежду.

Гончарная роспись, да? Спортивные штаны и мешковатая рубашка были бы кстати, плюс по всему, они бы скрыли животик, которого у меня нет. Да, я до сих пор переживаю по этому поводу. Я только забеременела, и уже даже не показываюсь. Конечно я не знаю, какой у меня должен быть живот на одиннадцатой неделе беременности, но мне все равно. Я просто хочу показать хоть немного.

Но если Диего узнает, что я вышла на публику в образе бездомного — он настаивает, что штаны и толстовка затмевает мою красоту, — он произнесёт двухчасовую речь о том, почему я не должна этого делать. Что это не для моего имиджа и бла-бла-бла. Так что, думаю, мне придется пойти в чем-нибудь другом. Думаю, в платье.

— Это ненадежно, дорогая.

Это так. Я получаю приличную сумму за одну съёмку, а если я когда-нибудь попаду на подиум, то получу ещё больше.

Я смотрю на него сквозь зеркальную дверь.

— Не называй меня так.

— Ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя женой?

— Как насчёт Эмори?

— Знаешь что? Мне больше нравится «женушка».

Я сделала только хуже.

— Хорошо, как угодно, — я закатываю глаза и просто открываю двери шкафа, пытаясь найти платье. — Между прочим, искусство менее надёжно. По крайней мере, я уже хорошо зарабатываю на моделировании и публикациях в социальных сетях.

— Ты почти ничего не выкладываешь.

— И что? Я все ещё зарабатываю деньги. Достаточно денег, чтобы обеспечить себе жизнь.

— А ты не можешь попытаться зарабатывать себе на жизнь чем-нибудь, чем ты действительно увлечена? Например, искусством.

Глядя на свой выбор одежды, я просто киваю, и вместо этого нахожу свои спортивные штаны.

Диего может отсосать мой несуществующий член. Ну, или член моего мужа, если он предпочитает парней.

«Ты забрала прочь мою сбивчивую мелодию, / И теперь я слышу симфонию» — I Hear a Symphony by Cody Fry

Эмори

— Помните, если вы хотите получить чистый результат без разводов, не давайте краске высохнуть. Я рекомендую три слоя каждого цвета, используйте самую большую кисть для области, на которой вы хотите рисовать, всегда держите достаточно краски на поверхности, и обязательно рисуйте в одном и том же направлении. Толстый слой также поможет вам бороться с полосами. Первый слой высыхает быстрее всего, так как керамика очень сухая, поэтому не паникуйте, когда наносите первый слой и он не выглядит идеальным. Вы можете начать наносить второй слой сразу же: этот слой ляжет сверху, и высохнет не так быстро, как первый.

У меня уже есть видение того, как будет выглядеть моя тарелка. На внутренней стороне будут нарисованы апельсины и несколько листьев, чтобы не переборщить с апельсинами. Просто это выглядело бы слишком нагроможденным. Кроме того, добавление других цветов — это всегда хорошо. Нижняя сторона тарелки либо останется просто белой, либо придам ей оранжевый оттенок. Я все ещё не уверена, что с ней делать.

Когда я смотрю на Майлза, я вижу, что он смотрит на тарелку перед собой, его брови нахмурены в замешательства. Я почти смеюсь.

— Это вообще имеет какой-нибудь смысл?

— Что ты имеешь ввиду? — спрашиваю я в ответ.

— Не дайте краске высохнуть, но первый слой высохнет почти мгновенно?

— Именно так работает живопись, Майлз. В этом есть смысл.

— Это не имеет никакого смысла, жена. Вот на самом деле не имеет никакого смысла.

— Ох, теперь меня понизили в статусе жёнушки до жены, а?

Он гордо кивает.

— Ты не заслуживаешь окончания «ушка» после этих слов.

Я очень долго вздыхаю, тоже немного драматично. Мне плевать как он меня называет. Я одинаково ненавижу каждое ласковое прозвище.

Отвернувшись от Майлза, я тянусь к оранжевому цвету, наливая немного краски на дополнительную палитру. Поскольку я не хочу, чтобы мои апельсины имели стопроцентную непрозрачность, я нанесу только один, а может и два не толстых слоя. Я хочу видеть полосы, придать им какую-то текстуру. Края моих апельсинов должны быть толще, чем середина. И вот я набираю кистью немного краски и рисую один полукруг. Край полукруга получается именно таким, как я хотела, и внутренняя часть тоже достаточно полосатая. Тем не менее, он все ещё выглядит слишком тусклым, поэтому я повторяю все движения, а потом добавляю другую половину круга.

Я повторяю весь этот процесс несколько раз, чтобы у меня вышло всего шесть апельсинов.

Бросив ещё один быстрый взгляд на Майлза, я с удивлением обнаруживаю, что его тарелка все ещё пуста. Он хоть прикасался к ней? Я ожидала увидеть пятна цветов и полное отсутствие какого-либо дизайна, но это удивляет даже меня.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, еле подавляя смешок.

— Да. Просто у меня нет красной краски.

— Есть, — говорю я и указываю на баночку с красной краской рядом с его тарелкой.

— Нет, это розовый.

Иногда он такой глупый.

— Нет, это красный. Цвета проявляются после того, как глиняная посуда засохнет.

— Хорошо, тогда я возьму другой цвет.

Он глупый. Он чертовски глупый.

— Похоже ты искупалась в краске, — комментирует Майлз, когда я заканчиваю свой шедевр.

Это не идеально, но от этого становится даже лучше. Я серьёзно не могу дождаться завтрашнего дня, чтобы забрать готовую керамику.

В любом случае, Майлз прав. Я из тех художников, которым все равно, где останется краска. Я использую свои руки, чтобы размазать её, если это необходимо, или чтобы избавиться где-то от пятен. А потом я забываю, что у меня на руках краска, и провожу ими по волосам, или прикасаюсь к лицу и вообще к чему угодно. Просто это всегда заканчивается тем, что я вся в краске.

— Спасибо, я называю это эксклюзивом от Эмори. Что думаешь? — Он сканирует меня, его глаза скользят по всему моему телу, прежде чем снова останавливаются на моих глазах.

— Слишком много оттенков оранжевого.

Прищурившись, я жду, пока он исправлять себя, или хотя бы обратит внимание на то, что я только что сказала. Но даже если он и понял, он ничего не говорит

— Ты всегда высмеивал мой цвет волос.

Он ухмыляется. Он, черт возьми, ухмыляется мне. Его руки лежат на груди, а голова слегка наклонена, когда он мычит, годятся на мои волосы.

— Нет, на самом деле, тебе идёт рыжий.

— Правда?

Единственная причина, по которой я когда-то решила покрасить волосы в красный, или точнее, в рыжий, заключается в том, что я знаю, что Милли никогда бы этого не сделала. Это было похоже на попытку не сравнивать себя с ней. Только это понесло мне больше сравнений, чем когда-либо до.

В течение первых шести месяцев моя мать постоянно говорила что-то вроде:

— Милли никогда бы не испортила себе волосы, как ты. Но что плохого в том, что у тебя такой же цвет волос, как у твоей сестры? Блонд идёт Милли намного больше, а значит и тебе тоже.

Она больше не комментарии мою прическу, теперь она говорит о других вещах.

— Да, — он подносит руку к моей голове, сжимая одну прядь между большим и указательным пальцами, прежде чем потянуть за неё, вероятно, чтобы вытащить немного засохшей краски. — Это… месмерично^[15].

— Месмерично? — повторяю я, не совсем понимая его комплимента. Но один человек никогда не смотрел на мои волосы и не забывал, что вообще смотрел на них. — Это не месмеризм.

— Тогда заманчиво.

— Заманчиво! — выпаливаю я, затем быстро прижимаю руку ко рту, когда данные люди проворачиваются, чтобы посмотреть на меня.

— Очень, — Майлз убирает мои волосы за ухо, наклоняясь ко мне ближе. — Кстати, ты должна мне хоккейную майку.

Я быстро смотрю на себя, мои глаза расширяются от осознания. Какого хрена я не заметила, что надела не свой свитер, а майку Майлза?!

Затем мои глаза находят оранжевые и зелёные полосы краски по всему переду и рукавам, и в этот момент моё сердце замирает. Я знаю, что эти трикотажные изделия имеют большой ценовой диапазон. Возможно что-то от $15 до $300. Настоящие NHL стоят намного дороже. Я уверена, что NCAA Майлза тоже не была дешёвой. Особенно та, на которой написано его имя и номер.

— Сто пять долларов, — говорит он. — Но знаешь, я также принимаю другую форму оплаты.

Мое выражение лица должно быть забавным, потому что Майлз начинает безудержно смеяться. Но я не нахожу это забавным. От слова совсем.

Только после того, как моя рука врезается в его грудь, он останавливается.

— Я шучу, Эм, — Майлз заносит руки вокруг моего тела, притягивая меня прямо к себе. — У меня из много. И даже если бы не было, я бы просто купил новую. Это не имеет большого значения.

У меня есть деньги, так что это не проблема. Я все ещё чувствую себя плохо из-за того, что испортила его майку.

«Это сводит меня с ума, но я сильно заинтересован, впечатлён» — Kiwi by Harry Styles

Майлз

— Выглядит ужасно, — сообщает мне Грей после того, как мы забрали наши тарелки.

— Спасибо, я старался приложить к этому как можно меньше усилий.

На самом деле, я думал, что проделал отличную работу, но неважно. Не каждый может рисовать дерьмо на тарелке как Пикассо. Ну, это неправда. Наверно, каждый обладающий хоть некоторыми художественными способностями может рисовать как Пикассо; он не был таким великим художником.

Хорошо, я думаю искусство заключается не столько в том, чтобы нарисовать идеальное яблоко или что-то в этом роде, а в том, чтобы этот рисунок имел то или иное послание. Не знаю, надо спросить у Эмори.

— Понятно. Но у нее вышло потрясающе, — это так, я с ним полностью согласен. — Честно говоря, я вижу в ней больше художницу, чем модель.

— Я тоже. Но к сожалению, она нет.

Или я так думаю. Нет, на самом деле, я считаю, что она бы с радостью попыталась зарабатывать себе на жизнь искусством, если бы не так сильно боялась потерпеть неудачу. Потерпеть неудачу лучше, чем никогда не пытаться. По крайней мере, так она может с гордостью сказать, что пробовала и у неё просто не получилось. И кроме того, каждый раз, когда она публикует что-нибудь о своем творчестве в Instagram, количество лайков зашкаливает.

Не так много, как на постах со мной, но я имею ввиду, что на меня довольно приятно смотреть.

Нет, серьезно, некоторые из её постов о цифровом искусстве получают больше лайков, чем некоторые фотосессии, на которых она побывала, или какой-либо пост о моде, которые она загружает.

Я не думаю, что она провалится. Может однажды, она тоже это поймет.

— Значит, скоро ты встретишься с её родителями, да? — спрашивает Грей, как только мы садимся в его машину.

Он за рулём, потому что у него меньше шансов врезаться в дерево. Обычно я не бью деревья… Ну, только если выпиваю пиво… или два. Или что-нибудь другое. Но я этого не делал, не сегодня, но он все ещё не доверяет моему вождению.

Я киваю, но не подтверждаю словами, потому что мой телефон загорается, и я вижу уведомление на экране.

Эмори прислала фотографию.

Она никогда не присылает мне фотографий. На самом деле, она почти не отвечает на мои сообщения. Я пришел к выводу, что ей просто не очень нравится со мной общаться.

Но, черт возьми, я оказался неправ, когда открыл наш чат и посмотрел на картинку.

Я очень надеюсь, что она собиралась отправить это Сан, но также, я не думаю, что она когда-нибудь отправит своей лучшей подруге такую фотографию.

Эмори лежит на кровати на животе, немного повернувшись на бок, так, чтобы её фигура была хорошо видна. Она снова в моей майке. Но на этот раз, она не закрывает её бедра. Она подтянула её до талии, открывая небольшой участок от бедра до талии. О, ну и в основном, всю нижнюю часть её тела. Её ноги вздёрнуты в воздух, создавая лёгкую, эротическую фотку в зеркале, ничего не выдавая.

И тем не менее, от этой дурацкой фотки у меня сжимаются яйца, мой член становится более твердым, с каждой секундой моего просмотра этой картинки.

В машине становится жарко? Потому что это чувствуется именно так.

— Ты в порядке? — спрашивает Грей.

Я быстро смахиваю фотку.

— Ага.

Только теперь, когда фотография больше не открыта, я замечаю, что Эмори прислала дополнительный текст.

Эмори: Как тебе?

Достаточно горячо, чтобы расплавить каждый дюйм моего тела.

Майлз: Ты точно отправила правильную фотографию?

Конечно, она прекрасно знала, что сделает эта фотография, когда отправляла её. И она бы никогда не отправила мне такую фотку, только если не случайно.

Да, мы женаты, но у нас нет настоящих отношений. Мы не целуемся и даже не держимся за руки. Так что, секс явно исключен, и это нормально. Но эта фотография…

Это серьезно заставляет меня захотеть сказать «к черту запреты на поцелуи», «к черту запреты на секс с ней» и… сделать это. Просто сорви эту мою майку с её тела, и проведи в ней целый день. С небольшими перерывами, конечно, но все же.

Эмори: На самом деле, да.

Майлз: Ты издеваешься надо мной, жена?

Эмори: Полагаю. Работает?

Работает? Я бы, блять, так и сказал, что да.

Майлз: Нет.

Эмори: Я совсем тебя не возбудила?

Чертов пиздец. Так она что, действительно хотела, чтобы я выебал ей мозги?

Эмори: Очень жаль. Я думала, что смогу расплатиться до того, как мы уйдем, но, похоже, нет.

Расплатиться?

Ой. Ой.

Майка. Если бы я знал, что она действительно подумает об этом, я бы не сказал вчера этих слов. Или, может быть, именно поэтому я и сказал это.

Она ходит по нашей спальне в нижнем белье уже несколько недель, дразня меня до такой степени, что я иду в душ спустя всего десять минут, как вышел оттуда.

Эта женщина, возможно, самое прекрасное создание на земле, по крайней мере, для меня. Ну, и для другой сотни похотливых мужчин в её комментариях. Но мы не одно и то же. Я знаю её лично, а они нет. Я видел её голой раньше, они — нет. Каждую ночь она спит в моей постели, а не в их. И, в конце концов, она моя жена, а не их.

Майлз: Ты пытаешься соблазнить меня, жена?

Прямо сейчас я почти вижу ухмылку на её губах.

Эмори: А это работает?

Майлз: Нет.

— Не возражаешь вести машину немного быстрее? — спрашиваю я Грея.

Если мне повезет, может быть, она все ещё будет только в моей майке и больше ни в чем. Сомневаюсь, потому что Эмори просто любит сводить меня с ума при любой возможности.

— Что-то случилось с Брук?

— Не думаю, она все равно со своими бабушкой и дедушкой. Но что-то не так с Эмори.

Но что? Это правда. Такое поведение не похоже на Эмори.

Насколько мне известно, её могли похитить.

«Потому что это не просто фигура речи / Ты опустила меня на колени» — Meddle About by Chase Atlantic

Эмори

Я выложила фотографию, похожую на ту, что отправила Майлзу, в свой Instagram. Буквально за пару минут лайки и комментарии перевалили норму. Это немного пугающе.

Я никогда не публиковала такого рода публикации в социальных сетях, и никогда не думала, что буду. Но в этой фотографии нет ничего плохого, правда? Не то чтобы я показывала миру всю свою задницу. Это намного более эротично, да, но в отличие от той, что я послала Майлзу, эта майка закрывает меня до середины бёдер.

Когда дверь спальни распахивается, и Майлз просто стоит в дверях, глядя на меня, я начинаю сожалеть о своем решении подразнить его. Ладно, может быть, я надеялась, что это куда-нибудь приведет.

Думаю, я одна из «счастливых» беременных, которые просто не могут перестать думать о сексе. А поскольку Майлз — мой муж, я не буду ему изменять, даже если это фиктивный брак, он все равно мне должен, верно?

Нет, это неправильно. Он мне ничего не должен. Но, черт возьми, я хочу этого. Ужасно хочу.

Мы уже делали это раньше, ещё один раз никому не повредит.

— Эм… — тихо говорит он, делает шаг внутрь и закрывает за собой дверь. — Ты в порядке?

Серьезно? Я лежу перед ним, почти голая, если не считать его майки, и он спрашивает, в порядке ли я? Странный. Он такой странный.

— Идеально, на самом деле.

Я медленно сажусь, не заботясь о том, свечу ли я чем-то или нет. В любом случае, ничего такого, чего он ещё не видел.

Майлз прислоняется спиной к закрытой двери, скрестив руки и лодыжки. И тут на его лице появляется дурацкая ухмылка.

— Гормоны беременности действуют на тебя, да?

— Нет, — я отворачиваюсь, надеясь, что это помешает ему прочитать ложь на моем лице. Но, очевидно, это не работает.

— Это так?

Я слышу, как он подходит ближе, а затем ощущаю его руку на своей челюсти. Я поворачиваю голову и откидываю её назад, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Абсолютно.

— Значит, если бы я предложил тебе свою помощь, ты абсолютно точно не скажешь «да»?

Да. Да, пожалуйста, предлагай.

Но я качаю головой.

— Нет, я в порядке.

— Хм.

Его рука на моей челюсти сжимается, его пальцы прижимаются к моим щекам лишь на мгновение. Когда его хватка снова ослабевает, он подносит большой палец к моему рту, поглаживая подушечкой большого пальца мою нижнюю губу, оттягивая её вниз.

— Тогда чего ты хочешь, милая?

Моё сердце колотится в груди, все разумные мысли покидают меня, когда я чуть-чуть отправляю рот, чтобы заговорить, но вместо этого Майлз просовывает свой большой палец внутрь.

Я задыхаюсь или немного кричу. В любом случае, какой-то шокированный звук покидает меня. Я никогда не нервничаю, и все же я чувствую, как жар подступает к моим щекам.

— Ты должна ответить мне, жена, — он наклоняется ближе, целуя меня в лоб.

Но стоит мне сомкнуть губы на его большом пальце и слегка пососать его, как он тут же останавливается и смотрит на меня.

Я провожу языком по его большому пальцу, и снова начинаю сосать, только чтобы увидеть улыбку на его губах

Черт, у него обязательно должна быть такая красивая улыбка? Могу поклясться, если бы я была в трусиках, они бы сейчас промокли.

Он вытаскивает большой палец из моего рта.

— Чего ты хочешь, Эмори?

Глядя на Майлза сквозь ресницы, я мысленно прокручиваю в голове несколько вещей, которые я хотела бы, чтобы он сделал со мной прямо сейчас. Но ни одно из этих желаний не выходит из моих губ.

— Что угодно. Все, что угодно.

— Откинься назад.

— Серьезно?

Майлз медленно опускается на колени.

— Да, дорогая. Будь хорошей женой и откинься назад, чтобы я мог трахнуть тебя, — он кладет руки мне на колени, не сводя с меня глаз. Он разводит мои коленки в стороны, как раз, когда я откидываюсь назад, опираясь на свои локти.

— Как всегда очаровашка.

Я быстро замолкаю, когда чувствую, как рука Майлза скользит по моим бедрам, прежде чем он немного приподнимает мою рубашку, ровно настолько, чтобы открыть половину моего тела.

Он просовывает руки мне под бедра, одну за другой поднимая мои ноги себе на плечи, прежде чем притянуть меня прямо к краю кровати.

— Ты чертовски мокрая, Эм.

— Что ты собираешься сделать…

Его голова исчезает между моих ног, его язык касается моей киски одним мучительно медленным движением.

— Черт, — выкрикиваю я, моя спина снова выгибается все дальше от матраса, а грудь выпячивается в воздух. — Сделай это снова.

И он делает. Даже лучше. На этот раз он замыкает свои губы вокруг моего клитора, после чего он облизывает мою киску, слегка посасывая её, прежде чем его зубы коснутся её.

Я издаю крик удовольствия, падая на спину, чтобы схватить его за волосы.

Майлз переключается между нежными и грубыми лизаниями. Когда я поднимаю свои бедра вверх, он стонет и пожирает меня ещё сильнее.

Безусловно, намного лучше моего вибратора.

Я тяну его за волосы. Внутри меня появляется болото тепла. Пот уже становится заметным на поверхности моей кожи, но прямо в этот момент мне действительно плевать на пот.

— Майлз… — стону я, сжимая кулаки, чем зарабатываю себе ещё один хриплый стон, прежде чем он убирает руку с моей талии. Другая его рука остаётся на моём животе.

Он вводит в меня два пальца, и даже я чувствую, как капаю на его руку.

— Блять, Эмори. Это так горячо.

Мои ноги начинают трястись, мой оргазм нарастает. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев. По моей спине пробегает дрожь, когда сладкое облегчение проносится по моему тему, щекоча поверхность моей кожи. Моя способность дышать оставляет меня, когда мое тело немеет, всколыхнув все внутри меня и поглотив все мое тело, как приливная волна.

«Мне кажется, я всегда извиняюсь за чувства» — Anxiety by Julia Michaels, Selena Gomez

Майлз

Я все ещё чувствую вкус Эмори на своем языке, даже спустя несколько часов, даже несмотря на то, что я почистил зубы перед тем, как мы ушли к родителям Эмори.

Сидя сейчас здесь, я действительно хотел бы, чтобы мы с ней продолжили то, что начали. И я мог бы, судя по выражению её лица я понял, что она тоже этого хочет. Но что-то в моей голове подсказывает мне, что это неправильно, или, скорее, время было выбрано неправильно. Так что вместо этого, я и моя пульсирующая эрекция еле добрались до душа.

Теперь мы сидим на заднем дворе у Скоттов, и я изо всех сил стараюсь слушать Митча и его историю о том, как он получил шрам прямо над бровью. Я слышу это уже шестой раз за всю свою жизнь. Думаю, он просто очень любит эту историю.

Но я больше не могу концентрироваться на этом. Не потому, что я знаю эту историю наизусть, а потому, что всякий раз, когда мой взгляд перемещается на мою жену, я вспоминаю её стоны и то, как она реагировала на мои прикосновения всего час назад. И все потому, что она все ещё в моей чертовой майке. Не думаю, что когда-нибудь снова смогу носить её, без мыслей о звуках, которые издавала моя жена в постели.

Брук стоит на коленках у пруда на заднем дворе, наблюдая за рыбками. Слава Богу, я хорошо её вижу, потому что эта девочка не любит прислушиваться ко мне, когда речь заходит о животных. Поэтому, хоть она и знает, что не должна подходить слишком близко к краю или пытаться поплавать с этими рыбками, она пытается сделать это, по крайней мере каждые пять минут, снова и снова.

— Бруклин, — предупреждаю я, когда она отпускает руку в воду, затем быстро поднимает её и поворачивается ко мне.

— Я не трогала рыбку, Папа!

— И ты не собираешься, верно? — она качает головой, но я больше не верю этому качанию головой.

Может быть, строгий и ответственный родитель забрал бы своего ребенка оттуда, но я не такой. Я хочу, чтобы она училась всему без наказаний. Она любопытна и хочет познать весь мир. Конечно, она будет пытаться снова и снова. Хорошо, что пруд не глубокий. Она может сидеть там, не утонув. Вода будет подниматься лишь чуть выше её ног в сидячем положении, не говоря уже о том, что она стоит, так что я не беспокоюсь об этом. В любом случае, даже если она упадет, во-первых, она не утонет, а во-вторых, я тут же услышу и увижу это. У меня будет достаточно времени вытащить её оттуда, если ей не удастся выбраться самостоятельно.

Откуда я это знаю? Это случилось в прошлом году, на её день рождения, и с тех пор она ещё немного выросла.

Мы здесь только для того, чтобы рассказать Митчу и Холли о беременности Эмори, но похоже, что нам не придется долго ждать, потому что Холли говорит:

— Итак, Брук сказала нам, что у нее будет младшая сестра.

Или братик, но она все равно отказывается принимать младшего братика.

Тревожное чувство удобно устроилось в моем животе, расставив ноги, и, по сути, говоря мне, что оно здесь, чтобы остаться на какое-то время. Просто замечательно.

— Мы ещё не знаем пол ребёнка, — отвечает Эмори.

— Значит это правда. Это ребёнок Майлза?

— Нет, мам, это от случайного парня, которого я встретила в баре, когда шла за продуктами.

— Это не имеет никакого смысла, — комментирует Митч, его голос, как обычно, ворчлив.

Мне кажется, единственный человек, с которым он не говорит в таком тоне — моя дочь, но это только потому, что Брук точно расплачется. И если что и раздражается Митча Скотта, так это детский плач.

— Это ребёнок Майлза.

Почему я знаю, что Эмори внутри себя закатывает глаза? Она, наверное, сделала бы это на всеобщее обозрение, если бы у её отца не было в руках стакана виски.

— Какой срок?

— Тринадцать недель.

— Ваша свадьба была не так давно.

— Да, но мы с Майлзом были вместе задолго до того, как поженились, Ма.

Нет, мы не были. Сейчас мы тоже не вместе.

— Почему ты не можешь просто порадоваться за меня? Хотя бы один раз. Хотя бы в этот раз.

— Я думаю, что вы оба совершаете огромную ошибку. Ваш брак не должен был состояться, а учитывая то, что вы оба не могли даже находиться в одной комнате одновременно, тем более, вам не стоило даже начинать встречаться. Ваш брак скорее всего никуда не приведёт, а теперь ты ещё и беременна. Это не повод для радости.

Вау, хорошо.

Она права, учитывая тот факт, что наш брак ни к чему приведет. Только если мы не попытаемся активно что-то изменить в наших отношениях. Но я имею ввиду, что думаю, что мы сделали шаг вперёд. И даже если мы всё равно разведемся, это не значит, что у этого ребенка не будет родителей. Мы оба будем присутствовать в его жизни.

Для Брук может быть будет немного странно разлучаться со своим братом каждую неделю, но она к этому привыкнет.

— Если бы я была Милли, ты бы сейчас плакала от радости, мама!

— Мамочка? — Брук отвлекается от пруда, встаёт и подбегает к столу.

Да, она знает имя своей матери. Это все, что она действительно хотела знать. Единственное, что я рассказал ей о её матери — её имя.

Это было после того, как я забрал ее после игры с Рисом, около года назад. Рис только узнал имя своих родителей и был шокирован тем, что имя его матери не «Мамочка». Конечно, он рассказал об этом своему единственному другу — Брук. И тут она чуть ли не прибежала ко мне, спрашивая, зовут ли меня «Папочка», и если нет, то как. Целый день она называла меня по имени.

В тот же день она спросила, почему у неё нет матери, и я сказал ей, что её мать умерла. Я не думаю, что она полностью усвоила эту концепцию, но все же спросила, как звали её мать. Кажется, она не забыла.

Я беру Брук и усаживаю её на колени. Она сразу наклоняется ко мне, чтобы обнять.

— Да, Брук, твоя мама, — наконец говорю я, кладя подбородок ей на макушку.

— Посмотри, что ты сделала! — говорит Холли немного громче, указывая на Брук.

— Боже, мама, я ничего не сделала. Я лишь прошу тебя порадоваться за меня, — Эмори секунду смотрит на меня, будто она то ли просит поддержки, то ли просто хотела посмотреть, на месте ли я.

Я бы не оставил её. Нет, не в этой ситуации, когда она нуждается во мне рядом.

— Я просто не могу принять ваши отношения. Майлз должен был быть с Милли, а не с тобой. Он должен был иметь много детей с твоей сестрой, а не с тобой.

Холли знает, что у меня есть своя жизнь, верно? Даже если бы Милли была жива, все ещё мог быть на шанс, что мы бы расстались, и я остался бы с Эмори. Маловероятно, но все возможно.

— Ну, срочная новость, мама, моя сестра мертва. Он никогда не сможет быть с ней. Так почему ты не можешь просто порадоваться тому, что он счастлив сейчас. В чем твоя проблема?

— Папочка? — Брук смотрит на меня, её глаза полны слёз. Она ненавидит конфликты. — Pourquoi Memory est folle?^[16]

— Elle n'est pas folle^[17] .

Хотя, Эмори совсем обезумела. Но я понимаю почему.

— Я не хочу, чтобы он казался счастливым с тобой. Ты не можешь дать ему то, что ему нужно.

Хм? Погодите.

— И с каких это пор ты знаешь, что мне нужно?

Холли встаёт, вероятно, чтобы казаться более влиятельной. Но на самом деле, она далеко не является таковой. Я не позволю своей свекрови говорить за меня, не говоря уже о том, чтобы решать, что для меня хорошо, а что нет.

— Да ладно, Майлз. Эмори — полная противоположность тому, во что ты влюбился. У нее нестабильная работа и она не умеет заботиться о ребенке. Здесь ничего…

— Я советую тебе не заканчивать это предложение, Холли.

Как в вечно любящей вселенной могут так плохо отзываться о своих детях? Я даже думать не хочу о возможных недостатках Брук, и определено никогда не упомяну их при ней. Если только это не будет действительно огромной проблемой и это действительно будет необходимо.

— Ой, да ладно. Как-будто ты действительно женился на Эмори по какой-то другой причине, кроме её тела. В конце концов, она его продает. — Холли начинает собирать чашки со стола, давая нам понять, что хочет, чтобы мы ушли. Мы уйдем уже через секунду. — Из всех, кто у тебя есть, она больше всего похожа на Милли.

— Не то чтобы тебя это волновало, но я женился на Эмори не потому, что она похожа на Милли. На самом деле, это была для меня веская причина не жениться на ней. Она сделала для меня гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Ты понятия не имеешь, на что похожи наши отношения, потому что всякий раз, когда мы рядом с тобой, ты только и делаешь, что злишься на нас за то, что мы нашли друг друга.

Я встаю со стула и беру с собой Брук, но все ещё не выпускаю её из рук. Когда Эмори поднимает глаза, я киваю ей, чтобы она тоже встала. Мы, блять, уходим.

— Эмори значит для меня целый мир, и, нравится тебе это мои нет, это всегда будет так. Это не мимолётное увлечение. Мы женаты. А поскольку вы, кажется, уже забыли о том, что Эмори беременна. Поэтому я был бы очень признателен, если бы вы не причиняли ей ненужного стресса. Хотя, я не думаю, что вы знаете, что значит не заставлять нервничать, — добавляю я.

Я беру руку своей жены в свои, чтобы мы могли уйти вместе. Эмори быстро тянется к мистеру Пушистику, который лежит на столе, и слава Богу, что она это сделала, потому что моя дочь закатила бы целую истерику, если бы мы не смогли найти его сегодня вечером. А возвращаться сюда я не собираюсь. Ради этого кролика, я бы вернулся, но в основном, Скотты больше никогда не увидят ни моего лица, ни лица моей дочери.

Как только мы подходим к моей машине, Эмори не даёт открыть ей дверь.

— Ты сказал моим родителям, что это не мимолётное увлечение.

Я киваю, и чтобы отсрочить необходимость оправдываться, сажаю Брук на заднее сиденье. Только когда я закрываю дверь, чтобы она не слышала разговора между мной и Эмори, я оборачиваюсь и смотрю на жену.

— Это не мимолётное дело, Эмори.

— Как это так? — спрашивает она. — Мы собираемся развестись, и ты знаешь это. Мы не поженились, потому что влюблены или на самом деле хотим, чтобы наш брак удался. Я здесь, чтобы помочь твоей заднице избавиться от этих социальных работников.

— И я действительно благодарен тебе за это.

Глубоко вздохнув, я продолжаю:

— Но у нас будет ребенок. И да, мы вполне можем развестись, но это не значит, что мы больше никогда не будем разговаривать, потому что нам придётся. Мы вынуждены научиться совместному воспитанию. Так что нет, это не мимолётное событие между нами. Мы теперь связаны на всю жизнь, поздравляю.

«Что, если, что, если я упаду?» — Monster by Shawn Mendes, Justin Bieber

Эмори

«Мы не сломлены, лишь погнулись, и мы можем снова научиться любить» — Just Give Me a Reason by P!nk

Майлз

— Когда ты сказал, что мы заедем в одно место перед тем, как отправиться домой, я не думала, что мы заедем в «Rêverie» — Эмори таращится на входные двери моего ресторана, истерично качая головой, как будто она ни за что не вошла бы внутрь.

— Что в этом такого плохого? Он открывается совсем скоро, и я просто хотел проверить обстановку.

— Это пятизвездочный ресторан, Майлз, — напоминает она мне. — Не принято входить в пятизвездочный ресторан в спортивных штанах и мешковатой рубашке.

Я смотрю вниз на себя, затем снова на свою жену.

— Мы не собираемся ужинать здесь. Я просто хочу осмотреть кухню, поговорить с персоналом, а потом мы уйдем.

По крайней мере, она готова к пятизвездочному ресторану. Эмори всегда готова, поэтому мне гораздо приятнее видеть ее дома во всем, кроме модных платьев и туфель на высоких каблуках.

— Я думала, ты хотел продать рестораны. Зачем тогда утруждать себя разговорами с персоналом?

— Потому что ты права. Я не могу продать то, над чем мой отец работал всю свою жизнь. Так что я мог бы с таким же успехом выяснить, почему он был так увлечен этим местом. — Я никогда до конца не понимал его любви к этим ресторанам, особенно к этому. Он был увлечен кулинарией, это я знал, это я могу понять, но страсть к ресторану — нет, это кажется странным даже мне.

Ресторан в Нью-Йорке был его любимым. Иногда мне кажется, что он любил этот ресторан больше, чем своего единственного ребенка. Неправда, он любил меня больше, но здесь дело в принципе.

И, по словам моего отца, шеф-повар «Rêverie» — лучший во всем Нью-Йорке. Я сомневаюсь в этом, но, полагаю, я выясню.

У меня нет ключа от ресторана. Ну, он у меня есть, просто не сегодня. Так что нам с Эмори придется стучать в двери и ждать, пока кто-нибудь откроет. Несколько человек из кухонного персонала уже должны быть здесь, они должны приготовить еду. И, вероятно, несколько официантов, а также хозяин или хостесс. Перед открытием ресторана нужно многое сделать.

— Это отлично. Но ты мог бы решить это до того, как мы вышли из дома, тогда я смогла бы красиво одеться.

— Ты красиво одета, Эм. Ты выглядишь великолепно.

На ней нет вечернего платья, что-то слишком модного, может быть, даже не такого дорогого. Хотя, зная Эмори, могу сказать, что её одежда очень дорогая. На ней красная атласная блузка с длинным рукавом, черная юбка и черные колготки. А еще на ней черные туфли на высоких каблуках, которые выглядят так, будто никто никогда не сможет в них ходить. Каблук сделан из каких-то букв, вероятно, букв бренда. Мне это кажется каким-то дорогим дерьмом.

— Я тебе не верю. — Конечно, она мне не верит. Но когда-нибудь, может быть, она поверит.

В моих глазах Эмори всегда была одной из самых красивых женщин, когда-либо существовавших на свете, даже когда она мне не нравилась. Мое влечение к ней просто всегда вызывало у меня еще большую неприязнь к ней.

Я имею в виду, конечно, было время, когда я думал, что она глупа и представляет угрозу, но я могу объяснить это. Мы только расстались, и я начал встречаться с её сестрой. Почти всем не нравятся их бывшие, верно? Верно??

В любом случае, она всегда была хорошенькой. И не имеет значения, нарядна ли она или выглядит так, будто только что проснулась, она всегда прекрасна.

Иногда я даже не уверен, действительно ли я предпочитаю её в мешковатой одежде, потому что теперь, когда она беременна, её одежда в обтяжку подчеркивает её живот. Это единственное, что я все еще не могу осознать. Эмори не пытается скрывать свою беременность, в отличие от Милли. Я могу говорить с людьми о своем волнении, и Эмори не будет закатывать глаза, а потом читать лекцию о том, насколько это было неуместно.

Конечно, на самом деле она до сих пор никому об этом не рассказала, но в любом случае она не обязана давать людям объяснения.

— Давай просто зайдем внутрь, хорошо, дорогая?

Эмори стонет, но берет меня за руки и позволяет отвести ее к входным дверям. Когда мы стоим перед стеклянными дверьми…

Стоп.

Она берет меня за руку.

Сама.

Автоматически. Вероятно, подсознательно.

Черт, это что-то новенькое. Но я думаю, что смогу к этому привыкнуть.

Я надеюсь.

Как бы то ни было, когда мы стоим перед стеклянными дверями, я пытаюсь открыть их, просто чтобы посмотреть, заперта ли она. Она закрыта. Поэтому я стучу, когда замечаю, что один из сотрудников зажигает свечи на столах. Он поднимает голову, его глаза встречаются с моими, но он игнорирует меня и возвращается к работе.

Я не обижаюсь, потому что уверен, что пару раз в неделю перед открытием перед зданием собираются люди, умоляющие войти пораньше.

Эмори, стоящая рядом со мной, фыркает.

— Твой персонал даже не знает тебя.

Люди постарше должны меня знать, или помнить маленького меня. Я часто околачивался здесь, когда мне было тринадцать-пятнадцать.

— Именно поэтому я здесь.

Итак, я стучу снова, на этот раз с чуть большим… энтузиазмом.

Я вижу, как парень глубоко вдыхает, прежде чем нацепить фальшивую улыбку и направиться к дверям. Он отпирает их, затем открывает. Не полностью.

— Извините, сэр, но мы открываемся не раньше пяти.

— Я знаю.

— И это пятизвездочный ресторан, у нас есть дресс-код.

— Я знаю.

У парня темные волосы, темные глаза. Он примерно такого же роста, как моя жена, может быть, даже немного ниже. Хорошо одет для своей работы, в довольно дорогом костюме. Я не могу назвать вам бренд, но он выглядит дорого. Эмори, вероятно, узнает дизайнера, просто взглянув на швы или что-то в этом роде.

— Тогда, если вы все знаете, зачем мешаете мне выполнять мою работу? — спрашивает он, но даже не дает мне ответить, прежде чем добавляет, — у вас хотя бы забронирован столик? Мы делаем только предварительный заказ.

— Я знаю это. Где твой бейджик с именем? — Я почти уверен, что сотрудники должны носить их.

Мой отец считал себя очень умным, когда заставлял своих сотрудников носить бейджи с именами. Когда я спросил его почему, он ответил мне, что это для того, чтобы гости могли обращаться к официантам по именам, а не называть их «официант». Типа это было бы гораздо вежливее.

На самом деле для меня это не имеет смысла, потому что никто даже толком не читает таблички с именами, но я здесь не для того, чтобы подвергать сомнению поступки моего отца. Он явно справился хорошо.

— Не то чтобы это вас касалось, но я пока не на службе, во всяком случае, не официально. Так что мне пока не обязательно его надевать.

— Вам не платят за, — я указываю внутрь здания, — подготовку ресторана к открытию?

Он качает головой.

— Нет. И даже если бы я платили, опять же, это не ваше дело.

— Вообще-то, так и есть, — говорит Эмори, разрушая мое веселье.

— А ты кто такая? — спрашивает парень, его брови приподняты, пока он терпеливо ждет.

Эмори улыбается, протягивая руку.

— Я Эмори Дерозье-Кинг. Мой муж владеет этим рестораном. — О, черт, она это сделала.

Эмори еще никому не представилась со своей новой фамилией, не говоря уже о том, чтобы называть меня своим мужем кому-либо, кроме меня, более или менее в шутку.

Я не уверен почему, но, услышав, как она произносит свое имя, за которым следует моя фамилия, я испытываю прилив гордости.

После Милли я никогда не думал, что у меня когда-нибудь будет жена. Фальшивая или нет, Эмори пока все еще моя. Она принадлежит мне так же, как я принадлежу ей.

— Владеет… этим рестораном? — Парень-официант внимательно смотрит на меня, подсознательно делая небольшой шаг назад.

— Да, Андре Дерозье мой отей. Теперь это мой ресторан.

Он задыхается, и когда до него наконец доходит, как он разговаривал со мной раньше, он почти опускается на колени, но быстро берет себя в руки.

— Мне так жаль, мистер Дерозье. Я понятия не имел.

Ладно, хорошо… Я думаю, что в последний раз кто-то называл меня этой фамилией, когда мой отец был еще жив. Как я уже говорил Эмори, Кинг проще. Люди могут произносить эту фамилию, оно короче. Также она не сразу ассоциируется у меня с этим рестораном. Но, услышав это сейчас снова, это… своеобразно. Да, я думаю, «своеобразно» подходит очень хорошо.

— Пожалуйста, заходите внутрь, мистер Дерозье. — Темноволосый парень отходит в сторону, жестом приглашая меня и мою жену войти в ресторан. — Могу я спросить, с чем связан ваш внезапный визит?

Я беру Эмори за руку, переплетая наши пальцы, как будто мы всегда это делаем, и следую за парнем в свой ресторан.

— Я просто надеялся, что смогу получше узнать своих сотрудников.

Эмори сжимает мою руку, не знаю почему, но я все равно сжимаю её в ответ. Когда я смотрю на нее, чтобы спросить, в чем дело, я замечаю, что она улыбается, заставляя меня забыть, что она вообще сжала мою руку.

Улыбка Эмори — самая мучительная из всех, что я когда-либо видел, в хорошем смысле этого слова. От её улыбки мне хочется потеряться, утонуть в ней. Я имею в виду её настоящую улыбку. Не ту фальшивую, которую она надевает для своей интернет-жизни.

Та, что на её лице сейчас, — это та улыбка, которой я просто хочу наслаждаться, смотреть на нее, теряя всякое представление о времени. То, как изгибаются её губы, уголки которых чуть приподнимаются, потому что я знаю, что она старается не показывать свою улыбку. Это потрясающе очаровательно.

И эти губы… даже не дают мне начать.

Я не знаю, откуда так внезапно берется это желание, может быть, потому, что я знаю, какие звуки исходят от них, или какие дерзкие слова вылетают из них, когда она сильно расстраивается из-за меня. Но я просто хочу целовать эти мягкие, грубые губы до тех пор, пока мое дыхание не потеряется в открытом космосе.

— Кухонный персонал немного занят приготовлениями, но я уверен, что они не будут возражать против небольшого перерыва. Кстати, я Джулиан, управляющий, — говорит Джулиан, ведя нас с Эмори через ресторан прямо на кухню.

— Все в порядке, правда.

— Майлз. — Эмори еще раз сжимает мою руку. Я снова смотрю на нее, но на этот раз улыбки на ее губах нет. Она наклоняется ко мне и шепчет, — у них здесь есть туалет? Мне срочно нужно пописать.

Мне хочется рассмеяться. Это один из самых глупых вопросов, которые я когда-либо слышал от Эмори.

У них здесь есть туалет? Нет, конечно, нет. Персонал работает весь вечер напролет, и, если им нужно воспользоваться туалетом, они идут заниматься своими делами за зданием.

— Конечно, есть, дорогая.

— Где?

Я оглядываюсь вокруг, ловя на себе довольно вопросительные взгляды моих сотрудников, за исключением нескольких человек, которые меня узнают, но пока я их игнорирую. Поскольку я вырос в этом ресторане, во всяком случае, в некотором смысле, я довольно хорошо ориентируюсь здесь. Конечно, дизайн интерьера изменился, но планировка осталась прежней.

Где-то здесь, на кухне, должна быть еще одна дверь, ведущая в небольшой коридор, который затем ведет к туалетам, предназначенным только для сотрудников. Они немного меньше, чем те, что предназначены для гостей, но достаточно хороши, это я знаю точно.

Я указываю на дверь в коридор.

— За этими дверями есть еще одна дверь. Это туалет.

Эмори смотрит туда, куда я показываю, её лоб озабоченно морщится. Она колеблется.

— Ты можешь… Ты можешь пойти со мной?

Я поворачиваюсь к Джулиану.

— Мы отойдем на минутку, хорошо?

— Конечно, но, пожалуйста, быстрее. Как я уже сказал, у кухонного персонала не так много времени.

Возможно, хороший работодатель вернулся бы в другой раз, но не я. Действительно ли работодатели встречаются со своими сотрудниками?

Мне все равно, не сейчас. Прямо сейчас я занят тем, что провожаю свою жену в туалет.

И снова Эмори колеблется, прежде чем мы входим в уборную, и еще раз, когда мы стоим прямо посреди нее.

— Ты в порядке? — Мои брови сходятся вместе, на чертах лица отражается замешательство.

«Такая любовь заставляет тебя хотеть жениться на ней» — Like It by Summer Walker, 6LACK

Эмори

После того как Майлз официально представился персоналу, он попросил их сообщить ему, если возникнут какие-либо проблемы с рестораном. Например, гаджеты, которые необходимо починить или заменить, или если у них возникли проблемы с платежами, часами работы и так далее.

Я думаю, они немного любят его за то, что он так заботится о них. Он действительно сказал, что хочет, чтобы они указали время подготовки в своих расписаниях, поскольку они не должны оставаться неоплаченными.

Я не уверен, насколько долго Майлз планирует заниматься своими ресторанами, особенно этим, но его энтузиазм кажется многообещающим.

Кроме того, какая-то долбанутая часть внутри меня думает, что это довольно круто — видеть Майлза с такой стороны, с какой я никогда раньше не сталкивалась. Страстная сторона Майлза, трудоголика. Сторона Майлза, которая заботится о людях, которых он никогда раньше не встречал. Сторона, которая заставляет его обещать своим сотрудникам больше денег за ту же работу. Ну, я видела его увлечённым спортом. Это не одно и то же.

Клянусь, если бы я не была беременна, это не возбуждало бы меня так сильно, как сейчас. Но, к несчастью для меня, мои гормоны сводят меня с ума. Иногда они настолько интенсивны, что даже от одного прикосновения Майлза мне хочется сорвать с себя одежду. Я действительно этого не понимаю.

Сегодня один из таких дней. К несчастью.

Пока Джулиан проводит для нас краткую экскурсию по ресторану, мне приходится с силой вырвать свою руку из руки Майлза, потому что от этого прикосновения по моему телу пробегает щекотка. Но он продолжает переплетать наши пальцы снова и снова, как будто чувствует нарастающее напряжение и не совсем хочет, чтобы оно спадало.

Я действительно хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу, потому что не уверена, что смогу выносить это долго.

Я начинаю нервничать, когда его большой палец так нежно касается моей кожи. Местечко между моих ног ноет от его прикосновений, когда он слегка сжимает мою руку или постукивает пальцами по костяшкам пальцев, как будто играет на музыкальном инструменте.

Когда я снова отдергиваю руку, Майлз снова не тянется к ней, в кои-то веки. Вместо этого он хихикает, как будто точно знает, что делал. У него даже хватает наглости незаметно обнять меня, кладет руку мне на талию и притягивает меня так близко к себе, что наши тела соприкасаются.

Дрожь пробегает по мне с головы до ног, вызывая покалывание на поверхности. Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать волну вожделения, которая захлестывает меня, когда до меня доносится знакомый аромат бергамота. Цитрусовый, но в то же время пряный. Его духи Dior Sauvage. Это то же самое, что я чувствую от него с той секунды, как узнала его. Он никогда не менял его, и мне всегда было интересно, почему. Но сейчас это не важно. Что беспокоит меня больше, чем его нежелание пробовать что-то новое, так это тот факт, что один только аромат его духов заставляет меня нервничать. Я чувствую, как слабеют мои колени.

Я чувствую, как моё дыхание становится тяжелее, воздух становится гуще. Мой пульс учащается, когда я позволяю себе представить, на что это было бы похоже, если бы у нас с Майлзом снова были серьёзные отношения. На что была бы похожа наша сексуальная жизнь.

Он хорош в постели, это я знаю наверняка. Даже когда он заплакал в тот единственный раз, и это отчасти испортило мне всё дело, секс всё равно был самым отупляющим, стирающим разум сексом, который у меня когда-либо был за всю мою жизнь. Определенно, это шаг вперёд по сравнению с нашим первым сексом.

Могу я просто перестать думать об этом, пожалуйста? Боже.

Я слушаю вполуха, когда Майлз ещё раз извиняется перед Джулианом за то, что мешал ему выполнять свою работу. Джулиан отмахивается от этого, но, конечно, он бы так и сделал. Вы не ходите вокруг да около и не говорите своему боссу, что с их стороны было дерьмово прерывать вас. Затем мы прощаемся и направляемся к машине Майлза.

В дороге мы с Майлзом не разговариваем. Он тоже не включает музыку, так что здесь только он и я, и мои навязчивые мысли подсказывают мне, что было бы не так уж унизительно попросить моего мужа трахнуть меня. Возможно, этого не было бы. Нет, это определенно было бы так. А может быть — нет. Да, нет, это было бы унижением типа «я-собираюсь-поджечь-себя».

И всё же, когда Майлз протягивает руку и кладет её мне на бедро, унижение уже не кажется и вполовину таким ужасным.

Его большой палец проводит по моему бедру, и я немедленно извиваюсь от его прикосновения. Весь воздух в моих лёгких покидает меня в ту секунду, когда он скользит рукой чуть выше, кончики его пальцев приближаются в опасной близости к тому месту, где я хочу его больше всего. Нуждаюсь в нём больше всего.

Почему я решила надеть колготки?

Подсознательно я немного раздвигаю ноги, откидывая голову на подголовник. Я поворачиваю голову набок, молясь найти на лице Майлза выражение, которое говорило бы мне, что он так же потрясен этим, как и я. Но он просто ухмыляется, как всегда. Держу пари, это самое весёлое, что у него было за всю его жизнь. Возбуждает меня, потому что сейчас это самое простое, что можно сделать в мире.

Да пошёл он.

— Je veux te faire jouir^[18].

— Майлз. — Я задыхаюсь, когда его пальцы раздвигают мои колготки, прямо над моей киской. — Я не понимаю тебя.

Но что бы он ни сказал, это звучало ужасно сексуально.

— Я знаю. — Он сворачивает на следующий съезд с дороги, тот, что ведёт к заброшенному супермаркету. Разве это неправильно, что эта мысль возбуждает меня?

Майлз подъезжает к парковке супермаркета. Он пуст, но, конечно, так и было бы, учитывая, что он заброшен. Я признаю, что это немного жутковато, и, если бы мы жили по правилу «Пятница тринадцатое», это сделало бы ситуацию намного страшнее.

Я имею в виду, что Джейсон Вурхиз убивал только тех женщин, которые занимались сексом, употребляли наркотики или одевались немного распутнее; девственниц и женщин, которые прикрывались, пощадили.

Эта теория даже не применима ко мне, учитывая, что я определенно больше не девственница, и в его глазах мой выбор одежды выставил бы меня шлюхой.

И почему именно сейчас я думаю о вымышленном персонаже? О том, который хотел бы меня убить.

Машина останавливается, и Майлз немедленно отстегивает оба наших ремня безопасности. Руки на моем бедре больше нет.

Я не уверена, что на меня нашло, но в момент уверенности я провожу рукой вверх по бедру Майлза и ощупываю его. Мои глаза не отрываются от его лица, и когда он усмехается и откидывается на спинку сиденья, я понимаю, что правильно истолковала всю эту ситуацию. Слава Богу, я этого не сделала.

Учитывая, что первые несколько раз, когда мы занимались сексом, я была слишком напугана, чтобы что-то делать, я так и не почувствовала Майлза. В те моменты, когда я прикасалась к нему или держала его член у себя во рту, я больше отчаянно хотела покончить с этим, чем получить удовольствие.

И в последний раз, когда мы делали это, я была слишком нуждающейся и пьяной, чтобы заботиться о чём-то ещё, теперь я мысленно говорю себе не торопиться. Поэтому я массирую его эрекцию через спортивные штаны. Он толстый, твёрдый и больше, чем я помню, по крайней мере, так мне кажется, но я могу с этим смириться.

Его рот слегка приоткрыт, когда он делает неглубокие вдохи, откидывая голову назад.

Я просовываю руку ему в штаны, прикасаясь к нему без какого-либо барьера между нашими телами. Я обхватываю рукой его член, и он слегка стонет, когда я глажу его.

Его глаза закрываются, рот всё ещё открыт. От вида Майлза, находящегося в моей власти, захватывает дух. От вида Майлза, находящегося в моей власти, захватывает дух. Тот самый парень, который обычно не позволяет людям указывать ему, что делать, извивается под моими прикосновениями, полностью находится под моим контролем, даже если это всего на короткое мгновение. Это творит со мной чудеса. Но самое главное, это заставляет меня сжимать бедра, мой клитор пульсирует от желания.

Он трётся о мою руку, отчаянно желая большего.

— Вот так, дорогая, — говорит он, когда я делаю ему ещё один длинный поглаживающий жест.

Я провожу большим пальцем по его головке, ощущая преякуляцию[^19] на своей коже. Он протягивает руку, снова кладет её мне на бедро, но на этот раз он не дразнит меня. Его рука крепко сжимает моё бедро.

Ворчание и стоны покидают его, и я не думаю, что когда-либо слышала такие возбуждающие звуки, как те, что он издает.

Большинство парней думают, что стоны — это неловко, но они и не подозревают, что многим женщинам нравятся эти звуки. Я, безусловно, одна из них.

Его щеки глубокого розового оттенка, и я чувствую, как он пылает. Боже, я так сильно хочу, чтобы он был внутри меня.

— Сними колготки, жена.

— Теперь я снова жена, да, муж? — ухмыляюсь я, не убирая руку с его члена.

— Да, — тяжело выдыхает он, его рука на моём бедре сжимается ещё сильнее, когда я ускоряю темп своих движений.

Никогда в своей жизни я раньше не мастурбировала, надеюсь, у меня это не плохо получается. Я ненавижу делать минет, так что в этом я тоже не очень хороша, но ради Майлза я бы попробовала еще раз.

— Я вижу.

Я облизываю губы, готовая наклониться и спустить с него штаны, чтобы взять его член в рот, но вместо этого Майлз вытаскивает мою руку прямо из своих штанов.

— Сними колготки.

— Ты не хочешь, чтобы я…

— Если только тебе вдруг не начало нравиться делать минет, Эм, то нет. Так что снимай свои чёртовы колготки, или я сорву их с твоего тела.

Мгновение я колеблюсь.

Уильям всегда говорил мне, как важен минет для парня, и практически заставлял меня сделать ему один, прежде чем делать что-либо ещё. Так почему же Майлз просто…

Он просовывает руку мне между ног, звук рвущейся ткани наполняет мои уши. Чёрт возьми.

— Это были мои любимые колготки.

Впрочем, мне всё равно.

— Я куплю тебе новые, дорогая. — Майлз отодвигает своё кресло. — Чего бы ты ни захотела, все будет твоим.

Когда наши глаза встречаются, я вижу, что его глаза остекленели от вожделения, но я уверена, что и мои тоже. Он кивает мне, и я двигаюсь.

Я забираюсь на него сверху, сажусь к нему на колени, моя юбка закатана. Моя киска прямо над его членом, и я уверена, что моя влага медленно пропитывает его, но, похоже, никому из нас нет до этого дела. По крайней мере, я знаю, что это не так.

Майлз кладет одну руку мне на бедра, поддерживая меня ровно, в то время как другой рукой он максимально опускает спинку сиденья. И когда это делается, его свободная рука оказывается с другой стороны моих бедер. Он прижимает меня к себе, одновременно приподнимая свои бедра, вызывая стон из глубины моего горла.

— Майлз, — говорю я с нуждой в голосе.

Он игнорирует мою отчаянную потребность почувствовать его внутри себя и вместо этого скользит обеими руками от моих бедер к животу. Его взгляд прикован к маленькому бугорку, так что, естественно, я тоже смотрю на себя сверху вниз. Его большие пальцы ласкают мою кожу с легкостью перышка. Нежная улыбка появляется на его губах.

— Я все еще могу…

— Я знаю. Это не первый мой ребенок, Эм

— Тогда в чём дело? — спрашиваю я, беспокоясь, что он, возможно, больше не захочет этого делать.

Я бы, конечно, согласилась с его решением, но всё равно это было бы отстойно.

Он поднимает голову, его глаза снова встречаются с моими.

— Я просто пытался представить тебя с большим животом. Живот как у беременной на девятом месяце. И ты ковыляешь по нашей квартире, чертовски раздраженная.

— Я не буду ковылять.

— Это мы ещё посмотрим.

Он подмигивает мне, а затем снова притягивает меня к себе, его губы прижимаются к моей шее, когда он осторожно покусывает меня, посасывает мою кожу. Его руки находят мои ягодицы, сильно сжимая их. Я вскрикиваю, но это больше похоже на стон.

Прижимаясь своим тазом к его, я едва выдерживаю расстояние между нами, не то чтобы его было много физически. Я просто хочу чувствовать Майлза так близко к себе, насколько это в человеческих силах. Забавно думать, когда он был последним человеком на земле, которого я когда-либо хотела видеть рядом с собой. Я полагаю, времена действительно меняются.

Медленно его руки поднимаются по моему телу, обхватывая мою грудь, но, похоже, это его недостаточно удовлетворяет. Затем они пробираются под атласную ткань, стягивая мою блузку прямо через голову. Он расстегивает мой лифчик, спуская бретельки с моих рук, бросает его на задние сиденья и оставляет меня обнаженной перед ним.

— Ты такая красивая, Эмори Дерозье-Кинг, — говорит он, глядя мне в лицо, а не на грудь. Одарив Майлза улыбкой, я быстро прикусываю его губы. — Я серьезно, дорогая. Ты такая чертовски красивая. Каждая частичка тебя такая.

Чёрт, он действительно это имеет в виду, да? Вот это… пробуждает бабочек в моём животе. Румянец разливается по моим щекам.

— Спасибо.

Так же быстро, как наступил этот маленький момент привлекательности, он покидает нас. Он накрывает мою грудь руками, и даже самое лёгкое прикосновение его кожи к моим затвердевшим соскам заставляет меня реагировать так, как я никогда не считала возможным. К чёрту моё чрезмерно чувствительное тело, но в то же время мне это безумно нравится.

— Майлз, — говорю я с отчаянием в голосе.

— Мы не должны этого делать. И всё же он не убирает свои руки с моего тела.

Я немного отодвигаюсь от его ног, ровно настолько, чтобы сесть и стянуть с него спортивные штаны. Он помогает мне, приподнимая бедра. Как только его член освобождается, он просовывает руку мне между ног и отодвигает трусики в сторону.

— Мы не должны, — соглашаюсь я, но всё же располагаюсь прямо над его эрекцией. Мои руки лежат у него на животе, поддерживая меня, пока он следит, чтобы я не упала, придерживая меня за талию. Во всяком случае, одной рукой.

Его свободная рука обхватывает его член, и он делает один длинный толчок, затем прижимает кончик к моей вульве, покрывая себя моей влагой.

— Только…один раз.

— Хм, — хмыкаю я, закрывая глаза, когда он прижимает свой член к моему отверстию. — Один раз.

Он приподнимает бедра, проталкивая кончик своего члена внутрь меня. Я пытаюсь посмотреть на него сквозь полуприкрытые веки, мой рот открывается со стоном. Как только кончик оказывается внутри, обе его руки удерживают меня, когда я опускаюсь на него. С каждым дюймом, который наполняет меня, моя сила покидает меня по частям.

Его член заполняет каждый дюйм меня, это больно, но не до такой степени, чтобы причинять боль. Это хороший вид боли. Тот, который растягивает меня, и я знаю, что через некоторое время привыкну к его размерам.

«Выгнутая спина, интенсивное поглаживание, белое вино, травка — моё любимое комбо» — Girls Need Love by Summer Walker, Drake

Майлз

Я скольжу в ней почти плавно, её гладкие стенки сжимаются вокруг моего члена. Она теплая, влажная, тугая. Моё любимое сочетание.

Эмори ахает, как только я полностью оказываюсь внутри неё, её глаза закрываются, когда она делает глубокий вдох.

— Чёрт, ты больше, чем я помнила.

— Ты справишься, дорогая.

Она делала это раньше.

Она открывает глаза, самые зелёные глаза смотрят на меня, остекленевшие от желания, похоти.

— Да, я смогу.

— Что ж, тогда давай, Эм, трахни меня, — говорю я, вдавливая кончики пальцев в её нежную кожу.

Она так хорошо воспринимает каждый дюйм моего тела, что я теряю рассудок. И когда она начинает двигаться, у меня перехватывает дыхание где-то внутри тела.

Обычно я не позволяю женщинам доминировать надо мной. Не позволяю им быть сверху. Но эта женщина прямо здесь, она могла бы посадить меня на поводок, и я, вероятно, даже не стал бы жаловаться на это. Она разрушает всё, что, как я думал, делало меня, мной. Заставляет меня пересмотреть своё мнение. Перестроить. Одна часть меня не соответствует ей, я исправлю, изменю свои собственные правила, чтобы они соответствовали ей.

Она наклоняется, прижимаясь головой к моей груди, медленно прижимаясь своими бедрами к моим. Если бы мы были в любом другом месте, которое не было бы таким маленьким, как моя машина, например… в нашей спальне ей тоже было бы намного легче, но ладно.

— Ты отлично справляешься, дорогая, — хвалю я, когда она набирает темп.

Положив руки ей на бедра, я помогаю ей выйти, приподнимаясь, когда она опускается. Эмори вскрикивает, чуть сильнее прижимаясь головой к моей груди. Её рука сжимает мою толстовку, её ногти слегка царапают меня сквозь ткань. Я не собираюсь врать, я бы хотел быть голым, чтобы почувствовать, как эти ногти царапают мою кожу, когда она помечает меня как своего.

— Майлз, — выдыхает она, мои толчки становятся более беспорядочными, скорость увеличивается. Она больше не двигается, но это нормально.

Её киска сжимается вокруг моего набухшего члена, сжимая меня так сильно, что это почти сводит меня с ума, но я остаюсь сильным.

— Я знаю, дорогая. — Я откидываю голову назад. — Черт, — ругаюсь я себе под нос, когда чувствую, как она кусает меня.

Черт возьми, кусает меня.

И мне неприятно осознавать, что это заводит меня ещё больше. Кто бы мог подумать, что кусаться может быть чертовски сексуально?

— Я, чёрт возьми, Майлз… п-прямо здесь.

Я приподнимаю бедра, рот Эмори открывается в судорожном вздохе прямо перед тем, как из её горла вырывается стон.

— Прямо здесь?

— Ммм…

— Кончи для меня, дорогая.

Я толкаюсь в неё немного сильнее, но всё ещё недостаточно сильно, так как грубый секс не слишком хорош и может вызвать преждевременные схватки, так что мы оставим это… нам нужно ещё немного ванили. Продолжая доставлять удовольствие нам обоим, я чувствую, как она всё ближе и ближе подбирается к грани освобождения, и чувствую приближение моей собственной неминуемой кульминации.

Её ноги начинают дрожать, когда я продолжаю толкаться, она выкрикивает моё имя в ответ. У меня тоже вырывается несколько стонов. Чёрт, ей так хорошо.

— О, боже.

Она пульсирует вокруг моего члена, её дыхание прерывается как раз в тот момент, когда она взрывается и обмякает на мне, совершенно без сил. Её оргазм вызывает мой, и я кончаю прямо в неё, наполняя её своей спермой. Тяжелые вдохи покидают мои лёгкие, а также хриплые стоны и хрюканье. Звуки, которые, как я думал, я бы никогда не издал, если бы Эмори была кем-то другим. С ней я просто чувствую себя… в безопасности. По каким-то совершенно неизвестным причинам.

Я обхватываю её руками, прижимая Эмори к себе, пока мы оба пытаемся отдышаться от кайфа, которого ни один из нас не испытывал уже довольно давно. Но от этого всё становится намного лучше.

К сожалению для меня, на этот раз я не пьян. На этот раз я точно знаю, что я сделал. На этот раз собственнический звон в моём сердце нельзя списать на что-то, вызванное алкоголем.

— Это был, бесспорно, лучший секс за всю мою жизнь, — бормочет Эмори, всё ещё тяжело дыша. — Ты стал намного лучше с нашего первого раза.

— Что ж, спасибо тебе, Эм.

Мне следовало бы обидеться, но на самом деле это не так. Она права.

— Серьёзно, я думаю, что твой член был создан для меня. Ты наполняешь меня так, как никто и никогда раньше не мог.

— Приятно знать.

Мои руки сжимаются вокруг её тела так, что это удивляет даже меня. Это грёбаное чувство собственника. Откуда, чёрт возьми, берётся это дерьмо?

— Знаешь, те звуки, которые ты пытался сдержать, — откуда она знает, что я старался их не выпускать? — они действительно сексуальные. И я клянусь, если бы это было возможно, я бы слушала их каждый раз, когда тебя нет рядом, и мне пришлось бы заставлять себя кончать.

Вот это довольно интересная информация. Посмотрим, что я смогу с этим сделать.

— Ты вроде как трахаешься, как порнозвезда.

Она садится, пот покрывает её кожу, несколько прядей волос прилипли ко лбу, щеки порозовели, и всё же она никогда не выглядела красивее.

Мой лоб морщится, и я смотрю на свою жену с намеком на ухмылку на губах.

— Да?

— Ммм. По крайней мере, именно так я представлял себе трахающихся порнозвезд. Действительно… горячо.

Я беру её лицо в одну руку, вдавливая пальцы в её щеки, но не настолько, чтобы причинить ей какую-либо боль.

— О, так тебе нравится, когда тебя трахают как шлюху?

— Угу

— Весь день с тобой обращались как с принцессой, но в постели ты как шлюха.

— Если это означает, что я получу больше умопомрачительного секса, тогда, чёрт возьми, да.

Я не думаю, что она действительно слушает меня или себя.

Мгновение спустя Эмори удивляет меня, когда тянется к своей сумочке на пассажирском сиденье и достаёт телефон. Я почти уверен, что она просто открыла приложение для камеры, а затем…начала записывать?

— Эм?

Она стонет, но сразу после этого смеется.

— Извини, мысленно я уже сказала тебе, что делать.

Хорошооо.

— Видишь окна?

Я киваю.

— Они запотевшие. Это логично.

— Да, но… ты знаешь, для чего они хороши? Для моих социальных сетеё.

— Для чего?

Эмори усмехается.

— Позволь своей жене хоть раз использовать тебя.

Я всё ещё не понимаю. Она может использовать меня, как захочет.

— Я собираюсь нарисовать одну половинку сердца, а ты сразу после этого сделаешь то же самое, хорошо?

— Хорошо?

— Это мило.

— Да, и твои подписчики будут знать, что тебя только что трахнули.

Она пожимает плечами.

— В конце концов, я замужем.

Я боюсь, что её обнаженное тело может отразиться в окне, поэтому прикрываю её грудь. Та сторона её тела, которая обращена к окну больше, чем другая, поскольку она может пользоваться только одной рукой. И всё это как раз вовремя, когда Эмори снова начинает записывать. Она рисует первую половину сердца, затем ждёт, пока я сделаю то же самое.

Я никогда не рисовал сердечко в «секс-тумане», но если это заставит её извращённых подписчиков понять, что моя жена никогда не будет с ними, тогда я нарисую миллион сердечек на запотевших стеклах машин, если понадобится.

Я рисую свою шаткую половинку сердца, и Эмори начинает смеяться, определенно над моей дерьмовой попыткой нарисовать сердечко. Затем она направляет камеру мне в лицо. Я не уверен, что найдут её подписчики, глядя на меня, но ничего хорошего, это я точно знаю.

Не зная, что делать, я подмигиваю в камеру и вскоре после того, как Эмори заканчивает запись, набирает что-то на своём телефоне, а затем бросает его на пассажирское сиденье.

Она снова прижимается к моей груди, глубоко вздыхая.

— Спасибо

— За что?

— За то, что позволяешь мне использовать тебя.

Снова обнимая жену, я говорю:

— Для тебя, всё, что угодно, дорогая.

«Когда я пытаюсь отступить, то оказываюсь рядом с тобой» — You by Regard, Troye Sivan, Tate McRae

Эмори

— Ладно, значит, у тебя был секс со своим мужем, подумаешь, — повторяет Сан.

Да, повторяет, потому что это уже третий раз, когда она напоминает мне, что это было совсем не плохо.

Я не думаю, что это было так, и все же от того, как я вела себя вчера, у меня до сих пор сводит живот. Мной двигала потребность, и я не уверена, решилась бы я трахнуть Майлза, если бы мои гормоны не вышли из-под контроля. Я хочу верить, что так бы и было, но какая-то часть меня очень не уверена в этом.

Но есть часть меня, которая не может перестать смотреть видео, которое я записала. То, которое набрало почти миллион просмотров. В сторис. Такого никогда не было. Люди действительно сходят с ума, когда чувствуют сексуальный подтекст, я вам говорю. И я не уверена, что мне действительно нравится тот факт, что множество людей перепостили видео, на котором мой муж подмигивает в камеру.

Боже, у него самое очаровательное подмигивание на свете. Каким-то образом это так невинно, хотя подмигивания совсем не невинны. И улыбка сразу после… о боже. Взрыв яичников.

У этого видео есть место в моём сердце, о существовании которого я и не подозревала. Я действительно ненавижу себя за то, что опубликовала это, но благодаря этому у меня появилось много новых подписчиков.

Может быть, мне просто стыдно, что я использовала Майлза, хотя он сказал, что ему всё равно, и это меньшее, что он мог сделать. Этот момент был нашим. Какое-то время были только он и я. Настоящие мы.

И я всё испортила.

— Майлз красив, Эмори. И он твой муж. Если бы он был моим мужем, я бы трахалась с ним семью способами до воскресенья. К тому же, ты носишь его ребенка. Насколько реальнее тебе нужно, чтобы стал твой брак?

Я сдалась и рассказала Сан настоящую причину, стоящую за Майлзом и моим браком, но она всё равно уже подозревала это. Тем не менее, она из тех людей, у которых есть надежды. Надежда на любовь. Безнадежный романтик.

Она видит любовь во всем, а я просто…нет. Поэтому, когда она слышит о моих проблемах с Майлзом, она слышит что-то вроде «Я так сильно люблю Майлза, но я просто не знаю, как ему сказать», что максимально далеко от правды. Но это Сан.

— Я просто думаю, что облажалась с ним.

Сан тут же качает головой, смеясь.

— Детка, твои гормоны играют с тобой, он это знает. Или, по крайней мере, должен, ты не первая женщина, которая от него забеременела. Держу пари, даже если бы ты не забеременела, он всё равно переспал бы с тобой, потому что ты до смешного сексуальна. Кроме того, вам обоим за двадцать. Горячие двадцатиоднолетние девушки с сексуальным влечением. Живи этим.

— Ему двадцать два, — поправляю я. — И не напоминай мне, что он трахал мою сестру.

— Почему нет? — Она задыхается, хлопая себя ладонями по подбородку. — Ты слышала их тогда и так сильно ревновала.

— Я их не слышала, слава Богу за это, и не ревновала. — Я закатываю глаза. — Я лишила Майлза девственности. Ревновать было не к чему. Во всяком случае, бьюсь об заклад, Милли ненавидела этот факт больше, чем тот факт, что мы с ним когда-то были парой.

— А потом он порвал с тобой.

— Потом он порвал со мной, — подтверждаю я.

— Что ж, такое случается, даже с лучшими из нас. Но, честно говоря…

Моя лучшая подруга продолжает болтать о моих отношениях, но я больше не слушаю, когда мой телефон вибрирует, и на экране появляется имя Майлза. Я немедленно открываю сообщение.

«Не озвучивайте мне свои ценные мнения» — shut up by Ariana Grande

Майлз

Завтра наша последняя игра. Типа, наша самая последняя игра. Это самая сильная боль, связанная с хоккеем, которую я когда-либо испытывал. Я буду так скучать по этой команде, это просто смешно.

Но зато у меня будет новый и тот же тренер. И самые важные игроки этой команды по-прежнему будут в одной команде со мной. Так что это хоть что-то. Возможно, новое начало пойдет мне на пользу.

Я взял Эмори и Брук с собой в кинозал. Тренер обычно не пускает гостей, пока мы смотрим записи или обсуждаем игровые стратегии, но он знает Брук и, возможно, не знаком с Эмори лично, но я уверен, что он много слышал о ней от моей дочери. Брук все время говорит об Эмори, Лили постоянно говорит мне об этом. И София, когда она была рядом.

Аарон больше не напивается до смерти. София начала отвечать на его сообщения примерно три недели назад, и он планирует покинуть США через неделю, когда мы закончим учебу, чтобы воссоединиться с ней. Я думаю, они будут общаться на расстоянии, и если есть пара, у которой это получится, то это Аарон и София.

Пока Тренер проигрывает отрывок за отрывком от команды, с которой мы встретимся завтра, и вслух анализирует каждое их движение, я слишком занят, чтобы слушать, и вместо этого сосредотачиваюсь на своей дочери.

Брук играет с моим обручальным кольцом, пытаясь просунуть любой из своих пальцев в отверстие бабочки, но, очевидно, ни один из её пальцев не проходит сквозь него, поэтому она немного расстраивается. Но когда она замечает, что Эмори носит кольцо с бабочкой, её лицо светится.

— Мэмори, — шепчет она. — Могу я взять твою руку?

Эмори не задает вопросов, вероятно, думая, что моя дочь просто хочет подержать её за руку, как она делала раньше. Но я вижу этот маленький клубок зла насквозь.

— Брук, — предупреждаю я достаточно тихо, чтобы это не мешало неистовству Тренера по поводу того, из-за чего он неистовствует.

— Я просто смотрю. — О, но это не так. И прежде чем я успел это осознать, Брук развернула руку Эмори и теперь пытается вставить бабочку в отверстие моего кольца. — Не подходит. — В основном потому, что она ничего не видит в темноте.

— Это так скучно, — жалуется Эмори, склоняя голову мне на плечо. Впервые с тех пор, как я забрал её у Сан, она разговаривает со мной. Думаю, она до сих пор немного злится из-за того, что я возбудил её, хоть она этого не хотела, но, честно говоря, это её вина.

Эмори сказала, что будет слушать что-то подобное, когда будет одна и будет нуждаться в этом. Я не виноват, что она продолжала слушать все две минуты сорок три секунды, хотя технически она была не одна.

— Это не скучно. — Это немного скучно, но Эмори не может приглушить мою страсть.

Ну, хоккей не совсем моя страсть. Это хобби. Я люблю готовить больше, чем хоккей, но это потому, что я люблю есть то, что приготовил, еще больше.

— Марш, — кричит тренер, а затем включает видео с Аароном на нашей последней игре. — Что это было?

Воспроизводится видео, показывающее, как Аарон игнорировал каждого из своих товарищей по команде, чтобы самому провести шайбу по льду. Полагаю, он просто хотел забить только один гол от своего имени только в этом сезоне. У него было всего несколько результативных передач, и это нормально. Хотя большинство голов он ассистирует. Но даже голевые передачи хороши. Он по-прежнему великий игрок, даже если не забил ни одного гола, что он, опять же, сделал.

Хотя хоккеисты очень дерзкие, и я готов поспорить, что ему есть что кому-то доказать.

— Я думал, что смогу это сделать, — защищается Аарон. Более-менее хорошо. — Лед был практически свободным для меня, чтобы выступать в одиночку.

— Не был. — Тренер снова запускает игру. Камера отдаляется, показывая, как Аарона окружили трое противников. Даже если бы он попытался, ему бы не удалось выбраться с шайбой, которая все еще была в его владении.

И поэтому он сделал какую-то глупость. Действительно глупость.

Он просто пробил по воротам. Примерно с середины льда. Он не попал в сетку.

— Хотя попробовать стоило.

— У нас есть план игры. И тебе лучше придерживаться его завтра, иначе я обменяю тебя на Элайджу на всю игру.

У нас только два левых защитника: Аарон и Элайджа. Если Аарона выведут из игры, это означает не только то, что Элайдже придется играть всю игру, но и то, что Аарону не удастся выйти на лед в нашей последней совместной игре.

— Майлз? — шепчет Эмори, постукивая пальцами по моим. Брук очень быстро копирует Эмори и теперь тоже постукивает по моим пальцам.

— Да, дорогая?

— Когда это закончится?

— Когда это закончится, папочка? — повторяет Брук, говоря гораздо громче, чем Эмори.

Я закрываю глаза, мне нужно сделать глубокий вдох, прежде чем я столкнусь с двадцатью двумя головами моих товарищей по команде, которые сейчас смотрят на нас троих. Однако мои глаза остаются на безопасной территории, прямо на Грее.

Или все-таки не такой уж и безопасной.

Грей ошеломленно ухмыляется мне, выгнув одну бровь, как будто он ждет, что я отвечу на все, над чем он может посмеяться. А затем подмигивает мне, прежде чем его взгляд упадет на мою правую руку. Знаете, на ту, которую держит Эмори, а Брук сверху, чтобы не чувствовать себя обделенной. А затем его веселая улыбка становится самодовольной.

Он подталкивает Колина в бок, затем шепчет что-то, чего я не слышу, но определенно что-то вроде: «Посмотри на их руки», потому что мгновение спустя Колин откидывает голову назад и смеется.

— Колин, — предупреждает тренер. Ему не нравится, когда мы веселимся. По крайней мере, внутри арены. Здесь это означает бизнес, и тренер Картер, черт возьми, не занимается ничем, кроме бизнеса, между этими стенами. Он не проигрывает, а если и проигрывает, то все равно не проигрывает. Он возлагает на нас ответственность за проигрыш, что, собственно, правда, но он не видит, что это и его проигрыш.

Честно говоря, я стремлюсь быть настолько уверенным в себе; уметь просто сказать нет проигрышу.

— Прости, пап, — немедленно отвечает Колин. Он никогда не называет своего отца «папой» на арене. Здесь тренер Картер такой же свой тренер, как и тренер всех остальных.

Должно быть, Тренера это сбивает с толку так же, как и всех остальных, потому что Тренер только качает головой, как будто проверяя, правильно ли он расслышал.

— Черт, представьте, что ваш отец — тренер по хоккею в NHL. Я завидую. — Аарон скрещивает руки на груди и громко вздыхает. — Должно быть, на катке было весело.

— На самом деле это не так, — отвечает Колин. — Типа, чувак, меня вырвало на льду на глазах у всей команды Нью-Йорка.

— Вы заставили их подписать замороженную рвоту?

— Какого черта? Нет.

— Ты действительно должен был это сделать. На этом можно было бы заработать тысячи.

— Тысячи благодаря рвоте? Я так не думаю. — Колин поворачивается к отцу. — Я бы не смог на этом заработать, правда, папа?

Тренер зажимает переносицу и качает головой.

— Нет, Колин. Никто бы на это не купился.

— Вот, но если бы я сказал, что это была рвота кого-то из команды… — он наклоняет голову, раскрывает руки, как будто только что нашел лазейку. — Было бы великолепно.

— Кто тебя, черт возьми, воспитал? — спрашивает тренер. — Потому что я этого точно не делал.

— Тише, — успокаивает Колин собственного отца, прижимая указательный палец ко рту. Затем он указывает прямо на Брук. — Здесь есть маленький ребенок. Следи за своим языком. Ты бы не стал ругаться в присутствии Риса.

Как только этот вопрос снят с обсуждения, Колин и Аарон возвращаются к своему разговору о продаже блевотины. Да.

— Они всегда такие сумасшедшие? — спрашивает Эмори, понизив голос.

— Ага. Они все слишком много раз открывали двери головой.

— Иногда, — снова говорит Брук достаточно громко, чтобы все могли услышать. Надо любить этих детей. — Иногда я тоже сталкиваюсь с дверью. Ноги иногда меня не останавливают. А потом, — она пожимает плечами, — Бум.

Дети… хотя они довольно забавные.

— Мэмори? — На этот раз я слышу шепот моей дочери. Она умеет шептать только тогда, когда все, что она говорит, не предназначено для моих ушей. И все же я не могу не слушать. — Когда мы подарим папе подарок?

Подарок? Теперь я заинтригован.

— В его день рождения, Бруки.

Ха… интересно.

Брук поворачивается ко мне.

— Папа, когда у тебя день рождения?

— Через шесть ночей, детка.

Вы когда-нибудь пытались сказать четырехлетнему ребенку, за сколько дней что-то происходит? Потому что если так, то держу пари, что вы знаете, что они не поймут ни слова, если вы не разложите его на то, сколько еще раз им придется ложиться спать.

— Хорошо. — Брук прижимается к моей груди, готовая заснуть, чтобы день уже закончился. Я еще не сказал ей, что это не так.

— Знаете что, ребята… Теряйтесь. Вы свободны.

«Я чувствую, как твое сердце начинает биться» — Constellation by Jade LeMac

Майлз

Я поворачиваю браслет на запястье, моя нога подпрыгивает вверх и вниз, пока я слушаю, как эти два идиота позади меня говорят о моей жене так, будто меня здесь нет.

По крайней мере, браслет, кажется, меня немного раздражает.

Это был мой подарок на день рождения. Брук и Эмори сделали это вместе, главным образом потому, что Брук этого хотела, как мне сказали. Они использовали маленькие розовые и белые пластиковые бусины. Честно говоря, это самый милый подарок, который я когда-либо получал, за исключением того, что Грей продолжает смеяться до упаду каждый раз, когда его видит.

Я признаю, что благодаря обществу слово «Daddy», которое, по мнению моей дочери, идеально подходит к этому браслету, слишком сексуализировано, но, по крайней мере, я знаю, что в данном случае это не так. Очевидно, Грей тоже это знает, просто ему очень смешно, когда кто-то на это указывает.

Брук сделала себе такой же браслет. Что ж, Эмори сделала это за нее, а Брук точно сказала, что делать. Да, на удивление, я узнал все подробности от жены. На ней написано «Брук», потому что я никогда не называю её полным именем. И я, честно говоря, сомневаюсь, что оно так хорошо поместилось бы на её крошечном запястье.

Даже у Эмори есть браслет, но на её браслете не написано её имя. Конечно, у нее написано «Мэмори», поскольку для Брук это имя Эм. Мне не терпится узнать, когда она начнет звать Эмори, Эмори.

— Она очень привлекательная, — повторяет придурок номер один во второй раз с тех пор, как Эмори вызвали на сцену, чтобы получить диплом.

Я уже получил свой, так как D в алфавите стоит перед S.

Эмори хотела сохранить свою девичью фамилию в школе, и я это прекрасно понимаю. Кроме того, это всего лишь один документ, в котором указана её старая фамилия, а все остальные документы в её жизни сейчас доказывают, что эта женщина — моя. В любом случае, я думаю, что Эмори Дерозье-Кинг звучит намного лучше, чем Скотт, но у нее, похоже, другое мнение по этому поводу. Мне все равно, она все еще замужем за мной.

— Чувак, она модель. Конечно, она горячая штучка, — говорит придурок номер два.

— Честно говоря, я бы все отдал, чтобы её трахнуть. — Я знаю, что многие парни большую часть времени думают своими членами, но на самом деле, когда я слышу это в отношении замужней женщины, это хуже тех моментов, когда мои друзья говорят о том, чтобы пойти куда-нибудь просто чтобы переспать.

— Тоже самое. Может, нам удастся убедить ей пойти на секс втроем. Думаешь, ей это понравится?

— Разве она не беременна? Она выглядит беременной?

Так и есть. Но платье закрывает практически все, поэтому говорить, что она выглядит беременной в выпускном платье, кажется неправильным.

— Я не знаю, но я слышал, что она вышла замуж. Хотя я в это не верю.

Вдох-выдох.

Не оборачивайся, Майлз. Они просто… глупые. Глупые, незрелые ребята из братства.

И все же, хоть я и не оборачиваюсь, я делаю еще одну мелочь. Как только Эмори спускается на сцену, я встаю со своего места. Я встречаюсь с Эмори на полпути, и её сдвинутые вместе брови говорят мне, насколько она смущена. Я не даю ей объяснений, когда она стоит передо мной.

Все, что я делаю, это хватаю её за бедра и притягиваю прямо к себе. У нее нет ни минуты, чтобы задавать мне вопросы, или даже времени, чтобы понять, что я здесь делаю. Прежде чем она успела убежать или слова сорвались с её губ, я подношу свои губы к её губам и просто целую её.

Прямо там. Перед всеми.

Эмори издает легкий вскрик, но затем кладет руки мне на челюсть и углубляет наш поцелуй. Она просовывает язык прямо мне в рот, удивляя меня так же, как я, должно быть, напугал её этим внезапным поцелуем.

Её губы такие мягкие, что я больше никогда не хочу их покидать. Мое сердце грохочет в груди. Стук. Атакуя каждый нерв моего тела, словно я попал под перекрестный огонь. И, возможно, я попал под перекрестный огонь между тем, что говорит мне мой разум, и тем, чего умоляет мое сердце.

На вкус она напоминает ваниль, что почти заставляет меня смеяться, учитывая, что ей нравится грубость в постели. Но я рад знать, что она никогда не менялась так сильно. Даже когда мы были моложе, она имела вкус ванили и пахла ею. Она всегда была моим ванильным бобом, но я никогда ей этого не говорил.

Когда я чувствую, что Эмори улыбается прямо в наш поцелуй, я притягиваю её еще ближе к себе, принимая тот факт, что пуля определенно попала в мою голову и, следовательно, позволяет моему сердцу взять верх.

Я не уверен, насколько хороша идея позволить своему сердцу вести нас, но я больше не могу с этим ничего поделать. Но, может быть, на этот раз… только на этот раз, если действовать не думая, это закончится лучше, чем действовать стратегически. Возможно, нам с Эмори нужно просто перестать думать и следовать тому, что подсказывает нам интуиция.

— Поздравляю с дипломом, миссис Кинг, — говорю я, как только мы отстраняемся, хотя мне не хотелось отрываться от губ.

— Что ж, спасибо, мистер Кинг. — Она улыбается. И, черт возьми, эта дурацкая улыбка…

Я беру Эмори за руку и провожу её к своему месту, не заботясь о том, что она на самом деле находится на несколько мест позади меня. Она может сидеть у меня на коленях; ей не нужен собственный стул.

Я сажусь и тяну её к себе на колени, мои руки смыкаются вокруг её тела, её спина прижимается к моей груди. Одна рука лежит прямо на её животе, мой большой палец подсознательно поглаживает самую крошечную выпуклость. Предполагается, что она беременна на семнадцатой неделе, но все равно кажется, что это в среднем девять недель. Я немного расстроен из-за этого, но, думаю, все в порядке.

Нам придется потратить еще около тридцати минут, наблюдая за тем, как другие студенты получают дипломы, и слушая очередной раунд выступлений. Но я ничего из этого не слушаю, потому что мое внимание сосредоточено на двух братствах позади меня, ожидая, пока кто-нибудь из них прокомментирует и признает свои ошибки.

Однако ничто не слетает с их уст.

— Майлз… — шепчет Эмори, на этот раз её голос полон страха. Это сразу привлекает мое внимание. Глядя на мою жену, она жестом предлагает мне взглянуть на бумагу в её руках. — Это выпало из моего диплома.

Еще одна чертова записка. Конечно, это очередная записка. Можно было бы подумать, что они бы остановились после того, как оставили нас в покое на несколько недель. Но нет. Там еще одна.

Ты все еще не с тем парнем, Эмори.

Что это вообще должно означать? Кто в здравом уме делает подобное?

Кто бы это ни был, они знают, что Эмори беременна. Они знают, что она замужем. Кто настолько болен, чтобы запугать замужнюю беременную женщину и заставить её… для чего они пытаются её запугать? Чтобы она бросила меня, я думаю.

— Это не Уильям. Он не осмелился бы написать тебе еще одну записку после того, как команда появилась в его офисе и угрожала ему. — Команда, точнее, как Грей и Эзра. Эзра сказал ему, что если он когда-нибудь снова задумается о том, чтобы приблизиться к Эмори, то окажется на шесть футов под землей. Никто не трахается с Эзрой. Он уже выглядит чертовски устрашающе: его шесть футов четыре дюйма, широкие плечи и сварливое лицо двадцати четырех-семи лет. Когда ему было шестнадцать, он провел неделю в колонии для несовершеннолетних, так что я уверен, что он знает, как обходиться с такими придурками, как самовлюбленными парнями играющими в гольф.

Грей рассказал мне, что Уильям чуть не заплакал, когда Эзра сломал его любимый карандаш. Такая плакса. Но это просто доказывает, что Уильям больше не стал бы терроризировать Эмори, если он делал это раньше. Он бы слишком боялся сломать еще один драгоценный карандаш.

— На данный момент даже мои родители являются более вероятными подозреваемыми, чем Уильям. — Эмори комкает лист бумаги в руке.

Она прислоняет голову к моей, тяжелый вздох покидает её. Я обнимаю её немного крепче, чтобы она знала, что я все еще здесь.

Я всегда буду рядом с ней.

«Некоторые вещи не так просты» — 4EVER by Clairo

Эмори

— Не поднимай это! — Думаю, Майлз почти кричит, когда я иду за одной из коробок с украшениями. Может быть, с одеждой. Или посудой. Я не уверена, что именно находится в этой коробке, но дело в любом случае не в этом.

— А почему бы нет?

— Тебе не положено поднимать тяжелые вещи, Эм. — Майлз целует меня в висок, подходя ко мне. Затем он наклоняется и сам поднимает коробку. — Ты выбрала украшения для квартиры?

— Да. — На прошлой неделе я была почти каждый день занята тем, что просто выбирала декор.

Майлз позволил мне сделать все возможное, конечно, используя его кредитную карту, а не мои собственные деньги. Честно говоря, на этот раз меня это даже не особо волновало. Он будет жить в этой квартире, когда я уеду после нашего развода. Вот почему я также позаботилась о том, чтобы наш интерьер был… розовым.

Да. Розовый.

Ну ладно, светлый, пастельный розовый. Что-то милое. Он еще этого не знает.

У меня есть декоративные подушки розового цвета, пушистые одеяла, свечи, настенные рисунки и даже маленькие розовые ящики для цветов. В любом случае весь интерьер остается белым, поэтому немного розового не помешает. Кроме того, я не уверена, насколько разумно было выбирать белый дизайн интерьера для малыша, который должен родиться через пару месяцев, но, думаю, посмотрим.

В любом случае квартира не выглядит так, как будто темный интерьер ей подходит, поэтому лучшим вариантом было выбрать белый цвет. Грей думал иначе, так что хорошо, что он не живет с нами.

— Ты спрашивала родителей о записках? — Он направляется к машине, запихивая коробку в почти заполненный багажник. Мы не берем с собой никакой мебели, так что Майлзу и Грею, по крайней мере, не пришлось вызывать на помощь бригаду перевозчиков. Мы только собрали вещи, а теперь запихиваем все, что у нас есть, в три машины.

Сан нам помогает. Я бы тоже была рада помочь, но Майлз вообще не позволяет мне помогать. Он даже не разрешает мне водить машину. У меня есть исправная машина, но нет, видимо, я «слишком беременна», чтобы ею пользоваться.

— Да, — отвечаю я. — Никто из них понятия не имел, о чем я говорю. Но, честно говоря, даже если бы они знали, я сомневаюсь, что они сказали бы мне. Они хотят, чтобы ты ушел.

— А я-то думал, что нравлюсь им, — он хлопает в ладоши, думаю, чтобы избавиться от пыли. Ну или просто так.

— Ты им нравишься больше, чем я. — Что в последнее время кажется мне правдой.

Каждый раз, когда я пытаюсь с ними поговорить, на меня только кричат. Моя мать до сих пор злится на меня за то, что я вышла замуж за Майлза несколько месяцев назад. И еще больше давит по поводу того, что я беременна.

Меня это не должно волновать, я это знаю. Мои родители не могут вечно контролировать мою жизнь, но они все равно мои родители. Мне не может быть все равно.

В конце концов, они меня вырастили, хотя я всегда была их самой нелюбимой дочерью. И еще им меньше всего понравилось то, когда вместо меня умерла моя сестра.

— Что вы, ребята, делаете этим летом? — спрашивает Грей, выходя из дома с еще одной коробкой.

Сколько у нас их еще осталось?

Майлз раздраженно ворчит, когда из багажника выпадает чемодан.

— Не знаю. Полагаю, будем дома.

— Аарон будет в Германии с Софией, — излагает свои мысли вслух Грей. — Колин и Лили определенно собираются в отпуск. Был бы удивлен, если бы он не попытался показать ей мир.

Я не знаю ни одного из них слишком хорошо, но даже я уверена, что Колин скорее проведет целое лето в самолетах с любовью всей своей жизни, раскладывая весь мир перед её ногами, чем потратит его на скучное лето в квартире, которую они только что купили и в которую въехали.

— Иногда я подумываю о том, чтобы заняться рестораном, но кроме этого… Думаю, наше лето будет наполнено визитами к врачу и множеством встреч с лицом Айрис Декер.

Да, она до сих пор время от времени заходит, просто поговорить с Брук. Она никогда не разговаривает ни с Майлзом, ни со мной. Однажды она попросила поговорить с Греем, но на этом все. Она также просила поговорить с моими родителями, но я не уверена, что она это сделала.

Моя мать была бы очень любопытной и задавала бы мне массу вопросов, если бы Айрис обратилась к ней.

Могу поспорить, что Айрис появится через неделю и расспросит Брук о том, как она себя чувствует и что думает о новой квартире.

Айрис выразила свои опасения по поводу нашего переезда, и это единственное, о чем она действительно говорила Майлзу. Но, честно говоря, что нам делать? Майлз теперь будет играть за команду Нью-Йорка, ему нужно находиться поближе к арене для тренировок, да и зачем ему ездить в Мэдисон-Сквер-Гарден? Полтора часа почти каждый день кажутся пустой тратой бензина и времени. Вместо этого он мог бы провести время со своей дочерью, заметьте.

— А у тебя? — спрашиваю я Грея, садясь на ступеньки дома. Я могу посидеть, все равно я ничего не могу делать.

— Сан и я летим в Малибу. Навестить семью, знаешь ли.

— Мама будет так рада нас видеть! — Сан визжит, практически выпрыгивая прямо из дома. Кажется, она слишком воодушевлена их визитом, потому что чуть не оступается на ступеньке и катится прямо с лестницы. Но она не падает, и это хорошо. — Я бы хотела, чтобы мы уехали уже завтра.

— У тебя еще занятия в течение месяца или около того, — напоминаю я ей.

— Я знаю, это так несправедливо, — Сан стонет, толкая коробку прямо в машину Грея. — Знаешь, Грей, ты уже можешь полететь, если хочешь. Я последую за тобой, как только закончу здесь.

— Нет, спасибо. Есть причина, по которой я никогда не навещаю их, Сан. Тем более без тебя.

— Тогда зачем лететь туда этим летом? — спрашивает Майлз. Слава богу, что он это спросил, потому что тот же вопрос был и у меня в голове. — Что особенного в этом году?

Когда Грей не отвечает, это делает Сан.

— Папе исполнилось пятьдесят. Это большое дело. Если Грей не…

— Сан, — предупреждает Грей, явно не желая, чтобы сестра нам рассказывала.

Но она игнорирует его.

— Если он не появится, папа будет ненавидеть его больше, чем сейчас.

Майлз смотрит на Грея с беспокойством, написанным на его лице.

— Ты не говорил мне, что твой отец тебя ненавидит!

Грей отмахивается от Майлза, как будто ненависть отца ничего для него не значит.

— Это не имеет большого значения. Просто забудь.

— Но это большое дело, Грей. Я выложил перед тобой всю свою жизнь, и мне кажется, что я ничего о тебе не знаю.

— Ты преувеличиваешь, и ты это знаешь. — Грей открывает дверь своей машины, но не садится внутрь. Вместо этого он кладет обе руки на дверь и смотрит на своего лучшего друга так, будто ему все равно. — Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо в моей жизни. Единственное, о чем я никогда тебе ничего не рассказывал, это моя семья. Ты знаешь Сан и познакомился с моим братом. Это больше, чем кто-либо знает.

— Так что же такого особенного в твоей семье? — спрашивает Майлз.

Я чувствую, что мне пора уйти. Я не хочу оказаться в центре ссоры между двумя лучшими друзьями. И, глядя на Сан, по ее лицу я понимаю, что она так же не уверена в том, что останется здесь, как и я.

Когда наши глаза встречаются, ее глаза полны сожаления. Она знает, что ей не следовало ничего говорить. Возможно, ей действительно не следовало этого делать.

— Ничего. Просто оставь это, Майлз.

— Я не оставлю это. — Майлз делает шаг вперед, готовый подойти к Грею, но в этот момент я обхватываю его за запястье, чтобы удержать. Если есть что-то, чего Майлзу определенно не следует делать прямо сейчас, так это подталкивать Грея говорить о чем-то, о чем он явно не готов говорить.

Майлз оборачивается, его глаза сканируют меня с головы до ног, как будто он пытается найти место, которое могло бы объяснить мое внезапное появление руки на его теле.

— Ты в порядке? — Беспокойство наполняет его голос, его хмурое выражение становится сильнее.

Я не отвечаю. Ответ на этот вопрос всегда занимает у меня некоторое время. Кто-нибудь когда-нибудь был действительно в порядке? Всегда есть что-то, с чем не все в порядке. Теоретически со мной все в порядке. Мне не больно, разве что ноги болят. Ну, еще у меня болит бок живота от всех изменений, которые переживает мое тело.

И, возможно, тот факт, что ребенок размером с картошку в моем животе является причиной моих бессонных ночей в последнее время, немного добавляет мне усталости в течение всего дня, что, опять же, делает меня не в порядке.

Мои родители до сих пор придираются ко мне по поводу моего брака и ребенка. Они по-прежнему либо вообще со мной не разговаривают, либо представляют собой дерьмовое шоу из родительских фигур.

Он падает на колени, беря мое лицо в свои руки.

— В чем дело?

Мне кажется, что слезы текут по моему лицу, когда я смотрю прямо в глаза Майлзу и вижу все его эмоции. Он не скрывает своих чувств, по крайней мере, по отношению к своим самым близким друзьям. Он так глубоко заботится обо всех, обо мне и моем благополучии.

Он смотрит на меня так, будто готов дать мне весь мир, как будто он даст мне все, о чем я его попрошу, и я даже не уверена, откуда это взялось. Майлз смотрит на меня так, будто он готов повесить для меня луну и взять меня в путешествие по галактике только для того, чтобы я могла прикоснуться к звездам. Он смотрит на меня так, будто я для него что-то значу, как будто я важна. Как будто он любит меня, но не в романтическом плане, понимаете?

Это гораздо больше, чем когда-либо давали мне мои родители.

— Не плачь, дорогая, — Майлз вытирает мои слезы, или, по крайней мере, пытается это сделать. Это кажется невозможным, поскольку они продолжают прибывать. Рыдания покидают меня, как никогда раньше.

Плач. Это такая странная концепция. Соленые капли воды, выходящие из глаз, выражают какое-то неблагополучие. Или счастье, для тех, кто очень эмоционален. Я этого не понимаю. Почему человеческое тело не может просто не плакать? Почему я не могу быть эмоциональной, если мое тело не кричит мне дерьмовыми слезами?

— Ты разбиваешь мне сердце, Эм. Пожалуйста, перестань плакать.

— Я не могу, — икаю я. Но потом слезы внезапно прекратились. Просто так. Только для того, чтобы гнев взял верх. — Ты сделал это со мной, — обвиняю я, отталкивая его от себя. — Это все твоя вина!

Майлз не перестает пытаться приблизиться ко мне, удерживая руки на моем теле, даже если я продолжаю их отталкивать. И он ухмыляется. Ухмыляется черт возьми.

— Да?

— Да. Если бы не ты и твоя дурацкая сперма, меня бы даже не было в этой плачущей каше! — Я не плакала уже много лет. Я не считаю свои дни рождения и годовщины смерти сестры. Это особые случаи. Если не считать этих дней, я никогда не плачу. Слезы для слабых, а я должна быть сильной.

— Ну, мне не жаль, Эм.

Его слова так меня пугают, что мои руки замирают в воздухе, убирая его руки. Поэтому он снова кладет их мне на челюсть, на этот раз не для того, чтобы вытереть мои слезы.

— В смысле, тебе не жаль?

Он качает головой.

— Я напуган до чертиков, но мне не жаль.

Так что мы оба не сожалеем, что это произошло, что ж… Это… довольно интересно, я так думаю.

«Но каждый день с тобой я чувствую себя лучше» — Symphony by Clean Bandit, Zara Larsson

Эмори

В семнадцать лет у меня началась жуткая бессонница. Родители тайком подмешивали в мой ужин снотворное, о чём я узнала только в двадцать. Они не знали, что причиной моей бессонницы являлась смерть моей сестры. Она умерла за несколько дней до нашего семнадцатилетия.

Впрочем, тогда мне казалось, что не спать ночами — круто! Работать всю ночь напролет пока на улице темно, и люди ещё спят — лучшее, что можно придумать. Я чувствовала прилив сил, работая или выполняя школьные задания, да и вообще все, что угодно. Это было похоже на островок спокойствия, где я знала, что мне не нужно ни с кем взаимодействовать и уж точно никто не побеспокоит меня.

Это беззаботное время закончилось, когда мне подсыпали снотворное и я засыпала. Тогда начались кошмары — худшие из всех возможных сюжетов. Они прекратились, как только мои родители перестали накачивать меня снотворным, но это оставило у меня страх. Темноты.

Сейчас бессонница вернулась. Слава Богу, без кошмаров и снотворного. На этот раз причина вовсе не смерть моей сестры-близнеца, а ребёнок в моём животе.

Любая поза, в которую бы я не легла, кажется крайне неудобной. Новая кровать намного больше, чем та, которая была раньше у Майлза. На этой могут поместиться четыре взрослых человека. Нехватка свободного места не главная причина, по которой я не могу найти удобную позу для сна.

Это темнота, преследующая меня. Куда бы я ни посмотрела, вижу несуществующих существ. Мой разум продолжает шептать мне, что они там. Я достаточно взрослая, чтобы понимать, что там ничего нет, но меня всё равно охватывает паника.

Посмотрев на вторую половину кровати, где спит Майлз, я издаю тихий стон. Мой муж спит очень сладко и находится удивительно близко ко мне, несмотря на то, что у него достаточно места. Возможно, мне стоило бы возмутиться, но вместо этого я нарочито медленно придвинулась к Майлзу, перекинув ногу через него. В фильмах у беременных всегда есть дополнительная подушка, наверное, для удобства. Но так как у меня её нет, я использую в качестве подушки своего мужа.

Честно говоря, мало что изменилось, но становится немного удобнее. Я кладу голову на обнаженную грудь Майлза, обнимаю его за талию, а ладонь удобно устраивается на его обнаженном торсе. Майлз притягивает меня к себе, давая понять, что проснулся. Слава Богу! Я испытываю некое чувство вины из-за того, что нарушила его сон, но вообще он тоже ответственен за то, что, находясь в особом положении, я не могу заснуть.

Конечно, это неправда — мы в равной степени ответственны за это, но мне нравится перекладывать ответственность на него в данном вопросе, поскольку я явно страдаю больше, чем он.

А ещё мои страхи притупляются от осознания, что сейчас рядом со мной бодрствует кто-то ещё.

— Не спится? — спрашивает он, и я уже готова убить его за этот вопрос.

— Я пытаюсь, но если моя подушка не прекратит болтать, то это окажется невозможным.

Его смех наполнил комнату.

— Это не смешно, — я шлёпаю его рукой.

— Мне жаль, дорогая, — Майлз накрывает мою руку своей, поворачивая голову, чтобы запечатлеть поцелуй на моей макушке. — Который час?

Я проверила время, когда проснулась, поэтому отвечаю:

— Около четырёх утра.

— Брук здесь нет?

— Нет.

— Она спит большую часть ночей с тех пор, как мы переехали сюда.

Я не уверена, но полагаю, что это признак того, что ей здесь комфортно. Её новая спальня намного больше старой. Возможно, это не самое важное, но теперь у неё гораздо больше места. Это разочарование для Майлза, потому что он ненавидит бардак, а больше места для Брук означает, что она вечно будет устраивать истерики по поводу того, чтобы в каждом уголке её комнаты было как можно больше игрушек.

— Это ведь хорошо.

Я чувствую, как Майлз нерешительно кивает.

— Конечно, просто странно, что она не забирается к нам в кровать каждую ночь.

— То, что с этого года она должна ходить в детский сад, для тебя тоже странно.

— Не напоминай мне, — выдавливает он сквозь зубы, а в его голосе звучит почти боль. Он ненавидит мысль о том, что Брук больше не будет дома днями напролёт, каждый день. Я знаю, что он беспокоится, что ей может не понравится, но я думаю, хорошо, что у неё наконец-то появятся друзья-сверстники, а не только друзья Майлза.

Возможно, вначале ей действительно не понравится, учитывая, что детский сад вообще не для неё. Но в конце концов она к этому привыкнет. И у неё там будет Рис.

— Я хочу молочный коктейль, — говорю я, меняя тему. Зачисление Брук в школу, вероятно, навсегда останется больной темой для Майлза.

— Прямо сейчас?

— Ага.

Мне нравятся эти пристрастия беременности. Они чертовски раздражают, но, не поймите меня неправильно, мне нравится смотреть, как Майлз бросается, чтобы принести мне то, что я хочу.

— Как ты думаешь, где, чёрт возьми, я возьму молочный коктейль в четыре утра?

Серьёзно?

— Сделай сам.

— Дорогая, я не думаю, что у нас дома есть что-нибудь, чтобы приготовить молочный коктейль.

— У нас есть, — говорю я с энтузиазмом, будучи уверенной, что это так. — У нас здесь есть мороженое. И молоко. И… Я не знаю, что ещё входит в состав молочного коктейля.

— Зависит от того, какой вкус ты хочешь.

— Клубни…

— Нет.

В любом случае, это была просто проверка. Я немного сильнее прижимаю голову к груди Майлза, застонав.

— Что, если я жажду этого?

— Всё ещё нет. Я бы не хотел рисковать аллергией Брук из-за простой прихоти.

И леди Айрис всё ещё не до конца верит, что он прекрасный отец. Я знаю, что моему отцу было бы плевать, если бы у меня была аллергия на что-то.

Может быть, забота Майлза об этом и есть показатель достойного родителя, но это явно больше, чем я могла бы сказать о своих родителях. И я точно знаю, что есть другие родители, которым было бы всё равно или которые поступили бы ещё хуже.

— Тогда я хочу ванильный молочный коктейль.

Майлз изо всех сил старается вывернуться из-под меня.

— Прекрасно. Что-нибудь ещё?

Я поворачиваюсь, затем сажусь, прижавшись спиной к изголовью.

— Картошка фри была бы кстати.

— Хорошо.

— И суши.

— Тебе нельзя сырую рыбу.

Верно.

— Тогда картошку фри и молочный коктейль.

— Сейчас вернусь, дорогая, — говорит Майлз и направляется к двери.

Пока я жду возвращения Майлза, поскольку готовка займет какое-то время, я думаю о том, чтобы попытаться уснуть. Но это кажется невозможным из-за окружающей меня темноты. Поэтому вместо этого встаю с кровати и иду через коридор.

Я медленно открываю дверь в свою художественную студию и заглядываю внутрь. Я ещё не была там, не говоря уже о том, чтобы взять в руки одну из кистей, красок или что-нибудь ещё из того, что купил для меня Майлз. В этой комнате есть всё, чего могло бы пожелать моё сердце. Всё, от чего любители искусства сошли бы с ума, увидев это. Я влюблена в эту комнату, но она пугает меня.

Здесь всё вычурно, если не считать сушилки в углу, которую Майлз поставил туда вчера утром, чтобы высушить несколько дополнительных одеял.

В последний раз я брала в руки кисть, когда Майлз водил меня рисовать керамику. С тех пор, должно быть, прошло не меньше года. Сейчас каждый рисунок, который я делаю, выполнен в цифровом формате, и обычно это просто наброски персонажей из книг или моя глупая интерпретация телевизионного персонажа из комиксов.

Я не осознала, как зашла в комнату и села у мольберта, уставившись на единственный чистый холст, на котором уже можно рисовать.

Я смотрю на белый холст, наклонив голову, как будто под таким углом холст станет менее белым.

— Что я делаю? — шепчу я сама себе. Положив руку на живот, я немного наклоняюсь вперед, чтобы дотянуться до одной из палитр с красками. Я осматриваю её, изучая каждый дюйм деревянной палитры. Ей не хватает цвета. Та, что была у меня в шестнадцать, была настолько изношена, что я почти не видела белого пластика. У меня была привычка: никогда не чистить свои палитры.

Дело дошло до того, что, когда я начала рисовать на своем столе, он весь был покрыт акрилом. Я не нарочно наносила краску на его поверхность, это происходило случайно. Так что спустя время он весь был в мазках кистью. И мне нравилось, что мой стол выглядел как палитра. Хотя мои родители терпеть не могли это.

То же самое и со стенами.

Мне всегда нравились цвета и некоторая неряшливость моих принадлежностей для рисования. Это означало, что они привыкли. В этом проявлялась страсть, даже если это пустяк. И мне это безумно это понравилось.

Поэтому я чувствую себя странно, видя здесь всё кристально чистым и незаполненным. У меня возникает желание разбрызгать краску по всей комнате.

Я беру один из тюбиков масляной краски, верчу его в руке. Даже когда я много рисовала, то почти не пользовалась масляными красками. Я всегда предпочитала акриловые краски, потому что они быстрее высыхают.

О, что бы я отдала, лишь бы снова обрести свою страсть к живописи!

Хотя бы на один последний раз.

«Мы проходим через всё это не первый раз» — 3:00 AM by Finding Hope

Майлз

Я наблюдаю, как Эмори проводит кистью по холсту. Это выглядит почти грациозно.

Я никогда не видел, чтобы кто-то рисовал с таким спокойствием, с такой элегантностью, но в то же время чертовски неряшливо.

Эмори рисует уже довольно давно, и, честно говоря, я даже не помню, насколько долго стоял, наблюдая за моей женой. Она сидит ко мне спиной, так что она не заметила меня. Но я бы в любом случае остался. Мне нравится наблюдать за ней. Думаю, мне всегда это нравилось.

Когда мы были подростками, я любил наблюдать за тем, как она рисует. Мы ходили к ней домой, и пока я делал домашнее задание по математике, она рисовала. Она всегда плохо разбиралась в математике, поэтому я делал домашнее задание за нас обоих. Её задания были легче, потому что она была младше на класс.

Уверен, Эмори всегда думала, что мне безумно скучно, когда я рано заканчивал нашу домашнюю работу и просто наблюдал за ней. Мне нравилось смотреть на неё во время рисования. Мне нравилось, как её брови изгибались вверх или вниз, как её язык высовывался изо рта, когда она была погружена в свои мысли.

Я рад видеть, что она до сих пор неаккуратный художник. Это отчасти наполняет мое сердце радостью.

— Ты же знаешь, что я чувствую запах жареной картошки, верно? — хихикает Эмори, поворачиваясь. Ее рубашка покрыта краской, так же, как и руки. Несколько цветных пятен также можно найти на её лице.

Боже, она такая красивая, и я ненавижу это.

— Да, извини, я был… занят.

На её губах расцветает улыбка.

— Занят наблюдениями за мной.

— Как всегда, — я подхожу к своей жене. — Думаю, ты больше не хочешь картошку фри. Холодная картошка фри — это отвратительно.

— Хорошо, что у меня остался мой коктейль, — она берет молочный коктейль из моих рук. На удивление, мороженое ещё не растаяло. Эмори игнорирует металлическую соломинку и просто начинает пить через край, пока я ставлю холодную картошку фри на один из столов в этой комнате.

— Ты все ещё делаешь это лицо, — говорю ей, когда поворачиваюсь к ней спиной.

— Какое лицо?

— Лицо, которое говорит, что ты понятия не имеешь, что делаешь, но всё же довольна результатом, — я поворачиваюсь, сокращая расстояние между нами. Я смотрю на неё сверху вниз, поднося руку к её лицу, чтобы стереть красную краску с щеки. На самом деле это не помогло, но я всё равно пробую еще раз.

Впервые за долгое время я вижу, как Эмори краснеет. Румянец не от смущения. Она избегает моего взгляда, в то время как её щеки пылают все больше и больше. Я не думал, что когда-нибудь снова произведу на нее такой эффект.

— Я думаю, некоторые вещи никогда не меняются, — её голос остается мягким, когда она говорит, только на этот раз немного обиженно. А потом она вскидывает на меня свой взгляд, и пространство между нами наполняется невыносимым напряжением.

Нас окутывает тишина, а воздух достаточно хрупкий, чтобы лопнуть. Это как капля воды на краю крана — если следить за ней, то уйдет целая вечность, прежде чем она сорвётся вниз. Мы молчим, смотрим друг на друга, не двигаясь. Звук проезжающих снаружи машин приглушен, обычно мы их почти не слышим, но сегодня вечером они особенно тихие.

Говорят, Нью-Йорк — город, который никогда не спит, но он кажется почти мёртвым, когда я смотрю в бездонные глаза Эмори. В этот момент существует только она. И только она может заставить моё сердце биться так, как, я клялся, больше никогда не будет биться. Пульс учащается, но я чувствую покой.

Иметь в своей жизни такого человека, как Эмори, никогда не было так «сложно». Она чувствует, что хочет большего. Больше для меня, моей дочери. Эмори ощущается как крепкое, бескорыстное объятие, которым нужно дорожить. Она ощущается как летний ветерок. Свежий. Теплый. Чистый.

Один её взгляд пробуждает во мне чувства, которые я поклялся похоронить. Надежда. Любовь. Единственная форма любви, которая есть у меня в жизни — любовь к моей дочери. Любовь, которую я испытываю к ней, а она ко мне. Но Эмори… О, Эмори.

— Думаю, нет, — наконец тихо говорю я.

Я кладу руку её подбородок, поглаживая большим пальцем под её нижней губой, чтобы убрать ванильный коктейль с её кожи. Эмори закрывает глаза, как и я, осторожно утыкаясь головой в мою руку. Я не решаюсь убрать руку от её лица, не желая терять тепло её кожи. Но я все равно это делаю.

— Майлз?

— Да, дорогая?

— Могу я попробовать масляные краски?

Мои брови опускаются.

— Конечно, для этого они и существуют, Эм.

— На тебе, я имею в виду, — её глаза отрываются от моих, и в них искрится легкое смущение, которое она надеялась скрыть от меня. — Я хочу рисовать у тебя на спине. У тебя повсюду татуировки, но твоя спина пуста, поэтому я подумала… ничего страшного, если ты этого не хочешь. Я… я бы полностью поняла.

— Ты хочешь сделать это сейчас?

Лицо Эмори светится, как рождественская ёлка.

— А можно?!

— Да, конечно, — в любом случае, я больше не планировал пытаться снова заснуть.

Она подходит к сушилке, снимает одеяло и расстилает его на полу. Она велит лечь. Кто я такой, чтобы ослушаться свою жену?

Эмори выбирает краски, берёт кисти и всё необходимое, чтобы нарисовать что-то у меня на спине.

Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я в конечном итоге буду жить с Эмори, буду женат на ней, и мы будем достаточно хорошо ладить, чтобы я мог позволить ей использовать масляные краски на моей спине, я бы, наверное, выпрыгнул из окна, чтобы этого не произошло. Но прямо в этот момент, когда Эмори сидит на моей заднице, проводя рукой по моей голой спине, мне всё кажется вполне правильным.  

«Вдохновлен тобой в подкорке моего сознания» — Why by Shawn Mendes

Эмори

У Майлза довольно удобная задница. Я не уверена, на что я рассчитывала, но определенно ничего подобного. Может быть, несколько костлявая. Мускулистая задница, если хотите. Как и его спина.

Так как он постоянно ходил по дому без рубашки, я знала, что он мускулистый. У него пресс, за который можно было умереть. Но я никогда не обращала особого внимания на его спину. Не такая мускулистая как у бодибилдеров, но тоже довольно тренированная.

Кожа Майлза мягкая, идеально подходит для того, чтобы на неё нежно легла краска…

— Краска легко смывается, просто нужно использовать для этого детское масло, — говорю я ему, нанося немного масляной краски на цветовую палитру, макая свою маленькую кисточку в розовый цвет. — Легче использовать масло для растворения масла.

— Ммм, тогда сделай это ты, — я думаю, в этом есть смысл, поскольку он, возможно, не сможет дотянуться. Но я могу это сделать, ведь это я заварила эту кашу.

— Хорошо.

Я опускаю кисть с правой стороны, между его поясницей и серединой позвоночника, и слышу как с его губ сорвался выдох, когда он кожей ощутил холод краски. Я рисую первый контур розы, маленький, только базовый слой, без растушевки.

Это, конечно, несколько грубо, но магия в искусстве появляется только после того, как картина дописана до конца. Только тогда вы сможете увидеть чувства, усилия. До этого момента искусство всегда будет основываться на доверии процессу.

Когда я начинаю наносить первый слой на вторую розу, чуть выше и немного левее первой, я слышу, как дыхание Майлза становится тяжелее, как будто он засыпает.

— Майлз? — тихо проговорила я, просто чтобы узнать, не спит ли он ещё. Если это так, то я буду считать, что это хорошо. Если он может настолько расслабиться рядом со мной, чтобы заснуть, пока я сижу прямо на нем, значит, он мне немного доверяет.

— Да, дорогая?

— О, ты всё ещё не спишь.

Я начинаю рисовать третью и последнюю розы, расположившейся ближе ко второй… Все три цветка будут изображены под разным углом, это придаст картине более выразительный, живой вид… Реалистичный.

— Конечно.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

Я беру другую кисть, смешивая чёрный с красным, чтобы сделать цвет немного темнее, но не слишком сильно. Чтобы просто добавить немного глубины.

— Всё, что угодно, Эм.

На мгновение убрав кисточку от кожи Майлза, я опустила взгляд на свой живот. Он не сильно вырос, но, по крайней мере, стал более заметен. Я больше не выгляжу так, словно только что плотно поела.

— Почему ты никогда не пытался двигаться дальше?

— Я… пытался, — ему стало тяжело говорить. — Я должен был. Я никогда не чувствовал, что мне нужен кто-то, чтобы быть счастливым, понимаешь? У меня есть Брук. Она самый важный человек в моей жизни, она заполняет мои дни, так что у меня никогда не было мысли и времени с кем-то познакомиться, чтобы стать менее одиноким.

— Даже если бы у тебя было время, ты бы не стал искать, — он как и я знает об этом.

Я видела, как он флиртует с женщинами. Наблюдала, как за ним ухаживают на хоккейных матчах. Я видела, как он сводит женщин с ума, просто хлопнув ресницами. Он обаятелен и не такой уж засранец, каким я его считала. Если бы он попытался, то уже нашел бы кого-нибудь.

— Ты когда-нибудь думал, что мог бы найти любовь в другом месте?

— Я никогда этого не хотел. Я думал, что мне нужна только Милли, понимаешь? По крайней мере, до тех пор, пока у вселенной не появились другие планы на мой счёт. Я пробовал встречаться… это просто не срабатывало. Никогда.

— Как ты думаешь, ты когда-нибудь найдешь кого-нибудь? — я начинаю добавлять в рисунок некоторые детали. — Я имею в виду, Брук нравится женское внимание.

— Нет, ей ты нравишься, Эм, — говорит он уверенно. — Другие женщины — это не ты. Ты заботишься о Брук, любишь её, играешь с ней, даже когда занята. Ты не отталкиваешь её, не разговариваешь с ней, как с ребёнком, которым она и является. Ты уважаешь её выбор, даёшь ей что-нибудь из этого в первую очередь. В этом разница, понимаешь? Каждая женщина, с которой я знакомил Брук, говорили с ней так, как будто она была… — он остановился, подбирая слова. — Тупой, — наконец говорит он. — Как будто Брук маленький ребенок, который не отличает лево от право или розовый от голубого. Как будто она не может понять ни слова из того, что мы говорим.

— Да, — говорю я тихо, просто чтобы дать ему знать, что я всё еще слушаю.

— Но ты не такая. Ты никогда такой не была.

Я на короткое мгновение кладу руку на свободное место у него на спине, просто для равновесия.

— Мне жаль, Майлз. Мне действительно жаль.

— Это не твоя вина, Эм. Всё в порядке. Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть прямо сейчас.

Ему нравится его жизнь такой, какая она есть прямо сейчас, а не до всего этого. Женат на мне. Наш ребенок на подходе. Женат на мне. Живет в квартире недалеко от Мэдисон-сквер-Гарден, собирается играть за профессионалов. Женат на мне.

— Ты когда-нибудь рассматривал возможность завести еще одного ребенка?

Он долго молчит. Достаточно долго, чтобы я сменила белую краску на зеленую. Достаточно долго, чтобы я смогла расписать один из розовых стеблей. Достаточно, чтобы я предположила, что он вообще не слышал моего вопроса.

По крайней мере, пока он не заговорил.

— Рассматривал… Но мне не нравилась мысль о том, что кто-то забеременеет и мне придется пройти через всё это ещё раз, только для того, чтобы снова потерять мать моего ребенка. Даже если бы это не было у меня на уме, всё равно остается проблема с поиском партнера.

— На самом деле мы не пара, и я всё ещё беременна, на случай, если ты забыл, — напоминаю я ему.

— Но ты моя жена, так что это уже другая ситуация. И с тобой, Эм… Я знаю, что испугался, когда ты сказала мне, и я действительно сожалею, что сделал это. Но…

— Но?

Он вздыхает.

— Ты надёжная.

— Надёжная?

— Да. Ты из тех людей, которые не лгут без необходимости. Ты откровенна со всеми, кроме своих родителей. Когда ты говоришь, я знаю, что ты это имеешь в виду на самом деле. Когда ты сказала мне, что не собираешься умирать, я тебе поверил. Независимо от того, можешь ли ты действительно повлиять на это или нет, я всё равно верю тебе. Я доверяю твоим словам, потому что это именно то, что ты заставляешь людей делать. Ты заставляешь всех доверять тебе. Каждый может рассчитывать на твою честность. Так что, если бы ты действительно верила, что умрёшь, ты бы сказала это.

Я начинаю раскрашивать коробочки для стебля, не торопясь придумать то, что можно сказать. Но мне ничего не приходит в голову.

Майлз умеет подбирать слова, которые просто лишают меня дара речи. Предполагалось, что он единственный человек в моей жизни, который ненавидел меня больше, чем мои родители. Предполагалось, что он — отец моей племянницы, которого я терплю только из-за Брук. Предполагалось, что от него у меня должно выворачивать живот и я должна хотеть блевать, а не чувствовать, как замирает сердце и появляются улыбки в моменты, когда я думаю о том, что он сказал или сделал тем самым утром. Он должен отравлять мою еду, а не предлагать её, чтобы сохранить мне жизнь.

Добавив ещё несколько теней и бликов к цветочной картине, я, наконец, закончила. Вышло неидеально, но так и должно быть.

Ставя палитру рядом, я кладу руки по обе стороны от его тела, бросая взгляд на мой шаткий шедевр. Но мой взгляд невольно задерживается на обнаженной коже, там, где её не коснулась краска. Почему его кожа такая чертовски гладкая? Такая… осязаемая. Не осознавая своих действий, я провожу кончиком пальца вниз по его спине, чувствуя каждую мышцу его спины.

— Сделай снимок, — внезапно говорит Майлз, возвращая меня в реальность. — Я имею в виду то, что ты нарисовала. Хочу это увидеть.

— Хорошо, не двигайся, — я осторожно встаю и направляюсь в нашу спальню за телефоном.

Возвращаясь в художественную студию, я заглядываю в комнату Брук для того, чтобы проверить, спит она или нет. Она, конечно, всё ещё спала, иначе она бы уже звала своего отца. Этот ребенок постоянно просыпается с мыслью, что умирает с голоду.

Вернувшись к Майлзу, я нависла над ним, фотографируя спину, добавляя ещё одну фотографию к коллекции фотографий моего мужа, на которых я теперь буду помешана, разглядывая, когда его нет рядом. Но я не думаю, что на этот раз выложу это в интернет.

— Это только для нас.

Моим подписчикам не обязательно знать всё, что я с ним делаю.

— Держу пари, это выглядит неплохо.

— Так и есть, — подтверждаю я. — Но ты выглядишь лучше.

Он усмехнулся.

О, чёрт… Я не хотела говорить это вслух. Пошел ты, рот.

— Что ж, спасибо тебе, дорогая. Рад знать, что ты считаешь, что я хорошо выгляжу.

— Заткнись, — я стою над ним, поэтому использую свою ногу, чтобы пнуть его. Прямо по его заднице.

— Есть некоторые люди, которым нравится получать пинки и пощечины, ты знаешь?

Игнорируя его, я говорю:

— Вы можете сесть, мистер Кинг. Но делайте это с осторожностью, чтобы не испачкать одеяло.

Я, конечно, уже испачкала покрывало, поэтому моё замечание было несколько неуместно. И всё же Майлз встаёт осторожно, совсем не размазывая краску. Однако он продолжает сидеть на одеяле. Протягиваю ему телефон, показывая фотографию. Его глаза загораются чем-то вроде гордости, перед тем, как он поднимает взгляд на меня.

— Это прекрасно, Эмори.

— Спасибо.

— Черт, я мог бы сделать это татуировкой.

— Что? — смеюсь я, запрокидывая голову назад. Останавливаюсь, когда я понимаю, что он говорит серьезно, так как он вовсе не смеется.

Когда я снова смотрю на него, моё тело начинает наполняться странным ощущением. Чем-то пугающим.

— Скажи мне, что ты шутишь.

Он качает головой:

— Мне нравится. Это сексуально.

Он хватает меня за руку и тянет обратно к себе на колени, так что мы оказались лицом к лицу. Наши лица настолько близко, что его нос касается моего, горячее дыхание скользит по моей коже.

— Значит, ты хочешь ходить всю оставшуюся жизнь с татуировкой, которую сделала я?

Он кивает.

— В любом случае, у меня уже есть кое-что из твоих татуировок. Так что вполне можно добавить еще одну.

Я слегка приоткрываю губы от шока, и, должно быть, он замечает это, потому что не проходит и секунды, как его губы прижимаются к моим. Либо он воспринял это как приглашение, либо он действительно хотел поцеловать меня. Почему-то я надеюсь на второе.

Его язык проникает в мой рот, нежно, но требовательно касаясь моего. Держа за бедра, Майлз притягивает меня ближе, пока между нами не стираются последние сантиметры. Он снова и снова целует меня.

Долгое время я задавалась вопросом, почему люди говорят, что поцелуи заставляют тебя таять и забыть об окружающем мире. Я никогда не понимала, как поцелуй может вызвать такое ощущение, когда воспламеняется каждая клеточка тела, требуя повтора.

Моё сердце бешено колотилось в груди, ускоряя темп, когда его руки, блуждая по моему телу, оставляли обжигающий след на нежной коже. Я чувствовала его везде: на спине, талии, шее.

Из-за его легкой щетины наверняка появится раздражение, потому что у меня чувствительная кожа, но сейчас меня это мало волнует. Всё, чего я хочу — чтобы Майлз не переставал меня целовать и больше никогда не отпускал.

Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, я тяжело дышу, но все же хочу снова прижаться к нему, почувствовать прикосновение его губ к моим ещё раз. Но прежде чем это снова повторится, мне нужно уточнить один важный момент.

— Что это за татуировка?

Он улыбается мягко и сладко.

— Ты не заметила?

— Нет. А должна была? — не думаю, что делала что-то настолько запоминающееся, чтобы Майлз сделал татуировку с этим в напоминание обо мне. И даже если бы сделала, с его стороны всё равно было бы безумием делать эту татуировку.

Он не отвечает, и я кладу обе руки ему на шею, поглаживая кожу одной из них. Мои глаза исследуют его тело в поиске более мелких татуировок. Одна за другой. У него есть всё. От случайных форм до минималистичных гор, волн, крошечных фигурок, нарисованных Брук, мини-версия того, как Брук впервые попыталась написать свое имя на листе бумаги. Вы назовёте что-то, и у него, вероятно, окажется татуировка, связанная с этим. Это чудо, что его спина все ещё чистая.

И тогда я нахожу это. Самая странная татуировка, которую я когда-либо видела на нём. Стручок ванили чуть выше левой ключицы. Прямо на том месте, где я впервые поцеловала его: мне двенадцать и у нас первая ночевка. Это было неловко, но я была самозабвенно влюблена в этого парня, поэтому, когда он обнял меня, и моя голова прижалась к его телу, я больше не могла сопротивляться этому желанию. Я молилась, чтобы он не заметил. Он никогда не говорил об этом, но очевидно, что меня всё таки поймали на этой детской шалости.

— Почему?

Он пожимает плечами.

— Это была первая татуировка, которую я сделал.

Серьёзно? Это еще более странно.

— Мне было лет семнадцать, это было примерно за несколько дней до того, как мы расстались. Тогда я думал, что это был самый умный поступок, чтобы доказать, что я люблю тебя.

— Да, я тоже всегда делаю татуировки, посвящённые моим парням, непосредственно перед тем, как расстаюсь с ними.

— Серьёзно, ты тогда стала таким параноиком из-за того, что я раз в неделю в коридоре между вашими комнатами разговаривал с Милли, так что я решил сделать это. Я подумал, что это был бы отличный способ сказать тебе, что она мне не нравится, — его губы дергаются, но на этот раз не из-за улыбки, а потому что тогда, это, возможно, было правдой, но теперь я знаю, что его слова о том, что она ему никогда не нравилась, кажутся неправильными.

— И всё же ты порвал со мной. Из-за сообщений.

На его лице замешательство.

— Нет. Ты порвала со мной. Из-за сообщений.

— Я бы никогда этого не сделала, Майлз. Я знаю, что была застенчивой и глупой, но расставание из-за смс всегда было далеко не моё. Кроме того, ты не просто разговаривал с Милли «в коридоре», ты постоянно разговаривал с ней, — говорю я. — Она показывала мне твои сообщения. Всё время.

Он немного откидывается назад, моргая несколько раз, прежде чем слова успевают слететь с его губ:

— У меня даже не было её номера, Эм. Я получил его, может быть, только через неделю после того, как мы расстались.

— Ты лжёшь, — обвиняю я, пытаясь отделаться от него. Если он не лжет, это означает, что моя сестра солгала мне, и я бы предпочла, чтобы это не было правдой.

Майлз крепче сжимает мои бедра, не отпуская меня.

— Она написала мне сообщение и попросила встретиться перед её школой. Сказала, что ты попросила её вернуть мне какую-то вещь. Только после этого дня мы начали разговаривать чаще. Эмори, я никогда не разговаривал с Милли без тебя. Каждый разговор, который был у нас с Милли, пока мы, — он делает жест между нами, — были вместе, ты слышала.

«И я отдам тебе своё сердце, чтобы мы могли начать всё сначала» — Over Again by One Direction

Майлз

— Она солгала нам! — Эмори наклоняется вперёд, её голова покоится на моем плече. — Она, блять, солгала нам.

— Мы не можем ничего изменить, так что нет смысла злиться на неё, Эм. — Я обнимаю свою жену, прижимая её к себе, утешая.

Я ненавижу сложившуюся ситуацию также сильно, как Эмори, но злиться на мёртвого человека кажется неправильным, а расстраиваться из-за того, что мы не можем ничего изменить, по меньшей мере глупо.

Я медленно ложусь, сжимая в объятьях Эмори и совсем не заботясь о краске. К чёрту одеяло, я куплю новое.

— Я знаю, — бормочет Эмори мне в плечо. — Я не думала, что Милли стала бы так лгать. Особенно после того, как она увидела, насколько тяжело мне далось расставание.

— Любила меня так сильно, да? — я провожу рукой по её коротким волосам. Они немного отросли, но не слишком сильно.

Эмори приподнимается, чтобы сесть. Прямо на моей промежности.

— Заткнись, — она закатывает глаза, а затем смотрит на свою руку. — Чёрт, я забыла о палитре.

Прежде чем у меня появляется шанс посмеяться над её глупостью, она прижимает свою руку к моей груди, оставляя отпечаток ладони. Она прижимает ту же ладонь к другому месту на моем теле, повторяя это до тех пор, пока краска не перестаёт оставлять отпечатки.

— Ты собираешься сделать и эти татуировки тоже?

Я киваю, хотя на этот раз несерьёзно. Мне нравится цветок на спине. Я думал о том, что делать со своей спиной, и, так уж случилось, что Эмори великий художник. Мне нравится её стиль, то как она колеблется между комическими рисунками и реализмом с небольшой изюминкой. Она могла бы нарисовать член, и я, вероятно, посчитал бы его потрясающим.

Когда её руки, наконец, ложатся на мой живот и она смотрит на меня сверху вниз с легким намеком на улыбку, я позволяю себе всего мгновение, чтобы рассмотреть её.

Я наблюдал за Эмори с тех пор как узнал её. Я смотрел на неё и никогда… не замечал так, как сейчас. Никогда не признавал её так, как должен был.

Её волосы шёлком лежат на плечах. Её губы полные, но не слишком большие. Её щеки всегда слегка розовеют в естественном румянце, и я знаю, что это одно из самых милых зрелищ на свете. У неё пушистые, длинные ресницы, и хотя она настаивает на том, что ей нужна тушь, чтобы сделать их видимыми, я не думаю, что в этом есть необходимость. Её зелёные глаза ещё прекраснее, когда наполнены счастьем и смотрят на меня.

Боже, как бы я хотел быть хотя бы маленькой частичкой этого счастья. Достаточно всего полпроцента.

— Почему ты возненавидел меня? — спрашивает Эмори, понизив голос. Обычно она не боится задавать вопросы, но в этом чувствовалась тревога.

— Я никогда не испытывал ненависти к тебе, дорогая, — я кладу руки ей на талию, под рубашку. — У меня было разбито сердце после того, как я подумал, что ты порвала со мной. Я думал, это ты ненавидишь меня.

— Я любила тебя, — говорит она, защищаясь. — По крайней мере, на уровне пятнадцатилетнего подростка.

— Хм, — я всего на полтора года старше Эмори, но слышать, как она говорит, что ей было пятнадцать, сейчас звучит… неправильно. Ладно, к тому времени, когда мы расстались, ей было почти шестнадцать. Я имею в виду, мне было семнадцать, когда мы расстались. И ровно одиннадцать месяцев и три недели спустя у меня родился ребенок от её сестры-близнеца.

— Знаешь, никогда не поздно попробовать ещё раз, — говорю я.

Возможно, если бы Милли не вмешалась — зачем она вообще это сделала? — мы с Эмори никогда бы не расстались. Раньше мне казалось, что нам с Милли суждено быть вместе. Но, может быть, если бы Милли не разлучила нас…

Возможно, я был любовью всей жизни для Милли, но, очевидно, что она не являлась таковой для меня. Мне потребовались годы, чтобы это осознать. Я думаю, что начал понимать это, когда увидел, как Колин влюбился в девушку, которая была близка к смерти.

Лили не умерла, но Колин всё время, пока пытался заставить её принять помощь, не зная, останется ли с ней. Будет ли она жить. Не проснется ли он одним утром с известием о том, что она умерла.

Он любил её, зная, что может потерять в любой момент. Но она жива. В конце концов, она хотела получить помощь. Сейчас они счастливы, хотя, по-моему, у неё всё ещё есть проблемы.

Их история могла закончиться разбитым сердцем, как и моя, но этого не произошло. Отношения с Лили могли стать уроком для Колина. Глядя на них, я понял, что отношения с Милли — один из жизненных уроков. Я безумно любил её, она всегда будет занимать место в моём сердце и всегда будет любима мной, но это чересчур жестокий урок, который я должен был усвоить.

Я приподнимаюсь так, чтобы наши губы были достаточно близко, но не соприкасались.

— Попробовать еще раз? — шепчет она, тяжело дыша.

— Давай попробуем ещё раз, Эм.

Эмори сокращает расстояние между нами, целуя меня и вместе с тем воспламеняя мои тело и сердце. Она заставляет каждый волосок на моём теле встать дыбом, каждый мускул напрячься и расслабиться, когда издает тихий стон.

Я скольжу руками вверх по её телу, медленно приподнимая её рубашку. Я даю ей достаточно времени, чтобы сказать «нет», остановить меня. Но она этого не делает. Поэтому, когда наши губы приоткрываются, и она проводит руками по своему телу, я, не колеблясь, стягиваю рубашку полностью.

На ней нет лифчика — мои глаза прикованы к её груди, вместо того чтобы двигаться ниже. Её дыхание становится неровным: глубокие вдохи сменяются частыми, и наоборот.

— Ты не против этого? — спрашиваю я, просто чтобы быть уверенным.

— Не против, — отвечает Эмори и прижимается своими губами к моим ещё раз. Мило и быстро, но с такой страстью, что уже можно было бы разбить моё сердце. — Но мы должны сделать это быстро. Уже почти пять утра.

Это означает, что у нас есть примерно час до того, как Брук окончательно проснется и захочет посмотреть своё любимое телешоу, которое выходит в эфир каждое утро в шесть.

Больше не теряя времени, я обнимаю свою жену, чтобы удержать её в устойчивом положении, пока разворачиваю нас, укладывая её на одеяло. Я дергаю за резинку её шорт и белья, она приподнимает бёдра, чтобы мне было легче снять с неё одежду. Ткань скользит по её гладким, как шёлк, ногам, и я швыряю их куда-то в комнате, не заботясь о том, куда они попадают.

— Знаешь, эти цвета тебе идут, — говорит Эм с лёгким смешком в голосе, когда я снимаю боксеры и снова опускаюсь на колени.

Она кладет ноги мне на бедра, и я резким, но бережным движением притягиваю её ближе к себе. Эмори издаёт тихий вскрик, когда мой член входит в неё. Она приходит в себя в ту секунду, когда я поглаживаю свой член, прежде чем снова проникнуть в неё.

Я умираю от желания почувствовать, как она сжимается вокруг меня, но сдерживаюсь, чтобы немного подразнить. Прижимаю головку своего члена, толкаюсь внутрь нее до определенной степени, но недостаточно, чтобы войти в нее.

— Ты так думаешь?

Я ухмыляюсь, затем опускаю руку в краску. Большая часть моего тела уже покрыта ей, так что какое это имеет значение, верно? Я погружаю руку в краску на палитре, покрывая ладонь множеством цветов. Сведя обе руки вместе, я потираю их друг о друга, смешивая цвета в своих ладонях, в то время как моя жена наблюдает за мной широко раскрытыми глазами.

Наклонившись совсем чуть-чуть вперед, я кладу обе руки на ее грудь, сжимая её. Эмори открывает рот в знак протеста, но вместо этого у нее вырывается вздох, когда я провожу большими пальцами по ее чрезмерно чувствительным соскам.

— Я убью тебя.

— Хочешь убить единственного парня, который заставляет тебя кончать? По-моему, это не слишком разумно, если тебе интересно моё мнение, — мои руки ещё немного блуждают по её коже, оставляя на ее теле как можно больше краски. Как только мне понравится мой шедевр, я найду время пометить ее другими способами.

— Ты… Откуда ты это знаешь?

— Сан много говорит.

— Клянусь, эта деву… — я наклоняюсь вперед, толкая свой член. — О, святые, — я закрываю ей рот рукой, заставляя замолчать.

— Ты чертовски промокла, дорогая, — ожидал, что столкнусь с чуть большим сопротивлением, когда погружусь в нее, но этого не произошло.

Она стонет в мою ладонь, когда я немного отвожу бедра назад, затем снова толкаюсь вперед. Её грудь подпрыгивает от моего толчка. Убрав руку с её рта, я сажусь и провожу обеими руками под её попой, приподнимая её бедра. Руки Эмори вцепляются в одеяло, её губы плотно сжаты в попытке сохранить спокойствие.

У нее на губах слабый отпечаток ладони из-за остатков краски на моей руке, и я бы, наверное, рассмеялся, не будь я слишком занят, проникая глубоко в свою жену, чтобы слышать приглушенные вздохи и стоны, которые вырываются у нее.

— У тебя так хорошо получается, дорогая.

Я хочу поцеловать её. Её губы, её тело, на самом деле, что угодно. Но я не хочу лежать на ней сверху по очень очевидной причине. И все же я не могу перестать думать о её губах, прижатых к моим, о танце наших языков, о слиянии дыханий. Я не могу перестать хотеть ощутить момент, когда её потребность станет настолько сильной, что она едва успеет ответить на поцелуй, или момент, когда она кончит, прижимаясь губами к моим.

Она выгибает спину, еще крепче сжимая одеяло, и на мгновение я жалею, что мы вместо этого не держимся за руки. Черт, с каких это пор я держусь за руки во время секса? Я никогда не целую своих партнеров. Сначала сделал это с Эм и перестал сразу после неё. Держаться за руки и целоваться — это просто уровень близости, которого я никогда не хотел… кроме как с Эмори, я думаю.

Почему это происходит?

Мне всё равно. Мне абсолютно наплевать, почему у меня вдруг возникает желание поцеловать свою жену или взять её за руку.

Полностью выйдя из неё, я разворачиваю нас: я лежу, она на мне. Она наклоняется, её губы прикасаются к моим. Прикусываю её нижнюю губу совсем чуть-чуть, чтобы не причинить ей боль, но достаточно сильно, чтобы услышать, как у нее вырвался вздох. На вкус она немного напоминает краску. Слава богу, что я купил нетоксичные краски на случай, если Брук воспользуется ими. По крайней мере, я могу поцеловать свою жену, не опасаясь оказаться в отделении неотложной помощи с отравлением.

— Майлз, — кричит Эмори, отчаянно желая снова почувствовать меня внутри себя. — Пожалуйста.

— Возьми от меня всё, что тебе нужно, дорогая, — я беру её руку в свою в тот момент, когда она садится. Она опускает руку между нашими телами, и, обхватив рукой мой член, прижимает его к себе, опускаясь на всю длину одним быстрым движением.

Её рука лежит на моём животе, удерживая её достаточно высоко, чтобы не покачнуться, но я не позволил бы Эмори упасть. Она двигает бедрами, стоны срываются с её губ и наполняют мое тело сладким экстазом. Каждый раз, когда она опускается, я толкаюсь вверх, встречая её.

— Черт возьми, Эм. С тобой так хорошо, — хриплю я.

Я как будто был создан для Эм. Она тугая, а ещё сжимает мой член, заставляя меня видеть не только звезды, но и целые галактики, и все же она единственная, кого я когда-либо хотел видеть.

Эмори улыбается мне, беря обе мои руки в свои, когда пытается подтянуть меня, чтобы я сел. Я не знаю, зачем она это делает, но всё равно сажусь. Если моя жена хочет, чтобы я сел, я, блять, сяду.

— Повтори этот звук еще раз, — шепчет она мне в губы, целуя их, как только слова слетают с её губ.

С легким смешком я пропускаю каждый чертов звук, который угрожает вывести меня из себя, к большому удовольствию моей жены. Следовало бы догадаться, что это заставит её двигаться дальше. Она прыгает на меня сверху, её руки обвиваются вокруг моей шеи. Сейчас мои руки блуждают по всему ееётелу, ощупывая каждый дюйм.

— Ты так хороша, дорогая.

— Майлз, — выдыхает она.

Я сжимаю её задницу, и Эмори извивается, переворачиваясь, пока её голова не упирается в мою. Её поцелуи прекращаются, как я и предполагал. Её киска сжимается вокруг моего члена, сильно сжимая меня Я чувствую, как она намокает вокруг моего пульсирующего члена. Пару толчков спустя она прижимается ко мне, выкрикивая мое имя, тяжело дыша и хватая ртом воздух. Ноги дрожат.

Когда она сжимается вокруг меня чуть сильнее, я чувствую, как жар заливает мое тело, огонь сжигает мои чувства, пробирается по моему телу к паху, мои яйца пульсируют, когда они напрягаются, и я кончаю прямо в неё.

Я целую её во время оргазма, медленно продолжая двигать своими бедрами, чтобы каждая капля моей спермы осталась внутри. Пока мои мышцы не ослабеют, и силы не покинут меня.

— Можем мы повторить это? — спрашивает Эмори, пытаясь отдышаться.

Чертовски охотно.

— Дай мне…

— ПАПОЧКАААА! — кричит Брук из нашей спальни. Я могу представить, как она сидит на полу и плачет, потому что не может меня найти.

С тяжелым вздохом я выхожу из своей жены.

— Думаю, нет. Мне жаль, дорогая, — я целую её в лоб, затем мягко отталкиваю от себя и встаю. Подхватив свои боксеры, я быстро надеваю их и иду по коридору прямо к своей дочери.

«Сейчас мы особо не сходимся во мнениях» — not your friend by Jeremy Zucker

Эмори

— Я открою дверь, — сообщаю я Майлзу, пробегая мимо кухни.

Он готовит нам обед. Только для нас. Брук у Грея, вероятно, ест крекеры и конфеты, какие только может найти. Мы собирались забрать её после визита к гинекологу, но Майлз решил, что еще один лишний час без ребенка дома пойдет мне на пользу.

— Давай, дорогая, — отвечает он, отрывая взгляд от плиты.

Он может видеть входную дверь из кухни, так что я знаю, что его глаза следят за мной. Когда я открываю дверь, мне вдруг хочется, чтобы мы всё ещё были у доктора.

— Айрис, — я ласково улыбаюсь ей. — Пожалуйста, входите.

Я думала, что она больше не появится. Она ни разу не приходила с тех пор, как мы переехали сюда, то есть уже целых три недели.

— О, здравствуйте, миссис Кинг.

— Эмори, пожалуйста, — я уже несколько месяцев прошу её называть меня по имени, но она никогда этого не делает. Может быть, однажды… Но у меня такое чувство, что я ей не нравлюсь, что не помогает делу Майлза.

— Ваш муж дома?

— Я здесь, — говорит Майлз из кухни.

Я не понимаю, как Айрис не заметила Майлза. Айрис поворачивается к моему мужу. Он оглядывается на нас, хотя его глаза прикованы ко мне. Когда я закатываю глаза в раздражении из-за очередного появления Айрис Декер, он посмеивается.

— Чем обязан на этот раз, Айрис? — Майлз выключает плиту и отставляет кастрюлю в сторону, просто проявляя вежливость.

Айрис направляется к нему, стараясь оглядеть квартиру. Но когда она достигает Майлза, её внимание полностью приковано к нему.

— Мы можем поговорить наедине, пожалуйста?

— Что бы вы ни хотели, говорите. Я всё равно расскажу Эмори.

Он бы сделал это, потому что по каким-то причинам он рассказывает мне всё с тех пор, как мы договорились «попробовать еще раз». Он и раньше так делал.

Иногда между нами все немного странно. Небольшое неловкое напряжение то тут, то там, но оно проходит. Не знаю, в каком направлении мы движемся.

Айрис неодобрительно хмыкает, смотрит на меня с презрением. Боже, эта женщина ненавидит меня.

— Я могу выйти, — говорю я.

Очевидно, Айрис хочет, чтобы я ушла.

— Все в порядке, миссис Кинг, — она не смотрит на меня, когда говорит. Не могу сказать, что я расстроена из-за этого. — Где Бруклин? — спрашивает она.

— Она у своего друга. Заеду за ней через час, — отвечает Майлз.

Это не такая большая ложь, ведь она действительно у друга, просто не у своего.

— Я рада это слышать. Она ведь не ходит в детский сад, не так ли? Я не думаю, что у Бруклин много друзей.

— Да, но это не обязательно.

И снова Айрис Декер издает неодобрительное ворчание. Она находит недостатки там, где их нет. Многие родители не отдают своих детей в детский сад. Многие даже не записывают их в школу, не обучают на дому и не разрешают посещать занятия онлайн. Эта женщина никак не может считать это ударом-бог-знает-сколько-у-нее-есть против Майлза, не так ли?

— Ну, в любом случае, — начинает она и прислоняется к кухонному островку, как будто это место принадлежит ей. — Вы все ещё планируете начать карьеру профессионального хоккеиста, Майлз?

О, значит, она может называть моего мужа по имени, но не меня? Вау. Хорошо. Я пробираюсь к Майлзу, для того чтобы быть рядом с ним, потому что всякий раз, когда появляется эта женщина, я придаю ему сил. По крайней мере, так он сказал.

Майлз притягивает меня к себе, обхватывая рукой мое тело.

— Да, — уверенно отвечает он.

Лицо Айрис дергается, черт возьми, вызывающе.

— Я не думаю, что это хорошая идея, Майлз.

— Извините? — он слегка сжимает мою талию, к счастью, не до боли. — Почему нет?

— Карьера хоккеиста подразумевает, что вы будете проводить больше времени в разъездах, чем дома. Соответственно вы никак не сможете позаботиться о своей дочери. По крайней мере не так, как она хотела бы. Бруклин четыре года, и она заслуживает отца, который будет рядом с ней и не будет оставлять её дома с няньками, друзьями или родственниками.

— При всём моём уважении, Декер, — начинает Майлз, — у других игроков тоже есть дети. Они всё ещё в команде и заботятся о своих детях. Дело не только во мне. Как насчет всех остальных родителей, у которых есть работа, требующая от них поездок? Они тоже большую часть времени в отъезде, некоторые из них не имеют возможности перевезти с собой семью. А у некоторых из них даже нет возможности пообщаться в видеочате или позвонить, потому что связь настолько плоха. Вы собираетесь сказать им, чтобы они уволились с работы, потому что они «бросили» свою семью?

— Это не одно и то же. И я не пытаюсь…

— Как это не пытаетесь?

К сожалению, после короткого колебания Айрис открывает рот.

— У вашей дочери нет матери, мистер Кинг. В то время как эти отцы оставляют своих детей с матерью, у вас нет другого выбора, кроме как оставить Бруклин с её бабушкой и дедушкой или друзьями. Это не то же самое, что опекун, присматривающий за ней.

Она ведь видит меня, верно?

— Вы знаете, почему у моей дочери нет матери? Потому что упомянутая мать умерла, — говорит Майлз, его голос звучит громче, чем раньше, он сердится. — Мне жаль, что вам приходится сравнивать живых родителей с мертвыми, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Это не моя вина, что её мать умерла. И это не вина моей дочери. И на случай, если вы забыли, я женат. Брук никогда бы не осталась ни с кем, кроме своей мачехи. Кроме того, я когда-нибудь говорил, что оставлю Брук дома, когда мне нужно ездить по работе?

— Жизнь в дороге не подходит для ребенка. Бруклин должна расти, регулярно видясь со своими друзьями, имея рядом свою семью, а не жить в самолетах и автобусах или на хоккейных аренах.

— Я, блять, собираюсь сорваться, — бормочет он, но я не уверена, что Айрис слышит его. — Ну и что? Если я не уволюсь, вы собираетесь забрать её у меня? Это вообще разрешено? Не думаю, что работа, к тому же хорошо оплачиваемая, имеет какое-либо отношение к благополучию моего ребенка.

— Вы перевираете мои слова. Я предлагаю вам отступить и быть рядом со своей дочерью. Вы под прицелом, поэтому не можете позволить себе ошибок.

Ошибки? Его работа не является ошибкой, верно?

Майлз делает шаг назад. Когда я поворачиваюсь к нему, я вижу, что он смотрит в потолок и глубоко дышит. Только успокоившись, он снова смотрит на Айрис.

— Я нахожусь под прицелом из-за того, что пренебрегаю своим ребенком, да? Вот почему вы так настойчиво хотите, чтобы я уволился с работы. Почему вы так внимательно следите за тем, сколько времени у меня осталось для дочери? Боже упаси меня делать то же самое, что делает любой гребаный родитель, да?

— Безнадзорность, да, — наконец подтверждает она.

Всё это время она приходила с обычным визитом, она никогда ничего не говорила, хотя Майлз имеет право знать обвинения. Правда, он никогда не спрашивал.

— Ни один обычный родитель не уходит из дома на пять дней каждую неделю.

— Вам нужно определение пренебрежения? Неспособность должным образом заботиться, как глагол, и состояние безразличия, как существительное. О Брук заботятся. Я обеспечиваю её всем, что ей может понадобиться, — парирует Майлз, в его голосе слышится едва сдерживаемая злость. — Я не проявляю насилия по отношению к Брук. Я не оскорбляю её, никогда не поднимал на неё руку, даже, блять, никогда не повышал на неё голос. Я не бросаю и не оставляю её одну дома. Я не препятствую общению с членами семьи. Ей не угрожает экологическая опасность. Я в состоянии позаботиться о своем ребенке, так какого хрена вы все ещё лезете ко мне в задницу?

— Мистер Кинг…

— Нет. Вы должны дать мне ответы, — перебивает Майлз. — Я понимаю, что это ваша работа. Я понимаю, вы должны провести расследование после того, как Мэйв позвонила и наплела вам какую-то чушь. И да, Брук некоторое время жила с моей бывшей сводной сестрой, потому что я учился в колледже. Хотите знать, почему? Потому что она предложила это. И я использовал каждую свободную секунду, чтобы увидеть своего ребенка. Я пропускал тренировки, чтобы быть с ней. Я пропускал все занятия, я делал всё, чтобы позаботиться о своей дочери. Оставить её с Мейв было лучшим, что я мог для нее сделать в то время. 

«Буду ли я свободным? Перешел ли я черту?» — All The Things She Said by Poppy

Майлз

Эта чертова женщина.

Когда наличие работы считалось пренебрежением? С каких это пор имеет значение, работаю я с девяти до пяти в офисе или путешествую? Я могу позаботиться о своей дочери. Я никогда не говорил, что оставлю её или не возьму с собой. Это просто хоккей, поэтому я могу взять с собой жену и детей. Это значит, что Брук не перестала бы видеть меня.

В других семьях происходит то же самое или хуже. Так почему тогда для меня это проблема, когда у моей семьи есть всё?

— Нет проблемы в том, чтобы оставить Бруклин с кем-то на некоторое время, — говорит Айрис, приподнимая брови, хотя её лицо остаётся непроницаемым. — Об этом и не нужно отчитываться.

— Тогда кто донёс на Майлза? — спрашивает Эмори, потому что я не смог произнести эти слова сам.

— Если это была не Мейв, то я имею право знать.

Айрис качает головой и отвечает:

— Я не могу сказать вам, кто донёс на вас в департамент, но обвинения были достаточно серьёзными, чтобы я продолжала расследование.

Что за херня. Если это не Мейв, то кто, чёрт возьми, стал бы сообщать обо мне в Службу защиты детей?

— Можешь хотя бы сказать мне, мужчина или женщина?

— Нет.

Конечно, нет.

— Тогда я хочу знать все обвинения.

Я предполагаю, какие Мейв дала обвинения: я отталкивал Брук и даже не хотел, чтобы она была в моей жизни. Я знал, что она будет лгать и не облегчит мне задачу. Но если это не Мэйв донесла на меня, и обвинения гораздо серьезнее, чем я думал, то я хочу знать, какие именно.

— Как я уже сказала, пренебрежение. Этот человек сказал, что вы отказываете своей дочери в медицинской помощи, не даёте ей доступа к еде. Ей было отказано в доступе в ваш дом, и вы ежедневно часами держали её на заднем дворе, потому что не хотели, чтобы она была поблизости. Они сказали, что вы избивали свою дочь, и что, извините за мои слова, вы скорее переспите с кем-то, чем возьмете на себя ответственность за своего ребенка.

Моргнув, я едва сдерживаюсь, чтобы не выскочить из квартиры и пойти… делать что? Побить несколько мусорных баков? Пройти терапию и напиться до беспамятства, чтобы ничего не чувствовать?

Убегая, я не избавлюсь от проблемы, а скорее только усугублю ситуацию. Я знаю это и всё равно больше ничего не хочу, кроме как забрать Брук и Эмори и убраться отсюда к чертовой матери.

— Майлз…

Я слышу, как Эмори тихо говорит, её руки тянутся к моим. Тепло её рук на моем подбородке на этот раз приносит лишь слабое утешение.

— Я не… Эм, я этого не делал.

— Я знаю, — она проводит большими пальцами у меня под глазами, и только тогда я понимаю, что по моему лицу текут слезы. — Я не знаю, кто мог сказать что-то подобное, Майлз.

Я просто хочу знать, кого я так сильно разозлил, что они решили разрушить мою жизнь. Черт, они могут сколько угодно разрушать мою жизнь, но втягивать в это мою дочь — это не круто. Это касается не только меня, но и Брук. Как кто-то мог быть настолько жесток, чтобы заставить четырехлетнего ребенка пройти через это? Она уже потеряла мать, нет никакой гребаной необходимости заставлять её потерять ещё и меня.

— Мистер Кинг, я вижу, что обвинения были скорее всего ложными, — говорит Айрис с некоторым сочувствием, и я поднимаю глаза, встретившись с ней взглядом, — но к этому нельзя относиться легкомысленно. Я просто выполняю свою работу. Ваша дочь очень хорошо отзывается о вас, если вам интересно. Она бы этого не сделала, если бы вы издевались над ней. Дети, которые часто становятся жертвами жестокого обращения часто ведут себя испуганно, а она нет. Конечно, она стесняется меня, но это нормально, она меня не знает. Бруклин не боится попасть в беду, когда говорит слишком много. У меня было много случаев, когда четырехлетних детей били, чтобы они молчали. Вы прекрасно справляетесь с её воспитанием, по крайней мере, насколько я могу судить.

Так какого же хрена она все еще здесь делает?

— Но?

— Как я уже сказала, к тому, что было сказано о вас, нельзя относиться легкомысленно. Я бы предпочла сто раз проверить и быть на тысячу процентов уверенной, что Бруклин с вами в безопасности, чем увозить её, из-за того, что я не была уверена, что с ней здесь всё в порядке. Или позволить ей остаться, когда эти обвинения окажутся правдой. Благополучие Бруклин для меня в приоритете. Пока что я не верю, что вы могли бы причинить ей вред. Однако так получилось, что у вас очень мало времени для нее.

Это… хорошо, не так ли? Кажется, здесь она на моей стороне. Или почти.

— Я уделял ей больше времени, чем занятиям в колледже.

— Ты говорите вы, мистер Кинг. Это не меняет того факта, что Бруклин скучает по своему отцу. Для ребенка нормально скучать по своим родителям, когда их нет рядом. Но то, что она мне рассказала, заставляет меня беспокоиться о том, что в этих обвинениях есть доля правды. И если бы вы позволили мне высказаться, я могла бы рассказать вам то, что она мне рассказала…

Это просто смешно.

— Вы можешь забрать у меня хоккей, если вам так нужно. Честно говоря, мне насрать. Если уход из команды гарантирует, что дочь останется со мной, тогда прекрасно. Я сделаю это прямо сейчас. Тем не менее, я не думаю, что моя профессия имеет к этому отношение. Тем более, глупо, когда внезапно позволить своему ребенку остаться с бабушкой и дедушкой на один день считается отказом от своего ребенка.

— Нет, мистер Кинг. Вы снова переворачиваете мои слова, — Айрис выдыхает, как будто это удерживает её от взрыва, из-за меня ей нелегко здесь оставаться. — Я не могу заставить вас сменить профессию. Вы правы, это не имеет никакого отношения к делу. Однако, если бы вы меня послушали…

— Я слушаю.

— Спасибо, — Айрис на мгновение смотрит на Эмори, улыбается, а затем снова встречается со мной взглядом. — В последний раз, когда я разговаривала с Бруклин, она сказала мне, что ей нравится, когда вы дома. Этого следовало ожидать, но она сказала мне, что раньше жила с… Мэйв, не так ли? — я киваю. — По словам вашей дочери, мистер Кинг, ей действительно не нравилось там. Она сказала мне, что счастлива снова быть с вами, но она ненавидит, что ей приходится проводить время с твоими друзьями, когда ты на арене. Конечно, вы не можете прекратить свою жизнь ради своего ребенка, никто не просит вас делать это. И даже если вы все-таки решишь продолжать играть в хоккей, ничего страшного. Но я вынуждена сказать вам, что ваша дочь хочет проводить с вами гораздо больше времени.

— Хорошо, спасибо.

Что я мог ещё сказать? Многое нужно осмыслить, и я полагаю, что теперь мне нужно принять решение, которое снова перевернет всю мою жизнь с ног на голову.

Долгое время мое будущее, казалось бы, было высечено на камне. Я бы пошел в профессионалы после колледжа и стал профессиональным хоккеистом. Таков был план. Это было все, ради чего я работал. Но я думаю, это можно изменить.

— Я рада, что Бруклин осталась с вашей сводной сестрой. Воспитание детей подразумевает, что вы будете принимать лучшие решения для ребенка, а не для себя. И если вы думали, что для нее будет лучше, если она останется с кем-то другим, пока вы заканчиваете колледж, то так оно и было. Вам разрешено получить образование и закончить то, что вы начали. Дело тогда было не в том, что вы все ещё учились в колледже.

Я слышу, что она говорит. Слышу слова, слетающие с её губ, и всё же мои мысли остаются на одной маленькой частичке этого.

Воспитание детей подразумевает, что вы будете принимать лучшие решения для ребенка, а не для себя.

Возможно, она права.

«Я чертовски далек от того чтобы быть в порядке» — Lonely Ones by LOVA

Майлз

— Où allons-nous^[20], папочка?

— Мы идём навестить Риса,

Я принял решение.

Оно всегда было одно, но мне потребовались целые выходные, чтобы собраться с силами и сделать это.

— Мы купим мороженое, папочка? — Брук смотрит на меня огромными, умоляющими глазами, которые почти искрятся. Боже, этот ребёнок обожает мороженое. Она держит меня за руку, пытаясь поспевать за мной, пока мы добираемся до дома Картеров. К счастью, они живут недалеко от нашего жилого комплекса.

— Думаю, можно купить.

— УРА! — она взволнованно подскакивает, смеётся и напевает свою любимую в последнее время песню. Она хотела слушать её всю неделю. На данный момент все в нашем доме могут спеть эту песню слово в слово. — Но без Риса.

— Да, маленькая обезьянка, только ты и я.

«Ты знаешь все мои недостатки, видел, когда мне было больно, но не осуждал» — 8 Letters by Why Don’t We

Эмори

«… Мы делали всё, что в наших силах, чтобы предотвратить это, но обстоятельства побудили нас разорвать с вами контракт…»

Невероятно.

«…Если у вас есть вопросы или вам нужна информация по этому вопросу, пожалуйста, свяжитесь со мной по электронной почте по адресу DiegoPauls@EmovilleAgency.com.»

Это почти комично.

Я знала, что Диего сойдет с ума, когда узнает о моей беременности в моём Instagram. Я знала, что это будет иметь последствия. Также знала, что беременность означает меньше фотосессий и работы в целом, что, честно говоря, меня вполне устраивает. Мне всё равно никогда не нравились эти съемки.

Но расторгать мой контракт с агентством Emoville из-за этого — безумие. Это нелепо.

Не прошло и часа с тех пор, как я объявила всему миру, что мы с Майлзом ждём ребенка. Отзывы были в основном положительными. Даже крупные бренды, с которыми я работала раньше, поздравили меня. И всё же Диего расторг мой контракт. Конечно, теперь я для него бесполезна. Чем меньше съемок, тем меньше денег. Меньше денег для меня значит, что и он получит меньше. Мудак, помешанный на деньгах.

Я не могу сказать, что не ожидала, что это произойдет. Но знаете что? Я найду другое агентство. Я знаю, что так и сделаю. Или не сделаю, потому что зачем мне это? Быть связанной ещё одним набором правил, заставлять других людей контролировать мою жизнь… Это утомительно. Кроме того, во мне жила надежда, что они расторгнут контракт, потому что я правда хотела уйти.

Сейчас я пью ванильный соус, потому что ребёнок внутри меня явно предпочитает его мороженому. Я не виновата, что мой ещё не родившийся ребенок хочет именно это. И если Майлз спросит, куда делся соус, у меня есть оправдание. Он не сможет злиться на ребёнка.

Пока я думаю о Майлзе, дверь квартиры внезапно открывается, и в комнату уверенным шагом входит мой муж в смокинге. Я и раньше видела его в дорогих костюмах. Он всегда выглядит модно и чертовски сексуально, но этот… о черт. «Попробовать ещё раз» никогда не вызывала у меня такого желания спрыгнуть с этого дивана, броситься в его объятия, целуя его, а затем трахнуть его девятью способами.

Почему у него такое красивое лицо? Разве на него не было больно смотреть? Я имею в виду, на него больно смотреть, только потому, что… Нет. Я не могу так думать.

Он уродлив. Он уродлив. Он… насквозь промокший, уродливый.

В этом нет смысла!

— Ты думаешь о сексе, не так ли? — он ухмыляется, как будто не нуждается в моем ответе.

— Заткнись, — я подношу свой бокал, наполненный ванильным соусом, ко рту и делаю глоток. О, сладкая ваниль, ты всегда была моей подругой.

Майлз быстро снимает обувь и направляется в гостиную. Стоя за диваном, он наклоняет мою голову назад, просто чтобы оставить на моих губах короткий поцелуй, в знак приветствия.

— Ты ела сегодня что-нибудь ещё? Всё, что угодно, кроме ванильного соуса, который, к твоему сведению, не считается съедобным.

Он пробыл в ресторане два часа. Я думаю, теперь, когда он бросил хоккей, ресторан — это всё, что у него осталось. Майлз пообещал не оставаться до самого закрытия, потому что не хочет оставлять Брук со мной на весь вечер и не хочет пропустить ни одного дня, когда можно было бы уложить её спать. Ещё одна причина, по которой он приходит домой спустя пару часов работы, — убедиться, что со мной всё в порядке. Какая-то часть моего мозга надеется, что это не только потому, что я беременна.

Я киваю.

— Я съела несколько вишен и печенья.

Он неодобрительно фыркает и направляется на кухню, явно чтобы приготовить для меня что-нибудь. Майлз делает это ежедневно. Готовит. Я бы никогда не смогла.

— ПАПА! — кричит Брук, выбегая из коридора. Должно быть, она слышала, как он вернулся. Майлз хочет, чтобы она держала дверь своей спальни открытой, чтобы ей было слышно, как мы разговариваем. И поверьте мне, она слышит всё, что касается её отца. Мне кажется, она услышит как он придёт в два часа ночи, хотя она уже будет крепко спать. По крайней мере, так кажется, потому что Майлз ещё не возвращался домой так поздно.

Я смотрю, как он поднимает Брук на руки и осыпает поцелуями её личико. Она хихикает, и обнимает его. Я плачу, просто наблюдая за ними. Подумать только, что кто-то пытается разделить их…

На самом деле, я молюсь, чтобы Майлз узнал, кто пытается отобрать у него Брук. Не потому, что было бы облегчением узнать, кто настолько отвратителен, чтобы сделать это, а потому, что я знаю, Майлз не позволит этому человеку остаться безнаказанным. Он собирается найти способ отомстить им, каким-то образом терроризировать их так же сильно, как они терроризируют его прямо сейчас.

Или, может быть, он откажется от этой идеи. Когда дело касается Брук, я никогда не знаю, по какому пути на самом деле пошел бы Майлз.

— Мы с Мэмори сегодня смотрели фильм, — говорит ему Брук. — Про принцесс.

— Да? — Майлз смотрит на меня с благодарностью и улыбается. Просмотр этих фильмов с Брук — это мой предлог смотреть их.

— Oui, папочка. А потом мы испекли печенье.

— Правда?

Выпечка останется единственной причиной моего присутствия на кухне. Если я буду готовить, то лучше поверить, что наступает конец света.

— Они здесь, если хочешь, — говорю я, указывая на кофейный столик.

Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня.

— Вы их отравили?

— Конечно. Ты думаешь, я перестала пытаться?

— Рад слышать, что это не так, — отвечает он с всё той же глупой улыбкой на губах. Он подходит к дивану, усаживает Брук, прежде чем взять одно печенье. — Брук уже поела?

— Да, папочка. Я уже поела, — отвечает она, гордо улыбаясь отцу.

— Да-а? Что ты ела?

— Мэмори позволила мне приготовить яйцо.

— Яичницу? — Брук восторженно кивает своему отцу. — И она позволила тебе её приготовить?

— Она сказала, что ты учил её раньше. Я наблюдала, ясно? И она проделала потрясающую работу, — честно говоря, эта маленькая девочка справилась гораздо лучше, чем я смогла бы.

— Да, я её учил, — он откусывает печенье, не показывая нравится ему или нет. Ладно, я отличный пекарь. — Итак, я полагаю, это был ужин. Ты ела? — спрашивает он меня во второй раз. — Если да, то сколько ты съела?

— Совсем чуть-чуть.

— Ну, хоть что-то. Эм, тебе нужно больше есть.

Спорить с ним бесполезно. Он будет повторять это до тех пор, пока я этого не сделаю. Я знаю, что должна, ясно? Я просто… не могу.

— Я постараюсь.

— Хорошо, — Майлз достаёт что-то из кармана, затем бросает конверт прямо мне на колени. — Это было отправлено по почте для тебя, дорогая.

Почта? Я проверяла примерно час назад. Ладно, я попросила Лили проверить почту, когда она написала мне и спросила, не нужно ли мне чего-нибудь. Я уверена, Майлз попросил Колина и Лили заглянуть ко мне, пока он на работе. Слава богу, на следующей неделе их здесь не будет.

Мне нравятся друзья Майлза, правда нравятся. Они веселые и добрые, хотя иногда чересчур. Мне действительно не нужно, чтобы все его лучшие друзья вместе с их подружками проверяли всё ли у меня хорошо. Знаю, они желают мне добра, и понимаю, что Майлз просто следит за тем, чтобы я случайно не умерла у него на руках, но это всё равно раздражает.

Вскрыв конверт, я ожидаю, что там расторжение контракта с агентством Emoville, но для этого слишком рано.

Вынимая из конверта листок бумаги, я, честно говоря, подумываю о том, чтобы бы прочитать то, что на нем написано.

Я полагаю, все уже поняли, что там ничего хорошего.

И всё равно мой взгляд падает на текст.

— Майлз, — тихо говорю я, надеясь, что он меня не слышит.

— Да, дорогая?

— Ты когда-нибудь задумывался о том, что, возможно, человек, который продолжает писать мне записки, — это тот же самый человек, который сообщил о тебе в CPS?

Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что я заинтересовала его. Я больше чем уверена, что он либо свёл брови к переносице, либо поднял их в удивлении — мне не обязательно видеть его.

— Я так понимаю, очередная записка? — я не подтверждаю, потому что он знает ответ. — Что там написано?

«Ты врала себе, и врешь другим» — Lie Lie Lie by Joshua Bassett

Майлз

— Это замечательное печенье, — говорю я, пробираясь в постель к своей жене. Я ничего не смог сказать раньше, потому что это печенье вернуло меня в то время, когда я впервые попробовал их. Тот самый грёбаный вкус.

Я притягиваю Эмори ближе до тех пор, пока её спина не прижимается вплотную к моей груди. Она кладет голову на мою руку, переплетая наши пальцы. Большим пальцем второй руки я поглаживаю вверх-вниз её живот.

— Спасибо.

— Это Милли дала тебе рецепт? В смысле, я думаю, что одно и то же печенье почему-то имеет одинаковый вкус, но все следуют разным рецептам. Хотя одни и те же блюда имеют разный вкус в зависимости от рецепта.

Эмори качает головой, или мне так кажется.

— Нет, это всегда был мой рецепт. Милли не пекла.

— Но она это делала.

— Этого не было. Она не любила пачкать руки. Что уж говорить о готовке печенья. Мгновенное «нет» от нее.

— Что? — это не имело смысла, потому что я знал Милли.

Она любила печь и делала это прекрасно. Каждый раз, когда я приходил к ним домой, она что-нибудь пекла. Милли всегда так нервничала, когда я пробовал её блюда, потому что ценила моё мнение. Она всегда говорила, что моё мнение — единственное, что по-настоящему важно для неё.

Она ни за что не солгала бы об этом.

— Она никогда ничего не делала. Настаивала на том, что модели существуют только для того, чтобы просто красиво выглядеть.

— Но она не была моделью.

— Она хотела быть ей. Даже пыталась стать моделью в юном возрасте, — говорит Эм, осторожно поворачиваясь лицом ко мне. Эмори перекинула ногу через меня и положила руку на щёку. — Ты не знал?

— Я знал, что она хотела начать карьеру модели, когда ей исполнится восемнадцать.

На данный момент я точно уверен, что знал её?

— Она говорила тебе, что сама пекла, да? — я киваю, тяжело сглатывая. — Она не делала этого, Майлз. Это всё делала я.

— Она когда-нибудь умела играть на скрипке?

Если она солгала мне и о выпечке, то меня бы не удивило, что и о музыкальных талантах она солгала. Милли всегда хвасталась тем, что великая скрипачка, но когда я просил её сыграть для меня, она отказывалась: скрипка либо была сломана, либо её не было с собой.

Я поверил ей, потому что никогда не думал, что Милли станет мне лгать. Она была самым милым человеком, которого я знал. У меня не было ни малейших сомнений, когда она сказала мне, что не способна лгать. Были времена, когда она лгала мне, но тогда она смеялась во время разговора, что подтверждало её неумение врать.

Если только она не делала это нарочно.

— Милли? Играла на скрипке? — Эмори рассмеялась. — Никогда.

У лжецов есть свои уловки, верно? Они манипуляторы. Они знают, как заставить вас поверить во что угодно. Полагаю, их самой большой ложью навсегда останется то, что они не лжецы. Когда вы ловите кого-то на вранье, то думаете, что разгадали его, знаете все их уловки. А потом наступает день, когда обнаруживаете, что вас обвели вокруг пальца.

— А ты играешь на скрипке? — осторожно спросил я, боясь, что мои подозрения окажутся правдой.

Эмори качает головой.

— Я пыталась: брала уроки, но они ни к чему не привели, так что через неделю я сдалась, — ладно, это хоть какое-то облегчение.

Но тогда, если Милли никогда не играла на скрипке, почему у неё в комнате было так много книг по классической музыке? Почему у неё повсюду валялись нотные листы? А как насчёт книг по выпечке? Никто не стал бы продолжать глупо лгать о том, что они тратят деньги на вещи, которые им не нужны.

— Ты никогда не задумывалась, почему она хранила в своей комнате книги по выпечке или нотные листы?

Я чувствую, как теплый глубокий выдох Эмори касается моей кожи.

— Я никогда не была в её комнате настолько долго, чтобы тщательно осмотреться, — признается Эмори. — Она никогда не хотела, чтобы я находилась там. Мы разговаривали в основном в моей комнате.

Это так странно. Не могу же я один так считать. У меня нет братьев и сестер, но когда мой отец снова женился и мне внезапно пришлось иметь дело с Мейв, я впускал её в свою комнату, когда мы разговаривали. Это случалось нечасто, но всё же.

— У неё был кто-нибудь кроме меня? — я никогда не спрашивал Милли, мне было все равно. Не думаю, что кто-то серьёзно спрашивает своего партнера, есть ли у него друзья. Это несколько странный вопрос.

— Насколько знаю, нет. Милли явно нравилось уединение.

Это очевидно. Но тогда почему мне разрешала проводить с ней время в её комнате, не пуская туда больше никого? Конечно, я был её парнем, но она даже Эмори не пускала внутрь. Почему?

— Где спит Брук, когда гостит у твоих родителей? — скорее всего, у Брук там нет спальни. Но я всегда думал, что она остаётся с Холли и Митчем, забывая о том, что у них есть две гостевые спальни.

Я никогда не спрашивал Брук, где она спит. Я никогда не беспокоился об этом. Но теперь я действительно задаюсь вопросом, заходила ли Брук когда-нибудь в спальню Милли. Интересно, Митч и Холли когда-нибудь показывали Брук фотографии её матери или позволяли ей просто осмотреть комнату, чтобы она почувствовала себя ближе к Милли? Боже, я понятия не имею, имеет ли это вообще какой-либо смысл. Заходят ли люди в спальни своих ушедших близких, чтобы почувствовать себя ближе к ним?

— Я думаю, в моей. Обычно они никого не пускают в комнату Милли. Я не думаю, что моя мама вообще заходит туда. Должно быть, там чертовски пыльно.

— Как ты думаешь, мы сможем поехать туда завтра? Мне нужно кое-что проверить.

Возможно, я просто слишком много думаю об этом. Может быть, есть объяснение её вранья. Может быть, она пыталась научиться играть на скрипке и стеснялась сказать, что её всё ещё учат. То же самое и с выпечкой. Я не знаю почему, но эта версия звучит намного лучше.

И, возможно, осмотр её комнаты даст мне объяснение её склонности к уединению от семьи.

Эмори прижимается ко мне чуть ближе.

— Конечно.

«Я повёлся на каждую ложь, что ты мне говорила» — Lie by NF

Майлз

— Вы не можете приезжать без предупреждения, — Холли постукивает ногой по деревянному полу, скрестив руки на груди, не позволяя нам войти в дом.

— Мам, Майлзу нужно кое-что взять из комнаты Милли. Мы справимся всего за несколько минут.

— Твой отец выпил, — Холли смотрит на Брук, затем снова на Эмори. — Сегодня Брук не стоит находиться рядом с ним.

— Холли, держи его подальше от комнаты Милли, — говорю я, начиная раздражаться. Знаю, что она не обязана нас впускать. Это её дом. Но Холли никогда не была против случайных визитов, особенно когда я приводил Брук. — Пять минут, хорошо?

— Хорошо, — она отступает в сторону, пропуская нас внутрь. — Только ничего не сломайте.

Не обращая внимания на Холли, мы с Брук и Эмори поднимаемся наверх. Я почти уверен, что Брук никогда не заходила в комнату Милли. Поэтому немного боюсь приводить её туда, но в то же время: что может произойти? Ничего особенного, это просто спальня.

Когда я берусь за дверную ручку, то на долю секунды замираю, прежде чем повернуть её. Я не заходил в комнату Милли почти пять лет. Последний раз я был там в день, когда родилась Брук. Мы просто отдыхали, а потом у Милли начались схватки, и мы поехали в больницу.

Это был кошмарный день. День, когда мы узнали, что ей требуется экстренное кесарево, услышали, что возникли осложнения, она в коме и, скорее всего, больше не проснётся.

Я больше никогда её не видел.

Наконец, я открываю дверь, и на нас сразу же обрушивается волна пыли и затхлого воздуха, хотя в нём всё ещё чувствуется едва уловимый запах Милли.

Первое, что я замечаю — ничего не изменилось. Фиолетовый шарф, который Милли хотела надеть в день родов, всё ещё лежит на том же месте на полу. Теперь уже сухой бежевый жакет висел на дверце шкафа. Те же книги о беременности, что были разбросаны по всей её комнате. Наши фотографии. Вещи, которые я оставил здесь. Её постель не заправлена — в тот день мы быстро уехали из дома. Её ящик открыт с тех пор, как я рылся в её вещах в поисках того, что можно было бы взять в больницу. Создается ощущение, что здесь до сих пор живут, но толстый слой пыли говорит об обратном.

Стены слегка пожелтели, а одно пятно в углу у потолка выглядит так, словно его вот-вот отделают лепниной — настолько неухоженной выглядит эта комната. На первый взгляд комната точно такая же, какой я её запомнил, но, если присмотреться, то это не так.

— Майлз… — Эмори кладёт руку мне на плечо, но это не избавляет от комка в горле, — ты можешь сказать мне, что тебе нужно. Я поищу.

Я оглядываюсь через плечо и говорю:

— Не нужно, всё в порядке, но спасибо.

Я не ищу ничего конкретного, просто хочу знать, была ли у Милли хотя бы скрипка, или найти то, что даст понять, почему она солгала. Я сомневаюсь, что здесь могу найти ответ хотя бы на один мой вопрос, но попробовать всё-таки стоило.

Медленно вхожу в комнату. Ощущение, словно для каждого последующего шага мне приходится прилагать всё больше усилий. Будто какая-то сила против того, чтобы я находился в этой комнате.

Брук ловко проскальзывает мимо меня, ведь ей наверняка не терпится забраться на кровать и попрыгать на ней как на батуте. Она любит кровати, особенно надувные. Однако Брук останавливается перед прикроватным столиком.

Я перестаю искать подтверждение тому, что Милли играла на скрипке, и подхожу к дочери, чтобы посмотреть, что привлекло её внимание. Моё сердце пропускает удар, когда взгляд цепляется за рамку с фотографией, которую мы сделали вместе с Милли.

Это самый небрежный снимок из тех, которые мы когда-либо делали. Обычно Милли старалась выглядеть особенно милой и хорошенькой, хотя я считал, что в этом нет смысла, поскольку она всегда красивая. Но эта фотография… Здесь на её лице ни грамма косметики, она всё ещё сонная, ведь проснулась пару секунд назад, но несмотря на это я думал, что в этот момент она самая красивая девушка.

То, как она смотрит на меня на этой фотографии, всегда вызывало улыбку на моём лице. В её глазах плещется любовь и восхищение, поэтому тогда я и подумать не мог, что когда-нибудь буду с кем-то, кроме неё. Я никогда не думал, что перестану испытывать радость при взгляде на эту фотографию.

А сейчас… сейчас я не улыбаюсь, чувствуя, как это причиняет боль. Я понимал, что моя дочь сильно похожа на мать, но видеть лицо Милли и рядом с ней Брук для сравнения кажется страшным. Не страшно в прямом смысле этого слова, но страшно в том смысле, как-черт-возьми-это-возможно.

— Мэмори!!! — Брук визжит и указывает на фотографию Милли.

Я сажусь на пол рядом со своей дочерью, притягиваю к себе так, чтобы ей было удобно смотреть на фотографию.

— Это не Эмори, детка.

— Это Мэмори.

— Нет, это Милли. Твоя мамочка.

Брук быстро поворачивается в моих объятиях, её лицо выражает растерянность. Как будто она не знает, верить мне или нет. До этого дня я никогда не показывал Брук фотографию Милли, поэтому понимаю, что она в замешательстве.

Её взгляд скользит поверх моего плеча, прямо на Эмори, затем снова на меня.

— Мамочка?

Я киваю, чувствуя, как моё сердце рвётся на части, когда я замечаю слёзы в глазах дочери.

— Ты сказал, что Мэмори — это не моя мама.

— Это так, детка. Милли — твоя мама.

Брук отворачивается от меня, снова указывая на фотографию:

— Это Мэмори.

Я вздыхаю. Возможно, для неё это было немного рано. Хорошо, что этого ребёнка легко отвлечь, потому что она тут же переключилась на подушку в форме сердца на кровати Милли.

Она запрыгивает на кровать, практически сразу падая на нее.

— Папочка, можно я оставлю это себе?

Получив мой утвердительный кивок, она обхватила подушку обеими руками, прижимая прямо к груди. Подушка больше, чем она сама, поэтому я беспокоюсь, что Брук может случайно задохнуться.

Я поднимаюсь с пола, оглядывая комнату, словно знаю, где Милли хранила грёбанную скрипку. Я знаю каждый дюйм этой комнаты. Я провел почти целый год, заглядывая сюда по крайней мере раз в день, иногда больше. Обернувшись на свою жену, я вижу её опустошенный взгляд и чувствую, что найти скрипку не так важно, как утешить Эмори.

— Я думала, так будет проще, — она икает, едва я приближаюсь к ней и кладу руки ей на лицо, провожу большими пальцами по её щекам, желая остановить их. Но слёзы безостановочно текут по её щекам.

— Не плачь, дорогая, — мои пальцы мокрые от её слёз, которые теперь стекают по моим ладоням, а я не знаю как их оставить.

Я не люблю слёзы. Они символ боли. Это не радуга и солнечные лучи. Это грозовые тучи и гром.

— Эм, пожалуйста. Я не могу… Я не могу… смотреть на это.

Вы когда-нибудь задумывались, что происходит, когда вы начинаете повторно испытывать чувства к человеку, к которому, как вам казалось, вы точно никогда больше ничего не будете испытывать? Представьте, этот человек плачет перед вами, а вы терпеть не можете слёзы. Ваш мозг от этой картины отключается. Как думаете, что произойдёт?

Возможно, появится желание утешить. Захочется остановить эти слёзы. Сейчас я страстно желаю сделать что-нибудь, чтобы девушка, стоящая передо мной, перестала плакать. Но что именно я могу сделать?

Я не раздумывал, когда притянул лицо Эмори к своему, накрывая её губы своими. Я крепко целую её, молясь, чтобы она перестала плакать. У неё солоноватый от слёз вкус, но всё равно её губы — самое сладкое, что я когда-либо пробовал. Они такие мягкие, словно созданы для меня. Эта женщина — моя жена, и я не планирую когда-либо разводиться с ней, независимо от того, во что она верит прямо сейчас. Неужели это действительно так самодовольно?

Только когда Эмори обнимает меня за шею, углубляя поцелуй, я понимаю, что она начинает таять и теперь с ней точно всё в порядке. Больше нет слёз, рыданий. Она перестала плакать и дрожать в моих руках. Я благодарю её за это, потому что иначе мне пришлось бы отпустить несколько глупых отцовских шуток, которые, похоже, веселят только моего четырехлетнего ребенка. И меня. Признаюсь, они довольно хороши.

Мы разрываем поцелуй, и я прижимаюсь лбом к лбу Эмори, держа глаза закрытыми ещё секунду.

— Ты действительно не любишь слезы, да? — Эмори крепче обхватывает меня руками, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи.

— На самом деле не люблю, — подтверждаю я, чувствуя себя намного легче.

Я слышу, как на заднем плане громко ахает Брук, прежде чем по комнате разносится глухой удар. Моя дочь только что нашла кое-что поинтереснее подушки. И когда я оборачиваюсь, она направляется к столу Милли, готовая ко всему прикоснуться. Мне пришлось вмешаться.

— Брук, не трогай это, — я хочу, чтобы она осмотрелась.

В этой комнате Брук может находиться рядом со своей матерью или с вещами, которые ей принадлежали, но прикасаться к ним… Я не знаю, готов ли к этому. Я имею в виду, что сам едва могу понять, не лгала ли мне Милли.

Боже, это так глупо.

— Извини, папочка, — Брук садится пыльный стул, явно не заботясь о том, что испачкает свою одежду, но зачем ей это? Это я должен потом стирать, а не она. — Но можно мне потрогать это? — она указывает на ещё одну совместную с Милли фотографию — одну из последних. Это полароидный снимок, который Милли приколола к своей стене, для того чтобы позлить своих родителей.

Рядом с фотографией висит объявление о продаже квартиры. Это объявление было предназначено мне. Когда мне было восемнадцать и я собирался поступать в колледж, я искал что-нибудь за пределами кампуса, расположенное достаточно близко к ней. Мы бы переехали туда вместе, неофициально, поскольку в том году ей только исполнилось бы семнадцать, и она все ещё училась в старшей школе.

Почему все здесь является воспоминанием о ней?

Разве я не могу смотреть на эти вещи и ничего не чувствовать? Это значительно облегчило бы мою жизнь.

Я снимаю полароид со стены и протягиваю дочери. Она лучезарно улыбается мне, и на мгновение странный ком в моем горле исчезает.

— Опять мамочка? — спрашивает она, не отрывая взгляда от фотографии в своих ручках.

— Да, детка.

— Я могу забрать?

— Да, ты можешь оставить это себе.

Брук мгновенно прижимает полароид к своей груди. Она всё ещё улыбается мне, по крайней мере, до тех пор, пока эта улыбка внезапно не исчезает.

— Я скучаю по маме, — говорит она так, словно вообще что-то помнит о ней. Это совершенно невозможно, но всё равно… мило.

— Я тоже.

— Но теперь у нас есть Мэмори! — Брук вскакивает со стула и подбегает к Эмори. Она обнимает ноги Эм, хихикая. — Теперь у нас есть ты, Мэмори. Я никогда не позволю тебе уйти.

Я стараюсь не прислушиваться к разговору девочек, набираясь смелости, чтобы посмотреть вещи Милли. У неё здесь никогда не было много места, несмотря на то, что её комната была больше, чем старая спальня Эмори. У неё довольно много места в ящике, но я сомневаюсь, что скрипка туда поместится, поэтому сначала проверяю её шкаф.

Когда я заглядываю в шкаф, я нахожу пять моих толстовок, которые искал годами. Я мог бы взять их с собой домой, но я этого не делаю. Это кажется неправильным. Но приятно сознавать, что я их не потерял.

В течение десяти минут я заглядываю в каждый угол комнаты, открывая коробки. В конечном итоге я жалею, что вообще открывал их, настолько они пыльные и настолько же бесполезные — в них одна одежда.

Под кроватью проверяю в последнюю очередь. Это единственное достаточно просторное место, куда можно было бы спрятать скрипку. Честно говоря, я не уверен, почему так отчаянно хочу её найти. Это не изменит того факта, что Милли солгала мне об Эмори и моем разрыве. Но, может быть, именно поэтому я хочу найти какие-то признаки того, что мои отношения с Милли не были ложью.

— Майлз, — слышу я голос Эмори как раз в тот момент, когда лежу на полу. — Я думаю, ты захочешь это увидеть.

— Одну секунду, — я вытаскиваю единственную коробку из-под кровати и в замешательстве смотрю на нее. Я никогда раньше не видел эту шкатулку, и раньше мне казалось, что я знаю каждый дюйм этой комнаты. — Ты когда-нибудь видела эту коробку? — сажусь, поставив коробку на колени.

Эмори садится рядом. Я протягиваю ей руку, иначе это заняло бы целую вечность. На самом деле это довольно забавно. Всего неделю назад она жаловалась на то, что её живот такой крошечный, что ей приходится постоянно говорить людям о беременности, иначе они подумают, что она съела слишком много… Почему её это вообще волнует. Теперь она с трудом может сидеть и вставать, потому что живот вырос практически за ночь. Она выглядит так, словно уже на пятом месяце беременности.

Усевшись, Эмори кладёт конверт прямо на коробку.

— Никогда этого не видела, но ты должен это увидеть.

Это конверт побольше, не похожий на конверт для писем. Это конверт, который используют, чтобы носить с собой важные документы.

— Где ты это взяла?

— На столе Милли. Он был спрятан между школьными учебниками, к которым она определенно никогда не прикасалась, и модными журналами, к которым определенно никогда не прикасался ты, — она кладет голову мне на плечо. — Открой.

Я не знаю, почему мои руки дрожат, когда я беру толстый конверт. Руки дрожат сильнее, когда открываю его. Вытаскиваю изрядное количество бумаг. Уже от первой хочется перестать дышать.

— Что это, чёрт возьми, за рыбацкая палочка для игры на скрипке? — это похоже на таблицу характеристики, написанную от руки. В ней информация обо мне, которая никому не нужна. Обычная информация: имя, возраст, рост, цели в жизни, вещи, которые я люблю и ненавижу.

— Слушает классическую музыку во время приготовления еды, — прочитал я вслух.

— Бьюсь об заклад, именно поэтому Милли сказала тебе, что играет на скрипке.

Я качаю головой, не желая верить в то, что я вижу.

— Может быть, это было только для неё? Чтобы лучше запомнить?

— Мне не хочется огорчать тебя, Майлз, но я сильно сомневаюсь. Кому нужно записывать предпочтения партнера, чтобы запомнить? Я могла бы посчитать это всё, и сказать тебе, что у меня нет спрятанных записей о тебе и твоей жизни.

Это плохо. Это так чертовски плохо.

Сердце бешено колотится, болит. Чем дольше я смотрю на эти страницы, тем больше у меня кружится голова. Приехать сюда изначально было плохим решением. Ещё до того, как Эмори показала мне эти бумаги. Теперь я начинаю сожалеть ещё больше.

С каждой новой деталью, которую узнаю о Милли или которую должен был знать или замечать, когда она была жива и была рядом со мной, начинает рисоваться совершенно новая картина её жизни. Я не хочу видеть её другой, особенно, когда у неё нет возможности объясниться. Может быть, если бы она была жива и смогла рассказать мне, что, чёрт возьми, всё это значит, может быть, тогда я почувствовал облегчение. Может был бы счастливее или удачливее. Что-нибудь в этом роде.

Но не сейчас.

— Ты знала, что у твоей сестры были склонности к преследованию? — я прислоняю голову к голове Эм. Аромат ванили успокаивает мои чувства.

— Нет… Иначе я бы сказала тебе об этом много лет назад.

— Даже несмотря на то, что ты ненавидела меня?

Эмори кладет руку мне на бедро, очень тяжело вздыхая. Очень тяжело, на мой взгляд.

— Да, даже несмотря на то, что ненавидела тебя.

По крайней мере, это приятно знать. Я решаю перевернуть страницу, готовый узнать о себе больше. Но когда страница переворачивается, я сталкиваюсь с фотографией меня… и Милли.

Её лицо исцарапано чем-то, похожим на иглу, но я знаю, что это Милли, потому что эта фотография, была сделана, когда она была примерно на восьмом месяце беременности. Я узнал бы эту зеленую пушистую куртку где угодно. Я помню тот день достаточно отчетливо, поэтому знаю, что мы немного прогулялись по кварталу, просто чтобы Милли не сидела весь день без дела.

Нахмурив брови, я переворачиваю страницу, натыкаясь на ещё одну совместную фотографию, и снова её лицо исцарапано. Мы снова куда-то идём.

— Это похоже на фотографии сталкера…

— Особенно с ней на фотографиях.

— Хорошо, если Милли не собирала это дерьмо, тогда кто, чёрт возьми, это сделал? — спрашиваю я, на самом деле, себя. — И почему они у нее здесь?

— Я не уверена, что хочу это знать.

«Он агрессивный, изворотливый, правда в том, что он лжёт» — Devil Doesn’t Bargain by Alec Benjamin

Эмори

— Мама, — я бросаю конверт с информацией о Майлзе и Милли на кофейный столик в гостиной моих родителей. — Ты когда-нибудь видела это раньше?

— Это из комнаты Милли?

Я киваю.

— Да. Там фотографии Майлза и Милли, плюс информация о том, что кто-то наблюдал за ними неделями, может быть, месяцами.

Я знаю, что моя сестра не была самым невинным человеком на свете, несмотря на то что Майлз думал о ней. Я знаю, что у неё были странные друзья, в основном пьяницы и наркоманы. Некоторые из них являлись настоящими преступниками. Она крутилась в плохой компании, очевидно, она никогда этого не рассказывала Майлзу.

В школе они не виделись, поэтому ей легко удавалось скрывать свою компашку. И поскольку Милли ходила в частную среднюю школу в Нью-Сити, в то время как мы с Майлзом ходили в среднюю школу Манхэттен Бриджес, очень маловероятно, что он вообще когда-нибудь узнал бы об этом. Они бы не встретились. Нью-Йорк огромен и достаточно многолюден, чтобы затеряться в нём.

— На нем нет блесток, — комментирует моя мама, на этот раз даже не потрудившись оторвать взгляд от телевизора.

— Вижу, — это причина, по которой я действительно хочу верить, что это дело не рук Милли.

Она покрывала блестками всё, что возможно. Даже стены её спальни были выкрашены мерцающей белой краской. Это выглядит мило. Скорее, выглядело. Теперь комната выглядит старой и обветшалой. Тогда она была хорошо сделана, а теперь кажется дешевой из-за повреждений от воды на потолке — бог знает почему — и пыли, покрывающей каждый дюйм её спальни.

Я не понимаю, почему мама никогда не заходит туда, чтобы сделать уборку. А потом вспоминаю свою реакцию: едва я вошла в комнату, у меня перехватило горло и потекли слёзы.

— Может быть, это твое.

— Мам, думаю, если бы собрала всё это дерьмо воедино, то помнила бы об этом.

Кроме того, мои склонности к преследованию снизились примерно на девяносто пять и восемь десятых процента. Я просто знаю, что непременно бы напортачила, поставив случайный лайк старой фотографии или прокомментировав пост, только потому что забыла, что слежу. Во всяком случае, так было бы в соцсетях. Лично… Я точно не осталась бы незамеченной, потому что обязательно бы кашлянула и чихнула в ответственный момент. Меня бы тут же раскрыли.

— Хм. Ну, тогда я тоже не знаю, Ми… Эмори.

На одно маленькое мгновение я закрываю глаза, стараясь не взорваться от гнева. Почему она никогда не может воспринимать меня всерьёз? Я привыкла, что родители называют меня именем сестры. Но меня бесит не то, что она чуть не произнесла Милли вместо моего имени, а то, что если бы вместо меня действительно была Милли — мать спрыгнула бы с этого чертового дивана и попыталась выяснить, откуда, черт возьми, взялся этот конверт.

— Может у Милли есть подруга, которая могла что-нибудь знать? — спрашиваю я, пытаясь совладать с эмоциями

— Может быть, эта девушка Кейтлин. Милли всегда обращалась к ней, когда ей что-то было нужно. Хотя она оказывала на Милли дурное влияние. У этой девушки были «люди», что бы это ни значило. Милли всё время так говорила.

Люди. У Милли были люди. У неё были «друзья», которые прикрывали всякое дерьмо. Боже, она заставила меня всё скрыть. Каждый раз, когда Милли делала что-то, из-за чего у неё могли быть неприятности, я поручалась за неё. Я либо брала вину на себя, либо говорила, что Милли была со мной весь день напролёт. У неё никогда не было неприятностей, потому что у этой девушки всегда была я, чтобы подтвердить её ложь.

— Бабуля, смотри! — Брук запрыгивает на колени моей матери, и так неожиданно, что эта женщина переводит взгляд от драгоценного телевизора и смотрит на свою внучку.

Пока Брук показывает моей матери фотографию, которую Майлз разрешил ей оставить, я замечаю, как пульсирует вена на её шее, определенно от гнева. Каждый раз, когда я пыталась зайти в комнату своей сестры после её смерти, моя мать говорила «нет». Мне не разрешалось прикасаться ни к чему, что принадлежало Милли. Представьте, что чувствуют люди, заходящие в комнату, которую не открывали почти пять лет, когда обнаруживают, что вещи из этой комнаты раздают.

Наверное, мне следует посочувствовать ей. Но я этого не делаю.

— Кто тебе это дал, Бруклин?

— Папочка, — жизнерадостно отвечает Брук. — Папа сказал, что это мама, — она наклоняется ближе и шепчет, — но я думаю, что это Мэмори.

Моя мать никогда бы не накричала на Брук. Может быть, она и повысила бы голос, но она не стала бы доводить Брук до слёз, не говоря уже о том, чтобы сказать ей, что она не права. Для неё Брук — святая. Так оно и есть. Но когда мать ставит Брук на ноги и говорит ей пойти найти отца, я знаю, что она находится на грани, чтобы накричать на всех.

Как только Брук оказывается у лестницы, мать встает и поворачивается ко мне. Её голос полон горечи и яда, когда она говорит:

— Если ты не разведёшься с Майлзом, я найду способ развестись с вами обоими.

— Что? — женщина, которая говорила, что развод невозможен даже в случае предательства, сейчас говорит мне развестись.

Если бы она сказала это несколько недель назад, возможно, я бы сказала: «Хорошо, я подпишу документы о разводе прямо сейчас», но теперь я не хочу… Разводиться с Майлзом… Я не уверена почему, но мне не хочется делать это в ближайшее время. Или когда-либо ещё. Нет, никогда… Или, может быть…? Я не знаю.

— Он — дурное предзнаменование. Посмотри, что с тобой случилось. С тех пор как ты вышла за него замуж, в твою жизнь продолжают приходить только несчастья. Сначала ты вышла замуж за мальчика по вызову, потом от него же забеременела, потолстела и стала нежелательной для подиума. Никто больше не хочет с тобой работать. Теперь тебя преследуют, а твоё агентство выгнало тебя, тогда…

— Я никогда не упоминала об этом, — перебиваю я, — Мама, откуда ты знаешь об агентстве? — я проигнорировала комментарии о моей беременности и о том, что это разрушает мою карьеру, и о том, что Майлз здесь виноват. Он не мальчик по вызову, по крайней мере, я начинаю в это верить.

— Ты упоминала об этом, я уверена. Откуда еще мне знать?

— Об этом я тебя и спрашиваю.

Я никогда ей не говорила. Я не сказала ей, потому что единственный человек в моей жизни, знающий об этом — это Майлз, а он не стал бы рассказывать моим родителям. Тем, кто всё ещё злится на него без всякой причины.

Они любили его до того, как появилась я. До того, как появился человек, пытавшийся разрушить его жизнь.

— Я разговаривала с Диего, — говорит она, теперь глядя на меня с чувством вины на лице. Лгунья. — Он попросил меня убедить тебя сделать аборт, потому что эта беременность разрушает твою жизнь.

— Так, значит, причина во мне, да?

— Что ты имеешь в виду? — она делает шаг ко мне, но я тут же отступаю назад.

— Когда Милли сказала тебе, что беременна, ты была рада за неё. Не очень счастлива, но ты поддержала её. Сказала ей, что всё будет хорошо, ведь по всему миру происходят миллионы подростковых беременностей, поэтому она не единственная и всё в порядке. Но я прихожу к тебе в возрасте двадцати одного года, говорю тебе то же самое, и ты начинаешь ненавидеть меня больше, чем когда-либо. Ты ходишь и слушаешь, как мой агент говорит тебе, что я должна сделать аборт. Гребаный аборт, мать твою!

— Всё равно уже слишком поздно, — раздражённо бормочет она себе под нос. Её вообще не волнуют мои чувства. Моя собственная мать не поддерживает меня, и это заставляет меня чувствовать себя ужасно.

— Я никогда не буду достаточно хороша для тебя, не так ли?

Мама закатывает глаза, снова пытаясь подойти ближе, но на этот раз я отхожу в другой конец комнаты, создавая между нами больше пространства.

— Милл…Эмори. Послушай…

— Я никогда не смогу сравняться с Милли. Что бы я ни делала, я никогда не буду достаточно хороша. Я никогда не буду ею, мама! Даже пытаться не буду быть ею только для того, чтобы понравиться тебе. Я и вполовину не такая хорошенькая, как она. Я не слушаю тебя так, как слушала она. Я не повинуюсь тебе так, как повиновалась она. Вот почему ты меня терпеть не можешь, верно? Потому что я не твоя марионетка. Независимо от того, насколько сильно я стараюсь угодить тебе, я никогда не буду достаточно хороша в твоих глазах, потому что ты не можешь контролировать меня.

— Не будь смешной, Ми…

— ЭМОРИ! — я кричу на нее. — Меня, блять, зовут Эмори. Ты дала мне это имя. Почему ты не можешь вспомнить мое чертово имя?!

— Я знаю твое им…

— Ne pleure pas, Brooke^{[21 ]}.

Мать подпрыгивает, услышав голос Майлза, и прижимает руку к сердцу, как будто его присутствие действительно напугало её.

Я надеюсь, что так оно и было.

— Pourquoi elles crient?^[22]

— Я не знаю, малышка, — отвечает Майлз. Я не уверена, что спросила Брук, но, судя по выражению лица Майлза, он просто не хочет ей говорить. — А теперь перестань плакать, ладно, маленькая обезьянка?

Он держит её в своих объятиях, вытирая слезы. Он не обращает внимания на то, что мы с мамой пристально смотрим на них, наблюдая.

Я всегда замечала в Майлзе одну вещь: когда дело доходит до Брук, он бросает все свои дела, чтобы быть рядом с ней. Возможно, он даже нашел бы способ пересечь океан за час, просто чтобы быть рядом с ней в момент, когда она нуждается в нём больше всего.

За это я искренне им восхищаюсь. Наблюдая за тем, как Майлз становится замечательным отцом, я чувствую, как что-то внутри меня успокаивается. Может быть, я боюсь, что не смогу быть отличной матерью для своего ребенка, потому что я понятия не имею, как быть родителем. Особенно учитывая, что мои родители оказались не самыми лучшими.

Возможно, наблюдение за ним каким-то образом показывает мне, какой я хочу быть со своим собственным ребенком. Я хочу, чтобы у него была такая же связь как с Брук. Безусловная любовь. Брук знает, что она может обратиться к своему отцу в любое время, и я почти уверена, что она в курсе, что он бросил бы всё ради неё. Это действительно впечатляет меня.

Когда мне было четыре, я была слишком напугана, чтобы сказать родителям, что случайно описалась в свою постель. Они наверняка бы накричали на меня. Когда же Брук делает это, она просто говорит Майлзу и знает, что ничего не случится. Она знает, что всё в порядке.

Когда мне было четыре, и я часто пугалась кошмаров, мне приходилось бодрствовать до тех пор, пока на меня не накатывала усталость и я не теряла сознание. Я ни за что не смогла бы пробраться в родительскую постель, в отличие от моей сестры. Брук же сразу прыгает прямо на своего отца и требует, чтобы он обнял её, оберегая от монстров, которые преследовали её во сне. Он находится рядом с ней, даже когда она не может заснуть.

Может, он просто порядочный родитель, но мне нравится, как Майлз относится к Брук… Это всегда будет для меня удивительным, впечатляющим.

— Мы купим мороженое, когда вернемся домой? — спрашивает Брук, заставляя Майлза рассмеяться и недоверчиво покачать головой.

— Да, — отвечает он, растягивая это слово со вздохом. — Я думаю, мы можем это сделать.

— Тебе не следует покупать мороженое. — вмешивается моя мать, она скрестила руки на груди, устремив пустой, но суровый взгляд на моего мужа, — Ты хочешь, чтобы она набрала вес?

— Заткнись, Холли. Просто… Закрой. Свой. Чертов. Рот. Ты можешь это сделать?

Я ахаю, не ожидая, что Майлз сбросит атомную бомбу на глазах у Брук. Он никогда этого не делает. Он даже не произносит таких слов, когда зол настолько, что в мультфильме его голова покраснела бы, а из ушей пошел бы пар. Он всегда скрывает это.

— Как ты смеешь говорить со мной так, будто…

— Дело не в том, как я должен разговаривать с тобой. Тебе следует спросить себя о том, в какой момент ты начала разговаривать со своей дочерью так, словно она была ошибкой. Как будто она для тебя обуза. Как ты смеешь говорить со своей дочерью так, словно она проблема? В то время как ты сама создаешь эту проблему, — перебивает Майлз, не сводя глаз с моей матери. Всё, что я могу делать, это наблюдать за ними, слушать, стараясь удержаться от того, чтобы сбежать.

— Она была ошибкой!

О, ладно, я догадалась об этом много лет назад, так что меня это больше не удивляет.

— Для тебя, может быть. Но это всё равно не даёт тебе права говорить с ней так, словно она сделала что-то не так, хотя она вовсе не виновата…

— Через год или два ты увидишь, что эта девушка не доставляет ничего, кроме проблем. Ты будешь считать свой брак такой же ошибкой, как и её саму.

Майлз качает головой, позволяя печальному смешку вырваться наружу:

— Ты ошибаешься, Холли. Эмори — это лучшее, что случилось со мной за долгое время. Эмори — моя жизнь, и я не могу понять, почему ты её не любишь. Я не могу понять, как ты смотришь на неё и не видишь ничего, кроме недостатков. Потому что, когда я смотрю на свою жену, я вижу совершенство. Когда я смотрю на неё, мой мир замирает, и я теряюсь в каком-то фантастическом моменте, в котором существуем только мы. Ты в нашу семью не входишь. Единственное, что не так — это мать, которую, к сожалению, она не может обменять на кого-то получше…

— Мэмори действительно хорошая, — говорит Брук, даря мне широкую улыбку, от которой мое сердце вмиг начинает таять. Её улыбка заставляет, в хорошем смысле, болеть мое сердце даже сильнее, чем слышать, как Майлз называет меня совершенством.

— Так оно и есть, верно? — Майлз отвечает своей дочери, на этот раз глядя на меня. — Красивая во всех смыслах.

Я направляюсь к мужу, полностью игнорируя маму. Я готова либо заплакать, либо уйти, либо и то, и другое. Нет, просто уйти, Майлз не позволит мне плакать.

Майлз, стоя прямо передо мной, улыбается мне, когда Брук немного наклоняется вперед, чтобы дотянуться до моего лица. Я уверена, что она видела, как Майлз делал это уже около сотни раз, поэтому сейчас она обхватывает мое лицо ладонями.

— Ты такая красивая, Мэмори.

— Ты пожалеешь об этом, Эмори, — произносит мать напряженным и низким голосом. В этом есть какая-то острота.

Я поворачиваюсь к своей матери, просто глядя на то, как она стоит. Опущенные руки сжаты в кулаки. Она выглядит неряшливо — полная противоположность тому, какой она была до смерти моей сестры. Раньше она всегда была аккуратной. Выглядела роскошно, дорого, хотя у нас никогда не было много денег. Она всегда следила за тем как одевается и насколько хорошо выглядит.

— Мне жаль тебя, — наконец говорю я, — может быть, однажды ты поймешь, что у тебя могла быть хотя бы одна дочь и потеря обоих детей не стоила всей той ненависти, которую ты демонстрировала.

— Ей жаль меня! — она усмехается, снова игнорируя мои слова. Она отворачивается от меня и вместо этого смотрит на Майлза. — Позволь мне предупредить тебя, Майлз. Брук не всегда будет твоей поклонницей. Когда-нибудь она возненавидит тебя, и ты возненавидишь её в ответ.

Майлз даже не выглядит смущенным.

— Я не думаю, что когда-нибудь это произойдет. Каждый ребенок проходит хотя бы раз в своей жизни через стадию, когда ему неловко рядом со своим родителем, но в конце концов она всё поймёт. Брук знает, что я всегда буду рядом с ней. Она знает, что я буду любить её. Так что не забивай себе голову мыслями о том, как мой ребенок возненавидит меня. Лучше начни думать о том, что ты сделала не так, что твой ребенок ненавидел тебя.

Брук явно не согласна со своим отцом, что читается по её лицу пока она не начинает говорить:

— Я не стесняюсь, папочка, — говорит она, прислоняя свою голову прямо к голове Майлза. — Я всегда люблю тебя.

Невозмутимое выражение лица Майлза быстро сменяет гордость. Не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, что он чертовски горд собой за то, что не отказался от неё и сумел так сильно полюбить свою дочь.

Я уверена, что, когда она станет немного старше, она всё равно будет знать, что её любят. Зная Майлза, не будет ни одного дня, когда он не заставит её почувствовать себя любимым ребёнком. Я, честно говоря, думаю, что когда ей будет уже за тридцать, Майлз всё равно будет звонить ей каждый божий день просто для того, чтобы сказать, что любит её.

«Ты — часть моей сущности, пребывающая здесь бесконечно» — Umbrella by Ember Island

Майлз

— … И вот почему я думаю, что мы должны завести котенка, — заканчивает Эмори свою презентацию на тему «Причины, по которым мы должны усыновить милого маленького котенка. Или два. Или двадцать.»

Серьёзно, это название презентации?

— Нет.

Брук соскальзывает с дивана, как старый мешок с картошкой, и хнычет. Отлично, теперь моя жена вселила в мою дочь ещё больше надежд на то, что в ближайшее время у неё появится домашний питомец. У меня нет времени на него. Ладно, сейчас больше, чем если бы я стал проф… но всё равно нет.

— Ну, а почему нет?! — Эмори опускает руки по швам, хмуро глядя на меня. — Это всего лишь кошка! Они милые, маленькие и пушистые.

— И ПУШИСТЫЕ, ПАПОЧКА! — кричит Брук, топая ногами по полу. Аарону и Софии повезло, что их сейчас нет дома, потому что, держу пари, они бы услышали это.

— Нет. — Я встаю с дивана, намереваясь снять стресс готовкой, но дочь вцепляется в мою ногу, обвиваясь вокруг неё как обезьянка.

— Пожаааааалуйста, — умоляет она со слезами на глазах. — Папа, пожалуйста…

— Нет.

— Je t’en prie!^[23]

— Всё ещё нет.

— S’te plaît, s’te plaît!^[24], — она смотрит на меня огромными глазами, надувшись. Боже, моё сердце разрывается надвое.

Она никогда ни о чем меня не умоляла. Я имею в виду, конечно, случайные просьбы типа «Я хочу конфетку». Обычно, когда я говорю нет, она просто принимает это.

— Je n’aime pas avoir á me répéter^[25].

Я действительно не люблю повторяться, особенно когда она практически всю свою жизнь знала, что у неё не будет домашнего животного. Это большая ответственность, у меня никогда не было времени. О домашних животных нужно заботиться, и из-за семьи, о которой нужно заботиться, работы и общественной жизни, у меня нет времени, чтобы заботиться ещё и о кошке. Я думаю, с кошками легче обращаться, чем с собаками…

Нет, черт возьми, мы не заведем кошку.

— Но у Риса тоже есть кот!

— У Риса нет кошки, — я бы знал, потому что Колин жаловался бы мне, что его младший брат завел домашнее животное, когда у него его никогда не было.

Брук крепче прижимается к моей ноге.

— Да, у него есть, папочка. Она всегда спит в его постели.

Я смотрю на свою жену.

— Видишь, что ты наделала?

Эмори закатывает глаза и отворачивается. Серьёзно?

— Значит, ты больше не разговариваешь со мной?

Она молчит, хватая свой ноутбук, прежде чем выйти из комнаты.

Здорово. Просто чертовски здорово.

«Детка, скажи, что тобой движет?» — motive by Ariana Grande, Doja Cat

Эмори

— Ты бросил меня! — я слышу крик Брук сразу после того, как открывается дверь нашей квартиры. — Не сказав до свидания!

Полагаю, Майлз вернулся домой.

— Ты игнорировала меня, Бруклин.

Закрыв дверь, Майлз, прихрамывая, заходит в квартиру. Хромает, потому что Брук, очевидно, решила вцепиться в ногу своего отца.

— Ты был груб со мной.

— Ты не говорила со мной, — частично это моя вина.

— Потому что я хочу котенка, папочка. Мэмори сказала, что я могу его завести.

Я действительно говорила, что однажды мы заведем домашнее животное. Я никогда ничего не говорила о кошке, хотя я действительно хочу ее. Я имею в виду, вы видели их милые мордочки?

Остановившись посреди комнаты, Майлз наклоняется, чтобы отцепить дочь от своей ноги и поднять на руки.

— Мы не заведем кошку, Бруклин.

Удивительно, но они оба полностью завладели моим вниманием. Я не буду разговаривать с Майлзом, пока нет. Я все еще злюсь. Кем, черт возьми, он себя возомнил, чтобы решать, усыновлять мне кошку или нет?

Ладно, я действительно спросила у него разрещения. Я сделала целую презентацию о том, почему мы должны её завести. Он всё равно сказал «нет». Я спросила только потому, что какая-то часть меня надеется, что мы будем жить вместе через пару лет.

«Попытаться ещё раз» означает, что мы встречаемся, не так ли? Это значит, что все те поцелуи, которые он дарил мне, все слова, достойные обморока, были настоящими. Так что мы не просто были фальшивыми мужем и женой. Мы были… муж и жена, за вычетом любви. Но это рано или поздно произойдет, не так ли? Головокружение, бабочки в животе — впрочем, они уже есть, — улыбки и тайные восхищенные взгляды. Заботливый. Связывание. Любовь.

Это придет.

Если бы я точно знала, что снова съеду, буду жить сама по себе, отдельно от Майлза, я бы не спрашивала. Но… опять же, я надеюсь остаться с ним. Вроде. Я думаю. Хотя, может быть, это только у меня так. Может быть, он даже не хочет видеть меня в своей жизни сверх нашего плана.

— Папа? Могу я посмотреть фильм? — спрашивает Брук, и, судя по всему, она смотрит на своего отца серьезными щенячьими глазами. — Но когда я буду спать, можно мне сегодня поспать с тобой?

Он опускает Брук на пол.

— Надевай пижаму и чисти зубы, а я позову мистера Пушистика и поставлю тебе фильм, хорошо? — Брук кивает и уходит в свою спальню, он следует за ней.

Майлз позволяет ей смотреть фильм в нашей спальне. Я отрываю взгляд от телефона, когда он выходит из нашей спальни без нее, прикрыв дверь.

— Ты в порядке? — спрашивает он, но я ему не отвечаю. Я знаю, что это ребячество, но, черт возьми, я расстроена. Я так сильно хотела этого кота.

Я рассеянно просматриваю ленту в телефоне, читая комментарии и отвечая на некоторые из них. Я публикую немного больше рисунков, и они нравятся не так сильно, как мое нижнее белье и фотографии нас с мужем, но они не так уж плохи. Половина меня верит, что это только потому, что у меня действительно есть миллионы подписчиков, другая половина надеется, что людям действительно нравится мое искусство.

Раздел комментариев — это какая-то смесь. Люди поддерживают меня, другие умоляют меня чаще публиковать фото, другие спрашивают, вернусь ли я когда-нибудь к тому, чтобы быть самой собой, а еще есть похотливые боты. И случайные предложения руки и сердца. Странно.

Майлз стоит прямо передо мной, и, хотя я по-прежнему игнорирую его, он не уходит. Он просто стоит и смотрит на меня.

— Ты не надевала это перед моим отъездом, — комментирует он.

Он прав. Пока его не было, я подумала, что было бы неплохо надеть платье и туфли на каблуках, чтобы снова почувствовать себя самой собой. Это не сработало, но я не хочу опять переодеваться. По крайней мере, не сейчас.

Сейчас я застряла в коротком белом платье и белых туфлях на каблуках, которые не причиняют боли моим ногам. Из-за этого они всегда были моими любимыми каблуками. Они у меня с восемнадцати лет и выглядят совершенно новыми — вот насколько хорошо я о них забочусь.

Майлз опускается на колени, раздвигая мои ноги достаточно, чтобы иметь возможность сесть немного ближе ко мне. Он выхватывает телефон у меня из рук и швыряет его на диван. Но я по-прежнему не смотрю ему в глаза, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Его руки лежат на моих бедрах, медленно двигаясь вверх. Затем он внезапно пододвигает меня к краю дивана, закидывая мои ноги себе на плечи. Майлз оставляет нежные поцелуи на внутренней стороне моих бедер, и теперь наши взгляды встретились. Я чувствую, как моё сердце бьется быстрее. И чем ближе его губы подбираются к местечку между моих ног, тем меньше я могу заставить себя дышать.

— Пожалуйста, дорогая, поговори со мной, — умоляет он.

Моё платье задирается, его большие пальцы скользят под ткань трусиков. Я не останавливаю его, когда он дергает их, хотя и недостаточно сильно, чтобы они сползли вниз по моим ногам.

— Если хочешь отрезать мне яйца, скажи только слово, и я дам тебе ножницы, — говорит он прямо перед тем, как его губы прижимаются к моему беременному животу. — Хочешь отравить меня? Просто скажи, и я достану тебе то, что убьет меня.

Я качаю головой, но уверена, что он даже не замечает, потому что продолжает. Он дергает за трусики достаточно сильно, чтобы снять их.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? Скажи эти слова, и я уйду.

Мои брови опускаются, глаза наполняются слезами. Я не хочу, чтобы он уходил. Мой клитор пульсирует от желания, когда он целует меня ниже живота.

— Накричи на меня, Эм. Сделай мне больно, посмейся надо мной, убей меня, что угодно из этого, просто, пожалуйста, поговори со мной. Наказывай меня, как хочешь, но не игнорируй меня.

Я хнычу, когда он подсовывает руки под мою задницу, приподнимая мои бедра, прежде чем поцеловать меня еще раз.

— Мне нужно, чтобы ты поговорила со мной, Эмори. Я хочу сказать тебе кое-что действительно важное, и мне нужно, чтобы ты ответила мне.

Боже, я так сильно хочу его.

— Майлз… — я убираю ноги с его плеч, сажусь прямо, подношу обе руки к его подбородку, — Я не хочу причинять тебе боль.

Он облегченно выдыхает, хотя я не уверена, потому ли это, что я не хочу отрезать ему яйца, или потому, что я разговариваю с ним.

— Я влюбляюсь в тебя, — просто говорит он.

Без единого предупреждения. Без насмешливого подтекста или чего-то в этом роде. Просто и честно.

Я не уверена в том, что происходит прямо сейчас, и я не уверена, что он реален, потому что, похоже, весь мой мир сейчас вращается по кругу. Мои руки разжимаются, но Майлз накрывает мои ладони своими, прижимая их обратно к своей горячей коже.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь.

— Что?

— Я влюбляюсь в тебя, — повторяет он медленнее. — Становится так плохо, Эмори, что я действительно схожу с ума, когда не слышу твоего голоса в течение долгого времени. Я влюблен так сильно, что потратил час у Грея, чтобы сделать… — он засовывает руку в карман пиджака и вытаскивает крошечный бумажный букетик цветов, — вот это. Мне нужно было, чтобы они были идеальными, поэтому мне потребовалось время. Я собирался купить тебе цветы и извиниться, но это показалось мне неправильным. Ну, я сделал вот это. Это глупо, но…

— Майлз, — останавливаю я его, слезы теперь стекают по моему подбородку, но не потому, что я чувствую себя виноватой. — Мне нравятся.

Я беру бумажные цветы из его рук, улыбаясь. Они не идеальны: некоторые части бумаги немного кривоваты, слишком сложены, как будто он делал это миллион раз, просто чтобы найти правильный угол. Но они всё ещё мне нравятся. Лепестки красной розы не такие четкие и изогнутые, как у настоящей розы, но я полагаю, что придать изгибы мини-розе практически невозможно.

— Тебе правда нравится?

Я киваю.

— Очень сильно, — эти цветы, возможно, самый уникальный и значимый подарок, который я когда-либо получала. Даже если они подарены в качестве извинений.

Но теперь, когда у меня было достаточно времени, чтобы признать важность бумажных роз, самые важные его слова возвращаются ко мне. Слова, которых я не ожидала ни в ближайшее время, ни когда-либо еще.

— Майлз, я не знаю, что сказать.

— Всё в порядке, — говорит он тихо, почти шепчет. Искренность в его голосе. Он сказал это не просто так? Не так, как мы делали раньше. На этот раз он действительно говорит серьезно. — Всё в порядке, Эм. Я не ожидаю, что ты будешь чувствовать то же самое.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Я не верю в любовь. Не тогда, когда это касается моей жизни.

Я наблюдала, как моя сестра-близнец влюбилась в парня, с которым встречалась я, и видела, как он отвечает ей такой же любовью. Это всегда заставляло меня задумываться, что я сделала не так. Мои родители до смерти любили Милли, но всегда относились ко мне как к старому хламу. Мой бывший парень был со мной только из-за моего тела, которое, как он думал, он мог контролировать, заставляя меня чувствовать себя дерьмово, когда я смотрела на еду; это тоже не было любовью.

Любовь в моей жизни так же невозможна, как дом, построенный на облаке.

— Грей спросил меня, почему я не позволяю себе любить тебя, — начинает он. — Я не смог ему ответить. Я не мог назвать ему причину, потому что дело в том, что я позволил себе влюбиться в тебя. Я просто не знал, как тебе сказать. И я хотел, чтобы ты была первой, кому я рассказал. Поэтому, когда он задал мне этот вопрос, я не хотел говорить ему, что влюбился в тебя.

Его руки немного дрожат, когда он держит мои. Ему не так легко сказать больше, чем признаться, что он влюбился в меня.

— Я хотел подождать, — признается он. — Я хотел дождаться, пока ты скажешь мне первой, потому что это немного неловко, — он посмеивается, но я не нахожу это смущающим. — Я хотел подождать, потому что знаю, что ты меня ещё не любишь. Я очень хорошо знаю, что тебе могут потребоваться месяцы, чтобы полюбить меня в ответ, и это нормально. Но дело в том, Эм, что ты на двадцать седьмой неделе беременности, и я не хочу смотреть, как ты умираешь, не сказав этого хотя бы раз.

— Я не собираюсь умирать, — напоминаю я ему.

— Я верю тебе, — он тяжело сглатывает, теперь наши руки лежат у меня на коленях, — на данный момент.

Хоть что-то.

Желая отвлечься от разговоров о любви, я решаю переключиться на другую тему, или, облегчить себе задачу, когда он вроде как дает мне выход.

— Завтра у меня прием у врача, — говорю я ему.

— Я знаю.

Конечно, он знает.

— Я говорю, потому что… Я передумала. Я думаю, что хочу знать пол ребёнка. Тогда мы сможем соответствующим образом украсить детскую.

Сначала мы с Майлзом решили, что пол ребенка будет для нас сюрпризом. Я думаю, он согласился только потому, что таким образом пытался оттянуть момент, когда Брук закатит истерику, если родится мальчик. Ей действительно не нужен брат. На самом деле Майлзу не нравится, когда она расстроена. Но с ней всё в десять раз хуже. Иногда мне кажется, что он вот-вот расплачется, когда увидит, что она плачет.

Он поднимается с пола, приподнимая мою голову, прежде чем наклониться достаточно, чтобы его губы соприкоснулись с моими. Сладкий и мягкий. Не больше, чем просто легкий поцелуй.

— Хорошо, — бормочет он мне в губы.

— Майлз?

— Да, дорогая? — он не отстраняется, просто задерживает свои губы так близко к моим, что при каждом движении его рта его губы касаются моих.

— Значит ли это, что ты не выгонишь меня через несколько месяцев?

— Да. Это значит, что ты застряла здесь, если только не захочешь выбраться.

Я улыбаюсь ему в губы. Он должен это чувствовать, но никак это не комментирует.

— Тааак, тогда можно нам завести кошку?

Он выпрямляет спину, закрывая все мое лицо руками, прежде чем осторожно опустить меня обратно на диван. Не дав мне ответа, он просто уходит. Потом останавливается у двери нашей спальни, вздыхает и говорит:

— Я подумаю об этом.

Это означает «да».

— Разве ты не собираешься закончить то, что начал? — я думаю, что от всех этих разговоров о любви я стала ещё влажнее.

Иногда эти гормоны — сущее проклятие.

Он ухмыляется.

— Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Хочу ли я этого? Мне нужно, чтобы он это сделал.

— Если только ты не хочешь, чтобы я воспользовалась вибратором, то, черт возьми, да.

— Дай мне секунду. Проверю Брук, дорогая, и вернусь.

«Святое дерьмо, она поклоняется моему члену, как будто это святой отец» — DEVILISH by Chase Atlantic

Эмори

Я обнажена, лежу на диване, а мои пальцы скользят по его спине.

— Молчи, — шепчет он, бросая быстрый взгляд на дверь нашей спальни. Между рамой и дверью есть крошечный зазор. Брук крепко спит, но она может проснуться в любой момент. Маловероятно, что с её талантом можно что-то проспать, но все же возможно.

Я извиваюсь, когда он оставляет поцелуи вдоль моей челюсти, вниз по шее и ключицам. Каждый дюйм моего тела жаждет, чтобы мой муж сделал что-нибудь, чтобы облегчить потребность, которая переполняет мои нервы. Я пытаюсь поджать ноги, стремясь уменьшить желание, которое одолевает меня, но это бесполезно, когда Майлз нависает надо мной.

Его хитрый смешок говорит мне о том, сколько раз он сдерживался от того, чтобы доставить мне удовольствие прямо в этот момент. Я чувствую его улыбку на своей коже, когда он прокладывает поцелуями дорожку между моими грудями, проводя языком по моим набухшим соскам.

— Майлз… — нетерпеливо умоляю я, пытаясь потереться о его член, но он просто отодвигает свои бедра от моих.

Официально. Я ненавижу его. Я ненавижу своего мужа. Можно подумать, что быть женатым означает получать много изматывающего, сводящего с ума секса типа «Я-хочу-умереть-прямо-на-месте». Нет. На самом деле, от всех этих поддразниваний у тебя просто возникает желание умереть. Но хуже всего то, что, как бы я ни боялась, что Майлз будет дразнить меня, мне это нравится.

И секс с Майлзом, к сожалению, действительно выматывает нервы, сводит с ума. Это хорошо, великолепно. Но, тем не менее, я ненавижу его.

— Майлз, пожалуйста.

Он никак не реагирует. Майлз не торопится, стараясь оставить дорожку из поцелуев вниз по моему телу, по животу, пока, наконец, не достигает того места, которое нуждается в нем больше всего. Но там он просто оставляет один нежный поцелуй прямо над моим клитором, а затем полностью убирает свой рот с моего тела.

— Скажи мне, чего ты хочешь, дорогая.

Он что, черт возьми, серьёзно?

— Я хочу, чтобы твой рот был на мне.

— Где именно? — спрашивает он, в то время как его голубые глаза прожигают меня. Мои щеки пылают. Он знает, что разговоры о сексе всегда были одной из самых трудных тем для меня, поэтому прямо сейчас я ненавижу его за это еще больше.

Он поднимает одну из моих ног, перекидывая её через спинку дивана, открывая меня шире. Вторую ногу он сталкивает с дивана. Ложась передо мной, он опускает голову. Я чувствую, как его горячее дыхание касается моей чувствительной кожи. Его губы касаются моего клитора, и я втягиваю немного воздуха.

— Здесь?

Я киваю, но он не видит.

— Да, — выдыхаю я.

Я вздрагиваю, когда он обхватывает губами мой клитор, его язык скользит по нему. Стон вырывается из его горла, когда он пробует меня на вкус. Моя грудь тяжело вздымается, руки крепко сжимают розовые пушистые декоративные подушки. Стон почти вырывается из меня на полную громкость, но я успеваю прикрыть рот рукой, прежде чем это происходит.

— Тебе нравится? — спрашивает Майлз, проводя языком по моему клитору. Я прижимаюсь к своей руке в ответ, поднимая бедра и прижимаясь к его лицу. Я чувствую его смешок, и это заставляет меня застонать еще раз.

Он вводит в меня один палец, и я стону, чувствуя, как сжимаюсь вокруг его пальца. Он наблюдает за моей реакцией, двигая пальцем. Влажный звук был единственным, наполняющим эту комнату звуками наряду с моим тяжелым дыханием. Майлз добавляет еще один палец, и я вскрикиваю, уткнувшись в свою руку.

— Майлз… — я задыхаюсь, желание кончить нарастает с каждым толчком его пальцев.

— Я знаю, дорогая, — он убирает пальцы, вместо этого используя свой язык. Крик срывается с моих губ, ногти впиваются в подушку от того, как крепко я держусь за неё.

Мои мышцы напрягаются, глаза закатываются, и сладкое блаженство облегчения захлестывает меня. Я так высоко вознеслась на небеса, что не замечаю, как его голубые глаза оказываются на уровне моих. Я лениво улыбаюсь, обнимая мужа за шею, прежде чем поцеловать его. Всё, о чем я забочусь, чтобы язык Майлза был у меня во рту.

Он не позволяет своему весу ложиться на меня, всегда поддерживает себя руками. Его язык переплетается с моим. Майлз целует меня со страстью, любовью. Искры вспыхивают, когда наши губы соприкасаются, мое тело превращается в жидкость. Я могла бы заниматься этим всю оставшуюся жизнь. Просто лежать здесь и целовать мужа.

Я открываю глаза, когда мы останавливаемся, и вижу восхищение в его глазах. Я хочу умолять его сказать ещё раз, что он влюбляется в меня. Хочу услышать, как он скажет это ещё раз. Я так сильно хочу сказать это в ответ, но я знаю, что не готова сказать это. Не сейчас. Поэтому я не спрашиваю.

— Ты в порядке? — спрашивает он, оставляя нежный поцелуй на моей щеке. Я киваю, будучи не в состоянии говорить.

— Ты хочешь остановиться?

Боже, нет.

Я качаю головой.

— Чего ты хочешь, Эмори? Снова возвращаюсь к этому вопросу.

— Я хочу, чтобы ты любил меня.

Он снова целует меня, направляя свой член внутрь меня. Он заполняет меня медленно и осторожно, как будто не хочет причинить мне боль. Майлз издаёт самый сексуальный, хрипловатый стон. Я думаю, что испытала небольшой оргазм, услышав это.

— Издай этот звук еще раз, — умоляю я, а он смеется. Я хлопаю его ладонью по спине, он смеется еще громче. — Я говорю серьезно, Майлз. Как мой муж, ты обязан делать то, что я говорю. И я требую, чтобы ты сделал этот звук еще раз, — он не обязан делать то, что я говорю, но попробовать стоит.

— Правда?

— Ага, — решительно киваю, — ты поклялся быть моим верным партнером в болезни и здравии. И, возможно, ты не читал мелкий шрифт, но я точно читала. Ты поклялся издавать эти чертовски сексуальные звуки каждый раз, когда я попрошу тебя об этом, — я делаю глубокий вдох, затем продолжаю, — итак, издай ещё раз этот звук.

— Какой звук? — спрашивает он, наклоняя голову, чтобы приблизить свои губы к моему уху. Он отводит бедра назад, выходя из меня, прежде чем снова вонзиться внутрь. Ещё один хриплый стон вырывается из его горла.

— Этот?

Мне кажется, я только что умерла.

— Мм-хмм, — пытаюсь ответить я, довольная своей способностью заставлять мужа стонать мне на ухо, когда я прошу его об этом. — Ещё раз.

Майлз хихикает, и я чувствую, как он прижимается губами к раковине моего уха.

— Я никогда не встречал никого, похожего на тебя, Эмори.

— Всегда пожалу… — мои слова замирают, когда он начинает двигаться чаще страстными, медленными движениями. С каждым толчком он стонет мне в ухо. С каждым толчком я задыхаюсь и тихонько постанываю.

Я обхватываю ногами его бедра так сильно, как только могу, крепко держась руками за его шею. Он прижимается ко мне, толкаясь вперед снова и снова. Он не торопится, сохраняя при этом все ощущения. Майлз оставляет поцелуи на моем лице: на щеках, носу и губах. Я впитываю каждую секунду его нежности, как будто это последний раз. Это не правда, и всё же я навсегда сохраню этот момент в своих мыслях.

Мои ногти впиваются в его кожу, и он издает ещё один чертовски сексуальный хриплый стон. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня кончить снова. Я пульсирую вокруг его члена, мои глаза закрываются. Я так близка к оргазму, что не знаю, как долго ещё смогу это выносить. Я просто надеюсь, что он тоже близко.

— Я не могу, — хнычу я, слеза скатывается из уголка моего глаза. Майлз сразу же смахивает её поцелуем. — Майлз, я не могу…

Эмоции переполняют меня, наполняя тело экстазом, а сердце теплом и чем-то ужасно похожим любовь. Что-то тяжелое и в то же время легкое. Что-то твердое, но непрочное.

— Ты можешь, дорогая, — он целует меня снова и снова.

Я теряю контроль над реальностью, видя звезды там, где их нет. Я так сильно сжимаюсь вокруг его члена, что поднимаюсь над облаками, приветствуя ангелов.

— Смотреть, как ты кончаешь — самое сексуальное зрелище на свете, — бормочет Майлз, и я чувствую, как он кончает.

Он закрывает глаза и испускает глубокий вздох. Самый хриплый и тихий из стонов. Майлз прислоняется своим лбом к моему, тяжело дыша. Я чувствую, как его сердце бьется в одном ритме с моим. 

«Потому что есть много вещей, которые заставят тебя улыбнуться» — Cry with you by Jeremy Zucker

Майлз

У нас будет мальчик. Как, чёрт возьми, я должен объяснить своей дочери, которой не нужен брат, что у неё будет младший братик?

— Вы уверены? — я спрашиваю доктора Мэнсон в третий раз. Она ласково улыбается мне, кивает, затем подтверждает, но я снова переспрашиваю.

— Мистер Кинг, я совершенно уверена, что это мальчик.

— Брук нас убьет, — говорю я, когда до меня наконец доходит. У Эмори хватает наглости смеяться над моими страданиями. — Не смейся.

— Я не смеюсь.

Она совершенно точно смеется.

— Вы, кажется, не очень довольны результатом, — отмечает доктор Мэнсон.

— Дело не в этом, — отвечаю я. — Я очень рад, что в доме появится мальчик. Просто у меня есть пятилетняя дочь, которая приставит нож к моему горлу в ту же секунду, как я скажу ей, что у нее будет брат, а не сестра.

Доктор Мэнсон записывает что-то на листе бумаги, затем снова смотрит на меня.

— Мой сын тоже был не в восторге от того, что у него появилась сестра. Они часто ссорятся, но я знаю, что они не могут жить друг без друга. Я полагаю, это и есть любовь брата и сестры.

— Желание убить друг друга и в то же время безумная любовь, — подтверждает Эмори, как будто точно знает, о чём говорит доктор Мэнсон. Что ж, вероятно, так оно и есть. У меня нет братьев или сестер.

— Это относится к полу единокровным братьям и сестрам?

— Они все еще брат и сестра, мистер Кинг.

— Но также и двоюродные брат с сестрой.

Доктор Мэнсон знает о том, что случилось с Милли. Она не знала, что сестра Эмори была матерью моего ребенка, пока на четвертом месяце беременности Эм не попыталась в миллионный раз заверить меня, что с ней всё в порядке. После этого я сдался и рассказал, почему каждый раз, когда мы приходили сюда на обследование, я был напуган больше, чем Эмори.

Я никогда не считал, что для меня потерять Милли хуже, чем для Эмори. Тем не менее, я думаю, что в семейном плане это ударило по мне сильнее. Эмори знает её дольше, но предполагалось, что я буду растить с ней ребенка, а потом все свалилось на меня.

Эмори, возможно, боится умереть во время родов, но ей не нужно беспокоиться о том, что она может растить ребенка в одиночку. Мне не только придётся растить еще одного ребенка в одиночку, я потеряю ещё одну любимую женщину. Она никогда не говорила мне, что боится смерти, но я всё равно беспокоюсь каждый божий день. И я буду беспокоиться до тех пор, пока этот ребенок не родится, а Эмори всё ещё будет живой.

— Это не будет иметь значения. Не беспокойтесь об этом.

Но я беспокоюсь об этом. Что произойдет, когда через десять лет Брук придет домой из школы в слезах, потому что ее одноклассники узнали, что её брат является двоюродным? Это будет звучать так неправильно. Люди видят только причину, чтобы запугать кого-то, не думая, что это причинит другому человеку больше вреда, чем что-либо другое.

Я могу жить с тем, что люди обзывают меня за то, что я влюбился в сестру-близнеца моей покойной девушки. Я могу смириться с отвращением родителей Эмори. Но если моя ошибка причинит боль моей дочери, я не смогу с этим жить. Может быть, они никогда этого не узнают, потому что откуда им знать? Если Брук или её брат не расскажут своим друзьям, никто никогда и не узнает.

— Тогда увидимся через две недели, хорошо? — говорит доктор Мэнсон, вставая со своего стула. Она протягивает мне листок с указанием следующих четырех назначений Эмори.

— Я думаю, да.

Доктор Мэнсон прощается и выходит из палаты, закрыв дверь, чтобы дать Эмори немного уединения, пока она вытирает гель. Я беру несколько бумажных полотенец и помогаю ей дотянуться до тех мест, которые она с трудом разглядывает.

— Ты действительно боишься, что он не понравится Брук, да? — спрашивает Эмори мягким голосом. Она позволяет мне стереть гель. Это странно, но невероятно интимно.

— Нет, я боюсь, что она подумает, что я сделал это нарочно, чтобы… Я не знаю, например, чтобы избавиться от нее.

— Майлз, — Эмори кладет руку мне на щеку, заставляя меня посмотреть на нее. — Брук любит тебя. Она никогда бы не подумала, что ты пытаешься от неё избавиться.

Я беру её запястье в свою руку и прижимаю его к своему сердцу. Мое сердце, должно быть, колотится со скоростью сто миль в час. Она чувствует это, потому что мягко улыбается. С сочувствием. Она думает, что это из-за того, что я боюсь, что моя дочь может возненавидеть меня. Но мое сердцебиение участилось из-за Эмори. Потому что я люблю её так чертовски сильно, что это причиняет боль. При одном взгляде на неё мне хочется встать на вершину горы и кричать об этом на весь мир.

Она ещё не любит меня, но и не обязана любить. Я не виню её за это. Честно говоря, даже не могу поверить, что люблю ее. Но я уверен: не имеет значения, сколько времени это займет, семь часов или семьдесят лет, я буду ждать её, потому что любить кого-то — значит идти на жертвы. Это значит хотеть для них самого лучшего. Нужно много ждать, надеяться, молиться, чтобы сделать их счастливыми. Честно говоря, семьдесят лет, наполненных надеждой, что Эмори однажды полюбит меня, лучше, чем семьдесят лет, потраченных впустую на того, кого я не хочу. Так что, да, я подожду. Даже если на это уйдет вся моя жизнь.

— Какую кошку ты хочешь? — спрашиваю я, и моё сердце замирает, когда я вижу, как загораются глаза Эмори: уголки её рта приподнимаются в широкой улыбке, и она издает возбужденный вопль.

— Мы заведем кошку?!

— Только если ты скажешь мне, какую породу ты хочешь, — отвечаю я. — Только не одна из этих голых, они меня пугают.

Эмори обвивает руками мою шею, повторяя бесчисленное количество раз слово «спасибо». Если бы я знал, что кошка будет так много значить для неё, я бы купил её несколько месяцев назад.

— Я хочу серого шотландского вислоухого кота по кличке Пуррито.

— Пуррито?

— Да!

Она задыхается.

— Или сиамского кота по кличке Суп!

— Эм… Суп? Серьёзно?

Эмори высвобождается из объятий, кивая чересчур восторженно.

— Может быть, нам стоит завести двух кошек!

— Может быть, мне стоит пересмотреть своё решение о том, чтобы влюбиться в тебя. Ты кра… — через несколько секунд Эмори прижимается губами к моим, прерывая меня на полуслове.

— Ты не можешь вернуть свои слова обратно. Это закон, — бормочет она, все еще прижимаясь своими губами к моим. Она даже не целует меня.

— Да?

Да.

— Ну, тогда, если ты так говоришь… Думаю, я не могу взять свои слова обратно.

«Я знаю лишь одно — ты нужна мне рядом» — needy by Ariana Grande

Майлз

— Майлз, — я не уверен, как часто она выкрикивает моё имя, но сейчас мои глаза открыты.

Я смотрю на свою жену сквозь темноту, и мне нужна секунда, чтобы сориентироваться, но я быстро просыпаюсь, испытывая странный страх, что с ней что-то случилось. Её зеленые глаза смотрят в мои, как солнце, только менее яркое в это время суток.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, мои руки блуждают по ее телу, чтобы увидеть, все ли у нее на месте.

Эмори слегка хихикает.

— Да, Майлз. Я в порядке. Физически.

Притягивая ее ближе к себе, я спрашиваю:

— Что случилось? Ты голодна? Хочешь в туалет? — ей не нравится ходить ночью в туалет одной. Эмори боится темноты. Это я понял за последние пару месяцев. — У тебя ведь не преждевременные роды?

— Майлз, нет. Я в порядке.

Я расслабляюсь. Хорошо. Не голодна, это плохо, но ничего страшного. Никаких преждевременных родов. Это… хорошо. С ней всё в порядке.

— Я не могу уснуть, — это тоже не ново. Нашему сыну нравится не давать ей спать по ночам.

Блять. Наш сын. Чёрт, это всё еще звучит так сюрреалистично. У меня будет сын. Это… чёрт возьми.

— Не хочешь немного прогуляться? Может быть, он снова заснет?

Она мне не отвечает. Вместо этого Эмори убирает мою руку со своего бедра и кладет её прямо на свой живот, ожидая. Она прижимает кончики пальцев к своему животу, дразня этого маленького ребенка внутри себя, затем накрывает то же место моей ладонью. Проходит не так много времени, прежде чем я понимаю.

— Он пинает тебя, — говорю я как ни в чем не бывало.

Она кивает с улыбкой, как раз вовремя, чтобы я почувствовал, как он ударяется прямо о мою ладонь. Я ахаю, охваченный какой-то странной смесью гордости и радости. Я не мог описать то чувство, которое испытывал с Брук, и, как оказалось, до сих пор не могу. Это просто… Там мой ребенок пинает меня, пока ещё не родился. Это такое особенное ощущение.

— Я подумала, что ты, возможно, захочешь это почувствовать.

Это первый раз, когда я смог почувствовать. Эмори давно говорила мне, что чувствует, как он двигается, и, честно говоря, я завидовал.

— Спасибо тебе, — шепчу я и прижимаюсь губами к губам моей жены, таким нежным и сладким губам.

Эмори поворачивается на другой бок, прижимаясь своей задницей прямо к моему члену. У меня вырывается стон, и она усмехается, потому что знает, что только что сделала. Поэтому я притягиваю её ближе к своему телу и ради этого позволяю своему уже твердеющему члену упираться в её задницу. Моя рука лежит на её животе, большой палец ласкает её нежную кожу, в то время как Эмори трется об меня своей попой, дразня меня.

— Эм, — прохрипел я, зарываясь лицом в местечко между её плечом и шеей, целуя его и покусывая кожу.

— Ты так и не заполнил анкету бойфренда, о которой я тебе говорила, — говорит она, беря меня за руку и опуская ее вниз.

Я, мягко говоря, в замешательстве. Она хочет, чтобы я трахнул её, или поговорить о дурацком заявлении о приеме в бойфренды?

— Я всё ещё должен это сделать? — спрашиваю я, медленно проводя пальцами по её нижнему белью.

Эмори откидывает голову назад, прижимаясь к моему телу, её нога немного приподнимается, чтобы предоставить мне больше доступа.

— Да, — выдыхает она, когда я прижимаю два пальца к её отверстию. — Т-ты знаешь.

Я пытаюсь сесть, но у моей жены другие планы. Почти рычит на меня за то, что я убрал руку.

— Что? Ты хочешь, чтобы я заполнил эту анкету или трахнул тебя, дорогая?

— Анкета может подождать еще один день.

Я улыбаюсь, но она этого не видит. Боже, она обвела меня вокруг пальца, но я бы не хотел, чтобы все было по-другому. Как мы сюда попали? Как мы прошли путь от того, что едва терпели друг друга, до того, что я безумно полюбил эту женщину? Честно говоря, мне все равно как. Я просто рад, что это произошло.

Как бы сильно я ни хотел раздеть Эмори, уложить её обнаженной передо мной и приятно провести время, занимаясь с ней любовью, сейчас середина ночи, а утром нам нужно быть в другом месте. И если Эмори не выспится, я стану жертвой её плохого настроения.

Поэтому вместо того, чтобы тратить время на раздевание, я отодвигаю её трусики в сторону, скользя пальцами внутрь неё. Она вся мокрая и уже готова, и у меня есть подозрения относительно того, почему это так, потому что она чертовски уверена, что не промокла насквозь от нескольких крошечных поцелуев в шею.

— Ты проснулась от сна о сексе? — спрашиваю я, вытаскивая свои пальцы из нее только для того, чтобы снова погрузить их внутрь.

Она отводит руку назад, её ладонь хватает меня за бедро, пальцы впиваются в мою кожу.

— Нет, — выдыхает она, после чего следует стон.

Ладно, может быть, я смогу затянуть это ещё немнооооого.

— Значит, ты просто запала на меня, да?

Она хнычет, её бедра двигаются, когда она пытается трахнуть мою руку.

— Я прослушала голосовую заметку.

Конечно, она это сделала.

— Без всякой причины?

Эмори кивает, а потом сразу же качает головой.

— Я планировала… О, Боже. Майлз…

Мое дыхание вырывается из легких при звуке моего имени, слетевшего с её губ, задыхающихся от вожделения. Мой большой палец касается её клитора, снова дразня его. Я неторопливо исследую её тело, прислушиваясь к тихим звукам, которые издает она, позволяя им определять темп, в котором я погружаю в нее свои пальцы.

— Продолжай говорить, дорогая, — приказываю я. Я хочу знать, что она планировала, хотя уверен, что уже знаю.

Эмори никогда не будит меня для секса. Она бы не стала просить об этом. Она скорее замучит себя, чем попросит меня сделать это за неё. Эта женщина может говорить свободно обо всем, но когда дело доходит до секса, она вся такая застенчивая. Но это мило.

— Что ты планировала делать?

— Я… — из её горла вырывается хриплый звук. — Я собиралась…

— Мастурбировать, — отвечаю я вместо неё. Она слегка кивает, замирая, когда я прижимаюсь губами к её шее.

— Ну, я же тебя разбудила, верно? Очевидно, я хотела тебя.

Поглаживая носом нежную кожу её шеи, я вдыхаю её запах. От нее всегда так приятно пахнет ванилью. Я всегда любил ваниль. Целуя её прямо за ухом, я шепчу:

— Насколько сильно ты хочешь кончить?

Независимо от её ответа, я могу уверить вас, что хочу быть внутри нее по крайней мере в два раза сильнее.

— Майлз, пожалуйста, — умоляет она, всхлипывая. Поэтому действую быстрее, жалея, что моя рука прямо сейчас не играет с её грудью, но я держу её за руку, так что, все не так плохо.

Она извивается из-за моих прикосновений, втягивая воздух и выпуская его со сладкими звуками. Я хочу почувствовать, как она кончает больше, чем сделать следующий вдох. Я толкаю свои бедра вперёд, потирая свой ноющий член о её задницу. Я хочу быть внутри нее. Чувствовать, как эти стенки сжимаются вокруг моего члена. Я хочу целовать её везде. Обнять её. Трахнуть её. Любить её.

Эмори приближается, конвульсивно сжимаясь вокруг моих пальцев. Я стону ей на ухо, а мое дыхание тяжелое. Когда она стонет в ответ, меня накрывает волна удовлетворения. Кто бы мог подумать, что моя милая, но дерзкая малышка Эмори, найдет мужские стоны возбуждающими?

— Я близко, — говорит она мне.

Я толкаюсь в неё быстрее, потирая её клитор, надавливая большим пальцем на бугорок.

— Будь хорошей девочкой и кончи для меня, дорогая.

Её тело нагревается сильнее с каждым толчком моих пальцев, напрягаясь. Она покачивает бедрами, оседлав мои пальцы.

— Ты чувствуешь, что ты делаешь со мной? — хриплю я, ещё раз прижимаясь бедрами к её заднице.

Она выкрикивает моё имя, когда достигает оргазма, почти заставляя меня кончить в штаны. Что бы я отдал, чтобы увидеть её лицо прямо сейчас… Всего за несколько секунд я вытаскиваю свой член из боксеров, долго поглаживаю его, сильно сжимая кончик, чтобы дать себе шанс трахнуть её и не кончить сразу. А затем, пока Эмори все еще приходит в себя от кайфа, я просовываю головку своего члена и легко скольжу в нее.

Она более влажная, чем я ожидал, отчего по моему телу мгновенно прокатывается волна удовольствия. Я напрягаюсь, желание просто кончить в мою жену прямо сейчас так близко, что я чувствую его вкус на своем языке. Но я не позволю этому случиться. Она словно мой дом, черт возьми, и, может быть, два месяца назад я бы посмеялся над собой за то, что даже подумал об этом, но сейчас это просто правда.

«Я хочу заниматься с тобой любовью при включенном свете» — Lights On by Shawn Mendes

Эмори

Я только отошла от довольно сильного оргазма, а Майлз уже внутри меня, медленно выскальзывает наружу и возвращается обратно.

Наши руки переплетены. Моя голова покоится на его руке. Его пальцы сомкнулись на моём бедре. Его губы на моих губах, и, боже, чего бы я только не отдала, чтобы его губы были также и на моей шее, плече, где угодно, до чего он может дотянуться.

Он стонет мне в ухо, заставляя меня потерять рассудок. Когда рядом Майлз, я не в состоянии отличить плохое от правильного. Когда дело доходит до него, я хочу все, что он может мне дать, включая звуки, которые срываются с его губ, когда он прижимается бедрами к моей заднице, толкаясь все глубже в меня.

Он такой большой, что заставляет меня чувствовать себя невероятно наполненной. К тому же я невероятно наслаждаюсь, но все же я хочу большего. Я всегда буду хотеть большего с ним.

— Ты так хороша, дорогая, — выдыхает он мне в ухо, оставляя поцелуй.

Мои мышцы сжимаются вокруг него от этой похвалы. До Майлза я никогда не думала, что похвала — это круто.

— Черт возьми, Эмори.

Его рука на моем бедре напрягается, в этот момент его пальцы почти сжимают мои.

Я больше не могу.

Капли пота катятся по моей коже, желание кончить нарастает с каждым толчком. Мне хочется кричать, выкрикивать его имя и забыть обо всем, что нас окружает. Здесь только мы с Майлзом. Просто с ним мне невероятно хорошо. В мире нет ни боли, ничего плохого. Только мы. Только его член внутри меня, его губы на моей коже, и наши руки соединены, как будто мы одно целое.

Давление между моими ногами начинает становиться невыносимым, требуя облегчения. И с каждым толчком, с каждым звуком, срывающимся с губ Майлза, становится только хуже. Он не трахает меня жестко. Это сладко и чувственно, с любовью и медленно. От этого каждая мышца напрягается, каждая вена наполняется экстазом, пока поверхность моей кожи не начинает покалывать, как фейерверк.

Я задыхаюсь, Майлз тоже.

— Я собираюсь кончить, Эмори, — хрипло произносит он, убирая руку с бедра. Его пальцы потирают клитор, подводя к очередному оргазму.

— Я тоже, — выдыхаю я, уже чувствуя, как у меня дрожат ноги.

Он проникает в меня глубже, немного быстрее. Наслаждение поражает меня, в глазах темнеет, а я отключаюсь от окружающего мира. Мое тело сотрясается, мышцы напрягаются и расслабляются одновременно. Сделав последний толчок, Майлз отпускает меня, его тело прижимается к моему всего через мгновение после того, как он притягивает меня ближе. От звуков, которые он издает, у меня кружится голова.

Он кончает в меня, наслаждаясь своим кайфом, чтобы убедиться, что каждая частичка его окажется внутри моего тела, а не за его пределами. Я почти смеюсь над этим. Что ж, полагаю, я не смогу забеременеть сильнее, чем уже забеременела.

— Если бы мы не были женаты, думаю, я бы просто умоляла тебя жениться на мне, — признаюсь я, смеясь сквозь тяжелое дыхание.

— Я женюсь на тебе ещё миллион раз, дорогая, так что умоляй прямо сейчас. — он утыкается носом в изгиб моей шеи, явно просто желая быть ближе. В этот момент он с таким же успехом мог бы залезть мне под кожу.

— Любишь меня так сильно, да?

Он, не колеблясь, говорит:

— Невероятно сильно.

— Это немного пугает.

Он кивает, соглашаясь. Затем он шлепает ладонью по моей заднице.

— Вставай. Мы должны привести тебя в порядок, и ещё тебе нужно пописать.

Майлз и его дурацкие приказы.

«Всегда будет следующая вершина» — The Climb by Miley Cyrus

Майлз

— Две гребаные кошки и кролик, — усмехается Колин, когда мы выходим из дома второго заводчика кошек.

Мы уже подобрали первую кошку и кролика Брук. Единственным домашним животным, которое у них осталось, была сиамская кошка. Оба раза я выбирал ту кошку, которая казалась довольно застенчивой. Но, честно говоря, они обе смотрели на меня своими огромными глазами, выглядя довольно мило.

— Эмори хотела кошку, — говорю я как ни в чем не бывало.

— Но у тебя две кошки. И грёбаный кролик, чувак.

— Брук хотела кролика. Кроме того, это карликовый кролик, — Эмори написала мне сообщение и сказала, что Брук так хочет завести кролика, что даже поговорила со своим братом.

Боже, как бы я хотел быть рядом в этот момент.

В любом случае, теперь я не могу появиться дома без кролика. Не имеет значения, подарю я ей его сейчас или через несколько недель.

— Да, это многое меняет, чувак, — он говорит это с сарказмом, я знаю. — Ты хороший отец.

Я смотрю на своего лучшего друга, готовый убить его.

— Как будто ты не поспешил бы завести Лили домашнее животное, если бы она попросила.

Колин похлопывает себя по спине, гордясь тем, что у него есть ответ для меня.

— Она не стала бы просить, потому что моя девушка слишком психически неуравновешенна, чтобы сохранить себе жизнь, не говоря уже о животном.

Должен ли я смеяться? Потому что я чувствую, что он пытается отнестись к ситуации легкомысленно, но это серьезно. Поэтому я не смеюсь, а моргаю. Пару раз.

— Я думал, ей стало лучше.

Колин вздыхает и прислоняется к моей машине, заглядывая через капот.

— У неё бывают «свои» дни. Лили больше не пытается покончить с собой, но это не значит, что всё остальное тоже покинуло её.

Это очевидно.

— Могу я спросить тебя о чем-то очень личном?

Колин прищуривается, глядя на меня, неуверенный в своем ответе. Он скажет «да», он всегда так делает.

— Зависит от обстоятельств. Если это что-то о моей девушке, то нет. Обо мне спрашивай сразу.

Колин так же скрытен во всём, что связано с Лили, как и ФБР. Никто не смог бы выбить из него ответ. Иногда мне даже кажется, что он скорее умрет, чем расскажет о том, что с ней происходит.

Он рассказывает Аарону гораздо больше, чем нам с Греем, но Аарон брат-близнец Лили, так что, возможно, именно поэтому. Или потому, что Колин и Аарон просто намного ближе к нему, чем мы с Греем. В любом случае, я уверен, что даже Аарону он никогда не рассказывает всей истории.

Честно говоря, я не уверен, хорошо это или плохо.

— Зачем ты это сделал? Ты с самого начала знал, что можешь потерять Лили в любой день. Так почему же ты сделал такой выбор?

Колин кивает мне, приглашая сесть в машину, вероятно, чтобы поговорить так, чтобы случайные незнакомцы не услышали нашего разговора. И вот я открываю дверцу заднего сиденья, ставлю переноску для кошек рядом с двумя другими животными и закрываю дверцу, затем сажусь спереди.

Как только мы оба усаживаемся, Колин пристально смотрит на меня.

— Если ты скажешь ей это, я убью тебя, Кинг.

Я поднимаю обе свои руки.

— Я бы не посмел.

Держу пари, она уже знает. Колин не умеет хранить секреты от Лили.

— Хорошо, — Колин быстро выдыхает, затем его взгляд немного смягчается, — в тот день, когда я впервые увидел её на арене, в меня словно ударили миллионы молний. Один только взгляд на нее что-то всколыхнул во мне. А потом она заплакала, и у меня возникло странное желание выяснить почему. Она разговаривала со мной не так, как я привык. Она не падала в обморок от моего существования и не просила у меня билеты на игру, ни нашу, ни Нью-йоркскую. Честно говоря, мне просто показалось, что она возненавидела меня с самого начала.

— Значит, если она ненавидела тебя…

— Ну, очевидно, она не испытывала ко мне ненависти. Я отличный парень. Я не способен вызвать ненависть.

— Позволю себе не согласиться.

Колин выводит меня из себя.

— Ну карочеееееееее, — говорит он, растягивая слово очень долго. — Я не собирался вмешиваться после того, как прочитал её записную книжку. Я был не в том положении, чтобы вмешиваться. Она хотела умереть, так кто я такой, чтобы останавливать её, верно? Даже если бы я кому-нибудь рассказал об этом, она всё равно нашла бы способ умереть. Так какой в этом смысл? И поскольку моя сестра была близка к смерти, мне тоже было всё равно. Но потом в дело вмешался Аарон, и я знал, что если она умрет, этот парень последует за ней. К тому времени я не знал почему, но у меня было предчувствие. После того, как я прервал Аарона и маленькое свидание за чашечкой кофе в тот день, я знал, что должен что-то сделать ради него. Мне еще предстояло выяснить, что именно. Когда несколько дней спустя у нее случилась настоящая паническая атака из-за того, что она опоздала в класс, что-то щелкнуло в моей голове. Я не мог смотреть, как она страдает, как умирает, думая, что никому не нужна. В этот момент я понял, что, как бы сильно мне ни было больно, я сделаю её последние несколько дней приемлемыми. Я хотел, чтобы она знала, что кому-то не всё равно, — объясняет он. — Кроме того, с того момента, как я впервые увидел её, я продолжал влюбляться в нее всё сильнее, что делало только хуже.

— Ты когда-нибудь жалел об этом? Я имею в виду, в те дни.

Он немедленно кивает, хотя и немного нерешительно, словно признавая, что это самая болезненная вещь, которую он когда-либо делал.

— С каждым днём, узнавая её, я начинал все больше бояться её смерти. Я не хотел, чтобы она умерла, потому что я любил её, но я знал, насколько хреново было бы сказать: «Эй, кстати, я люблю тебя, Лили. Так что оставайся в живых, потому что я могу обещать тебе, что буду любить тебя достаточно, чтобы твоя боль прошла.» Я не мог это остановить, как бы сильно мне этого ни хотелось. И поэтому я молчал. С каждым днём я нервничал всё больше и жалел, что поставил себя в такое положение. Если бы я этого не сделал, я бы сейчас так себя не чувствовал. А потом должна была случиться вся эта история с Эйрой, и я знал, что когда вернусь, то потеряю Лили. Это заставило меня пожалеть обо всём. Но я знал, что у неё были хорошие дни перед смертью, и это стоило больше, чем моя боль. Я не знал, как сказать Аарону правду, но, очевидно, он догадывался. Слава богу, она всё ещё жива, потому что, чувак, думать, что ты потерял любовь всей своей жизни, отстой, — он сжимает губы в очень тонкую линию, с сожалением закрывая глаза. — Извини, — бормочет он, — я не подумал над последним.

— Всё в порядке, — и это действительно нормально.

Всего несколько месяцев назад мне было бы жаль себя. Я бы сказал ему, что это дерьмовые слова, потому что он думал, что потерял любовь всей своей жизни, в то время как я буквально потерял свою. Но сейчас я в этом не так уверен.

Я никогда не спрашивал Колина о Лили. Прошел почти год, я знаю часть их истории, но я никогда не расспрашивал об этом так глубоко, как только что. Все эти месяцы я восхищался силой лучшего друга. Он никогда не терял себя, даже когда потерял двух братьев и сестер. Казалось, он никогда ни с чем из этого не боролся. Мне Колин всегда казался непоколебимым человеком. Ничто не могло ранить его.

Конечно, я видел, как он расстраивался из-за Эйры после её смерти. Я наблюдал, как он разваливался на части в течение нескольких часов, а потом он снова стал самим собой. Так что впервые я слышу, как он признается, что боролся с тем, что едва не потерял Лили, гораздо сильнее, чем я думал. Это что-то ломает во мне. От всего сердца я рад, что она всё ещё есть у него.

— Ты бы сделал это снова? Я имею в виду, если Лили умерла бы, и ты встретил кого-то другого, и узнал, что она склонна к самоубийству и…

— Нет, я бы не стал, — когда я смотрю на него, глаза Колина наполняются слезами, но он не позволяет им пролиться. — По крайней мере, я так думаю. Я не знаю, может быть, я бы так и сделал. Я просто, честно говоря, не могу представить, что Лили умрет. Я не хочу представлять, что когда-нибудь полюблю кого-то, кроме нее.

— Я понимаю, — именно так я себя чувствовал после смерти Милли. Не желая, чтобы это было правдой. Не мог представить, что когда-нибудь рядом со мной будет кто-то другой.

Разница лишь в том, что Колин не может представить, что это произойдет. Я должен жить в этой реальности, потому что это случилось со мной.

— Знаешь, я бы предпочел провести время с Лили, чем вообще ничего, — говорит Колин и кладёт руку мне на колено. Почему все мои друзья такие милые? — Быть с ней было более важ… — у Колина звонит телефон и он замолкает, потому что это может быть Лили.

Когда он проверяет свой телефон и берет трубку, я понимаю, что это она, иначе он бы не взял трубку прямо сейчас.

— Привет, Лилибаг, — приветствует он её, и все признаки грусти исчезают в считанные секунды. Всё, что я могу сделать, это зачарованно наблюдать, как его лицо озаряется, когда он слышит её голос. Если так выглядит влюбленность, возможно, мне придется начать носить с собой зеркало.

Один из котят мяукает на заднем сиденье, другой немедленно присоединяется к нему. Я оборачиваюсь достаточно, чтобы увидеть три коробки для переноски, выстроенные в ряд. И как только мой взгляд падает на первого кота, которого мы с Колином подобрали, он снова мяукает. Это будет раздражать, не так ли?

— Ого, держись, mi sol. Что случилось? Почему ты плачешь?

Моя голова немедленно поворачивается к лучшему другу. Теперь он выглядит обеспокоенным. Я не слышу, что она отвечает, но, должно быть, это что-то хорошее, потому что Колин расслабляется. А потом он закатывает глаза, и на его губах снова появляется улыбка. Черт, если я думал, что Эмори пережила много эмоций в мгновение ока, то это только подтвердило это.

— Ты не умрешь только потому, что в нашей квартире завелась бабочка. Ты можешь просто побыть в соседней комнате, пока я не вернусь домой?

Бабочка? Серьёзно?

— Лилиана Хевен Рейес, послушай меня. Ты не умрешь только потому, что там есть бабочка!

— Эмори дома, если она не хочет быть одна, — говорю я. С уходом Аарона и Софии, я думаю, Эмори — ее единственный вариант. Они хорошо ладят, просто не как лучшие друзья.

Колин смотрит на меня, напевая.

— Ты могла бы побыть с Эмори. Брук там… Черт возьми, — он убирает телефон от уха, смотрит на экран, нахмурив брови. — Она повесила трубку, — бормочет он, не веря своим ушам.

Я кладу руку ему на плечо. Может быть, я еще и довольно обидчивый.

— Такое случается с лучшими из нас.

— Нет, ты не понимаешь. Лили повесила трубку. Она этого не делает. О, боже. Она меня больше не любит.

Спортсмены. Они довольно драматичны.

— Я уверен, что она одумается.

— Ей лучше. У нас был невероятный утренний секс, и я планирую повторить сегодня вечером. Но я не смогу этого сделать, если она решит больше меня не любить.

— Просто веди машину.

— Нет, — говорит он строгим тоном.

— Нет?

— Нет.

— Ну, а почему, черт возьми, нет?

Я ещё не закончил разговор. Колин наклоняет голову, прищурившись, глядя на меня.

— Я никогда не спрашивал тебя, как ты справляешься с тем, что ты отец-одиночка, из уважения к тебе, потому что мы не разговаривали, поэтому я не думал, что мое дело входить в твою жизнь год спустя и расспрашивать. Я никогда ничего не спрашивал у тебя о Милли. Я никогда не просил тебя говорить о ней, потому что думал, что тебе не стоит говорить об этом. Это то, что я делал с Эйденом. Просто не разговаривал, думал, может быть, боль пройдет. Но иногда, Майлз, иногда тебе нужно поговорить об этом, прочувствовать эмоции и на самом деле научиться двигаться дальше.

— Я ненавижу тебя.

Он широко улыбается, как будто слышит, что я одобряю.

— А теперь продолжай. Поговорим. Как ты с этим справился?

Никто не знает правды о первых двух днях после рождения Брук. Никто, кроме моего отца и Эмори. 

«У меня была вся ты, а потом большая часть тебя, немного тебя, а сейчас у меня нет ничего» — The Night We Met by Lord Huron

Майлз

«Я могу быть джентельменом, всем, что ты хочешь» — Boyfriend by Justin Bieber

Эмори

Майлз наконец-то заполнил анкету парня.

Я никогда не заставляла парней делать это, и, честно говоря, не думала, что Майлз это сделает. Но всего минуту назад он вложил бумаги мне в руки и, не сказав ни слова, ушёл на работу.

Я мягко говоря, весьма заинтригована.

«Нет такой любви, как наша» — Lights Are On by Tom Rosenthal

Майлз

Хорошо, что я пришёл домой пораньше. Возможно, если бы я задержался, то мою дочь не стошнило бы мне на ноги.

Почему они обе обожают блевать на меня? Это несправедливо. Вы не увидите, чтобы я сделал так. Возможно, мне стоит попробовать, может, тогда они перестанут делать это.

Но теперь, когда я официально стал медсестрой, мне все равно. Моя дочь подхватила какую-то инфекцию. Это не очень хорошо. Особенно, когда моя беременная жена планирует лететь через всю страну на следующей неделе.

Молюсь, чтобы это длилось не больше одного дня. У малышей такое иногда случается, верно? Они поболеют один день, а потом все будет в порядке. Я надеюсь.

— Comment tu te sens?^[28] — спрашиваю свою дочь.

— J'ai bad au ventre ^[29] — Брук издает болезненный всхлип, прижимая мистера Пушистика ближе к груди, — и ещё мне холодно, папочка.

У неё нет температуры, так что я не сильно волнуюсь, когда укрываю её пледом.

— Тебе плохо весь день, детка?

Как, чёрт возьми, я не заметил? Почему она мне не сказала?

Брук качает головой, её глаза медленно закрываются и почти сразу открываются снова. Я чувствую небольшое облегчение от её ответа.

Может быть, она съела что-то, но, насколько мне известно, у нас дома нет ничего, что могло бы вызвать такую реакцию.

— С ней все в порядке? — спрашивает Эмори.

Подняв глаза, я вижу, что она прислонилась к дверному косяку. В руках она держит бутылку сока и ложку.

— Надеюсь.

Всё в порядке. Дети болеют. Это нормально.

— Это разбавленный сок, — Эмори держит бутылку в руке. — Когда мы были маленькими, моя мама давала нам с Милли разбавленный сок каждые пятнадцать минут. Брук теряет жидкость, соли и минералы. Мы не можем кормить её твердой пищей, потому что есть вероятность, что её снова вырвет.

— Это помогало? — спрашиваю я, переводя взгляд с Эмори на мою дочь.

Брук снова всхлипывает, мне хочется заключить её в свои объятия и держать до тех пор, пока ей не станет лучше.

— В последний раз, когда она болела, я… я просто сидел с ней в комнате несколько дней и смотрел, как она спит.

— Несколько дней?

— Ага. Ну, я её кормил, и следил, чтобы она пила воду. Но в остальном она просто спала.

Я не мог оставить её одну, тем более, она просила меня остаться с ней. Мейв не хотела, чтобы я был рядом так долго, поэтому я забрал Брук домой. А потом… Я просто наблюдал за ней день и ночь, целых три дня. Кажется, я даже не спал.

Внезапно Эмори кладет руку мне на плечо и становится на колени рядом со мной.

— Тебе не следует приближаться к ней, Эм. Что, если это заразно?

— Тогда я в любом случае подхвачу это. Если не от неё, то от тебя.

Она протягивает мне ложку, затем открывает бутылку сока, осторожно выливая его содержимое на ложку.

— Разве она не может просто пить из бутылки? — я спрашиваю, потому что, честно говоря, кормить Брук соком ложкой кажется странным.

— Конечно может, но на данный момент маленькие порции гораздо эффективнее. Её желудок не будет сильно напрягаться.

Ладно. В этом есть смысл. Наверное.

Я помогаю Брук осторожно сесть, хотя она умоляет меня не делать этого. Она не держит глаза открытыми. Моё сердце разрывается. Хотя Брук чувствует себя слабой и больной, мне за неё больнее.

Только Брук могла заставить меня чувствовать себя плохо, потому что ей плохо.

— Boit ça^[30], — говорю я и подношу ложку ко рту дочери. Брук качает головой. — Тебе станет лучше.

В конце концов она открывает рот, и позволяет мне напоить её соком. После этого она с раздражением падает обратно, на этот раз глядя на меня.

— Папа, со мной всё в порядке.

— Да, с тобой всё будет в порядке.

Мне хотелось бы знать, где она подхватила это. Брук не могла заболеть за те три часа, что меня не было. До моего отъезда с ней всё было в порядке. Это странно и ненормально, я считаю.

— Майлз, перестань волноваться. С ней всё будет в порядке, — говорит мне Эмори. — Дай ей немного поспать, — она встает с пола и ждет. — Ты идёшь?

Я качаю головой, глядя на дочь. Ей нужен кто-то, кто присмотрит за ней, на случай если её снова стошнит. Конечно, у Брук есть ведро на всякий случай, стоящее рядом с её кроватью, но я сомневаюсь, что она воспользовалась бы им без меня. А что, если она позовет меня, когда проснется, а я не услышу? Потом она заплачет, и мне станет еще хуже. Или что, если это действительно тяжелый случай гриппа, и мне осталось провести всего несколько часов с дочерью, прежде чем она умрет?

О Боже. Это возможно?

— Перестань думать о её… с-м-е-р-т-и, — Эмори произносит это слово по буквам, чтобы не напугать Брук.

— Я не думал об этом, — возражаю я.

Я думал. Обычно это первое, что приходит мне на ум, когда случается что-то плохое. Я ничего не могу с этим поделать, это получается самой собой.

— Я думал…

— Ты думал, я знаю, Майлз, — она толкает меня одной рукой, не слишком сильно, просто слегка подталкивает. — Вставай. Давай дадим ей немного пространства.

Пространство? Нет, я знаю свою дочь. Когда она болеет, ей не нужно пространство. Ей хочется обниматься и спать. И тогда она снова станет здоровой. Я знаю это.

— Мне и здесь хорошо.

На полу. Перед кроватью моей дочери. Не очень удобно, но я бы сидел здесь всю неделю, если бы пришлось.

— Ты мало что можешь сделать, Майлз, — напоминает мне Эмори. — Пусть она выспится.

— Я не понимаю, как это произошло. С Брук всё было в порядке до моего отъезда.

Боже, это кролик? Или кошки? Аллергическая реакция? Чёрт, людей тошнит от животных при аллергии на мех? Я сомневаюсь. Аллергия проявилась довольно поздно. Эти питомцы у нас уже около двух недель. Но как и её аллергия на клубнику…

Мистер Пушистик Второй сидит на балконе в своей клетке. Мы держим его там летом. Балкон довольно большой, что позволяет сделать его клетку больше. По крайней мере, у него есть место, чтобы прыгать. Мы перенесем его домой, когда осенью станет холодно. Кошки тоже не остаются в комнате Брук.

Так что это не может быть аллергической реакцией. Или может…

— Разве люди заболевают из-за того, что кто-то плохо готовит?

Моя голова приближается к её глазам.

— Что?

— Это возможно? Потому что я думала, что это миф о том, что люди болеют от этого.

— Что она ела?

Не клубнику, это я точно знаю. Ничего с клубникой в квартире мы не держим. Не важно, что она ела, главное, что это не клубника.

Брови Эмори сдвинулись вместе с легким беспокойством.

— Я не знаю. Пасту.

— Пасту?

Ладно, обычно я готовлю еду для Эмори, чтобы разогреть в микроволновке на случай, если Брук проголодается, пока меня не будет. И я абсолютно уверен, что сегодня не было пасты. Да и вообще, сегодня я не готовил. Эмори должна была разогреть остатки вчерашнего ужина, что тоже не было пастой.

— Да, я сварила макароны, потому что Брук не хотела есть запеканку. Она попросила наггетсы, но их у нас не оказалось, поэтому следующей её просьбой были макароны. Просто обычная паста. И я подумала, что это нетрудно, поэтому сварила их, — она делает паузу, вероятно, ожидая, что я вмешаюсь, но я лишь моргаю. — Думаю, я их сожгла. Возможно, я налила недостаточно воды, потому что она полностью испарилась, когда я подумала, что они готовы. Несколько кусочков макарон прилипли к кастрюле. Я не знаю, Майлз. Мне жаль.

Я щипаю переносицу, лишь слегка расслабляясь.

— Мне следовало просто сказать ей «нет» и отдать ей запеканку. Я… Майлз, мне очень, очень жаль. Я знаю, что не умею готовить. Мне следовало просто сказать «нет».

По крайней мере, теперь я могу забыть про возможный летальный исход.

— Всё в порядке, — говорю я, поднимаясь с пола, хотя предпочитаю смотреть, как спит мой ребенок.

Я тяну Эмори и обнимаю её. Как она может так расстраиваться из-за ошибки? Она хотела как лучше. Она не хотела этим причинить вред Брук.

— Эмори, всё в порядке. Действительно, — она всхлипывает, и мне требуется сила воли, чтобы не сказать ей перестать. Эти ужасные слезы все время… — Это не у-б-ь-е-т её, Эм.

Мы выходим из комнаты, но всё это время я оглядываюсь назад ещё раз двадцать. Остановившись у двери, я бросаю долгий взгляд на Брук, но жена уводит меня в гостиную.

— Ты должен перестать думать, что все в твоей жизни могут умереть в любой момент.

Я так понимаю, Эм успокоилась. Она берет мою руку в свою, играя моим обручальным кольцом.

— Ладно, технически это может случиться, но не стоит делать смерть первым вариантом.

— Когда я мог подумать, что смерть — это первый вариант?

Я могу насчитать несколько событий, а она? Эмори откашливается, очевидно, готовая посчитать, сколько раз это произошло.

— Первая прививка Брук. Ты думал, что она умрет, потому что Брук начала плакать просто так.

Ладно, признаю, это была слишком преувеличенная реакция. Но я впервые стал отцом. Я был отцом-одиночкой. Я не знал, что дети плачут, когда им делают прививку. Она до сих пор плачет каждый раз из-за этого…

— Однажды Брук подавилась молочной смесью, когда ей было около шести месяцев. Ты сразу подумал, что она умрет.

— Она кашляла как сумасшедшая и не могла дышать, — защищаюсь я.

— У неё был день рождения, когда ты узнал, что у неё аллергия на клубнику. Ты всё время повторял, что она умрёт.

— Ну, она не могла дышать из-за аллергической реакции. Мои опасения были оправданы, — я отдергиваю руку от жены и теперь указываю на неё. — И не начинай с других случаев, когда у нее была аллергическая реакция, они не в счет. От нее ежедневно умирают люди.

— Хорошо, — говорит Эмори. — Когда я сказала тебе, что беременна. Ты сразу подумал, что я умру.

Я прищуриваюсь.

— У меня серьёзная травма, Эмори. Мне можно переживать, что ты умрешь во время родов, ясно? Представь, что ты считаешь, что ты — причина чьей-то смерти, а затем тот же сценарий повторяется, но с другим человеком. Конечно, твоя голова сразу же вернется к тому, что произошло в прошлом.

— Ладно, — выдыхает она, — засчитаем как оправдание. Но тем не менее ты всегда делаешь смерть первым возможным вариантом.

— И что? Да, первое, о чем я думаю, когда случается что-то плохое — это смерть, что в этом плохого?

— Ты напрасно пугаешь себя. Вместо того, чтобы думать, что Брук, возможно, просто подхватила грипп, как любой другой ребенок, или съела что-нибудь не то, ты предпочитаешь смерть. Не всегда все бывает, как в одной ситуации из миллиона. Даже в твоей жизни.

«Прямо в голову, как будто я парю над облаками» — Malibu by THE DRIVER ERA, Ross Lynch, Rocky

Эмори

— Ты здесь! — Сан вскрикивает, выбегая из дома родителей.

Мы с Майлзом и Брук два часа назад прибыли в Малибу. Мы попытались заселиться в наш отель, когда парень на ресепшене сказал нам, что они случайно дважды забронировали наш номер. Так что теперь у нас нет номера, и так как все номера заняты, нас не могут заселить в другой.

К счастью, когда я рассказал Сан об этой проблеме по телефону, потому что мы планировали встретиться, и мне пришлось сказать ей, что я опаздываю. Она сказала, что нам следует прийти к ним домой. Видимо, её родители не против, чтобы мы остались с ними на неделю.

И черт возьми, глядя на их дом, я в этом уже не сомневаюсь.

— Ты никогда не говорила мне, что выросла в особняке! — мои глаза вылезают из орбит от удивления.

Сан оборачивается и быстрым взглядом осматривает дом. А потом она пожимает плечами.

— Это ничто по сравнению с нашим загородным домом на Бали.

Какого чёрта?

Я знала, что она из богатой семьи, и все равно это меня шокирует.

— Галерея, о которой я тебе говорила, — начинает Сан, направляясь к машине, которую Майлз взял напрокат, чтобы помочь нам достать чемоданы, — прямо за углом. Вы можете срезать путь, чтобы добраться туда.

— Как?

Сан без особых усилий достает из багажника один из чемоданов. Приобрела ли она какую-то необъяснимую сверхсилу за последние две недели, потому что я не помню, чтобы она даже могла отвинчивать крышки от бутылок с водой, когда я её встретила.

— У нас есть частный пляж. Достался нам вместе с домом. Выходите через дверь в сторону пляжа и следуйте по тропинке. Вы можете увидеть галерею из окна моей спальни, так что у вас не возникнет проблем с её поиском.

Может быть, я выросла слишком бедной, чтобы сейчас понимать всё, может быть, свет вокруг дома ослепил меня. Но клянусь, я только что услышала, как Сан сказала, что у них есть частный пляж. Как часть их собственности. Только для них.

— САН!

Я слышу крик Брук, когда Майлз выпускает её из машины. Она бежит прямо в объятия моей лучшей подруги. Сан подхватывает её на руки и кружит, заставляя Брук хихикать.

— Вчера у меня был грипп, — кричит Брук.

Это было не вчера, и у нее не было гриппа. Оказывается, плохо приготовленная еда действительно вызывает тошноту. Теперь мне пожизненно запрещено заходить кухню, если я планирую готовить. Честно говоря, я не зря вышла замуж за повара.

— Правда? — Сан задыхается. — Но теперь тебе уже лучше?

— Да! — когда ноги Брук снова касаются тротуара, она оборачивается. — Где дядя Грей? Папа сказал, что он будет здесь.

— Он гуляет с другом. Или, скорее всего, ищет его, — говорит ей Сан сочувствующим голосом. Успокаивающим тоном.

— Что за друг? — спрашивает Майлз, закрывая багажник.

Дом, похоже, его не впечатлил. Опять же, почему он должен был его впечатлить? Майлз вырос в доме, похожем на этот. Или, по крайней мере, жил в таком же доме в Нью-Йорке.

— Он не представил мне Луана, так что я предполагаю, что это его очередная летняя интрижка.

Поскольку мне не нельзя носить ничего тяжелого, я держу Брук за руку, пока Сан ведет нас внутрь.

Нам требуется десять минут, чтобы добраться от передней части дома до спальни, потому что в последнее время я хожу медленно. Или ковыляю, как сказал бы Майлз, но я не верю ему.

Майлз и Сан несут чемоданы, а я снова ничего не делаю. Я ненавижу то, что я не могу ничего сделать или мне не позволяют этого. Это заставляет меня чувствовать, что я неспособна жить.

— У вас в комнате есть ванная комната, — Сан указывает на дополнительную дверь. — Достаточно места в шкафу, — она оборачивается, указывая на встроенный шкаф. — У нас есть ещё одна гостевая комната, может, ты хочешь, чтобы Брук спала там?

Майлз отмахивается от неё.

— Нет, всё хорошо. Она всё равно не будет спать одна.

Брук слишком легко пугается в незнакомых местах. Ей потребовалась целая неделя, чтобы приспособиться к нашей квартире после переезда. Конечно, она проспала всю ночь, но засыпала просто кошмарно.

— Хорошо.

Сан смотрит вдаль, словно придумывая, что ещё сказать или, может быть, она пытается вспомнить что-то, о чём, возможно, забыла нам сказать.

— Моих родителей сейчас нет дома, но я уверена, что они представятся, как только вернутся. Хм…

Теперь она выглядит немного потерянной.

— Мы не будем говорить о Грее.

— Ладно, хорошо.

Не говорить о Грее? О, верно. Его отец его не любит, по крайней мере, судя по тем отрывкам, которые я услышала в день нашего переезда.

— Ещё кое-что, — говорит Сан со своей фирменной улыбкой на лице. — У вас нет временных ограничений. Так что вы можете не спать всю ночь. Просто позвоните мне или Грею, когда вернётесь сюда, потому что скорее всего вас не пропустит охрана без нас.

Боже мой. Я, честно говоря, думала, что жилой комплекс был шикарным, с целым огромным вестибюлем, консьержем и стойкой регистрации, с дополнительным тренажерным залом для арендаторов, бассейном на крыше, крытым бассейном и спа.

Меня легко впечатлить, ладно.

— Сегодня вечером у нас праздничный ужин. Там будут мои тетя, дядя и их дети. Я уверена, что мои родители хотели бы, чтобы вы были там, но если вы не хотите приходить, ничего страшного, они поймут. Хотя я думаю, что Грей предпочел бы, чтобы вы присутствовали.

— Я ещё не знаю, готов ли я познакомиться с остальными членами твоей сумасшедшей семейки, — шутит Майлз, поднимая брови в сторону моей лучшей подруги.

Я знаю, что он думает, что Сан сумасшедшая. Она безумная. Но это хорошее безумие. Кроме того, Грей мало чем отличается. Он просто тише.

— Ты возненавидишь Кимию, она любит осуждать. Но с Фениксом может быть весело. Однако если он приведет с собой девушку, велика вероятность, что они сбегут на пляж примерно через десять минут после ужина, — она делает паузу. — Если Феникс приведёт свою девушку, то она приведет свою сестру и её парня, что может привести к приезду всей их семьи. Тогда будет полный хаос.

— Хаос звучит весело, — говорю я.

Я всегда любила хаос. Это гораздо лучше тихих вечеров. Мне их хватило в жизни. Каждое воскресенье, если быть точным. Мои родители мало разговаривают, никогда не разговаривали и, вероятно, никогда не будут.

— Что ж, тогда я буду ждать вас. В любом случае, чувствуйте себя как дома.

Сан уходит, закрыв за собой дверь.

Я сажусь на кровать, давая ногам расслабиться. Эта лестница убила меня, но я никогда не призналась бы в этом Майлзу, потому что в следующий раз он понесет меня на руках.

— Сколько ты готова поставить на то, что «маленький» ужин окажется балом? — спрашивает Майлз со смешком в голосе.

— Мне всё равно. Пока я могу поесть, со мной всё будет в порядке.

Брови Майлза поднимаются, и он кашляет от шока.

— Это только что вылетело из твоего рта?

— Замолчи.

— Теперь я уверен. Ты ешь? Это стоит большего, чем избегать осуждающей семьи Грея.

Хорошо, нам нужно сменить тему. Разговоры о еде вызывают у меня желание перестать есть.

— Твоя мама всё ещё живет здесь? — спрашиваю я Майлза, внезапно вспоминая, что он жил здесь до того, как они с отцом переехали в Нью-Йорк.

— Ага.

— Ты планируешь навестить её?

— Я не знаю, — он подходит к окну, смотрит на улицу. — Я не знаю, насколько хорошей была бы эта идея. Я имею в виду, я почти не разговариваю с ней по телефону. Она не знает, что у меня есть дочь, не говоря уже о жене. Представь, я появляюсь у неё дома после десяти лет, не видясь с ней, и вдруг у меня появляется семья. У меня были шансы рассказать ей о Брук, но я не смог этого сделать.

— Ты не думаешь, что Брук захочет познакомиться со своей бабушкой?

Мы оба смотрим на Брук, но она слишком занята, сидя на полу и разговаривая с мистером Пушистиком, чтобы даже заметить, что мы говорим о ней.

— Возможно когда-нибудь.

«Это, чёрт возьми, «держу ей волосы над унитазом», но всё ещё люблю её» — Best Friend by Conan Gray

Майлз

— Что за друг, о котором нам рассказала Сан, когда мы приехали? — настаиваю я, потому что Грей ничего не говорит.

Я дал ему возможность рассказать мне об этом самостоятельно, но он этого не сделал.

— Какой друг? — он поправляет галстук перед зеркалом, явно избегая моего вопроса или он так думает.

— Что насчёт твоей летней интрижки?

— Он не интрижка.

— Значит, ты понимаешь, о ком я говорю.

Конечно, он понимает. Грей умный до такой степени, что иногда я забываю, что вообще задал ему личный вопрос. Но не сегодня. Сегодня он даст мне ответы. Я надеюсь.

Я сажусь на кровать, похлопывая рядом с собой.

Брук с Эмори и Сан готовятся к ужину. Я не знаю, почему нам нужно наряжаться на праздничный ужин, но почему бы и нет?

Грей подходит ко мне и садится. Он опускает руки на колени и глубоко вздыхает.

— Его зовут Луан. Я встретил его на днях. Мы просто друзья. Я думаю. Я мало говорил.

— Конечно, нет, — он когда-нибудь говорил много? — Мм-хм. Друзья. Так чем же он занимается, твой новый друг?

— Он тренер футбольной команды и каждую пятницу ходит играть бинго. Больше ничего не знаю.

Я морщусь от отвращения.

— Футбол, — повторяю я, почти задыхаясь. — Очевидно, что у этого парня нет вкуса. — Кто предпочитает футбол хоккею? Футбол?! Бегают за мячом как идиоты, странно.

Хоккей — это не то же самое. С шайбой, клюшками и на льду, а не на траве.

— Ты пригласил его сегодня вечером?

Грей фыркает.

— Да, конечно. Мой отец убил бы меня. Но я не знаю, где этот парень.

Прежде чем встать с кровати, он хлопает меня по бедру, готовый сменить тему, прежде чем я перейду к другим вопросам.

— Надеюсь, ты знаешь, на что согласился, потому что пути назад уже не будет.

— За исключением твоего кузена Феникса и его девушки.

Грей оборачивается, сдвинув брови.

— Сан слишком много говорит.

— Я полагаю, он привел свою девушку?

Грей кивает.

— Не только его девушку. Он привёл Шторм.

— Кого?

Мой лучший друг подмигивает мне. Почему у меня такое чувство, что я собираюсь узнать совершенно новое? Новую сторону моего лучшего друга? Вернее, его круг общения.

«Я помогу тебе выплыть» — Cold Water Major Lazer, Justin Bieber, MØ

Майлз

— Ты хочешь поговорить об этом? — я спрашиваю Грея в третий раз за сегодня.

После вчерашней встречи с отцом Грей большую часть сегодняшнего дня скрывался. И остаток прошлой ночи тоже. Это чудо, что он согласился пойти со мной на фотосессию моей жены.

Фотограф продолжает флиртовать с моей женой, но меня это не слишком беспокоит. Она буквально беременна моим ребенком. Даже если этот парень искренне думал, что у него есть шанс с ней, я знаю, что это не так. Он может сколько угодно флиртовать с моей горячей женой, это его ни к чему не приведет.

— Нет, — отвечает Грей. Снова.

— Ты не можешь просто не хотеть говорить об этом, Грей. Он кричал на тебя. На глазах у всех.

— Мы были снаружи, и я точно знаю, что ни один из вас ни черта не слышал.

Он смотрит вперед пустым взглядом, наблюдая, как фотограф снимает мою полуголую жену.

Когда она сказала мне, что это «одежда для беременных», я подумал о симпатичных рубашках и джинсах. Но нет. Это белье. Думаю, она меня обманула. Просто именно так я бы сказал да.

Но мне все равно. Она может делать все, что захочет. Кто я такой, чтобы говорить ей нет? И пусть странные, извращенные мужчины смотрят на её фотографии. В конце концов, это я лежу рядом с ней в постели. Я тот, кто прижимается к ней ночью. Я тот, от кого у неё есть ребенок.

Не они.

Подводя итог: она моя. И я весь её.

— И все же, — говорю я, — Грей, он на тебя кричал. И, судя по всему, все должно быть очень плохо.

— Просто брось это, ладно? Все в порядке. Я в порядке. Бывает. Родители злятся. Ты тоже иногда расстраиваешься из-за Брук.

— Да, но я не кричу на неё. Я не заставляю её чувствовать себя дерьмом.

Не нужно быть гением, чтобы понять, как расстроен Грей из-за того, что произошло прошлой ночью. Я просто не понимаю, почему он отказывается говорить об этом.

— Я мог бы сесть здесь и рассказать тебе все о том, как ужасно, что мой собственный отец испытывает ко мне отвращение, но это ни хрена не изменит, Майлз. Я знаю, что ты заботишься обо мне, и я люблю тебя чуть больше за это, но ни один из нас не может ничего изменить в этой ситуации. Я не хочу тратить время на разговоры о моем гомофобном отце, когда мы можем говорить о гораздо более важных вещах.

Я понимаю. Он прав, разговоры ситуацию не исправят, но могут немного помочь его чувствам. Может быть и нет, я не знаю, но это все, что я могу ему предложить.

— Например о каких?

— У тебя все отлично получается, любовь моя, — хвалит фотограф, на этот раз громко и четко. У меня были подозрения, что он хвалит мою жену, но он всегда делал это достаточно тихо, чтобы я не слышал.

— Как это. Кто-то флиртует с твоей женой, — Грей толкает меня в бок, готовый сменить тему. Иногда я действительно ненавижу, что Грей умеет держать язык за зубами.

Он отличный парень. Каждый из нашей группы друзей обращается к нему первым, когда у них возникает проблема, потому что мы все знаем, что он не осудит. Потому что мы знаем, что он не будет говорить. Мы знаем, что он не будет слушать, а затем рассказывать другим людям. Грей просто слушает и помогает. Он всегда знает, как помочь.

Насколько долго я могу думать, иметь такого друга, как Грей, это лучший тип друга, которого я когда-либо мог себе представить. И, может быть, это так. Но это отстой, когда он не пускает меня, как своего лучшего друга, внутрь.

Отстойно, что в такие моменты я чувствую себя беспомощным. Я не знаю, как он себя чувствует — держу пари, плохо — или как он со всем справляется. И я просто хочу быть рядом со своим другом, как он всегда рядом со мной.

Но ладно. Если он не хочет об этом говорить, я не могу физически его заставить.

— Этому парню повезло, что Брук с твоей сестрой. Она бы вырвала волосы тому мужчине за флирт с её Мэмори.

Грей смеётся.

— Боже, как бы я хотел это увидеть.

— Этот ребенок любит Эмори больше, чем меня, говорю тебе.

— Нет, она любит мистера Пушистика больше, чем вас обоих вместе взятых.

Не спорю. Брук ночевала в доме Мейв около двух лет, может быть, два с половиной. Без меня. Ну, я по-прежнему видел её каждый день, но это не одно и то же. Однако её кролик был там, и она тоже никуда не пойдет без этой вещи, в то время как она с радостью пойдет куда угодно без меня.

Это грубо, если подумать.

Она мой ребенок. Я — значительная часть причины, по которой она вообще жива. И она предпочитает мне чёртову плюшевую игрушку.

— Кто вообще придумал это имя? — спрашивает Грей. — Колин постоянно раздражает меня желанием изменить его на что-то более крутое. Типа сэр Вислоухий или что-то в этом роде.

— Это глупо.

Кроме того, если Колин думает, что сможет выиграть спор у Брук, ему следует вернуться в школу, потому что кто-то не научил его, какими упрямыми могут быть малыши. И если он оскорбит её драгоценного мистера Пушистика, то для него все кончено. И для всего человечества тоже, наверное.

— Согласен. Я голосую за то, чтобы назвать кролика Грейсоном. Или, еще лучше, назовите своего сына Грейсоном.

— Никаких шансов, детка.

— Ох, но ему это подойдет. Я обещаю.

Не обращая внимания на Грея, я смотрю на свою жену, наблюдая, как искусственный ветер так идеально развевает её волосы. Она смеётся над тем, что говорит фотограф, но я знаю, что она имитирует этот смех. Когда она искренне смеётся или даже просто улыбается, глаза Эмори морщатся, и они наполняются слезами. Не то чтобы плач какой-то слезливый, просто счастливо-слезливый.

Однако сейчас её глаза просто… глаза. Она выглядит немного скучающей.

Но затем Эмори смотрит на меня, и внезапно её глаза наполняются радостью. Её зеленые радужки сияют, торча больше, чем когда-либо. Её глаза морщатся, стекленеют от воды, как я и предполагал.

Когда я думал, что она создает произведения искусства, я, должно быть, забыл, что она и есть произведение искусства. Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Я знал это, даже когда мы были моложе. Для меня Эмори всегда был более красивым близнецом, что, я знаю, звучит довольно грубо. Но это правда.

И по сравнению с любой другой женщиной на этой планете она по-прежнему самая красивая. Она по-прежнему лучшая женщина, которая когда-либо существовала.

— Ребята, вы сейчас занимаетесь телепатическим сексом? — спрашивает Грей, на секунду пугая меня. — Она смотрит на тебя так, будто сейчас раздевает тебя, и ты точно так же оглядываешься на неё. Что, честно говоря, кажется грубым, потому что, дорогой, я тоже здесь. Если есть кто-то, кого ты должен трахать, так это я.

Лучшие друзья, позвольте мне сказать вам.

— Я сказал ей, что влюбляюсь в неё, — признаюсь я.

— Глазами?!

— Нет, словами. Около недели назад.

— Оооу, — Грей вытаскивает из сумки небольшой блокнот, а за ним ручку. Он несколько раз щелкает ручкой, открывая свободную страницу в своем блокноте. — Теперь скажи мне, что ты при этом почувствовал, любимый?

— Что, friction carpet^[33], ты делаешь?

Когда он решил, что делать заметки может быть хорошей идеей?

— Ты можешь материться. Брук нету рядом.

Это сила привычки. Ругаться в голове нормально, ругаться вслух не очень.

— Тогда ладно. Какого хрена ты делаешь?

Я перефразирую.

— Делаю заметки, — он констатирует очевидное. — Я подумал, что для того, чтобы не отставать от сумасшедшей любовной жизни моих лучших друзей, я должен начать делать заметки, чтобы я всегда мог вернуться к определенным моментам позже. Как и через несколько лет, когда вы будете ссориться с Эмори из-за того, на какое благотворительное мероприятие пойти, и у меня есть заметки, чтобы точно знать, кто принимает решение, потому что:

А) кто-то из вас проебался один раз: см. примечание на странице xy; или: Б) кто-то из вас выбирал последний раз, так что теперь очередь другого.

Я останавливаюсь на целую минуту, моргая на Грея.

— Ты меня пугаешь, — наконец произношу я.

Он пожимает плечами.

— Я просто хочу быть тщательным. Пытаться не отставать от отношений Колина и Лили — это экстремальный вид спорта. Аарон и София не то чтобы сложные, они просто счастливы. Не знаю как, но так и есть. А ты и Эмори? Чувак, я мог бы заполнить миллион блокнотов, когда ты спрашивал её, ела она или нет. И не заставляй меня рассказывать о других деталях.

— Какие еще подробности?

Он стонет.

— Я сказал, не спрашивай меня о них!

— Но теперь я заинтригован.

И немного напуган, но ему не нужно об этом знать.

— Хорошо, — говорит он. — Другие детали, такие как ненависть друг к другу, а затем, несколько месяцев спустя, она смотрит на тебя так, будто ты принес луну для неё.

— Не только луну. Всю Вселенную, — перед нами стоит Эмори, её полуобнаженное тело скрыто мантией. Но она не смотрит на Грея так, будто отвечает на его слова, она смотрит на меня так, будто констатирует факт. — Мы закончили фотосессию.

— Я так и понял. Ты вся прикрыта.

— Я могу продолжать ходить только в нижнем белье, если ты этого хочешь.

Она поднимает брови, бросая вызов, подталкивая меня к тому, чтобы она сделала это.

Я бы с удовольствием, но, к сожалению, мы собираемся пойти в какую-то художественную галерею, и я очень сомневаюсь, что ей разрешат войти туда в таком виде. «Войти» — не совсем правильный термин, но что еще нам остается делать? Мы на улице, но почему-то нам все еще нужны билеты. Дорогие билеты, заметьте. Дорогие билеты означают, что существует дресс-код. Формальная, дорогая одежда.

Так что нет, я никак не могу заставить её ходить в нижнем белье.

«Я вижу будущее, оно не выглядит красивым» — Hurt Again by Julia Michaels

Эмори

— Ваш муж дома, миссис Кинг? — спрашивает Айрис, как только я открываю ей дверь. Она даже не здоровается со мной. Почему эта женщина так меня ненавидит?

— Дома

— Не могла бы ты попросить его поговорить со мной, пожалуйста? Это важно.

Как будто она все равно не войдет внутрь. Я оглядываюсь через плечо и обнаруживаю, что Майлз все еще сидит на диване с Брук на коленях. Они вместе играют в монополию, хотя он играет на двоих, так как Брук понятия не имеет, что происходит.

Она просто играет за блестящую туфлю, которую решила использовать в качестве своей игровой фигурки.

— Почему бы вам не зайти внутрь? Тогда вы сможете сами сказать ему, — я отхожу в сторону, чуть шире открывая дверь для Айрис.

— Спасибо, — она улыбается мне.

Она улыбается мне. Это что-то новое.

— Я бросаю кости, папа? — взволнованно спрашивает Брук. Не думаю, что Майлз успевает ответить, как по комнате разносятся звуки катящихся по доске игральных костей.

— ЧЕТЫРЕ! — ликует она. — Раз, два, три, четыре, папа. Я покупаю это, хорошо?

Майлз усмехается.

— Ты не можешь, у тебя недостаточно… Ладно. Ты можешь это купить.

— УРА! — она хлопает в ладоши, наблюдая, как Майлз достает карту, принадлежащую ей только что купленной улицы. Он даже не берет её деньги.

— Я никогда не видела, чтобы малыш с таким энтузиазмом относился к монополии, — говорит Айрис рядом со мной, напоминая мне, что она все еще здесь. Как я забыла, что она здесь всего за одну минуту?

— Он делает это для неё забавой.

Поскольку Майлза не волнует, есть ли у Брук деньги на оплату улиц, аренду или другие монопольные расходы, он просто позволяет ей делать то, что она хочет и выигрывать. Каждый раз.

Все это время он играет по правилам. Он платит ей — часто, учитывая, что Брук покупает каждую улицу, на которую она попадает, — он не вытягивает карту выхода из тюрьмы, когда у него её нет, в отличие от неё. Кроме того, он никогда не заставляет Брук платить арендную плату, когда она приземляется на любую из его двух улиц.

— Айрис, — говорит Майлз, даже не глядя на неё. — Чем я обязан сегодняшнему вашему появлению?

— Я пришла сюда только с хорошими новостями. Или я надеюсь, что это хорошие новости для вас.

Теперь это привлекает его внимание. Майлз смотрит вверх, его брови подняты в предвкушении.

— Ну, садитесь.

— Спасибо, — она идет вокруг дивана по другую сторону настольной игры.

— Здравствуйте, — говорит Брук, затем снова начинает бросать кости и считать шаги. Затем все повторяется, потому что Майлз больше не реагирует.

Мне стоит уйти, чтобы они могли поговорить, так как новость действительно кажется важной, но я знаю, что Майлз хотел бы, чтобы я была здесь, поэтому я остаюсь. Я кладу обе руки ему на плечи, чувствуя, как он немного расслабляется под моим прикосновением. Он всегда так напрягается, когда появляется эта женщина.

— Я слышала, что Брук скоро идет в детский сад, — говорит Айрис. — У неё уже есть место где-нибудь?

Я вижу, Айрис очень любит начинать наболевшие темы. Майлз весь прошлый месяц пытался не думать о первом дне Брук в детском саду, и не помогает то, что через две недели этот самый день наступит. И теперь она тоже ему об этом напоминает.

Я не совсем понимаю, почему он так этого боится. Может быть, он даже не боится. Есть большая вероятность, что ему просто не нравится весь символизм, стоящий за этим: Брук, его невинная маленькая девочка, растет. Возможно, это напоминает ему, что она не всегда будет находить радость в принцессах и её всеми любимом мистере Пушистике.

— Да, вместе со своим лучшим другом.

Айрис кивает, все еще с той необычной улыбкой на лице. Она сегодня на наркотиках? Я не могу вспомнить ни одного дня, когда она приходила сюда, улыбаясь Майлзу или мне.

— Рис, верно?

— Да.

— Значит, ему уже пять?

Это не так, но я полагаю, что с достаточным количеством денег вы можете вовлечь своего ребенка во что угодно, даже в детский сад, когда он еще не достиг пятилетнего возраста. Брук тоже не из этого диапазона. Каждый ребенок, рожденный после первого сентября, обычно начинает на год позже, но каким-то образом она все же попала в детский сад. Это чудо, что Майлз не стал ждать еще год.

Хотя, я полагаю, что это через родителей Риса.

Для того чтобы Брук знала хотя бы одного человека в школе, ей стоит пойти вместе с Рисом. И его родители не хотели ждать еще год.

— Это не имеет значения. По крайней мере, у неё там будет друг. Это замечательно.

— Да, я полагаю. Какие именно «хорошие новости» у вас есть для меня?

Мои глаза возвращаются к Брук. Она все еще просто бросает кости и тихо считает шаги, которые делает. Но она заметила, что я смотрю на неё, потому что вдруг поднимает взгляд и широко улыбается мне.

— Я побеждаю, Мэмори.

— Я вижу.

Брук встает на диван, случайно опрокинув настольную игру, но, похоже, ей все равно. Она ерзает на коленях у отца, небрежно вставая на его бедра, чтобы дотянуться до меня. Её руки на голове Майлза, как будто он для неё просто полка, на которую можно опереться. Она не упадет. Майлз не отпустит её.

— Мы можем пойти погладить мистера Пушистика? — спрашивает она, умоляюще глядя на меня.

Я не могу сказать «нет». Поскольку Брук не разрешается выходить на балкон одной, она просит Майлза или меня ходить с ней по крайней мере десять раз в день.

Это мило, правда. Но это не очень, когда она заходит в ванную, пока я принимаю душ, просто чтобы спросить меня, можем ли мы пойти погладить её кролика.

Однако, когда я смотрю в её большие полные надежды зеленые глаза, как я могу сказать «нет»?

Прежде чем я соглашаюсь, Майлз поднимает Брук и ставит её на пол. Она тут же подбегает к раздвижной двери балкона, ожидая — более или менее терпеливо, — пока я не доберусь до неё.

«Кажется, я достиг своего предела» — Exhale by Sabrina Carpenter

Майлз

Мои жена и дочь только что ушли, чтобы выйти на балкон, когда до меня донесся тот же раздражающий голос, который преследовал меня во сне в течении последних нескольких месяцев.

— Я подумала, что вам может понадобиться обновленная информация о твоем расследовании.

Она серьезно ждала, когда Эмори уйдет? Если так, то это глупо. Что бы Айрис ни сказала мне, я все равно расскажу Эмори.

Однако, вместо того, чтобы сосредоточиться на Айрис и на том, что она хочет мне сказать, мои глаза продолжают фокусироваться на Эмори, стоящей на коленях перед кроличьей клеткой. Она даже ничего не делает, только наблюдает за Брук, и все же мне хочется побежать туда и схватить её губы своими. Мне хочется целовать её, пока мы оба не задыхаемся.

При мысли о её мягких губах вся кровь в моем теле приливает к той части, которая определенно не должна сейчас вставать.

Сфокусируйся.

Переводя взгляд на Айрис, мой член тут же сдувается. Она портит мне настроение, и на этот раз это полезно.

— Обновленная, да?

Она улыбается. Я ненавижу это.

— Как вы знаете, расследование в отношении вас ведется уже довольно давно.

— Ага, — я тоже думал, что избавлюсь от неё несколько месяцев назад.

Подождите.

Это тот момент, где она собирается сказать мне, что ей очень жаль, но чтобы защитить моего ребенка, ей придется взять с собой Брук, не так ли?

Сейчас Айрис Декер расскажет мне, что все усилия, которые я приложил, каждая чертова слеза, которую я выплакала вместе с моей дочерью за последние четыре года и десять месяцев, были абсолютно напрасными. Потому что следующие её слова разрушат всю оставшуюся жизнь.

Лишь бы боли не было.

— Я не вижу ни одной причины, по которой кто-то мог бы предположить, что Бруклин не в хороших руках с вами, — говорит она.

Мое сердце останавливается, я почти уверен. Дыхание в легких уходит ровно, мягко. Я не думаю, что расслышал её правильно. Было бы здорово, если бы я это сделал, но это не может быть правдой, не так ли?

Потому что последние два месяца были подозрительно тихими. Они были… даже отличными.

Айрис не приходит. Никаких писем Эмори. Никакой бывшей сводной сестры, которая пытается разрушить мою жизнь. Никаких грубых комментариев от родителей Эмори.

Это было здорово. Наша жизнь была прекрасной.

Моя жизнь не была прекрасной. Она была только нормальной, а затем шла вниз. Все вместе. Так что, если это еще не мое падение, то когда, черт возьми, оно наступит?

— Вы уверены? — я прошу просто убедиться.

— Хотите, чтобы я нашла в вас что-нибудь подозрительное?

— Нет! — я моментально щелкаю. — Извините. Я просто не привык получать хорошие новости.

Ебать. Это… хорошо.

Я сделал это. Не знаю как, но я сделал. Я могу оставить свою дочь.

Черт возьми, да, я должен держать её при себе. Если бы CPS забрал её у меня, я бы искренне потерял каждую каплю веры в человечность, которая осталась во мне, потому что я никогда не делал ничего плохого для Брук.

Она моя жизнь.

Я готов принять миллион пуль за эту маленькую девочку, только чтобы увидеть её улыбку. Я готов был пройти через ад снова и снова, если это означало, что она будет в моей жизни. Потому что, в отличие от того, что думал восемнадцатилетний я, эта маленькая блондинка — лучшее, что когда-либо случалось со мной.

— Ну, я уверена, что ваша жизнь только что сделала поворот, мистер…

Телефон Эмори на кофейном столике начинает звонить, прерывая Айрис. Я опускаю глаза, чтобы увидеть идентификатор вызывающего абонента, но когда я вижу, что это её мать звонит, я бы пожелал этого не увидеть.

Это падение. Возможно, я выиграл один бой, самый важный, но это еще не конец.

— Вам нужно ответить?

Я киваю, хватаю телефон со стола и тут же беру трубку.

— Холли.

— Майлз! — она визжит, как будто не ожидала, что я возьму трубку. Наверное, нет, потому что Холли звонила на телефон дочери, а не на мой.

— Я только что узнала, что они прекращают расследование. Поздравляю.

Я моргаю, застыв на месте.

Что за…

Как?

— Майлз? — раздается голос Холли, но я не реагирую.

Я только что узнала, что они прекращают расследование.

Она только узнала это.

Она это узнала. Мать моей жены узнала, что они прекращают расследование в отношении меня. Откуда она могла об этом узнать?

Ничего не говоря, я вешаю трубку.

— Вы сообщаете человеку, который сообщил на кого-то, о результатах следствия?

— Хм, — Айрис прочищает горло. — По требованию. Но не в том смысле, чтобы сказать им к какому выводу мы пришли, а в том смысле, чтобы они знали, что расследование завершено, и какие действия были предприняты. Но эти действия не будут раскрыты по соображениям конфиденциальности.

— То есть, если, например, на меня сообщил мой друг, ему не скажут, что никаких действий не предпринималось?

Она качает головой.

— Друг, если только он не фигурант дела. Семья — другое дело. Если они входят в состав домохозяйства и связаны с утверждениями, сделанными в отчете, то в некоторых случаях им об этом сообщат.

— Хорошо. Значит, если бы моя… скажем, мать донесла на меня, она бы тоже не узнала, что вы решили? Потому что она не является частью всего этого.

— Нет, ей ничего не скажут.

Так откуда, черт возьми, Холли знает?!

— Есть ли способ, чтобы кто-то снаружи смог узнать в этот самый момент то, что вы только что мне сказали? — спрашиваю я, чувствуя, как давление в моей крови поднимается. Не знаю, какой ответ я хочу услышать или я вообще не хочу его получить.

— Возможно, один из моих коллег мог связаться с человеком, который сообщил на тебя, чтобы поговорить с ним об отказе от ложных обвинений. То, что они говорили о тебе, было довольно плохим, и нет никаких признаков того, что вы делали что-либо из этого. Итак, мы подозреваем, что это был неточный отчет только для того, чтобы нанести тебе вред. Это был бы единственный способ узнать об этом кому-то, кроме вас и некоторых работников CPS округа Рокленд. Но мы обычно не преследуем их, так как никогда не узнаем наверняка, так что это очень маловероятно.

Маловероятно. Черт возьми, очень маловероятно.

— Вы знаете мать моей жены, не так ли? — Я уверен, что Эмори упоминала об этом раньше. — Холли Скотт?

Айрис колеблется, её губы плотно сжаты.

— Да, она работает в моем офисе.

— Она что-нибудь знает об этом деле? — очевидно, что знает, иначе эта женщина не узнала бы о том, что они закрыли дело.

— Не то, чтобы я знала. Я почти не разговариваю с миссис Скотт, особенно о своих делах. Мне бы не позволили, даже если бы я захотела.

Здорово. Просто чертовски здорово. Значит, либо Холли просматривает мои файлы, либо у неё в квартире какой-то жучок, и она слышит все, что говорят между этими стенами. Надеюсь, что первый вариант. Я действительно не смогу смириться с тем, что за мной шпионит моя свекровь.

«Сломанное собрать заново, сказанное забрать назад» — Train Wreck by James Arthur

Эмори

— Ты не можешь отвечать на мои телефонные звонки, Майлз!

Можете ли вы в это поверить? Тот факт, что мы женаты, не дает Майлзу право пользоваться моим телефоном или разговаривать с моей матерью, когда она звонит мне.

А теперь он пытается заставить меня поверить, что моя мать, моя собственная мать, могла сделать что-то настолько ужасное, как выдвинуть ложные обвинения в его адрес. Обвинения, которые могут привести к тому, что заберут его ребенка. Её внучку.

— Я думал, что это важно, — говорит он, проводя рукой по своим волнистым светлым волосам. — Ты была на балконе, Эм. К тому времени, как ты заметила её звонок, это «плохое» могло перерасти во что-нибудь ужасное!

Он прав. Я злюсь на него больше из-за того факта, что он считает, что моя мать добровольно подвергла Брук такой травме. Посещения CPS сильно влияют на детей. Они могут очень повлиять на их психическое здоровье, это очень напрягает детей. Ни один здравомыслящий человек никогда не сообщит в CPS о родителях без необходимости.

Моя мать, возможно, поступила со мной неправильно. Возможно, она была ужасной матерью, но она бы не сделала ничего, что могло бы поставить под угрозу ребенка её любимой дочери. Она хочет, чтобы Брук была счастлива, и знает, что Брук счастлива с Майлзом.

— Она не говорила о тебе, — говорю я, убежденная в своей правоте.

По крайней мере, я молюсь, чтобы это было так. Она бы этого не сделала. Я не могу поверить, что она могла совершить такой ужасный поступок.

— В этом есть смысл, Эмори.

— Какой?!

Я хватаю подушку с кровати, намереваясь бросить ее в мужа, но успеваю остановиться и роняю её на пол. Ты не можешь проявлять насилие, как твой отец. Ты не твой отец, Эмори.

— Какой? Холли меня ненавидит, — говорит он так, будто это всё объясняет. — Я убил твою сестру, Эмори. Я убил её. Это моя вина, что она умерла. Твои родители были вежливы со мной только потому, что Милли родила им внука. Если бы не Брук, они даже не заговорили со мной.

— Это не объясняет того, что она могла так поступить!

Какая-то часть меня хочет добавить, что Майлз не виноват в смерти Милли, потому что она умерла из-за начавшихся осложнений, которые никто не мог предвидеть. В этом нет его вины. Но другая часть не может заставить себя сказать ему это прямо сейчас.

— Полегче, Эм. Она знает, что ты должна была забрать Брук. Если бы эти люди забрали у меня Брук, она знала, что ты будешь первой, кого попросят принять её. И если бы Брук осталась с тобой, у неё не было бы причин видеться со мной. Это объясняет, почему она отчаянно хочет, чтобы ты развелась со мной.

— Ты ведешь себя смешно, — моя мать действительно знает очень много о ситуации Майлза, хотя никто из нас никогда не упоминал об этом. — Ты предложил мне выйти за тебя замуж, потому что думал, что Мейв собирается донести на тебя. Кто сказал, что она этого не сделала? Органы опеки всё время врут. Айрис пришлось притвориться, что она не знает Мейв. Это всё ещё может быть она.

— Я дал Марии сто тысяч долларов за то, чтобы она рассказала мне, донесла ли на меня Мейв или нет. Мария меня терпеть не может, но она ни разу мне не врала, особенно когда речь идёт о деньгах, — говорит он мне.

Откуда Мария — его бывшая мачеха — вообще знает об этом?

— Мейв ей всё рассказывает, — отвечает Майлз на мой немой вопрос.

— Но тогда кто, черт возьми, это сделал, Майлз?! Потому что это не моя мать. Она бы этого не сделала. У неё двое детей, она знает, что такое потерять ребенка. Моя мать жестока со мной, но она не станет жаловаться на тебя из мести.

Слёзы наворачиваются на мои глаза, но я пытаюсь сдержаться.

Майлз ходит взад-вперед в спальне быстрыми и огромными шагами, пытаясь унять гнев.

— Может быть, это её план. Айрис появилась после того, как мы рассказали твоей матери о нашей свадьбе. Твоя мать рассердилась на нас из-за этого. Она не хочет, чтобы мы были вместе. Но в любом случае, почему бы не устроить между нами какую-нибудь драму… Не дай бог кто-то действительно любит тебя. Если я потеряю Брук, то я потеряю себя, и у нас с тобой ничего не получится, и она прекрасно это знала.

Кто-то действительно любит тебя.

Моё сердце упало в пятки. Он говорил об этом раньше, но до это сих пор сотрясает каждую частичку меня.

— Ты действительно любишь меня? Не просто влюбился, а полюбил меня?

Майлз останавливается, поворачивая голову в мою сторону. Его черты лица смягчаются, когда он смотрит на меня, из его глаз уходит гнев. Он расслабляется. Хоть немного, ненадолго.

— Так сильно, что возможность потерять тебя пугает меня так же, как потерять дочь. Я так сильно люблю тебя, Эм. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я чувствую себя спокойно. Такое спокойствие схоже с ощущением сонливости посреди дня. Или спокойствие, когда ты знаешь, что ты в безопасности, а вокруг просто тихо. Ты заставляешь меня забыть о беспокойстве.

— Тогда почему ты не веришь мне, когда я говорю, что это была не моя мать?

Слёзы начинают литься из моих глаз, скатываясь по щекам. Майлз делает шаг вперед, намереваясь вытереть мои слезы, но я останавливаю его.

— Не трогай меня! Не сейчас.

— Но Эм… — он вздыхает. — Ты плачешь.

— Я знаю. Дай мне поплакать.

— Я не могу, — он касается собственного лица, прижимая пальцы к вискам. — Я не люблю слезы.

— Объясни мне, — требую я, — почему ты думаешь, что моя мать может совершить такой ужасный поступок? И не говори мне про очевидные смыслы, потому что для меня, Майлз, это бессмысленно.

Майлз садится на пол, избегая зрительного контакта со мной…

— Она причиняла тебе вред всю твою жизнь. Ты можешь не замечать этого, но она с первого дня сравнивала тебя с Милли. Хороший родитель так не делает. Ей не нравится видеть тебя счастливой. Всю жизнь она наказывала тебя за то, что ты была рядом, а после смерти Милли стало хуже. Я был там, Эмори. Я слышал, как она кричала на тебя, когда думала, что на вечеринках по случаю дня рождения никого не осталось. Я слышал, как она кричала на тебя, когда ты получала плохую оценку или отказывалась от работы моделью и ставила школу на первое место. Я всё это слышал. И я даю гарантию, Эмори, что она не очень хороший родитель. Она не любит тебя. Так что извини, если я верю в то, что она способна на ещё более ужасные вещи.

— Она любит меня, — утверждаю я, хотя мой голос звучит недостаточно уверенно. — Она никогда бы не причинила мне вреда.

Майлз на мгновение выглядывает, для того чтобы снова опустить взгляд на пол перед собой.

— Она уже причинила тебе боль, Эмори.

Нет, она моя мать. Она никогда бы… не причинила мне вреда намеренно.

— Она хочет для меня самого лучшего. Она хочет, чтобы у меня было что-то настоящее. Она ненавидит тебя, потому что знает, что наш брак фиктивный.

Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом, несмотря на то что слезы все еще свободно текут.

— Мы женаты, Эм. Насколько реальными должны стать наши отношения, прежде чем тебя перестанет волновать то, что думает о нас твоя мать? Насколько реальнее должны стать твои шрамы, прежде чем ты поймешь, что она никогда не относилась к тебе так, как родитель должен относиться к своему ребенку?

— У-у меня нет никаких «шрамов».

— Они есть. Не физические, но она всю жизнь оскорбляла тебя морально, Эмори. Как ты думаешь, откуда взялась твоя привычка голодать? Не от модельного агентства, а от того, что эта женщина продолжала называть тебя толстой, хоть ты никогда не была такой. Как ты думаешь, почему ты ненавидишь, когда тебя сравнивают с кем-либо? Женщина, которая всегда сравнивала тебя с твоей сестрой-близняшкой и называла уродливой, несмотря на то что ты выглядела точно так же как Милли.

Почему мы обсуждаем это? Мы должны были обсуждать, почему Майлз думает, что моя мать сообщила о нем в CPS, а не её прошлые ошибки.

— Она моя мать, Майлз. Её мнение обо мне всегда будет иметь для меня значение. Она не виновата, что я принимаю всё слишком близко к сердцу.

Он поднимается с пола, сокращая расстояние между нами. Майлз кладет руки на мое лицо, окутывая его теплом. Я позволяю ему это.

— Да, именно поэтому ей вообще не следовало говорить такое. Тот, кто любит тебя, так не делает, — на этот раз его голос звучит нежно, он больше не кричит. — Возможно, я не лучший отец, Эм, но мысль о том, чтобы сделать с Брук то, что делает с тобой твоя мать, заставляет меня хотеть умереть. Я лучше сгнию в аду, чем когда-нибудь скажу своей дочери, что она недостаточно хороша или что ей нужно похудеть, чтобы другие люди любили её. Видеть только недостатки и указывать на них при первой возможности — это не любовь.

Майлз вытирает мои слезы. На этот раз я не останавливаю его.

— Она… любит меня.

— Она никогда не проявляла к тебе любви, Эмори. Никогда. Ни разу за всю жизнь.

Из моего горла вырывается рыдание. Он прав, я знаю, что он прав, но я не хочу принимать эту реальность. Она моя мать. Она должна любить меня. Она должна заботиться обо мне.

Я сжимаю его запястья, просто крепко держу.

— Если это не любовь, Майлз, то что это, черт возьми, такое?

Он наклоняется, прислоняя свой лоб к моему. Его глаза закрываются, и он выдыхает воздух, который касается моей коже.

— То, что у нас есть, — шепчет он. — Чувствовать себя свободным рядом с кем-то. Тебя не осуждают. Это правильно, Эмори. Рядом со мной ты довольна, спокойна. Тебя не беспокоят риски, которые несет любовь. Знаешь, что тебе не нужно переживать плохие времена в одиночку.

Всё… то, чего не дала мне моя мать.

— Тебе этого недостаточно, верно? — спрашивает он, отрывая свою голову от моей.

Наши взгляды встречаются, и хотя мой мир сейчас кажется размытым пятном, я все ещё вижу боль в его глазах. Это разбивает мне сердце.

— Я говорю тебе, как сильно тебя люблю, но тебе всё равно этого недостаточно. Ты не хочешь видеть, что любовь — это не насилие, — он глубоко и болезненно вздыхает. — Я люблю тебя, Эмори Кинг. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Не будет ни одного дня в нашей жизни, когда я не буду чертовски любить тебя. Для тебя это ничего не значит?

Я моргаю. Снова и снова. Надеюсь, что если я буду моргать больше, то быстрее освобожусь от слёз и смогу увидеть Майлза. Но я не успеваю, потому что Майлз убирает руки от моего лица и делает несколько шагов назад.

— Майлз… — говорю я дрожащим голосом.

— Ты всё ещё думаешь, что твоя мать не сможет причинить кому-нибудь вред?

Она никогда не проявляла к тебе любви. Никогда. Ни разу в жизни. Женщина, которая продолжала называть тебя толстой, хотя на самом деле это не так. Она причиняла тебе вред всю твою жизнь.

Я с трудом сглатываю. Думаю, могла ли моя собственная мать сообщить о Майлзе в CPS, поступая как эгоистка?

— Она работает в CPS, Майлз. Она… с чего бы ей… я не понимаю, — икаю я.

— Я спросил тебя, веришь ли ты, что она сможет это сделать?

На этот раз он звучит холодно. Холодный. Майлз никогда не был ко мне холоден, даже когда ненавидел меня.

— Может быть, она… смогла бы это сделать. Но я не понимаю, зачем ей это.

Майлз кивает головой и медленно отступает.

— Не уходи, пожалуйста, — прошу я.

Он останавливается.

— Я не оставлю тебя, Эмори, — говорит он. — Мне нужно пять минут, ладно?

Майлз делает шаг ко мне. И еще один. И еще один. Пока он снова не оказывается прямо передо мной. Он проводит большим пальцем по моей щеке, затем наклоняется, чтобы поцеловать в уголок моего рта.

— Всего пять минут, чтобы я мог осознать все, что произошло сегодня, хорошо?

— Хорошо, — выдыхаю я.

— Я никогда не оставлю тебя, Эм. Я имел в виду это, когда сказал, что люблю тебя. Отказываться от нас сейчас — это не вариант.

«И с каждым твоим вдохом, я влюбляюсь» — This Is What It Takes by Shawn Mendes

Майлз

Мы не общались две недели. Ну, не совсем.

Последние две недели были наполнены молчанием, подобным тому, что мы хранили до женитьбы. Это причиняет боль, особенно когда тебе хочется поговорить с женщиной, которую ты любишь.

Дело не в том, что я не хочу говорить с Эмори, я честно пытаюсь. Просто не знаю, что ей сказать. Это как в ту ночь, когда мы поссорились, все в нашей жизни продолжало рушиться. Наше общение прекратилось, и я не уверен, что мы когда-нибудь возобновим его снова.

Нам придется, черт возьми. Мы женаты. Я люблю её. Я не могу просто отказаться от нее, и сейчас для нее действительно неподходящее время отказаться от меня. Менее чем через месяц она должна родить, и для этого ей понадобится моя поддержка.

Но сейчас не о нас, а о Брук и её первом дне в школе. Я могу заплакать, только подумав об этом.

— Я красиво выгляжу, папочка? — спрашивает Брук, покачивая ногами вперед и назад, пока я пытаюсь надеть ей туфли.

— Ты самая красивая, детка.

Она хихикает и останавливается, когда Пуррито вскакивает на кровать и прижимается головой к её бедру. Брук тут же начинает его гладить.

— Мэмори тоже придет?

— Ага, — Эмори ни за что не пропустит первый день Брук.

Я знаю, даже если бы мы не были женаты и все еще продолжалась эра «я ненавижу тебя», она все равно бы появилась.

— И Рис тоже собирается туда, верно?

— Да, детка.

— И я приведу с собой мистера Пушистика?

— Да, — она всё равно не уйдет без него. Это её утешитель, я не могу просто заставить её оставить его дома, особенно в такой важный день, как сегодня.

Кто-то стучится в дверь спальни Брук и тут же открывает.

— Колин спросил, в какое время мы уезжаем. Он не хочет случайно опоздать.

— Ты готова идти? — я рассматриваю наряд Эмори. На ней летнее платье: широкое, но милое, и на этот раз в сочетании с белыми кроссовками. Думаю, они удобнее, чем её любимые высокие каблуки, особенно в её положении.

— Ага. Возможно, мне придется сходить в ванную.

Имеет смысл.

— Тогда десять минут?

— Хорошо, — она разворачивается и уходит, как делала это последние две недели. Как я уже сказал, сегодня мы говорим по-минимуму.

— Папа, ты должен поцеловать Мэмори, и тогда с тобой все будет в порядке.

Я смеюсь, хотя мне не хочется, давно этого не хотелось. На моём лице появляется улыбка, только из-за Брук.

— Ты думаешь?

Поцелуй не поможет волшебным образом все исправить, но зачем портить воображение моей дочери?

Плохо, что она понимает, что между мной и Эмори что-то не так.

— Мм-хм. А потом, когда вы поцелуетесь, Мэмори снова полюбит тебя, и ты полюбишь её, и мы снова будем одна счастливая семья. Хорошо?

— Вот как это работает?

Она кивает с убеждением.

— Да. Все очень просто.

— Что ж, спасибо. Я могу попробовать.

Брук пожимает плечами.

— Pas de problème^[34].

«Я знаю, теперь у нас всё будет хорошо» — Perfect by Ed Sheeran

Эмори

— Тебе нужно перестать игнорировать меня, Эмори. Брук знает, что что-то не так.

Мои руки продолжают трястись, когда я сижу на нашей кровати, прислонившись спиной к изголовью. Нам нужно забрать Брук через два часа. Кажется, двух часов недостаточно, чтобы говорить об этом сейчас.

Я скучаю по Майлзу, хотя он всегда рядом со мной. Я так хочу просто положить голову ему на грудь и поговорить с ним так, будто в мире нет никаких забот. Я скучаю по посиделкам на кухонном острове, когда он готовит для нас, пока я краду нарезанные овощи только для того, чтобы увидеть, как он хмурится, хотя и знает, что я знаю, что он рад видеть, как я ем. Я даже скучаю по тому, как я будила его ночью, только потому что мне нужно в туалет.

Я не люблю темноту. Меня она пугает, поэтому я всегда прошу его пойти со мной. Он ни разу не жаловался. Но в последнее время я не бужу его, даже не знаю почему. Он бы пошел со мной, я знаю, что он бы пошел, но какая-то часть моего мозга боится его отказа. Что, если он рассердится на меня?

Что, если он так ненавидит, что я его бужу, что однажды он сорвется и скажет, что никогда меня не любил. Потому что он любит меня сейчас. Но я знаю, что все порчу, не разговаривая с ним.

Дело не в том, что я боюсь его любви. Боже, я думаю, что влюбленность Майлза в меня — это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Но я боюсь потерять его снова, хотя и не делаю вид, что меня это не сильно волнует.

Я люблю его. Я люблю его так сильно, что это причиняет физическую боль, потому что я понятия не имею, как ему об этом сказать. Я не могу просто подойти к нему и сказать: «Кстати, я тоже тебя люблю». Это определенно было намного проще, когда мне было тринадцать. Тогда я понятия не имела, что значит любить кого-то.

Велика вероятность, что я до сих пор не знаю, что это значит. Но я стараюсь, ладно? Я точно знаю, что люблю Майлза. Но откуда я знаю?

Ни разу в жизни я не жаждала, чтобы кто-то заговорил со мной так сильно, как Майлз. Ни разу в моей жизни мысль о том, что я буду вдали от кого-то, не была настолько болезненной, что меня могло стошнить. Ни разу в жизни мое сердце не просило меня встать, броситься в чьи-то объятия и просто повторять эти три маленьких слова снова и снова.

И ни разу я не молилась об окончании боя.

— Послушай, если ты хочешь развода, Эмори, просто скажи это. Пожалуйста. Я не могу больше этого терпеть…

— Она сделала это, — бормочу я.

Часть меня молится, чтобы он этого не услышал, но он слышит. Майлз всегда меня слышит.

— Кто что сделал? — Он подходит ко мне, заползает на кровать и садится напротив меня. Его ноги скрещены, колени касаются моих. Как будто он только что не сказал, что, по его мнению, я хочу с ним развестись.

— Моя мать, — говорю я ему. — Я про неё. Я спросила, откуда она узнала о CPS, потому что я никогда ей не рассказывала, и ты тоже не говорил. Она сказала, что слышала разговор Айрис в коридоре с каким-то другим коллегой, но я усомнилась в этом, потому что, несмотря на то, как мало мне нравится эта женщина, она казалась профессионалом. Наверняка она не стала бы ходить и рассказывать всем о твоем деле. — Я задыхаюсь, потому что говорила слишком долго и слишком быстро. — Моя мать призналась, что просмотрела твои файлы, потому что услышала упоминание твоего имени. Но я ей не поверила и накричала на нее. Я никогда не кричала на мать. Должно быть, это испугало её так же, как и меня, потому что в тот момент она сказала мне правду, Майлз.

— Правду? — Он тянется к моей руке. Он просто держит её, поглаживая большим пальцем мою кожу, чтобы успокоить мои нервы. Это помогает. Это действительно помогает. Почему это помогает?

Он должен злиться на меня за то, что я не разговариваю с ним. Он должен ненавидеть меня за то, что я ребенок моей матери, потому что эта женщина буквально пыталась разрушить его жизнь.

— Она сама сообщила о тебе. Она не хотела, чтобы я выходила замуж за тебя, и поэтому сделала это. Видимо, мысль о том, что я стану мачехой Брук, настолько ей противна, что она предпочла бы, чтобы Брук ушла. Или, ну, она надеялась, что это вызовет у нас такой сильный стресс, что наш брак не удастся, и мы разведемся всего через несколько недель после свадьбы. — Чем дольше Майлз держит меня за руку, тем больше успокаивается мое дыхание. Мне нравятся его прикосновения. Мне нравится его тепло на мне. — Я не думала, что она когда-нибудь сможет стать такой…

— Любимая, — спокойно говорит Майлз, — дыши.

Я делаю глубокий вдох. Мое тело обвисает от облегчения, когда кислород попадает в легкие. А может быть, потому, что он снова назвал меня любимой. Никогда не думала, что смогу скучать по прозвищу.

— Это больше не имеет значения, Эм. Слишком поздно. Она сделала это. Мы прошли через это. Нет необходимости уделять ей ни минуты нашего времени.

Он прав. Я не хочу общаться с женщиной, которая сделала бы что-то подобное. Я не хочу знать такого человека.

— Ты — все, что у меня осталось, Майлз, — говорю я, чувствуя, как начинается водоворот. Да пошли вы к черту, гормоны.

Меня пугает то, что у меня есть только один человек, к которому я могу обратиться со всем. Один человек, который может быть мне домом, зваться моей семьей.

— Вы с Брук — моя семья. И очень скоро у нас будет сын. — Я смотрю на него, даже сквозь размытые глаза. — Я не хочу развода, Майлз. Я хочу, чтобы ты любил меня. Я хочу любить тебя. И Брук. И этого ребенка. Я хочу все это. Я хочу, чтобы в нашей семье все сложилось.

Уголок его губ приподнимаются, голова склоняется набок.

— Правда?

— Да, правда.

Майлз распутывает мои ноги, поднимая каждую на свои бедра, прежде чем притянуть меня к себе на колени.

— Почему? — спрашивает он, почти прижавшись губами к моим. Я уже чувствую его вкус на языке.

Боже, мне так сильно хочется его поцеловать. Просто придвинуться, почувствовать, как мягкость его губ прижимается к моим, почувствовать, как его язык сливается с моим.

— Потому что я люблю тебя…

Майлз сокращает расстояние между нашими губами. Он целует меня. И он целует меня. И он снова меня целует. Опять и опять. Он целует меня нежно и сладко, и я отвечаю на поцелуй. Один раз. Второй раз. Миллион раз.

Несколько слезинок касаются наших щек, но я не думаю, что кого-то из нас это особо волнует. Поправка: меня они не особо волнуют, а вот Майлза волнуют. Я не знаю, почему он так ненавидит слезы, но это нормально. Мне еще не нужно знать о нем все. У нас есть целая жизнь, чтобы узнать друг друга.

— Это заняло у тебя достаточно времени, — говорит он, улыбаясь. — Целых семь месяцев пыток.

— 7 месяцев?

— Ага. Прошло семь месяцев с тех пор, как мы поженились. Семь месяцев, наполненных надеждой, что, возможно, однажды ты снова полюбишь меня.

Он не может быть серьезным.

— Семь месяцев назад ты был убежден, что мы снова расстаемся.

— Неа. Это все было для галочки, — лжет он с предательской ухмылкой. — А если серьезно, Эм, часть меня надеялась, что это произойдет. Ты всегда была единственной, с кем я мог себя видеть.

— Кроме Милли, — напоминаю я ему.

Я знаю, что он не хочет упоминать о ней, потому что, возможно, это немного странно. Но даже в этом случае я не хочу, чтобы он преуменьшал значение того, что у них было, ради меня.

Он мычит, вроде как соглашаясь.

— Я люблю тебя, — шепчет он так, будто хочет, чтобы это слышала только я. В любом случае, здесь только я.

— Так сильно тебе хочется прокричать об этом всему миру? — спрашиваю я. Его улыбка становится шире, потому что он его настигают воспоминания.

Каждый раз, когда мы были моложе и он говорил, что любит меня, я задавала ему этот самый вопрос. В основном это было шуткой, но каждый раз, когда он говорил «да», это значило для меня очень много.

— Да, любимая. — Он встает с кровати, таща меня за собой. Майлз подводит нас к окну и открывает его. — И я думаю, что мог бы сделать именно это прямо сейчас.

Он сумасшедший. Но я люблю это.

Он делает глубокий вдох, который люди обычно делают перед тем, как закричать изо всех сил, но не кричит. Он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, а затем шепчет:

— Я чертовски сильно тебя люблю, Эмори.

Я ухмыляюсь, как маленький ребенок.

— Что случилось с тем, чтобы прокричать об этом на весь мир?

— Ты мой мир.

«А если мы никогда не узнаем, что уже были здесь раньше?» — Sign of the Times by Harry Styles

Майлз

— Я просто подумал. Если бы мы открылись немного раньше, мы могли бы принять больше гостей за день, а значит, и за деньги, да? — Финн, один из новых официантов, предлагает это второй раз за эту неделю. А сегодня среда.

Я вздыхаю.

— Это также означает, что моим сотрудникам будет поступать больше денег, потому что вам придется работать больше часов. Так что, от этого, в конечном итоге, мало что изменится.

Я так думаю. Я до сих пор не изучил расходы этого ресторана и вообще не ознакомился со всей бухгалтерской частью. У меня для этого есть свои люди, так зачем мне беспокоиться? Может быть, это было бы полезнее. Этот ресторан ежедневно зарабатывает гораздо больше денег, чем люди, работающие здесь, зарабатывают за неделю. А открытие раньше дало бы мне возможность чаще приходить сюда, одновременно заботясь о жене и детях.

— Я подумаю об этом, — добавляю я наконец.

— Сэр! — Джулиан врывается на кухню. Он тяжело дышит, как будто только что пробежал марафон. — Есть… э-э… проблема.

— Какая проблема?

Клянусь, некоторые люди просто не хотят понимать, что они не попадут в этот ресторан без предварительного заказа. Ежедневно как минимум пять человек заказывают столик в последнюю минуту. Иногда, правда, очень редко, они заходят, когда кто-то отменяет заказ в последнюю минуту, но когда они этого не делают, они расстраиваются. Даже пытаются подкупить сотрудников, чтобы попасть внутрь.

— Э-э… ваша жена здесь.

— Моя жена? — Она должна быть дома, отдыхать.

— Да сэр.

Я прохожу мимо Джулиана, прямо через кухонную дверь в холл. Добравшись до главного входа я уже вижу, что там стоит моя жена. Она прижимает руки к животу, её грудь тяжело поднимается и опускается. И когда она оборачивается и замечает меня, её лицо бледнеет.

— Клянусь, я сказала, что ему не обязательно… Аагх.

В мгновение ока я оказываюсь рядом с Эмори. Полотенце, которое я держал в руке секунду назад, теперь переброшено через плечо. Я держу её, ожидая, пока она снова выпрямит спину. Когда она это делает, она смеется над выражением моего лица. Я бы тоже посмеялся. Мои брови приподняты, и на губах по-прежнему сияет самая самодовольная улыбка, которую я когда-либо носил.

— Это было не так уж больно, да? — В моем голосе вполне слышится издевка.

Буквально вчера Эмори сказала, что, по её мнению, схватки не могут быть настолько болезненными, и каждая женщина, которая когда-либо рожала, просто преувеличивала, чтобы заставить своего партнера или тех, кто был с ними, чувствовать себя плохо из-за них.

— Заткнись, — она хлопает меня рукой по груди. — Да, хорошо. Это немного больнее, чем я думала. Не нужно быть самодовольным по этому поводу.

Я планирую поцеловать жену в голову.

— Извини, дорогая. Давай отвезем тебя в больницу, ладно?

— Я могу пойти одна. Я большая девочка. Я могу это сделать, а ты работай… О Боже, ЭТО БОЛЬНО, ЧЕРТВОЗЬМИ!

— Значит, пришли сюда погулять?

Медленно, очень медленно мы выходим из ресторана. Ну я иду, а она ковыляет.

— Просто… — она тяжело дышит, держась за меня изо всех сил, — чтобы дать тебе знать…

Она могла бы мне позвонить. Как она вообще сюда попала? Ресторан находится недалеко от нашей квартиры, но если схватки у нее начались еще дома, то ей не следовало идти сюда только для того, чтобы сказать об этом мне.

Это больше не имеет значения, она сейчас здесь.

— Ну, не повезло, дорогая. Мы в этом вместе.

— Но вся боль достается мне!

— Да, слава богу, у меня её нет.

— Я собираюсь… УБИТЬ ТЕБЯ!

«Она единственная, кто поможет тебе не сойти с ума» — She by Jake Scott

Майлз

Грей, Сан и я сидим в зале ожидания, надеясь и молясь о новостях.

Меня не пустили, но я этого ожидал. Судьба не на моей стороне, когда дело касается больниц.

Брук тоже здесь, что, к сожалению, на этот раз меня лишь немного утешает. Она занята наблюдением за рыбками в мини-аквариуме, который стоит в приемной этой больницы. Она так не обращает внимания на то, что происходит сейчас, и, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы я тоже.

— Она будет жить, — повторяет Грей в пятый раз, кажется, за три дня.

Прошло, наверное, минут десять, но мне кажется, что прошла вечность. Он проводит рукой по моей спине, пытаясь успокоить меня, но это не помогает.

Ничего не помогает.

Ничего не получится, если я снова не окажусь в одной комнате с Эмори и не услышу её голос.

— Это не может повториться, — бормочу я. — Это не может повториться.

Моя нога подпрыгивает вверх и вниз, все мои нервы точно умерли за последние десять-пятнадцать минут.

Почему это продолжает происходить со мной? Будто Вселенная не хочет, чтобы у меня были жена и дети.

— Не хочу тебя беспокоить, но я думаю, что твой ребенок подвергается большему риску, чем Эмори, — говорит Сан, полностью помогая мне.

Наверное, это плохо, что я на это надеюсь. Я понятия не имею, что такое выпадение пуповины, и, честно говоря, я не особо слушал, когда медсестра рассказала мне, что происходит. Думаю, что-то насчет того, что мой сын скоро перестанет дышать? Я надеюсь, что с ним все будет в порядке, но я также надеюсь, что моя жена переживет это.

— Папа, а можно мы тоже заведем рыбок? — Брук прибегает к нам. Она проталкивается между моими ногами, глядя на меня снизу-вверх. — У Грэмми и дедушки есть рыбки.

Да, есть. И она больше никогда их не увидит. Я ни за что не позволю Брук снова навестить Холли и Митча, после того, что сделала Холли. Я мог бы не обращать внимания на её ненависть ко мне, но я не могу игнорировать её надежду, что CPS заберет у меня моего ребенка.

— У тебя только появился кролик, Брук.

Она наклоняется к моему бедру и стонет. Обычно я бы сдался, но я действительно не смогу справиться с аквариумом дома. Это слишком большая ответственность. Поддержание правильной температуры воды и все остальное, на что нужно обращать внимание, для меня все это звучит слишком много. Я бы убил этих рыб за день.

Кроме того, я полагаю, мне нужно научиться говорить ей «нет». Она не всегда может получить все, что просит.

— Как дела в школе? — спрашиваю я её, почему-то думая, что это отвлечет меня от беспокойства о жене. Это не так. Не совсем.

Не я забрал её сегодня, это сделал Колин. Он пообещал отвезти её и Риса в парк после школы, потому что, судя по всему, Рис сегодня хотел остаться дома. Я вообще не совсем понимаю, почему он её забрал. Он просто сказал мне, что сделает это. Она осталась с ним, потому что мне нужно было идти на работу, и я не хотел оставлять Эмори с ней наедине, потому что знал, что у нее в любой день могут отойти воды. А потом, я думаю, Грей привел сюда Брук. Наверное, потому, что он тоже надеялся, что это меня отвлечет.

— Мы сегодня пели песни, — говорит мне Брук. — И еще мы учим буквы.

— Замечательно.

— Теперь я могу рассказать алфавит.

— Ты можешь?

Она поспешно кивает, снова выпрямляясь. Затем она начинает петь песенку об алфавите, но по большей части не по порядку, некоторые буквы повторяются, а некоторые вообще отсутствуют. Я имею в виду, кому вообще нужна эта песенка, верно?

Когда я был моложе, мне потребовалось немало времени, чтобы выучить эту песню. Так что, все в порядке.

— Черт, это действительно отличный ремикс. — Грей начинает сидя танцевать под фальшивое пение моей дочери.

— Мистер Кинг? — говорит женщина в халате и останавливается перед нами. Если взглянуть еще раз, немного пристальнее, это доктор Мэнсон.

— Да? — Я встаю, готовый услышать, что им очень жаль, но моя жена не смогла выжить. Брук цепляется за мои ноги, как обычно делает, когда её запугивают незнакомцы.

— Кесарево сечение прошло хорошо. Мы поместили вашу жену в комнату, потому что ей придется остаться здесь для наблюдения на несколько дней, но она хорошо выглядит. С малышом тоже все хорошо, отклонений пока нет. Он дышит самостоятельно, и его мозговая деятельность пока в норме.

— Значит, Эмори жива?

По крайней мере, это все, что я слышу.

Доктор Мэнсон улыбается мне.

— Она жива, мистер Кинг.

Спустя, как мне казалось, годы, я наконец делаю глубокий вдох, который, кажется, попадает в мои легкие. Меня охватывает облегчение, все мое тело расслабляется.

Она жива.

— Она проснулась? Могу ли я увидеть ее? Их. Могу ли я увидеть их?

— Конечно.

«Почему же тебе нужно испортить мой праздник?» — This Is Why We Can’t Have Nice Things by Taylor Swift

Эмори

— Вы, ребята, знаете, что все равно могли бы пойти посмотреть игру своих парней и братьев, верно?

Это первая игра Аарона, Грея и Колина за NYR. Вероятно, они не выйдут на лед еще долго или вообще не выйдут. Они все еще новички, так что, чтобы освоиться, может потребоваться больше работы. По крайней мере, так мне сказал Майлз.

— Нет, все в порядке, серьезно, — говорит Лили во второй раз.

Лили, Сан и София предложили остаться со мной и Иденом, пока Майлз пошел смотреть игру вместе с Брук. Он бы остался со мной дома и смотрел игру по телевизору, но я настояла на том, чтобы он пошел, по нескольким причинам.

Причина номер один: несколько дней назад у Брук был день рождения, и мы мало что сделали, потому что я чувствовала себя не очень хорошо, а также я не хочу находиться среди большого количества людей еще несколько недель из-за Идена. Я не хочу рисковать. Вдруг он заболеет? Ему всего две недели — по крайней мере, завтра.

Майз чувствовал себя достаточно плохо из-за того, что не смог устроить вечеринку по случаю дня рождения дочери. Она была маленькой и скромной, в неё находились друзья Майлза и Сан, даже Рис не пришёл. Поэтому я подумала, что, возможно, будет весело, если он возьмет её на игру. Я знаю, что она любит смотреть хоккей. Предполагаю, это произошло, когда Майлз довольно часто таскал её на свои игры.

Причина номер два: сегодня годовщина смерти Милли, или «День памяти», как бы вы его ни называли. Теперь, когда ее нет уже пять лет, я думаю, ему не помешало бы отвлечься этим. Тем, что на самом деле отключает его мозг, а не просто держит его в объятиях, как это сделала бы я. Мне сегодня тоже тяжело, но я думаю, что справлюсь с этим днем лучше, чем он. Пять лет — большой срок.

Это все причины.

— Все равно я не люблю хоккей, — смеется София, падая на диван рядом со мной. — Аарон проживет и без меня.

— Ох, я бы не была так уверена в этом. — Лили тоже садится, но на полу прямо перед диваном. Сначала я немного озадачена тем, почему она предпочла пол совершенно удобному дивану, но потом замечаю, что она смотрит на Идена, который крепко спит рядом со мной.

У него нос Майлза, и это нормально, но мне бы хотелось, чтобы он получил мой. Носы — это точка фиксации, которую нужно распознать, поэтому она очень важна. Слава богу, у Майлза нет странного носа. И пока что его глаза голубые, но я знаю, что они еще могут измениться.

И все же, знаете, чего я боюсь сейчас? Иден будет выглядеть точно так же, как его отец. Кому нужны два Майлза? Конечно, не мне.

Ну, думаю, сейчас уже слишком поздно.

— Кажется, я не видела ни одной игры Грея, — говорит Сан и ставит миску с попкорном на кофейный столик.

— Э, нет, ты видела. Когда я затащила тебя на игру, потому что Майлз заставил меня прийти, — напоминаю я ей.

Она пожимает плечами.

— Хотя я, наверное, не смотрела. Хоккей с шайбой так же интересен, как наблюдать за улиткой.

— Это неправда, — возражает Лили. Но она, конечно, не согласилась бы. По некоторым причинам ей действительно нравится смотреть игры. Она ничего не понимает, но ей нравится смотреть. Я не ненавижу хоккей, я просто на самом деле не понимаю всей этой любви к наблюдению за тем, как кто-то потеет и получает травму. В принципе, в любом виде спорта. Это глупо. — Хоккей может быть интересным.

— Возможно, если ты действительно понимаешь, что происходит. — София щелкает пальцами по голове Лили, смеясь. — Аарон пытался объяснить мне правила. Все, что я поняла, это «технически вам разрешено причинять вред людям, потому что это жестокий вид спорта».

Мне кажется, это не должно быть так.

— Ребята, вы не боитесь того, что будет дальше? — спрашивает Сан, и у меня такое ощущение, что она больше не говорит о хоккее.

— Что будет дальше? — повторяет София уже другой вопрос.

— Например, в ваших отношениях. Поскольку Колин и Аарон сейчас играют в профессионалах, вокруг них постоянно присутствуют средства массовой информации. Меня уже пугает Грей, а он просто мой брат. Я не могла себе представить, что встречаюсь с парнем, который на виду у публики. Я немного боюсь, что Грей забудет, что у него есть семья, поскольку он будет много путешествовать и каждый день вокруг него будут люди.

Я немного удивлена, что она не высказала мне эти опасения раньше. Возможно, она не хотела обременять меня своими заботами, пока я была занята беспокойством о преследователе и следила за тем, чтобы Брук осталась со мной и Майлзом. Но она моя лучшая подруга, она должна рассказывать мне о таких вещах, верно?

Лили дуется на Сан, затем быстро приближается к ней, обнимая мою лучшую подругу.

— Не беспокойся об этом. Я уверена, Грей тебя не забудет. Он милый парень и очень заботится о тебе.

— Я знаю, но вы никогда не… я не знаю, вы не боитесь, что они изменятся из-за славы?

София и Лили замолкают, обе обмениваются взглядами, которых я, честно говоря, не понимаю. Хотя я почти уверена, что они понимают друг друга. Они грустные, и это все, что я могу прочитать в их глазах, но больше ничего.

Это разговор, в котором я даже не могу участвовать. На мои отношения это не влияет. По крайней мере, не со стороны Майлза. Он бросил карьеру профессионала ради Брук, и я знаю, что он не сожалеет об этом, но я также знаю, как сильно он этого хотел. Я никогда не думала о том, что произойдет, если он не уйдет. Я никогда не думала о том, не внесет ли это дисбаланс в наши отношения. Меня все устраивало, что он все время уходил. Я, правда, даже не думала, что мы останемся вместе, но ситуация изменилась лишь спустя некоторое время.

Я не могла себе представить, что буду вдали от мужа дольше, чем несколько часов в день.

Неужели моя известность в социальных сетях беспокоит его так же, как мысль о том, что Грей станет известным хоккеистом, беспокоит Сан?

Он бы сказал что-нибудь, если бы его это беспокоило, не так ли? И он бы не посоветовал мне начать заниматься тем, что мне действительно нравится — добиваться успеха в искусстве, а не в моделировании.

Лили тяжело вздыхает и начинает говорить, но Иден перебивает её своим плачем. Это его крик «Я голоден», поэтому я беру его на руки и встаю с дивана.

— Куда ты идешь? — спрашивает она вместо того, чтобы продолжить предыдущее предложение.

— Он голоден. Я вернусь, может быть, минут через тридцать. Однако вы уже можете начать смотреть фильм. Я присоединюсь к вам позже.

С этими словами я ухожу в спальню. Несмотря на то, что у Идена есть детская, мы пока держим его в нашей спальне. Мне также гораздо удобнее кормить его грудью в своей постели, а не на стуле в комнате Идена.

Садясь на кровать, я быстро достаю телефон из кармана спортивных штанов и открываю чат Майлза. Если я не спрошу его об этом сейчас, это будет преследовать меня вечно, так что я тоже могу это сделать.

«Я готов к худшему» — Panic Room by Au/Ra

Майлз

— Эта игра была потрясающей, — кричит Аарон, прыгая вверх-вниз, как маленький ребёнок. Откуда у него столько энергии?

— Да, потому что у тебя было больше времени на льду, чем у кого-либо из нас, — бормочет Колин.

Он зол из-за того, что отец заставил его просидеть на скамейке запасных всю игру. Хотя я понимаю его. Если бы мой отец тренировал мою команду, делал всё, что в его силах, чтобы воплотить мои мечты в реальность, а потом отправил меня на скамейку запасных, я бы тоже разозлился.

— Ты просто злишься, потому что тренер знает, кто хорош, — Аарон, смеясь, толкает Колина в одно из многочисленных растений в вестибюле жилого комплекса.

Большая часть команды пошла выпить, но Колин, Аарон и Грей не пошли. Держу пари, что у них другие планы на сегодняшний вечер.

Это была их первая игра за профессионалов, и они выиграли. Аарон даже ассистировал голу. Если это не праздничный секс, то я не знаю, что это ещё может быть. Честно говоря, Грей, вероятно, просто не пошёл, потому что другие тоже не пошли. Я знаю, что этого парня дома никто не ждёт. И он всё ещё в плохом настроении с тех пор, как мы вернулись из Малибу.

Мы заходим в лифт, Колин нажимает кнопку своего этажа и этажа Аарона. Я нажимаю на кнопку этажа Грея и свою. Это действительно забавно. Мы живём рядом друг с другом четыре года, я делил дом с Греем какое-то время. Тем не менее, подниматься на лифте всем вместе кажется странным.

Колин и Аарон больше не нуждаются во мне. В течение четырёх лет я заботился о том, чтобы ни один из них не умер от голода, и теперь все мы живём со своими парами — за исключением Грея — и мне больше не нужно их кормить. За исключением Грея. Он ежедневно приходит ко мне на обед, и на ужин… и на завтрак. По крайней мере, некоторые вещи остаются неизменными.

Брук спит у меня на руках. Наблюдение за хоккейным матчем, должно быть, было для неё утомительным, но это хорошо. Я весь день старался не терять самообладания рядом с ней. В прошлом году я напился вдрызг, как и в позапрошлом, и в поза-позапрошлом. В этом году я вместе с дочерью смотрел хоккейный матч, поэтому никакого алкоголя.

Эмори выгнала меня, но, честно говоря, если бы она не заставила меня пойти посмотреть игру, я бы, наверное, схватил бы бутылку ликёра и напился. Я бы предпочёл остаться с ней, пережить сегодняшний день рядом с моей женой, но мне это показалось неправильным.

Я женат и так сильно влюблён в Эмори, что Грей постоянно прикалывается надо мной. Это делает ситуацию только более странной, если вдуматься. Я влюблён в сестру-близнеца моей покойной девушки. Я всё ещё оплакиваю её смерть и жалею, что Милли не смогла выжить. Но при этом я думаю, что это в некотором роде нормально.

Но провести целый день оплакивая Милли вместе с моей женой… Нет, спасибо.

Лифт звенит, давая нам знать, что мы добрались до двадцать четвёртого этажа.

— Увидимся с вами, ребята, завтра, — говорит Аарон с широкой улыбкой на лице. Он посылает салют двумя пальцами нам с Греем, а затем выходит в коридор.

— Поцелуй от меня этого ребёнка на ночь, — Колин гладит Брук по спине, затем выходит вслед за Аароном. — Второго тоже.

Иден, наверное, тоже спит. Сейчас около девяти вечера, хотя, может быть, он и не спит, кто знает?

— Ну, это мы ещё посмотрим.

Двери лифта снова закрываются, поднимаясь на этаж выше. Внезапно Грей начинает смеяться, глядя в телефон, совершенно определённо отправляя сообщение тому парню из Малибу. Он не смеялся уже несколько недель.

— Он не может быть настолько забавным, — бормочу я. Если Грей посмеет заменить меня парнем-футболистом, я больше не буду обеспечивать его едой. Пусть он умрёт с голоду.

— Он прислал мне хоккейный мем.

— Как будто парень с мячом знает, как работает хоккей.

Двери открываются, и мы выходим в коридор. На этом этаже всего две квартиры, так что посторонние не подслушают наши разговоры, поскольку сюда никто не поднимается.

— У «парня с мячом» есть имя.

Я закатываю глаза.

— Тогда Майк, или типа того.

— Это Луан.

Я знаю.

— Как я и сказал. Детка, он играет в футбол. Последний футболист, с которым ты встречался, разбил твоё сердце.

Мне никогда не нравился Изан. Кья была весёлой, но её брат вообще так себе. Он был чересчур заносчивым, к тому же параноик. Иногда мне казалось, что он стесняется Грея. Они никогда не держались за руки на публике, встречались только у нас дома. Было несколько случаев, когда Грей и Изан появлялись вместе, например, на вечеринках. Если они были пьяны, то становились очень обидчивыми, но никогда трезвомыслящими.

— Любовь — сука, — говорит Грей. — Кроме того, мы с Луаном просто друзья. Или были, если бы я написал ему ответное сообщение.

Неужели Грей только что… Нет, этого не может быть. Он не говорит о своих проблемах, должно быть, мне это приснилось.

— Я очень надеюсь, что это так. Друзья.

— Ревнуешь? — Грей подмигивает, затем открывает дверь в свою квартиру.

— Немного.

Грей первый заговорил со мной, когда я поступил в колледж. Сначала мы встретились на арене. Я был тихий и воздерживался от того, чтобы заводить друзей, потому что хотел прожить свои дни без какой-либо шумихи. По сути, полная противоположность тому, кем я, как, оказалось, был.

В тот день я хотел вернуться домой, увидеть свою дочь, потому что она болела. Я чуть не пропустил первый день в колледже, как годом ранее, но это скорее всего плохо отразилось бы на моих показателях. Но Грей, он стоял в другом конце комнаты и, склонив голову набок, оглядывал меня с головы до ног, затем подошёл ко мне и сказал:

— Чувак, ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет.

Это заставило меня рассмеяться, потому что он был прав. Не только потому, что я так выглядел. Я действительно был болен благодаря своей дочери. А потом он спросил, хочу ли я переехать к нему. Он меня не знал. Он понятия не имел, буду я ему нравиться или вызывать отвращение.

Я колебался с ответом из-за Брук. Мысль о том, чтобы держать её рядом с незнакомцем, пугала меня, но я боялся, что этот незнакомец будет испытывать ко мне ещё большее отвращение из-за этого. Грей был первым человеком, которому я рассказал о Брук. Я сказал, что я не могу переехать к нему, потому что у меня есть дочь, на что он ответил:

— А я трахаюсь с парнями, так к чему ты клонишь?

В то время я не понимал, к чему он клонит, но год спустя до меня наконец дошло. У нас обоих была ситуация, которая считалась «ненормальной». Но сказать «да» было одним из лучших решений, которые я принял тогда, потому что я обрёл лучшего друга, в котором я, как оказалось, нуждался.

Так что, если страх, что мой лучший друг может заменить меня другим парнем, которого он случайно встретил на пляже, заставляет меня ревновать, то пусть будет так. Я не могу потерять такую замечательную дружбу.

— О, не стоит, любимый. Ты всегда будешь моим лучшим другом-засранцем.

— Ух ты. Это заставляет меня чувствовать себя лучше, — он хлопает меня по плечу, посмеиваясь.

— Но, как я уже сказал, я не отвечаю на смс.

О, черт, значит, мне это не приснилось. Он на самом деле пытается заговорить, верно?

— Почему нет?

Грей вздыхает, на мгновение поднимая взгляд к потолку.

— Потому что ему нравятся парни, и он из Малибу. Если мой папа снова увидит меня с ним…

Боже, Грей…

— Он тебе нравится?

Он качает головой.

— Он для меня загадка. Я не могу до конца разобраться в нём, так что именно это… меня и интересует.

То, что Грей не может понять кого-то, происходит нечасто, неудивительно, что он заинтересован.

— Знаешь, ты не можешь остановить свою жизнь и позволить своему отцу решать, кто тебе нравится. И я не имею в виду, что ты должен восстать против своего отца… Ты человек, Грей. Тебе позволено испытывать чувства и встречаться с кем захочешь. Если Луан тебя интересует, не трать своё время впустую, пытаясь избежать того, что из этого может получиться.

Грей некоторое время молчит, глядя на меня так, словно не знает, продолжать этот разговор или прекратить его. Он выбирает последнее.

— Знаешь, это самая умная вещь, которую я когда-либо от тебя слышал.

Я пожимаю плечами, просто радуясь, что он хотя бы раз открылся сам.

— У меня бывают такие моменты.

— Ты всё ещё готовишь ужин, верно? Я умираю с голоду.

Я вставляю ключ в замочную скважину двери своей квартиры и киваю.

— Я принесу, когда все будет готово.

— Ты лучший!

— Я знаю.

Я открываю дверь одновременно с тем, как Грей закрывает свою, но ещё до того, как я вхожу, чувствую, что что-то не так.

Запах, которым меня встречают. Я точно знаю, что его не должно быть в этой квартире.

Я не захожу внутрь, вместо этого я захлопываю дверь и смотрю вниз на спящего ребёнка у меня на руках, затем в панике разворачиваюсь и начинаю колотить в дверь Грея. У меня есть ключ, но сейчас у меня недостаточно времени, чтобы искать его.

Поскольку Грей сам только что вошёл, он быстро открывает дверь. Я проношусь мимо него, чувствуя, как моя кровь пульсирует. Я усаживаю Брук на кухонную столешницу, раздевая её до нижнего белья и будя в процессе.

— У тебя всё ещё есть EpiPen, который я дал тебе на всякий случай, верно? — я осматриваю кожу дочери, ожидая появления красных пятен.

Грей не задаёт вопросов, он обходит столешницу и открывает ящик, прежде чем пододвинуть ко мне EpiPen.

— Что происходит? — наконец спрашивает он.

— Папочка? — Брук выглядит смущенной, но, по крайней мере, не так, будто ей трудно дышать.

— В квартире пахнет клубникой, — говорю я ему. — Почему, во имя фламинго, любящего розовый, в моей квартире пахнет клубникой?!

У нас дома нет клубники. Ни одна вещь в этой квартире не должна пахнуть грёбаной клубникой. И я знаю, что Эмори не покупала её.

— Я не знаю. Но, Майлз, я думаю, с Брук всё в порядке.

На её руках и ногах нет никаких пятен, и, кажется, она нормально дышит. Если бы она почувствовала запах, и это вызвало бы у неё аллергию, она бы уже хватала ртом воздух. Но я всё равно продолжаю проверять её руки, ноги, живот. Может быть, я что-то упускаю. Может быть, это запоздалая реакция. Я не знаю. Но что я точно знаю, так это то, что я когда-то случайно чуть не убил свою дочь, потому что думал, что с ней всё в порядке, когда это было не так. И если мне придётся стоять здесь, пялясь на её кожу и прося Брук делать глубокие вдохи ещё десять часов, я это сделаю.

— Ты хочешь, чтобы я проверил Эмори и Идена?

— Нет, — я делаю глубокий вдох, затем, наконец, признаю, что с Брук всё в порядке. С ней всё в порядке. Возможно, она не почувствовала запаха, потому что спала. Или, может быть, у меня галлюцинации. Если бы в моей жизни был хоть один день, когда я бы подумал, что галлюцинации возможны, это был бы сегодняшний день.

— Нет?

— У тебя есть рубашка, которую она могла бы надеть? Просто чтобы Брук не пришлось спать в платье.

Я не поведу её туда, так что ей придется провести ночь у Грея. Брук не будет возражать, она время от времени остаётся с Греем на ночь. Не часто, но достаточно часто, чтобы я знал, что ей удобно провести здесь ночь.

Грей слегка задыхается от волнения.

— Я купил ей одежду.

Я фыркаю.

— Серьёзно?

— Да. Я шёл по какому-то магазину и оказался в отделе детской одежды, где нашёл самые симпатичные вещи, поэтому купил их по размеру Брук. Теперь у меня наконец-то есть причина подарить их тебе.

— Что значит «по какому-то магазину»? — зная Грея, какой-нибудь магазин мог означать всё, что угодно.

— Ли Ко. Как я уже сказал, просто какой-то магазин. Не беспокойся об этом.

Ладно, как скажете.

— Ты можешь присмотреть за ней? Я вернусь. Я должен выяснить, что там происходит. Если начнут появляться красные пятна и она пожалуется на то, что не может дышать…

— Я воспользуюсь EpiPen, затем вызову скорую помощь и сообщу тебе, я знаю.

— Просто хотел убедиться. И помни. Голубой до небес, оранжевый до бёдер. 

«О, подруга, ты гребаная сплетница» — Backstabber by Kesha

Майлз

Я открываю дверь трясущимися руками и понимаю, что всё не было галлюцинацией. Я вхожу в квартиру, и меня накрывает ещё одна волна клубничного аромата.

— Эм? — зову я, закрывая дверь.

Здесь тихо, даже слишком. Может быть, Эмори пошла погулять с Иденом, потому что не смогла заснуть? Но она не выходила из квартиры уже две недели, и я знаю, что она не выйдет ещё две.

Я понимаю, что в квартире я совсем один. Эмори нет. Ладно, может быть, она уснула в спальне. Однако дверь в спальню закрыта. Эмори никогда не закрывает дверь.

Кухня тоже пуста, за исключением корзины на кухонном столе. Именно по этой причине в квартире пахнет клубникой. Я хватаю корзину и направляюсь на балкон, чтобы оставить её там. Я найду способ избавиться от неё, не выбрасывая. Может быть, я случайно уроню её с балкона ночью, хотя в центре Нью-Йорка это кажется невозможным.

Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы этого дерьма здесь не было. Ставлю корзину, оборачиваюсь, чтобы вернуться в квартиру, и понимаю, что я больше не один. Но на меня смотрит не жена.

Я закрываю раздвижную дверь. Когда мой взгляд, наконец, останавливается на её фигуре, я не чувствую странной дрожи или замешательства. На данный момент я не думаю, что меня уже что-то может удивить.

— Зачем ты выставил её на улицу? — спрашивает она, как будто нет других вопросов.

— Мы не держим дома клубнику. У моей дочери аллергия.

— У твоей дочери? — она хихикает с лёгкой болью. — Она наша дочь, Майлз.

— Я не помню, чтобы ты участвовала в её воспитании, Милли.

Это, должно быть, просто плохой сон.

— Я вырастил её один. Так что не называй себя матерью. Эмори была для неё большей матерью, чем ты когда-либо будешь.

Милли вздрагивает, на её лице отражается обида.

— Как её зовут? — спрашивает она.

— Как будто тебе не всё равно.

Я прохожу мимо женщины, которую когда-то считал любовью всей своей жизни. Сейчас я не желаю даже смотреть на неё. Может быть, год назад, внезапно увидев её в своем доме, я бы отреагировал иначе. Ещё немного волнения и счастья, смешанного с замешательством и гневом. Настоящие эмоциональные качели. Но сейчас всё, что я чувствую — это отвращение, эмоция, которую я никогда не думал, что смогу испытывать к ней.

— Почему ты не задаёшь мне вопросов, Майлз? — спрашивает она, и я знаю, что она следует за мной на кухню. — Почему ты не рад меня видеть?

— Я женат.

— Да, я знаю, — она кладёт руку мне на плечо, пытаясь помешать мне заглянуть во все шкафы, но я отмахиваюсь от неё, потому что не стану рисковать, пока не проверю каждый дюйм этой квартиры, прежде чем впустить Брук обратно. — Как ты мог так поступить со мной?

Я фыркаю и качаю головой от нелепости вопроса.

— Как я мог так поступить с тобой? Ты имеешь в виду, двигаться дальше? — наконец оборачиваюсь и смотрю на неё.

У неё всё ещё длинные светлые волосы до талии. Её зелёные глаза по-прежнему пронзительны, но они больше не производят на меня такого впечатления, как раньше. Она немного выше, или, может быть, мне просто так кажется, потому что я не видел её пять лет. Она сильно похудела.

Образ Милли Скотт врезался в мою память. Я знаю каждый дюйм её тела как свои пять пальцев. Глядя на неё сейчас, я вижу, что она всё та же, но в то же время другая. Может быть, потому, что теперь я смотрю на неё без розовых очков.

— Ты женился на моей сестре-близнеце! — её голос звучит опустошённо, как будто ей действительно не всё равно.

Но ей не может быть не все равно. Это невозможно и ненормально.

— Кстати, об Эмори. Где она, черт возьми?

Кровь начинает закипать при мысли о том, что Милли, возможно, причинила ей боль, и эта мысль почти заставляет меня сойти с ума.

— В спальне, нянчит своего ребёнка или что-то в этом роде. Ты что, думаешь, я бы сделала что-то со своей собственной сестрой?

Меня бы это не удивило. Я прислоняюсь к кухонной стойке, скрещивая ноги в лодыжках. Мои руки хватаются за столешницу по обе стороны, прежде чем я расслабляюсь и скрещиваю руки на груди.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришла за тобой, Майлз, — она говорит это так, словно имеет это в виду. — За тобой и нашей дочерью.

Моя голова качается, когда я пытаюсь осмыслить то, что она говорит. Но её слова не обретают смысла.

Она жива. Женщина, которую я буквально похоронил для себя ровно пять лет назад из-за осложнений во время кесарева сечения, жива. Как это вообще возможно?

Знала ли Эмори об этом?

— Повторяю, она не наша дочь, Милли. Она моя дочь, — я поднимаю взгляд к потолку, делаю глубокий вдох, прежде чем снова позволяю себе встретиться взглядом с Милли.

— Я родила её.

— Ты умерла несколько дней спустя, так что я не понимаю, к чему ты клонишь.

Милли пытается подойти ближе, но, должно быть, чувствует, что я не хочу, чтобы она была рядом со мной, поэтому останавливается как вкопанная, опуская руки.

— Что ж, я жива.

— Вижу. Было бы здорово сообщить мне об этом лет пять назад.

Я не знаю, чего она пытается добиться. У нас с Милли больше никогда не повторится то, что было. Даже если бы я захотел, то уже не смог бы всецело ей доверять.

— Я не могла, — говорит она, и теперь слёзы наворачиваются на её глаза. Хотя они меня не раздражают, на самом деле, когда я вижу, как она плачет, мне почему-то становится немного спокойнее. — Майлз, мне было шестнадцать. Я не смогла бы вырастить ребёнка.

— Тебе было почти семнадцать.

— Это всё равно так мало, — возражает она. — Я хотела жить, а не менять подгузники и учить кого-то как говорить, ходить и, Бог знает, чему ещё.

Иногда я думал, что веду себя эгоистично. Я мог бы бросить колледж и быть рядом с Брук, но я этого не сделал, потому что хотел получить образование. Это делало меня эгоистом в глазах других людей. Я мог бы позволить ей оставаться со мной всё это время, но я этого не сделал, потому что думал, что ей будет лучше с моей сестрой, пока я буду ходить в школу. Холли всегда считала, что это эгоистично с моей стороны, потому что я предпочёл вечеринки своей дочери. Такого никогда не было.

Всё это время я думал, что, возможно, в этом есть доля правды. Может быть, я действительно был эгоистом, потому что хотел ещё немного пожить, получить образование, поиграть в хоккей и при этом завести ребёнка. Теперь я понимаю, что это не было эгоистично.

Притворяться мёртвой, чтобы жить своей жизнью, избавиться от ответственности и позволить своим друзьям и семье поверить, что тебя на самом деле больше нет… Вот что действительно эгоистично.

Тогда я тоже был ребёнком, конечно, бывали дни, когда мне хотелось просто быть нормальным. Дни, когда я хотел, чтобы мне не приходилось ездить к Мэйв хотя бы раз в день, чтобы увидеть своего ребенка. Но даже в этом случае я бы никогда не пожелал уйти. Я бы никогда не инсценировал собственную смерть, чтобы избежать ответственности. Мне всё же удалось: я выпустился, играл в хоккей и даже получил шанс стать профессионалом. Я выжил.

Я живу. И моя дочь по-прежнему рядом со мной. Я бы не хотел, чтобы было по-другому.

Отказываясь говорить о Брук с Милли, я задаю вопрос, который, вероятно, должен был задать в ту же секунду, как увидел её здесь.

— Кто-нибудь знал, что ты инсценировала свою смерть?

Милли вздыхает, мягко кивая.

— Мои родители. Больше никто другой.

Конечно. Вот почему Холли испытывала такое отвращение при мысли о том, что мы с Эмори будем вместе. Не потому, что она считала это странным. Потому что дочь, с которой я должен был быть, всё ещё была жива.

— А что насчёт Эмори?

— Как будто она могла сохранить секрет.

Хорошо. Я не уверен, чувствую ли я себя от этого лучше. Если бы её родители знали, что это жестоко со стороны всех троих — позволить своему единственному ребенку поверить, что её сестра действительно умерла. Но я всё ещё не понимаю, насколько нужно быть не в себе, чтобы инсценировать собственную смерть, в первую очередь, только для того, чтобы избавиться от родительских обязанностей. И родители Эмори не любят её, так что это не должно меня удивлять.

— Ты писала ей записки, да? — это, по крайней мере, объясняет их содержание. — Ты ведь понимаешь, что это ненормально, верно?

— Ты смеешь обвинять меня? — Да, я могу обвинять её. — Я люблю тебя, Майлз. Ты думаешь, мне было легко оставить тебя в прошлом? Ты думаешь, я хотела оставлять тебя?

— Да.

Именно это она и сделала. И я не могу уверенно заявить, что она этого не хотела. Слёзы катятся по её щекам, а я всё ещё не испытываю желания вытереть их.

— Я думала, что вернусь через несколько лет, когда буду готова, и ты будешь рад меня видеть. Тогда мы могли бы начать всё сначала. Ты, я и наша дочь.

— Моя дочь, Милли. Она моя дочь.

Почему она этого не понимает? Милли родила Брук, но это не делает её матерью автоматически. Она не была рядом с Брук ни одной секунды своей жизни. Ни одной. Она умерла. Мать Брук мертва.

Она игнорирует мои слова.

— Представь моё удивление, когда четыре с половиной года спустя я узнаю, что ты помолвлен с моей сестрой-близнецом. Ты не должен был быть с ней.

— Нет, Милли. Я никогда не должен был быть с тобой. Если бы не ты, мы с Эмори вообще никогда бы не расстались, — её глаза расширяются от шока, она не ожидала, что мы когда-нибудь узнаем. — Ты же не думала всерьёз, что мы не узнаем этого. Я порвал с ней через смс, чего я не делал, и Эмори порвала со мной таким же образом, чего она тоже не помнит. Тогда есть только один человек, который мог бы сделать это за нас. Скорее всего, тот человек, который лгал мне всё время, пока мы были вместе.

— Я сделала это для тебя. Так было лучше для всех. Эмори не смогла сделать тебя счастливым. Она до сих пор не может. Она просто паршивая копия меня.

Копия… Эмори не копия. Никогда не была и никогда не будет.

— Я нашёл на себя твои досье, — говорю я. Я смирился с тем, что никогда не узнаю, почему у Милли была грёбаная папка на меня, но теперь, когда у меня есть шанс узнать, почему бы им не воспользоваться? — Какого хрена, Милли?

— Они принадлежат Эмори.

— Чушь. — Почему она продолжает лгать? Что ей терять? — Зачем они тебе понадобились?

— Чтобы я ничего не забыла о тебе.

— Или, скорее, знала бы обо мне всё, что можно использовать, чтобы заставить меня влюбиться в тебя.

Я должен был догадаться. Она знала о вещах, о которых я никогда не упоминал, но тогда я думал, что, возможно, Эмори рассказывала ей о них раньше.

— Тогда зачем эти фотографии?

— На случай, если ты найдешь папку. Я бы сказала тебе, что я знаю, что они от того, кто преследовал тебя.

О, как мило. Это определенно заставляет меня чувствовать себя лучше.

— Почему ты разлучила нас с Эмори?

Милли сжимает челюсти, не желая думать об этом. Она ревновала. Ей не нужно говорить об этом, потому что всё читается на её лице. И всё же я жду, когда она ответит.

— Потому что я любила тебя, а Эмори была недостаточно хороша для тебя. Я никогда не понимала, что ты в ней нашёл. Тебе нужен был кто-то более уверенный, а не плакса.

Услышав скрип двери, я бросаю взгляд на спальню и вижу, что Эмори смотрит в щель. Её глаза опухли, покраснели, нос и щеки припухли, лицо мокрое от слёз. Это зрелище я вынести не могу.

— Неси бред сколько хочешь, Милли, но если ты продолжишь унижать мою жену, то можешь оказаться на глубине шести футов под землёй.

Быстрыми, широкими шагами я подхожу к своей жене, толкаю дверь, чтобы подойти к ней, затем кладу руки ей на лицо и начинаю вытирать слёзы.

Я не знаю, что произошло между ними, когда меня здесь не было. Я не знаю, почему Эмори не сказала мне, что Милли внезапно появилась. Или почему у Эмори было время покормить Идена, когда Милли здесь. Всё, о чем я забочусь — это о том, чтобы эти слезы не катились по лицу моей жены.

— Боже мой, Майлз. Ты, блять, не можешь относиться к ней серьёзно. Она же больная!

Наклонившись к своей жене, я прижимаюсь своим лбом к её лбу.

— Я люблю тебя, дорогая, — шепчу я, потому что не дам Эмори думать, что я верю словам Милли. Я не дам Милли шанса снова погубить нас.

Эмори обхватывает руками мои запястья, крепко прижимаясь ко мне. Её рыдания вырываются на свободу, разрывая моё сердце.

— Ты можешь быть с ней, — говорит она тихо, неуверенно.

Ложь. Мы все знаем, что Эмори не хочет, чтобы я её бросал, и я бы никогда этого не сделал.

— Да, Майлз. Ты можешь быть со мной. Мы любим друг друга.

Это неправильно, но прямо сейчас, я искренне жалею, что Милли не умерла. Все эти годы я желал, чтобы она была жива, но сейчас я желаю обратного.

Мы слышим, как открывается дверь квартиры, и втроем одновременно поворачиваемся. Только некоторые люди, могут как хозяева врываться в эту квартиру. Колин и Лили останавливаются как вкопанные. Лили выглядит более обеспокоенной, чем Колин. Лили — единственная из всех моих подруг, кто знал Милли лично. Я думаю, они когда-то были друзьями.

Аарон и София натыкается на Колина и Лили. Аарон смеётся — у него есть привычка смеяться в самое неподходящее время.

— Пожалуйста, скажите мне, что вы тоже это видите

— Это…

— Милли, — заканчивает Лили, прищурившись. — Ты же умерла.

— Как видишь, нет, — Милли начинает расхаживать взад-вперёд между гостиной и кухней, не приближаясь ни ко мне, ни к Эмори, ни к остальным. По сути, она в ловушке.

— Что за хрень? — Колин первым входит в квартиру и подходит к Милли. Он смотрит на неё примерно с расстояния в фут, видимо пытаясь убедиться, что это действительно она. — А я-то думал, что твоя мать сумасшедшая, mi sol. Эта цыпочка на высоте.

— Ты можешь уйти? — спрашивает Милли. — Я здесь, чтобы поговорить с Майлзом, а не с его друзьями.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

Я переплетаю свои пальцы с пальцами Эмори, сжимая её руку.

— Ладно, тогда не разговаривай. Просто дай мне увидеть мою дочь, — Милли подходит ближе, не сводя глаз с Эмори и наших переплетённых рук. У этой девушки действительно хватает наглости ревновать в данной ситуации.

— Свою дочь? Аарон смеётся. — Не хотелось бы тебя огорчать, Милли, но Б…

— Не произноси её имени, я не хочу, чтобы она знала. Я не хочу, чтобы она знала.

Но если родители Милли всё это время знали, что она жива, почему Холли или Митч не сказали ей, как зовут мою дочь?

— Ты знаешь её имя

— Я не знаю. Я никогда не спрашивала.

Так много возможностей, чтобы узнать Брук. У неё было целых пять лет, чтобы спросить у родителей, как зовут дочь. Пять лет, чтобы попросить фотографии и признаться, вмешаться в её жизнь. Но ей было всё равно.

— Потому что всё, чего ты хочешь, это чтобы я расстался с Эмори, верно? Ты ничего не хочешь знать о моей дочери. Ты не хочешь её видеть. Ты не хочешь знать её имя. Всё, что тебя волнует — это то, что я не с тобой. Это единственная причина, по которой ты вообще появилась, я прав? Единственная причина, по которой ты выползла из своего укрытия.

— Майлз, — выдыхает Эмори, кладя голову мне на плечо.

Она хочет, чтобы мы перестали ссориться, я могу сказать это по её голосу. Эмори слишком снисходительна. Она вышвыривает людей из своей жизни, как будто зажигает фейерверк на новый год, но как только дело касается её семьи, она не может этого сделать. Она слишком сильно переживает.

— Сейчас она здесь. Мы должны… просто радуйся, что она жива.

— Да, Майлз. Просто радуйся, что я жива. Или ты предпочёл бы, чтобы я умерла?

— Да, — отвечаю я без колебаний. — Я бы предпочёл, чтобы ты умерла, Милли. Хочешь знать почему?

Она наклоняет голову, провоцируя меня.

— Если бы ты умерла, то у меня остались бы прекрасные воспоминания о тебе. Я бы не задавался вопросом: любил ли я тебя или ты манипулировала мной, чтобы заставить полюбить себя. Если бы ты была мертва, мне бы не пришлось объяснять своему ребёнку, что её мать инсценировала свою смерть, потому что не хотела с ней встречаться. Мне бы не пришлось думать о тебе как о самом испорченном человеке, которого я когда-либо встречал.

«Не осторожничай, не делай вид, что ты милая» — COPYCAT by Billie Eilish

Эмори

Она жива. Жива и готова снова разрушить мою жизнь.

Шок не прошел: я не хочу верить, что Милли инсценировала свою смерть и что она вообще была способна на это. Я не хочу верить, что мои родители знали об этом. Никто из них мне ничего не сказал, как будто я никогда не была частью их семьи.

Но сейчас она здесь. Жива и готова снова забрать у меня Майлза. Всё, что я смогу сделать: смотреть, как он уйдет к ней. Кто я такая, чтобы говорить Майлзу, что он не может быть с Милли? В любом случае, я всегда была заменой. Та, кто выглядел как человек, которого он любил и потерял.

Он говорит, что любит меня и не оставит меня. Но Милли… У меня нет шансов. И, честно говоря, если ему придется выбирать между ней или мной, он может выбрать её. Я не хочу быть одним из выборов. Я хочу быть приоритетом. Его приоритетом.

Милли подходит ближе, не заботясь о том, что друзья Майлза следят за каждым её движением. Если она сделает хоть одно неверное движение, её мгновенно схватят. Без колебаний. Или, может быть, они пошлют своих девушек сделать это, потому что Милли девушка.

Я не хочу, чтобы это закончилось дракой или полицией. Не думаю, что Милли настолько опасна.

— Если бы я была мертва, Майлз, у нас не было бы ни единого шанса снова быть вместе, — Милли хватает Майлза за лицо, но он отводит голову, делая шаг назад, увлекая меня за собой.

— Мы в любом случае больше не будем вместе. Я женат, Милли. Я не собираюсь разводиться, чтобы быть с лгуньей. Быть с той, кто готов умереть, лишь бы уйти от ответственности. С той, кому насрать на ребёнка, которого она родила. И даже если бы всего этого не было, я не хочу быть с тобой. Я люблю Эмори.

Я люблю Эмори.

Он не хочет быть с Милли.

Милли отшатывается, как будто то, что сказал Майлз, равносильно падению астероида. Она прижимает руку к сердцу и плачет.

— Как ты можешь любить мою копию?

Копия.

— Всего лишь копия, вот кем я для тебя была, да, Милли? — я не жду ответа, продолжая. — Вот кем меня считали в нашей семье. Копией.

Она родилась на несколько минут раньше меня, что автоматически сделало меня нежеланным ребёнком. Все вокруг давали мне это почувствовать. Я делала вид, что не замечаю этого, хотя в глубине души надеялась, что всё не так. Может быть это шутка? Я отлично нахожу оправдания своей семье. Чтобы они не сделали, у меня всегда найдется отличное оправдание их поступку.

— Ты никогда не считала меня равной. Считала, что я стремлюсь быть тобой, хотя всё время именно ты пыталась быть мной.

— Ты стала моделью после моей смерти. Ты никогда не хотела этого. Готова поспорить, что ты ждала моей смерти, чтобы занять моё место. Моя карьера. Мой парень. Мой ребёнок. У тебя есть всё. У тебя моя жизнь. Ты украла её у меня.

Неужели я единственная, кто видит причину?

— Ты умерла, Милли. У меня моя жизнь. Это всё, — я обвожу рукой Майлза и свою квартиру, — могло быть твоим, если бы ты общалась с Майлзом. Если бы ты не солгала ему. Ты сказала ему, что любишь печь, хотя никогда бы в жизни не прикоснулась к тесту голыми руками, не говоря уже о том, чтобы разбить яйцо. Ты сказала ему, что играешь на скрипке, хотя мы обе знаем, что это ложь. Ты притворялась, что не против завести ребёнка, мечтая о том, чтобы он исчез. Я не хочу знать, о чём ещё ты ему солгала, — я делаю глубокий вдох, молясь, чтобы смесь печали и гнева отпустила меня. — Я не крала у тебя твою жизнь, ты сама украла её у себя.

— Как будто ты никогда не лгала.

Она совершенно не понимает, к чему я клоню. Неужели она всегда была такой, а я просто не замечала? Я могу поклясться, что раньше Милли была из тех людей, которые знают всё. Она была бы первым человеком, к которому я обратилась бы.

Она всегда была рядом… слушала… отговаривала меня от моих отношений с Майлзом.

— Я никогда не лгала о том, кто я такая. Мне никогда не приходилось лгать, чтобы понравиться кому-то.

Майлз подходит ко мне и осторожно подталкивает меня вперёд, выводя из спальни. Он останавливается каждый раз, когда Милли следует за нами. Он дожидается, когда она остановится, и только после этого мы продолжаем идти. Майлз пытается держаться от неё на расстоянии, я тоже не хочу, чтобы она была рядом.

Я никогда не думала, что скажу такое о своей собственной сестре. Я не хочу, чтобы она была рядом со мной. Пять лет я мечтала, чтобы сестра волшебным образом воскресла из мёртвых. Но сейчас вместо того, чтобы испытывать радость и счастье от воссоединения с сестрой, я хочу, чтобы она ушла.

Как только мы выходим из комнаты, Майлз закрывает дверь.

— Я не хочу, чтобы он проснулся, — шепчет Майлз мне на ухо.

Честно говоря, чудо, что он до сих пор спит.

— Мне жаль, — говорит Милли, имея в виду совершенно другое. — Но я не виновата, что моя жизнь была не настолько интересной, как твоя. Ты могла заняться любым делом, каким только хотела. Небольшая ложь еще никому не повредила.

— Это причинило тебе боль, — на удивление радостно повторяет Майлз. — Я не знаю, как ты этого до сих пор не увидела, но всё, что ты делала, заставляло меня всё больше влюбляться в Эмори. Тогда я думал, что люблю тебя, но я не понимал, что это Эмори, а не ты. Всё, что о тебе знали, было об Эмори. Людям нравилась твоя сестра, а не ты. Это только твоя вина, а не её. Поэтому копия ты, а не она.

По крайней мере один человек понимает то, что я имела в виду.

— Ты воспользовалась наивностью Эмори ради собственной выгоды.

— Я этого не делала, — Милли направляется к двери, но Колин и Аарон стоят у выхода, скрестив руки на груди,

Они выглядят как настоящие телохранители. Она стонет и поворачивается обратно.

— Отлично. Это не моя вина, что Эмори нихрена тебе не рассказывала о себе. Вы встречались три года, и всё, что ты знал о ней, это…

— Самое важное, — заканчивает Майлз за неё. — Я знал, что ей нравится и не нравится, что расстраивало её и что приносило радость. Я знал наизусть её любимые песни, хотя они менялись ежедневно. Я знал её реакцию на толпу и то, какой застенчивой она становилась, когда кто-то смотрел на неё слишком долго. Изучил её привычки: она играет со своими волосами, когда нервничает, на её глазах всегда слёзы, когда она искренне смеётся. Я знал, что она становилась очень тихой, когда была расстроена, и что утром она ставила три будильника. Я знаю очень важные детали, Милли. Разбуди меня ночью, и я назову все напитки и блюда, которые она заказала бы. Я по-прежнему знаю о ней всё, что мне нужно. Знать кого-то, не значит знать об определенном качестве, в любом случае, оно есть у большинства людей.

Я даже не подозревала, что Майлз так много знает обо мне: он обращал внимание на мелкие детали. Особенно тогда.

Милли опускает глаза в пол, больше не в силах смотреть на нас. Она этого заслуживает… Я не хочу испытывать к ней такие чувства, но это так.

Милли не может восстать из мёртвых пять лет спустя и потребовать воссоединения с Майлзом, с моим мужем. Это так не работает.

— Я знал Эмори, даже когда мы не разговаривали. Но я никогда не знал тебя, Милли. Ты манипулировала мной, заставляя полюбить тебя, а это не любовь, и никогда ею не будет.

Она постукивает ногой по полу, собираясь что-то сказать.

— По крайней мере, я никогда не была такой неуверенной в себе размазнёй, как она. Должно быть, тебе от этого стало намного легче.

— Ты воспользовалась моей неуверенностью, — говорю я. — Говорила, что Майлз смеется надо мной за моей спиной и тусуется с другими девушками, которые намного красивее меня. Всё это для того, чтобы разлучить нас, заставить нас ненавидеть друг друга. Ты делала все, чтобы он достался тебе.

— Я не виновата, что ты мне поверила.

— Ты была моей сестрой! — кричу я, — Конечно, я тебе поверила.

— Я твоя сестра. Не была, а есть.

Моя голова трясётся сама по себе.

— Нет. Ты мне не сестра. Я не знаю, кто ты.

— Подумать только, я сказала ему присматривать за тобой, — бормочет Милли себе под нос. — Мне следовало догадаться, что он прибежит обратно к тебе, как только появится возможность.

— Мы вообще не должны были расстаться.

Я бы никогда не рассталась с Майлзом, даже когда боялась, что он будет смеяться надо мной из-за нашей сексуальной жизни. Каждый четырнадцатилетний подросток довольно не уверен в себе, и моя неуверенность объяснялась тем, что он втайне смеялся надо мной. Майлз сам сказал, что не планировал расставаться.

Она смотрит на моего мужа с самодовольной улыбкой. От слёз не осталось и следа.

— Ты хочешь сказать, что сожалеешь о том, что был со мной? Что наша дочь ничего не значит для тебя, и ты бы отказался от неё, если бы мог вернуться назад во времени?

— Нет, я никогда не сказал бы этого, — немедленно отвечает Майлз, и я знаю, что он говорит серьёзно.

Я тоже не могу злиться. Брук для него — весь мир. Для меня она тоже очень много значит. Я не хотела бы представлять себе мир без этой маленькой белокурой девочки.

— Потому что в отличие от тебя, Милли, я действительно люблю её. Я забочусь о своей дочери, и я бы ни за что не пожелал, чтобы она ушла.

— Нелепо.

— Забавно, именно об этом я подумал, когда увидел твоё лицо полчаса назад.

Неужели это правда? Первое, о чем я подумала, было типа: неужели я умерла, и моя сестра приветствует меня на небесах?

Но я не умерла, и моя сестра не встречает меня в раю. На самом деле она познакомила меня с адом. А может быть, просто избавила меня от этого. Я пока не уверена, с какой стороны на это смотреть.

Однако произошедшее дало мне понять одну вещь: прекратить общение со своей семьёй — это лучшее решение, которое я могла принять. Я осознала, что никто из членов моей семьи никогда не заботился обо мне. Только один человек по-настоящему интересовался мной. Он хочет меня, а не мою сестру. Только один человек видит меня. И всегда видел, заботился обо мне и безумно любил.

Этим человеком всегда был Майлз.

Он был рядом со мной, когда ненавидела его. Он забирал меня с вечеринок, когда я напивалась, посылал парней, когда замечал, что они подходят ко мне слишком близко, и мне было явно не по себе. Он никогда не запрещал мне видеться с моей племянницей, хотя мог бы.

Мне бы так сильно хотелось сказать то же самое о своей семье, но я не могу. И я не буду больше продолжать лгать себе.

Майлз теперь моя семья. Единственный, кто мне нужен, вместе с нашим сыном и Брук. Только они.

— Думаю, будет лучше, если ты уйдёшь, — говорит Майлз, кивая на Аарона и Колина. — Вы можете сказать охране, чтобы занесли её в чёрный список?

— Если понадобится, я подкуплю этого парня, чтобы он внёс её в чёрный список всего здания, — Колин поднимает большой палец, обхватывая руку Милли. Аарон делает то же самое.

Милли, к моему большому удивлению, не сопротивляется. Она позволяет парням выпроводить её, как будто на неё надели наручники копы.

Как только она выходит за дверь, я, наконец, делаю глубокий вдох. Воздух наполняет мои лёгкие, как будто я задыхалась всё это время. Практически сразу мой муж заключает меня в крепкие объятия.

— Я люблю тебя, — повторяет он безостановочно.

— Майлз, — выдавливаю я из себя, не в состоянии даже кашлять.

Он ослабляет хватку, чтобы я могла дышать. И слава богу, потому что иначе я действительно потеряла бы сознание.

— Я тоже тебя люблю.

Майлз отстраняется от меня, делая крошечный шаг, его руки поднимаются к моему лицу.

— Я собираюсь добиться судебного запрета. Кто знает, может, в следующий раз она попытается похитить Брук, чтобы заставить меня поговорить с ней.

Я бы не удивилась. Кажется, Милли готова была сделать практически всё, чтобы привлечь его внимание. Даже восстать из мёртвых.

— Никто не хочет забрать клубнику? Я не знаю, что с ней делать, — он указывает на балкон.

Неужели он отнёс её туда?

— Конечно, — Лили выходит на балкон, чтобы забрать её.

Кстати о клубнике.

— Где Брук? — спросила я.

У неё ведь не было аллергической реакции? Я собиралась попросить Милли оставить клубнику снаружи, но побоялась, что будет вонять на весь коридор.

— Она у Грея, с ней всё в порядке.

Это хорошо. Боже, я никогда не смогла бы простить себе, если бы с ней что-то случилось. Я была слишком потрясена, чтобы сразу же выбросить ту клубнику.

— Милли пыталась подкупить тебя клубникой.

Как будто это сработало бы. Возможно, когда-то Майлз и питал к ним любовь, но это было очень давно.

— Знаешь, я рад, что она попыталась. Представь, что я вошёл бы сюда с Брук на руках. Если бы я не учуял запах до того, как мы вошли, я бы никогда не привёл её к Грею. Это избавило Брук от замешательства и путаницы.

Я задаюсь вопросом: а было ли Милли не всё равно? Хотела ли она увидеть Брук, познакомиться с ней? Или Майлз был прав, что даже сейчас Милли не хочет знать Брук?

Думаю, это навсегда останется тайной.

«Ты всё о чем я думаю, когда просыпаюсь. часть каждой ночи и каждого дня» — Crazy by Shawn Mendes

Майлз

Я довольно долго смотрю в окно. Прошло несколько часов с того момента как Милли внезапно появилась в нашей квартире. Шок постепенно начал проходить.

Она всё это время была жива, а её родители знали об этом. Втроём они наблюдали, как я теряю себя и изо всех сил пытаюсь найти своё место в этом мире, и ни один из них не позаботился о том, чтобы признаться.

Серьезно, если бы Милли сказала мне, что не хочет ребёнка, я бы понял. Мы миллион раз обсуждали как поступить: сделать аборт или отдать Брук на удочерение после её рождения. Можно было бы найти способ, если она ещё не готова была стать мамой. Ей было почти семнадцать, поэтому было нормально сомневаться. В любом возрасте это нормально.

Она должна была просто сказать мне, что ничего этого не хочет, а не инсценировать свою смерть. Когда она сказала мне о беременности, то притворился, что рад. Но на самом деле я был в ужасе и думал, что моя жизнь закончилась. И, вероятно, я продолжал бы так думать, если бы она не говорила, что в восторге от этого.

Странно об этом думать, ведь ещё пять лет назад, когда она умерла, я думал, что моя жизнь закончилась. Но сегодняшний день показал, что всё было напрасно. Слёзы, боль и чувство вины были напрасны. Всё было напрасно.

Но благодаря тому, что это наконец стало известно, я могу официально сказать, что никогда не любил Милли. Мне нравилась мысль о ней, нравилось то, что она мне рассказывала. Но я никогда не любил её. Отношения, построенные на манипуляции не назвать любовью.

По сути всё это время, скучая по Милли, я скучал совсем по другому человеку. По тому, кого не существовало в реальности. Скучал по той, кто был лишь чьим-то вымыслом. И Эмори, с которой нас связывало бесчисленное количество воспоминаний.

— Майлз? — моя жена садится рядом со мной. Она говорит осторожно, словно боится сломать меня одним неверным словом.

Я не сломаюсь, потому что больше не из-за чего ломаться. Милли жива, и эта мысль не приносит радости. Эта мысль вызывает у меня отвращение. По мнению Милли, чувство отвращения может избавить от некоторых обязанностей, поэтому я испытываю отвращение к тому, что она легко солгала мне, своей сестре и всем остальным.

Я киваю Эмори, чтобы она легла. Шов после кесарева всё ещё доставляет ей дискомфорт, поэтому она предпочитает лежать или стоять.

Эмори отодвигает свою милую попку чуть дальше от меня, затем медленно откидывается назад, пока её голова не оказывается у меня на коленях. Она поднимает взгляд, и боль наполняет её прекрасные зелёные глаза. Эмори берет меня за руку, чтобы посмотреть на моё кольцо. Она часто так делает.

— Я серьёзно, Майлз, — выдыхает она с болью в голосе. — Если ты хочешь быть с ней, я не буду тебя удерживать. Если ты захочешь уйти, то я пойму. Моя семья полное дерьмо, я бы тоже не хотела быть её частью.

— Я никуда не уйду, дорогая, — я освобождаю свою левую руку, кладу её чуть ниже её груди, и второй рукой убираю несколько прядей волос с её лица.

— Обещаешь? — она поднимает вверх свой мизинец.

Я часто видел, как Эмори скрепляла обещания мизинцем с Брук, но она никогда не заставляла меня делать нечто подобное. И всё же я переплетаю наши мизинцы.

— Обещаю, Эм.

Она с облегчением выдыхает, а затем её лицо озаряется. Её веки тяжелеют, и она зевает. Я действительно не скучал по тем временам, когда меня тысячу раз за ночь будит плачущий ребёнок. Я снимаю с неё очки.

— Постарайся уснуть, дорогая. Уже поздно.

У Идена сейчас тихо. По крайней мере, я не слышу никаких звуков.

— Но ты не в порядке, Майлз. Я не могу просто так заснуть.

Она снова зевает, на этот раз перекатываясь на бок, чтобы прижаться головой к моему животу. Эмори кусает меня.

— За что, чёрт возьми?

Я потираю место укуса. На самом деле это не так больно, но немного драмы не помешает.

— Просто показываю тебе свою любовь.

Это не должно меня удивлять. Запустив руку в её волосы, я начинаю нежно массировать её голову.

— Я в порядке, Эм. Ты можешь поспать, — говорю я, помня о причине, из-за которой она не будет даже пытаться заснуть. — День был странным, но со мной всё в порядке. Я прикрою тебя.

— Только не тогда, когда я сплю.

— И когда ты спишь тоже. Ты вся моя.

Она всегда будет со мной, я уверен в этом. Мне уже не семнадцать лет. Сейчас я знаю, за кого стоит бороться и как не отказываться от единственной женщины, которая смогла завладеть моим сердцем.

— Весь мой, — бормочет она, ближе прижимаясь ко мне. Эмори пытается обхватить меня руками, но расстраивается, когда ей становится неудобно.

— Сядь, — говорю я.

Она медленно садится, выполняя мою просьбу. Не теряя времени, я поднимаю Эмори и несу её в спальню. Я укладываю её, укутывая одеялом, и бросаю короткий, быстрый взгляд на кроватку, где крепко спит Иден.

Быстро снимая с себя одежду, я забираюсь в постель к своей жене. Я держу её в своих объятиях, лаская мягкими прикосновениями спину, прислушиваясь к её дыханию, когда она медленно погружается в сон.

Просто лежу с женой, младенец спит в своей кроватке, а моя дочь — к большому сожалению — ночует у Грея, потому что сегодня я не приведу её сюда. Я понимаю, что поступил правильно, когда решил бросить хоккей, чтобы быть дома со своей семьёй, и понял, что провести время с людьми, которых я люблю, гораздо важнее.

Теперь я понимаю, что мои прежние мысли о том, что пожалею о решении бросить хоккей и быть с семьёй, были глупостью. Я никогда не пожалею о своём выборе, потому что присутствие рядом двух моих девочек и сына значит для меня больше, чем значил для меня хоккей.

«Ты закатываешь глаза, а потом улыбаешься, потому что ты знаешь, что это просто те, кто мы есть» — ilym by John K

Эмори

— С днём рождения, Мэмори!

Брук запрыгивает на кровать и, не давая мне толком открыть глаза, суёт мне в лицо крошечную коробочку.

— Спасибо, — я сажусь, несколько раз моргаю, чтобы сфокусировать взгляд на бархатной коробочке. — Что это, Бруки?

Она пожимает плечами.

— Папа велел мне передать тебе.

Конечно. Я должна была сама догадаться. Я уже собиралась открыть коробку, когда Брук неожиданно ахнула:

— Мэмори, подожди, — она похлопывает меня по руке, — сначала я должна спросить тебя.

— О чём?

Она застенчиво улыбается, её щеки слегка розовеют. Я ещё никогда не видела, чтобы Брук вела себя подобным образом, во всяком случае, со мной.

— У меня ведь нет мамы, верно?

Ну… технически, она права.

— Нет.

— Хорошо.

Хорошо?

— Тогда ты можешь быть моей мамочкой, ладно?

Что?

Мой взгляд падает на коробку, и я почти сразу же открываю её. Моё сердце колотится сильно и быстро, словно я напилась кофеина без кофе.

Я, сбитая с толку, смотрю на расплывчатые блестящие серьги, радуясь, что это не кольцо. Хотя, возможно, я неправильно всё понимаю.

Бросаю коробку на кровать и выбегаю из спальни, чтобы найти своего мужа. Я вхожу в тёмную комнату, дверь которой никогда не закрывается. Она освещена лишь свечами. Вот только я без контактных линз и без очков, поэтому всё немного расплывчато, поэтому я лишь предполагаю, что это свечи.

Неужели я попала в альтернативную реальность? Чёрная тень приближается ко мне — нет, подождите, это мой муж. У чёрных теней нет волнистых светлых волос.

— Майлз, я почти ничего не вижу, так что я не уверена в том, что я увидела.

Я вижу достаточно, чтобы распознать какие-то две блестящие штучки.

Боже, это серьги. Что плохого в серьгах?! Наверное, если он захочет поменять обручальные кольца, то я не смогу сказать ему «нет». Мне нравятся наши кольца, потому что они выглядят очень уникально для обручальных. Но я всё равно не смогла бы отказать Майлзу, если бы он захотел те, которые меньше всего походят на обычные помолвочные.

— Верно, — усмехается он, затем достаёт что-то из кармана.

Это оказались мои очки. Вообще, у меня на всякий случай есть три пары очков, но я не ношу их на улице, но возможно когда-нибудь надену.

Майлз одевает на меня очки, позволяя четко видеть его. Хотя я предпочла бы видеть его расплывчатым, чтобы не смотреть на его ухмылку.

— Я ненавижу тебя, чтобы ты знал, — говорю я, просто потому что могу. — Это никогда не изменится.

Он наклоняется и оставляет короткий поцелуй на моём лбу.

— О, я знаю. Я бы волновался, если бы ты была влюблена в меня.

— Да, совершенно странно.

Я улыбаюсь, не в силах это контролировать. Мгновение мы просто стоим и смотрим друг другу в глаза. Его руки покоятся на моей талии, а мои — на его подбородке. Вокруг тихо, никто из нас не разговаривает, и Брук тоже старается не шуметь, хотя я слышу её тихое пение из спальни. Майлз, вероятно, велел ей оставаться там.

Иден тоже спокоен, что немного беспокоит, потому что он ненавидит, когда ему приходится спать. Более того, он терпеть не может, когда я пытаюсь немного поспать.

Майлз словно чувствует мой страх. Он говорит:

— Я не купил тебе новое обручальное кольцо, не волнуйся.

Я немного расслабляюсь.

— Значит, это серьги?

— Ух ты, у тебя зрение хуже, чем я думал, — смеётся он.

Я даю ему пощечину. Он заслуживает этого.

— Это серьги, дорогая. Брук выбрала их для тебя.

— Брук выбирала их?

Насколько я могу судить — они выглядят великолепно. И дорого.

Майлз кивает.

— К тому же совсем одна.

Это мило. Но есть то, что меня беспокоит.

— Почему она попросила меня быть её мамой?

Его брови сходятся вместе, на лице отражается замешательство.

— Я не знаю.

— Вообще без понятия, почему?

Майлз качает головой.

— Вчера она спросила меня, почему Иден твой сын, но она не твоя дочь. Я изо всех сил старался объяснить ей это. Хотя я не уверен, что она поняла меня в свои пять. Она никогда не говорила мне, что собирается спросить тебя об этом.

Что ж, она спросила. Если только мне это не приснилось.

Майлз всё ещё хочет, чтобы я как можно скорее подала заявление на официальное опекунство, но это не делает меня матерью Брук. Ничто юридически не сделает меня её матерью, если я не удочерю её, а этого, скорее всего, не произойдёт. Нет, если только Брук не станет достаточно взрослой, чтобы понять и самостоятельно решить, что она этого хочет. Однажды Майлзу придётся рассказать Брук о Милли, и я не хочу, чтобы Брук думала, что я встала между ней и её матерью.

— Мы можем поговорить об этом позже. Прямо сейчас у меня есть жена, которую я должен баловать подарками.

Он берёт меня за руку и ведёт на кухню. Как обычно, на кухню.

Он приподнимает меня и усаживает на кухонную столешницу. Странное место для вручения подарка, но почему бы и нет? Мой муж обожает кухню.

— Сколько детей ты хочешь? — спрашивает он, застигнув меня врасплох этим вопросом.

— Что?

— Сколько детей ты хочешь? — повторяет он. — Мне нужно знать, сколько ещё раз мне придётся молиться, чтобы тебя не забрали у меня.

— Майлз, ты больше не хотел детей, — напоминаю ему.

— Я передумал.

— Хм… — я сжимаю губы в тонкую линию, — восемь.

— ВОСЕМЬ?! — он кашляет, проверяя свой пульс, чтобы убедиться, что всё ещё жив, а я лишь смеюсь. — Как насчёт четверых, включая Брук?

— Значит, ещё двое?

Я не хочу восьмерых детей, но знала, что если назову смехотворно большую цифру, то он отреагирует именно так. И он меня не разочаровал.

— Да. Думаю, что смогу перенести ещё два сердечных приступа, но не больше.

— Тогда ладно. Думаю, четыре — это нормально, — я драматично закатываю глаза, выдыхая.

— Хорошо. Я так отчаянно хочу маленькую девочку, похожую на тебя, — Майлз целует меня в нос, игнорируя тихий вздох, который срывается с моих губ.

— Знаешь, теоретически…

Мой муж закрывает мне рот рукой, заставляя замолчать.

— Клянусь, Эмори, если ты собираешься сравнивать себя с Милли, я больше не буду закрывать тебе рот рукой, а заткну его так, что ты не сможешь говорить.

Я высовываю язык, облизывая его ладонь, чтобы он убрал руку и позволил мне говорить. Когда он почувствовал, что я делаю, он хихикнул и убирал руку.

— Используя что? — спрашиваю я, ухмыляясь.

Секунду он раздумывает, затем он протягивает руку мне за спину и берет один из бананов из вазы с фруктами.

— Еду, например.

Я содрогаюсь от отвращения, пока он чистит банан.

— Я думала о…

Майлз запихивает банан мне в рот, обрывая меня на полуслове.

— Как бы сильно я ни хотел, чтобы мой член был у тебя во рту, дорогая, этого не произойдёт.

Я откусываю банан, и он забирает его у меня, тоже откусывая кусочек.

— Ты не расстроен из-за этого? — спрашиваю я.

Майлз тут же качает головой.

— Тебе не обязательно сосать мой член, чтобы у нас была отличная сексуальная жизнь, Эм. Тебе это не нравится. Я не собираюсь заставлять тебя делать это. Если однажды ты решишь, что хочешь попробовать ещё раз, то мы сделаем это, но ты ничего мне не должна. Никогда.

— Хорошо, — говорю я на одном дыхании, затем беру его за руку, чтобы откусить ещё кусочек банана, просто чтобы увидеть, как он улыбается. Я немного проголодалась, но я пытаюсь наладить отношения с едой.

— Могу я вручить тебе подарок сейчас?

Он выбрасывает банановую кожуру и возвращается, чтобы встать у меня между ног. Я киваю, в кои-то веки радуясь получению подарка.

Майлз протягивает мне бархатную коробочку, похожую на ту, что подарила мне Брук, но немного больше. Я беру подарок, глядя на Майлза с подозрением, и открываю коробку. Мой взгляд останавливается на серебряном ожерелье.

Простое тонкое серебряное колье с тремя маленькими бриллиантами, расположенными рядом друг с другом, как кулон. Бриллиант в середине немного больше, чем остальные. Это красивое ожерелье. Определённо, оно лучше, относительно тех, которые мне приходилось надевать для фотосессий.

— Не хватает двух бриллиантов.

Он знает, о чём я говорю, не вдаваясь в дальнейшие подробности.

— Нет, для этого у тебя есть серьги, — отвечает он. — Трое детей — ожерелье, мы с Брук — серьги, потому что мы с ней так много говорим, что тебе скорее захочется отрезать себе уши.

Иногда он такой странный, но я бы не хотела, чтобы было иначе.

— Иден и двое других потенциальных детей тоже будут много разговаривать. В конце концов, у них один отец.

— Ты прав. Тогда, возможно, придётся купить тебе другие серьги.

Майлз прижимается губами к моей щеке, затем делает шаг назад и начинает расстёгивать свою чёрную рубашку.

— У меня есть ещё один сюрприз.

— Клянусь, если это то, что я думаю…

Он хихикает, медленно опуская рукава вниз. Как только рубашка слетает с его тела, он поворачивается, демонстрируя массивную татуировку в виде розы у себя на спине. Он действительно сделал её…

— Ты сумасшедший, — смеюсь я и притягиваю его ближе к себе ногами, затем провожу пальцем по тонким линиям татуировки. Розы выглядят не такими размазанными кистью, как когда я их рисовала, а скорее гладкими. Это действительно выглядит не так, как на картине, но похоже.

— С этим не поспоришь. Итак, когда ты начнёшь работать над другим дизайном? У меня есть ещё немного свободного места.

Я наклоняюсь вперёд, прижимаясь лбом к его обнажённой спине, притворно всхлипывая, чтобы пожалеть себя. Во что я вляпалась?

— О, не волнуйся, дорогая. Это не самый низкий уровень в твоей жизни. У нас с тобой ещё много лет. Вероятно, я совершу ещё парочку глупостей, за которые ты сможешь пожалеть себя.

Я в этом не сомневаюсь. С Майлзом Кингом в этой жизни никогда не будет скучно.

«Наверное, тебе стоит пойти и найти психотерапевта, потому что в тебе есть дерьмо, которое даже психолог не может исправить» — FUCK YOU by Dashs

Майлз

— Мне так холодно, папочка! — за последние двадцать минут Брук пожаловалась на холод около шести раз.

Зима в Нью-Йорке на первый взгляд кажется великолепной. Это волшебно для всех, кто любит зиму и снег, потому что центр Нью-Йорка напоминает зимнюю страну чудес. Всё освещено, и в целом выглядит потрясающе.

Я ненавижу снег.

Ирония в том, что я люблю холод. Но я провёл большую часть своего детства, живя рядом с пляжем, так что да простит меня Бог за то, что я ненавижу снег. Из-за него всё промокает, и улицы выглядят отвратительно, когда лежит грязный снег. А ещё я ненавижу невыносимую жару.

Моя дочь со мной не согласна. Она любит снег, но ненавидит холод и поэтому обязательно раздражает меня своими жалобами.

— Мне оооооооочень холодно, папочка!!! — она почти поёт, волоча ноги по снегу, вместо того чтобы нормально идти.

Я держу её за руку, чтобы убедиться, что она не убежит, когда увидит очередного оленя перед чьим-нибудь домом. Около нашего дома не так много рождественских украшений, поэтому каждый день, примерно с конца ноября, мне приходилось обходить квартал с Брук, просто чтобы посмотреть на дома.

Она любит свет. Выглядит красиво, но для меня это всего лишь огоньки.

Каждый вечер мы совершаем получасовую поездку на машине, для того, чтобы добраться до района, в котором просто обожают обилие украшений, а затем гуляем по этому кварталу. Но мне нравится проводить время с семьёй.

— Ты хочешь вернуться домой? — спрашиваю я, прекрасно зная ответ.

— НЕТ! — Брук громко стонет, затем быстро прижимает свободную руку ко рту, когда понимает, что должна была молчать.

В Нью-Йорке чертовски шумно, но есть разница между шумом проезжающих мимо машин или разговорами на улицах, и тем, чтобы стоять рядом с коляской и кричать «нет» во всю глотку.

За последние пару недель Брук, наконец-то, поняла, что Иден не такой уж скучный. Он плачет. Много. Но Брук поняла, что если она будет вести себя тихо, когда он рядом, тогда риск того, что он заплачет, гораздо меньше.

— Мне просто холодно, папочка.

Она останавливается, и я делаю то же самое. Эмори тоже останавливается, но продолжает медленно катать коляску взад-вперёд.

Я обмениваюсь взглядом с женой. Мы оба не знаем, что делать. Брук всегда капризничает, когда устаёт, так что логичнее всего было бы пойти домой. Однако если мы пойдем домой сейчас, Брук закатит истерику, потому что ей не удалось осмотреть все дома.

Я поднимаю Брук и заключаю её в свои объятия. Это не слишком согревает её, но, похоже, мои объятия прекрасно справляются со своей задачей. Брук кладёт голову мне на плечо, помпон её шапочки задевает моё ухо.

Мы продолжаем идти, но с каждым домом, мимо которого мы проходим, моя дочь становится значительно тише. Обычно она комментирует каждый дом, но к моменту, когда мы заворачиваем за угол, чтобы вернуться к припаркованной машине, Брук больше не произносит ни единого слова.

— Она спит, — подтверждает мои мысли Эмори.

Она одаривает меня тёплой улыбкой, и я клянусь, что эта улыбка сияет ярче всех огней. Каждый раз, когда я вижу её улыбку, я теряюсь в ней. Даже когда рабочий день проходит ужасно, улыбка Эмори спасает остаток дня.

Когда мы добираемся до машины, Эмори усаживает Идена на сиденье, в то время как я стараюсь посадить Брук в машину, не разбудив. И когда мы с женой садимся, я не могу удержаться, чтобы не обхватить лицо Эмори одной рукой и не притянуть её близко, пока наши губы не встретятся.

Я счастлив быть дома, но как только я подъезжаю к подземной парковке, готовясь ввести код доступа, чтобы открыть ворота и спуститься вниз, мои глаза замечают светлые волосы рядом с входными дверями здания.

— О, ради формовочного сыра, — ругаюсь я себе под нос, останавливая машину. Я мог бы проехать мимо и не обращать внимания на её присутствие, подняться на лифте из гаража наверх и покончить с этим. Но я знаю, что как только мы с Эмори поднимемся в квартиру, нам позвонят и сообщат, что Милли пыталась с нами связаться.

Ей запрещён вход в комплекс. Если она переступит порог, то вызовут полицию. Но я чувствую себя неловко, потому что в последнее время это происходит примерно два раза в неделю.

Ни Эмори, ни я не реагируем ни на какие попытки Милли связаться с нами. Мы не хотим ни разговаривать с ней, ни слушать ту чушь собачью, которую она говорит. Она много интересного наговорила ещё в сентябре.

В течение первой недели после того, как я узнал, что Милли всё ещё жива, идея узнать всё казалась заманчивой. У меня было много вопросов. Честно говоря, сейчас я больше не хочу знать всю историю.

Для меня Милли Скотт умерла пять лет назад.

Эмори кладёт руку мне на бедро, зная, что я решил сделать.

— Ни один судья не предоставил бы Милли часы для посещений.

Я знаю это, и я боялся, что Милли всё равно их получит. Две недели назад Милли пригрозила подать на меня в суд и оспорить право опеки, потому что я запретил ей видеться с дочерью. Полицейские, которые утащили её из жилого комплекса, посмеялись над её угрозой и даже сказали мне, что мне не о чем беспокоиться.

И всё же, когда я слышу, как моя жена напоминает мне об этом, это чертовски успокаивает нервы.

— Я люблю тебя, — говорю я и целую Эмори ещё раз, прежде чем выйти из машины и направиться к Милли.

Она стоит, уперев руки в бока и поджав губы, и выглядит довольной собой.

— Самое время тебе уступить.

Она постукивает ногой и с отвращением морщит нос, когда снег покрывает переднюю часть её ботинка.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу увидеть свою дочь.

Милли смотрит в сторону машины, но не делает попытки подойти к ней. Если бы она действительно хотела встретиться с Брук, то она воспользовалась шансами, которые у неё были. Я бы не исключал, что она точно знает в какой школе учится Брук или время наших рождественских прогулок.

Столкнуться с кем-то в Нью-Йорке кажется невозможным, но тот, кто склонен к преследованию найдет путь. Если бы Милли действительно захотела, она нашла бы способ мельком увидеть Брук. Или она могла бы попросить своих родителей сфотографировать. Холли и Митчу этого достаточно.

— Зачем?

Милли усмехается, как будто не может поверить, что я только что спросил об этом. Она может быть счастлива, если бы это зависело от меня, я бы хотел напомнить ей ещё раз, что Брук не её дочь. Она моя.

Я вырастил Брук. В основном, сам.

— Она моя дочь, Майлз. Я хочу её увидеть. Я имею право видеться с ней.

— Единственное право, которое у тебя есть как у её «матери» — это оставить её в покое до тех пор, пока она сама не захочет с тобой встретиться.

Я не думаю, что Брук когда-нибудь захочет. Как только Брук подрастёт я расскажу ей всю историю от начала и до конца, и я не думаю, что она захочет поближе познакомиться с женщиной, которая бросила её. Но если она однажды захочет встретиться с Милли, я с радостью обращусь к Скоттам. У них не будет никаких контактов, но если Брук когда-нибудь понадобится подтверждение того, что Милли никогда не хотела Брук, кто я такой, чтобы удерживать её от этого?

До тех пор, пока моя дочь понятия не имеет, что происходит, или пока у неё нет возможности рационально оценивать такую ситуацию, как встреча с матерью, я буду держать её подальше от Милли.

— Это несправедливо. Как так получилось, что она с тобой каждый день, а мне даже не разрешают с ней увидеться хотя бы раз?!

— Потому что я её отец. Потому что я люблю свою дочь и никогда не рассматривал её как человека, который разрушил мою жизнь. Потому что я не сбежал в ту же секунду, как она родилась. И не я вернулся, как только понял, что её единственный родитель теперь женат на сестре-близнеце.

Мгновение она молчит, в её глазах светится раскаяние, пока гнев не берет верх.

— Она не твоя дочь. Я забеременела не от тебя.

Мои глаза закрываются, когда я делаю глубокий вдох, пытаясь не закипеть. Я не опущусь до уровня её тупости.

— Ладно, — говорю я безучастно. — И всё же я для неё больший родитель, чем ты когда-либо будешь, так что…

Я разворачиваюсь и иду обратно к машине, оставляя Милли.

Только когда я кладу руку на ручку дверцы машины, я оглядываюсь назад в последний раз.

— Ах и да, Милли, если кто-нибудь ещё раз застанет тебя возле этого жилого комплекса, ты окажешься в тюрьме.

Моё ходатайство о судебном запрете в отношении Милли наконец-то одобрено. Потребовалось несколько недель, потому что проводилось расследование по этому вопросу, но сегодня утром я получил подтверждение. Ей больше не разрешается приближаться ни ко мне, ни к Эмори, ни к нашим детям ближе чем на триста футов. Домогательство и выслеживание. Не уверен, что Милли будет гордиться тем, что это есть в её досье в возрасте всего лишь двадцати двух лет.

Что касается попытки Милли напугать меня, Брук — моя дочь. Впервые я рад, что мой отец заставил меня пройти тест на отцовство после рождения Брук, когда ещё не было объявлено о смерти Милли.

У меня было гораздо больше поводов для беспокойства, чем то, что мой ребенок потенциально может не быть от меня, и тогда я был зол на своего отца, но сейчас это пригодилось. Мой отец беспокоился, что Милли могла забеременеть от кого-то другого, и просто сказала, что это был я, потому что знала, что у меня есть деньги. Это был бы не первый случай, когда кто-то пытался связать себя с богатыми людьми, используя специфический метод.

Я сомневался, что тогда её это вообще волновало. Но теперь я рад, что сделал тест, несмотря на то что у меня не было никакого недоверия к Милли по этому поводу. Теперь это избавило меня от забот.

«Я уже говорил тебе, как рад, что ты моя?» — Nothing by Bruno Major

Майлз

Я не могу в это поверить.

Моя жена отправила меня за едой, но когда я вернулся, то обнаружил, что Иден лежит на животе у Эмори и смеётся каждый раз, когда она произносит его имя.

Предполагалось, что мы с Эмори будем вместе наблюдать, как Иден достигает своих целей. Не предполагалось, что она будет делать это одна.

— В следующий раз можешь приготовить пасту сама, — говорю я, ставя тарелку на тумбочку.

Мой сын осторожно пытается найти меня, мило улыбаясь, когда ему это удаётся. Его лицо морщится, и моё сердце почти останавливается от его улыбки.

— Он только начал, — Эмори постукивает указательным пальцем по носу Идена, чтобы привлечь его внимание, через несколько секунд он поворачивает голову и смотрит на мою жену. — К тому же, он любит меня больше. Верно, Иден?

Этот парень начинает смеяться.

Я беру Идена на руки, поднимаю его лицо на уровень своего.

— Ты предпочитаешь свою маму мне?

Он не может ответить, но попробовать стоит, верно? Он кивает. Я знаю, что он просто пытался держать голову высоко, но, черт возьми. Этот маленький вероломный дьявол. Я смотрю на своего сына, ошеломлённый его дерзостью. Он унаследовал это от своей матери. Несомненно.

— Я подарил тебе жизнь, маленький сэр, — говорю я, заслужив фырканье жены.

Брови Эмори приподнимаются, пока я смотрю на неё.

— Ты не сделал ничего, кроме… ну, ты же знаешь. Все остальное было сделано мной.

— Точно, я сделал самую важную часть, — жаль, что она не хочет этого признавать. — Верно, Иден?

Ничего. Иден смотрит на меня без единого признака смеха. Даже не дёрнулся.

— Ты можешь положить Идена…

Он разражается смехом. Моё лицо вытягивается, когда я смотрю вдаль, задаваясь вопросом, где, чёрт возьми, я ошибся. Ему четыре месяца, а он уже выбирает себе любимчиков. Поскольку я мелочный, то отправляю его в единственное место, которое он возненавидит, потому что оно далеко от его горячо любимой матери. Его кроватка.

Иден не ненавидит свою кроватку, во всяком случае, когда устаёт.

У него есть подвесная игрушка со светящимися звёздами и луной, которая очень медленно вращается по кругу. Ему нравится наблюдать за этим. Он всегда пытается дотянуться до одной из звёзд, от этого он довольно быстро устаёт. Игрушка висит слишком высоко, чтобы Иден мог дотянуться, но он пытается это делать каждый божий день.

Когда я возвращаюсь к жене, она делает вид, что меня здесь вообще нет, и ест свою пасту с лососем. Она не ужинала с нами, так что я рад, что она ест. Однако это не меняет того факта, что она тайно настроила нашего сына против меня.

Я двумя пальцами поворачиваю её лицо к своему, хмурясь.

— Ты украла у меня моего сына.

У этой женщины хватает наглости ухмыляться. Как я уже сказал, Иден такой же, как его мать.

— Это задевает твоё самолюбие?

Я киваю, прижимая руку к сердцу.

— Очень похоже на это.

Эмори выпячивает нижнюю губу, надув губы с фальшивым сочувствием.

— А если тебе почесать спинку, тебе станет лучше?

Я качаю головой, затем слегка наклоняю её, когда обдумываю предложение. «Почесать спинку» звучит неплохо.

— Если подумать…

Я стягиваю рубашку через голову и бросаю её через всю комнату на пол.

— И это всё? — спрашиваю я, наблюдая, как моя жена убирает свою тарелку в сторону. Там осталось около половины.

— Да, мне жаль…

Я заставляю Эмори лечь. Забравшись на кровать, я нависаю над ней. Не полностью, потому что я не хочу раздавить её, но достаточно, чтобы, по крайней мере, моя верхняя часть тела была прижата к её. Моя голова покоится прямо на её груди, её руки обвивают мой торс, так что она может водить ногтями вверх и вниз по моей спине.

— Не извиняйся, дорогая. Всё в порядке. Маленькими шажками, помнишь?

Трудно избавиться от вредных привычек, но это возможно. И пока Эмори продолжает пытаться, это победа. Я мурлычу в грудь своей жены, более чем довольный тем, что моя голова лежит на одной груди, а рука — на другой.

— Что бы сказали твои друзья, если бы увидели тебя таким? — насмешливо спрашивает Эмори.

— Мне всё равно, — бормочу я. — Они, вероятно, делают то же самое со своими девушками.

— Ведёшь себя как «Мистер Крутой парень», а потом хочешь, чтобы с тобой нянчились?

Я киваю.

— Это есть в справочнике для бойфрендов: будь защитником, когда тебя окружает опасность, и получи награду, когда вернёшься домой, в виде поглаживаний по спине от того, кого ты любишь.

Я не думаю, что существует настоящее руководство для бойфрендов, а если и есть, я не хочу знать, что за старик его написал. Возможно, мне следует написать свой собственный, просто чтобы я мог доказать его существование. Назову его: «Как быть хорошим парнем, как в книжках». Некоторым парням это нужно.

— Что же тогда говорится в руководстве для мужей?

— То же самое, но мужья получают гораздо больше поцелуев, чем бойфренды.

На короткое мгновение я поднимаю голову, вытягиваюсь достаточно, чтобы украсть поцелуй у своей жены.

— Я вижу, — Эмори хихикает, запуская одну руку мне в волосы, чтобы помассировать кожу головы.

Боже, я не хочу, чтобы она останавливалась, вообще.

Проходят минуты или часы, а Эмори всё ещё растирает мне спину. Единственные звуки в комнате — это наше дыхание и редкие звуки, издаваемые Иденом во сне. Если бы я не почувствовал, как шевельнулась рука Эмори, я бы даже подумал, что она заснула.

— Папа.

Брук вразвалочку входит в спальню, её босые ноги стучат по мраморному полу так громко, что с таким же успехом можно было топать. Я не реагирую, потому что знаю, что Брук примерно в двух секундах от того, чтобы запрыгнуть мне на спину, чтобы убедиться, что я не сплю. И если бы я спал, то тогда бы проснулся. Для неё это беспроигрышный вариант. Даже если я отреагирую, она всё равно запрыгнет мне на спину или сделает что-нибудь ещё. Как обычно.

— Я думаю, он спит, Бруки, — слышу я, как Эм говорит мягким тоном, всё ещё проводя ногтями вверх-вниз по моей спине. Если она продолжит это делать, я, возможно, действительно засну.

— Но он не сказал «ночки-ночки».

Матрас прогибается, когда Брук забирается на кровать и подползает ко мне. Даже с закрытыми глазами я знаю, что она сидит прямо передо мной и смотрит на меня в замешательстве.

Я думаю, что в мире моей дочери она единственная, кто должен спать, потому что каждый раз, когда она просыпается, а я ещё сплю, она обязательно будит меня. Хотя Эмори разрешено спать, так что Брук просто ненавидит, когда я сплю.

Внезапно я чувствую, как Брук кладёт руку мне на лицо, прежде чем сама открыть один глаз.

— Ты не спишь, папочка?

— Нет.

— Но ты только что говорил, папочка.

— Не думаю.

Я сильнее зарываюсь головой в грудь своей жены, слыша её милое хихиканье. Мне нравится, как Эмори хихикает. И её улыбка. И то, как у её глаз появляются морщинки. И маленькая ямочка, которая появляется на правой стороне лица. И я люблю её. Только её. Всё, что связано с ней. Даже тот факт, что она ненавидит еду.

— Можно мне переночевать здесь сегодня? — спрашивает Брук.

Я переворачиваюсь на спину, несмотря на то что хотел бы просто лежать здесь всю оставшуюся жизнь. Создавая между мной и Эм больше пространства, чем хотелось бы, я киваю Брук, чтобы она легла между нами. Она делает это без колебаний.

Я ненадолго встаю с кровати, чтобы выключить свет, но когда возвращаюсь, то нахожу свою дочь прижатой к моей жене. Это мило, на самом деле.

Однако.

— Теперь ты крадёшь ещё и мою дочь.

Я забираюсь в постель, держась на безопасном расстоянии от обеих моих девочек. Они обе хихикают, как будто это шутка. Им повезло, что я люблю их всех троих, иначе я бы не потерпел такого поведения.

Брук оборачивается, придвигаясь ближе ко мне, пока не оказывается достаточно близко, чтобы прижаться головой прямо к моей груди. Одна из её крошечных ручек обвивается вокруг моего тела, насколько это возможно.

— Не ревнуй, папочка.

— Я не ревную, — бормочу себе под нос.

На самом деле это не так. Я могу притворяться, но мне приятно видеть Брук счастливой и чувствующей себя комфортно рядом с Эмори.

— Я всегда буду любить тебя больше, хорошо, папочка?

Тяжело вздохнув, я, наконец, заключаю Брук в объятия, осыпая поцелуями её макушку.

— Обещаешь?

— Oui, promis^[36].

Когда мои глаза встречаются с глазами Эмори, я вижу улыбку на её лице даже в тёмной комнате. Когда она замечает, что я пялюсь, Эмори произносит одними губами:

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — отвечаю я одними губами.

«Ты — всё, что мне нужно» — Don’t Deserve You by Plumb

Майлз

Четыре года спустя

Это один из редких дней, когда оба ребёнка в семь утра всё ещё крепко спят. В квартире тихо, и в кои-то веки я по-настоящему могу этим насладиться.

Мне нравится, что постоянно слышен детский смех, наполненный любовью и глупостью. Но время от времени мне требуется минутка, чтобы просто подышать. Просто побыть без ребёнка, требующего моего внимания.

Такое затишье случается нечасто. Иден всегда просыпается около шести утра. Брук иногда остаётся ночевать дома, но для меня девять — это ещё рано. То, что оба ребёнка спят в семь утра — это чудо.

Сейчас поблизости только кошки, но я предполагаю, что они тоже спят. Это тоже чудо, потому что обычно они мяукаю, требуя еды, едва мы с Эмори проснёмся.

Моя жена ещё спит, и если бы я мог, то остался в постели и провёл некоторое время, прижавшись к ней. Но мне нужно приготовить завтрак, потому что я знаю, что тишина нарушится очень скоро, и тогда Иден или Брук, или оба сразу придут ко мне и попросят еды. Они не спрашивают Эмори. Я бы тоже не стал, если быть честным.

Сегодня у них будут банановые блинчики, что-нибудь лёгкое. Может быть, ещё несколько нарезанных фруктов.

Как раз в тот момент, когда я собирался приступить к готовке, я слышу скрип открываемой двери. Я не поднимаю глаз, чтобы посмотреть кто проснулся, но довольно скоро понимаю, когда меня обнимают, укрывая одеялом.

Эмори со вздохом прижимается головой к моей спине.

— Возвращайся в постель.

— Дорогая, семь утра. Дети скоро проснутся.

Я чувствую, как она качает головой.

— Брук проснулась час назад.

— Тогда где она? Полагаю, с кем-то из моих друзей.

— Она спросила, может ли встретиться с Рисом. Я написала Колину смс, чтобы узнать, проснулись ли его родители, и он сказал, что собирался пойти позавтракать с ними, поэтому я спросила, может ли он взять Брук с собой. Он пришёл забрать её. Она сейчас у Картеров.

Ладно, это не удивительно. Брук часто встречается с Рисом. По крайней мере, три раза в неделю.

— Что насчёт Идена?

— Он сегодня с Греем.

Я отложил лопатку, задаваясь вопросом, что теперь делать с тестом. Наверное, охладить его и использовать позже.

— Вижу, ты избавляешься от наших детей, — я поворачиваюсь в объятиях своей жены, поднимая её лицо к своему, прежде чем запечатлеть нежный поцелуй на её губах.

— Угу. — Она улыбается мне с закрытыми глазами, всё ещё пытаясь сохранить сон.

— Зачем ты встала, если всё ещё хочешь спать, дорогая?

— Скучала по тебе.

— Я спал рядом с тобой всю ночь, — напоминаю ей.

— Да, но я спала, так что теоретически это не считается.

Я смеюсь, поднимая жену, чтобы отнести обратно в нашу спальню. Когда я, уложив девушку, пытаюсь выпрямиться, она обвивает руками шею, а ногами — бедра.

— Ты меня мало целуешь, — жалуется она, неся полную чушь.

— Мы с тобой оба знаем, что это неправда.

Она стонет.

— Отлично. Ты больше не говоришь, что любишь меня.

Ерунда. За три с половиной года не было ни одного дня, когда бы я не говорил ей этих слов. Даже когда мы ссоримся, я всё равно стараюсь сделать так, чтобы она знала, что я люблю её.

— Чего ты пытаешься этим добиться, Эм?

Эмори опускает руки и ноги, лёжа на кровати бесшабашной морской звездой. Я быстро накрыл её одеялом, чтобы она не замёрзла. Сейчас февраль, а это значит, что всё ещё довольно холодно. Мы включаем подогрев пола, но Эмори всё равно мёрзнет. Даже если бы было семьдесят семь градусов^[37],то ей всё равно было бы холодно, несмотря на то что в нашей спальне около шестидесяти четырёх^[38].

Она игнорирует мой вопрос, но я точно знаю, чего она ждёт.

— Ты останешься здесь, со мной?

— Да.

Эмори приподнимает для меня одну сторону одеяла, быстро укрывая моё тело, когда я ложусь рядом с ней. Она прижимается ко мне, обвивая меня рукой и ногой. Я прижимаю её ближе к себе.

— С годовщиной, Эм, — шепчу я, затем целую её в губы.

Она визжит, прижимаясь своими губами к моим сильнее.

— Ты не забыл, — шепчет она, когда мы отстраняемся друг от друга.

— Я бы никогда не забыл.

В прошлом году мы расстались на годовщину нашей свадьбы из-за отмены моего рейса. Мне пришлось отправиться в Лос-Анджелес из-за проблемы в Rêverie. Я хотел взять с собой свою семью, но, к сожалению, Брук должна была пойти в школу. Я имею в виду, я мог бы сказать, что она болела день или два, но мне показалось неправильным сказать, что она больна, а потом отвезти её в Калифорнию.

— Я решила не загружать сегодня юбилейный пост. Это будем только ты и я. Весь день. Никаких помех. Никаких публичных выступлений. Только ты и я в этой постели. Смотрим фильмы, едим всякие закуски. Поцелуи, объятия и нечто большее.

— Нечто большее, да? — я ухмыляюсь. — Что это?

Эмори кокетливо проводит пальчиком по моему бицепсу, прикусывая губу.

— Например, работа над ребёнком номер три.

— Да?

— Да. Сейчас я зарабатываю достаточно денег искусством, теперь мы можем позволить себе третьего ребёнка.

Мы могли бы сделать это раньше, но я ставлю ей пятерку за старания. Однако я рад видеть, что её упорный труд окупается. Около года назад Эмори переключилась с рисования на создание комиксов вместе с Софией. Эмори иллюстрирует их, в то время как София пишет рассказы. Она также иллюстрирует специальные издания романов, которые пишет София. Они более реалистичны и менее комичны. Ощущение, что только к определённым сценам есть иллюстрации.

В социальных сетях в основном можно увидеть её наброски или случайные практики рисования.

Она иногда работает моделью, но это больше не основное занятие. Эмори устраивает фотосессии примерно раз в месяц, вероятно, для того чтобы удерживать своих подписчиков, которых значительно прибавилось. Её основные посты теперь состоят из наших с детьми снимков — детей без лиц — или случайных фотографий, которые я сделал с ней. Мне нравится запечатлять её красоту. У меня плохо получается, но, видимо, достаточно хорошо, чтобы выложить их в Интернет.

— Я так горжусь тобой, Эмори, — шепчу между поцелуями и оставляю россыпь поцелуев на её шее. — Я знал, что ты сможешь.

Она удовлетворённо хмыкает.

— У меня дома довольно много поклонников, они — моя мотивация.

— Это так?

— Да. Особенно мой муж. Он отличный источник вдохновения для моих работ в Instagram.

— Да? — я дышу тяжелее, переворачивая Эмори на спину, нависаю над ней, прижимаясь своей растущей эрекцией к её киске. — Рад, что могу помочь.

Эмори издаёт тихий стон, её глаза загораются похотью и желанием. По её блестящим глазам я могу сказать, как сильно она меня любит. И признаться честно, это один из лучших подарков, которые я когда-либо получал.

Любовь Эмори — это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Я должен был догадаться об этом раньше, когда мы были моложе. Но я пришёл в себя. И я планирую сохранить её навсегда, убедиться, что она счастлива до самого последнего вздоха, и сделать всё возможное, чтобы она смотрела на меня так, словно я повесил луну и звезды для неё.

Однажды я причинил ей боль — конечно, сам того не подозревая, — но я никогда не позволю этому повториться.

Она — всё для меня.

Моя жена.

Мой мир.

Моё всё.

«Не думаю, что мы когда-нибудь изменимся» — Here’s To Never Growing Up by Avril Lavigne

Майлз

— Ты знаешь, что Грей использует нашего сына, чтобы произвести впечатление на людей на улицах, включая своих поклонников? — спрашиваю я свою жену, не обращая внимания на то, что мы находимся в центре хоккейной толпы, пытающейся пробиться в раздевалку. Технически нам туда не разрешают входить, но у меня есть права лучшего друга и соседа.

Ага. Соседские кредиты. Поскольку мы всё ещё живём в многоквартирном комплексе с большей частью команды, я получаю свою долю общения с ребятами без того, чтобы Грей, Колин или Аарон приглашали меня на одну из своих игр, тренировок или вечеринок. Им нравится умолять меня поучаствовать в Rêverie, что намного сложнее.

— Иден очаровашка, так что я не могу его винить, — смеётся Эмори.

— Очаровашка? Он — дьявол.

Этот парень всё время кусает меня, как и его мать. Но, в отличие от Эмори, он кусается как пиранья. Но кусает он только меня. Клянусь, это вина Эмори.

Она ахает, прикрывая одно ухо Идена рукой.

— Не говори о нем так. Неудивительно, что он тебя кусает. Верно, жевалка?

Иден кивает. Маленький предатель. Может, он и похож на меня: у него такие же голубые глаза и нос — так говорит Эмори — и мои волосы, но этот маленький дьявол гораздо больше похож на свою мать, чем на меня.

— Брук никогда меня не кусала, — бормочу я, затем опускаю взгляд и вижу, что Брук улыбается мне. Она стала такой большой. Я ненавижу это. Завтра Брук исполняется девять. Это равносильно тому, что я стал дедушкой. — Верно, детка?

— Laissez-moi en dehors de ça^[39].

— Предполагалось, что ты будешь на моей стороне, Брук.

Дети, они такие. В одну минуту они любят тебя, а в следующую наносят удар в спину, притворяясь, что даже не знают тебя.

— Вчера ты сказал, что дядя Грей сводит меня поесть мороженого. Он этого не сделал.

Верно. Моя вина.

— Он был занят.

На самом деле, мать Брук объявила бойкот перед жилым комплексом, и я не хотел отпускать Брук. Милли всё ещё периодически пытается связаться со мной. Я не уверен для чего ей это нужно, но точно не для того, чтобы получше узнать Брук. Она пыталась добиться опеки, но это привело к серьёзным последствиям для неё. Дело даже не дошло до суда. Даже если бы ей удалось начать судебный процесс, то она бы проиграла.

Я рассказал Брук о Милли. И на данный момент Брук не заинтересована в знакомстве со своей матерью. Она говорит, что Эм — её мать, и когда она впервые сказала это, у моей жены чуть не случился сердечный приступ от счастья. Брук всё ещё называет её Мэмори.

— Он не слишком занят, раз заходит на обед и ужин каждый божий день, папочка.

— Знаешь что? Злись за это на Грея, а не на меня.

Хотя это моя вина, что Грей не сводил её вчера за мороженым. Но это то, с чем Грей может справиться. Мы наконец пробираемся сквозь толпу, собираясь завернуть за угол к раздевалкам, когда один из охранников останавливает нас.

— Вход воспрещён, — говорит он. — Это территория только для команды.

Брук вздыхает, убирая свою руку из моей. Она скрещивает руки на груди, готовая поспорить с этим парнем. Кто я такой, чтобы останавливать её?

— Я — часть команды.

Охранник опускается перед ней на колени, что, по мнению Брук, является неуважением. Может, ей и восемь, но за последние пару лет этот ребёнок стал довольно болтливым.

Она по-прежнему милая маленькая девочка, которую я вырастил со страстью к принцессам, просто не любит, когда незнакомцы встают у неё на пути. И кто-то опускается на колени, чтобы быть с ней на одном уровне, да, ей это не нравится. Если только это не я — не тогда, когда мы спорим, — или Эмори. Моим друзьям тоже разрешается это делать, в зависимости от её настроения. Если она на кого-то злится, то опускаться на колени и показывать, что вы опускаетесь до её уровня, — неправильный шаг.

— Ты? Ты тренируешься с ними? — спрашивает охранник, насмехаясь над грёбаным восьмилетним ребёнком.

Брук кивает.

— Иногда.

И это чистая правда. Брук начала заниматься балетом в возрасте пяти-шести лет, но благодаря Рису, умолявшему Брук попробовать себя в хоккее, теперь она состоит в детской хоккейной команде, иногда тренируясь со своими дядями и остальными жителями Нью-Йорка ради развлечения.

— Видишь ли, дело в том, что я тебе не верю.

— Какие-то проблемы?

Грей появляется в раздевалке, и Брук проносится мимо охранника прямо в объятия Грея. Правда она останавливает себя, когда вспоминает, что злится на него.

— Им сюда входить запрещено, — говорит охранник, демонстрируя нам с женой сильное раздражение.

— Они со мной и командой.

Как Лили и София, но они сегодня остались дома. Я думаю, потому что они обе чувствуют себя неважно.

— Как скажете.

Он отодвигается в сторону, чтобы пропустить Эмори, Идена и меня.

— Где ты был вчера? — спрашивает Брук, следуя за Греем в раздевалку.

Мы заходим внутрь тогда, когда ребята заканчивают принимать душ и одеваться, чтобы это было безопасно для детей. Можно было бы подумать, что они сразу уйдут, но нет, этим парням почему-то нравится сидеть здесь и разговаривать.

Я всё ещё думаю, что не стать профессионалом было лучшим, что я мог сделать для своей семьи, но какая-то часть меня действительно скучает по этому. По крайней мере, я в какой-то степени являюсь её частью.

— Вчера? Я был дома, — отвечает Грей, чем заслуживает самый сердитый взгляд, какой только может быть у моей дочери.

— Ага. Тогда почему нас не было в кафе-мороженом, как ты обещал?

— Оооо, — Колин втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, он знает почему. — Ты здорово облажался, Грей.

— Есть только один способ исправить это, — добавляет Аарон и поднимает Брук с пола. Он прижимается губами к её щеке, и она смеётся, затем отвечает на поцелуй в щеку.

— День двойного мороженого!

Они говорят это одновременно, как будто объединились против Грея. Вероятно, так оно и есть.

День двойного мороженого означает, что они ходят туда дважды за один день, и Брук каждый раз получает двойную порцию мороженого. Ей едва удаётся доесть обычную порцию, но она просто берёт его с собой домой и съедает позже.

— Хорошо, — сдаётся Грей. — Завтра?

— Почему не сегодня?

— Потому что у меня здесь друг, маленькая принцесса, — отвечает Грей.

— Друг?

Это для меня новость. У Грея никогда не бывает друзей в гостях. Раньше это были только приятели по перепихону. Очевидно, он бы не сказал этого Брук, но он никогда не называл их друзьями. А это значит, что есть только один человек, но, насколько я знаю, он не просто друг.

— Луан в Нью-Йорке?

Честно говоря, не могу поверить, что они всё ещё поддерживают связь. Они живут на противоположных концах страны, встречаются раз в год на несколько недель, хотя в последнее время намного чаще.

Они встречаются, но держат свои отношения в секрете от общественности. Брук знает о Луане, так что я не совсем понимаю, почему он просто не сказал ей, что это Луан приехал в гости.

— Для игры, да.

Ага, конечно.

— Ага. И всё это не имеет никакого отношения к тому, что он переедет к тебе в январе следующего года?

— Оставь его в покое, — Эмори кладёт руку мне на плечо.

Иден пытается передразнить её, кладя руку на плечо Эмори. Он часто делает всё, что делает Эмори.

— Твоему лучшему другу позволено иметь других друзей.

Друзья, но это нечто большее. Гораздо больше.

— Спасибо.

— Папочка, не грусти, ты всегда можешь приходить на мои чаепития с Иденом и Рисом.

Каждое воскресенье Брук устраивает настоящее чаепитие с Иденом и Рисом, как раз перед вечером Тако. Они заставляют Эмори печь маленькие печенья, которые не сильно крошатся, чтобы Иден ими не подавился. Она даже заставляет их наряжаться в боа из перьев. Супер модно.

Однако вместо чая они пьют сок.

Я не уверен, что Идену это нравится так же сильно, как Брук, но он просто счастлив, что с ним кто-то играет. А Рис нарядился бы даже принцессой для моей дочери. Я должен хорошенько приглядывать за этим маленьким парнем.

— Это очень мило с твоей стороны, детка.

— Хватит болтовни, — говорит один из игроков, — давайте поговорим о важных вещах. У кого есть какие-нибудь сплетни?

Я упоминал, что этому парню двадцать восемь лет?

— София беременна, — объявляет Аарон.

Я давлюсь собственной слюной, и мне приходится дать себе пощёчину, чтобы убедиться, что это не сон.

— Не может быть! — Колин смотрит на Аарона огромными глазами, такой же потрясённый, как и я. — Как и Лили!

— ЧТО?!

— Правда? — У Аарона отвисает челюсть. — Какой срок?

— Около десяти недель

— У СОФИИ ТОЖЕ!

Они обнимают друг друга так, словно это лучшее, что с ними когда-либо случалось — их жёны забеременели одновременно.

Почему все беременные? Эмори примерно на пятом месяце беременности, и теперь София и Лили тоже беременны.

— Что, аквариум с рыбками, вообще происходит? — спрашиваю я вслух, но в основном разговариваю сам с собой.

Клянусь богом, если бы Грей сказал, что от него кто-то забеременел, меня бы это не удивило.

На самом деле, удивило бы, потому что я не думаю, что Луан способен забеременеть.

— Твои друзья пытаются надуть нас детьми, — шепчет Эмори мне на ухо, за чем следует куча неприличных вещей, от которых моё сердце перестаёт биться, и я удивляюсь, как я все ещё дышу.

Команда рада за них обоих, но мы с Греем стоим в шоке. Без сомнения, я рад за Колина и Аарона. Но какого хрена? Когда это произошло? Когда кто-то из них решил, что хочет хотя бы попытаться завести ребёнка?

Два года назад Лили сказала, что никогда не хотела детей, потому что боится передать им свою депрессию, и она не хотела бы, чтобы они страдали. А теперь она беременна.

София и Аарон меня не сильно удивили. Они планировали всю свою совместную жизнь с тех пор, как им исполнилось три года. И я счастлив за них, правда. Не всегда лучшие друзья детства оказываются вместе. У меня нет никаких сомнений в том, что они умрут в один день.

Я рад за Колина и Лили, но это было гораздо неожиданнее. Я подхожу, чтобы обнять их. Они заслуживают счастливой семьи и жизни. Как и Грей. Я знаю, что сейчас он с Луаном, но они почти не видятся из-за расстояния и разъездов Грея.

— Как насчёт праздничных напитков? — предлагает один из парней.

— Или мы встретимся в Rêverie через час и заставим Майлза приготовить для нас, — предлагает Грей.

— ДАА!

Они все кричат, и всё равно моя дочь поёт громче всех. Она ест эту еду ежедневно, потому что по понятным причинам я должен готовить для неё хотя бы раз в день.

Ресторан Rêverie сегодня закрыт из-за частного мероприятия, которое состоится во второй половине дня. Это вечеринка по случаю дня рождения какой-то знаменитости, о которой я никогда не слышал. Но мероприятие закончилось час назад.

Я беру жену за руку, нуждаясь в её поддержке.

— Тебе лучше помочь мне на кухне.

— Я просто случайно всех отравлю, — отвечает она.

— Это прекрасно.

Будет меньше несносных качков, которые пытаются убедить меня готовить для них раз в неделю. Кроме того, я бы забеспокоился, если бы моя жена случайно не отравила кого-нибудь тем, что она приготовила.

Мы с детьми болели раз в год благодаря стряпне Эмори. Слава богу, она позволяет мне готовить. Я каждый раз ем большую часть того, что она готовит, потому что не хочу ранить её чувства.

Я целую Эмори в губы, только для того, чтобы Иден прикрыл глаза и закричал «Фу!» так громко, как только может. Это никогда не надоест.

Итак, просто чтобы немного позлить своего сына, я целую Эмори ещё раз. Но ненадолго, потому что Иден кладёт руки мне на лицо и отталкивает меня от своей матери.

— Моя мамочка, — бормочет он и прислоняется головой к Эмори, стараясь смотреть на меня так, словно я только что совершил преступление, поцеловав свою жену. В его глазах именно так всё и выглядело.

Боже, я люблю этого парня. Жаль, что он предпочитает Эмори, но я его понимаю. Я тоже предпочитаю Эмори.

— Это моя жена, мини-сэр, — напоминаю я сыну, но он хихикает и быстро качает головой, не соглашаясь. Это неуважение.

Но затем Брук обхватывает меня руками, прижимаясь головой прямо к моему животу.

— Не грусти, папочка. В конце концов, Иден заснёт, и тогда ты сможешь целовать Мэмори сколько захочешь. Я не буду жаловаться, если увижу это.

Я поднимаю её на руки и оставляю поцелуй на её щеке.

— Ты обещаешь?

Брук широко улыбается, кивая. Она придвигается ближе, возвращая поцелуй, прежде чем обвить руками мою шею, как маленькая обезьянка.

1

EpiPen Jr — мазь от аллергии

2

Je peux le garder? — Можно мне его оставить?

3

Qui est cette fille? — Кто эта девочка?

4

Mi sol — мое солнце

5

Papa, je peux, l'avoir? — Папа, можно мне это?

6

Merde! — Дерьмо!

7

Ne dis pas ça, Papa! — Не говори так, Папа!

8

Tu as embrassé Memory! — Ты поцеловал Мэмори!

9

Солнышко — ласковое прозвище Сан (Sunshine)

10

Elle m'a blesse — она сделала мне больно

11

Je sais, petit singe — я знаю, маленькая обезьянка

12

Tu veux aller jouer avec Grey? — Хочешь пойти поиграть с Греем?

13

Non, je préfère faire des câlins avec Memory — Нет, я предпочту обниматься с Мэмори

14

Санни — Sunny

15

Месмерично — гипнотически

16

Pourquoi Memory est folle? — Почему Мэмори сошла с ума?

17

Elle n'est pas folle — она не сошла с ума

18

Je veux te faire jouir — я хочу заставить тебя кончить

19

Предэякулят — это прозрачная, бесцветная, вязкая предсеменная жидкость, которая выделяется из мочеиспускательного канала полового члена мужчины наружу, когда он приходит в состояние полового возбуждения

20

Où allons-nous — куда мы идем

21

Ne pleure pas, Brooke — не плачь, Бруки

22

Pourquoi elles crient? — Почему они так кричат?

23

Je t’en prie! — Пожалуйста!

24

S’te plaît, s’te plaît! — Ну пожалуйста, пожалуйста!

25

Je n’aime pas avoir á me répéter — я не люблю, когда мне приходится повторяться

26

Je t’aime, mon frère — я люблю тебя, мой брат

27

Je me sens pas bien — я нехорошо себя чувствую

28

Comment tu te sens? — Как ты себя чувствуешь?

29

J'ai bad au ventre — у меня что-то не так с животом

30

Boit ça — выпей это

31

Elle a un beau bracelet — у нее красивый браслет

32

Merci. Votre bracelet est très joli aussi — Спасибо. Твой браслет тоже очень красивый

33

friction carpet — замена what the fuck (черт возьми)

34

Pas de problème — без проблем

35

Gigante! — Гигант!

36

Oui, promis — да, обещаю

37

77 F = 25 C

38

64 F = 18 C

39

Laissez-moi en dehors de ça — Не приплетайте меня сюда